Авдеев, Владислав Иванович

Камень заклятия

Просыпаться не хотелось. По двум причинам. Я старался досмотреть, удержать сон: солдат, красноармеец (как обычно бывает во сне, я точно знал, что это красноармеец, хотя никаких внешних знаков — красной звезды, красного банта — у него не было) в выцветшей добела фуражке, в такой же выцветшей гимнастерке без ремня что-то пытался мне сказать. Но то ли я смотрел чужой сон, то ли его «передатчик» работал не на моей волне, но я лишь видел, как красноармеец разевает рот. Вторая причина не просыпаться была более веской, возвращение в реальную жизнь с ее заботами, тревогами, проблемами не обещало мне ничего хорошего. О, как я понимал в эти минуты наркоманов, ведь наркотики — это тот же сон, попытка обмануть жизнь…

Красноармеец между тем, все так же беззвучно открывая рот, растаял, исчез в своем ирреальном мире, как я ни зажмуривал крепко-накрепко глаза. Но я еще некоторое время полежал с закрытыми глазами, надеясь на его возвращение, но, видимо, их спутник связи был вне досягаемости…

Надо вставать. Хотя торопиться совершенно некуда. Вчера я потерял работу, к тому же вполне могу загреметь за решетку, и вдобавок к этому от меня ушла жена… гражданская. Какой только идиот придумал такое понятие, словосочетание? Прилагательное «гражданская» начисто убивает истинный смысл слова «жена». Жена — это жена, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями. А если сошлись, чтобы просто любить друг друга, то их проще назвать любовниками… Боже, о чем я?

Надо вставать. Прощай, красноармеец, до следующей связи. Хотя, возможно, у него была всего одна попытка, чтоб докричаться и сказать нечто важное для меня или для него…

Я открыл глаза, оглядел потолок, стены. Если внимательно вглядываться в рисунки на обоях, то обязательно померещится черт-те что, на этот раз на меня выпялилось нечто безносое, бородатое, с одним глазом и большим ртом. С минуту мы молча глядели друг на друга, словно соревновались, кто кого переглядит. Я отвел глаза первый. А когда снова решил скрестить взгляды, этого урода уже не было, скрылся в хитросплетениях рисунка, зато кто-то бесстыдно выпятил голый зад, будто сообщал: фортуна, брат, повернулась к тебе этим самым местом. Я не стал спорить, прошел в ванную, включил душ и встал под ледяные струи… Мои крики, наверное, были слышны во дворе…

После душа докрасна обтерся полотенцем и напялил махровый халат, который так же, как полотенце и новую зубную щетку, заботливо приготовила Ольга. Мы с ней сексуальные партнеры — еще один вид отношений между мужчиной и женщиной. Познакомились мы с ней три года назад, я тогда только что вернулся из Чечни, подружку еще не заимел, и меня просто распирало от желания — в прямом и переносном смысле. И на дне рождения жены моего друга Кости Плюснина я просто обалдел от присутствия стольких красоток. Костя, как и все женатики, понял, во что он влип, и теперь старался и меня побыстрей лишить свободы. И посадил рядом со мной хрупкое, нежное, застенчивое, блондинистое создание с полными губами и раскосыми карими глазами, глаза выдавали, что блондинистость искусственная. На вопрос «Как зовут?» создание прошептало: «Нина». Я тут же ввернул что-то насчет лермонтовской Нины и, словно невзначай, положил ей руку на колено, слегка пожав. Нежное создание замерло, одеревенело и онемело, чем стало привлекать внимание собравшихся. Но я упорно держался за колено, потому как считал девушку уже своей, Костя обещал меня поженить, и я думал, Нина в курсе. Убрал я руку лишь когда об этом попросил Костя. После чего ожившая Нина вышла из-за стола, о чем-то переговорила с именинницей и пересела на другое место, поменявшись с дамой лет тридцати с узкой талией и просто изумительной попкой. Легкое платьице — август в тот год выдался жарким — даже не пыталось скрыть, а наоборот, подчеркивало, выставляя напоказ ее стройное тело, будь она совершенно раздетой и то не так бы привлекала внимание. Дама, чуть толкнув меня бедром, устроилась рядом и спросила:

— Что же вы смущаете невинных девушек?

— Пусть не садится рядом, — ляпнул я первое, что попросилось на язык. Дама была без бюстгальтера, и комочки ее грудей проглядывали сквозь тонкую ткань, а соски, те вообще просились наружу. Принимая во внимание мое более чем годовое воздержание, понятно, что вразумительного ответа в такой ситуации я дать не мог.

Дама, чуть отклонившись, с удивлением глянула на меня:

— Да вы опасный человек. Случаем, не маньяк?

— Он самый.

— И кто ваша следующая жертва?

— Вы, — я по-прежнему не отводил взгляда от ее комочков.

— О, какая честь. Позвольте узнать имя своего насильника.

Она, кажется, совсем не обращала внимания на мои взгляды — весьма нескромные.

— Андрей.

— А имя жертвы вас интересует? Ольга. Может, выпьем за знакомство?

Я спросил, что она пьет, и налил в бокал вина, себе плеснул водки. Выпили и она предложила попробовать салат из кальмаров:

— Лично готовила. Я подруга именинницы. Салат можете не хвалить, я и так знаю, что он вкусный. Выходит, я спасла эту милую девчушку? — вернулась она к прежнему разговору.

— Но неизвестно, кому повезло.

— Даже так?.. — Она оглядела меня веселым бесшабашным взглядом и прошептала: — Я хотела бы заняться с тобой сексом.

Минуту мой разум осмысливал услышанное, хотя плоть уже ликовала. Мы выпили с Ольгой за здоровье именинницы и покинули торжество. А нежное, застенчивое создание, проводившее нас удивленным взглядом, потом стало моей гражданской женой (ох, как не нравится мне это словосочетание).

В такси мы не проронили ни слова и даже не притронулись друг к другу, и без этого я был возбужден до предела и молил только об одном, чтоб в ее квартире никого не было. Я не знал, что Ольга жила одна.

В квартире мы тоже не кинулись в объятия друг друга, а просто молча, быстро начали раздеваться и, хотя на ней были лишь легкое платье и трусики, обнажились мы одновременно, возможно, на секунду-другую я все же опередил ее…

Мы не покидали кровати два дня с небольшим, с вечера пятницы до утра в понедельник. В минуты отдыха Ольга быстро готовила что-нибудь вкусненькое, надев на голое тело лишь передник и предоставляя мне любоваться ее попкой. Затем мы, сидя на кровати, все с аппетитом съедали, запивая вином, и снова предавались страсти. Такого сексуального марафона я больше ни с кем не преодолевал. А Ольгой я был покорен и даже начал подумывать, почему бы мне не жениться на ней — идеальная фигурка, страстная в постели, отлично готовит, умна…

В понедельник утром я созрел окончательно, чтобы предложить Ольге руку и сердце, и пока проигрывал в уме, когда и как я это сделаю, эта жгучая брюнетка с гордой испанской красотой, попивая кофе маленькими глотками и положив прекрасные ножки одна на другую (я не мог отвести от них глаз), заявила… Нет, слово «заявила» тут не подходит, заявляя что-то, обычно выказывают некоторые эмоции, здесь было совершенно другое — холодный, бесстрастный голос, не оставляющий для оппонента даже малейшей попытки что-то оспаривать:

— Ну вот и все. На этом наши отношения прерываем, ты не знаешь меня, я — тебя. С тобой было хорошо, как ни с кем, но так надо.

— Ты замужем? — после некоторого замешательства, растерянности высказал я догадку.

— Нет. Надеюсь, ты не будешь искать со мной встречи? Все будет так, как я прошу? — она провела ладонью по моей щеке.

— Постараюсь. Но все же, может, скажешь причину?

— Много будешь знать, скоро состаришься. И не обижайся на меня.

— За что? Я тебе благодарен за эти дни и никогда их не забуду, — сказанные слова были правдой, но как трудно они мне дались. Хотелось схватить Ольгу, сорвать одежду, вернуть ту, прежнюю… Но я продолжал сидеть, стараясь держаться как можно невозмутимее.

Мы допили кофе и расстались.

Слово я сдержал, хотя несколько раз с удивлением обнаруживал себя возле ее дома. Возникало иногда желание последить за ней, выяснить, в самом ли деле она живет одна. В каждой молодой женщине я искал хоть малейшее сходство с Ольгой и был рад, если находил. Ольга снилась мне каждую ночь, такие сны-близнецы — она на кровати, бесстыдно раскинув ноги. Приходилось среди ночи мастурбировать или лезть под душ, чтобы остудить распаленное тело и воображение.

Прошел август, я устроился на работу и вместе с Костей занимался в секции рукопашного боя. И понемногу начал успокаиваться, вокруг было столько красивых девчонок, да и Ольга перестала являться во сне. Вскоре познакомился с молодой особой из тех, что думают не о замужестве, а о том, как бы повеселей провести время. Меня это устраивало, и мы начали встречаться…

А в начале октября, как раз в тот день, когда выпал первый снег и все гадали, растает он или нет, позвонила Ольга. Я сразу узнал ее голос, и от волнения меня бросило в жар, но на вопрос, не желаю ли я с ней поужинать, сказал как можно равнодушнее:

— А по какому поводу?

— Разве обязателен повод, чтобы поужинать с женщиной? — она говорила шутливым тоном, словно мы не прерывали навсегда наши отношения. — Но если он нужен, пожалуйста. Два месяца со дня нашего знакомства. Устраивает?

— Вполне. Где встречаемся?

— У меня дома, если можно, в семь.

Надо ли говорить, что без пяти семь я входил в подъезд ее дома с букетом белых хризантем. Хотя были кое-какие мыслишки, вот, мол, прогнала меня, а теперь, видите ли, понадобился, звонит как ни в чем не бывало, не считаясь с моим самолюбием, попирая мою гордость. Вот возьму и не пойду. Пусть ждет. Но все эти мыслишки были несерьезны. Как только Ольга позвонила, я уже точно знал — я к ней пойду.

С замиранием сердца нажал на звонок, а буквально через минуту мы уже были в постели…

После душа мы снова расположились на кровати, хотя нас ждал накрытый стол. Мы словно нырнули в омут, из которого выбрались только утром.

Она так и не сказала, почему, нарушив свое же требование, позвонила мне, а я не спрашивал — боялся порвать ниточку, что, как мне казалось, завязывалась между нами.

За завтраком она как бы между прочим спросила, может ли она иногда приглашать меня на ужин, и снова я не поинтересовался — а почему бы мне самому иногда не приходить к ней.

И наши странные отношения продолжались. Обычно Ольга звонила через месяц-другой, но, бывало, и через полмесяца. Я стал как бы мужчиной по вызову, но это совсем не задевало мое самолюбие, хотя в других случаях я очень щепетилен, когда чувствую, что затронуты мое достоинство, гордость. Было бы хуже, если бы Ольга совсем прервала со мной связь. Ее устраивала такая жизнь, и я должен был с этим считаться. И старался не думать о том, что она поделывает, когда не зовет меня.

Задерживался я у нее на сутки-трое, не больше и уходил всегда сам, без напоминания. Налюбившись, мы вели в кровати долгие беседы. Ее удивило, что я окончил филологическое отделение.

— Я думала, ты там, где опасности — милиция, спецназ, ты весь такой… железный, — Ольга шутливо схватила меня за одно место. — Довольно странный выбор для такого мужчины, как ты. Думаешь о писательстве?

— Все гораздо проще, с детства любил читать, любимое занятие — завалиться с хорошей книжкой на диван, вот и решил совместить хобби и профессию, — я понимал, ответ получился не совсем удачным, но очень трудно выразить словами, почему мы принимаем то или иное решение в своей жизни.

— Я тоже чтение предпочитаю другому виду отдыха, но пошла на экономический. Я, между прочим, даже помню свою первую книжку. Угадай, какую?

— Сказки Пушкина?

— Нет. Первой книгой, которую я самостоятельно прочитала, были стихи Агнии Барто.

— А я, не умея читать, наизусть выучил стихотворение про человека рассеянного с улицы…

— Бассейновой. Мне оно тоже нравилось.

После этого в перерывах между сексом мы только и делали, что говорили о литературе.

И лишь в годовщину со дня нашей первой встречи, которую мы тоже провели в постели, Ольга наконец-то сказала о причине наших нестандартных отношений. Причина оказалась до банальности проста — Ольга боялась ко мне привыкнуть, прикипеть сердцем, чтоб после не страдать в случае разрыва:

— Хватит с меня, два раза была замужем. Первый раз влюбилась, как дура, а он оказался бабником, но какой подлец был красивый, а фигура — атлет. Он был моим первым мужчиной, и я так страдала, когда узнала об изменах, — устраивала такие сцены ревности. Потом переспала с другим мужчиной, смогла сравнить, и, оказалось, муж был просто ничтожеством, его хватало обычно минуты на полторы, не успеешь хорошенько улечься, а он уже закончил. Ему бы с такими возможностями сидеть дома да думать, как ублажить жену, а он бегал по другим бабам.

— Видимо, был философом, надеялся, что когда-нибудь количество перейдет в качество, — сказал я, чтоб поддержать разговор.

— Второй был школьным другом, умница, два высших образования, прожили месяц, и он ушел в запой. Скрыл, что алкоголик. Мне было жаль с ним расставаться, я терпела год, потом выгнала. Первое время приходил, просил… нет, не разрешения остаться, денег на водку. После этого я сказала — хватит, супружеская жизнь не для меня, а для секса я всегда найду партнера. Я разучилась верить и не хочу больше обманываться. И меня вполне устраивает нынешнее положение вещей. Я хочу быть свободной женщиной.

После ее откровения она, возможно, ждала каких-то слов от меня, но я уже втянулся в роль мужчины по вызову, да и ее последние слова отбивали всякую охоту что-либо говорить. И я промолчал, хотя сказать хотелось многое.

И по-прежнему бежал к ней по первому звонку, даже когда уже имел подружку. Все прекратилось, стоило мне сойтись с нежным, застенчивым созданием — Ниной. И я на очередное предложение Ольги поужинать, пересилив себя, буркнул, что почти женат и прийти не могу.

Ольга молча положила трубку.

И все прошедшее время — около года — мы не виделись. Пока она не появилась в нужный момент и не спасла от ареста, вернее, отсрочила его. Рано или поздно меня арестуют, но зато появилась возможность подумать: есть ли шанс выпутаться из этой ситуации. Чем я сейчас и занимаюсь, сидя на кухне и поедая приготовленный для меня завтрак: глазунья с ветчиной и кофе. В холодильнике ждут своей очереди две бутылки пива. О том, что остался без работы, не жалею, ее я менял уже несколько раз. Сначала поработал охранником в магазине, потом Костин отец, в прошлом заведующий отделом в обкоме, устроил меня в одну из газет, что так расплодились в городе в последнее время. Интересы ее вертелись вокруг жизни известных людей города и области — что едят, куда ездят отдыхать, как одеваются, с кем в данное время трахаются. Обязательно криминал, чуть-чуть о политической жизни города — особенно связанные с этим скандалы, немного о спорте. Трудовые коллективы, их деятельность оставались вне поля зрения, кроме ЖКХ — с осени до весны в каждом номере. У главного редактора, кроме возраста, не было ничего значительного, может, поэтому он каждый день напоминал нам о нем:

— Мне шестьдесят лет, и я знаю, что говорю. У нас наконец-то нет коммунистической цензуры, так что смелее пользуйтесь демократической свободой в своей работе. Смелее!

Что главный под этим подразумевал, оставалось загадкой, так как критические материалы он не пропускал, и газета была похожа на несоленый суп, к тому же без мяса. И через полгода, не желая работать под началом такого «повара», я перешел в другую газету, посолиднее, к тому же редактор был намного моложе. Но, увы, и здесь царил тот же порядок — этих не критиковать, этих не хвалить и так далее. Единственное отличие было в том, что в этой газете разрешалось «кусать» тех, кого в прежней велено было хвалить. Я продержался год и четыре месяца, окончательно понял, журналистика в таком виде не для меня, и устроился охранником в ресторан. Но и там царили такие же порядки, что и в газетах. Выходило, вся страна играла в одну и ту же игру. Кажется, что может быть проще, следи за порядком, нарушителей выводи, пьяных не пускай. Так оно, пожалуй, и было раньше. Но теперь — этих не трогай (местный пахан с братвой), этих тоже (прокурорские паханы) и этих нельзя (паханы из правительства и областной думы). Директор ресторана долго втолковывал мне эти правила, потом их продублировал начальник охраны — не питейное заведение, а дипкорпус. Но так даже было лучше, меньше забот, меньше приключений на свою ж…, ввязываться в драки мне совсем не хотелось. Хотя без них не обходился ни один вечер. Платили в ресторане нормально, к тому же было на что посмотреть, это было место, где бомонд, бандиты и политики старались показать себя. А я после разговора с Ольгой подумывал о писательстве и рассматривал посетителей как поставщиков сюжетов, попадались презанятные морды.

Но вчера перед закрытием подъехал джип, и шофер повел в ресторан крепко поддатого пассажира. Я остановил их в дверях и вежливо объяснил — пьяных ресторан не обслуживает. Поддатый тут же обложил меня отборным матом и ударил в лицо, я отвел удар и правой двинул ему по скуле, он завалился вместе с шофером. И шофер начал истерически кричать: «Ты знаешь, кого ударил?! Это сам Х-в, он тебя живьем в землю зароет…» И тут же вызвал милицию. Прибежал директор, чуть не поцеловал Х-ва в задницу и объявил мне, что я уволен. А милиция уже мчалась на всех парах — слышно было, как надрывается сирена. И тут знакомый голос:

— Андрей! Андрей!..

Оглянулся, у машины стоит Ольга и машет, давай, мол, сюда. И привезла к себе. То, что сразу не взяли, хорошо — здоровье мне Ольга точно сохранила. В милиции по горячке устроили бы мне бойню, Костя порассказал, как это делается. Костя! Вот кто может что-то посоветовать. Я набрал номер его мобильника. Услышав мой голос, Костя завопил:

— Ты хоть знаешь, кого ударил? Тебя вся милиция ищет, Х-в обид не прощает. Если хочешь сдаться, приходи в милицию вместе с адвокатом, желательно известным, и предварительно пройди медицинское освидетельствование, о чем адвокат пусть заявит в милиции, а то там из тебя отбивную сделают. Но мой совет — уезжай. Если решишь уехать — позвони, я тебя из города вывезу. Могу и деньжат подбросить. Пока, — Костя прервал связь.

Я достал бутылку «Баварии» и включил телевизор, смотрю я только мультики, исключительно наши, и новости, остальную блевотину не выношу. Включил удачно, как раз к началу фильма «Бобик в гостях у Барбоса», посмотрел с удовольствием. А Костя прав, надо или сдаваться или подаваться в бега, и лучше всего на Кавказ. Х-в очень большая шишка, даже если не изуродуют, то посадят обязательно.

Подумал и, как обычно делала Скарлетт, решение этой задачи перенес на завтра. На душе сразу стало легче, и я принялся за вторую бутылку.

Позвонила Ольга, спросила, чем я занимаюсь, сказала, что поесть на обед, и пообещала купить вина. Думаю, она позвонила, чтобы проверить, не ушел ли я. Вчера, отъехав от ресторана, она поинтересовалась, куда меня отвезти. Домой возвращаться было нежелательно, могла нагрянуть милиция, и я спросил, не может ли она прямо сейчас пригласить меня на ужин. Нельзя сказать, что Ольга тут же согласилась, некоторое время мы ехали молча, потом она холодно произнесла:

— Боюсь, нечем будет угощать, — это не было похоже на отказ, но не походило и на приглашение.

— Кофе хотя бы найдется? — я как бы уточнял, что имел в виду, напрашиваясь в гости.

— Кофе есть.

— Вот и отлично.

Мы остановились возле ее дома.

В квартире она повела себя не так, как в прежние времена, — была дружелюбна, но не более. Я прошелся по комнатам, вдыхая запах ее любимых духов, и воспоминания о наших встречах нахлынули на меня, и охватило такое сильное желание обладать Ольгой, хотелось сорвать с нее одежду, бросить на кровать… но я сдержался. Ведь именно я год назад ответил отказом на ее приглашение. И что же, теперь как ни в чем не бывало пытаться залезть к ней в кровать?

— Так тебе кофе или, может, налить вина? — Ольга не смотрела мне в глаза.

— Знаешь, я, пожалуй, пойду, — я и в самом деле понял, мне здесь не место.

— Может, сначала все же выпьешь кофе?

— Не могу. Я так сильно хочу тебя, что мне лучше уйти, — пересохшими от волнения и желания губами произнес я и шагнул к двери…

Ольга загородила дорогу, мы обнялись и начали бешено целоваться, помогая друг другу снимать одежду и двигаясь к кровати…

Я достал из холодильника курицу — приготовлю ее на ужин, нашел на книжной полке «Улисс» Джойса в суперобложке, издательство «Республика», год выпуска 1993, дома у меня точно такой же, и завалился с ним на диван. Я начинаю читать этот роман, наверное, раз шестой-седьмой, дохожу обычно до двадцать первой страницы, где написано, что «рыжие бабы блудливы, как козы», и сразу начинаю думать, блудливость наследственная или приходит с окрасом волос, вспоминаю знакомых женщин с рыжими волосами, таких, как ни странно, оказывается с десяток. Некоторые подходят под определение автора романа, но точно сказать, блудливость наследственная или нет, — невозможно. Для этого надо выяснить, у кого волосы окрашены, а у кого нет. После этого мысли принимают другой оборот, другое направление, что для женщин окраска волос, макияж и прочие женские хитрости как для солдата камуфляж, с одной лишь разницей — солдат хочет, чтоб его не заметил противник, женщина, наоборот, старается привлечь внимание… В конце концов я откладываю книгу и возвращаюсь к ней через месяц, а то и через полгода. Однажды дочитал до сорок пятой страницы, где Леопольд Блум с удовольствием ел «бараньи почки на углях, которые оставляли во рту тонкий привкус с отдаленным ароматом мочи». И сразу вспомнил, как Петька Соловьев ел ложками аджику — перекрученные помидоры с чесноком и перцем. Ядерная штука. А когда жили в деревне, сосед Махонин делал себе тюрю, крошил хлеб в водку и ел как суп. Вкусовые пристрастия людей вновь уводили меня от чтения, и я откладывал книгу. Я понимал, что это шедевр, кстати, на титульном листе так и написано: «Шедевры», и даже стыдно, что до сих пор не прочитал, а вот не получается.

В этот раз я даже не дошел до «блудливых баб», зазвонил телефон. Оказалось, не Ольга. Мужской голос вежливо произнес:

— Здравствуйте, Андрей Анатольевич! Извините, что побеспокоил, не мешало бы нам встретиться. Не могли бы прямо сейчас подойти, скажем, к фонтану? Вам недалеко, да и мне рядышком.

— А вы, собственно, кто? — спросил я, недоумевая. О том, что я с Ольгой прежде встречался, знал только Костя.

— Это неважно. Я просто хочу вам помочь выпутаться из ситуации, в которую вы так глупо попали. А бежать не советую — это бессмысленно.

Ясно было одно, меня нашли, и сидеть и ждать, когда начнут выламывать дверь, не имело смысла. И я согласился на встречу. На вопрос, как я его узнаю, мужчина произнес:

— Достаточно, что мы вас узнаем.

Я не спеша поставил «Улисс» на полку, возможно, я так и не узнаю, чем закончится прогулка Блума по городу, у меня начинается собственная одиссея. Я облачился в то, в чем приехал к Ольге, черные брюки, белая рубашка, черные туфли, и вышел из квартиры.

Думал, арестуют во дворе, но этого не произошло, и я благополучно добрался до площади, ребятня каталась на роликах, две девчушки брызгались струями фонтана, на скамеечках мурлыкали пары. Того, кто мне звонил, здесь явно не было. Я сел на свободную скамью, закинул ногу на ногу и раскинул руки на спинку. Ждать пришлось недолго, ко мне подошел, похлопывая свернутой в трубочку газетой по ноге, мужчина лет сорока, со стрижкой бобриком. Ничем особо он не выделялся, так, человек из толпы, лоб, нос, уши — обыкновенные, ни усов, ни бороды, светло-серая футболка без рисунков и надписей (я тоже ношу такие, не хочу быть чьей-то рекламой), вельветовые темно-синие брюки. И все же в этом самом обыкновенном человеке что-то поразило меня. Чуть позже я понял — глаза. Холодные, пронизывающие.

Он присел рядом и задал неожиданный вопрос:

— Вы родом из Жердяевки и фамилия ваша Балаев?

После некоторого замешательства, я ожидал совсем другие вопросы, утвердительно кивнул:

— Из Жердяевки. Только деревни этой больше нет.

— Я в курсе. И каково это жить, зная, что малой родины, места, где родился, не существует? Я как выяснил, что Жердяевка исчезла, так почему-то сразу об этом подумал.

— Лично у меня никаких комплексов по этому поводу нет, Жердяевка осталась здесь, — я прикоснулся к груди в области сердца. — Я помню каждый дом, улицы, жителей. Обидно другое, я ничего не смогу показать детям, если они, конечно, будут. Разве только лес, речку да место, где стоял наш дом.

— То, что помните каждый дом, хорошо. Тогда вас, может, заинтересует это, — мужчина развернул газету, внутри оказался листок с машинописным текстом, всего несколько строк, который он протянул мне вместе с газетой. — Прочтите.

«Сегодня я покидаю эту богом забытую Жердяевку, — с удивлением прочел я первую строку, — не знаю, почему, но именно ее я выбрал для захоронения, сохранения экспроприированного золота. Балаевы, хозяева дома, арестованы и заперты в амбаре. Балаевым я жизнь сохраню, они станут невольными сторожами сундука с золотом, который я закопал у них в подполе. Кроме того, красноармейцу Сизову, что помогал вырыть яму для сундука, я приказал охранять золото и закопал его рядом с сундуком. И произнес заклятие, которому меня научил знакомый шаман, он как-то сам подошел ко мне в одном из наслегов и сказал, что видит во мне сильного шамана. Может быть. Пусть это поможет сохранить золото».

Я свернул газету с листком в трубочку и подал мужчине:

— Вы думаете, что клад в доме, где я жил? Но Балаевых было полдеревни. Так, — я начал считать, загибая пальцы, — пять семей, пять домов.

— Мы в курсе. Будь одна семья, не было бы и проблемы. И мы не говорили бы с вами сейчас, скорей всего, вы лежали бы в больнице с отбитыми внутренностями. Но вам повезло. Я здесь, чтобы сделать вам предложение. Вы поможете нам добыть сундук, причем действовать будете один. И как только сундук попадет к нам, вы свободны, избегнете уголовной ответственности, а вашей подружке Ольге не будет угрожать опасность…

— Но это уже слишком! — возмутился я, мне хотелось, не вставая, двинуть ему ногой в зубы. — Она-то причем?

— Больше того, ее экономические знания могут быть востребованы на более высоком уровне. К тому же, — бесстрастным голосом продолжал он, — после того, что вы сейчас узнали, у вас просто нет заднего хода. Только вперед.

— А почему вы сами не хотите выкопать сундук, я бы был проводником?

— Большая скученность людей может привести к противостоянию, а нам бы этого не хотелось. Дело в том, что у нас всего лишь копия.

— Кто же обладатель оригинала?

— Одна известная своей численностью и жестокостью ОПГ. Слышали о Кукареве?

— Кто о нем не слышал? Человек, которого боится прокуратура и милиция. И вы посылаете меня против его людей?

— И один в поле — в данном случае в тайге — воин.

— А вдруг я половину утаю?

— Исключено. Полупанов, автор этих записей, подробно перечислил содержимое сундука. Буквально все. Но к делу. Кукарев уже начал поиски проводника, естественно, им будет кто-то из ваших земляков.

— Они могут прийти ко мне.

— Нет. Мы им укажем других людей. Да, мы. Пусть они побыстрей найдут сундук. Задержка этого дела связывает руки и мешает видеть ясную перспективу.

— А почему вы уверены, что сундук еще там? Ведь, кроме Сизова, у Полупанова, наверное, были и другие попутчики. Могли заметить исчезновение сундука, вернуться. Это раз. Второе — записи, прежде чем попасть к Кукареву, могли побывать в других руках.

— Я вижу, вы заинтересовались — это хорошо. Интерес движет человечество вперед. В записках Полупанов сообщает, что со временем избавился от всех спутников — отправил их на тот свет. Их фамилии вам ни к чему. А найдены были записки в Иркутске при разборке старого дома, в тайнике, и отданы Кукареву взамен долга. Должник скрывался в Иркутске от Кукарева, как попал на разборку дома, не знаю. Может, получил пятнадцать суток. Записи, как он утверждает, кроме него, никто не видел.

— И моя задача их всех чик-чик? — выставил я указательный палец.

— Ваша задача — отбить у кукаревцев сундук. Перевозкой мы займемся сами. Больше мы ничего не требуем. Но от уголовной ответственности вас спасло то, что вы снайпер. Вот и делайте выводы. Могу дать совет: чтобы деморализовать противника, сначала убирают главаря.

— Понял. А вот ваша обмолвка, что Полупанов перечислил буквально все, говорит — в сундуке что-то есть и помимо золота? Я прав?

Мужчина хмыкнул, внимательно оглядел меня, словно увидел впервые:

— А с вами ухо надо держать востро. Найдете сундук — увидите. Я думаю, более десяти дней вы в Жердяевке не пробудете. Время у вас еще есть, успеете собраться. На работе возьмите отгул или отпуск. Оружие получите позднее. Убивать приходилось?

— Было дело.

— И какое ощущение?

— Что на земле одним мерзавцем стало меньше.

— Мне кажется, что убивать людей из снайперской винтовки с далекого расстояния легко, я имею в виду не попадание в цель, а психологическую готовность человека, настройку. Ударить ножом, топором, дубиной по голове, чтоб разлетелся череп, дано не каждому — глаза жертвы, кровь, стоны все же влияют на психику. А что у снайпера? Легкий нажим на курок, в прицел видно лишь как пуля входит в жертву, ни криков, ни стонов. Отвели глаза от прицела — и сразу другая обстановка. Убитый где-то там, за пределами видимости. Вы выбрали хорошую военную профессию, с ней не пропадете и в мирное время. Потому как понятие «мирная жизнь» в наше время расшифровывается как невидимая война… Ладно, более подробно о задании поговорим в следующий раз. Вопросы есть? Вопросов нет, — он встал, чтобы уйти, но я преградил ему путь:

— Вопросы есть. Я даже не знаю, с кем имею дело. Как ваше имя?

— Знания укорачивают жизнь. Зачем вам мое имя? Ну, предположим, Наполеон. Что вам это даст?

А мужичок-то с амбициями, не назвался же Ельциным или каким-нибудь забулдыгой. Нет, первое, что пришло ему в голову, — Наполеон.

— Не буду же я вас звать, как на рынке, «мужчина, мужчина».

— Моя фамилия Сергеев, — он обогнул меня и, не прощаясь, ушел.

А я уселся на скамью, снова закинул ногу на ногу и раскинул руки на спинку, если кто и наблюдает за мной, пусть знают — не больно они и напугали меня своим предложением. Плохо, что втягивают Ольгу. Нина вовремя ушла со сцены и не попала в эту пьесу. Кто знает, может, опасность вновь соединила бы нас, хотя, пожалуй, наоборот, сделала бы врагами. Ибо за Нину все решает папа. Опасность или горе всегда подскажут, кто вам друг, а кто враг, на кого можно положиться, а на кого нет. Но хоть Костя и выдал мое местонахождение (только он знал об Ольге), я на него не в обиде.

С Костей мы познакомились на секции самбо, он был уже опытный боец, я новичок, но мы быстро подружились. И потом судьба старалась нас не разлучать, в одно время призвали в армию, в учебке наши кровати стояли рядом. Оба отказались прислуживать «дедам» и дали такой отпор, что нас чуть не посадили за сломанные носы и челюсти. Вместе попали в Чечню, прослужили там год с небольшим, все было — замерзали в палатках, недоедали, теряли друзей. Костя и там отличался неунывающим характером и бесшабашной смелостью, ухитрился вытащить под огнем раненого комвзвода. Медаль «За отвагу» он получил заслуженно. После демобилизации я пошел учиться, а он двинул в милицию, дослужился до старшего лейтенанта, командует ротой ППС. Дружим мы по-прежнему, и то, что он выдал меня, настораживает. Что это за силы стоят за Сергеевым? Ведь надо было сделать что-то такое, чтоб Костя сломался.

Что ж, у меня не остается выбора, придется ехать. Но только зря Сергеев думает, что снайперу легко убивать. Что они знают, Сергеев и иже с ним! Вот и зять, отслуживший в десантных войсках, как узнал, что я снайпер, скривил рожу:

— Мы с противником грудь в грудь, а вы все норовите из-за угла, втихую. «Бум!» и скрылись. Наверное, и крови-то вражеской не видел, а я чеченца собственной рукой… чик и готово.

Я не стал оправдываться, говорить, что испытал кое-что пострашнее. Однажды, когда охранял дорогу, заметил, как трое на рассвете начали зарывать фугас, я выстрелил, один из бандитов упал, и фугас взорвался, в окуляр было видно, как от бандитов остались лишь разбросанные части тел. В другой раз попал в бензобак машины с бандитами, они в пламени катались по земле. Пусть снайпер не слышит стоны, но он видит глаза, чувствует, как входит в жертву пуля, разрывая ткань. Лишить человека жизни нелегко, слышишь ты его предсмертные хрипы или нет. Недаром летчик, сбросивший атомную бомбу на Японию, сошел с ума, он-то вообще ничего не видел и не слышал.

Ехать так ехать. На каждую неприятность надо смотреть и с другой стороны, мне всегда хотелось что-то искать, ходить в экспедиции, путешествовать. Я даже перенял от отца его любимый афоризм, эпиграф к книге «Два капитана» — «Бороться и искать, найти и не сдаваться». К тому же золото в Жердяевке может и в самом деле быть. Про оперуполномоченного ВЧК Полупанова я слышал еще в детстве от дедушки, он подробно рассказывал, кого именно из богатых односельчан пытал Полупанов, и даже говорил, что в старой школе есть подпол, где висит крюк, на котором уполномоченный вешал тех, кто не желал расставаться с золотом. Уже в городе я в одной исторической книжке прочитал про Полупанова небольшую статью. Двигаясь из Якутска в Иркутск, он в каждом селе занимался экспроприацией, чем восстановил приленское население против Советской власти. В Иркутске Полупанов был арестован и расстрелян. Перед этим он, видимо, успел свои записки надежно спрятать. Я попытался представить, как Полупанов приказывает красноармейцу Сизову охранять сундук и убивает его. И что он говорит? Что-то он ведь должен был Сизову сказать? Но что? Я попытался представить себя на месте Полупанова, но не получилось, мешали реалии сегодняшнего дня…

Ну хорошо, дадут они мне оружие, а через минуту могут арестовать за незаконное хранение. Может, не брать? Но без оружия в Жердяевке делать нечего, братки крутые, долго разговаривать не любят. Ладно, оружие я возьму. Надо составить список нужных вещей и продуктов. Но это вечером, сейчас быстренько домой, переодеться, а потом снова к Ольге, готовить к ужину курицу.

У нас с мамой двухкомнатная квартира, но уже год, как она уехала к моей сестре Лизе в деревню нянчить внуков. Это ее вторая попытка, первая закончилась после того, как мама ударила зятя Николая сковородкой по лбу (есть такие алюминиевые сковородки с ручкой), когда он полез на Лизу с кулаками. Как рассказывала мама, Николай сразу же отрезвел, успокоился и сказал, что больше не хочет видеть в своем доме террористов. Террористы — это я и мама. У Николая была привычка, как перепьет, так сразу привязывает к костылю, вбитому в матицу (балка, поддерживающая потолок), веревку, встает на табурет, сует голову в петлю и зовет Лизу. И начинается:

— Все, прощай! Ты меня не любишь, зачем мне такая жизнь? Скажи, за что ты разлюбила меня?

И Лизе приходилось полчаса клясться ему в любви, чтобы он вытащил голову из петли. Проделывал Николай это и при нас с мамой — мы гостили у них около месяца, и он успел показать свой трюк раза три. Мне это надоело, и, когда Николай в очередной раз сунул голову в петлю, я выбил у него из-под ног табурет… Николай издал такой душераздирающий, предсмертный вопль, что удивил меня, столько лет совать голову в петлю и тем не менее так испугаться. Хуже всех в этой истории пришлось сестре и маме, у них чуть не разорвалось сердце. «Разорвалось» — так принято говорить, что было точно, я не знаю, но валерьянку нести пришлось. Все это время Николай сидел на полу с петлей на шее и плакал — веревку я подрезал заранее. После этого я к сестре не ездил, хотя Николай нормальный парень и долго зла не держит. Позже он сам смеялся над собой, как он орал и плакал. Но в петлю голову больше не совал.

А между прочим деревня, где живет сестра, находится от Жердяевки, вернее, от того места, где она стояла, в двадцати пяти километрах…

Только вошел в квартиру, зазвонил телефон — Нина. И сразу начала отчитывать:

— Что, дождался? Выгнали? Говорила, не бросай журналистику. Кому ты будешь нужен после тюрьмы? Загубил жизнь и себе и мне. Дожил, вся милиция на ногах…

Костя!.. Ей-то зачем рассказал?

— Удивляюсь, как тебя еще не арестовали, — продолжала нудить Нина.

— Пока решили не трогать, отпустили домой сухари сушить, — и вот как получается, я сказал совершенную правду, а Нина просто взбеленилась:

— Шут! Я тебя ненавижу! Если не трудно, собери мои вещи. Костя заедет, заберет. И не забудь, отдай мою фотографию.

— Как я понял, ты ушла навсегда.

— Вот именно.

— Так зачем мне твоя фотография? Что я с ней буду делать? — Сознаюсь, мне хотелось сделать ей больно. — Я даже рад, что ты меня бросила.

— Почему?.. — она снизила тон, в голосе появилась растерянность.

— Дело в том, что я люблю другую и давно хотел тебе об этом сказать, но я боялся обидеть.

— Подлец!

На этом разговор прервался, кто бы подумал, что всего через год после начала наших отношений она будет бросаться такими словами. Как быстро она обабилась. Я начал собирать ее вещи, трусики, ночнушку, халат и прочие мелочи. Отдавать фотографию не хотелось, я долго смотрел на нее, вспоминая прожитые с Ниной дни. Милое, нежное, застенчивое создание — и все это улетучилось, словно осень унесла листья с дерева, обнажив рабски послушную папе дочку. Но по-прежнему обольстительно красивую.

Я переоделся в джинсы, футболку, кроссовки. Перед уходом заглянул в мамину поварскую книгу, ведь я собирался на ужин готовить курицу. Понравилось два рецепта:

«Отварная курица, жаренная в тесте с рисом.

Мясо курицы, сваренной в бульоне, отделить от костей, порезать на порции. Каждую порцию обмакнуть в тесто (замесить из муки, масла, воды, водки, сахара, соли) и опустить в кипящий жир. Вынимать, как только зарумянится. Подавать с рисом».

«Фаршированная курица, за 25 минут.

Тонко нарезать ливер (печень, сердце, желудок) и окорок. Истолочь булку. Нарезать петрушку и чеснок. Смешать все вместе с рублеными яйцами. Посолить, поперчить. Нафаршировать этой смесью курицу. Зашить. В скороварке вскипятить подсоленную воду вместе с овощами, сельдереем и луковицей. Положить туда курицу. Закрыть кастрюлю и варить курицу 25 минут. Подавать на блюде, обложив овощами».

Но прежде чем выйти, я решил проверить, не следят ли за мной, и, прячась за занавесками, осмотрел сначала двор, а затем улицу — у нас квартира с окнами туда и сюда. Через некоторое время глянул снова — не изменилась ли обстановка. Дело в том, что с самого начала мне до конца не верилось в правдивость происходящего — не собираются ли они меня разыграть. Поиздеваться, пока я в их власти.

Эти мысли не покидали меня даже тогда, когда пришла Ольга и мы сели ужинать — курица у меня получилась отменной, я выбрал для готовки фаршированную, и она отлично гармонировала с сухим красным вином.

В десять вечера я не вытерпел и решил сходить в ресторан, где работал охранником, посмотреть, как там отреагируют на мое появление. Если верить словам Сергеева, меня никто не увольнял и вообще все в ажуре. Я сказал Ольге, что отлучусь на часик, и заказал такси.

Так получилось, что к ресторану я подъехал одновременно с милицейской машиной, из которой вылез Костя, увидев меня, он сделал движение, словно собирался снова нырнуть в газик, но тут же опомнился и подошел ко мне. Мы обменялись рукопожатиями.

— Знаешь, Андрей, я должен тебе сказать, хоть мне и не велели этого делать… О тебе спрашивали такие люди… И…

— И тебе пришлось выдать меня. Знаю.

— Откуда? — изумился Костя. — И ты не в обиде?

— Я верю, что положение у тебя было безвыходное. Ты не мог походя предать меня.

— Они пригрозили, если не скажу, где ты прячешься, то не увижу больше дочку. Она была уже у них, прямо из детсада увезли… Скоты! Словно разрубили меня надвое. Самое обидное, что свои, из конторы. Вся страна живет не по закону, а по понятиям. Странно, что они до сих пор тебя не арестовали, у Х-ва такая власть, они что угодно могут с тобой сделать. Может, тебе все же уехать из города?

— Пока в этом нет необходимости. Не подбросишь до дома? Я мигом, поговорю минут пять с директором…

— Конечно, какой вопрос.

Я поручковался с охранником и вошел в ресторан, и метрдотель и бармен встретили меня улыбками, девчонки-официантки тоже. Директор, увидев меня, встал из-за стола, сказал, что он вчера погорячился и готов извиниться, что я могу приступить к работе в любое время. Я ответил, что на время уезжаю и хотел бы получить расчет. Директор тут же пообещал выдать его утром. Я вышел из ресторана слегка ошеломленный, обычно за драку с важным посетителем, пусть даже тот ударит первый, сразу увольняли. Теперь у меня не было сомнений — в Жердяевку придется ехать.

В машине Костя снова поинтересовался, почему я до сих пор не арестован.

— Объявили «Вулкан», все стояли на ушах. И вдруг все отменили, и ты спокойно разгуливаешь по городу. А что я пережил! Предать друга, с которым вместе рисковали жизнью… Не дай бог тебе такой выбор, какой сегодня предложили мне. Кажется, у меня что-то внутри сломалось.

Я сказал, что передо мной тоже стоит непростой выбор, а не арестовали потому, что в непонятной пока для меня игре я изображаю какую-то фигуру. И кто на меня поставил — неясно. И что больше ничего ему сообщить не могу.

Костя понимающе кивнул:

— Я чувствовал, что на меня выйдут. Даже подстраховался, предупредил Нину, думал, начнут расспрашивать ее о тебе, чтоб не говорила, с кем ты знаком. Да они, видишь, и сами раскопали. Скоты! Так обращаться с офицером, — Костя скрипнул зубами.

И молчал до самого дома.

Я отдал ему сумку Нины, зная, что после этого уже никогда не смогу сделать первый шаг к примирению. Когда ее вещи были у меня, мы находились в состоянии поссорившихся — с кем не бывает. Но теперь она ушла навсегда.

Мы странно встретились и странно разошлись.

После того, как Нина пересела от меня на именинах Костиной жены (останься она, я не познакомился бы с Ольгой), мы встретились ровно через два года и снова на именинах Костиной супруги. Ольга по какой-то причине не пришла — появись она, и наши пути с Ниной, может, никогда бы не пересеклись.

Нину старанием Кости и его жены опять посадили со мной, мне ничего не оставалось, как положить ей руку на колено и слегка пожать. Нежное создание не онемело, не одеревенело, а посмотрело на меня долгим изучающим и в то же время снисходительным взглядом, словно говорило: «Ну что с тобой поделаешь, нравится тебе трогать мое колено, трогай». Потом на лице Нины появилась легкая улыбка, и она прошептала:

— Вы не изменились.

Не знаю, что она имела в виду, мою физиономию или привычки. Я легонько провел ладонью по ее ноге, от колена вверх, и убрал руку:

— О вас этого не скажешь. Я говорю не о внешнем виде, вы по-прежнему прекрасны.

— Спасибо! Папа сказал, вы отличный журналист и у вас большое будущее.

Вот так с первых минут к нам, пусть и заочно, присоединился ее отец и был с нами до самого разрыва отношений.

Костя подмигивал мне весь вечер, он и его супруга не одобряли мою связь с Ольгой, считая, что мне пора остепениться, жениться и лучшей парой для меня, конечно, же является Нина. Разговоры эти велись уже два года, но так как я о женитьбе не думал (единственный раз я задумался об этом, встретив Ольгу), о чем и заявлял, Нину от меня держали подальше. Она была дальней родней Костиной супруги, и та пеклась о ее девственности, что было излишне. Нина серьезно подходила к жизни, к тому же и шагу не делала без папиного благословения.

Подталкиваемый Костей, я пошел провожать Нину. И предложил зайти ко мне, выпить кофе и поболтать. Мама уже уехала к сестре, и я жил один.

— Но я вас почти не знаю, — Нина с удивлением посмотрела на меня — как я, мол, не понимаю таких простых правил приличия, нельзя девушке в первый же вечер идти на дом к мужчине. Вот что я прочитал в ее взгляде.

— Мы знакомы уже два года, достаточный срок, чтоб отбросить все формальности, этикеты, — сделал я попытку переубедить ее. Но безрезультатно. В тот вечер мы даже не поцеловались, Нина держалась так, словно делала одолжение, позволив проводить себя. И возле ее подъезда я тотчас откланялся, не пытаясь даже договориться о новой встрече…

Каково же было мое удивление, когда дня через два, в субботу утром, Нина позвонила и попеняла, что я совсем забыл ее, а ведь мы два года как знакомы.

Потом у нее войдет в привычку мои же слова оборачивать против меня.

Я предложил сходить на пляж, пока август балует жаркой солнечной погодой — пройдут даже небольшие дожди и о купании можно будет забыть до следующего лета.

Нина согласилась.

У нее оказалась изумительная фигурка, взгляды мужчин, стоило ей сбросить платьице, как по команде обернулись к ней. Если у Ольги фигура молодой женщины с ярко выраженными женскими прелестями, при одном взгляде на которую хочется немедленно лечь с ней в постель, то Нина напоминала подростка, стройную девочку, но желание ее иметь вызывала не меньше, чем Ольга, в Нине была какая-то незащищенность, что так импонирует мужчинам. Я не имею в виду мужчин маленького роста — им подавай что-то солидное, неподъемное. Но я отвлекся. Хрупкость Нины, ее тонкие черты лица (Вертинская в «Алых парусах») покорили меня. Мы стали встречаться, Нина училась на третьем курсе отделения журналистики, и тема для разговоров нашлась сразу, в них участвовал и ее папа — заочно, он говорил ее устами. Несколько раз я приглашал ее к себе, но ответ был один — мы еще недостаточно знаем друг друга. Но я и сам не торопил события, не пытался всякими уловками завлечь ее в постель, мне приятно было гулять с ней по городу, ходить в кино, слышать ее голос, звонкий смех. Честно говоря, мне в жизни как раз этого и не хватало, как-то получалось, что обычно, познакомившись с женщиной, я на другой день или в тот же вечер оказывался в ее постели. В наше стремительное время, когда каждый пытается побыстрей урвать у жизни кусочек счастья или его подобие, когда все: встреча, соитие, свадьба, развод — делается на бегу, такие отношения, что сложились у нас с Ниной, были для меня отдушиной в этом сумасшедшем мире.

В конце сентября Нина пригласила меня к себе домой:

— С тобой хочет познакомиться папа.

Это меня слегка удивило. С Егором Борисовичем я уже был знаком, брал у него весной интервью, меня интересовало (интересовало редакцию, а мне было на это наплевать), что он думает как депутат областной думы о предложении президента страны заменить выборы президента их назначением. Е.Б. с важным видом сказал целую речь, получился такой винегрет — ни за, ни против, ни нашим, ни вашим. Зам. главного редактора Клепиков, прочитав интервью, сказал:

— Если таким, как наш славный депутат, доверить вынесение приговора преступнику, а он не будет знать, что по этому поводу думают наверху, то приговор будет звучать так: «Его надо расстрелять, пусть живет».

На встречу с Е.Б. я надел джинсы и легкий пуловер стального цвета, чем огорчил Нину, она этого и не пыталась скрыть — по-видимому, я своим одеянием понизил торжественность момента. Слегка скривилась и мамаша (потом мы с Полиной Захаровной подружились), хоть я и вручил ей пышный букет. Зато остальные гости — три солидных пердуна — поражали однообразием, черные костюмы, белые рубашки, черные галстуки. Е.Б. к моей одежде отнесся снисходительно:

— Сразу видно — журналист. А что такое журналист? Человек, открытый для общения со всеми слоями общества. Демократ, либерал, в отличие от нас — консерваторов.

Он явно напрашивался на ответную любезность с моей стороны, мол, какой вы консерватор, самый что ни на есть ярый демократ. Но я не был расположен раздавать комплименты и сделал вид, что ничего не понял.

Темы за столом обсуждались серьезные: демократическое устройство государства, местное самоуправление и т. д. и т. п., все, о чем обычно треплются депутаты и политики разных уровней. Мысли высказывались затертые, затасканные, как слова, которыми они их выражали. Я тоже, для оживления дискуссии, ловко ввернул несколько складных клише, что без остановки штампуются на радио и телевидении, а также ознакомил с последними взглядами главы региона на ситуацию в стране, которые он высказал во второй половине дня на встрече с журналистами и они еще не были озвучены на радио и не освещены в газетах.

На самом деле меня интересовала не беседа, а салаты. Как я потом убедился, Полина Захаровна в их приготовлении была искусница. Я навалился на них, так как был голоден, и, не жалея слов, нахваливал хозяйку, чем сразу расположил ее к себе. И она, радуясь, что нашелся ценитель ее кулинарного мастерства, все подкладывала мне и подкладывала. И вскоре я чувствовал себя как волк из мультфильма «Жил-был пес». Я смотрел этот фильм много раз и всегда с удовольствием.

«Спасибо» я, правда, выговорил почетче волка. Е.Б. сказал, что рад знакомству, а П.З. пригласила приходить в любое время, она не работает, всегда дома и будет рада со мной поговорить. И добавила, что обязательно угостит чем-нибудь вкусненьким, и я сразу решил, что буду непременно ее навещать.

По Нининому взгляду я понял — смотрины удались.

И уже на следующий день Нина согласилась зайти ко мне на чашечку кофе. Чуть позже она по моей просьбе позвонила домой и сказала, что заночует у подруги.

А дня через два Ольга пригласила меня на ужин, ответ дался нелегко, но я не мог обманывать доверившуюся мне Нину, да это и не в моих правилах.

Через месяц Нина уже в открытую ночевала у меня, Е.Б. звал зятьком, П.З. во мне души не чаяла, я даже стал полнеть от ее кулинарных изысков. После Нового года начали поговаривать о свадьбе.

И тут я перешел в охранники. Будущая жена и будущий тесть меня не поняли, поначалу подумали — это журналистский прием, внедриться в коллектив ресторана, поработать и ухнуть разоблачительной статьей. Но когда до них дошло (через месяц с небольшим), что никакой статьи я писать не собираюсь (Е.Б. переговорил с главным редактором), то отреагировали они бурно. Нина обозвала меня садистом, заявила, что жить со мной не будет, и расплакалась, а Е.Б. целый час пафосно разглагольствовал о предназначении человека. Смысл его речи сводился к тому, что человек должен работать там, где сможет приносить обществу наибольшую пользу. Я лишь смог вставить, что этого нам не дано узнать. Спокойна была лишь П.З. и накормила меня новым оригинальным салатом по рецепту из кулинарной книги, которую я перед этим ей преподнес.

Хоть Нина и обозвала меня садистом, но жить со мной продолжала. Папа сказал — у творческих людей бывают срывы, но я вскоре образумлюсь и ей не зазорно побыть это время рядом со мной и помочь преодолеть кризис.

Нина была замечательная девчонка, понимала юмор, разбиралась в литературе, порой высказывала очень интересные, неожиданные мысли, но чаще цитировала папу. Легка была на подъем, умела готовить. И, несмотря на хрупкость, обладала твердым характером. Мы были почти счастливы, радоваться жизни ей мешала моя работа, Нина стеснялась говорить подругам, что я охранник.

Не знаю почему, но я не сказал ей, что в скором времени буду работать в детском журнале. Когда я еще трудился в газете, то заметил, как Клепиков нет-нет да принесет Верочке, что сидит в приемной, детскую книжку для ее сына Паши. Паша завзятый книгочей, хотя ему всего восемь лет. Я посоветовал Клепикову не тянуть, пока его библиотека перекочует к Верочке, а сделать ей предложение прямо сейчас. И парнишка обязательно полюбит его как обладателя чудесных книг. Но Клепиков не послушался совета и в очередной раз принес «Фантазеры» Николая Носова. Я увидел книгу на столе у Верочки и прямо в приемной прочитал от корки до корки. Сразу вспомнилось детство, истории, которые в то время произошли, и вечером я написал детский рассказ, потом еще и еще. И решился показать их Клепикову. Тот похвалил и предложил отнести в детский журнал, где они и были напечатаны. Я в то время уже работал охранником. И вот буквально месяц назад мне в журнале предложили место зав. прозой. Я согласился и в ресторане дорабатывал последние дни. Скажи я Нине, и мы бы не расстались. Но я промолчал. Тем временем Е.Б. подыскал мне место в пресс-центре главы региона. Я отказался. Отказ привел Е.Б. в негодование, и он на семейном совете вынес резолюцию — я бесперспективный, так как у меня совершенно отсутствует честолюбие. И судьба нашего с Ниной гражданского брака была решена.

Странно, все последние дни я не находил места из-за ее ухода, а сегодня удивительно спокоен. Это спокойствие меня напугало. Неужели я такой бесчувственный? И я посидел еще с полчаса, ожидая возвращения грусти (иногда хочется почувствовать себя покинутым и одиноким), но, видимо, печаль покинула квартиру вместе с Ниниными вещами. И я поехал к Ольге.

И у нее под самое утро снова приснился красноармеец Сизов, почему-то я точно знал — это он. Все в той же застиранной одежде и сапогах он стоял посреди Жердяевки и что-то пытался мне сказать. Но, видимо, понял, что я не слышу, и показал в сторону зарослей кустарника и лебеды. Я пристально всмотрелся и… оказался рядом с Сизовым, чему он не удивился. Мы подошли поближе к зарослям, и я увидел полуобвалившийся провал и верхнюю полусгнившую ступеньку ведущей туда лестницы. Я испытывал дикий ужас. Поднял ногу, чтобы наступить на ступеньку… и с испугу проснулся.

Ольга выпила кружечку кофе и умчалась на работу, а я неторопливо жевал тосты с сыром и думал о красноармейце Сизове. Что он хочет? Предупредить? О чем? Надо сегодня лечь пораньше, чтоб подольше пообщаться с Сизовым, но сделать это я смогу только в своей квартире, куда мне пора уматывать. Мужчина по вызову должен знать свое место. Скажи Ольга, оставайся, живи со мной, я бы остался. Наверное, я все-таки люблю ее. Но тогда как назвать чувство, которое я испытываю к Нине? И вернись она, кого бы я выбрал, с кем остался? Что ни говори, а в многоженстве есть своя мудрость.

После завтрака сходил в ресторан, получил расчет и премиальные. Не понял, за что, но спрашивать не стал.

Дома я первым делом начал печатать список нужных продуктов и вещей. Нужных для чего? Для чего меня посылают одного в Жердяевку, если там будет полно бандитов? Какую роль я там должен сыграть? Я зачеркнул слово «нужных», просто список продуктов и вещей. На первое место поставил хлеб — он всему голова. Тушенка, корейская лапша, водка, рис и гречка в пакетиках, соль, сахар, заварка, кофе, возьму и сухари, мама насушила целый мешочек, она никогда не выбрасывает хлеб, картошка. Ложка, вилка, котелок, кружка, термос. Вроде все, что связано с питанием, я упомянул. Теперь вещи. Палатка, топор, ножовка, резиновые сапоги, плащ-дождевик, спальник, полотенце, камуфляжная форма, берцы. Поеду в кроссовках и джинсах.

После того как список был готов, я завалился спать. Спал до трех дня, но Сизов так и не появился.

Ужасно хотелось есть, заглянул в холодильник — хоть шаром покати. Пришлось тащиться в магазин, купил пельмени, заодно кое-что из списка. Не забыл и пару бутылок пива.

Мне очень хотелось вернуться к Ольге, и я нашел тысячу причин для этого, но не сдвинулся с места. И, пожалуй, правильно сделал, в восемь вечера, только начались «Вести», ко мне нагрянул нежданный гость — Валера Балаев. Мы с ним учились в одном классе в Жердяевке. В школе мы дружили, но после переезда в город наши пути разошлись, встречаясь, мы обычно подолгу говорили, но на этом наши отношения и заканчивались. И его приход меня сначала удивил. Но когда он спросил, нет ли у меня фотографии Жердяевки: «жене показать, ей интересно, где я жил», я все понял. Валера — проводник. Это его Сергеев подсунул обладателям оригинала.

У меня такой фотографии не имелось, но в моих интересах было не торчать долго в тайге, одно воспоминание о комарах и мошке, что тучами висели в тех местах, заставляло тело чесаться. И чтоб банда Кукарева быстрей нашла места, где стояли дома Балаевых, я предложил Валере сходить к Ларисе, тоже нашей однокласснице, она жила неподалеку с мужем и трехлетним сыном. У нее было несколько фотографий Жердяевки, я давно собирался сделать с них ксерокопию, но все руки не доходили.

Наш приход Ларису обрадовал:

— Ой, мальчики! Какие вы молодцы! Проходите. А я сижу одна, Миша повез Витю к бабушке в деревню, мы собираемся в Грецию махнуть. Ну еще куда-нибудь заглянем.

Лариса говорила так обыденно, словно собиралась из Жердяевки в райцентр. И это понятно, муж Михаил — он старше ее на десять лет — успешный предприниматель, как раньше говорили, лесопромышленник.

— Что будете, вино, водку, виски, текилу? У Миши богатый ассортимент. Сам пьет мало, для гостей держит.

Мы выбрали текилу. Хорошее пойло. Разговор за столом шел, конечно, о Жердяевке, об односельчанах — кто, где. Что ни говори, а место, где родился и прожил детство, на всю жизнь остается самым дорогим.

Когда перешли к кофе, Валера спросил про фотографию и уединился на диване с альбомом. Мы с Ларисой остались сидеть за столом.

— Как твои дела, Андрюша? — Лариса положила ладонь на мою руку.

— По-прежнему растет, — не задержался я с ответом.

Лариса отдернула руку, слегка покраснела и, легонько стукнув меня кулачком в плечо, прошептала:

— Какой же ты бессовестный, — и отвернулась, чтоб я не заметил, как она улыбается.

Мы закончили тогда четвертый класс и осенью должны были ехать учиться в соседнее село и жить там в интернате. У нас в деревне была четырехлетка. А пока мы наслаждались коротким сибирским летом, проводя большую часть времени на берегу Лены. Но однажды, хоть и стояла жара, мы не пошли купаться, Валерка тайно утащил у брата журнал — одни цветные картинки и люди только голые. Собравшись дома у Ларисы, мы начали смотреть. Поглядели, и Валерка побежал домой положить на место журнал, пока брат не заметил пропажу. Мы остались с Ларисой вдвоем, слегка смущенные увиденным. Но все же я задал интересующий вопрос:

— У тебя там так же, как у теток?

— Нет, — не глядя на меня и краснея, ответила Лариса.

— А ты не могла бы показать?.. — задохнулся я от своих слов.

— Я что, дура?

— Если покажешь, я тебя в интернате всегда буду защищать, — привел я веский аргумент, в классе я был сильнее всех. — Если хочешь, я тоже покажу.

— Ладно, — и Лариса сбросила трусики…

Я подождал, пока она наденет трусики, и приспустил штаны, внимательно следя за реакцией Ларисы:

— Посмотрела?

— Посмотрела.

Но одного разглядывания мне показалось мало, и я предложил:

— Давай ты потрогай, потом я у тебя потрогаю.

— Я что, дура? — обиделась Лариса.

Тогда я сказал, что потрогаю у Верки Калашниковой и вообще дружить буду только с ней. И Вера и Лариса были самыми красивыми девчонками в школе и вечно ссорились, называя друг друга воображалой. И Лариса не могла допустить, чтоб я подружился с Верой. Она несмело приблизилась, осторожно взяла пипиську в руку, подержала и удивленно воскликнула:

— Растет!..

Я это почувствовал и сам. Тут в сенях раздались шаги, и я едва успел застегнуть штаны и сесть за стол. Пришел отец Ларисы.

Не знаю, куда бы нас привел такой интерес к гениталиям, если бы Лариса тем же летом не уехала в город. Прощаясь, Лариса плакала. Я обещал, что обязательно найду ее.

Две зимы я прожил в интернате, а потом наша семья перебралась в соседнюю деревню, где и поныне живет сестра. Я не забывал Ларису и, может, поэтому закончил десятилетку девственником. Было это уже в городе, но Ларису я там не встретил, их семья уехала на Украину к родне (после разделения Союза они вернутся), и никто не знал ее адреса. С Ларисой мы неожиданно столкнулись на улице, она уже была замужем. И что я почувствовал, когда она сказала, что ждала меня…

И сейчас она крепко сжала мою руку и шепнула:

— Хоть между нами ничего такого не было, я считаю тебя своим первым мужчиной. Так мне легче жить.

В ответ я поцеловал ей руку и прижал к щеке:

— Ты тоже моя первая любимая женщина, — и это была правда.

Наш разговор прервал Валера, он нашел нужную фотографию, но подзабыл, где чей дом стоит. Я попросил листок бумаги, ручку и набросал план Жердяевки, я был в ней перед самым ее исчезновением — ездили с мамой на могилу бабушки с дедушкой, и мама, ударившись в воспоминания, рассказала мне почти о каждом доме, каждой семье.

Уже во дворе я предложил Валере встретиться снова, поговорить. Таким способом я попытался узнать время отправления банды в Жердяевку и, кажется, достиг результата: Валера сожалеюще раскинул руки и огорченно произнес:

— В ближайшее время не смогу, в субботу уезжаю в командировку. Вернусь, созвонимся.

В субботу… А сегодня вторник, что-то господа бандиты не торопятся завладеть золотом. Странно это, странно.

Как и собирался, спать лег пораньше, но долго не мог уснуть, думал о Ларисе, Ольге и Нине — бермудский треугольник, из которого не вырваться без потерь.

А красноармеец Сизов так и не появился, может, он приходил на квартиру к Ольге и, наверное, удивился, не застав меня там. А удивилась ли Ольга моему уходу? Или приняла это как должное?

Я не спеша почистил зубы и собирался выпить кофе, но помешал телефон. Звонил Сергеев, назначил встречу, снова у фонтана.

Встретиться должны были через полчаса и я решил позавтракать в кафе, что примыкало к площади, и заодно проследить, один приходит Сергеев или кто-то подстраховывает его.

Я успел проглотить дрянные сосиски и допивал паршивый, пахнущий портянками кофе, когда показался Сергеев, в тех же вельветовых брюках, лишь футболку заменила рубашка в клеточку. Он шел не спеша, похлопывая свернутой в трубочку газетой по ноге, видимо, без газеты он чувствовал себя скованно. Я уже встал из-за стола, как заметил слежку… За Сергеевым явно следили двое парней в спортивных брюках и футболках. Я бы не обратил на них внимания, если бы Сергеев не остановился и, зажав газету под мышкой, не присел, завязывая шнурок. Его преследователи были неопытные, они растерянно топтались на месте, пока Сергеев не тронулся дальше. Тут и они двинулись вперед, но Сергеев снова остановился и оглянулся, провожая взглядом девчушку лет пяти в розовом платьице, катившую на роликах. И опять парни растерянно затоптались, уставившись в голубое небо. Проходивший мимо старик остановился с ними рядом и тоже задрал голову. Сергеев дошел до скамьи, уселся и развернул газету.

Я вышел из кафе и направился к фонтану. Остановившись неподалеку от Сергеева, я подождал, вдруг он подаст предупреждающий знак, ведь не заметить слежку он не мог. Но Сергеев глянул на меня спокойным равнодушным взглядом. Я поздоровался и сел рядом.

— Читали? — Сергеев похлопывал по газете тыльной стороной ладони. — Не осталось в нашей истории ни одного заметного события, ни одного из великих людей, которых господа демократы не тронули бы. Всех обосрали. Хамье! Итак, Кукарев выезжает в субботу. Проводника вы, скорей всего, знаете, ваш ровесник, Валерий Балаев…

— Вчера я нарисовал ему план Жердяевки. Вы заметили за собой слежку?

— С утра ходят. Головорезы Кукарева. Произошла утечка, он знает про копию, предложил объединить усилия по раскопке, но на всякий случай следят. Почему за мной? Думаю, «крот» доложил Кукареву, что именно я отвечаю за доставку сундука господину Х-ву. Теперь они последуют за вами, Кукареву нужен не я, а тот, с кем я связан. То есть вы. Оторветесь от них без труда, главное — сделайте вид, что не замечаете слежки. Шли спокойно и вдруг испарились. Но будьте осторожны, как бы не затащили в машину. Перейдем к делу, винтовку принесут на дом в пять тридцать, конец рабочего дня, никто внимания не обратит.

— Можно вопрос? Почему в субботу, а не раньше?

— В четверг Кукарев справляет пятидесятилетие. Вы знаете его в лицо? Нет? Тогда внимательно посмотрите, — Сергеев протянул фотографию.

Ничего бандитского, обычное лицо служащего, с таким лицом сидеть в тихой конторе, говорить о футболе, женщинах, погоде и пить растворимый кофе. Смущала лишь его шея — шея борца, о чем я и сказал.

— Угадали, он мастер спорта по самбо и имеет высшее экономическое образование. Несудим, — Сергеев забрал фотографию. — Хорошо запомнили? Они арендовали «Зарю» и в понедельник будут на месте. Ваша задача несколько облегчается. Будете следить за раскопками, ничем не выдавая своего присутствия. Когда сундук будет извлечен и Кукарев его откроет, в эту минуту вы должны его убрать. Но ни в коем случае не раньше. Это очень важно. Потом действуйте по обстановке. Не забывайте, ваша свобода прямиком зависит от нашей удачи. Винтовку постоянно носите с собой, Кукарев очень осторожный и может прочесать близлежащий лес. Поэтому и лагерь разбейте подальше. Только не вздумайте нас одурачить, за это поплатятся и ваша девушка, и ваши родные. Кстати, заезжать к ним не следует. Ну что ж, задачи ясны, цели определены. До встречи, — Сергеев развернул газету и углубился в чтение.

Я буркнул: «До свидания!» — и двинулся к автобусной остановке, один из парней последовал за мной. В автобусе я его хорошо рассмотрел, первым делом в глаза бросался его нос, про такой говорят — рубильник, все остальное лицо как бы подчинялось ему, ссуживаясь и вытягиваясь, словно старалось стать не основанием носа, а продолжением. Я вышел возле почты, месяц назад в ней делали ремонт и со двора был ход, этим я и решил воспользоваться, благо, носатый за мной не последовал. В окно я видел, как он с кем-то переговаривался по телефону. Под возмущенные крики почтовиков я пересек помещение и выскочил во двор, потом попетлял между гаражами и оказался возле своего подъезда.

Теперь можно было обдумать, каким транспортом мне добираться до Жердяевки. Ближайший аэродром от нее в стапятидесяти километрах, оттуда можно добраться на «Заре», но нет гарантии, что не встречу знакомых, ехать придется как раз мимо деревни Красное, где живут сестра и мама. Им обязательно доложат, что видели меня, и Николай тотчас примчится проверить, чем я занимаюсь в Жердяевке. По этой же причине отпадал и пассажирский пароход. Сергеев предупредил — в Красном не светиться, это понятно и козе.

Но выход был, в речном порту диспетчером работал мамин брат, раньше он ходил капитаном, но потом повредил руку и сошел на берег. После школы я одну навигацию проработал у него матросом. Может, он пристроит меня на теплоход, идущий в сторону Жердяевки? И я поехал к дяде.

Мне повезло, в порту под разгрузкой стоял теплоход «Можайск», через день намечался отход. Договорились с капитаном насчет питания и отдельной каюты.

Время было обеденное, и мы зашли с дядей в привокзальное кафе, взяли котлеты с макаронами и пива. Естественно, его интересовало, куда я направляюсь и почему не на пассажирском. Пришлось соврать, еду, мол, к сестре, а по пути хочу написать репортаж о жизни речников, чтоб зря не тратить отпускное время. Про Жердяевку я сказать не мог, Кукарев арендовал «Зарю» в порту, и дядя мог нечаянно проговориться.

Попрощавшись с дядей, я прошелся по магазинам, купил все необходимое (список у меня был с собой), кроме водки и пива.

Теперь, когда с транспортом было улажено, надлежало решить самое трудное — говорить или не говорить Ольге, что из-за меня ей угрожает опасность. Сказать — надолго испортить ей настроение, к тому же сундука может не оказаться вообще. Конечно, лучше было бы перестраховаться, взять ей отпуск и на время уехать. Сказать или не сказать, я думал об этом до самого вечера.

В пять тридцать в дверь позвонили и сказали — от Сергеева. Мужчина в темных очках передал мне продолговатую картонную коробку, перевязанную алой лентой, и тут же ушел. В коробке оказался футляр, в нем винтовка с оптическим прицелом. Последние сомнения отпали — я одна из фигур в игре и на карту поставлена жизнь матери, сестры и Ольги. Единственная надежда, что они не найдут сундук и игра не состоится. Но Ольгу все же нужно предупредить, я не могу оставить ее в неведении.

Я купил бордовых роз, вина и направился к Ольге. Я впервые шел к ней без приглашения и очень волновался. В первые месяцы нашего знакомства я был уверен — у нее нет другого мужчины, конечно, легкие сомнения были. Но за год многое изменилось, не застану ли я у нее другого мужчину по вызову? И вообще, как она отреагирует на мой приход, удивится, обрадуется?

Ольга не сразу открыла дверь, после того как я назвал себя, а когда все же отворила, была спокойно-равнодушной:

— Вчера ты ушел, не позвонив, ради того, чтобы сегодня так же внезапно появиться? Но, увы, ты мне пока не нужен, может быть, через месяц. Жди — позвоню.

Казалось бы, после такого оскорбления я должен был тут же уйти. Но… я был рад такому приему, Ольга явно обиделась на то, что я вчера ушел. Обиделась! Значит, ей очень хотелось, чтоб я остался.

— Меня не будет, уезжаю.

— Счастливого пути! — у нее на лице не дрогнул ни один мускул, глаза по-прежнему смотрели равнодушно.

— Меня вынуждают уехать. Отъезд некоторым образом касается и тебя… Сам того не желая, я втянул тебя в ужасную историю и хотел бы объясниться. Поверь, это очень важно.

Ольга молча отступила внутрь коридора, а затем удалилась в комнату. Я разулся и только тут заметил, что один носок рваный, у нас в родове у всех большой палец на ноге задирается вверх и протирает не только носки, но и туфли. Шлепанцев видно не было, и пришлось идти в дырявом носке.

Ольга стояла возле овального стола, касаясь рукой столешницы, бриджи и футболка, обтягивающие ее фигуру, словно слились с телом, которое я так любил. Я поставил на стол вино, положил цветы и сел на диван. Ольга, не отрывая руку от стола, медленно обошла его кругом:

— Надеюсь, ты не придумал затею с отъездом как предлог для встречи.

— Увы, — я рассказал ей о звонке Сергеева, о встрече с ним, его предложении и угрозах. — Послезавтра рано утром уезжаю.

— Но почему я? — Ольга взяла розы, поднесла к лицу, вдыхая аромат. — Почему не твоя жена или та, с которой ты спишь? Почему угрожают мне?

— Потому что жены у меня нет, а девушка, с которой я сплю, — это ты.

— Я? Разве у тебя никого нет?

— Есть. Красивая девушка Ольга.

— Тогда почему ты вчера ушел? И даже не предупредил, не позвонил.

— Я не хотел дожидаться того часа, дня, когда ты укажешь на дверь. Потому что после этого я больше не смогу к тебе прийти.

— А раньше мог?

— Раньше я думал, раз тебе хочется, пусть будет по-твоему. Но это слишком затянулось, и я не хочу больше быть приходящим.

Ольга растерянно спросила:

— Ультиматум?

— Признание.

После недолгого молчания, его хватило как раз для того, чтобы Ольга подошла ко мне, она сказала:

— Тогда признаюсь и я. Мне приятно, что я подвергаюсь опасности по причине… что я твоя женщина. Наверное, я дура, но я даже рада этому…

Я начал было приподниматься с дивана — мне хотелось обнять Ольгу, но она толкнула меня на место и села мне на колени. Я попытался ее поцеловать, но Ольга прикрыла мне рот ладонью.

— Подожди. Когда год назад ты сказал, что не сможешь больше приходить, так как не желаешь обманывать свою подружку, я готова была убить, но не тебя, а себя. Ведь сколько раз я собиралась сказать, чтоб ты не уходил, а оставался со мной, сколько хочешь, и приходил сам, а не по вызову. Но ты ни разу не попытался остаться подольше и я… я не хотела быть назойливой, не хотела навязываться.

Я поинтересовался, где шлепанцы. Ольга поначалу сделала вид, будто ищет, а потом призналась, что вчера вечером выкинула их, заодно и зубную щетку. И разозлилась окончательно, когда поняла, что больше выкидывать нечего.

— Понимаешь, только шлепанцы и щетка, я ревела от того, что нет даже твоей рубашки, майки, фотографии, чтоб было что выкидывать и рвать. Это так обидно и можно сойти с ума, если в доме нет следов присутствия любимого мужчины. Я поняла, нельзя жить, стараясь втиснуть себя в придуманные самой же рамки.

Ольга принесла вазу с водой, опустила туда розы:

— Твой второй букет.

— Ты звала всегда вечером, и я сразу мчался к тебе.

— Не оправдывайся, я не укоряю, — она прошла на кухню, через мгновение выглянув оттуда. — Есть сильно хочешь?

— Не очень.

— Тогда подам к вину сыр, я тоже не голодна.

Она принесла на тарелочке нарезанный тонкими ломтиками сыр, фужеры, открывашку. Я вынул пробку:

— Подождем, пусть испарится сивушный запах.

— Хорошо. А твоя девушка, ты ее разлюбил? Если не хочешь, не отвечай.

— Ее отец назвал меня бесперспективным, и она ушла. Я ее понимаю, честное слово, одно дело журналист, другое — охранник. Я не пытался ее удерживать, это ее жизнь. Зачем мне вмешиваться? Хотя иногда думаю, что поступил не совсем честно.

— Она красивая?

— Очень. Ты ее видела на дне рождения, такая хрупкая, нежная и застенчивая. Жалко, что не хочет освободиться от влияния отца.

— Кстати, о журналистике. Я читала твои статьи. Все. Отличная подача материала и слог хороший.

— Спасибо! — мне и в самом деле была приятна ее похвала.

— Почему ты ушел из журналистики?

Я точно знал почему, но объяснить это было трудно, во всяком случае Нина меня не поняла.

— В селе Красном, где живут мама и сестра, есть известная сплетница Кузьмичиха. Так вот, она просто изводилась, если кто-то другой вперед ее узнавал какую-либо новость и рассказывал другим. Она ненавидела этого человека, завидовала ему. На Кузьмичиху в такие минуты даже наваливалась слабость, и она едва передвигала ноги. Но зато как она преображалась, когда могла сообщить односельчанам какую-нибудь скандальную новость и хоть немного побыть в центре внимания.

Ради новостей она с утра бродила по деревне, к одним зайдет, к другим, но если говорили о делах серьезных, сразу уходила. Ей нужны были драки — да чтоб до ножей, до крови, семейные скандалы, измены, пожары, да чтоб кто-нибудь заживо сгорел. Старуха она добрая, а вот новости любила прегадкие. Газета в наше время — это Кузьмичиха, но если старуха сама бегала вынюхивала новости, то у газеты много журналистов — кузьмичихиных детей. Люди они добрые, умные, но жизнь заставляет писать не то, что душа требует, а что надобно хозяину, потому как свободная пресса — блеф. Да и вообще, газета потеряла то значение, которое имела, вот я и ушел. Это была, пожалуй, главная причина моего ухода. Сидишь ночами, пишешь, переживаешь, а люди прочитали и тут же забыли. Пережевали, сглотнули и тут же начали жевать другое…

— И зря. Охранником может работать каждый здоровый мужик, а журналистом — единицы, — Ольга взяла мою руку, приложила ладонь к своей щеке. — Независимо от того, как будут развиваться наши отношения, я рада, что мы вместе.

— Я тоже. Скажи, как ты оказалась у ресторана?

— Это мистическая история, — Ольга, не отпуская мою руку, положила ее на колени. — Я обычно раньше одиннадцати не ложусь, но если даже лягу — не усну. А тут сидела на диване, смотрела телевизор и задремала. И снится мне солдат, я его так четко увидела, вот как тебя сейчас. Честно сказать, до сих пор не знаю, спала я или мне привиделось наяву. А солдат говорит: «Ольга, иди помоги своему мужику. Иди быстрей, а то потеряешь его». Сразу подумала о тебе, больше мне помогать некому, да и терять. Что работаешь охранником, мне Вера сказала. Только подъехала к ресторану, ты бьешь Х-ва и шофер вызывает милицию.

Меня от Ольгиного рассказа аж в жар бросило. Неужели ей приснился Сизов?

— Солдат не в выцветшей гимнастерке был, и фуражка выцветшая?

— Да! — вытаращила глаза Ольга.

— Если бы не знал твою фамилию, то подумал бы, что ты Сизова.

— А это как ты узнал? Я, действительно, по отцу Сизова, а Михайлова — материна фамилия.

Тут уж удивляться пришлось мне:

— Ты Сизова?..

— Да, а в чем дело, Андрюша? Скажи. Я ничего не понимаю.

— У красноармейца, что тебе приснился, фамилия — Сизов, и это его убил и похоронил в Жердяевке Полупанов, в доме Балаевых, в подполе рядом с сундуком. На листке, мне дал его Сергеев, было написано: «Красноармейцу Сизову, что помогал вырыть яму для сундука, я приказал охранять золото и закопал его рядом с сундуком».

— Боже мой! — Ольга прижала к щекам ладони. — Я помню, дедушка рассказывал, что его отец служил в ВЧК и без вести пропал где-то на Лене. Подожди, но откуда ты знаешь, что именно он приснился мне?

— Он мне тоже приснился и все пытался что-то сказать, даже показал обвалившийся подпол. И снится он мне только у тебя, наверное, думает, раз я сплю в твоей кровати, значит, мы муж и жена. То есть я его родственник.

— Разве такое бывает? Нам снится человек, которого мы даже не видели.

— Выходит, бывает. А почему сменила фамилию?

— В детстве мы все максималисты. Когда родители разошлись и отец женился на другой, я его возненавидела и решила, раз он такой-сякой, фамилию его носить не буду. И при получении паспорта взяла фамилию мамы.

Мы снова выпили вина, и у меня проснулся аппетит, Ольга принесла ветчину, хлеб. И глядя, как я с удовольствием все поглощаю, неожиданно предложила:

— А если нам взять и уехать? Навсегда! Не будут же они искать тебя по всей России. Можем к маме, она в Омске, давно зовет.

— Искать не будут, но они узнали, где живут сестра и мама, и угрожают им. Так что ехать мне надо, в этом сомнений нет.

— И ты будешь вот так ни за что стрелять в людей? Пусть даже они бандиты? Хотя еще надо доказать, кто они. Ты ведь точно не знаешь?

— Не знаю.

— А стрелять будешь?

Ну что я мог сказать?

— Я поеду, чтобы на месте разобраться в обстановке. А вот тебе не мешало бы взять отпуск и на время уехать.

— И быть в неведении, где ты, что с тобой? Только обрела тебя и вот. Лучше я поеду с тобой в Жердяевку.

Я разлил вино, отпил глоток и только потом отклонил ее предложение:

— Ты даже представить не можешь, что значит месяц прожить в тайге, в палатке.

— Я давно мечтала об этом. С милым и в шалаше рай, — она смущенно улыбнулась.

Мне было приятно ее смущение. В прошлые встречи мы никогда не говорили о наших чувствах друг к другу, мы просто занимались сексом. Мы были партнеры. И смущение Ольги — это поворот, начало нормальных человеческих отношений между любящими людьми.

Мне удалось убедить Ольгу, что в тайге ей не место. Мы просидели допоздна, вспоминали родителей, детство. Больше спрашивала Ольга, а я выступал в роли рассказчика.

А ночью снова приснился красноармеец Сизов, мы шли с ним по улице Жердяевки — она заросла, но еще хорошо угадывалась. Миновали сельсовет, вернее, стелу — она стояла на площади перед сельсоветом. Я даже успел заметить — верхние ряды мартиролога занимала фамилия «Балаев». В годы войны погибло девятнадцать жердяевцев, из них одиннадцать Балаевых. Затем мы прошли то, что осталось от «хлебо-обувного» магазина, а остался тротуар длиною метров двадцать, единственное бетонное покрытие в деревне, сделанное из списанного цемента, неизвестно для чего привезенного в Жердяевку и пролежавшего много лет. После магазина я не находил ни одной зацепки, подсказки и, когда Сизов подвел меня к зарослям лебеды и кустарника, сквозь которые проглядывал полуобвалившийся провал, я не мог определить его местонахождение. Я подошел поближе к подполу и осторожно ступил на верхнюю перекладину лестницы, проверяя ее на прочность… И вдруг дикий, животный страх обуял меня, и в то же самое мгновение Сизов цепко, до боли, схватил меня за руку и отбросил в сторону. Я сильно ударился локтем и проснулся… Но что-то холодное успело прикоснуться к ноге…

Рука болела в двух местах — локоть и плечо, видимо, Сизов при жизни был сильным человеком. Потрогал локоть — ссадина.

Больше Сизов в эту ночь не снился.

Утром, целуя меня в плечо, Ольга удивленно спросила:

— Откуда у тебя синяки? Вечером их не было. И вроде как кровь, — она потерла засохшее пятно на простыне. — Откуда?

Я показал локоть.

— Что-то я не слышала, чтоб ты ночью вставал. Обычно я чутко сплю. Обо что мог удариться?

Я знал, откуда ссадины и синяки, но не желал в это верить. Да в это не поверил бы любой, окажись на моем месте.

— Андрюша, ты почему молчишь? — Ольга вопросительно и тревожно глядела на меня.

Наконец-то кому-то есть дело до меня. И я не стал скрывать, Ольга теперь была для меня тем человеком, которому можно сказать все, без утайки:

— Во сне бродил с Сизовым по Жердяевке, только подошли к подполью, обвалившемуся, засыпанному землей, как снизу повеяло таким холодом, что меня обуял ужас. Вот тут Сизов схватил меня за плечо и отбросил в сторону. Падая, я разбил локоть. Но ко мне все же прикоснулось что-то холодное, вот сюда, — я откинул одеяло, чтобы показать место прикосновения, и не поверил глазам, чуть повыше щиколотки ногу обвивала коричневатая полоска, какая обычно бывает при ожоге.

— Е-мое! — невольно вырвалось у меня.

Это было первое наше с ней утро, когда мы не занялись сексом, а говорили и говорили, пытаясь понять, что же со мной случилось на самом деле и возможно ли такое…

Я всегда говорю — «занялись сексом». «Занялись любовью» — это принижение любви, свержение ее с той недостижимой высоты, которую она занимает, отождествление с простой физиологической потребностью. Получается, как в анекдоте: «Ваня, ты меня любишь?» — «А я чо делаю?»

За завтраком — овсянка, крепкий кофе — мы снова вернулись к моим ночным приключениям. Ни Ольга, ни я никогда не увлекались книгами по черной, белой магии — и вообще мистикой, но отрицать мое короткое пребывание в ирреальном мире не стали, а задумались о последствиях. И договорились до того… Ольга вдруг вытаращила глаза и шепотом спросила:

— А Оно не могло попасть в наш мир вместе с тобой? Оно успело схватить тебя за ногу, а ты, возвращаясь, на секунду, на миг открыл окно, брешь, не знаю, как правильней сказать, и притащил Оно с собой.

— Если это так, то мы вскоре об этом узнаем, — я был удивлен совпадению мыслей, я тоже подумывал, а не проникло ли вместе со мной нечто ужасное в наш реальный мир.

— Все, этой ночью я не дам тебе уснуть.

— Я буду только рад, — ухмыльнулся я, хотя было совсем не до смеха.

— Да ну тебя. Будь серьезным, — Ольга глянула на часы. — Все, пора собираться на службу. Ты не мог бы меня сегодня встретить? А то один козел достал, сил нет терпеть. Козлов из администрации Х-ва, его левая рука или нога, или что другое.

— Может, ему внушение сделать? — я постучал кулаком по ладони.

— Что ты, он какой-то чемпион. Черный пояс и все такое. Ходит, как павлин. Конечно, я сама виновата. Ты не стал приходить, вот я и попыталась найти замену. Переспала с Козловым и сказала, что больше встречаться не желаю. Он страшно обиделся, мол, я его использовала как фаллоимитатор и теперь у меня нет другого выхода, как трахаться с ним, или он меня убьет. Я, конечно, соврала, сказала — замужем. Но ему на это наплевать. Раз задержалась на работе, чуть не изнасиловал. Хорошо, охранники были недалеко.

— Я тебя обязательно встречу.

— Чем будешь заниматься без меня?

— Вымою посуду и пойду по магазинам, надо купить кой-какого товару.

Я вымыл посуду, посмотрел по телевизору новости и уж потом двинул в магазин. Но не дошел. Проезжающий джип вдруг резко тормознул, тут же «жигуленок» ткнулся ему в зад, послышался звон разбитых фар. Крепкий на вид водитель «жигуленка» с матом начал вылезать из машины, но тут же юркнул обратно. От джипа в мою сторону шел человек-нос, которого я ловко обул, уйдя через заднюю дверь почты. И с ним три амбала. Видимо, все это время они искали меня.

Я рассказываю медленно, а в действительности все происходило быстро, я даже не догадался убежать. Правда, потом, вспоминая, так и не мог решить — не догадался или меня удержала на месте какая-то сила. Потому что я должен был убежать, справиться с двумя, если, конечно, повезет, еще можно, но с четырьмя качками, причем один с битой — дохлый номер.

Первый без всякого базара замахнулся битой, но опустить ее мне на голову не успел, я ударил его в лицо, и он по-киношному пролетел несколько метров и рухнул у джипа. А я, не ожидая, пока он закончит полет, схватил второго, поднял над собой и опять по-киношному — других слов не нахожу — бросил на «жигуленок». Третьему, выхватившему нож, я легко, словно делал это много раз, сломал руку, и он, поддерживая ее другой рукой, орал благим матом. Четвертый кинулся бежать, но я пустил вслед биту и угодил точно в ноги, тот упал и с диким криком корчился на асфальте.

Начал собираться народ, и я поспешил удалиться, однако успел заметить, как шофер «жигуленка» вылез из машины, поднял руки и подмигнул, может, это у него было нервное. Ударом правой я отправил его в нокаут.

Уже петляя между домами, подумал, зачем я его ударил, и не нашел ответа, как не нашел его и на другой вопрос. Откуда у меня взялась такая сила? Конечно, я владел некоторыми приемами рукопашного боя, да и Костя кое-чему научил, и так просто меня было не взять, но чтоб такое… В одном из дворов я увидел лежащую сваю и, ухватившись за арматуру, легко поднял ее. Тут уж отпали последние сомнения. Оно, коснувшись меня, наделило частью своей силы, и хорошо это было или плохо, мне еще придется узнать. Но настроение испортилось сразу.

В узком переулке между домами — где, спрашивается, была пожарная инспекция? — встретилась группа парней. Я уложил их всех, хотя они и не думали задираться, а я мгновение назад не собирался на них нападать.

В своем подъезде я чуть не двинул по зубам соседа, хотя он только спросил, где я пропадаю.

И я решил из квартиры никуда не выходить, моя агрессивность пугала. Была она пассивной, мне не хотелось куда-то бежать, кого-то бить. Но надо было все же себя чем-нибудь занять, отвлечься.

Начал с поливки цветов, мама в каждом письме спрашивает, как там чувствуют себя амариллис, хойя, цикламен. Кроме этих цветов, у нас еще есть доброе утро, невеста, фиалки, бегония, ну и, конечно, герань. Мама оставила мне инструкцию по поливке, которой я строго придерживаюсь, так цикламену нужно периодическое круговое опрыскивание воздуха, а хойе нужно опрыскивание уже самих листьев, кроме периода цветения. А цветет она такими восковидными, словно искусственными небольшими звездочками и вечерами наполняет комнату удивительным ароматом. Цветы долго не опадают, и все это время мы словно находимся в южном экзотическом саду. А вот амариллису, соседка называет его гиппеаструмом, полив увеличивают лишь с появлением цветочной стрелки, которая быстро достигает тридцатисантиметровой высоты и распускается четырьмя похожими на саранки цветами, жизнь которых продолжается недолго. Еще мне нравится бегония, ее тонкие свисающие стебли украшаются в период цветения нежными, неземными цветами.

Кроме полива, мама подробно написала, как делать подкормку, обрезку, пересадку. Все это время я строго соблюдал инструкцию, и ни одно растение у меня не погибло, я даже подарил цикламен, у нас он цветет нежно-белыми, небесными цветами, Нине. Они с матерью просто помешаны на цветах, и, узнав, как я старательно ухаживаю за своими растениями, были приятно удивлены. Я предстал в образе крутого мужчины с нежным сердцем.

После поливки занялся тщательной приборкой, легко передвигая мебель. Проблемы с этим не было.

Затем сходил в душ и долго гляделся в зеркало, но никаких внешних изменений не заметил.

На обед сварил остатки пельменей, только уселся за стол, как позвонил неизвестный и сообщил, что говорит от имени Сергеева. Сергеев просил меня больше не светиться и побыстрее покинуть город. Я пообещал уехать вечерней лошадью. Только положил трубку, снова звонок. Сказал, у меня стынут пельмени, и попросил не беспокоить. И отключил телефон. Чтоб съесть магазинские пельмени, надо бросить побольше перца, тогда уж точно не стошнит. Обычно я готовлю сам, но перипетии последних дней вынудили перейти на эрзац. После перца во рту все горело, потушить удалось лишь тремя бутылками пива. Вымыл посуду и уселся перед телевизором. Показывали всем известную потаскушку, но почему-то упорно называли светской львицей. Голос у ведущего был такой слащавый, что я сразу решил — педераст, петух. Петух хвалит кукушку, а потом она на очередной телевизионной тусовке назовет петуха светским львом. Такая уж у нас богема. Понизил рейтинг передачи и включил телефон. И сразу звонок — Нина:

— Съел пельмени?

— А вас чем порадовала Полина Захаровна?

— Приходи, узнаешь. Я только хотела пригласить тебя на обед, а ты не дал и слова сказать и телефон отключил, — голос у Нины был мягкий, добрый.

К чему бы это? Я решил отмолчаться. Но Нину это не смутило:

— Папа сказал, ударить господина Х-ва и как ни в чем не бывало расхаживать по городу — это надо иметь очень высокого покровителя и как можно иметь такую крышу и работать простым охранником, тебе нужен руководитель, чтобы втолковать, как правильно, грамотно, воспользоваться этим преимуществом.

Мне не надо было долго думать над ответом:

— Нина, к сожалению, папа ошибся. Нет у меня никакой крыши, господин Х-в — очень большая шишка и решил не марать руки об такую мелюзгу, как я. И мой тебе совет (ох как не люблю я давать советы) — пошли папу… куда сама захочешь, и живи своим умом. Найди хулигана Колю и выйди за него замуж.

— Дурак!

Пожалуй, это слово стало последним в наших отношениях с Ниной. Зря она обиделась, ей давно пора выйти из-под папиной опеки. В девятом классе она была влюблена в мальчика Колю, но папа сказал, им в семье хулиган не нужен. Коля избил старшеклассника, оскорбившего Нину, и был поставлен на учет в инспекции. Избитый оказался сыном высокого чиновника.

Помню, выслушав эту историю, я намекнул Нине о ее предательстве по отношению к Коле, она обиделась:

— Как ты не понимаешь? Папа был против!

Не знаю, любила ли она меня, не может любовь исчезать или появляться в зависимости от тех или иных высказываний папы.

Мне жалко Нину. На кого теперь укажет папа, кого выберет ей в мужья? С другой стороны, Нина сама не хотела жить с простым охранником. Мне не хотелось плохо думать о Нине, все же я виноват в ее нынешнем положении, не надо было скрывать о переходе в детский журнал.

Но я не стал по этому поводу посыпать голову пеплом, а начал собираться в дорогу. Какую книгу возьму с собой, сомнений не вызывало — письма Чехова. Он мой любимый писатель и, надеюсь, сможет отвлечь от агрессивных поползновений.

Когда ездил с дядей на подледный лов, приобрел большой рюкзак защитного цвета, в него я сложу вещи и винтовку. А для продуктов у меня имеется камуфляжный рюкзачище, с ним я побывал в Чечне.

После окончания университета я погостил месяц у сестры, а вернувшись, узнал, Костя на полгода уехал в командировку в Чечню. Я посчитал, мое место тоже там, и заключил контракт на год. Сейчас некоторые умники говорят, мы защищали и защищаем в Чечне интересы наших нефтяных олигархов. Я думаю, уверен, мы защищали Родину.

Собираясь встретить Ольгу, я вместо джинсов и футболки надел черную рубашку с короткими рукавами и светлые брюки. Хоть и вышел заранее, все равно запоздал, так как пробирался окольными путями, боясь засветиться. Ольгу увидел издали, ее «Мазда» стояла в ряду других машин, почти уткнувшись в зеленый штакетник сквера, сзади загораживал дорогу серебристый «Мерседес». Его владелец стоял вплотную к Ольге, почти прижимая ее к «Мазде» и упираясь о капот руками. Ольга словно попала в клетку. Немногочисленные сослуживцы обоего пола не спешили разъехаться по домам, а наблюдали, стоя возле машин. Мужчин, подобного тому, что стоял рядом с Ольгой, я хорошо знал. Высокого роста, широкоплечие, обладающие силой, с мужественными чертами лица, волнистыми волосами, обязательно пробор, небрежная походка и оценивающий взгляд. Они самовлюбленны и считают себя покорителями дамских сердец. Их часто можно увидеть на пляже, они не спеша прогуливаются, оглядывая загорающих женщин и производя на некоторых очень даже сильное впечатление, вплоть до увлажнения лона. Я не собирался ни ругаться с ним, ни драться, решил просто подойти к Ольге, обнять ее, поцеловать, то есть показать — я ее муж. Убедившись, что настроен на мирный исход дела, я, как поет одна безголосая певица, «легкой джазовой походкой» подошел и отправил красавца в нокаут. Кое-кто из глазевших женщин с кудахтаньем кинулись к лежавшему, мужчины злорадно улыбнулись. Я легко перевернул «Мерседес» под восторженно-удивленные возгласы и лишь после этого обнял Ольгу и поцеловал. Растерявшаяся было Ольга от поцелуя пришла в себя и гордо объявила:

— Это мой муж!

И мы уехали.

Остановившись перед светофором, Ольга с интересом глянула на меня:

— Никогда бы не подумала, что ты такой сильный.

— Я тоже. Из-за этого я весь день просидел у себя в квартире и не приготовил ужин. Прости.

— Не поняла. Ты не знал про свою силу?

— Она появилась сегодня.

— Съел чудодейственный шпинат? — намекнула Ольга на героя мультфильма.

— Вроде этого. Дома расскажу.

Но прежде чем попали домой, мне еще раз пришлось убедиться в моей геркулесовой силе.

Ольга предложила отметить отъезд и остановилась возле винного магазина. Я с ней не пошел, остался в машине, боялся ненароком натворить что-нибудь криминальное. Торговый зал хорошо просматривался, и я заметил, как группа молодых парней лет восемнадцати-двадцати окружила Ольгу и вместе с ней направилась к выходу. Я тотчас поспешил Ольге навстречу…

В дверях парни подхватили Ольгу под руки, зажали рот и потащили к машине. Я преградил им путь…

Оправившись от испуга, Ольга глянула на своих обидчиков, распластанных на асфальте, и на ее лице появился ужас:

— Зачем ты так? Надо вызвать «скорую».

Я схватил ее за руку и увлек к машине.

— Но мы не можем их так оставить.

— Они не в лесу, вокруг много народа, помогут, — я силой усадил Ольгу в машину: — Поехали. И ни о чем не спрашивай, я все расскажу дома. И смотри не на меня, а на дорогу.

Только вошли в квартиру, Ольга сразу потребовала объяснений. И я рассказал ей все, с той минуты, как возле меня тормознул джип. И добавил — Ольгу надо было успокоить:

— У меня нет желания бежать и бить кому-то морду, я лишь во время столкновения не могу контролировать себя. Давай пить вино. Утром я уеду, буду сидеть в каюте и не вылазить.

— Или перебьешь всю команду и захватишь теплоход. Вдруг Оно в тебе и руководит тобой?

Мы сидели за столом, когда появился Костя, его рация надрывалась на разные голоса.

— Я на минуту, машина ждет. Вся милиция ищет терминатора, бэтмана — называют по-разному. Сначала избил четырех громил Кукарева, избил жестоко. И потом в течение дня бил, уродовал, переворачивал машины. И очень интересные детали, одной бабке привиделось, что у терминатора горели глаза, другим — ходил, мол, как робот. И то появляется, то исчезает. Ищут его вот по этим приметам: рост сто восемьдесят, глаза карие, волевой подбородок, волосы темные, коротко стрижены, уши слегка оттопырены, нос крупный, на щеке шрам. Одет в светлые брюки и черную рубашку или в джинсы и футболку. Твой портрет, однако. Уж больно по описанию похож, до мелочей. Я не говорю, что терминатор — это ты, но лучше тебе из квартиры не выходить. К розыску подключили даже тех, кто парил задницы в кабинетах. И все-таки странно, кто бы это мог быть? Надо обладать нечеловеческой силой, чтобы устроить такой погром. Твой клон свирепствует?

В хаосе звуков Костя уловил свои позывные и заторопился:

— Все, побежал. Поймаем терминатора — позвоню. А пока не высовывай носа.

— Подожди! Я завтра уезжаю к сестре, кое-что надо в дорогу купить, а ты запрещаешь появляться на улице. Может, заскочишь в магазин?

— Давай бабки. Надолго едешь?

— Не знаю. Ягоды, грибы, рыбалка, охота — пока не надоест.

Я набросал список продуктов и передал Косте вместе с деньгами.

— Марье Семеновне большой привет, — Костя мельком глянул на список и удивленно присвистнул. — Ты пешком собрался идти? Две бутылки водки, четыре упаковки пива, десять хлеба. Куда столько?

— Разве много? Хорошему терминатору на день не хватит, — отшутился я.

Костю ответ, конечно, не удовлетворил, и он попытался было вытянуть из меня правду, но рация гудела от напряжения, и Костя кинулся вниз по лестнице.

Рано утром, когда вся милицейская рать разъехалась по домам, Ольга отвезла меня в порт. Квартиру я оставил на попечение маминой подруги, соседки тети Раи, она знает и как за цветами ухаживать.

Теплоход уже закончил разгрузку, но еще стоял у стенки, грузчики закрывали крышками трюмы. Как объяснил вахтенный рулевой, капитана на судне не было, оформлял документы в конторе грузового района.

Ольга, прощаясь, чуть не расплакалась и раз десять повторила, чтоб я берег себя. Я смотрел ей вслед, пока машина не скрылась за двухъярусными рядами контейнеров. Потом с помощью вахтенного перетаскал вещи и продукты в каюту.

Я достал зубную пасту, щетку, мыло, полотенце, переоделся в спортивный костюм, лег на кровать и незаметно для себя уснул. Проснулся от шума работающих двигателей, не вспомогача, монотонно стучавшего все это время, а главных. В иллюминаторе промелькнули стоящие под разгрузкой суда, дебаркадер, снующие на берегу люди, которым не было дела ни до сухогруза, ни до меня.

Настроение мое заметно улучшилось. Первые минуты, когда теплоход отчаливает от пристани, человек испытывает какой-то подъем, волнение, даже если едет не на край света, а «в деревню к бабушке». Особенное чувство охватывает, если вы не пассажир, а член команды и выходите в рейс в первый раз, здесь и гордость, и радость, и сомнение — справлюсь ли. Все это я испытал, когда в 19.. году стоял на палубе сухогруза «Тобольск» и глядел на остающийся за кормой город.

С детства я мечтал стать путешественником, и мое появление на теплоходе в качестве матроса было как бы данью детской мечте.

Выяснив, что специально на путешественников не учат, я решил стать географом, но Валерка — он знал все — меня разубедил. Это раньше, говорил он, когда не было самолетов и спутников, не было аэрофотоснимков, географы много путешествовали, а теперь ты будешь просто учителем географии и каждый день мучиться с такими балбесами, как мы. Неужели тебе этого хочется? Мне не хотелось, и я подумал, почему бы не стать археологом, ездить по всему свету, открывать спрятанные под землей и водой города, неизвестные цивилизации… Но Валерка… Чтобы путешествовать по разным странам, говорил он, надо стать крупным ученым, руководителем экспедиции, добьешься ты этого к годам пятидесяти, если вообще добьешься, а тридцать лет будешь ковырять песок — где-нибудь в центре России — и обмахивать кисточкой черепушки. Неужели ты этого хочешь? Лучше быть бухгалтером, сиди считай, тепло, все уважают. И я начал мечтать о море, кораблях, штормах, китах и дельфинах… Но Валерка… Все материки, моря и океаны, заливы и проливы, острова и островенки давно открыты, говорил он, будешь просто перевозить груза из точки А до точки Б. Или ловить селедку, минтай и камбалу, и с утра до вечера перед твоими глазами будет вода, вода, вода… Словно целыми днями смотришь в ведро с водой. Ты этого хочешь? Я не хотел целыми днями смотреть в ведро с водой и склонился к профессии зоолога… Но Валерка… Он развенчал труд не только зоолога, но и ботаника, и кинооператора. Лучше всего быть бухгалтером, говорил он, сиди считай, тепло, все уважают.

Наверное, он уговорил бы меня стать бухгалтером, но мы переехали в город, и я освободился от Валеркиного влияния.

Деревню мы покинули неожиданно, мама была в городе на курсах усовершенствования — она учительница — и познакомилась там с преподавателем истории Юрием Ивановичем. Он предложил ей руку и сердце, и мы с мамой перебрались к нему. Лиза осталась в деревне, она тогда уже была замужем. Юрий Иванович был замечательным человеком, умным, добрым и влюбленным в историю. Он и мне привил к ней интерес и посоветовал поступать на исторический. Но я по-прежнему хотел только путешествовать, ездить из страны в страну, охотиться на диковинных животных, влюбляться в африканок, испанок, китаянок, японок, попадать в невероятные, опасные ситуации и с честью из них выходить…

Тут в городе появился Валерка, приехал поступать в институт на отделение «Бухгалтерский учет». Сразу начал меня агитировать, гипнотизировать и я чуть не подал документы в тот же институт, но вовремя одумался. Так как из четверых достоинств бухгалтерского труда, покоривших Валерку: сиди считай, тепло и все уважают — мне нравилось только последнее.

И я, не испытывая тяги ни к какой профессии, решил идти работать, не желая сидеть на шее у матери — Юрий Иванович скоропостижно скончался от инфаркта. Дядя предложил походить у него матросом. Я согласился, все-таки это было ближе к мечте о путешествиях, чем все остальное.

Поначалу новизна покорила меня. Палуба, кнехты, камбуз, иллюминатор, рубка, мачта — слова, читанные в книгах о путешествиях, здесь употреблялись походя и звучали для меня паролем в неизведанное. Каждый день мы проходили новые места, названия сел, перекатов, островов, иногда весьма экзотичных, перемешались у меня в голове. Мы сделали один рейс, второй, третий… И… Валерка был прав, видимо, я не был романтиком, новизна ощущений быстро прошла, а труд матроса явно противоречил десятилетнему образованию. Одна задача — драить изо дня в день палубу, иногда кое-что подкрасить да в порту подать причальный конец. Я этого хочу? Спросил я себя словами Валерки и честно ответил — нет. Но убегать с теплохода и этим показать свою слабость (так я думал тогда, будь это сегодня, я бы ушел, не задумываясь) мешало самолюбие, и я доходил навигацию до конца. Но больше о карьере речника даже не помышлял.

Но если я сам зарекся вступать на палубу судна лишь в качестве пассажира, то это не значит, что я не уважаю труд речников, еще как уважаю и завидую, как завидую всем, кто любит дело, которым занимается.

В восемь утра постучал рулевой, тот, что помог перетащить в каюту вещи, и пригласил на завтрак.

Идти не хотелось, я боялся своей неуправляемой силы, вдруг ни с того ни с сего начну избивать команду. И решил не торопиться, затянуть время, дать экипажу поесть и покинуть салон — он служил одновременно и столовой. Я почистил зубы, помылся, делая все в замедленном темпе. И план мой оправдался, в салоне застал лишь механика, маленького, толстого, со свисающими ниже подбородка усами, я с ним познакомился еще при посещении теплохода с дядей. Я поздоровался и пожелал приятного аппетита. В ответ он полным ртом промычал нечто нечленораздельное. Повариха, маленькая, сухонькая старушка, подала в раздаточное окошко тарелку с оладьями, чайник с горячим кофе и, по-доброму улыбнувшись, сказала:

— Кушайте на здоровье!

Я поблагодарил и навалился на оладьи, стараясь не смотреть на механика, боялся вызвать в себе приступ ярости или желание ударить его.

Но все обошлось. Однако после завтрака я тут же вернулся в каюту и принялся за чтение чеховских писем. Письма — увлекательная проза…

Но через некоторое время обнаружил, что смотрю в книгу, а… думаю об Ольге. Какое письмо я написал бы ей? Как бы обратился? Милая Ольга! Я попытался вспомнить, как называл Ольгу, и к стыду своему понял, что говорил ей ласковые слова лишь в постели, а в остальное время ограничивался «Ольгой». Это меня неприятно поразило. И я тут же попытался оправдать себя, мол, был всегда набегами и долго не задерживался.

На обед я тоже намеренно припоздал и, как ни странно, снова застал лишь одного механика. Ел он медленно, нехотя, словно делал неприятную работу. Ко мне, так же как и утром, не проявил ни малейшего интереса, взгляд его, когда он поднимал голову, если и натыкался на меня, не отличал от переборки, возле которой я сидел. Если тогда такое ко мне отношение меня даже обрадовало, теперь же несколько разозлило — мог бы хотя бы из вежливости о чем-нибудь спросить…

Моя злость меня напугала, и я поторопился оправдать поведение механика. Возможно, его гнетет судьба его предшественников, таинственно исчезнувших с «Можайска».

История, действительно, загадочная. Когда договаривались с капитаном, тот сразу предупредил — ни грамма спиртного, ни водки, ни пива. Насчет водки было понятно, а вот пиво — его разрешают даже водителям. Чуть позднее дядя объяснил, чем вызвано такое неприятие алкоголя:

— У них три навигации подряд бесследно исчезали механики. Первый — во время рейса. Сменился с вахты и пропал. Перед этим вроде бы справляли день рождения первого помощника капитана. Второго механика потеряли у нас в порту. Стояли на рейде, ждали, когда дадут добро встать под разгрузку. Пока ждали — расслабились, ночь побухали, а утром механика уже не было. Третий, как и первые два, тоже испарился осенью. Шли порожняком, рано утром навалился туман, по просьбе поварихи — захотелось ей грибы поискать да команду угостить — ткнулись в берег, благо ходовой был. Вместе с поварихой сошли и два моториста. Часа через три туман начал рассеиваться, и «Можайск» продолжил рейс. Но далеко не отошли, повариха пошла звать на завтрак механика, однако в каюте его не было, поднялась в рубку — нет. Тут уж и капитан забеспокоился, обыскали весь теплоход и вернулись на место стоянки. Сообщили, как положено, в пароходство. Оттуда команда — ждать. Сутки простояли, но так и не дождались. И что интересно, никто не видел, чтобы механик сходил с теплохода. Это раз и, второе, на берегу не смогли обнаружить его следы, поварихины и мотористов отпечатались четко, а его — весь берег возле «Можайска» оглядели — хоть бы хны. Так он и не появился, говорили, любил в одиночку квасить, но вроде вечером был трезвый. Вот такие пироги. Кстати, у нас в порту подобное тоже бывало. Однажды исчезла команда с бункербазы, так и не нашли. На доке за короткое время потерялись два сменщика, третий испугался и тут же уволился. А они, бедолаги, вскорости всплыли. Сами утонули или кто помог, так и не узнали. Я бы, пожалуй, не пошел работать механиком на теплоход, где исчезли три предшественника. Это какую психику надо иметь…

Тогда я не особо врубился в слова дяди, хватало собственных проблем. Но вспомнив их сейчас, я не мог не подивиться смелости сидевшего напротив меня человека.

Почему он согласился пойти на «Можайск»? Боится ли он? О чем думает? Удастся ли ему остаться в живых, нарушить эту страшную тенденцию?

Механик выпил компот, вилкой достал со дна стакана урюк, косточки выплюнул обратно, вытер усы большим и указательным пальцами и молча вышел из салона. Тут же появилась Глафира Семеновна и, собирая посуду, затараторила:

— Вы не обращайте внимание, что Афанасьевич молчит, он всегда такой. От него и жена из-за этого ушла, не могу, мол, так жить, за неделю из него слова не вытянешь. Некоторые бабы ее жалеют. С другой стороны, непьющий, спокойный, зарабатывает прилично и не обругает, потому как молчун. Живи да радуйся. Однако убежала. Разве нас, женщин, поймешь, сами не знаем, что нам надобно. По мне, пусть бы молчал, лишь бы слушал. Молчание — золото. Так чего этим золотом разбрасываться? Зато Александр Петрович у нас говорун, вы человек на судне новый, значит, собеседник для него интересный, обязательно пригласит вас вечером в рубку на Лену полюбоваться, а сам начнет разговорами донимать. Дотошный. Все ему не так, все не этак, начальство — скоты, народ — дурак. Про начальство, может, так оно и есть, а вот про народ зря, разве дураки такое бы вытерпели — и голод, и войну, и разруху, и Ельцина. Сам по себе-то Александр Петрович человек ничего, но злой и в Бога не верует, рабская, говорит, религия. Прости меня, Господи! — Глафира Семеновна перекрестилась и продолжила: — А человеку, мол, свободу надобно. Да человек-то, он только с Богом и свободен, придешь в церковь, душа прямо так и хочет на волю вырваться, такая благодать. Без Бога свободы не найти, так ему и заявила, так он меня за эти слова потом часа два на камбузе пилил. Тарахтит и тарахтит, словечко не вставишь, ему только с Афанасьевичем и разговаривать. Такой говорун, однако жена не убегает. Я бы, пожалуй, убегла или уши смолой залила, — Глафира Семеновна с улыбкой глянула на меня, — это я сейчас говорю, а попался бы такой, глядишь, и притерпелась бы. Русский человек терпеливый… но если сорвется…

Глафира Семеновна как в воду глядела, вечером пришел моторист и сказал, что капитан спрашивает, не желаю ли я поглядеть на Лену, подняться к нему в рубку.

За весь день я не испытал чувства агрессии, не появлялось желание кого-нибудь ударить, и я не стал отказываться от приглашения, к тому же этого требовал долг вежливости.

Капитан «Можайска» Александр Петрович явно не соответствовал образу капитана, почерпнутому мной из книг и кинофильмов, — маленький, сухонький, с узким лицом, ветвистыми, нависающими бровями, с пучками волос, торчащими из ушей и носа, он больше походил на гнома-переростка. И старался компенсировать некомандирскую внешность строгим взглядом, басовитым голосом и неизменной трубкой с выгнутым чубуком во рту. На мое «Добрый вечер!» он повел рукой, показывая реку и берег, и сказал:

— Тридцать лет по Лене хожу и каждую весну такое чувство, словно в первый раз. Да от такой красоты никогда не устанешь. Вот люди любуются живописью. А что она такое? Кусочек выхваченной природы, жизни и томление художника в тот момент. Нарисовал и вроде остановил жизнь, замерла природа. Но это же профанация, обман. Природа в вечном движении. Я каждую навигацию и реку и берега по-новому вижу и каждый раз по-новому рисую. Я тоже художник, но храню картины в душе, а не малюю на холсте. Абстракционистские рисунки живописью не считаю, ибо это есть шаг назад в развитии человечества, назад к пиктограмме. Но против самих абстракционистских рисунков ничего против не имею и в необходимости их не сомневаюсь. Вот что, по-вашему, есть лоция? — капитан положил ладонь на лоцманскую карту. — Самая натуральная абстракция. Заштрихованный прямоугольник я должен принять за село или город с его домами, населением, пристанью — это почище абстракциониста, предлагающего увидеть в скоплении квадратов женщину, а я, кроме пристани, вижу приемосдатчиков, начальника склада, крановщиков… Глядя на зубчатую черту, я понимаю, впереди берег с обрывистыми бровками. Сведущему человеку штрихи, треугольнички, галочки говорят многое, о подводных препятствиях, о лугах и лесах, о скоплении топляков, свальных течениях. Видите этот ручей? — Александр Петрович, не глядя, указал на берег большим пальцем, ткнув им через плечо. — На карте он обозначен пунктирной линией, потому что пересыхает. Кстати, на реке все имеет название — острова, протоки, горы, ручьи, этот называется Десятиверстовым. Почему? Неужели кто измерил его длину? А между Пеледуем и Ленском есть Девятиверстовый. Там же, неподалеку, протока Ленка и селение Малые Коньки. Почему Коньки и почему Малые, если нет Больших? И кто такая Ленка? Или вот — утром прошли остров Ляля. Кто она? Почему другой остров назвали Кислым? Написать бы о тех людях, в честь кого названы острова, протоки, речки, и о тех, кто дал эти названия, интересная получилась бы книга…

Говорил Александр Петрович быстро, словно торопился выложить все волновавшее его, торопился облегчить душу. При этом успевал посасывать трубку и выпускал клубы дыма через нос. Не знаю, как дым пробивался через заросли волос, торчащие из ноздрей, они раздражали меня, я испытывал сильное желание выдернуть их, а заодно и волосы из уха. Чтобы желание не стало действием, я старался не смотреть на капитана.

— Вот вам хотелось бы, чтобы вашим именем назвали, к примеру, остров? И капитаны теплоходов, проходя мимо него, говорили бы рулевым: «Держись поближе к Андрюше» или: «Осторожно, впереди Андрюша!»? И если в городах конъюнктурщики, издеваясь над здравым смыслом и историей, меняют названия улиц, то на реке ваше имя звучало бы вечно, его переписывали бы из лоции в лоцию… Хотя, если остров будет песчаным, река может смыть его и создать новый за сотню километров. Ничего вечного нет, все преходяще. В молодости это как-то волновало, а сейчас понимаю, никакой души нет, а тело сожрут черви. Если бы у людей была душа, разве творили бы они такие мерзости? А что происходит у нас в России! Вот как вы относитесь к пидарасам?

Я от неожиданности немного замешкался с ответом:

— Отрицательно.

— Значит, вы не демократ, — заключил он.

Я до того был удивлен таким определением демократии, что не опроверг его последние слова.

— В вашем возрасте многие еще не сформировались, не устоялись, вот и приходится спрашивать. А я совок и горжусь этим. Совок сейчас для меня то же самое, чем в молодости был для меня Павка Корчагин. Не обманет, не предаст за тридцать сребреников, живет по принципу «если не я, то кто?» Совки в свое время в партию не лезли, жили по-разному, но прошлое не порочат, одним словом — порядочные люди. Жаль, исчезнут скоро, как мамонты. Мамонтов, может, и научатся клонировать, а совков никогда. Это был и пока еще есть особый тип людей, деньги для них не главное, главное — быть человеком. Ваше поколение их еще застало, а следующее уже не узнает, хотя отдельные экземпляры существуют с ними рядом. Пройдет лет семьдесят, и как сейчас некоторые тоскуют по дворянству, так потом будут тосковать по совкам, по последнему человечному поколению людей на планете. А что мешает быть человечным сейчас? Мешает так называемая свобода — делай все, что не запрещено законом, законом, который попирают все, кому не лень, так как следить за его соблюдением некому. Да и причем закон? А совесть, а нравственные нормы — их, увы, посчитали лишними. Отсюда анархия, бандитизм, казнокрадство и прочее. А настоящая свобода может основываться только на нравственных принципах.

— К этому и призывает христианство, — успел вставить я, пока клубы дыма пробивались сквозь заросли в его носу.

— Ошибаетесь, молодой человек, — с какой-то радостной ноткой протянул капитан, — христианство держится на страхе. Коммунисты обещали рай на земле, на земле и карали за «непослушание». Религия обещает рай после смерти, тогда же и грозит заблудшим муками ада. Кстати, вы не обратили внимания? Бог призывает верующих прощать своих врагов, а сам стращает адом. Неувязка. А вера — что в социализм, что в Бога — должна быть чистой, без боязни. Почему русские люди после многовекового поклонения Богу так легко поддались агитации большевистской неруси и пошли громить церкви? Потому что устали бояться…

— А вот тут ошибаетесь вы, — мне пришлось повысить голос, чтобы прервать его, — дело не в страхе перед Богом, дело в русском характере. Достоевский писал — у русского человека есть потребность хватить через край, дойти до пропасти, заглянуть в бездну и даже броситься в нее. Возникает потребность в отрицании всего, даже самой главной святыни народа. И все это — торопясь, стремительно. Человек отрекается от семьи, Бога. И сделать это может самый добрейший человек.

— Достоевский писал это о себе, он всегда был на краю пропасти, все его герои — это он сам, и Иван Карамазов, и Раскольников, и Ставрогин. Нельзя по одному человеку судить о всем народе, если он был игроком, извращенцем, то это не значит, что все такие. И я по-прежнему утверждаю, чистой веры не было, был страх, — кажется, капитан начал злиться, вместо послушного слушателя, а такими, наверное, были члены команды, он встретил неожиданный отпор.

— Не скажите, русские люди просто идеальные христиане, заповедь «ударят по одной щеке, подставь другую» мы выполняем неукоснительно. Нас оскорбляют страны Прибалтики, Грузия — государства, которые не сразу найдешь по карте, говорят с нами так, словно мы нуль, а мы вместо того, чтобы дать этим моськам под зад мямлим нечто невразумительное…

— Должен вас прервать, — помахал он рукой, словно прощался с кем-то, — вы ударились в политику, а мы говорим совершенно о другом, о нравственной составляющей такого понятия, как свобода…

Говорил Александр Петрович долго, в голове его была какая-то мешанина мыслей, то он яро утверждал одно, а через некоторое время настаивал на совершенно противоположном. С такими, как он, я уже встречался — и когда работал в газете, и в обыденной жизни, их много как среди простого народа, так и среди политиков, яркий пример Е.Б. — отец Нины. Хлынувший поток информации разбудил их (как декабристы Герцена), набил голову всякой всячиной, и очумевшие от этого вчерашние молчуны, не умевшие связать два слова, стали ярыми спорщиками, защищая открывшуюся им истину, забывая, что подобной мешаниной забита голова и у других.

Я больше его не прерывал, не пытался спорить, на меня, как мне казалось, навалился приступ агрессии, и я боялся, что не выдержу и вырву капитану волосы вместе с носом. Была минута, когда я хотел бежать из рубки, так как был готов кинуться на него…

Замолчал Александр Петрович в два часа ночи, причем на полуслове, не докончив фразу, сделал замечание рулевому — и замолк. Словно отключили. И уставился в окно. То ли исчерпав запас слов, то ли потеряв интерес ко мне как слушателю. Я из вежливости еще постоял, подождал, не вернется ли его красноречие, а затем с облегчением покинул рубку. Однако вместо каюты отправился на корму, днем я видел, как мотористы забавлялись там двухпудовой гирей, окрашенной бело-голубыми полосами, под цвет тельняшки…

Гирю с кормы не унесли, я небрежно ухватил ее за ручку… и каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что сверхъестественная сила покинула меня. Получалось, не обладая силой и потеряв агрессивность, но думая, что все это при мне, я готов был повыдергать у капитана его чертовы волосы, так как считал себя во власти хранителя сундука. Не сдерживал себя, отпустил на волю эмоции, утратил самоконтроль. Сразу вспомнились слова Александра Петровича, что настоящая свобода основывается только на нравственных принципах. Выходит, все наши беды от того, что «зараженные» словами о свободе люди потеряли самоконтроль, потеряли моральные принципы, вернее, отбросили их или, как говорит Костя, слетели с катушек. По его словам, растет число немотивированных убийств, причем сами убийцы иногда не знают, зачем они это сделали… Но я-то каков, чуть не оставил без носа капитана, чуть-чуть мое животное «Я» не взяло верх…

Размышляя об этом, я спустился в каюту, не торопясь разделся, лег и словно провалился в темноту. И тут же не замедлил появиться красноармеец Сизов, я даже обрадовался его возникновению. И на этот раз я его хорошо слышал.

— Едешь? Это хорошо. А я предупредить. Ночью в деревню не ходи — сгинешь. Где бивак устроишь, начерти на земле круг и до утра из него не выходи, — Сизов оглянулся, прислушался. — Оно всегда будет знать, где ты, по помете на ноге. Как почувствуешь, Оно рядом, — глаза в землю. Посмотришь на него, будешь в его власти. И читай молитву, — Сизов снова оглянулся. — Мне пора, скоро свидимся. Не забудь, чего я наговорил.

Сизов исчез, и я тут же проснулся. И долго не мог уснуть. На душе было тревожно.

Утешало одно — я не опасен для команды и могу спокойно передвигаться по теплоходу, чем решил воспользоваться и поднялся на палубу, полюбоваться на берега, которые так искусно размалевала осень.

Шли вдоль деревни, и то ли девушка, то ли женщина в купальном костюме, прикрыв рукой глаза от солнца, смотрела в нашу сторону. Мотористы, не замечая меня, вырывали друг у друга бинокль. Не желая смущать ребят, я спустился в каюту.

Вот так и я в свою первую и последнюю навигацию кидался к биноклю, завидев на берегу девчонок. В то время я все еще был девственником, и все благодаря Ларисе. В деревне я думал, приеду в город, найду Ларису, она станет моей девушкой, а потом и женой. И все мои эротические фантазии были связаны именно с ней. Не застав Ларису в городе, я впал в отчаяние, решив не жениться ни на ком и никогда. И следуя этому, не дружил с девчонками и не ходил на дискотеку. Но победить свое естество, конечно, не мог, да и девственность меня угнетала, казалось, я единственный, кто в таком возрасте не познал женщин. И когда мотористы начинали рассказывать о своих победах, я тоже сочинял нечто подобное, причем у меня получалось даже лучше, так как я не был привязан к действительности. Хотя, возможно, мотористы тоже привирали, но мне это не приходило в голову, и я завидовал им.

А в это самое время с нами отправилась в рейс Марина, сестра механика, точный возраст ее я так и не узнал, но лет пятьдесят ей было точно. Я обратил на нее внимание, когда она еще шла по причальной стенке, — пышная, с короткой стрижкой ярко-рыжих волос. Светлое платье, сквозь него просвечивали трусики, прилипло к телу — стояла тридцатиградусная жара — и облегало мощные бедра, необъятный зад и живот. Выглядела она ужасно сексуально, во всяком случае для меня. Женщина остановилась напротив «Тобольска» и сказала:

— Знаете, а я боюсь высоты.

— Вы к нам? — я чувствовал некоторое неудобство и старался не смотреть на нее, казалось, передо мной стоит обнаженная.

— К Трофимову, — назвала она фамилию механика.

Я взошел на трап, подал ей руку:

— Не глядите вниз, и все будет хорошо.

Медленно ступая, мы перешли на теплоход, но, сходя с трапа, она споткнулась и, падая, обняла меня. Пахнуло терпким потом вперемешку с духами. Запах тотчас взволновал меня, вызвав желание. От волнения я с трудом объяснил, как пройти в каюту механика. Она ушла, а я еще долго вдыхал запах ее тела, вся моя одежда пропиталась им.

А ночью мне приснилось, как я занимаюсь с ней сексом. И, естественно, днем я исподтишка разглядывал ее, мне казалось, сон как-то сблизил нас. Мне хотелось смотреть на нее и смотреть, я даже издалека чувствовал волнующий запах ее тела. Когда она садилась, округлые колени принимали форму мяча, а ляжки, свисая, принимали необъятные формы. Она вставала, и половинки ее зада защемляли платье. И все это: колени, ляжки, зад, зажимающий платье, — ужасно возбуждало меня.

Позднее, лет через шесть-семь, я прочитал у одного автора, что юнцы вроде меня частенько испытывают сексуальные чувства к пожилым женщинам, у которых женские прелести ярко выражены.

Марина заметила мои взгляды, я понял это по ее легкой усмешке и по тому, как она посмотрела. Что, мол, парнишка, возжелал меня? Понимаю, но ничем помочь не могу, поищи себе подружку помоложе.

Вечером я долго не мог уснуть и пошел в душ — облиться холодной водой, так, чтобы продрогнуть, а потом согреться в постели и быстро уснуть.

В раздевалке висел знакомый махровый халат оранжевого цвета с белыми цветочками, его владельцем был лысый сорокалетний моторист Колесов, обычно он с трубкой в зубах разгуливал в этом халате после вахты. Возможно, он тоже в детстве мечтал о путешествиях и представлял себя неким саибом в окружении чернокожих носильщиков. Во всяком случае вид у него был очень важный, и на насмешки команды, вот, мол, напялил женский халат, Колесов не реагировал.

В душевой было три пипка, поэтому я не повернул обратно, а разделся, вошел в душевую и… замер. Передо мной, натираясь мочалкой, стояла Марина и глядела на меня, нимало не смутившись. Не сводя глаз с ее пышных форм и даже не догадавшись прикрыть свой срам, я отступил к двери, готовый к бегству. Но голос Марины меня остановил:

— Испугался? Иди потри спину, раз пришел.

Слова «испугался» было достаточно, чтоб я остался в душевой. Несмело приблизившись, взял протянутую мочалку, почему-то левой рукой, хоть и правша… Марина повернулась спиной, нагнулась, упершись в переборку руками и выпятив мощный зад. Удивляясь своей смелости, я провел ладонью по крутому бедру и прильнул к ней…

После того, как все закончилось, она выпрямилась и, повернувшись, спросила:

— А ты не подумал, ведь я могла закричать, позвать на помощь, ударить?

— Я не знал, что вы здесь. Я думал — Колесов. У него такой же халат.

— Не знал… Видела, как ты на меня пялился. Сколько тебе, красавец, лет?

Я сказал, Марина ахнула:

— А по виду не скажешь, молодой да ранний. Ишь, отрастил на радость девкам.

Быстро ополоснувшись, я выскочил в раздевалку. Вернулся в каюту — счастливый. Я стал мужчиной! Отпали все сомнения — получится-не получится? Получилось.

На следующий день Марина сошла на берег, и больше я ее никогда не видел. Но запах ее тела еще долго помнился мне, я обонял его во сне. Да я Марину никогда и не забывал, все-таки она дала мне путевку во взрослую жизнь.

Я думал, Александр Петрович снова пригласит меня вечером в рубку, но этого не произошло, видно, он выговорился еще вчера. И я углубился в чтение чеховских писем.

К Жердяевке подошли в полной темноте, к тому же на реку наползал туман, и капитан торопил рулевых, спускающих шлюпку, ему хотелось успеть перейти на ту сторону, где начинался ходовой берег, до того, как белесая мгла заполонит все вокруг.

Несмотря на умелые, слаженные действия рулевых, к берегу мы плыли уже в плотном тумане, стелился он пока низко, прижимаясь к реке, и хорошо было видно звездное небо.

Быстро выгрузили мой скарб, я оттолкнул шлюпку, и она тотчас скрылась в тумане. И мне сразу стало не по себе. Мигом полезли в голову ужасные рассказы, слышанные в детстве, деревня ближе к природе, лешим, водяным, кикиморам, ко всему ирреальному, и каждый житель расскажет страшную историю, которая приключилась с ним или его родными. Помнил я и предупреждение Сизова. И я закружился, собирая для костра щепки, палки, нашел даже сосенку — мне казалось, с костром будет спокойнее, надежнее, хотя угроза исходила отнюдь не от диких зверей. Собрав все поблизости, я отошел подальше, туман был уже такой густой — приходилось нагибаться, иначе не видно было покрытого галечником берега и что на нем лежит. Мне повезло, я нашел ящик из-под консервов — деревянный со стружками внутри — и большое высохшее тальниковое дерево. Радостный, я потащился к пожиткам… и не нашел их. И заметался, как ежик в тумане (всегда с удовольствием смотрю этот мультик), не хватало только лошади, но ее в любую минуту могло заменить Оно… С реки раздались продолжительные гудки, это теплоход предупреждал остальные суда о своем присутствии. Гудки словно отрезвили меня, и я выбрал следующую тактику — делал несколько шагов вдоль реки, отходил от нее, осматривал все вокруг и шел дальше. Прошел в ту и в другую сторону — безрезультатно. Костер разжечь я не мог, спички остались в рюкзаке…

Уже потеряв надежду, наткнулся на вещмешок, я искал багаж возле самой реки, хотя он оказался подальше. Какой круг чертить, я не знал, но на всякий случай обвел и пожитки. После чего развел костер, экономный — набранных дров было явно маловато. Но выходить из круга я уже не решился, а присел на ящик, и тут мне зажгло ногу, и я почувствовал, именно почувствовал, испытывая ужас, нечто приближающееся. Несмотря на оцепенение, я заставил себя подняться, бросить в костер стружки и сверху тальниковое дерево. И снова опустился на ящик. Костер на мгновение как бы затух и тут же вспыхнул ярким пламенем. Теперь я представлял, каково приходилось бурсаку Хоме в церкви — я чувствовал, Оно рядом. Или начертанный круг, или «Отче наш» — единственная молитва, которую я знаю, но что-то мешало Оно приблизиться ко мне. И Оно злилось — ветра не было, но пламя костра вдруг прижималось к земле, готовое погаснуть. Я глядел под ноги, испытывая желание хоть краешком глаза увидеть находящееся рядом нечто. Но я не повторил ошибку Хомы.

Костер все же погас, но я не делал попытки снова разжечь его, я боялся пошевелиться. Холодное объятие тумана напоминало прикосновение возле подполья, от которого осталась полоска, — я по-прежнему чувствовал жжение. Вот это меня и пугало. Мне в голову пришла мысль, не разрушится ли, благодаря отметине, невидимая преграда между мной и Оно? И старался остудить, ослабить жжение, прикладывая к ноге холодную гальку.

Оно отступило, как только начало светать, я это сразу почувствовал — меня покинул ужас, все это время сковывавший тело. Я подождал, пока полностью отступит темнота, и разжег костер. Затем достал из рюкзака котелок, принес воды и повесил котелок на таган — приспособил его из недогоревшей тальничины.

Пока не спеша пил кофе с пирожками, что мне на дорогу испекла Глафира Семеновна, туман начал быстро рассеиваться, вскоре от него остались лишь бегущие по реке белесые барашки. Я сполоснул кружку, вылил остатки кипятка, взвалил на плечи скарб и, поднявшись по косогору, наткнулся на скамью. И сразу вспомнил, напротив стоял дом Поливановых, второй, если считать с края деревни. Они одни соорудили скамью не возле дома, как у всех, а через дорогу — видно всю реку, берег, а не только гору на той стороне. А вот бабка Хорошева поступила иначе, попросила сына поднять скамью повыше, и тот соорудил над завалинкой нечто напоминающее трибуну — несколько дощатых ступенек вели на площадку, где стояли удобные сиденья на две персоны. Для безопасности огородил «трибуну» перилами. Ребятня, проходя мимо восседающей бабки, приветственно махали, кричали: «Ура! Да здравствует Первое мая! Привет работникам сельского хозяйства! Повышайте удои и поголовье скота…» и прочую ерунду. Орал и я. Улыбаясь, я глянул на деревню, и улыбка тотчас сошла с лица… Подобное я уже видел в фильмах, где показывали разрушенные фашистами села. Если часть домов деревенские разобрали и увезли, то оставшиеся сожгли туристы-вандалы. Людей обуяла какая-то страсть к разрушению. Не тронули только туалеты, они возвышались по всей деревне. Это было одновременно и страшно, и смешно. Возможно, сортир — это и есть памятник человечеству.

Я обогнул деревню, спрятал пожитки в зарослях кустарника и, прихватив с собой винтовку, пошел искать место для лагеря. Его надо было подобрать на таком расстоянии от деревни, чтоб до нее не долетал запах костра, а, главное, не могли обнаружить люди Кукарева.

Мне повезло, совершенно случайно я набрел на полуземлянку в отличном состоянии, сооруженную совсем недавно. В окрестностях Жердяевки обычно белковали, имелся соболь, скорей всего, кто-то из охотников и соорудил жилье. Землянка пряталась посреди густого сосняка, и то, что я ее обнаружил, было большой удачей. Вдоль боковых стен широкие лавки, у торцевой — небольшой столик, к стене прибита полка. Печки не было, хотя отверстие для трубы имелось, тщательно прикрытое толем. Я принес в землянку рюкзаки и отправился в деревню, но сначала зашел на кладбище.

Выцветшие до белизны венки, покосившиеся кресты, заросшие травой могилы, полустертые временем знакомые фамилии: Поливановы, Балаевы, Махонины, Никифоровы… Но, несмотря на запустение, не было ужаса, как при взгляде на деревню — тишина и покой. Несколько могил, в том числе и моих дедов, прадедов, бабок и прабабок, были ухожены.

Если бы лежащие здесь несколько поколений жителей Жердяевки знали, что осталось от их деревни, они бы перевернулись в гробу.

Большинство деревень, в том числе и Жердяевка, начали появляться на берегу Лены, начиная с 1743 года, как станки — станции Иркутско-Якутского тракта. Каждая станция представляла собой населенный пункт из группы домов и юрт с хозяйственными постройками.

Вначале содержание почтовых станций и провоз возложили на якутов, также их обязали следить за трактом — это была тяжелейшая работа, в наше-то время с такой могучей техникой дороги по-прежнему являются российской бедой, как и дураки.

Якуты обращались в разные инстанции, просили избавить их от почтовой гоньбы, и в 1770 году вышел указ о переложении подводной повинности на русских переселенцев, и тракт начали заселять русскими крестьянами из расчета десять взрослых мужчин на станцию. В основном крестьян из Верхоленья, а также сосланных из сибирских городов. Денежное награждение содержателям станций не полагалось, администрация снабжала их продовольственным и семенным хлебом, конечно, с перебоями. Крестьяне недоедали и вынуждены были разводить собственные пашни, отвоевывая их у тайги, тем же способом заводили сенокосы.

Через десять лет почтовую гоньбу снова возложили на якутов, власти, как и в наше время, действовали методом тыка. Но и после указа население станков оставалось в большинстве своем русским и даже увеличивалось, и потому якуты подводную повинность исполняли не сами, а силами русских поселенцев, снабжая их лошадьми, продуктами и одеждой. Ремонт тракта также оставался за якутами.

В начале девятнадцатого века деньги на содержание станций выплачивала уже казна, а Сенат признал за поселенцами исключительное право на почтовую и обывательскую гоньбу.

Совместное жилье якутов и русских (увеличивающихся в количестве) не обходилось без споров за владение пашней и покосами. В 1816 году русские поселенцы Жердяевки: Балаев, Махонин, Шеин и другие — потребовали дополнительных сенокосных угодий, так как годные к этому места были все расчищены. Киренский земский суд поддержал их просьбу и ходатайствовал перед Иркутской казенной палатой о переводе якутов в другое место. Но палата, опасаясь, что это вызовет разорение якутов, предписала олекминскому исправнику сенокосы на реке Жердяйке разделить поровну между крестьянами и якутами. Но якуты воспротивились и заявили — мы живем на реке двести лет и расчистили кустарники собственными силами. Предписание о разделе угодий удалось выполнить только летом 1830 года.

И вот спустя полтора столетия ни пашни, ни сенокосы стали никому не нужны и снова заросли кустарником. Пропал труд многих и многих поколений.

Войны нет, а деревни исчезают и исчезают, в ходе проведенной в 2002 году переписи в семнадцати тысячах сел и деревень не удалось обнаружить ни одного жителя. А сколько деревень, где живут одни старики да старухи!

Я шел по заросшей улице Короленко и пытался вспомнить, оживить в памяти Жердяевку. Вот здесь стояла школа, рядом спортплощадка, она до сих пор полностью не заросла травой, так мы утрамбовали землю. На перемене любили качаться на канате, сделали на конце узел, вставали на него и начинали раскачиваться, однажды скоба перетерлась, и Валерка улетел вместе с канатом, сильно ударившись о землю.

Второй дом после школы — Ларисин. Перед ее отъездом мы неумело поцеловались в первый и последний раз.

От нашего дома осталось несколько сгнивших бревен — нижние венцы при разборке дома оставили. Я «вошел в дом», но тут же вынужден был отступить, подполье, видимо, служило мусорной ямой для тех, кто уехал из деревни позднее, и было завалено под завязку, пахло гнилью, роем кружились мухи. А вокруг все заросло кустами пурпурно-розовых цветов иван-чая, почему-то они любят селиться на развалинах.

Недалеко виднелись остатки сгоревшего Валеркиного дома. Я думаю, сначала он приведет Кукарева туда.

На месте дома Никифоровых — самых нелюдимых жителей Жердяевки — зеленая лебеда да крапива. Но зато сохранилась калитка, словно дверь в прошлое. Вообще развалины Жердяевки с торчащими туалетами и калитками в никуда послужили бы хорошей декорацией для фантасмагорических фильмов. Хотя кто знает, что разыграется здесь в ближайшие дни.

К калитке ловко приделан почтовый ящик, письма и газеты можно было забирать, не выходя со двора, не хотели Никифоровы лишний раз показаться на люди. Говорили, будто они баптисты. Глава семьи рослый, под два метра богатырь с черной окладистой бородой, большим пористым носом, черными кудрявыми волосами и узким лбом. Его нахмуренные брови и угрюмый взгляд вызывали у нас страх и трепет, когда он шел навстречу, чуть сутулясь и широко расставив руки с ладонями-граблями. Его жена тоже рослая, статная, чернявая, вечно ходила в черном платье и черном платке, может, у нее были и другие наряды, но мне запомнился именно такой. В деревне их недолюбливали. Но было у Никифорова одно качество, нравившееся женщинам, — он не признавал спиртное. И это служило укором для остальных мужчин: «Вот же не пьет человек».

У Никифоровых было двое детей, старшая Даша и мой ровесник Яшка. Родители держали их в строгости, после школы сразу домой и никаких гуляний. Не разрешили им вступить в пионеры — такие сельские диссиденты.

Яшка лицом походил на отца и был такой же молчаливый, ни с кем не дружил и в наших играх не участвовал. После четвертого класса отец не хотел отпускать их в интернат, но тогда действовал закон об обязательном среднем образовании (это сейчас до детей нет никому дела), Никифорову сделали внушение, и он вынужден был уступить.

В интернате мы с Яшкой жили в одной комнате, держался он на особицу, а каждую субботу, даже в мороз, пешком или на лыжах уходил в Жердяевку и возвращался в воскресенье поздно вечером. Но на второй год Яшка стал более общителен, и между нами установились дружеские отношения. А когда наша семья переехала в Красное, он стал приходить к нам и, может, впервые увидел, как живут, общаются с родителями другие дети. Не знаю, что послужило причиной, но после восьмого класса Яшка не вернулся домой, а уехал к дяде в Иркутск. По слухам, дядя написал Никифорову письмо, чтоб тот не собирался возвращать сына, иначе он привлечет его за насильное вовлечение в секту несовершеннолетних. Так это было или нет, но Яшку я встретил лишь два года назад в городе. Он стал точной копией отца, только одежда была другая — джинсы, футболка. Мы пожали руки, похлопали друг друга по плечу и зашли в кафе выпить пива и поговорить.

Сначала расспросили, кто чем занимается. Оказывается, он учился на философском, но бросил:

— Философы за целое тысячелетие ни на шаг не приблизились к пониманию смысла жизни и предначертания человека. Так зачем зря воду толочь? Ушел с третьего курса, сразу загребли в армию. После службы пошел в милицию, но уволился. Не хочется подчиняться всякому козлу. Окончил курсы компьютерщиков, сейчас вкалываю в одной фирме, но, наверное, уйду — надоело.

Спросил, чем занимаюсь я, и тут же вынес вердикт:

— Хреновая работа, надо иметь гибкий позвоночник.

И я в очередной раз подивился разнице мнений, одни, узнав, что я журналист, завидовали, проникались уважением, другие реагировали, как Никифоров, третьи оставались равнодушными…

Вспомнили общих знакомых и разговор по сути иссяк. Некоторое время мы молча пили пиво, и вдруг Никифоров спросил:

— Что, сдохла ваша влксэмка? Знаешь, как я в детстве завидовал пионерам, комсомольцам, вашей свободе… Якобы свободе. А теперь понял, все эти партии, союзы, секты — оковы, не дающие личности свободно развиваться. Свобода — вот чего нам всем не хватает.

— По-моему, ее наоборот слишком много.

Никифоров усмехнулся:

— Это видимость. Ну разрешили болтать языком — все говорят, но никто никого не слушает. Что еще? Можно свободно писать и трепаться о сексе, смотреть порнографию. Да у кого есть бабки, появилась возможность смотаться за границу. А так все по-прежнему, как сидели по кабинетам сытые хари, так и сидят. Конечно, прибавились новые, но для меня они все на одно лицо. Вот когда эти начальнички исчезнут, тогда и будет свобода, а теперь, — Никифоров соединил пальцы рук, — вот так обхватили шею и не вырваться.

— Ты путаешь свободу с анархией.

— Может быть. Тогда я анархист. Душе воли хочется. У ребенка больше свободы, чем у взрослого, у нормального ребенка в нормальной семье. А у меня, сам знаешь, какое было детство, играть с ребятами не пускали… и не хватает пионерства, красного галстука, горна. Может, я внушил себе это, но как душа была в детстве под замком, так там и сидит, хоть дверь открыта. Боится выйти, как старый лев из клетки. Надоело все. И не убежать на Дон к казакам, к Пугачеву или в Сибирь к Ермаку. Остается — или удариться в пьянку, или удавиться.

Я хотел добавить «или в монахи» (монашество — тоже свобода от общества, такая анархия наоборот), но промолчал, не стал его перебивать.

— Кажется, все есть: здоровье, сила, умом бог не обидел, с девчонками нет проблем — а словно чужой в этом мире, нигде: ни в школе, ни в институте — я не был своим, всегда разделяла невидимая стена. Возможно, я сам возвел ее, потому что хотел быть свободным. Свобода дается нелегко и не всем, а избранным…

Мы простились тогда, не договорившись о новой встрече.

Дальше дома Никифоровых я не пошел, не потому, что боялся встречи с мистической охраной сундука — надо было найти удобное место для наблюдения за людьми Кукарева.

Это оказалось непростым делом, местность ровная, без заметных возвышенностей, к тому же деревню опоясали кустарники. И я направился к стоящим поодаль от деревни трем вековым соснам. Одна из них считалась у якутов священной, до сих пор на ней виднелись привязанные к веткам разноцветные ленточки. Разноцветность проглядывалась лишь вблизи, солнце и дожди всему стараются придать белесый оттенок смерти. Я снял шейный платок, привязал к ветке священного дерева и попросил духа местности помочь мне в противостоянии с бандитами.

Стояли сосны на открытом пространстве, зато хорошо было видно всю деревню. За соснами начиналась низина, поросшая кустарником, и можно было незаметно подойти и отступить.

Теперь надлежало проверить винтовку, я вогнал в ствол патрон и, глядя в прицел, выбрал цель посреди Жердяевки — почтовый ящик Никифоровых. Тщательно прицелился и выстрелил. Сергеев был прав — винтовка пристрелена, пуля вошла точно в середину.

И когда искал наблюдательный пункт, и когда стрелял, проверяя винтовку, я выполнял лишь правила игры, так как ни в кого стрелять не собирался… Хотя знал, независимо от того, буду я стрелять или не буду, меня уберут. Но только при одном условии — если найдут сундук.

Вернувшись в землянку, часть продуктов и бутылку водки завернул в ненужную пока палатку и спрятал, отойдя на еще большее расстояние от деревни. На всякий случай, мало ли что.

Затем с двумя пятилитровыми полиэтиленовыми бачками сходил к реке по воду и занялся приготовлением обеда. Пока чистил картошку, закипела вода в котелке, и через полчаса вермишелевый суп с тушенкой был готов. Только принялся за еду — гости. Два бурундука, винтообразно спустившись с сосны, уставились на меня, вытянув любопытные мордочки. Я обрадовался их приходу, обедать в компании лучше, чем одному. Тут же отрезал ломоть хлеба, разделил на две части и положил в метре от себя. Бурундук с надорванным ухом — видимо, побывал в чьих-то зубах — тут же схватил свою долю и, усевшись, начал есть, держа хлеб лапами. Второй настороженно держался в стороне, ожидая, не случится ли что с его приятелем. Но искушение было велико, и он присоединился к другу. Хлеб — это такое чудо, ниспосланное людям, он нравится всем: зверям, насекомым, рыбам…

Именно с хлебом и бурундуками связан удивительный случай, произошедший два года назад. Дядя пригласил съездить с ночевой, пособирать бруснику. На «Метеоре» прибыли в Батамай, спрятали в кустах продукты, спальники и двинулись в лес. Мотались по тайге до темноты, а собрали по полведра. В лагерь вернулись расстроенные, заварили кипятком лапшу, сразу по две на брата, так как были страшно голодны и, не дожидаясь пока немного остынет, начали есть. И тут появилась целая стайка бурундуков, мы, конечно, при их появлении повеселели, накормили хлебом и пока, не торопясь, пили чай, они буквально лазили по ногам. Утром проснулись, они снова тут как тут. Пришлось угощать. А когда после завтрака пошли в лес, один бурундук постоянно бежал впереди и там, где тропинка раздваивалась, повернул налево, хотя перед этим дядя упорно твердил — вся ягода направо. Но мы чувствовали, зверек бежит не просто так, и свернули за ним. Неожиданно бурундук исчез. Вот только что бежал и словно растворился, а мы оказались посреди большой поляны, усеянной рясной ягодой. Такой крупной (как вишня) брусники я раньше не видел, бордовая до черноты, она висела гроздьями, и собирать ее было одно удовольствие.

Дядя предположил — дорогу нам указал лесной дух, бог тайги.

После вермишели хотел выпить всего одну бутылку пива, но не заметил, как она опустела, пришлось открывать вторую. Хорошо было бы сидеть, вытянув ноги, пить пиво и жмуриться от солнца, если бы не комары, они слетелись со всего леса, видимо, соскучившись по человеческой крови. Устав отмахиваться, я встал в самый дым костра, комары от такой наглости возмущенно загудели, а я плача — дым разъедал глаза — допивал пиво.

Остаток дня посвятил благоустройству. Прибрался в землянке, расставил продукты на полке, развесил одежду, пристроил зубную пасту и щетку. Я всегда стараюсь, чтоб все лежало на своих местах, и злюсь, когда что-то не нахожу там, где оно должно было быть. Это у меня с детства, книжки, игрушки всегда были аккуратно уложены. В то же время я не педант и против всякой формальности.

Вечером решил отметить приезд, раскупорил бутылку «Мартини», мне ее вручила Ольга со словами: будешь пить, вспомнишь меня.

Так оно и получилось, я пью «Мартини», вспоминаю Ольгу и наши с ней встречи. Они всегда начинались и заканчивались сексом. И я всегда удивлялся, почему Ольга никогда ни единым словом не обмолвится ни о предохранении, ни о беременности. Может, вызывает меня в те дни, когда забеременеть невозможно? Или пользуется контрацептивами?

Обычно женщины после нескольких ночей, проведенных вместе, спрашивали:

— Ты не боишься, что я забеременею?

Я пожимал плечами, не принимая их слова всерьез, потому как встречались мы с единой целью — хорошо провести время. И, соответственно, задавали они этот вопрос как-то походя или, наоборот, излишне театрально, словно мы разыгрывали некую сценку, обязательную в отношениях между мужчиной и женщиной. Однажды с таким вопросом ко мне обратилась даже замужняя женщина, с которой на короткое время свела меня судьба.

Нина сразу, как осталась у меня на ночь, заявила, рожать она не будет, пока не закончит учебу.

А вот Ольга об этом даже не заикалась, но в последнюю ночь перед моим отъездом призналась — она не может рожать. Забеременела от мужа-алкоголика, побоялась родить дебила и сделала аборт. Оформив развод, решила больше замуж не выходить, быть свободной женщиной, но ребенка родить. И, встречаясь со мной, не стала предохраняться, но забеременеть не смогла и пошла к врачу.

— Я девочку хотела, уже и имя подобрала, мечтала, как мы с ней будем дружно жить. А тут словно обухом по голове. Невезучая я. Наверное, сглазил кто-то, все кудахтали — ах, какая вы стройная, ах, какая красивая, ах, как выглядите. Чем незаметнее, тем спокойнее проживешь. Я по своей подруге, Ирине, сужу. Все у ней тихо, спокойно — муж, дети. Муж тоже тихий, незаметный. А я уже устала от ухаживаний, похотливых взглядов. А тут еще Козлов достал, проходу не дает, угрожает убить. Может, после твоего удара одумается.

Она помолчала и уже бодрым голосом добавила:

— Так что всерьез меня не принимай, а думай как о сексуальной партнерше. В этом качестве я еще, наверное, тебе пригожусь.

Я тут же начал ее расхваливать именно «в этом качестве», и по сути очень серьезный разговор превратился в пустопорожнюю болтовню. А Ольга, конечно, ждала от меня других слов, слов поддержки, объяснения в любви, обещания жениться… Я ведь думал об этом и не сказал. И теперь ругал себя последними словами. Как мы все крепки задним умом.

С наступлением темноты мне стало не по себе, хоть я и заключил землянку в круг. Казалось, меня рассматривают тысячи глаз. Я лежал, прислушиваясь к малейшему шороху, но кроме надоедливого гудения комаров, барражировавших надо мной и время от времени впивающихся в меня, чтобы подзаправиться топливом, больше ничего не услышал. И, успокоившись, начал уже засыпать, как началось знакомое жжение ноги. Я вскочил, забыв, что лежу в спальном мешке, и завалился на земляной пол. И принялся лихорадочно из мешка выбираться, словно от этого зависела моя жизнь… Освободившись, я сел на лавку, прикрывшись спальником, и начал читать молитву: «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое…»

Я чувствовал, Оно рядом, и уставился в пол, скованный ужасом. Я не был уверен, что начертанный круг и в самом деле является для Оно непроходимым препятствием. Круг я делал уже в сумерках, и теперь возникло сомнение, а везде ли четкую я провел черту, не пропустил ли где сантиметров пять-десять и не станет ли это лазейкой для проникновения Оно. «Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя, яко на небеси, и на земли», — сначала шепотом, а потом уже во весь голос повторял я молитву…

Человеки могут бесконечно спорить о существовании Бога, но в минуту смертельной опасности или болезни близких будут всегда просить помощи у Всевышнего. Чтобы потом снова сомневаться и спорить, не ходить в церковь. И забывать молиться.

«Осада» закончилась под утро, я это сразу почувствовал, воздух стал как бы разреженнее, легче задышалось, исчезло стеснение в груди. Прекратилось и жжение ноги. И в это же самое время я услышал шум работающих двигателей. По тому, как он начал стихать, а затем заглох, можно было предположить — пришла «Заря». И, возможно, Оно покинуло меня ради знакомства с вновь прибывшими.

Я оделся и лег поверх спальника, но уснуть не смог, хоть и закрылся с головой плащом, спасаясь от гнуса. Интересно, но пока Оно находилось рядом, я совершенно не замечал комаров и даже не чувствовал их укусов. Зато сейчас чесалось все тело.

Я завтракал, доедая вермишелевый суп и подкидывая кусочки хлеба бурундукам, когда с реки вновь раздался шум работающих двигателей, он то стихал, то нарастал — «Заря» отошла от берега и маневрировала, разворачиваясь, собираясь тронуться в обратный путь. Пора было двигать и мне. Перед уходом пришлось вежливо попросить из землянки бурундука с рваным ухом. С собой взял термос с кипятком, пакет лапши, пакетики с кофе, хлеб, сунул в карман шоколадку.

Невидимый в зарослях тальника, я беспрепятственно прошел к трем соснам и начал наблюдение.

Кукаревцы перетаскивали скарб с берега в центр деревни, к месту, где раньше располагался сельсовет. Не занимались транспортировкой лишь два человека. Я глянул в прицел — у стелы стояли Кукарев и… Сергеев. Значит, Сергеев, вернее, его начальство согласилось «объединить усилия по раскопке». Пожалуй, для меня это даже к лучшему, все-таки знакомое лицо, ясно, кому я буду ассистировать. Я стал рассматривать остальных, у Валеры растерянный вид, таскал он вместе со всеми, хотя проводники всегда были на особом положении. Но это знал я, так как мечтал о путешествиях, а бухгалтеру Валере даже в голову не приходило, что он будет когда-нибудь участвовать в поисках клада. Хотя, пожалуй, про клад знают только Кукарев и Сергеев. Было еще девять крепких на вид ребят, стриженных наголо, лишь один, с виду кавказец, отличался длинными до плеч черными волосами. Я тут же окрестил его чеченом. И уже хотел опустить прицел, как в повернувшемся ко мне лицом братке узнал Никифорова. Никифорову я был удивлен больше, чем появлению Сергеева. Присутствие второго понятно, но вот как бывшего баптиста занесло к Кукареву? И зачем они искали проводника, если Никифоров из Жердяевки? Может, забыл, где жили Балаевы? Мне сразу вспомнился разговор с ним в кафе, его слова о свободе личности, о колее, в которую нас загоняют еще в детстве, что личность полностью не может раскрыться ни при социализме, ни при капитализме, где механическая организация жизни вступает в конфликт с естественными жизненными ощущениями (я так и не понял, его это слова или он кого-то цитировал), и потому путь к истинной свободе труден, доступен не всем, а только избранным. И вот после таких высказываний прийти к Кукареву? Невольно подумалось, не судьба человеком, а человек играет своей судьбой.

Между тем братки вскрыли большой деревянный ящик, и Кукарев раздал автоматы. Появление копии с записок Полупанова насторожило его, и он, предложив партнерство, все же решил подстраховаться и достойно встретить любого соперника.

Времени кукаревцы не теряли, три человека занялись установкой палатки, остальные, вооружившись лопатами, двинулись на поиски сундука. Как я и предполагал, начали с дома Валерки. А я поудобнее пристроил винтовку, нет, я не собирался убивать Кукарева, а вот стрелять — да. Я уже понял замысел Сергеева. Кукарев открывает сундук, я стреляю, Кукарев мертв, общая паника, воспользовавшись этим, Сергеев берет то, что дороже остального содержимого сундука. Но я резонно решил, паника поднимется, если просто выстрелить в сундук. Единственно, опомнившийся Кукарев заметит пропажу, но скорей всего Сергеев успеет перепрятать ее. Знать бы величину таинственного предмета. Меня Сергеев обвинить в сознательном промахе не сможет, ведь пуля попадет совсем рядом с Кукаревым (в сундук или его крышку), и можно сослаться на отсутствие тренировочной стрельбы. Конечно, было бы убедительнее, выстрели я Кукареву в руку или ногу, но я не хотел усложнять себе жизнь.

Братки, устанавливающие палатку, сбросили камуфляжные куртки и остались в футболках синего цвета с одинаковыми номерами, белевшими во всю спину, — «22». Еще не начали игру, а уже перебор. Я окрестил их футболистами.

Давая браткам прозвища, я выделял их из общей безликой массы и как бы острее представлял, кто мне противостоит.

К двум часам стало ясно, сундука в Валеркином подполе нет. Осталось поискать еще в четырех. Если они и дальше будут двигаться в таком темпе, то управятся в три дня… Во время раскопок Кукарев не мог сдержать возбуждения, ходил взад-вперед, куря сигарету за сигаретой. Сергеев был спокоен до равнодушия и даже раньше, чем остальные, ушел к палатке, где кашеварили футболисты. За ним потянулись и остальные.

Обедать так обедать. Я ел лапшу и думал, есть ли среди людей Кукарева человечек Сергеева или он совершенно один и надеется только на меня. Вроде бы мне без разницы, мое дело произвести один выстрел, а там хоть трава не расти. Однако я сижу и гадаю, есть ли помощник у господина Сергеева, и чувствую какую-то ответственность. Только этого не хватало. Сергеев угрожает Ольге, матери, сестре, а я переживаю за него, словно мы с ним в одной связке. Клепиков, зам. главного редактора газеты, в которой я некое время трудился, на полном серьезе утверждал, мы все запрограммированы и нечего дрыгаться, все будет так, как заложено в небесном компьютере. Если это так, то стоит ли вообще жить? Хотя, как считает Хьелль Аскильдсен: «Раз незачем жить, незачем и помирать». Я лично думаю так, если Бог создал нас, то это не значит, что он следит за нами постоянно многомиллиардным оком, нет, он дал жизнь и сказал, все, мол, ребята, пошли на…, «плодитесь и размножайтесь». Барахтайтесь, как можете. Но если будет невмоготу — молитесь. Глядишь, чем могу — помогу. Именно так все и обстоит. Не верится, что кого-то запрограммировали на убийство и насильничание…

Обедали копатели полчаса, не больше. Я еще только приступил к кофе, а они уже взялись за лопаты. Нет, чтобы посидеть после еды, подождать, пока все уляжется, утрясется в желудке. А все нетерпение Кукарева, желание побыстрей завладеть «волшебным» сундуком. Все же интересно, знают братки про золото или просто слепо выполняют приказ хозяина? И как с заклятием? По виду Кукарева это его совсем не беспокоит.

Искать начали на месте нашего дома, я это тоже предвидел, уж наш-то дом Валерка точно запомнил. Здесь тоже все вроде складывалось удачно, венцы на месте и найти подполье не составляло труда. Но как сморщились братки, обнаружив на месте подпола воняющую помойку, и как в стороне зажимали носы Кукарев и Сергеев. Валерка наконец-то воспользовался особым статусом проводника и не стал участвовать в раскопках.

Скажу честно, я испытал некоторое удовлетворение, что именно наш дом не сдался им легко.

Провозились они в этой вони до вечера и впустую. Хотя в их случае каждая неудача приближает к заветной цели. Все, кто копал, сразу кинулись к реке. Было ясно, поиски на сегодня прекратились, и я покинул наблюдательный пост. За день я насиделся, належался, настоялся, по мне, так лучше бы все это время прошагал.

На ужин сварил гречневой каши в пакетике и выпил две бутылки пива — теплого, хоть и стояло в тени.

До темноты успел прогуляться до речки Жердяйки, она находилась в трех километрах от деревни, и я мог чувствовать себя в полной безопасности, чем и воспользовался, разделся догола и несколько раз окунулся с головой, остужая горевшее от комариных укусов лицо. Потом набрал в пятилитровые бачки воды. Расход большой — умывание, варка, мытье посуды, питье. Не забыл срезать несколько свежих веток тальника, они водянистые, без смолы и дают много дыма. Это мне и нужно — перед сном выгоню из землянки комаров.

Вернувшись, снова начертил круг, вернее, провел заостренной палкой по вчерашней черте, заодно отбросил сушняк. Кто знает, может или нет сухая ветка, упавшая на черту круга, нарушить его защитную непроходимость, стать мостом для проникновения Оно? Лучше перестраховаться.

Перед тем, как лечь спать, долго прислушивался. Из лагеря Кукарева, нарушая тишину, какая только может быть в ночном лесу, доносились голоса. Однако слова доходили невнятные, словно, прорываясь сквозь ветви деревьев, принимали другое звучание. Потом все стихло. Я еще подождал, ожидая, что тишина вот-вот взорвется, но не дождался и нырнул в землянку.

Только устроился в спальнике, послышалась далекая, приглушенная дверью, стрельба. Не одеваясь, выскочил наружу. Стрельба прекратилась, но ее заменили громкие, тревожные голоса. Отмахиваясь от гнуса, я вернулся в землянку. Идти к деревне я не собирался, хорошо помнил предупреждение красноармейца Сизова и ужас, что пришлось испытать на берегу и прошлой ночью. Что случилось в Жердяевке, я не знал, но догадывался, чего-то подобного я и ожидал… После того, как жители покинули деревню, Оно стало властвовать в ней и, возможно, не обращало внимание на рыбаков и охотников, заночевавших вблизи. Пожалуй, я первый, пусть не зная, пусть во сне, проявил интерес к «охраняемому объекту». Ну а люди Кукарева ясно дали понять, зачем они здесь. И Оно начало мстить.

Зло и золото — синонимы, из-за нескольких граммов золота люди теряют человеческий облик, не жалеют друзей и близких. Сколько преступлений совершено из-за этого красивого металла, сколько погублено жизней. И сколько еще жертв будет преподнесено золотому тельцу.

Одним из первых пострадал из-за любви к золоту фригийский царь Мидас. Греческая легенда рассказывает, сын Зевса Дионис, бог вина и веселья, любил странствовать вместе со своим учителем Силеном, стариком некрасивой наружности, толстым из-за чрезмерного пристрастия к питью. Силен любил пение и музыку, но больше всего вино. Ленился ходить пешком и ездил на осле во главе дионисовой процессии.

Когда Дионис со свитой бродил по Фригии, сильно захмелевший Силен отстал от веселой компании, сатиры потеряли его. Силена заметили крестьяне и привели к царю, Мидас сразу узнал гостя и устроил в честь его пир. Девять дней и ночей длилось пиршество, на десятый день Мидас сам отвел Силена к Дионису. Бог несказанно обрадовался возвращению Силена и, желая отблагодарить Мидаса, спросил царя: «За то, что ты заботился о моем учителе, я готов выполнить любое твое желание. Проси, что хочешь, я все дам».

Мидас мечтал только о богатстве и, не задумываясь, воскликнул: «О, могущественный бог Дионис, сделай так, чтобы все, к чему я прикоснусь, превращалось в золото».

«Твое желание исполнится, — промолвил Дионис, — но жаль, что ты не попросил что-нибудь получше».

Обрадовался Мидас, услышав обещание бога, а его последние слова пропустил мимо ушей. И ликующий поспешил в свой дворец. Всю дорогу его мучило сомнение, как бы бог не обманул его. И когда ехали через лес, он обломал дубовую ветку, и она тотчас стала золотой, тронул колосья, и в тот же миг зерна превратились в золотые. Взял горсть земли, дотронулся до камня — результат тот же. Не обманул его бог. Начал Мидас мыть руки в ручье, но вода стала стекать золотыми каплями. Царь уже считал себя самым богатым человеком на земле…

Счастливый Мидас вошел во дворец, где слуги накрыли богатый стол, и только тут он понял, какой ужасный дар выпросил у Диониса. Взял в руки хлеб — оказалось, держит золотой слиток. В золото превращалось все: вода, вино, яства. Тогда Мидас подозвал слугу и приказал, чтобы тот вкладывал еду ему прямо в рот, но и это не помогло. Только начал жевать, как на зубах заскрипело, и Мидас вынул изо рта кусок золота. Мидасу грозила смерть от голода и жажды, и он бросился к Дионису, пал ниц и жалобно попросил: «Смилуйся, о Дионис! Пощади меня, могущественный бог! Я согрешил. Возьми назад этот дар».

По велению Диониса Мидас отправился к реке Пактол, к тому месту, где она выходит из-под земли, и умылся. Чистые воды смыли с него злополучный дар. С тех пор Мидас не тосковал по золоту, а все время проводил в лесах и полях.

Вот такая легенда. Но больше всего мне запомнилась читанная в детстве история про золотую ванну, которую установили японцы в одной из гостиниц роскошного курорта. Несмотря на бешеную цену, желающих принять ванну было предостаточно. Многие клиенты, уединившись в ванной комнате, доставали зубило и пытались отколоть немного золотишка. А одна женщина решила отгрызть небольшой кусочек и вывернула челюсть.

У каждого века свои «золотые» легенды, свои кровавые и смешные истории. Неизвестно, чем закончится наша. Хорошо, если эта ночь обошлась без трупов.

Глаза у меня слипались, но сон не шел, я оделся, развел костер и открыл бутылочку пива. Высоко надо мной шептались сосны, то ли между собой, то ли с ветром, раскачивающим их верхушки. И не было им никакого дела ни до золота, ни до людей, алчущих его. Мы умрем, а сосны все так же будут шептаться по ночам, по весне обязательно распустятся саранки, а каждую осень белки будут заготавливать на зиму грибы, развешивая их на ветках.

В четвертом классе я услышал, как кто-то в учительской сказал: «Ну почему он должен думать так же, как и вы? Ведь каждый из нас видит свой, собственный мир. Вернее, представляет его, так как вокруг нас пустота. Нет ни этого стула, ни стола. Умрем мы, и исчезнет созданный нашим воображением мир». Не знаю, серьезно ли было все произнесено или молодые учителя от безделья занялись схоластикой, оттачивая умение спорить, но я долго находился под впечатлением услышанных слов, особенно последней фразы. И не раз резко оборачивался, проверяя, на месте ли стул, — пытался поймать тот момент, когда стул еще не возник в моем воображении.

Зыбкость мира пугала меня.

Я допил вторую бутылку и потянулся к третьей, как раздалась автоматная очередь и тут же крик, четкий, душераздирающий крик:

— Оно смотрело на меня! Оно смотрело! Смотрело!

Раздались автоматные очереди, видимо, в ту сторону, куда указывал кричавший.

Невнятные голоса не стихали до утра.

Я тоже больше не ложился, но думал не о выстрелах, а о постоянстве и изменчивости мира. С годами понял, с нашей смертью мир не исчезнет, он ее просто не заметит, ибо смерть — один из важных моментов его существования. Я даже разродился по этому поводу стихотворением:

Когда я умру, на Земле ничего не случится.

Не ахнут, забившись в рыданьях, березы,

И горы, ну кто же до них достучится?

И горы, увы, не прольют по мне слезы.

Все так же цветы красотой своей будут

Гордиться.

О Боже, прости, но зачем тогда было

Родиться?

Когда я умру, на Земле ничего не случится.

А может, и вправду совсем небольшая беда.

Когда я умру, на Земле ничего не случится,

Но вздрогнет на небе с рожденья мне данная

Богом звезда!

Это единственное мое стихотворение, я как бы прощался со своим детским идеалистическим мировоззрением. И больше не оборачиваюсь, чтобы проверить, существует ли на самом деле стул или он возникает лишь в моем воображении.

С рассветом я двинулся к лагерю Кукарева. Шел осторожно, боясь наступить на сухую ветку и этим вызвать на себя огонь, по этой же причине затаился на приличном расстоянии от палатки. Но слышимость была хорошая, так как говорили все на повышенных тонах.

— Я стою и вдруг чувствую, как спина замерзает от страха, — видимо, уже не в первый раз рассказывал говоривший, — и тут передо мной появились глаза, как в фильмах ужасов, расстояние между ними вот такое, с полметра. И некто приказывает: «Убей всех!» Автомат уже был снят с предохранителя, и палец я все время на курке держал, не помню, как нажал, и сразу глаза исчезли… Я чуть с ума не сошел… Тарзану, наверное, тоже такое привиделось, вот он и начал по палатке палить…

— Мотать надо отсюда!

— Спокойно! — я узнал голос Кукарева. — Я же объяснил. По-видимому, мы поставили палатку в районе паранормальной зоны. Нашли чего бояться. Все это обман, мираж. Молодые парни, а как старухи. Мало ли что покажется, так вообще друг друга перестреляем. Два трупа и все по дури. Утром переставим палатку за деревню. И хватит об этом базарить.

Говорил Кукарев спокойно, но его обмолвка, что палатку переставят утром, выдала его волнение — ведь утро уже наступило.

Два трупа! Я еще постоял, пытаясь услышать голос Валерки — жив ли он, и вернулся к землянке.

Два трупа. Получается, с перепугу застрелили своих, а может, не с перепугу, ведь говоривший слышал команду: «Убей всех!» Кукареву следует задуматься: они еще не подобрались к сундуку, а уже жертвы, что будет, когда они его найдут?

Около землянки уже крутились бурундуки, наломал им хлеба и высыпал остатки каши синицам. Себе решил сварить картошку с тушенкой, сразу на завтрак и обед. Торопиться было некуда. Пока кукаревцы перенесут палатку, пожитки, пройдет немало времени.

Я думал, братки перебазируются на берег, а они поставили палатку возле трех сосен. И я по неосторожности приблизился к ним предельно близко. Было хорошо видно и слышно.

— Вы двое, — Кукарев сделал указательным пальцем жест, словно считал поголовье, указав на Валерку и Никифорова, — сколотите гробы, в деревне полно досок, и сразу изготовьте кресты. Остальные на кладбище, копать могилы.

— Что, обязательно на кладбище? Вдруг это чудище там? Можно и здесь закопать, — попытался возразить чечен взвинченным голосом.

— Закопать?! Они что, собаки? — разозлился Кукарев. — Совсем оху…! То корчите из себя героев, то боитесь идти на кладбище. Все, пошли! И могилу ройте каждому отдельно.

Я отступил в глубь леса, ушел в землянку, лег и сразу же уснул, сказались две бессонные ночи.

Кукаревцы в этот день так и не приступили к раскопкам. После похорон они устроили поминки. Водки на столе стояло порядком, видимо, пахан решил разрядить атмосферу страха, напряженности.

Я тоже побывал на кладбище, два креста из старых, потемневших от времени досок вписывались в заброшенность, словно, как и другие надгробия, стояли здесь уже несколько десятилетий. Даже вырезанные ножом инициалы заметны были лишь вблизи: С.А.И. и К.Н.П. Узнают ли когда-нибудь родители, где их сыновья? Скорей всего их просто объявят без вести пропавшими. И матери до конца жизни будут с надеждой кидаться к дверям и телефону, едва заслышав звонок.

На следующий день искатели сундука направились к дому Ильи Семеныча Балаева (когда я говорю, к дому, я имею в виду то место, где он когда-то стоял). Несмотря на то, что было доподлинно известно — все пять семей Балаевых имели одного прародителя, ямщика Антипа, прибывшего на Лену не по своей воле, Илья Семенович настаивал на отдельной родословной. Она якобы начиналась от известного декабриста, следовавшего проездом через Жердяевку дальше на север, но то ли он в пути заболел, то ли была другая причина, но декабрист задержался в деревне на три месяца. За это время успел влюбиться в местную красавицу и оставил ее в интересном положении. Так это было или не так, но Илья Семенович всячески старался показать свое благородное происхождение, свое отличие от деревенских. Я говорю «старался», а может, это выходило у него само собой. Носил он бакенбарды, соединявшиеся с пышными пшеничными усами, на шее всегда цветастый платок, на голове шляпа с широкими полями. У него, единственный в деревне, был дом с мансардой (для нас, пацанов, звучало красиво и непривычно, это в городе каждая вторая дача имеет жилое помещение на чердаке). В мансарде у Ильи Семеныча был кабинет (тоже звучало неплохо, если учесть, что работал Балаев трактористом). Однажды Егорка, сын благородного селянина, разрешил нам с Валеркой подняться в кабинет. На стене карта мира — два манящих круга, самодельный рельефный глобус диаметром с метр, самодельный стул-качалка, полка с книгами, все о путешествиях, на столе курительная трубка с длинным чубуком и неизвестно как попавший к нему гирокомпас, на стене блестели никелированным корпусом судовые часы — все произвело на нас большое впечатление.

Через несколько дней я осмелился попросить у него книгу о путешествиях, он тут же поднялся наверх и принес мне путевые записки Отто Коцебу о кругосветном плавании. Так я окунулся в удивительный мир путешествий. Возвращая книгу, я не осмелился попросить следующую, но Илья Семенович поинтересовался — понравилась ли книга и кем я хочу стать? И, услышав твердое — путешественником, тут же увлек меня в мансарду. И долго с увлечением рассказывал о Христофоре Колумбе, Лазареве и Беллинсгаузене, Витусе Беринге, Крузенштерне, Пржевальском, показывая пройденные ими пути на карте и глобусе, и при этом походя сыпал названиями островов, проливов, морей… Причем рассказывал он интереснее, чем написано в книгах. В следующую нашу встречу он убедительно изложил, какие знания необходимы настоящему путешественнику, и я на радость и удивление родителей стал учиться на «хорошо» и «отлично», подводила лишь отметка по поведению.

Кукаревцы прокопались у Ильи Семеныча весь день, по ошибке они начали искать не в доме, а в амбаре, и не в подполе, а в погребе. Ошибка простительная для городских, откуда им знать, что погреб — это холодильник, устраиваемый обычно в неотопляемых помещениях, низ его укладывают льдом, который меняют каждый год. А подполье служит для хранения овощей, консерваций и всегда делается в жилой избе. Но вот как обмишурились Валерка с Никифоровым? Зато сколько ругани, мата обрушилось на них, когда выяснилось, что копают не там. Особенно разорялся чечен. Если Валерка снес ругань молча, то Никифоров терпеть не собирался и ударом в лицо сбил чечена с ног, тут же футболисты дружно кинулись на него, остальные вступились за Никифорова. Колотили друг друга так, словно бились насмерть, только очередь из автомата над их головами остановила побоище. И Кукарев тут же пообещал собственноручно пристрелить того, кто затеет драку. А еще день назад это была дружная слаженная команда — это было видно по тому, как они себя вели. Гибель братков и страх смерти озлобили и разъединили их, не зная, на ком сорвать злость, они направили ее друг на друга. Обычное дело там, где у людей нет объединяющей идеи, а лишь слепое подчинение.

А подполье Ильи Семеныча оказалось пустым, зато у копателей увеличился шанс, о чем Кукарев громогласно и заявил, видимо, для того, чтобы поднять дух своей банды.

Я искупался в Жердяйке, набрал воды и до отвала наелся черной смородины, кусты на берегах речки просто чернели от рясной ягоды.

Только успел сварить на ужин суп из лосося в собственном соку, как верхушки сосен застонали от ветра, небо мгновенно затянуло тучами, но не мирно, как иногда бывает, нет, в этот раз сошлись две армии, пугая друг друга ударами грома и полосуя молниями. Бурундуки мигом исчезли, затихли птицы, зато легко, нежно забарабанил дождь, но с каждой минутой удары его становились все мощнее, чаще, и вскоре все слилось в едином потоке. Сразу запахло ожившей сосновой хвоей, нагретые за день листья берез источали такой запах, словно кто-то неподалеку парился в бане.

Дождь не переставал всю ночь, то затихая, то усиливаясь, к утру на короткое время сделал передышку, а потом лил, не останавливаясь, два дня. Думал, затопит землянку, но тот, кто ее сооружал, предусмотрел все — за два дня и крыша не промокла и вовнутрь не натекло. Правда, для варки приходилось разжигать костер в землянке, зато отдохнул от комаров.

Но какими длинными показались эти два дня, я ел, читал, спал, подолгу сидел у открытых дверей, глядя на поливающий деревья дождь. Дождь прекратился на третий день — ночью, а утром на голубом небе сияло солнце, превращая капли на листьях в… Я долго думал, во что, но так и не сумел абстрагироваться от бриллиантов.

Появились бурундуки и синицы, неизвестно где скрывавшиеся от дождя. Так что завтракал я — пряники, кофе — в дружной компании.

Собираясь в деревню, надел дождевик, иначе бы промок насквозь, пробираясь между деревьями, он мне пригодился и потом, при собирании грибов. Потому как наблюдать за кукаревцами смысла не было, Валерка ошибся, указал на один дом раньше, чем следовало. Я сразу понял, почему это случилось. Каждый дом, каждая семья в деревне чем-то отличались друг от друга. И Валерка, двигаясь по улице от дома Ильи Семеныча, конечно, ориентировался по воспоминаниям, определяя местонахождение следующего подполья. И сделать это вроде бы не составляло труда, сразу же после Ильи Семеновича жил силач Махонин, он играл двухпудовыми гирями, как мячиками, носил сразу по несколько мешков муки и по праву имел прозвище — Поддубный. Дальше — Мусихины, деревенские окрестили их гусями за маленькие головы, длинные шеи и большой размер обуви. За ними — Говорины, известные бандиты, пьяницы и драчуны. Потом — Хорошевы, у них в семье было сразу два дурака, Мишка и Вовка. Мишка был тихий, спокойный, а Вовка бегал за девчонками и показывал член. С Хорошевыми соседствовал якут Мыреев, седой, как лунь, старик со страшным шрамом на лице, говорили, в молодости он охотился на медведей с одной рогатиной. Последний из убитых им медведей и оставил отметину. Рядом с Мыреевым обитал гражданин Икс, я даже не запомнил его фамилию, такой тихий, незаметный, небольшого росточка, лицо тоже не запомнил, где работал — не скажу, но точно не шофером, трактористом, киномехаником и бригадиром. Жена, такая же незаметная, работала в магазине уборщицей. Детей у них не было. Неудивительно, что Валерка не вспомнил его и принял обгоревшие останки дома гражданина Икс за место, где стоял дом Петра Андреевича Балаева.

Кладоискатели начали разбирать обгоревшие останки, а я пошел собирать маслята, в сосняке ими было все усыпано.

Недаром поход за грибами зовут тихой охотой, идешь не спеша, молча, правда, некоторые свистят, надеясь на любопытство грибов, вдруг выглянут посмотреть. Особенно интересно искать грузди и рыжики, они любят прятаться под хвоей, опавшими листьями, сучками. А вот масленок — парень простой, весь на виду, хотя и среди них встречаются хитрецы.

Маслят набрал больше, чем было нужно. Пришлось половину развесить на деревьях — пригодится зимой белкам. Пару грибов покрошил бурундукам, но те даже не притронулись — ждали, когда угощу хлебом. Себе сварганил картошку с грибами и тушенкой. Объедение. Однако наслаждаться мешали комары, иногда было столько желающих впиться в лицо, что не видел котелка…

В Жердяевку отправился лишь под вечер и появился вовремя, перемазанные сажей кладоискатели возвращались в лагерь. Сергеев с Кукаревым шли позади, оживленно беседуя, настроение у них, судя по лицам, было прекрасное — осталось одно подполье. Они не знали, какую подлянку приготовил им Валерка, с видом побитой собаки бредущий следом. Раз он ошибся сегодня, то ошибется и завтра. Знает ли Валерка, с кем связался? Наверное, уже догадался, оттого и такой унылый. Может, промашка с домами спасет ему жизнь. Неизвестно, как поступил бы с ним Кукарев, найди они золото. Но они его не найдут. Ура, ура, ура! Но вот что они после этого предпримут? Уедут или начнут искать в других домах? Я не верю, что они вот так просто отступятся. Скорей всего, поищут нового проводника.

Вечером поджег тальниковые ветки, выгнал комаров из землянки и поглазел на звезды. В свое время я чуть мозги не свихнул, пытаясь понять бесконечность. Представить, что Вселенная не имеет ни начала, ни конца, было трудно, невозможно. Хотя было ясно, за любым концом что-то должно быть. Вот и сейчас я вновь попытался представить, вот за этими звездами есть другие, потом еще и еще — это понятно, но их бесконечное продолжение… Нет.

Неожиданно я услышал рядом голос, кинулся за винтовкой и в то же мгновение понял — красноармеец Сизов:

— Здравствуй! Испужался?

— Есть немного, — я не видел его, но по голосу явствовало, Сизов рядом.

— Я чево пришел. Сказать надобно, почему я к тебе, а не к кому другому. Кады яму-то выкопал и с Полупановым сундук спустили, а яма глубока, мне по макушку, Полупанов и говорит, так, мол, и так, Сизов, придется тебе здесь остаться. Я поначалу не понял, думал, буду сидеть в избе — караулить. А Полупанов направляет на меня наган и такое говорит, жалко, мол, мне тебя, Сизов, хороший ты мужик, однако должна твоя кровь помочь мне сохранить золото, так как камень заклятия без свежей крови не действует. И достает из кармана камень, я с перепугу хорошенько-то и не разглядел, но помню — черный такой. А я-то еще думал, зачем таку яму большу, а вышло, сам себе могилу вырыл. Ну, давай его упрашивать, мол, почему бы каку скотину не убить, у нее кровь взять. А он отвечает, нельзя, силы в камне такой не будет, и вроде как меня успокаивает, мол, через год-два возвернусь и похороню тебя по-христиански. Я ему, вражине, а ежели, не приведи Господь, с вами чего случится? Время-то, сегодня живешь, а завтра убьют. Так что, моей душе век за веком маяться? Резонный вопрос, согласился он, ежели я за сундуком не возвернусь, то сундук найдут и похоронят тебя, когда твой потомок и потомок Балаевых, хозяев дома, встретятся и слюбятся. Я говорю, как же можно, это чистое надувательство, моя разлюбезная жена проживает с сыном в Курской губернии, как же мой потомок попадет в таку глушь? Не бывать такому. А Полупанов, вражина, отвечает, как ты, мил человек, сюда попал, так и он, — Сизов замолчал, мне казалось, он прислушивается, а может, разволновался. То, что он исчез, я чувствовал. Минуты через две Сизов продолжил рассказ: — И на помощь кликнуть некого. Полупанов на крыльцо поставил часового и под страхом смерти не велел никого в дом пущать. А что я в доме, никто из отряда нашего и не ведал, я по приказу Полупанова в дом тайком проник, даже дружку своему закадычному Савельеву ничегошеньки не сказал, а ведь мы с ним с одной деревни, вместе в Красну Армию пошли. Делать нечего, попросил разрешения помолиться. Молюсь, а Полупанов надо мной заклинание читает. Потом грохот, боль — и все… А Полупанов так и не вернулся.

— Расстреляли его в Иркутске.

— И правильно, душегуб из душегубов.

— А камень этот Полупанов где раздобыл?

— У шамана. Камень вроде как подбросили злые духи, кто его подберет, будет иметь власть над людьми, над их жизнями. Как камень попал к шаману, не знаю, но он злую силу камня якобы своими заклинаниями в узде держал. А Полупанову про камень заклятия и что кровью его напоить надобно сказал один подлый человечишко, он у Полупанова яко пес служил, вот и вызнал. А я при том разговоре был, может, потому и погиб. Полупанов арестовал всех родственников шамана и пообещал их расстрелять, если тот не отдаст камень. Тот и отдал, но предупредил, что, напившись крови, камень может хозяину и не подчиниться, а мне шепнул, уходи, мол, от него, а то погибнешь, убьет он тебя. Я не поверил, но на всякий случай хотел больным сказаться. А потом подумал, все ближе к родной земле пойду. Глядишь, из Иркутска и домой доведется попасть. А оно вона как вышло. Так я чего пришел, должон ты меня похоронить на кладбище, как положено, и православный крест на могилу поставить, чтоб душа моя успокоилась и покинула грешную землю. Тогда и Оно ослабнет. Копать будешь, золото и сундук не трогай, проклято оно — или на месте кара постигнет, или опосля. Прощевай! Помоги тебе Бог!

Я долго сидел, представляя, как Сизов стоит в яме, шепчет молитву и ожидает смерти, а Полупанов, наставив на него наган, читает заклинание. И не выпрыгнуть, не убежать, не позвать на помощь.

Я не понимал одного, по словам Сизова, сундук лежит в подполье нашего дома. Но кукаревцы его не нашли. Выходит, его уже откопал кто-то другой или Ольге предстоит встретиться с другим Балаевым.

Утром чуть не нарвался на братков, спас свист бурундуков, бегущих мне навстречу, было ясно, их кто-то напугал. Я отступил и спрятался за стволами деревьев. И вовремя, цепочкой, метрах в пятнадцати друг от друга, прошли три кукаревца с автоматами наизготовку.

Кукарев решил подстраховаться, оставалось всего одно подполье нераскопанным (он не знал, какую козу подложил ему Валера), один шаг до желанного сундука и до безграничной власти, и он не хотел, чтобы кто-нибудь встал у него на пути. Но осуществлению его плана помешали бурундуки, сам лесной дух, не иначе, послал их предупредить меня об опасности.

Как и следовало ожидать, Валера снова указал не на то подворье. И я ушел к речке Жердяйке, искупался, постирал носки, набрал воды, наелся до отвала жимолости и черной смородины — так что в обед ограничился галетами и кофе.

К раскопкам подошел в самое время, в окуляр было видно, Кукарев и Сергеев явно нервничали, первый уставился в подполье, второй внимательно оглядывал близлежащий лес и кустарник, пытаясь определить, где я нахожусь. Пожалуй, его тревожило, а есть ли я в Жердяевке вообще.

Копали долго, Кукарев, не доверяя братве, сам спустился в раскоп. И лишь после этого прекратили поиски. После чего Сергеев с Кукаревым долго говорили с Валеркой, конечно, спрашивали, не ошибся ли он домами. Потом все побрели в лагерь, а я вернулся в землянку, благополучно избежав встречи с патрулирующими лес братками.

Ночью со стороны лагеря кукаревцев раздался выстрел. Наверное, Оно снова посетило их.

Рано утром я уже был возле их стана. Рядом с палаткой лежал кто-то из братков, возле него сидел один из футболистов и плакал. Валера и Никифоров сколачивали гроб, Кукарев стоял в позе Наполеона, заложив руку за отворот камуфляжа, Сергеев глядел в бинокль в сторону реки.

Я понял, что привлекло его внимание, когда услышал приближающийся стрекот моторки. Труп по команде Кукарева занесли в палатку, туда же спрятали гроб.

Шум мотора смолк, но вскоре раздался снова и начал удаляться… А на косогор, прямо напротив палатки, поднялись две женщины в спортивных костюмах — ими китайцы одели всю страну, головы повязаны белыми платками, в руках корзины, в таких раньше привозили с юга фрукты. У мамы точно такая же, только носит она корзину в рюкзаке. Приехали собирать черную смородину. Женщины разнились в возрасте, но были похожи лицом и статью, я попытался узнать в них бывших жителей Жердяевки, и вроде бы старшая была мне знакома, но прошло столько лет.

Увидев мужчин, приезжие испуганно попятились и оглянулись, но моторка была далеко — я уже не слышал стрекота мотора. Кукарев тут же успокоил женщин, и это понятно, у него доброе или, скорее всего, равнодушное, конторское лицо, сразу верится, такой человек не сделает зла, как, впрочем, и добра.

О чем Кукарев говорил с ними, стало ясно, когда все направились в деревню — женщин попросили показать дома Балаевых. Что они и сделали, остановившись возле места, где стоял дом Петра Андреевича Балаева. Валерку от ругани и, возможно, от побоев спасло присутствие женщин. Указали ягодницы и дом Юрия Семеновича Балаева, деревенского кузнеца. Мы частенько гурьбой собирались возле кузницы и были счастливы, если Юрий Семенович разрешал раздувать мехи.

Кукарев благодарил женщин, прижав руку к груди, и те, не до конца доверяя незнакомцам, торопливо пошли в сторону Жердяйки, беспрерывно оглядываясь. Но кукаревцы двигались к лагерю. И вдруг чечен и два футболиста, нагнувшись, юркнули в кустарник. Кукарев и Сергеев не заметили их маневр, остальные лишь понятливо усмехнулись.

Как братки ни прятались за деревьями, женщины заметили погоню и бросились бежать… Братки догнали их возле речки. Когда я выскочил на берег из леса, один футболист, навалившись на пожилую, держал ей руки, второй снимал с нее трико. Чечен пытался овладеть младшей, она отчаянно сопротивлялась и звала на помощь. Чечен заметил меня и успел вскочить на ноги, но от моего удара отлетел назад и рухнул с яра в реку. Тут же раздался его истошный, захлебывающийся голос:

— Тон-ннну!

Однако спасать его не было времени ни у меня, ни у футболистов, дружно ринувшихся на меня. Они были опытны в драке, владели приемами и обладали силой, я почувствовал это сразу, причем действовали слаженно, не мешая друг другу. Несколько раз они сбивали меня с ног, но я успевал откатиться и вновь подняться. Я тоже не только защищался, одному из них мне удалось провести хороший удар в голову, затем в пах и на время нейтрализовать его. И теперь мне нужно было постараться вырубить второго, пока этот не очухался. Но тут в драку вмешалась девушка, хорошей дубиной оглушив моего соперника. Я кинулся к реке, но увидел лишь стремительный (вода в реке после дождя поднялась) поток, который, видно, и унес чечена. Вернувшись на поле боя, я уложил очухавшегося братка и увлек женщин в лес. У младшей под глазом синел огромный синяк, но это не повлияло на впечатление, которое она на меня произвела. У девушки был красивый овал лица, красиво (приходится повторяться) очерченные рот и нос, такие лица называют выточенными. И еще она близоруко щурила карие, удлиненные в разрезе глаза, и это ей очень шло, придавая взгляду ласковое и в то же время насмешливое выражение.

Увидев винтовку, они занервничали, я тут же сказал, что выполняю правительственное задание, но это их не успокоило. И вдруг девушка, внимательно разглядывающая меня, радостно крикнула:

— Мама, это Андрей! — бросилась ко мне, обвила шею руками и расплакалась навзрыд, повторяя: — Это Андрей! Это Андрей!

Успокоившись, она объяснила матери, что я сын Марии Семеновны Балаевой и что учился с ней в одном классе, и звал ее не Нюра, а Нюня. Если бы не это напоминание, я ни за что не узнал бы в статной красивой девушке Нюру Егорову — маленькую худенькую плаксу.

Они долго не отпускали меня, и мне пришлось проводить их на достаточно далекое расстояние от Жердяевки. Пока шли, Нюра успела рассказать о всех общих знакомых, осевших в Красном, новости были нерадостные — мужская половина поголовно спивалась.

Попрощались возле сопки, от нее шла тропинка к реке Красной (от реки свое название получило и село), там рыбачил брат матери, доставивший их утром до Жердяевки. Я сказал, чтоб о нападении они никому не говорили, не дай Бог, мужчины поедут разбираться, археологи вооружены и мигом всех перестреляют. И наказал не говорить маме обо мне, я тайный агент, и никто не должен знать, что я в Жердяевке, даже родные.

Они тут же поклялись молчать, и мы расстались.

Когда подошел к палатке Кукарева, то увидел настороженно озирающегося братка с автоматом и Валеру, он сколачивал крест, и стало ясно, остальные прочесывают лес. Кукарев не дурак, сразу понял, спасатель женщин не мог возникнуть ниоткуда.

Я тут же направился к землянке, надеялся забрать продукты и спальник. Естественно, был предельно осторожен, и это помогло избежать лобовой встречи с бандой. Мне пришлось залечь, отходить в сторону было поздно. Они прошли совсем рядом.

— Нет, вы посмотрите, какой литературный гурман, — распинался Кукарев, — читает письма. Я догадываюсь, чей это человек, по какому ведомству проходит. Держал нас все это время на мушке, как лохов.

Сомнений не оставалось, они побывали в землянке. С Кукаревым были не все братки, значит, меня там ждет засада. Ладно, пусть посидят, покормят комаров. Стемнеет — сами убегут. И я двинулся за бандой, и вскоре снова услышал голос Кукарева:

— Видите ли, он читает Чехова и пьет «Мартини». Джеймс Бонд сраный…

Получалось, его больше всего злила найденная книга. В этом он видел издевательство по отношению к нему, невосприятие его всерьез, недооценку.

— Скажи, Арсений Петрович, не твой ли человечек за нами приглядывает?

— Обижаешь, Игорь Алексеевич, обижаешь, — в голосе Сергеева и в самом деле звучала обида, но, пожалуй, обида не на слова Кукарева, а на то, что обнаружили мое присутствие.

— Чей же он тогда, по-твоему? И сколько их здесь, почитателей Чехова?

— Если судить по спальнику — один. А вот чей? Тебе виднее, записки Полупанова были у тебя. Вспомни, кто имел к ним доступ…

И тут мне пришлось остановиться — лес кончался. И дальше я мог только наблюдать.

По тому, как вел себя Кукарев, можно было предположить — ответ Сергеева его удовлетворил, но, как выяснилось позже, он прекратил расспросы лишь на время похорон.

И кладбище давно не существующей деревни пополнилось еще одним обитателем, еще одним крестом с вырезанной ножом надписью: Е.Р.Г. А чечен не удостоился даже инициалов на самодельном кресте. Как я ни пытался оправдать себя, на душе было мерзко. Я говорил себе, чечен — бандит, насильник, таким не место на земле, не вмешайся я, что было бы с женщинами. Да и его дружки должны были в первую очередь спасать его, а не нападать на меня. И они, именно они, главные виновники смерти чечена. Но тот, второй, что сидел во мне, настойчиво твердил свое — ты ударил его, ты столкнул его в реку. И я не мог его переубедить.

Кладоискатели вернулись с кладбища, и сразу же Кукарев на повышенных тонах заговорил с Сергеевым. Закончилось это неожиданным образом. Братки по команде пахана схватили Сергеева, отобрали пистолет, после чего Кукарев — человек с добрым лицом — с силой пнул Сергеева в пах, а когда тот согнулся, ребром ладони ударил по шее и с ожесточением начал пинать упавшего, обратив на него накопившуюся злость за неудачу последних дней.

Возможно, Сергеев ждал от меня помощи, но я посчитал, особой причины для стрельбы нет.

Больше Сергеева не били, а под улюлюканье братков раздели и привязали к сосне. В окуляр было видно, с какой радостью облепили комары обнаженное тело.

А братки начали поминать погибшего. Влили стакан водки и в Сергеева. Кукарев, стоя, произнес речь. Но рассиживаться не дал — через полчаса все с лопатами двинулись в деревню. Сторожить палатку и Сергеева остался Никифоров. Сначала он поиздевался над Сергеевым, то замахивался прикладом, делая вид, будто собирается ударить по мошонке, то наводил на него ствол, но ограничился лишь несколькими щелчками в лоб (как говаривала моя бабушка, детство в ж… играет). После чего уселся на стол, положив рядом автомат.

Попытаться спасти Сергеева удобнее было бы ночью, но одно воспоминание об ужасе, который я испытал на берегу в день приезда, делало это невозможным. Надо было или действовать прямо сейчас или вообще оставить эту затею. Я выбрал первое и, чуть спустившись с косогора, начал подкрадываться к палатке. Расчет был на то, что Никифоров ждал нападения из леса, но никак не со стороны реки. И действительно, я беспрепятственно подошел на довольно близкое расстояние — метров на тридцать. И если бы Никифоров подошел к краю косогора, мне пришлось бы стрелять, чего совсем не хотелось, хватит с меня и чечена.

Я пролежал с час, если не больше, убивать я никого не собирался, а подползти ближе — значит, нарваться на выстрел. Но и оставлять Сергеева без помощи было нельзя, комары на нем сидели так плотно, казалось, он одет в серо-желтый, обтягивающий тело спортивный костюм.

Мне повезло, Никифоров слез со стола, отошел от него и начал справлять малую нужду. Автомат он с собой не взял и хоть бы оглянулся, но это ему и в голову не пришло, ведь лес был перед ним. Он повернулся, когда застегнул ширинку… Увидел меня и произвел движение туловищем, слегка наклонив его, — начальная стадия рывка, но я предупредил:

— Стоять! Стреляю!

Тут Никифоров удивленно вытаращил глаза:

— Андрей?

— Он самый. Быстро на землю и руки за голову.

— А если не подчинюсь, неужели выстрелишь?

— У меня нет выбора. На землю.

Никифоров нехотя лег, уткнувшись лбом в траву и положив руки на голову.

— И ноги пошире.

Не спуская глаз с Никифорова, я освободил Сергеева. Сергеев подобрал лежавшую неподалеку одежду, берцы, взял автомат Никифорова и попросил:

— Я окунусь, ладно? Сил нет терпеть, — и, не сгоняя с тела комарье, помчался к реке.

Никифоров убрал руки с головы, подложил их под подбородок:

— Выходит, это ты терминатор, Джеймс Бонд? Крепко в городе наших ребят покалечил. Кукарев обещал тебя на части живого распилить. А где ты так драться научился? Да это и неважно. Опять ты в самом русле жизни, а я на обочине. Ты пионер — я баптист.

— На какой же ты обочине? Видел я, как братки в ресторане гуляют да телок снимают. Не жизнь — праздник.

— Это все пыль. Разве для того человек родился, чтобы только о деньгах думать, крышевать да бабки у предпринимателей вышибать? Скотство, а не жизнь. Жизнь никакими бабками да блядями не заменишь.

— Так чего с Кукаревым связался?

— Свободы искал. Свободы от всех и вся, от людей, от государства. Чтоб сам по себе. Ради этого через убийство прошел. Нет, я не новый Раскольников, в обморок не падал, не страдал, для меня человек — тьфу. Умрут миллионы, а эволюция будет продолжаться. Меня другое поразило, даже после этого я не почувствовал свободы. Понимаешь? Что хочу — ворочу. А свободы нет. Помнишь наш разговор на эту тему? Ты тогда привел слова любимого тобой Ильина: «Внешняя свобода есть естественное и необходимое условие для водворения и упрочения внутренней». Я эти слова хорошо запомнил, но то ли врал Ильин, то ли в детстве мою душу долго держали в клетке, и она теперь на волю вырваться не хочет. Не знаю. Может, слишком думаю об этом. А от Кукарева уйду, прямо сейчас и уйду. Да и останься я, он меня и пристрелить может, за то, что вас упустил. Пойду в Красное, Даша там живет. Единственный родной человек, а лет десять не видел. Иногда думаю, чего голову ломаю, живи как все, женись, расти детей. Ан нет, душу словно червь гложет. Не знаю, что дальше, может, в петлю, а может, снова убью кого. На карауле стоял и вдруг передо мной из темноты явились глаза, и такой охватил ужас, а ведь я забыл, когда кого-то боялся. Одни глаза и больше ничего, но вроде кто мне в голову вдалбливает: «Убей всех! Убей всех!» И убил бы, но у меня от страха палец, что на курке был, свело, и я всю обойму выпустил в сторону этих глаз. Тут наши выскочили, тоже начали палить. Автомат у меня отобрали и караулили всю ночь связанного. Потому как команда эта «Убей всех!» из головы не выходила. А утром все прошло. Но после этого каждую ночь вроде как зовет меня кто-то, несколько раз порывался выйти из палатки, да братва не дала. Я вроде как помечен этой нечистью. Скрывает что-то Кукарев. Отчего Оно здесь появилось? Сколько веков люди жили и ничего. — Никифоров неожиданно встал на колени и повернулся ко мне. — Кинуться, что ли, на тебя? Пристрелишь — и делу конец. Вот и будет мне свобода. На земле все равно ее не найду, — он резко вскочил на ноги.

Мне ничего не оставалось, как направить на него винтовку.

— Ты Дашу сначала повидай, обрадуй сестру. А умереть всегда можно.

— Тоже верно. Завидую я тебе. Не потому, что ты с оружием и жизнь моя в твоих руках. Нет. Я жизни твоей завидую… У тебя душа свободная.

Я смотрел на Никифорова и думал, всего час назад он, как пацан, отвешивал Сергееву шалбаны, а сам готов покончить с жизнью только потому, что его душа не обрела свободы. И как все это сочетается в одном человеке?..

От реки поднялся Сергеев, удивленно глянул на Никифорова, потом на меня:

— Знакомы?

— В одном классе учились.

— Мир тесен. Уходим?

— Минутку.

Как Тарас Бульба не мог оставить люльку врагу, так и я не мог оставить Кукареву термос. Ему лет тридцать, если не больше (китайский, в железном корпусе, таких сейчас не делают), и достался он мне от отца. Забрал письма Чехова и свой котелок, сунув в него пару буханок хлеба и бутылку водки. Уходя, сказал:

— Прощай, Яков.

Никифоров в ответ усмехнулся:

— Сами сказали — мир тесен. Так что до свидания.

В его словах не было угрозы, но я подумал, не связать ли его и оставить Кукареву. Мне не нравилось, что он направляется в Красное. Я знал, он не нападет на мать или сестру, мстя мне. Никифоров просто хочет навестить Дарью, убеждал я себя, но на душе было тревожно.

Мы с Сергеевым углубились в лес, и только там он догадался меня поблагодарить:

— Спасибо за помощь!

— Ерунда. Я лишь исправляю свою ошибку. Я выдал себя и вас. Но поступить иначе не мог, они бы изнасиловали женщин.

— Вы поступили правильно. Все хорошо, что хорошо кончается. Зато знаю, что чувствовали люди, отданные на съедение комарью. Член искусали, сил нет терпеть. Со мной работает один товарищ, так вот он рассказал, как в детстве его старшие друзья уговорили пойти к известной давалке и сказать, мол, пришел, это самое…, пора, мол, становиться мужчиной. Втолкнули его в дом, он и бухнул, как учили. А женщина эта говорит, сначала покажи, что там у тебя выросло. Он показал. Она покачала головой — маленький. И посоветовала, иди и посади на него пчелу, потом ко мне. Тот к деду на пасеку, как жалят пчелы он знал, но уж больно хотелось стать мужиком. Так вот, тот момент, когда его ужалила пчела, он называл оргазмом, а три часа, что он провел в реке, пытаясь унять боль, — сексом.

Он говорил только о члене, хотя у него опухли губы, нос, скулы, веки и походил он на Франкинштейна, о чем я ему и сказал.

— Еще бы пару часов постоял и стал бы походить на дьявола. Тьфу! Тьфу! Тьфу! — трижды сплюнул Сергеев. — Не к месту упомянул. Итак без него не обошлось.

Мне не хотелось на ночь глядя затрагивать эту тему, и я спросил:

— Вас, я слышал, Арсением Петровичем называют. Очередной псевдоним?

— Да нет, так и зовут. Может, перейдем на «ты»? Ситуация не та, чтоб «выкать».

— Согласен.

Мы нашли удобное место для наблюдения за кукаревцами, и Сергеев рассказал, что произошло в их лагере за эти дни:

— Много кислороду, непривычная работа — все устали и потому легли рано. Не успели уснуть, как часовой начал палить по палатке. Кукарев отреагировал моментально, не видя, ориентируясь на выстрелы, ликвидировал стрелявшего. Если бы не он, трупов было бы больше. Сначала не могли понять, почему часовой это сделал, не ругались, не пили водку. У Кукарева железная дисциплина. Ладно, поставили охранять Никифорова, но всем было не до сна. Среди ночи Никифоров заорал: «Оно смотрело на меня! Оно смотрело!» — да еще открыл стрельбу. Все выскочили, начали тоже палить. Никифорова завели в палатку, дали стакан водки. Мы с Кукаревым уже поняли, в чем дело, сняли охрану и запретили выходить из палатки в темное время. Утром Никифоров рассказал, что ему почудилось. Естественно, все были напуганы. А мы не знали, как с этим бороться, защищаться от него. Не поинтересовались перед отъездом у знающих людей, считали написанное Полупановым про заклятие ерундой.

Чтобы успокоить людей, Кукарев наплел им о паранормальной зоне и приказал перенести палатку. Сам каждый вечер забирал у всех оружие, складывал в ящик и забивал крышку. Ночью не спали, из палатки не выходили и включали все фонарики. Выспались днем во время дождя.

Как ни остерегались, все равно не убереглись, ночью услышали, кто-то ходит вокруг палатки. Самсонов выглянул, сказал, никого нет — просто ветер, вернулся на свое место и вдруг схватил нож и ударил Евсеева прямо в сердце. Самсонова тут же сбили с ног, отобрали нож — все же крутые, все владеют приемами. Наверное, прибили бы, но Кукарев не дал. И правильно, виновный был там, за палаткой. Потом Самсонов весь день плакал, убил-то лучшего друга.

Представляешь, все невыспавшиеся, злые, а тут еще появляешься ты, убиваешь Алика, правую руку Кукарева. Освобождаешь меня. Так что не видать нам сундука, — подытожил рассказ Сергеев. — И близко не дадут подойти.

— Пусть сначала найдут.

— А книгой ты Кукарева достал. Не знаю, почему, но его аж трясло от злобы.

— Я думаю, для него это было унижением, он такой крутой, круче некуда, а тут какой-то лох держит его на прицеле и читает как ни в чем не бывало Чехова. Его обида происходит от повышенного самомнения.

— Пожалуй, ты прав, — Сергеев отломил чуть ли не половину буханки и начал с аппетитом есть. — С утра во рту ни крошки не было. Чем питаться будем?

— У меня палатка спрятана и немного продуктов. Котелок тоже вернул. Что будем делать, если они сундук найдут?

— Пока не знаю. Не хотелось бы всех убивать, хорошо бы ограничиться Кукаревым.

— Чтоб ему не достался камень заклятия?

Сергеев быстро повернул ко мне голову:

— От кого узнал?

— От красноармейца Сизова. Приходил он как-то к землянке, сказал, что этот камень своего владельца властью над людьми наделяет. Вот я и подумал, себе забрать, что ли.

Сергеев внимательно оглядел меня, словно пытаясь выяснить, шучу я или говорю правду.

— Не советую. Этим интересуются такие люди, они растопчут тебя и не заметят.

— Х-в?

— Ладно, все равно ты знаешь столько, что можно сказать и остальное. Я послан сюда по просьбе Х-ва, который хочет отобрать камень у Кукарева. Но у меня есть приказ вышестоящего начальства, того самого, что, выполняя просьбу Х-ва, послало меня сюда, приказ таков: ни в коем случае не отдавать камень Х-ву, сказать, что его не существовало в природе, все выдумки Полупанова. И вот для того, чтобы никто не мог мои слова опровергнуть, все видевшие камень должны умереть.

— Круто, — только и нашелся я что сказать.

— Круче некуда, — согласился Сергеев. — Можно было еще в городе нейтрализовать Кукарева и вести раскопки самим, но у Кукарева и Х-ва общий бизнес, у обоих крыша в Москве. И получается, Х-в не хочет ссориться с Кукаревым, а мое начальство с Х-вым. И что в итоге? Бандит ведет раскопки легально среди бела дня, а я, представитель власти, действую исподтишка, как бандит.

— Ничего не поделаешь, такое уж у нас государство полубандитское. Кстати, меня тебе тоже придется убрать?

— Согласно инструкции — обязательно, — не стал отпираться Сергеев.

— Круто, — только так я смог отреагировать на его слова. А что я еще мог сказать?

Больше мы о камне заклятия не говорили, наблюдение за кукаревцами пришлось прервать — подполье Петра Андреевича Балаева оказалось пустым.

Мой схрон был не тронут. Мы поставили палатку, открыли банку кальмаров и распили бутылку водки.

Начало темнеть, и я решил прогнать сидевших в засаде братков — надо было проверить, сохранились ли бачки с водой. Я точно знал, где самое удобное место для засады, недалеко от землянки лежала огромная, вывернутая с корнем сосна, именно оттуда прибегали бурундуки.

Подкравшись, я издал загробный стон, братки тут же вскочили и кинулись в землянку. Все-таки укрытие, напоминает дом, защиту — остаток детского сознания, что остается с нами на всю жизнь, принимая форму афоризма «Мой дом — моя крепость». После моего второго стона братки вылетели из землянки и бросились в сторону лагеря. Я послал вдогонку пронзительный вой, чтобы придать скорость их бегу.

Бачки с водой стояли на месте, под лавкой, почему их и не заметили, по той же причине не тронули картошку. Все остальное забрали, даже зубную щетку.

Я вернулся к Сергееву и, прежде чем заняться готовкой ужина, остро отточенной палкой провел вокруг палатки черту и посоветовал Сергееву за круг до утра не выходить.

— Помогает? — с надеждой спросил он.

В ответ я троекратно сплюнул через левое плечо.

Всю ночь Сергеев стонал и вскрикивал, видимо, снилось, как комары терзают его член.

Только сели завтракать, появился Рваное Ухо со своим другом. Честно скажу, то, что бурундуки нашли меня, было приятно и даже очень. Рваное Ухо впервые взял хлеб с руки. Когда мы сталкиваемся с тем, как дикие звери и птицы не боятся нас, доверяют нам, охватывает чувство, которое можно выразить хорошо известными словами: «Мы с тобой одной крови!» Эти моменты запоминаются на всю жизнь. В детстве я с отцом и матерью часто ходил на лыжах, и однажды в лесу к нам подлетела синица и села отцу на плечо, что-то пропищала и совсем не торопилась улетать. Это было что-то. А когда ходили по грибы, подошла косуля и долго разглядывала нас. Мне не верят, когда я рассказываю об этом, мол, косули пугливы, близко никого не подпускают, но тем и ценны такие мгновения. Всем также нравится, если их любят дети. А вот по отношению к взрослым мы часто хотим, чтоб нас боялись — закон джунглей, борьба за место в стае.

К деревне мы подошли вовремя, братки уже копались в подполье Юрия Семеновича Балаева. На всякий случай мы их пересчитали, все были на месте, можно было не опасаться нападения сзади. Работали братки аврально, без отдыха, прервались, лишь когда прибыла «Заря». Кукарев, видимо, не сомневался в удаче и не хотел рисковать, не хотел оставаться в Жердяевке лишние часы, минуты, боялся лишиться пока еще не найденного камня заклятия. То, что боялся, было видно по мерам предосторожности, пока одни копали, другие держали оборону. Не стояли с автоматами наизготовку, а залегли, схоронились, чтоб их трудно было поразить в случае нападения.

Нервничал и Сергеев, винтовку он у меня забрал и неотрывно следил за раскопками. За завтраком он провел со мной политбеседу о том, какой вред обществу может нанести Кукарев, если станет обладателем камня. И предложил план действий: убрать Кукарева до того, как он откроет крышку сундука, затем предложить остальным мирно покинуть Жердяевку. В случае отказа всех уничтожить.

Не могу сказать, что план меня обрадовал, убивать людей ради какого-то камня, пусть и несущего угрозу обществу, не совсем хорошее дело, к тому же я не знал, к кому же в конце концов он попадет и как этот человек им распорядится. Ведь Сизов ясно объяснил, что камень заклятия может приносить только зло.

Но я зря переживал — сундук кукаревцы не нашли. Побросали лопаты и побрели к лагерю.

Мы следили за братками до тех пор, пока они не пообедали, не собрали палатку и не погрузились на «Зарю». И лишь когда «Заря» скрылась за островом, пошли взглянуть на раскоп.

Кукаревцы выкопали огромную яму, в нее уместился бы весь дом Юрия Семеновича. А мы-то с Сергеевым недоумевали, что они делают в подполье столько времени. Сколько бесполезной работы проделано. Но я Кукарева понимаю — трудно расставаться с мечтой о сверхвласти над людьми. Как он не перекопал другие подполья?

До своей палатки мы добрались в шесть вечера, пора было покидать Жердяевку и нам — после того, как уехали кукаревцы, Оно обязательно навестит нас. Но ужасно хотелось есть, за весь день мы выпили лишь термос кофе и съели по маленькой пачке печенья и потому сразу принялись готовить ужин. Сварили три пакета с рисом и перемешали с двумя банками тушенки. Получилось очень даже ничего. Не спеша выпили кофе и начали собираться.

Винтовку с автоматом завернули в палатку и сунули в рюкзак, отдали остатки хлеба бурундукам и двинулись в сторону села Красное.

Уходил я с чувством вины перед красноармейцем Сизовым — я не смог и не смогу его похоронить. Место, которое он показывал ночью, я так и не определил. Надежда на то, что он погребен в одном из подпольев Балаевых, не оправдалась.

Тропинка то вилась по краю косогора, то уходила в глубь леса, петляя между деревьями, то продиралась сквозь заросли боярышника и краснотала, и приходилось идти все время в затылок друг другу. И, конечно, было не до разговоров. Но только тропа вывела нас на покос и потянулась вдоль копен, я спросил, пристраиваясь рядом с Сергеевым:

— Арсений Петрович, вот ты был готов убить этих ребят ради того, чтобы камень не попал к Кукареву. Но кому он тогда должен был достаться, кто стал бы его хозяином?

— Могу сказать лишь одно — очень высокому начальнику. К таким наш Х-в на поклон ходит.

— Но ты отлично знаешь, чем больше начальник, тем больше от него зла. Как распорядился бы он камнем заклятия, злой силой, исходящей из него? Может, для общества было бы лучше, останься он у Кукарева?

— А ты дотошный, сразу чувствуется журналистская хватка. По-своему ты прав, будь моя воля, я бы его вообще уничтожил, чтоб не достался никому, но я человек военный, мое дело выполнить приказ. Только не надо никаких слов про слепое подчинение, солдафонство. Моя задача была — не дать Кукареву оружие зла. Дальше камнем, его судьбой займутся другие. Это как в журналистике, задачи вроде бы одни — и у региональных газет и у центральных, а возможности разные. Кстати, все хотел спросить, почему ты ушел из газеты?

Странные все же люди, вот если бы я ушел из охранников, никто бы и спрашивать не стал. Сергеев, пожалуй, шестой или седьмой человек, кого это интересует. Мне уже надоело объяснять, и я ответил кратко:

— Джойс словами своего героя еще в начале двадцатого века назвал журналистов «флюгерами», с тех пор ничего не изменилось.

Мой краткий ответ стал началом долгого разговора:

— А тебе, конечно, хотелось писать, ни от кого и ни от чего не завися. Такого быть не может. Работы Ленина ты, пожалуй, не изучал, а мне пришлось. В статье «Партийная организация и партийная литература» он написал: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». По-моему, лучше не скажешь. Далее он утверждал, что свобода творческого человека в буржуазном обществе — а это наше светлое будущее — полностью зависит от денежного мешка. Собственно, это и происходит у нас, не важно, кто этот мешок представляет, олигарх вроде Березовского или региональный руководитель. Кто платит, тот и заказывает музыку. И насчет «флюгера» Джойс прав, страна сделала оборот на 180 градусов, а журналисты почти все остались на своих местах и продолжают писать как ни в чем не бывало. Многие, конечно, пытаются сказать правду. Мог бы это делать и ты. Вопрос в другом, а нужно ли это кому?

— Вот-вот! — перебил я Сергеева, так как он задел самое больное место. — Раньше выйдет серьезная критическая статья, сколько писем в редакцию, откликов, разговоров, обсуждений. А сейчас воспринимают по-другому, словно им показали фокус — похлопали и тут же забыли.

— А что ты хотел? Общество потребления, все пережуют и… на выход. К этому тоже надо привыкать. Ты обращал внимание на то, что сейчас читают? Можно сказать, люди мельчают. Но я думаю, здесь другое, просто всем надоела пустопорожняя болтовня. Заразил Горбачев всю страну словесным поносом. Отсюда и всеобщий пофигизм… А из газеты ты зря ушел. Зря. Свободу на блюдечке никто не принесет. Да и есть ли она? Не помню, у кого прочитал — человек признает себя свободным, когда приблизится к своему животному бытию. Каково, а? Но есть и другое мнение…

Сергеев сыпал цитатами, называл знакомые и малознакомые имена писателей и философов, и, когда снова пришлось идти в затылок друг другу, я боялся, как бы он, постоянно оглядываясь, не наткнулся лицом на сухую ветку…

До реки Красной добрались затемно. Не зная, на какое расстояние действуют «чары» Оно, но хорошо помня происшествие на берегу, я предложил Сергееву пройти к броду, что находился в четырех километрах от устья, и перейти реку. Тропа закончилась, и мы брели в темноте, то запинаясь о поваленные стволы тальника, то проваливаясь в скрытые под травой ямы.

Но нам повезло, уже через километр мы наткнулись на троих рыбаков, сидевших у костра. Рыбаки встретили нас настороженно, один сразу положил на колени ружье. На просьбу переправить нас на ту сторону ответили отказом: «Мотор сломался». И посоветовали топать к броду. Лицо одного из рыбаков показалось мне знакомым, приглядевшись, я узнал дядю Васю Махонина, он раньше жил в Жердяевке и часто приходил к отцу. Я шагнул ближе к костру и спросил:

— Ты что, дядя Вася, не признал меня?

— Да я шибко не разглядывал, — Махонин встал и подошел ко мне. — Е-мое! Анатолия Балаева сын! Весь в отца. Какими судьбами? Да вы присаживайтесь, утром доставим, куда надо.

— Мотор же сломан.

— Для кого сломан, а для кого — нет. Откуда идете в таку темень?

Пришлось наплести про археологическую экспедицию, вот, мол, закончили раскопки, захотелось повидать родных.

Рыбаки предложили попробовать ухи. Я достал из рюкзака водку. Мужики закряхтели, потерли ладонями грудь. После выпитой водки — Сергеев и я предпочли водке круто заваренный чай — пошли обычные для рыбалки байки.

— Прошлым августом приехали тоже втроем на это самое место. Поставили сетешки, как полагается, выпили и прилегли. Ночью слышу, кто-то толкает меня под бок, открываю глаза — медведь! Как заору благим матом и в сторону, чуть Сергея не растоптал, — рассказчик, полный, лысый, с давно не бритым лицом, указал на лежавшего возле него рыбака, — на бегу оглянулся, а это лошадь, она из-под меня сено выдергивала. Стоит и смотрит на меня, как на придурка, что ж ты, мол, старый хрен, орешь как заполошный? Долго после этого надо мной смеялись. А как не испугаться, такая морда рядом, да еще космы.

Рассказчик подождал, пока разольют водку (наливали помалу, чтобы продлить удовольствие), плеснул немного в костер, выпил и продолжил:

— Однажды я сюда один приехал, захотелось рыбки, вот и рванул после работы. Поставил сети, попил чайку, и вроде спать не хотелось, а закемарил. А среди ночи чувствую, кто-то меня в плечо толкает, — мужчина показал, в какое, — причем толкает чувствительно и говорит: «Николай, вставай! Вставай, лодку уносит!» Я открыл глаза, глянул — точно. Вроде и поддернул ее хорошо, а берег глинистый, да еще трава, лодка и скользнула обратно. Пришлось раздеваться да лезть в воду, по грудь забрел, но поймал. Ладно, вытащил подальше на берег. И только тут до меня дошло. Мать честная! А кто ж меня будил? Волосы от страха дыбом, однако и уезжать нельзя — сетешки поставлены. Потом подумал — раз разбудил, значит, зла не желает, и остался. Но после этого спать на рыбалке не могу. Ну а почему он помог мне, предупредил — понятно. Мы в лесу или на реке не гадим, в кого попало не стреляем, молодь не губим, без надобности лес не рубим, стараемся жить в согласии с природой, и всегда с уважением к хозяину этих мест. А будь я браконьер какой, не тот, конечно, что в запрещенном месте рыбу на еду ловит, а настоящий, так и остался бы без лодки. Вы в городе единобожники, а мы почитаем нескольких — бога тайги, реки, гор… Иначе нельзя, тут своя иерархия, как в государстве. Президент, может, и хороший человек, да до него не докричишься, как и до Бога, все решают местные князьки, так и тут. Только князьков мы ненавидим, а богов уважаем. Не все, конечно, дураков хватает. Им на все наплевать, идут в тайгу как хозяева, а это все равно как в городе дорогу на красный свет перебежать.

— Пожалуй, похуже будет, — поправил его тот, кого назвали Сергеем.

— Конечно, похуже, — согласился рассказчик, — я это так, чтоб понятнее было. Помнишь, Андрей, Валентина Гришкова? Влип он лет пять назад в одну нехорошую историю. По речке Жердяйке, километров сорок от устья, была когда-то якутская деревня, наслег по-ихнему, и жил там очень сильный шаман. Лечил все болезни, мог это делать даже на расстоянии, проходил сквозь стены, колол себя насквозь ножом, жевал красные, прямо из печки, угли, мог превращаться в зверей и, говорили, мог воскрешать мертвых. Когда умер, похоронили его не в земле, а подняли гроб на деревья — спилили верхушки лиственниц и сверху примостили гробницу, по-якутски «арганас».

— Арангас, — снова поправил его Сергей.

— Один хрен, главное, чтоб людям понятно было. Со временем наслег опустел, вроде убежали от оспы, было это давно, нас тогда и на свете не было…

— И даже в проекте, — вставил Сергей.

— Многие из наслега переехали в Жердяевку, но шамана не забывали, ездили к нему на поклон, просили помощи — если кто обижал, просили вылечить от болезни. Вроде бы родственникам всегда помогал. А вообще считается, кто его зря побеспокоит, наведет на себя порчу. Дело в том, что после смерти сила шамана не исчезает, у великих вроде бы сто лет еще существует. Наши знали о силе шамана и на охоте всегда обходили это место стороной, чтоб не накликать беду. Мы по молодости забрели один раз с твоим отцом на захоронение — белки в тех местах много, но сразу же убрались, думали, заболеем или что еще, но вроде пронесло.

— Пронесло? — снова влез Сергей. — Анатолий через год умер, а перитонит у него произошел, между прочим, на охоте.

— Если бы Анатолий не терпел, а сразу рванул в село, ничего бы не было. Вырезали бы аппендицит, и делу конец. Так вот, Валентин Гришков про шамана и его силу тоже знал, но если в голове ума нет, из задницы не займешь. Белковали мы в тот год недалеко от наслега, примерно в десяти километрах, возле Жердяевки в ту зиму белки вообще не было. И вот раз вечером возвращается Гришка с охоты, глаза от страха — во, и рука правая плетью висит. Он, дурак, мало того, что белку подстрелил возле захоронения, так еще задумал в гроб заглянуть, только дотронулся, так сразу словно током ударило и руку парализовало. Сколько после этого по врачам ходил, все без толку. А такой охотник был.

— Надо было собаку послушать, она, только подходить начали, хвост поджала и в ноги Валентину, — сказал Сергей. — Вам, городским, поди, в это не верится. А у нас и не такое случается. Мою сестру постоянно на дежурстве кто-то будит, она на метеостанции работает, каждые три часа на площадку идти. Сестра даже будильник не заводит. Знает, разбудят. Может, домовой или привидение.

— В вашем доме тоже каждую ночь привидение появлялось. Мать тебе не рассказывала? — обратился ко мне Махонин. — Кажну ночь. Солдат какой-то. Это, правда, давненько было, ты еще не родился. Спроси у матери завтра.

Они еще долго рассказывали свои истории, но я слушал вполуха. Красноармеец Сизов захоронен в подполе нашего бывшего дома! Это он бродил ночами. Я глянул на Сергеева, но он, увлеченный байками рыбаков, никак не соотнес привидение в образе солдата с сундуком. Но почему Кукарев его не нашел, неглубоко копнули? По словам Сизова, яма была с ним вровень. Значит, я смогу выполнить просьбу Сизова. Но если это наш дом, то почему он показывал мне совсем другое подполье? И надо ли обо всем сообщить Сергееву или подождать, пока уедет, и одному продолжить поиски? Именно одному, тогда никто не увидит сундук и не захочет узнать, что в нем лежит.

Рано утром рыбаки доставили нас в село. Было воскресенье, и я думал, домашние еще спят. Однако увидел сидевшего на крыльце Николая. Он тоже заметил меня и крикнул в открытую дверь:

— Бабуля, террорист пожаловал.

Бабулей он зовет, подражая сыновьям, мою мать.

Пока обнимались с Николаем, похлопывая друг друга по спине, вышла мама, радостно всплеснула руками и поспешила ко мне. Обняла и долго не отпускала.

— Какой ты молодец, а мы думали, приедешь-не приедешь, лето кончается. А Лиза в райцентре, зубы ребятишкам поехала лечить, у нас своего стоматолога отродясь не было…

Я представил Сергеева и сказал, что он пробудет у нас до первого парохода.

Мама сразу же кинулась накрывать стол, а Николай направился в баню.

— Погляжу, не остыла ли, вчера мылись, — и хвастливо добавил: — Новую построил, куда вашим саунам до нее.

Мы с Сергеевым занесли в сени рюкзаки и пошли в поварку, летнюю кухню, помыть руки, умывальник висел там. Мама принесла чистое полотенце и попросила:

— Скажи, пожалуйста, Николаю, что ты совсем не пьешь. А то он, стоит начать, неделю будет пить без остановки. Обещал бросить, да не получается. Если напьется, Лиза нам такую головомойку задаст. Выпьем за встречу, когда она вернется.

— Хорошо, — согласился я, — будет исполнено.

Лично я к выпивке не то чтобы равнодушен, но всегда могу обойтись без нее. Когда учился в университете, не выпивал по нескольку месяцев, Костя даже обижался на меня.

Вернулся Николай и огласил распорядок дня:

— Позавтракаем и я покажу свое поместье, заодно в баньке печь раскочегарим, и тепло осталось, и воды вдоволь. После помывки отметим ваш приезд, — Николай хлопнул по шее тыльной стороной ладони.

Он был такой счастливый, и мне совсем не хотелось портить ему настроение, однако обещание, данное маме, надо было выполнять, и я с грустью произнес:

— А вот это не получится, я не пью и Арсений Петрович тоже, мы сыны Зожа.

— Вот и хорошо, — тут же встряла мама. — Видишь, не пьют люди. Сможешь и ты.

— Серьезно? Не пьете? — скис Николай. — А посмотреть, нормальные люди. Я бы этому Зожу в одно место… Если вы ему сыны, то я — пасынок. Сколько раз бросал, терплю месяц-другой, зато потом оторвусь по полной программе. Вот если бы уехал куда, может, и начал трезвую жизнь, а здесь все знают, нарочно предлагают выпить, чтоб от коллектива не оторвался. Ладно, не будем, так не будем, — смирился Николай, — может, так оно и лучше, да и Лизе спокойнее. Но вот общественность не поймет.

И, действительно, только мы собрались обедать, как начали заходить соседи. С удивлением глядели на стол, один даже заглянул под стол, не спрятали ли бутылки там, и, поняв, что спиртным не пахнет, в недоумении покидали дом. А самый нетерпеливый даже намекнул:

— Это самое, за встречу, что — сбегать в магазин некому? Дак я сейчас, мигом.

— Нельзя, Сергеич, в нашем доме правит Зож, — поднял указательный палец Николай. — Пьяных не любит, издевается. Злой подлюка.

— Зож? — гость втянул голову в плечи и огляделся. — А это кто будет-то?

— Лучше тебе с ним не встречаться. Хуже черта.

И тут с улицы зашел Сергеев. Гость сразу сник, замямлил:

— Так я побегу. С приездом вас. Я это… так зашел, — он обошел Сергеева и юркнул за дверь.

Николай закатился от смеха. Посмеялись и мы. Мама с горечью сказала:

— Спились мужики, совсем голова не соображает. Ведь он, Арсений Петрович, вас за таинственного Зожа принял.

После обеда я ждал той минуты, когда останусь с мамой наедине, и только она вышла во двор, я тут же последовал за ней и спросил о призраке солдата, обитавшем в нашем доме.

— А ты откуда знаешь? — удивилась мама. — Это было так давно, я еще маленькой была и видела привидение всего несколько раз. Такой высокий, в солдатской форме, проходил через комнату из одного угла в другой и исчезал. Помню, пригласили бабку Савельевых…

— Маша, можно тебя на минутку? — прервала наш разговор соседка и, стоя за калиткой и кланяясь, поздоровалась: — Здравствуй, Андрей! Мать приехал проведать? Это хорошо, родителей не надо забывать.

Зная, сколько времени длятся женские разговоры, даже заявленные на минуту, я вернулся в дом. И зря, тут же следом вошла мама и, смеясь, сказала, что соседка приходила посмотреть на грозного Зожа.

— А сама прошлым летом переписала у меня с ЗОЖа рецепт семи трав от камней в почках. Могла бы догадаться. Говорит, Сергеич с панталыку сбил. Вот люди, с такими не соскучишься. Андрюша, я не договорила, так вот, чтобы избавиться от привидения, позвали бабку Савельеву, сильная была знахарка. Ее знахарство и дочери передалось, она тебя от грыжи излечила, а то кричал днем и ночью. И потом, когда тебя бармалевская собака искусала и ты говорить не мог, заикался сильно, она снова тебя вылечила…

Мне хотелось прервать мамин рассказ и послушать его наедине без Сергеева, но я ничего не мог поделать.

— Савельева пришла, походила по комнатам и заявила, у вас под домом лежит убиенный, вот душа его и мается, нет ей покоя, ибо наложено на него сильное проклятие, мне не снять. Сколь живу, а не помню, чтоб в наших краях шаман какой знаменитый или знахарь появлялись. Нечистая сила им помогает. Я-то не помню, а мама говорила, будто Савельева даже испугалась… Можно было бы позвать священника, да где его было взять, в Красном, в церкви клуб открыли. Тогда отец со своим братом разобрали дом и перенесли на новое место, и сразу солдат перестал появляться.

И мама тут же объяснила, где стоял прежде наш дом. По лицу Сергеева было ясно, он все понял.

Лишь на Николая рассказ не произвел никакого впечатления, то ли он уже слышал о привидении в образе солдата, то ли привык к такого рода историям. В деревне, в отличие от города, дольше сохранилась вера в сверхъестественные силы, колдовство. Я сам с детства помню немало таких, якобы происшедших в Жердяевке случаев. О том, как бабка Говорина — ее колдовства боялись — могла превращаться в свинью, и однажды, только она оборотилась, мужики ударили ее вилами, а наутро стало известно, что Говорина лежит со страшной раной в боку, о том, что за Махониной Верой несколько раз гнался огненный шар, а пастух Егоров слышал, как в конюшне то ли лошади, то ли черти говорили человеческим языком и, учуяв его, погнались, но он успел заскочить домой, а на двери остался след от копыта. О том, как с Валерки кто-то стягивал одеяло и он увидел мохнатую лапу. Я могу перечислять и перечислять. А вот сказать, что все это неправда, не могу.

Николай с Сергеевым быстро нашли общий язык и занялись лодочным мотором, пристроив его в бочке с водой.

Только мы с мамой остались наедине, она тут же спросила про цветы и была рада, что ни один не погиб. Потом она начала стряпать пирожки, мои любимые с картошкой, с яйцами и луком, и рассказывала деревенские и семейные новости. Николай после последней угрозы повеситься, когда я выбил табурет из-под ног — мама в этом месте схватилась за сердце — посерьезнел, пьет реже, хотя совсем бросить не может, дома не ругается, ребятишки в нем души не чают, соорудил новые завалинки, баню, крыльцо, построил отличную — жить можно — поварку, теплицы. С Лизой живут дружно. Тут мама тяжело вздохнула и спросила, неужели я не могу найти в таком большом городе хорошую девчонку.

— Могу, — тут же ответил я, — но уж больно много этих хороших.

— Много, — согласилась мама, — но ты знаешь, кто тебе нужен? Женись и будь свободен.

— В каком смысле? — не понял я, про какую свободу она говорит.

— В простом. Свободен от переживаний выбора, от мыслей, как бы не ошибиться, как бы не жениться на такой-сякой. Свободен.

Мамина мысль поразила меня, поразил ход мыслей: «Женись и будь свободен». Если бы до разговора с мамой мне сказали, что это изречение древних, я бы поверил.

Вечером спросил Николая, может ли он отвезти нас во вторник утром в Жердяевку и забрать вечером или в среду.

— А все зависит от Арсения Петровича. Если мы с ним завтра отремонтируем председательский джип, то я возьму на целый день отгул. Отвезу вас, а сам на Красной поставлю сети да пробегу по лесу, рябчиков постреляю.

— У меня тоже джип, — сказал Сергеев, — я думаю, топливная система барахлит, может, водичка попала.

И они начали с Николаем говорить о насосах, таймерах, форсунках, распылителях, и я оставил их. Все-таки в душе я гуманитарий, и меня больше интересует, почему Чехов назвал «Чайку» комедией, хотя это самая настоящая трагедия? И почему Лев Николаевич так жестоко поступил с Анной Карениной, толкнув ее под поезд, и пользовался бы роман таким успехом, оставь он Анну в живых?

Рано утром Николай с Сергеевым ушли в гараж, а я проспал почти до обеда. Только выпил кофе с пирожками и присел с мамой на крыльцо, появилась Нюра Егорова, синяк под глазом переливался всеми цветами радуги.

— Здравствуйте! Марья Семеновна, можно я своего спасителя заберу у вас на минуточку? Посекретничать надо.

Мама не возражала, и мы уединились с Нюрой в поварке. Нюра выглядела красивой и нарядной, ее русые волосы были гладко зачесаны и собраны на затылке в пучок, белая кофточка оттеняла загорелое лицо, черная юбка обтягивала бедра и открывала округлые колени. Некоторое время Нюра водила пальцем по столу, повторяя узоры на клеенке, и задала странный вопрос:

— Ты в самом деле не пьешь?

Как быстро торбозное радио распространило весть о моей трезвости. Торбаза — это мягкая обувь из оленьих шкур, отсюда и торбозное радио, новость, которую разнесли на ногах.

— Пью. Но на этом не зациклен, могу месяцами не притрагиваться к бутылке.

— Это хорошо, — она снова повела пальцем по клеенке, уставившись в стол.

Было ясно, Нюре хочется что-то сказать, но не хватает решимости. Я ее не торопил, мне было приятно сидеть и смотреть на нее — есть, «есть женщины в русских селеньях», да еще какие.

Наконец она оставила в покое клеенку.

— У меня к тебе просьба… Нет, сначала я расскажу о себе. Мне тридцать два года, но я не замужем. Знаешь, почему? Не за кого. В селе столько молодых мужчин, а не за кого. Потому что это не мужики, а пьянь. Ну выйду я за такого — ребенок родится или дебильный, или с другим дефектом. Муж будет вечно пьяным, с таким не только в одной постели лежать, в одной деревне жить тошно. Будут и побои, издевательства, к сорока годам я стану похожей на бичиху. Нет, сказала себе, лучше жить одной, быть свободной. Свободной от ужаса замужества. Но это не значит, что я не хочу замуж, я хочу. Хочу иметь ребенка. Наверное, надо было давно уехать отсюда. Но куда? Кто, где меня ждет? О том, чтобы купить в городе однокомнатную квартиру, я и не думаю. Знаешь, какой оклад у учителей, да и у мамы, у медиков. И вот когда я встретила тебя, я поняла — помочь мне можешь только ты.

— Я?..

— Ты. Я не прошу тебя жениться на мне или найти мужа. Я прошу… — Нюра на миг закрыла лицо руками, но тут же отняла их и махом выпалила: — Сделай мне ребенка.

От растерянности я онемел — просьба была такой неожиданной. А Нюра, высказавшись, наоборот, успокоилась и смотрела на меня не просящими, а ждущими понимания глазами.

— Но я… у меня гражданская жена, — собравшись с духом, произнес я ненавистное мне словосочетание, нет, чтобы просто сказать — женат, но не позволила «гордость старого холостяка».

— Но ты ведь не изменяешь ей. Изменяют, когда влюбляются, а ты просто… Исправишь демографическую ситуацию в стране, — невесело пошутила Нюра. — Ты дашь мне шанс жить дальше полноценной жизнью, растить ребенка. Андрей, прошу тебя, да и потом… перед тобой молодая красивая женщина, а ты… Ты посмотри на меня, — Нюра встала, провела руками по грудям, животу, бедрам, — у меня красивые груди, фигура, стройные полные ножки. Если не разглядел, я могу раздеться…

— Ну подожди! — взмолился я. — Вижу я все, прекрасно вижу, еще в Жердяевке заметил. Подожди.

— Жду. Но ты должен понять, чего стоил этот приход, эти слова… да разве я думала, что когда-нибудь вот так буду стоять, знала бы, еще в детстве утопилась…

— Скажи, — начал я мямлить, — ты… это самое… занималась уже сексом?

— Да. Но это было давно, еще в педучилище, два раза. Но я до сих пор девушка, девственность он мне не нарушил, зато разболтал на все училище. Я расквасила ему нос, и на этом наша любовь кончилась. А как вернулась в деревню, ни с кем. Пойми. Я не абы как, вот, мол, не пьет, сгодится. Ты мне нравишься, сильно нравишься, все эти дни только о тебе и думала. Даже снишься. Помнишь, где я живу?

— Конечно, — я действительно помнил маленький домик с сине-белыми ставнями и наличниками, с зеленым штакетником, прижавшийся к самому лесу. Изрядно, правда, поредевшему, а когда-то возле их дома мы собирали рыжики и маслята.

— Как стемнеет, подойдешь со стороны леса. Свет я выключу, так что никто не увидит. Дома я одна, мама в райцентре. Значит, договорились?.. Жду. Не подведи, будь мужчиной, — Нюра быстро вышла из поварки.

Я выскочил следом, хотел сказать, что раз дело идет о ребенке, надо хорошенько подумать, но Нюра уже обратилась к сидевшей на крыльце маме:

— Марья Семеновна, возвращаю вам своего спасителя. До свиданья! — и быстро прошла к калитке.

— Почему Нюра называет тебя спасителем? — поинтересовалась мама.

— На нее в Жердяевке напали пришлые рыбаки, а мы как раз работали неподалеку, — за последнее время я ловко научился перемежать ложь с правдой.

— И что она хотела?

Я ждал этого вопроса и успел подготовить ответ:

— Спрашивала, не знаю ли я тех мужиков и откуда они. Я деревенских путаю. Еще интересовалась, не поеду ли снова в Жердяевку, одна по ягоды боится ехать.

— Могла бы это и при мне сказать. Вот бы кого тебе в жены. Серьезная девушка и умница — завучем работает. Никто про нее плохого слова сказать не может. Лучше невестки и не надо. Самостоятельная…

— А вот это плохо. Мне самостоятельная не нужна, мне бы молоденькую, ей легче внушить, что надобно господину.

— Ох, Андрюша, смотри, пробросаешься…

— И женишься на Дуньке Мухоплевой, — закончил я за маму.

Дуня Мухоплева — деревенская дурочка, еще когда я учился в школе, родители говорили своим детям: «Не хочешь учиться, будешь с Дунькой на пару по деревне бегать».

— Нет Дуни — умерла. Отмучилась бедная. Пойду прилягу, голова разболелась. Погода поменяется.

Головные боли у мамы начались с тех пор, как в школе десятиклассник нечаянно сбил ее с ног. Мама ударилась головой, из-за этого пришлось уйти из школы. Весь день я думал о Нюре, приводил десятки доводов за и против и никак не мог прийти к правильному решению, да и было ли оно. Плохо, что последнее слово осталось за ней: «Будь мужчиной». Все не так просто.

Вернувшись с работы, Николай хвастливо заявил:

— Все, отчекатили от и до. Мотор работает, как часики. Завтра едем. «Мазы», «Кразы» — никаких проблем с ремонтом, а тут тоже дизель, но такие прибамбасы. Ничего, с помощью Арсения Петровича разобрался, что к чему. Теперь председатель у меня во где, — Николай сжал кулак, — пусть только не даст отгул во время охоты…

Я смотрел на Николая и завидовал ему, он был счастлив от того, что разобрался в тайнах механизма, отремонтировал мотор, счастлив от своей работы. Пожалуй, такое я испытывал только в школе, когда самостоятельно осилил трудную задачку.

После ужина Николай начал возиться с сетями, и мы с Сергеевым на время остались наедине.

— Я, Андрей Анатольевич, должен, пожалуй, объяснить сложившуюся обстановку. Не знаю, как и когда столкнулись интересы Х-ва и Кукарева, но поначалу Х-в крышевал бандита, однако со временем их роли поменялись, Х-в стал побаиваться Кукарева, тот имел столько компромата, что можно было посадить Х-ва на очень и очень большой срок. Конечно, мы тоже располагаем этими данными, но… Х-в устраивает кого-то наверху. Когда Х-в узнал о камне заклятия, то понял — это возможность, если не избавиться от Кукарева, то постараться полностью подчинить его себе. Но так как они следят друг за другом, а в нашем ведомстве завелся «крот», работающий на Кукарева, посылать своих людей за камнем мы не могли. И хотели привлечь кого-нибудь из районов. И тут ты бьешь Х-ва в морду. Этим ты поставил свою жизнь под угрозу, тебя изувечили бы еще до суда. От Кости я узнал, что ты был в Чечне снайпером, это и решило твою судьбу. По сути я спас тебе жизнь, предложив помочь нам. А то, что я угрожал твоим родным и девушке, это я блефовал. Даю слово офицера. Но я пришел не оправдываться. Даже если мы камень заклятия не достанем, тебе ничто не будет угрожать. Кроме меня и Анисимова, он принес тебе винтовку, никто о тебе не знает. Ни где ты живешь, ни как тебя зовут. А Х-ву я скажу, что ты свалил на Кавказ. Ладно, пойду к Николаю, честно сказать, в сетях я не очень разбираюсь, ездил обычно на подледный лов.

После разговора с Сергеевым на душе стало спокойнее, теперь я точно знал, что с Ольгой все в порядке, а то возникали нехорошие мысли, не держат ли ее в заложниках.

Спать пошел на сеновал, хотя до конца не был уверен, что пойду к Нюре.

Село медленно отходило ко сну, исчезли с улиц машины и мотоциклы, где-то по соседству затихла пьяная ругань, неведомая женщина дозвалась «проклятого» Ваську, замолчали собаки… А на нашем крыльце шел оживленный разговор, Арсений Петрович и Николай нашли друг в друге родственные души. Хвалились охотничьими, рыбацкими успехами, со знанием дела говорили о ружьях и лодочных моторах…

Лично я завидую тем, кто чем-то страстно увлечен. Но фанатиков не люблю, есть в них некая ущербность души. Сами лишают себя свободы, сами себе сооружают тюрьму и сами себя сторожат. Таким людям просто страшно жить, все новое — даже новый день — их пугает. Их страшит одиночество и хочется быть вместе со всеми, не важно с кем — болеть за команду, обожать безголосую певицу, главное, быть с кем-то, не думать, не принимать самому решения…

Арсений Петрович и Николай закончили говорить за полночь. Я спустился и пошел не к калитке, а на зады, пересек картофельное поле и углубился в лес. Тропинку нашел без труда, по ней я ходил в школу.

Как Нюра и обещала, свет в доме не горел, я стоял, смотрел на темные квадраты окон и все не решался сделать последние шаги. Что ни говори, а ребенок у нее родится мой и мне будет небезразлична его судьба. Я верю, Нюра сохранит в тайне нашу встречу, я знаю это точно, у порядочных людей своя аура, и я ее всегда чувствую. Никто не узнает, кто отец ее ребенка, но я-то буду знать и не смогу сделать вид, что меня это не касается. И, конечно, приму участие в его судьбе и это осложнит мне жизнь, надо будет объяснить будущей жене, почему это случилось. Нет, я не перестраховщик и обычно слишком далеко вперед не заглядываю, наоборот, часто действую спонтанно, импульсивно, так получилось с моим уходом из газеты, встретил на улице Сережу Котова, нашего с Костей дружбана, поговорил и назавтра подал заявление. Но вопрос о ребенке, пусть и будущем, требует особого внимания, ведь это будет моя кровь, часть меня. Возможно, я сбогохульствую, но то, что Бог един, хотя и в трех лицах — Бог-отец, Бог-сын и Святой дух, я понимаю так: Бог-отец и Бог-сын, конечно, едины, ведь их плоть едина, каждый является продолжением другого…

И все же я решился, не спеша поднялся на крыльцо, и тут же открылась дверь, и Нюра прошептала:

— Проходи.

Я миновал сени, вошел в дом и остановился. Нюра закрыла дверь на заложку и тронула меня за руку.

— Пойдем.

— У тебя ставни закрыты? Может, включим свет? — от волнения у меня пересохло в горле.

— Зачем? Иди сюда.

Я быстро скинул в темноте одежду, прямо там, где стоял, и двинулся на ее голос…

Я ушел от Нюры под утро, темнота уже начала оседать, цепляясь за дома и деревья.

Только рухнул на сено, так сразу и уснул, и, показалось, сразу же раздался голос Николая:

— Подъем, археолог! Тебя ждут великие дела!

На самом деле уже вовсю светило солнце. Чтоб окончательно проснуться, пришлось выпить три чашки кофе. Мама настряпала пирожки, взяли с собой их и термос с кофе. Захватил я и хлеб для бурундуков, вдруг встречу.

Минут через сорок мы были уже в Жердяевке, Николай тут же умчался на Красную ставить сети, а мы с Сергеевым начали искать дом, в котором появлялось привидение солдата. После маминой подсказки сделать это было нетрудно.

Подполье когда-то засыпали, но со временем земля осела, провал стал виден, обнажились и верхние ступеньки. Сходили за лопатами, что бросили кукаревцы, и принялись за дело.

Сначала углубились на метр, а потом пошли вширь, надо было определить параметры подполья. Работали с азартом и к двенадцати очистили подполье от земли. Отдохнули, подкрепились пирожками и я посчитал нужным сказать Арсению Петровичу о предупреждении Сизова — ни в коем случае не прикасаться к золоту, не открывать сундук. Арсений Петрович отреагировал спокойно, сказал, для него главное — обнаружить сундук раньше Кукарева, а дальше будет решать начальство. Он уже им позвонил, сообщил, что определил координаты нужного дома, и получил приказ — сундук не трогать до приезда специалистов.

— Но мы все-таки откроем и камень этот проклятый уничтожим, — сказал Арсений Петрович, — остальное пусть забирают. Зло надо искоренять в начале, а не когда оно наберет силу. Хотя, пожалуй, с уничтожением будет проблема, у Полупанова написано — камень заклятия и в огне не горит и в воде не тонет. Ничего, что-нибудь придумаем. Разломаем, закопаем в другом месте… Оставлять или кому-то передавать его нельзя. Раз шаман утверждал, что камень подкинут силами зла, значит, так оно и есть. И если с ним попытается сделать добро даже самый порядочный человек, то, возможно, что-то и получится, но зато камень обязательно возьмет за это плату. Кстати, Кукарев в силу камня верит не особо, его больше интересует золото, а вот Х-в уверен на все сто и считает, что у всех великих правителей: Чингисхана, Тамерлана, Наполеона, Сталина — было что-то вроде талисмана или подобное ему. И вот я подумал, если это так, то все добрые дела (добрые, по мнению правителей) оборачивались сотнями тысяч, миллионами жертв, то есть, делая по воле своего хозяина добро, зло брало свою долю. Сколько людей погибло во время наполеоновских войн, во Вторую мировую, во время строительства коммунизма (Гражданская война, коллективизация). И что интересно, правителями империй становились люди, которых до этого не воспринимали всерьез, возьми хоть Сталина, хоть Гитлера — сраного ефрейтора. Что-то им помогло так быстро подняться. Можно сказать — стечение обстоятельств. А можно повернуть и по-другому — кто-то подогнал эти обстоятельства. Ты со мной согласен?

Я утвердительно кивнул.

— Что камень надо уничтожить — да. А в остальном… Мысль, конечно, интересная.

— Начальство не поверит, что в сундуке его не было, и Х-в и высокое лицо уже, наверное, предвкушали, что они совершат, кого сбросят, куда заберутся. И у меня, возможно, будут неприятности. Но ты не беспокойся, ни в моем докладе, ни в показаниях твое имя упоминаться не будет. Ну что, за дело?

Наличие загородок, пусть и сгнивших, помогло сузить площадь предполагаемого захоронения — ясно было, сундук закопан в свободной зоне, там, где не была засыпана картошка. Решили углубиться в одном месте метра на два и лишь потом расширить поиски. Но делать этого не пришлось, на полуметровой глубине лопата Сергеева стукнула об что-то твердое.

— Сундук! — невольно вырвалось у Сергеева, и тут же сверху раздался голос:

— Молодцы! Можете теперь вылазить, вы свое дело сделали, — это был Кукарев и с ним радостно заржавшая его банда. — Арсений Петрович, ты не тем занимался, тебе надо было искать клады. Х-в не прогадал, поручив тебе это дело. А это, значит, Джеймс Бонд, любитель «Мартини» и Чехова? Прошу наверх, господа.

— Сука Х-в продал меня с потрохами, — зло процедил Сергеев и начал подниматься, я последовал за ним.

Едва Сергеев показался, его тут же начали обыскивать. Один из боевиков подошел к самому краю подполья, и я понял, что он задумал, и точно, только моя голова показалась из ямы, боевик нанес мне удар ногой, я легко ушел вправо, и он, потеряв равновесие, рухнул вниз. Раздался звук, словно что-то треснуло, я глянул в яму — угол сундука, обитый железом, был в крови, рядом лежал браток с проломленной головой. Я решил воспользоваться замешательством и выскочил наверх… Убежать мне не удалось, да если бы и оторвался от боевиков, меня догнала бы пуля. С какой радостной злобой накинулись на меня братки, били кулаками, пинали, сбивали с ног, но я тут же поднимался. Я понимал — это мои последние минуты жизни, последний бой, и я отдал ему все свое умение, всю силу, желание жить.

И я был страшен в этот миг;

Как барс пустынный, зол и дик,

Я пламенел, визжал, как он;

Как будто сам я был рожден

В семействе барсов и волков

Под свежим пологом лесов.

Рядом избивали Сергеева…

В который раз им удалось сбить меня с ног, и они уже не дали мне подняться, ожесточенно пиная… Я чувствовал, что теряю сознание… И вдруг пинки прекратились. Сплевывая кровь и вместе с ней выбитый зуб, я с усилием, но смог встать на четвереньки и тут в полной тишине услышал голос (позже я узнал, что прежде был выстрел, но, видимо, я в это время был в отключке):

— Я держу вашего пахана на мушке. Быстро все подняли руки! Если кто шевельнется, пахан ваш сдохнет. Андрей, Арсений Петрович, двигайте в мою сторону.

Я с трудом встал на ноги. Поднялся и Сергеев, шатаясь, мы побрели в сторону леса. Вслед кто-то из братков пригрозил:

— Все равно мы вас уроем!

Ответить этому козлу не было сил, я лишь только смог показать им средний палец, и только окрик Кукарева спас меня от нового нападения. Из последних сил мы преодолели заросли кустарника и добрались до леса. Николай ахнул, увидев наши лица:

— Е… твою мать! Вот это они постарались. Давайте отойдем подальше.

И мы поплелись за ним. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, и я заявил, что дальше не пойду. Сергеев тут же повалился на землю, а я сел, привалившись к сосне, где-то читал, что сосна придает силы.

— Будьте начеку. А я пойду гляну, вдруг охоту на вас устроят. Патронов у меня много, да только три с пулями.

Николая не было с полчаса, и за это время я не сделал ни малейшего движения, словно был запеленат в кокон, не хотелось дразнить боль. Я даже не отреагировал на слова Сергеева, болела челюсть:

— Представляешь, я, как последний дурак, позвонил в контору, обрадовал, вот, мол, обнаружили точное местонахождение дома, во вторник выезжаю на раскопки. «Крот» доложил Х-ву, а он, сука, сдал меня Кукареву. Променял меня, старшего офицера, на эту мразь. И ведь не докажешь. Хотя сначала надо вернуться. Черт, нос, что ли, сломали? А к жене, точно, месяц или больше не притронусь.

Николай примчался, переполненный новостями.

— Что было! Подняли они сундук… Ладно, это потом. Отошел я от вас, иду осторожно и вижу, за бандой человечек приглядывает в камуфляже и с винтовкой снайперской. Понимаете? Он мог запросто убрать меня и вас, но не сделал этого, не хотел себя обнаруживать. И думаете, почему? — Николай сделал небольшую паузу. — А вот послушайте. Когда сундук подняли и открыли крышку, два братана в футболках дали очередь из автомата и заставили всех прыгать в яму. Куда тем деться, стали прыгать. Вот тут снайпер и показал себя, пристрелил одного футболиста, затем другого. Но сам из леса так и не вышел. Я опасаюсь, как бы он за нами охоту не устроил. А что в сундуке?

— Золото.

— Золото? — протянул Николай. — И, видать, много, вчетвером несли. Так вы тоже за ним прибыли, — вытаращил глаза от такой догадки Николай, — за золотом?

— Мы по заданию государства, — объяснил Сергеев.

— Понятно. А чего без оружия? Золото всегда зло приманивает, без этого не бывает.

— В деревне оружие оставили.

— Эх! — с досадой выдохнул Николай. — Мы бы им показали. А так, куда с ружьем? У них автоматы. Да и пуль мало. А предупредить кого, чтоб встретили их?

— Да я и не знаю, кому теперь звонить. Всех купили.

— Понятно. Ладно, я в разведку. Надо этого снайпера вычислить. Сидите тихо.

Последних слов он мог бы и не говорить.

А предсказания Сизова сбываются, тронули сундук — и уже два трупа… и два полутрупа. Прямо над головой послышалось шуршание, на головы посыпались крошки коры, и тут же рядом с моим лицом возникла мордочка Рваного Уха. Мгновение он смотрел на меня, а потом скользнул вниз, задев по лицу хвостом. Я достал из нагрудного кармана хлеб, раскрошенный берцами боевиков. Глядя, как Рваное Ухо и его подруга уминают хлеб, чуть не пустил слезу, может, только в эту минуту я и понял — жив.

Вдруг Рваное Ухо кинулся к кустам, за которыми мы хоронились, постоял на задних лапках и со свистом кинулся ко мне, он даже напал на меня, ударив передними лапами в ногу. Я его хорошо понял.

— Арсений Петрович, надо уходить.

— Они Николая испугались.

— Уходим! Вставай!

— Куда?

— Подальше в лес. Береженого Бог бережет.

— Ну хорошо. Только что это даст? Бежать мы не в силах, оружия нет.

Мы начали было подниматься, и тут раздался голос:

— Добрый день, Арсений Петрович! — в десяти метрах от нас со снайперской винтовкой в руке стоял знакомый мужчина — это он принес ко мне домой точно такую же винтовку в картонной коробке.

— Анисимов? Какими судьбами? — Сергеев с трудом принял сидячее положение.

— По твою душу, Арсений. Кукарев выкупил у Х-ва лицензию на твой отстрел. Но Кукарев не хочет, чтоб на нем висело убийство — братки просто изувечили бы вас — предложил мне, с согласия некоторых товарищей, стать ангелом смерти, чтоб сопроводить тебя на тот свет. Взамен Х-в получает камень.

— И за сколько сребреников тебя купили?

— Мне хватит. Хоть поживу свободной жизнью.

— Свободной? Что ты под этим подразумеваешь?

— Да я хоть за границу съезжу, отдохну.

— И ради этого ты готов на убийство?

— Что поделаешь, свободу надо завоевывать. Свобода — это способность человека действовать в соответствии со своими интересами и целями. Я думаю, эта способность у меня есть.

— Глянь, Андрей Анатольевич, на этот экземпляр. Вместе служили много лет, вместе за девчонками ухаживали, семьями дружили. Не возня вокруг сундука, так бы и не узнал, что за сволочь рядом была.

— А ты думал, все тебе? — визгливо воскликнул Анисимов. — Высокая должность, звание ранее положенного срока. Мы с тобой одногодки, но я всегда был твоим подчиненным. И Веру ты у меня увел. Я ухаживал, ты женился. А ведь знал, что я ее люблю. Знал! Вот тебе вторая и главная причина стать мне ангелом смерти. Хотел сначала подстрелить исподтишка, но потом подумал, выскажу тебе все. Приеду, выгоню Зойку, женюсь на твоей Верке и буду ее трахать, когда вздумается.

— Ей такой слизняк не нужен, — Сергеев был спокоен.

— Ничего, я ей такую жизнь устрою, сама прибежит, сучка.

— Не прибежит, она лучше покончит с собой, чем ляжет в кровать с таким дерьмом. Да и как мужик, ты ноль…

Анисимов выстрелил, не поднимая к плечу винтовку, Сергеев качнулся резко назад и медленно повалился на спину. Анисимов подождал, пока Сергеев распластается на земле, и повернулся ко мне… Раздался выстрел. Анисимов выронил винтовку, испуганно-удивленно глянул на меня и рухнул лицом вниз. К нему подбежал Николай, перевернул на спину:

— Я убил его! Он мертвый!

— Не кричи. Посмотри, что с Арсением Петровичем.

Николай, оглядываясь на Анисимова, нагнулся над Сергеевым.

— Умер! Ты видел, я убил! Как же так?! Что я скажу Лизе?!

— Ничего ты ей не должен говорить. Сними фляжку, — показал я на Анисимова. — Ну, чего стоишь?

Николай трясущимися руками снял с ремня фляжку, подал мне. Я открутил пробку, нюхнул — коньяк. Видимо, Анисимов принимал для храбрости. Я сделал несколько глотков и передал флягу Николаю:

— Пей.

— Я ведь мог Арсения Петровича спасти. Мог! Но смотрю, они вроде мирно разговаривают. И вдруг — бац! А можно было крикнуть, чтоб он бросил винтовку, и убивать никого не пришлось бы. Что мне теперь делать?

— Выпей и отдай фляжку мне.

Так мы и передавали ее друг другу, пока не опустошили.

Со стороны Лены завыла сирена, отдаваясь в лесу многоголосым эхом.

— Помоги подняться, — протянул я руку Николаю, — надо идти, мы не можем вот так просто отпустить Кукарева.

Я взял винтовку Анисимова, и мы двинулись к реке под непрерывное завывание сирены (но «ангел смерти», именно его она зазывала, ничего не слышал, вперив остекленевшие глаза в небо). Выпитый коньяк чуть притупил боль, но все равно каждый шаг давался с трудом. Николай шел впереди метров на тридцать — думали, Кукарев отправил еще кого-нибудь по наши души. Но, видимо, его уже ничто не волновало, сундук был у него. И мы без помех пересекли кустарниковые заросли, деревню и залегли на краю косогора.

На этот раз Кукарев прибыл не на «Заре», а на катере с пластмассовым корпусом, он в скорости не уступает «Заре» и имеет меньшие размеры. Скорей всего, они прятались в устье Жердяйки, иначе утром мы бы их заметили. Катер, работая на малых оборотах, дрейфовал на приличном расстоянии от берега — Кукарев не хотел никаких осложнений.

Я глянул в прицел, но Кукарев, эта хитрая лиса, не хотел подставляться, у него, видно, было чутье на опасность.

— Видишь его?

— Нет.

— Долбани по катеру.

— Подождем. Может, возникнет.

Вдруг на катере началась потасовка, раздалась автоматная очередь, и почти в ту же минуту раздался взрыв, расколовший суденышко напополам.

— Граната, — сказал Николай. — Золото не поделили.

Катер тонул, причем не было видно пытающихся спастись. Скоро равнодушная гладь реки восстановилась, словно художник, недовольный своей работой, вновь загрунтовал холст.

— Как говорится, концы в воду. Арсений Петрович был бы доволен.

— Самое лучшее решение проблемы, — добавил я.

Мы еще постояли, подождали, не всплывет ли кто. Странно, думал я, если верить Сергееву, в своих записках Полупанов утверждал, что камень заклятия не тонет и не горит в огне. Почему тогда он утонул вместе с Кукаревым? Он должен был спасти его. Пожалуй, сила камня была Полупановым преувеличена. С другой стороны, предостережение Сизова сбылось — все погибли.

— Что будем делать? — спросил Николай. — Заявим в милицию?

— Хочешь приключений на свою задницу? Захороним и молчок. Придется тебе выкопать две могилы. Я помочь не могу, а оставлять на следующий день нельзя — жара.

— Сначала я сгоняю за моторкой, у меня там пожевать есть и водка. Я бутылку всегда с собой беру, мало ли что. Моторка недалеко, в заливчике, помнишь, по весне рыбачили там всегда, таких окуней на удочку ловил!

— А я заберу лопаты и подожду тебя на кладбище.

Николай спустился к реке, а я направился в сторону нашего прежнего дома, где являлось привидение солдата.

Небольшая ямка в самом низу сохранила размеры сундука, земля рядом была не тронута. Я громко пообещал:

— Я сделаю гроб и вернусь.

Я был уверен, Сизов меня слышал. Я подобрал лопаты и поплелся на кладбище. А тела «футболистов», видно, унесли на катер.

Похоронить успели только Сергеева, Николаю одному пришлось и копать могилу и перенести на кладбище тела убитых. Николай возил с собой топор и, действуя им, соорудил гроб, куда и уложили Сергеева. Холмик над могилой оставлять не стали, покрыли дерном, чтоб ничто не говорило о захоронении. Затем произвели прощальный салют из винтовки.

Анисимова решили похоронить назавтра. Николай согласен был вечеровать, но я помнил слова Сизова — пока его не похоронят, Оно будет иметь силу. Значит, опасность существовала и пренебречь ею было бы безрассудством.

На всякий случай проверил у Анисимова карманы, как я и думал, кроме винтовки, он носил с собой пистолет. Николай заглянул в удостоверение и ахнул:

— Ты посмотри, кого я убил. Точно пожизненное дадут.

— Хочешь явиться с повинной?

— Я что, дурак?

— Тогда не стони. Пора сматываться, а то стемнеет. Ты себе представить не можешь, что здесь творится ночью.

Дождавшись, когда моторка удалится от берега, я выкинул винтовку и пистолет за борт. Николай аж в лице изменился (что бы ему отдать?). Но я поступил правильно, винтовка — это вещдок. Нет ее, значит, мы не видели ни Анисимова, ни Кукарева, ни его банду.

Пока ехали, стемнело окончательно, и мне удалось дойти от реки до дома, никому не показав разбитое лицо. Зато мама, увидев меня, ахнула и схватилась за сердце:

— Господи! Да кто же тебя так? Да что это за изверги? Да разве можно так с людьми? И зуб выбили!

— Все нормально, мама, — попытался я ее успокоить. — Мужчин синяки и шрамы украшают.

— Да уж, красивей некуда. Ты хоть в зеркало на себя глянь. Тебе в больницу срочно надо.

— В больнице делать нечего, все равно зубного у вас нет. Николай лекарство купит — подлечимся.

— Это само собой, — заверил Николай, — прямо сейчас и пойду.

— Давай хоть раны йодом обработаем, — предложила мама.

— Мне йодом нельзя, цвет не тот, я из другого племени, мне зеленкой, — я подошел к зеркалу, нос и губы опухли, глаза заплыли, на лбу и скулах ссадины — следы берцев.

— А товарищ твой где?

— Уехал.

— На чем? Пароход только завтра будет.

— За ним катер прислали. Где-то я такую рожу видел, раньше фотографии пьяниц вывешивали. Не проходите, мол, мимо. Ладно, пойду помоюсь, смою следы чужого прикосновения.

— Ты это называешь прикосновением? Кто хоть напал на тебя? Может, в милицию сообщить?

— Поздно. Они уже там… их люди Сергеева арестовали.

Моясь, хотел раздеться по пояс, но не стал окончательно пугать маму — на теле синяков, устанешь считать.

Николай принес столько «лекарства», что мама схватилась за голову:

— Вас же всего двое!

— Зато оба непьющие, — я уже открывал бутылку, хотелось побыстрей погасить боль.

— Подождите, я стол накрою.

Водку прикончили заполночь. Мама, с ужасом взиравшая на нас, простонала:

— Что я завтра Лизе скажу?

— Ничего. Мы с утра бросаем пить. Мы дети Зожа. Отправим Николая на работу и не дадим опохмеляться. Согласен? — я ткнул пальцем в грудь Николая.

Николай пошевелил губами, но не смог произнести ни слова и в знак согласия приложил руку к голове, отда- вая честь.

И слово, пусть и не произнесенное, сдержал.

Лиза утром не приехала (сломалась «Заря») и прибыла в деревню на автобусе в два часа дня. Николай был еще на работе. Увидев мое лицо, Лиза прослезилась, а племянники, трехлетний Витя и пятилетний Сережа, с ревом кинулись к бабушке.

Николай пришел с работы в шесть и на моем фоне выглядел сносно. Принес он и доски. Лиза сразу поинтересовалась — зачем?

— Андрею на гроб, — пояснил Николай.

Мама охнула и схватилась за сердце, а Лиза без сил опустилась на крыльцо:

— Мама, тут че происходит?

Пришлось вмешаться мне и, перемежая правду с ложью, рассказать, как нам во время археологических раскопок было видение — красноармеец Сизов, который попросил его похоронить. Но мы не могли этого сделать, так как не знали место захоронения, но после маминого рассказа о привидении в образе солдата в нашем доме все стало ясно. И доски для гроба Сизову. Чтобы не было пересудов — от соседей ничего не утаишь — гроб решили сделать на месте, в Жердяевке.

— Хорошее дело задумали, — сказала мама, — пусть его душа успокоится.

— Могли бы сразу по-человечески объяснить. А этот вечно что-нибудь отмочит. Нет, надо же ляпнуть. Даже повторять страшно, — Лиза еще долго не могла успокоиться.

А племянники шарахались от меня весь вечер, прячась то за мать, то за бабушку.

Мне же пришлось прятаться от соседей, не хотелось показывать свою побитую физиономию.

Рано утром мы снова выехали в Жердяевку. На этот раз прихватили с собой винтовку и автомат…

Пока Николай сколачивал гроб, я в подполье осторожно разгребал землю, снимая слой за слоем… Сизов покоился в сидячем положении, это и понятно, яма была глубокой, но не широкой, Полупанов выстрелил ему в висок. Наверное, в это время Сизов молился, закрыв глаза и взывая к Господу.

Похоронили Сизова рядом с моими предками, их на кладбище не одно поколение, лежат здесь и те, кого Полупанов держал в амбаре, пока Сизов копал у них в подполье яму для сундука. Мне хотелось, чтоб Сизову было не так одиноко, а может, я уже чувствовал себя его родней. Крест поставили из старых досок, прибили к нему дощечку с надписью «Сизов». Николай — я не мог ему отказать — дал длинную очередь из автомата, выпустив все патроны.

— Мы с бабулей и Лизой каждую Радоницу сюда приезжаем. Будем и за его могилой приглядывать, и крест новый сделаем и табличку.

— Жалко, ни имени не знаем, ни года рождения.

— Главное, просьбу его выполнили. А на могилу Арсения Петровича поставлю крест, когда все утихнет.

Это будет не скоро, подумал я. В Жердяевке побывает еще много народа и не один раз, ведь исчезло сразу столько людей, не обойдут они вниманием и Красное. Будут искать и меня, Х-в знает, что Сергеев «завербовал» меня. Его обидчика. Так что мне успокаиваться рано.

Предали земле и Анисимова.

Автомат утопили подальше от берега, а винтовку я решил спрятать, она как бы числилась за мной, и если обо мне знают в конторе Сергеева, то могут потребовать ее назад.

Покидал я Жердяевку с чувством выполненного долга перед Сизовым и с чувством вины перед Сергеевым, я даже не смогу сказать его родным, где он захоронен, не смогу сообщить им о его гибели. Сизов вышел из небытия, в небытие ушел Сергеев.

Дома нас ждал накрытый стол, блины и бутылка водки.

— Помянем человека, — сказала мама, — пусть успокоится его душа. Поди, где-то и родственники есть.

— Есть. Правнучка Ольга. Только она не Сизова, у нее фамилия матери — Михайлова. Мне он первый раз приснился еще в городе, в ее квартире, посчитал за Ольгиного мужа и, значит, своего родственника. А сон был странный, вроде идем с ним по Жердяевке, и он мне что-то хочет показать, но тогда я не понял, чье подполье он мне показывал.

— Надо же, — подивилась мать, — столько лет прошло, столько лет промучился и лишь тебе открылся. Видимо, действительно, причина была. Ольга… ты живешь с ней?

— Почти.

— Значит, и в самом деле за родню признал. Почти. Это все равно, что не живешь.

— А сейчас, бабуля, ничего постоянного нет, — встрял в разговор Николай, — все временное, сегодня одно, а что будет завтра, не знаем. Вот все и торопятся побыстрей урвать, тут, там, еще где-нибудь. Все стало товаром.

— Философ, однако, — насмешливо протянул я, мне не понравилось, как он, пусть и не думая так, привязал меня к тем, кто «торопится побыстрей урвать».

— Он правильно говорит, — вступилась за мужа Лиза, — вы, городские, вообще совесть потеряли, только и знаете, орете о свободе, скоро вообще начнете по улице голышом ходить. И все вам свободы мало. От совести, порядочности вас освободили, от человеческого отношения к людям, от стыда… Чего еще-то вам надо?

— Лиз, ты чего на Андрея налетела? Мы в деревне тоже не ангелы.

— Да я не на него, на тех, что по телевизору показывают, так бы и убила всех. Ребята подрастут, вообще телевизор из дому выкину, чтоб этой сраной свободой не заразились.

— Андрей, все же тебе надо съездить в район, показаться врачам, — резко переменила разговор мама.

— Ветер родной деревни мне лучше всех докторов.

— И когда ты посерьезничаешь? Хоть бы женился быстрей.

— А давайте поженим его, — Лизина злость, с которой она только что говорила, испарилась без остатка, — и я знаю, на какой дивчине, — Лиза сделала загадочное лицо, ей хотелось, чтоб я начал спрашивать, что за дивчина. Но все испортил Николай:

— На Нюрке Егоровой. Они с бабулей целую зиму планировали, как бы тебя в село заманить да на Нюрке женить.

— Планировали. Потому как лучше, чем Нюра, Андрею жену не сыскать, такая не обманет, не предаст. Да и Нюру жалко, какая женщина пропадает, да разве она одна? Я смотрю только новости и про животных, и совсем недавно показывали интересных рыб, у них на сто самок один самец. Самец и размером больше и окраска другая, но только стоит ему погибнуть, сразу одна из самок мутирует и превращается в самца. Представляешь? Скоро и мы, женщины, к этому придем… А что, природа всегда выход найдет.

— У нас первой начнет мутировать Фаинка, — хохотнул Николай, — у нас ее конь-баба зовут. Здоровая и пьет, как лошадь. Сразу все бабы начнут с фингалами ходить.

— Ну все, теперь неделю будет всякую ерунду сочинять. А насчет Нюры подумай, Андрюша. Я ее как-нибудь позову, поговорим, посидим, вина выпьем. Глядишь, понравитесь друг другу.

— Подумаю, — согласился я.

Но когда, кряхтя и постанывая, взобрался на сеновал, подумал не о Нюре, а о словах Николая и о том, с какой злостью говорила о городских Лиза. Может, и в самом деле в городе отношения между людьми перестали быть человеческими (свойственными, присущими человеку), упростились, и каждый думает только о себе, старается «урвать». Деревня спивается, город наживается, разговоры только о деньгах, о том, кто что купил, как обставил квартиру… Получается такое негласное соревнование. Котов рассказывал, как его молодая жена через месяц после свадьбы плакала оттого, что ее муженек не имеет средств на покупку машины, а вот подругин муж машину купил. Пришлось Котову бросить преподавание в школе и пойти в охранники. Я бы, пожалуй, лучше расстался с такой женой. Конечно, мне легко судить, но и козе понятно, не все ладно «в нашем королевстве»…

Эти мысли, а может, боль во всем теле, не давали мне уснуть, а когда все же сон сморил меня, появился красноармеец Сизов, видел я его не так отчетливо, как прежде, а вот слышал хорошо.

— Попрощаться пришел. Спасибо, мил человек! И предупредить хочу, похоже, камень из сундука тебе в руках подержать все-таки придется. Зло — оно уверткое. Помоги тебе Бог! — и, уже исчезая, Сизов сказал: — Ипатом меня звали.

Два дня я почти не выходил из дома, играл с племянниками — они перестали меня бояться, читал Антона Павловича и сам пытался сочинить письмо Ольге. Однако, сидя дома, я был в курсе всех новостей села. Лиза перечисляла их, начиная с самых важных. В понедельник главная новость касалась Сергеича.

— Допился — инфаркт. Егорова повезла его в райцентр. И вот люди винят не пьянку, а то, что ему никто опохмелиться не дал. Совсем народ свихнулся…

Лиза говорила и говорила, но я почти не слушал. Егорова — это мать Нюры. И Нюра этой ночью будет одна. Вечерами, лежа на сеновале, я думал о Ларисе, об Ольге, Нине и Нюре, как-то так получалось, что я был виноват перед всеми. Перед Ларисой — что не искал ее, смирился с ее потерей, перед Ольгой — не пытался наши отношения направить в другое русло, удовлетворялся ролью мужчины по вызову, перед Ниной — снизил свой социальный статус и стал неугоден ее отцу, игравшему роль лакмусовой бумажки в наших отношениях, перед Нюрой — что не смогу с ней остаться и оставлю ребенка без отца. И выходило, больше всего я был виноват перед Нюрой.

Как стемнело, я спустился с сеновала. Я должен был пойти к Нюре, во-первых, мне этого хотелось, во-вторых, если бы не пошел, Нюра могла бы подумать, что она мне совсем не нравится и я переспал с ней против своего желания, просто выполнил ее просьбу и теперь она мне не нужна, не интересует. Нет, я не мог обидеть ее…

В доме Нюры не светило ни одно окно. Я легонько постучал, в сенях раздались шаги.

— Кто?

— Нюра, это я, — отозвался охрипшим голосом, вот уж не думал, что буду волноваться, как мальчишка.

— Боже! Андрюша!

Нюра открыла дверь и обвила меня руками, пахнуло теплым женским телом.

— Я думала, ты больше не придешь. Радость ты моя!

Она увлекла меня в дом и там осыпала поцелуями:

— Я так хотела, чтоб ты пришел. Миленький ты мой! Радость ты моя! Я хочу на тебя посмотреть, я так соскучилась, — Нюра отошла от меня, включила свет и охнула: — Мамочка! Это из-за меня? Это те, что напали тогда на нас?

— Другие.

— Тебе больно?

Она стояла передо мной в ночной рубашке, такая домашняя и милая. Я протянул руки:

— Иди ко мне…

Потом мы лежали, отдыхая, и Нюра, целуя меня в плечо, говорила:

— Я думала, ты не придешь. Я знала, ты в деревне, ждала, что как-нибудь дашь знать о себе, назначишь свидание… А снова идти самой — это так стыдно…

— Ты плачешь?

— Это от радости. Я тебя так люблю! Миленький ты мой! — она вытерла слезы, спросила: — Может, есть хочешь? В тот раз я даже не угостила тебя.

— Я сыт тобой, — я приподнялся, оглядел ее нежно-белое тело, только ноги до колен коричневые от загара, словно она была в коротких чулках, и это страшно возбуждало, коричневели и руки. Я провел пальцем там, где загар граничил с белизной кожи.

— Давно не загорала, неудобно. Скажут — вот разлеглась, корова. Да вроде и вредно это.

Прощаясь, Нюра с горечью сказала:

— Мама приедет, где будем встречаться?

— У меня, я сплю на сеновале. Завтра меня не будет, уезжаем с Николаем с ночевкой на рыбалку, а послезавтра буду ждать тебя вечером здесь, у ограды, и вместе ко мне. Согласна?

— Зачем спрашиваешь? Я хоть на край света.

Николай специально отработал в воскресенье, чтобы поехать на рыбалку в понедельник, именно в понедельник. Он следил за уровнем воды в реке, прибывает-убывает, и в зависимости от этого ехал рыбачить в определенное место, в определенное время. На этот раз наш путь лежал к острову Еловый, что расположен в пяти километрах ниже речки Жердяйки, там была классная курья.

— Поставим сетешки, а сами на коренной берег, рябчиков постреляем. Ружье и манок я тебе дам.

На Еловый мы часто ездили рыбачить с отцом, вообще, сколько я помню, отец возвращался то с рыбалки, то с охоты. Однажды осенью он ушел белковать, и в тайге у него случился приступ аппендицита, конечно, терпел до последнего и начался перитонит. Несмотря на боль, отец все-таки дошел до села. Он умер, когда его везли в райцентр.

Мы поехали в Жердяевку, поравнялись с островом, и тут я почувствовал некоторое беспокойство, у меня зажгло ногу. Но с похоронами Сизова все должно было кончиться. Неужели сбываются слова, сказанные им на прощанье?

И тут я увидел на песчаной отмели острова утопленника и сразу понял, кто это — Кукарев. Полупанов был прав, камень не тонул, это он «вытащил» Кукарева на берег.

— Эх, как его раздуло, — Николай обошел покойника вокруг. — Странно, как он мог сюда попасть? Его должно было вынести на ту сторону реки. Помнишь, дядя Миша Поливанов утонул, его на том берегу нашли. Течение само туда несет, грести не надо. Странно. Не должно его здесь быть. Да, был человек и нет. Говоришь, весь город под себя подмял?.. Суета сует. В милицию надо сообщить.

— Уж больно ты законопослушный. Никуда сообщать не будем. Понаедут следователи, начнутся расспросы, обязательно в Красное заявятся. Вдруг Егоровы кому рассказали, как я их от бандитов спас. Вот тебе и зацепка. Не надо, чтоб его кто-нибудь увидел. Нам лучше, если его будут считать без вести пропавшим.

Николай охотно согласился с моими доводами и тут же принялся за дело, срубил ветвистое тальниковое дерево, и мы, пользуясь палками, перекатили на него Кукарева и оттащили в кусты. Я взял целлофановый пакет и, действуя им, как перчаткой, достал из кармана кукаревской куртки кожаный мешочек размером с яйцо, с такой же кожаной петлей. Держа мешочек в руке, я вывернул пакет, отнес в лодку и положил под сиденье.

— Что за херня? — поинтересовался Николай.

— Из-за этой херни погиб Арсений Петрович. Представляет большую археологическую ценность, — я снова перемешал правду с ложью.

— Понятно, — сразу потерял интерес Николай.

Похоронить Кукарева решили на острове, транспортировать его в Жердяевку было не в чем, не было даже куска брезента, а лодку марать Николай не согласился, тело уже издавало неприятный запах.

Но сначала надо было поставить сети.

И мы переправились в курью, которая тянулась длинным прямым каналом, а берега скрывались за зарослями тальника.

Только начали ставить четвертую сеть, как в нее влетела щука.

— Вот и обед, — Николай надавил на голову щуке, ломая шейные позвонки. — Вот попадется такая и все, намотает на себя всю сеть. Ладно, поехали, постреляем рябчиков.

Мы высадились на коренной берег и отправились в лес. Я больше думал о Кукареве, чем об охоте, и убил всего одного рябчика, а Николай принес три и красавца глухаря.

Николай сразу же начал чистить щуку, а я разжег костер и бросил в него камень заклятия, прямо в пакете, через некоторое время костер «выстрелил» — камень упал в песок, рядом со мной, уже без кожаного мешочка. Это был плоский черный камень размером со столовую ложку и… похожий на голову человека. Четко просматривались глаза, уши, рот, нос, и я сразу определил, передо мной — сата. Перелистывая книгу Серошевского «Якуты» (читать подряд в те годы у меня не было времени, и я читал по диагонали), я в главе «Верования» наткнулся на интересный рассказ о волшебном камне — сата, который Серошевский записал в Намском улусе. Ищут сата под деревом, в которое ударила молния, причем рано утром, так как сата умирает от солнца. Сата также может зарождаться сам во внутренностях медведя, волка, орла, быка, лошади и так далее. Самый сильный — волка. Сата может вызвать холод, ветер, снег в летнее время. Он обладает душой и способен умереть, если его коснется женщина и если его держать не закрытым, а нагим (наверное, от стыда). В кипятке он будет долго с жужжанием кружиться и в конце концов умрет. Чтобы заставить действовать, его (в некоторых случаях) нужно отхлестать, употребляя заклинание. Серошевский приводит его, но я не помню. Дома сата не держат, а, обернув шерстью животного, в котором он зародился, прячут в дупле дерева. Иногда для работы его просто поднимают на ладони к небу. А вот сколько лет сата находится, так сказать, в рабочем состоянии, Серошевский не указал.

Я принял записанный Серошевским рассказ за очередную легенду, хоть и интересную.

Но через несколько лет уже в другой книге я снова увидел знакомое слово — сата.

Жена моего дяди в молодости, сразу же по окончании педучилища, работала в Верхоянске, и, хотя после этого прошло много лет, ее по-прежнему интересует происходящее там. Покупает она и книги, где упоминается Верхоянье. Приобрела и «Краткое описание Верхоянского округа» И.А. Худякова, ученого, фольклориста-этнографа и революционера-демократа, сосланного в Верхоянск и потерявшего там рассудок.

В книге много места уделено мифологии и шаманизму. Худяков писал, что якуты никогда не становились в грозу под дерево, потому что там прятался дьявол, которого в любую минуту мог поразить громовой топор. И, бывало, после грозы действительно находили возле расщепленного молнией дерева каменный топор. А громового сата можно было обнаружить под корнем дерева, разбитого молнией (то есть так же, как описано у Серошевского). И чтобы этот сата начал действовать, его надо было помазать кровью птицы или скотины (своего рода жертвоприношение).

Сата, найденный в гнезде орла, приносил хозяину счастье, жил он богато, а если брал сата на промысел, то его обязательно ждала удача. Хозяин держал сата при себе всю жизнь, но только через шесть лет его надо было каждый раз намазывать маслом (не подмажешь — не поедешь). Худяков также отмечал, что сата походил на лицо человека.

Упоминание сата у двух авторов заставило меня поверить в его существование. К тому же его описание встретилось и в олонхо «Нюргун Боотур Стремительный»: «Сокровенно таится в долине той Красно-тлеющий камень сата».

Возможно, Полупанов слышал о волшебном камне и вообразил, что с помощью его можно властвовать над людьми, стоит только принести в жертву человека. А сата всего лишь мог вызывать ветер да дождь (мог ли?) и к происшедшему в Жердяевке отношение не имеет. В смерти кукаревцев, скорей всего, повинно заклятие, силы, вызванные им. Еще несколько дней назад все это казалось мне белибердой. А то, что Кукарев оказался в протоке, это течение поменяло направление, такое на реке случается часто. Я подождал, пока сата остынет, и сунул его в карман.

После ухи Николай заварил густущий чай, вылил туда банку сгущенки.

— Сейчас шару попьешь. А то, смотрю, носом клюешь, словно всю ночь с бабы не слазил.

Я внимательно поглядел на Николая, неужели прознал про мою связь с Нюрой, но его невозмутимое лицо говорило — просто привел сравнение. После кружки такого чая я действительно взбодрился, сердце работало, как сумасшедшее. И мы поехали в Жердяевку за лопатами.

Миновали остров и заметили стоявшую напротив Жердяевки «Ракету», видимо, подошла, когда мы охотились. Мы не стали поворачивать обратно, а, следуя вдоль берега, свернули в Жердяйку. И уж оттуда, соблюдая осторожность, — ружья у нас были с собой — двинулись к деревне.

И вскоре увидели одиннадцать человек, в штатском были двое, остальные красовались в новых камуфляжах. При Сталине в моде был китель, теперь пора камуфляжа — носят все от генералов до бичей.

Мы подошли поближе, и я узнал Х-ва, рядом с ним, тоже в штатском, шел… Козлов, красавчик, что терроризировал Ольгу. Это его я вырубил перед отъездом. Вот уж действительно мир тесен. Х-в и его свита переходили от одного разрытого подполья к другому, ориентируясь по свежим холмам земли. Когда они остановились возле подполья бывшего нашего дома, я подумал, что от Х-ва исходит главная для меня опасность и хорошо было бы, если бы он внезапно исчез. И вдруг мне зажгло ногу, и тут же стоявший на краю подпола Х-в схватился за сердце, качнулся и не успел никто из сопровождающих поддержать его, как он ухнул вниз головой… Тело мое сковало ужасом — Камень заклятия Исполнил Мое Желание, Я Властен Над Жизнями Людей!

Но, может, он еще жив? Конечно, для меня лучше было бы, если бы Х-ва не существовало, но я не хотел, чтобы он умер по моей вине, по моему желанию.

Прошли томительные минуты, Х-ва подняли мертвым.

Никто даже не пытался делать искусственное дыхание, все лишь столпились вокруг лежащего на земле Х-ва и поснимали головные уборы. Меня начал бить озноб, Николай заметил это и удивленно спросил:

— Замерз? В такую жару?

— Не знаю, может, простудился или нервное. Столько трупов за несколько дней. В Жердяевке за год столько не умирало.

— Ты знаешь, кто он?

— Х-в.

— Х-в?.. А его какой черт сюда принес?

— Арсений Петрович временно был в его распоряжении.

— И оба погибли. Чертовщина какая-то. Сундук, случайно, не заколдован был? Смотри, еще один! Это че творится?

Оступился Козлов и, нелепо взмахнув руками, полетел в яму… Но ему-то я ничего плохого не желал, хватит с него и нокаута. Неужели тоже погиб? Я был в полной растерянности, хотелось закинуть камень куда-нибудь подальше…

Но Козлов выбрался самостоятельно, испуганно отбежал и долго отряхивался, чувствовалось, ему не по себе. Да это и понятно, только вытащили из ямы мертвеца, как он тут же падает туда. Ощущение не из приятных.

Смерть Х-ва и падение Козлова напугало и остальных, они быстро перенесли Х-ва на «Ракету», и судно тут же отчалило.

Я тоже испытывал некоторый страх, ощущение было такое, словно в моем кармане лежала граната, готовая взорваться в любую секунду.

Камень заклятия не «умер» в костре, он был «живее всех живых» и даже продемонстрировал мне свою силу (именно продемонстрировал, показал, с чем я имею дело). Что теперь делать, как погасить его агрессию? И что это за камень? Действительно ли это сата? Ведь ни у Серошевского, ни у Худякова даже намека нет, что сата может забирать жизни. А может, кроме известных Худякову и Серошевскому, были другие сата? К примеру, тот, что упомянут в олонхо: «Сокровенно таится в долине той Красно-тлеющий камень сата». Почему «красно-тлеющий»? В олонхо нет пустых слов, и окраска сата знающим слушателям говорила о многом, но только не мне.

А возможно, камень у меня в кармане вовсе не сата, Сизов прямо сказал — камень заклятия подбросили силы зла и, видимо, чтоб не вызвать подозрение, замаскировали под сата. Но уловка не удалась, шаман разглядел, что перед ним, и держал камень в узде, как выразился Сизов. Уверен в силе камня был и Полупанов, не сомневались Х-в и очень-очень высокий начальник, значит, им что-то было известно. Но что? Может, сата делились на добрых и злых? Недаром в олонхо сразу же после описания сата упоминается илбис — Дух войны. «Зазывая зловеще, там Летает, кружится Дух илбис».

Или все дело в жертвоприношениях? Пролилась человеческая кровь, сата напился и…

У Пушкина в послании к Чаадаеву с морского берега Тавриды есть такие строки: «Где крови жаждущим богам Дымились жертвоприношенья». Похоже на «красно-тлеющий». Крови — красно, дымились — тлеющий. У меня голова раскалывалась от желания разобраться во всем этом.

Мы сходили на кладбище за лопатами и поехали хоронить Кукарева. Я сидел на передней банке, смотрел на летящую за бортом воду и думал, как мне правильнее поступить с камнем. Выбросить в реку? А где гарантия? Вдруг его заглотит налим (они, конечно, камни не едят, но тут случай особый, силы зла могут заставить налима проглотить его, я в этом не сомневался), рыбак его поймает, и все начнется сначала. Бросить в лесу — найдут охотники или грибники. Может, оставить себе? Но смогу ли я управлять им? А то после каждой моей ссоры обязательно будут трупы. А может, я зря переживаю, может, камень заклятия и не обладает такой силой, может, мое желание и смерть Х-ва просто совпали? Перенервничал человек — пропажа сундука, камня, исчезновение людей. Вот и прихватило сердце. Да и Кукарев, рано или поздно утопленник должен был всплыть, и почему бы течением не выбросить его на остров? Течение с годами тоже меняет свое направление.

Проверить, действительно ли действует камень, я не мог, теоретически, конечно, мог, но практически — это рисковать жизнью другого человека. Тьфу-тьфу-тьфу… Я сплюнул, испугавшись, как бы сам камень не попытался показать, доказать свою силу.

Мы высадились на остров и похоронили Кукарева.

— Не нравится мне это, уже сколько человек тайком хороним, — вздохнул Николай, споласкивая в реке лопаты. — Надо как-то ухитриться сказать родным, вот, мол, ваш муж или кто там погиб и похоронен. А так получается не по-человечески.

— Если мы сообщим о их гибели, понаедет столько следователей и обязательно выйдут на меня, заодно прихватят и тебя за одно место. Я уже говорил тебе об этом. Я тоже хочу быть добрым, человечным. Только мы с Сергеевым не археологи. Он старший офицер, Анисимов — его подчиненный. А я при Сергееве снайпер. Прикинь, зачем на раскопки дали снайперскую винтовку?

— Вот так заморочки! — сдвинул на затылок кепку Николай. — Ты погляди, я десантник и не врубился. Тогда надо молчать. Нет, е-мое, мог бы догадаться сам.

— Только никому ни слова.

— Понимаю. Не маленький. Надо же, круто замешано, круто. Что-то в Сергееве чувствовалось такое, я думал — ученый. Ты не проголодался? У меня кишка кишке бьет по башке. Поехали, ушицы поедим.

Но с ухой мы пролетели, еще подъезжая, заметили ворону, сбросив с котелка крышку (я точно помнил, что закрыл его), она таскала из него рыбу. Увидев нас, схватила кусок, отлетела и, устроившись неподалеку, начала есть, но прежде выкрикнула победное: «Каррр!»

— Вот сука, без еды оставила, — разозлился Николай.

— Чтоб ты сдохла! — сказал я, хотелось есть, а уха с хлебом самое то.

И тут случилось невероятное, ворона поперхнулась, затрясла головой, издала хриплый звук и упала замертво.

— На чужой каравай рот не разевай. Пойду гляну, может, хорошенько за ноги тряхнуть — оживет, — Николай побежал к вороне.

А я словно онемел, сомнений больше не было — этот камень не сата! Сизов был прав, злые духи специально сделали его похожим на сата, чтобы люди не прошли мимо, подобрали его. Николай потряс ворону и аккуратно положил на траву:

— Капут. Вари ужин, а я проверю сети.

Теперь я понимал, почему Кукареву и Х-ву так хотелось заиметь камень заклятия, можно было легко, не вызывая подозрений, убрать с пути всех противников, да и не только их. Это власть, безграничная власть. Теперь этой властью обладал я. И могу очистить город от всякой швали. Я разжег костер, но забыл, что надо готовить ужин. Мне было не до этого. Я живописно представлял, как совершаю подвиги, удивительные, блистательные подвиги, благо они не требовали от меня никаких усилий, как веду разборки с бандитами, вороватыми чиновниками, хулиганьем, со всяким сбродом. Как устанавливаю порядок в городе, области, стране. Весь мир удивляется и не может понять, что же такое происходит в России. Я чувствовал себя мессией…

Не знаю, сколько продолжались мои мечтания, очнулся я от сильной боли — от костра отлетел уголек и прижег мне руку. И я словно освободился от сна, вспомнил предупреждения Сизова и Сергеева. Камень заклятия, конечно, будет действовать, но, делая добро, возьмет и свою долю. В этом, пожалуй, Сергеев был прав. По-другому и не может быть, за камнем стоит Оно. Но почему его сила не иссякла после захоронения Сизова? Почему? И тут я понял — когда боевик свалился в яму и ударился головой о сундук, пролилась кровь, потом Анисимов убил еще двоих, и Оно теперь сильно, как никогда. И будет становиться все сильнее и сильнее. Конечно, мне было страшно расставаться с таким оружием (иначе камень этот не назовешь), но я даже представить боялся, что будет, если я попаду под его влияние, стану его марионеткой.

Я взял лопату, отошел подальше в лес, вырыл глубокую яму, бросил туда камень и закопал. Я не удивлюсь, если через некоторое время, сто или двести лет, он вновь появится на поверхности. Или зверь выроет здесь нору, или начнет расти дерево и вытолкает его корнями. Не знаю. Знаю только одно, мы живем и умираем, а добро и зло вечны.

Я сделал пару шагов к реке, как мне захотелось вернуть его! Казалось, кто-то нашептывает мне на ухо: «Дурачок, в наше опасное время отказываться от такого защитного оружия, не обязательно пускать его в ход, устанавливать с помощью его мировой порядок. Не хочешь — не надо, пусть все идет своим чередом, но как же близкие? С ним ты всегда их можешь защитить. Смотри, пожалеешь. Ты молод, впереди еще столько лет жизни, надо быть готовым ко всем неприятностям, забери его… Забери, иначе тебя ждет большая беда…»

Я орал песни, стараясь заглушить этот голос, страх медленно входил в мою душу…

Николай приехал радостный.

— Есть рыба, удачно приехали.

Тут он заметил собранные пожитки и удивленно глянул на меня:

— Не понял. На новое место переезжаем?

— Нам надо уехать отсюда побыстрее. Собрать сети и домой.

— Да у нас вся рыбалка впереди. Ты как хочешь, а я остаюсь. Ничего себе рыбак. Чего ты задергался?

— Я тебе потом объясню, но если мы не уедем до темноты, нам хана.

— Да кто нам может угрожать? — Николай схватился за лежащее возле мотора ружье.

— Видел, что случилось с Х-вым? Одного из нас, возможно, ждет та же участь, — я был уверен, ночью Оно натравит нас друг на друга. — Х-в погиб не случайно, виноваты… сверхъестественные силы. Понимаешь, о чем я говорю?

— Ничего я не понимаю. И уезжать не хочется.

— Надо. И быстрее, быстрее! Солнце заходит.

— Ладно, давай шмотки, — с неохотой согласился Николай.

Мы погрузились, я оттолкнул лодку и запрыгнул в нее. Николай дернул за шнур, еще, еще… мотор не заводился. Я вызвался сесть за весла, но Николай обиделся:

— Еще чего. У нас мотор, а мы на веслах. Сейчас заведется, мы его с Арсением Петровичем отчекатили от и до. Сам видел, с первого раза фурычил.

Он дергал шнур еще много раз, проверял, хорошо ли поступает топливо, все было напрасно. И тогда я с уверенностью сказал:

— Не заведется, надо грести. Я точно знаю.

— Откуда ты можешь знать, если ни разу в моторах не копался?

— Началось то, от чего мы уезжаем.

— Ни хрена себе. Давай тогда я за весла сяду.

Мы поменялись местами, и Николай налег на весла, но только въехали в курью, алюминиевое весло задело лопастью топляк, и она отвалилась. Николай выматерился и вопросительно глянул на меня, я лишь пожал плечами. И мы снова поменялись местами, Николай перешел на корму и стал грести одним веслом, но не так, как на каноэ, а попеременно загребая то с одного, то с другого борта. Однако через несколько минут — я ждал чего-то в этом роде — отвалилась лопасть и второго весла, мы так и не поняли, то ли Николай слишком уж усиленно налегал на него, то ли снова задели топляк. Теперь Николай посмотрел на меня уже растерянно, видно было, и он проникся опасностью, угрожающей нам.

— Все! Оставляем сети до завтра. Надо быстрее выбираться из курьи, — Николай с тоской оглядел берега курьи, заросшие тальником, он рос даже в воде. Мы не могли ни тащить лодку на бечеве, ни шестоваться. Ничего не оставалось, как грести руками. Он с одного борта, я с другого.

Прямо над нашими головами пролетели утки и плюхнулись невдалеке, но нам было не до них — темнело.

Руки уставали, и приходилось меняться бортами. Вдруг лодка резко остановилась, Николай кинулся на корму, в спешке он не завалил мотор в лодку, не поднял из воды винт, и теперь за него зацепилась сеть. Ее могли поставить и потерять, могли забыть про нее, но то, что она встала на нашем пути, было не случайно. Николай, стоя на коленях, стал освобождать винт и, когда снимал последние ячейки, сеть резко дернулась вниз, он не успел убрать руку и улетел за борт. Я тут же схватил весло и протянул барахтающемуся Николаю, сеть, подобно спруту, утягивала его под воду. Но все же Николай успел схватиться за весло, подтянулся и уцепился за борт лодки. Долго кашлял, закатывая глаза, и наконец выдохнул:

— Ну и влипли. Сеть ноги держит, сам отцепить не смогу, сразу вниз утянет. Придется тебе нырнуть, возьми в бардачке нож. Будешь резать, смотри, чтоб самого не утянуло.

Ох как не хотелось лезть в темную, таящую опасность воду, но время поджимало. Пришлось нырять. Действовал я на ощупь и пришлось два раза подниматься на поверхность, прежде чем я освободил его ногу.

На самом выходе из курьи я предложил:

— Можно добраться до коренного берега и там тянуть лодку бечевой, но все это время мы будем находиться в опасной зоне. Лучше двинем на ту сторону — течение поможет. Согласен?

— Тебе видней.

Мы выбрались на течение и стали быстро удаляться от острова…

До той стороны добрались уже в полной темноте.

— Попробуй заведи мотор, — мне хотелось узнать, по-прежнему ли мы во власти Оно.

— Погоди, — Николай выскочил на берег, подтянул лодку и повернулся спиной. — Руки не слушаются, ширинку не могу расстегнуть.

— А ты в штаны, все равно мокрые.

— Только этого не хватало для полного счастья.

Справив нужду, Николай проверил мотор, он завелся с первого рывка. Держась берега, мы поднялись вверх по течению и остановились как раз напротив села, но переваливать туда не стали.

— Не надо в таком виде показываться. Лизка потом каждый раз переживать будет. Переночуем здесь, обсушимся. Давай ужин готовить.

Хоть село и находилось на другой стороне реки, его близость действовала успокаивающе, но на всякий случай я начертил круг и посоветовал Николаю не выходить за него, пока не рассветет.

— Как скажешь. Никогда не верил ни в колдовство, ни в нечистую силу, а сегодня засомневался. Если сеть так тянула вниз, то она не могла быть на поверхности, не могла зацепиться за винт. И за борт я не должен был упасть, меня словно кто за руку дернул. Одно не пойму, откуда ты узнал, что начнется такая… катавасия?

— Все дело в камне заклятия, в той силе, которой он обладает, в силе зла, — я решил ничего не скрывать от Николая. — Видел камень, который я достал у утопленника из кармана? Это и есть тот самый камень, именно его и хотели заиметь Кукарев с Х-вым, золото Х-ва интересовало во вторую очередь. А задача Арсения Петровича состояла в том, чтобы он не достался ни тому, ни другому, а какому-то очень высокому, очень-очень, начальнику. Ты думаешь, Х-в погиб из-за больного сердца? Нет, это я захотел, чтоб его не существовало, и камень тут же исполнил мое желание.

— Ну это ты приврал, — не поверил Николай.

— А ворона? Только я сказал: «Чтоб ты сдохла!», она сразу окочурилась.

— Если эта сила подчиняется тебе, чего ты испугался?

— Я его выбросил.

— Выбросил? Вот дурак! Да с ним можно было такое наворотить, всех на уши поставить.

— Вот именно, наворотить.

— Нет, серьезно. Прошлой осенью поехали в райцентр с мужиками картошку продать, так азеры нас не пустили на рынок, сдавайте, мол, нам оптом и цену предлагают, такую, что лучше картошку выбросить, чем им отдать. Но мы уже знали ихние сволочные проделки и поехали гуртом — запросто могли чуркам зубы почистить. Так они, суки, заодно с милицией. На корню скупили наших доблестных блюстителей порядка. Короче, чуть нас всех в милицию не забрали. Почти уже затолкали в машину, а картошку себе. Потом ищи в поле ветра. И тут, на наше счастье, зашел на рынок наш бывший участковый Беляев, хороший мужик, старой закалки, жалко, на пенсию ушел. Увидел такое дело, вмешался — показал им свое удостоверение и припугнул, что до области дойдет. Отпустили нас, неохотно, но отпустили. Но торговать не дали. Пришлось бы нам картошку обратно везти, да подвернулся мужичок с комбината, отозвал в сторону, сговорились, цену хорошую дал, картошка местная, домашняя, не то, что азеры привезли. Ему и продали. И то не на рынке, а чуть ли не за городом. Продавали свою, а словно ворованную. А Беляева через месяц кто-то ножом пырнул. Вот такие дела у нас творятся. А будь у меня твой камень, я бы всех головой в яму — и азеров, и продажных ментов.

— Поругался бы с Лизой и ее в яму головой. Я же не хотел смерти Х-ва, я просто подумал, пожелал, чтоб он исчез, а камень уже среагировал. И потом, убивая, он творит зло и, скорей всего, против зла действовать не будет, а если будет, то возьмет такую цену! Точно не знаю, но думаю так. Не верю, что может быть доброе зло. Арсений Петрович тоже так думал, почему и хотел уничтожить камень, а не отдавать его очень высокому начальнику.

— Но его не обязательно всегда носить с собой, это оружие, а его не всегда носят с собой, пусть лежит себе где-нибудь в укромном месте. А понадобилось, взял с собой. Представляешь, прихожу я на рынок, а чурки мне — пошел отсюда. Я стою, улыбаюсь, руки в карманах, а эти суки один за другим копыта отбрасывают. Красота!

— Во-во, как Емеля на печи, по моему хотению, по щучьему велению. И так весь народ. Сами в стране навести порядок не можем, потому что разделены, каждый на своей печи. Попробовали бы русские выгнать в Баку азербайджанцев с рынка, сразу бы убили. А мы все на кого-то надеемся, не на щуку, так на царя, — не знаю, почему я так разозлился.

Но Николай не обиделся:

— Ты прав, каждый на своей печке. Эти чурки везде единым кулаком, а мы, вроде и нет русского народа, будут посреди улицы русского бить — никто не заступится, а чурки друг за друга горой. И почему мы такие? Жаль, что ты камень выкинул, — вернулся к прежнему Николай.

— Да из-за него столько людей погибло. Хватит.

— Ладно, хрен с ним. Выпить бы не мешало. И бутылка есть. Но Лизе пообещал — ни глотка. А то она и так говорит, мол, я на рыбалку ради выпивки стал ездить. И как люди терпят? Кстати, алкоголизм излечим, баптист за один сеанс на трезвую жизнь Редькина настроил.

— Что за баптист, не Яшка Никифоров?

— Он самый, к Дарье, сестре, погостить приехал. И сразу ее мужа, Редькина Витьку, отмудохал. Вся рожа была синяя. Мужики нарочно Редькину выпить предлагали — боится. Над ним уже посмеиваются, а что, мол, если баптист в селе останется? Что будешь делать? Говорит, повешусь. Может, грамм по сто примем?

— Терпи. Сам же сказал — ни глотка.

— Да я так спросил, на всякий случай. Вдруг ты захочешь, тогда и я за компанию. Нельзя, чтоб человек один пил. Сопьется.

— Спасибо за заботу. Но я верный сын…

— Зожа. Слышали. Ничего, если я к лодке за телогрейкой сбегаю? Не утащит меня эта чертовщина в реку?

— Иди. Когда опасно, я чувствую.

Николай принес телогрейку и, усаживаясь на нее, вздохнул:

— Хоть бы раз камень в дело пустить. Просто посмотреть, как он действует. Надо было сначала мне показать, испробовали бы на рыбе. Может он поражать через воду или нет?

За вечер он еще несколько раз вспоминал про камень, а затем свернулся калачиком на телогрейке и уснул. А я, хоть и не спал прошедшую ночь, просидел до утра. Думал об Ольге и Нюре. Уезжая из города, я был точно уверен — Ольга именно та женщина, которая мне нужна. И решил, если выпутаюсь из ситуации живым и невредимым, обязательно женюсь. Нет, мои чувства к Ольге не изменились… Просто рядом с ней место в моем сердце заняла Нюра. Я любил их обеих и ни одну не хотел терять. Но рано или поздно мне надо будет выбирать, надо будет решать, с кем оставаться. И я потратил всю ночь, пытаясь найти ответ. Но, кажется, эта задачка не имеет решения. Я спрашивал себя: кому я больше нужен? Но ответить на это могли только они.

Если я к чему и пришел, так это к мысли, что пора в стране разрешить двоеженство.

На рассвете я разбудил Николая, и мы поехали снимать сети. На этот раз все обошлось — и мотор не глох, и сети сняли без помех, хотя потребовалось порядком времени, ячейки были забиты ельцом, сорогой, окунем.

— Куда столько рыбы? — не вытерпел я. — Была бы зима, заморозили. А так пропадет.

— Посолим, часть завялим. Раздадим родне. Ну и продадим, живые деньги всегда нужны, — обстоятельно объяснил Николай.

И мне стало неудобно за свой дурацкий вопрос.

Мы благополучно выехали из курьи и огибали остров, когда Николай неожиданно заглушил мотор.

— Ты помнишь, куда камень швырнул?

— Точно куда, не помню. Отошел от берега подальше и кинул изо всех сил в тайгу, — для убедительности я сделал бросательное движение рукой.

— Жалко. Надо было положить в определенное место, мало ли что в жизни случается. Хоть направление броска помнишь?

— Куда там. В голове такое творилось, думал, как бы поскорее от него избавиться.

— Наши сюда часто ездят. Найдет какой-нибудь козел, и хана деревне. Надо было или в реку подальше бросить, или закопать поглубже. Теперь как приеду охотиться, буду не на деревья, а под ноги глазеть. Точно говорю.

Николай завел мотор, и до села мы ехали молча, да и при таком шуме не поговоришь.

После завтрака Николай занялся засолкой, а я поднялся на сеновал и проспал весь день, даже не спускался на обед. Вечером меня разбудил Николай:

— Ну ты мастер дрыхать. На Лену выехал? Пошли ужинать.

Пожалуй, теперь только в деревнях услышишь подобное: «ленские водохлебы», «на Лену выехал». Раньше груз по Лене доставляли на карбазах — несамоходных судах, сколоченных из сосновых плах. Строили карбаза аж до 1955 года, а грузоподъемность их достигала нескольких тонн. Карбаза просто сплавляли по течению, рулевым надо было лишь удерживать судно в русле. Сплав проходил несколько суток, делать было нечего, только спать, отсюда и выражение: «на Лену выехал». В местах выгрузки карбаза разбирались, в деревнях до сих пор сохранились заплоты из толстых сосновых плах.

Николай ушел, а я перевалился на другой бок. Последние дни я находился в постоянном напряжении, и теперь, когда все закончилось, на меня навалилась лень.

Я начал было засыпать, но вновь появился Николай и закричал, что гости уже устали меня ждать. Я сделал вид, что встаю, и он исчез из проема. Я тут же ухнул на подушку и блаженно закрыл глаза, однако Николай не поленился подняться на сеновал в третий раз. Пришлось вставать.

А были у нас не гости, а гостья — Нюра Егорова. Держалась она спокойно, на мое «Здравствуй, Нюра!» вежливо протянула: «Здравствуйте!» Меня посадили рядом с ней. По тому, как переглядывались мама с Лизой и подмигивал Николай, я понял — затеяли сватовство. По такому случаю Лиза отменила ею же введенный сухой закон, на столе стояли две бутылки «Мерло» болгарского разлива. И стало понятно, почему меня так настойчиво звал Николай, не успел я сесть, как он тут же начал разливать под недовольное бурчание Лизы:

— Ну, погнал.

Николай провозгласил тост:

— Выпьем за наше здоровье и чтоб все у нас было хорошо. А еще выпьем за приезд Андрея, а то встретили всухую. Не по-людски…

— А «лекарство» кто пил? — попыталась напомнить мама, но тут же испуганно смолкла, покосившись на Лизу.

Выпили, закусили и Нюра спросила:

— Надолго к нам?

Я думаю, ее смущали взгляды матери и Лизы, и задала она вопрос, чтоб отвлечь от себя внимание.

— Не знаю, как сложатся обстоятельства.

И я в самом деле не знал, можно ли мне возвращаться в город. А вдруг Анисимов успел кому-нибудь рассказать обо мне. Кроме того, представляли опасность братки из банды Кукарева, во всяком случае носатый должен был меня хорошо запомнить.

— Сначала мы с ним сходим за брусникой, потом он поможет выкопать картошку, поохотимся, порыбачим, — Николай загнул четыре пальца и вопросительно глянул на Лизу: — Что еще?

— Поженим.

— Точно, — Николай загнул большой палец. — А на ком?

Я ожидал, Лиза укажет на Нюру, но она, скривившись на Николая — не порти, мол, дело, сказала:

— Не гони.

Однако через несколько минут она, подперев щеку ладонью и глядя на нас с Нюрой, со вздохом сказала:

— Ребята, как вы хорошо вместе смотритесь, какая бы из вас чудесная пара получилась.

— Это точно, — поддержал ее Николай, — я всегда говорил…

Что он всегда говорил, мы не узнали. В дверь постучали, и вошел высокий, крепкого телосложения блондин в милицейской форме с погонами капитана.

— Здравствуйте! Приятного аппетита. Извините, что не вовремя, но мне нужно срочно поговорить с вашим гостем.

— Это не гость, — возразила Лиза, — а мой брат. Проходи, Алексей, поужинай с нами. Коля, неси стул.

— Спасибо! Не беспокойтесь. Я на минутку.

Я вылез из-за стола и вместе с Николаем последовал за капитаном во двор, а затем в поварку. Там капитан представился:

— Участковый Шабалин. Можно просто Алексей.

— Андрей.

Мы обменялись рукопожатиями, и Шабалин обратился к Николаю:

— Удачно порыбачил?

— Устали рыбу из сетей вынимать. Зря не поехал. Могу свежей дать. Не стал всю солить, часть в погребе на льду пристроил.

— Не откажусь. А пришел я, мужики, по такому вопросу. Заявились ко мне утром люди из одной очень серьезной конторы и поинтересовались, не был ли кто из односельчан на прошлой неделе в Жердяевке и не заметил ли там чего подозрительного или необычного. И не появлялись ли в Красном подозрительные или незнакомые лица. Я сказал, что ничего не слышал, а насчет людей, так у нас за лето кто только не бывает, и в гости едут, и из райцентра, кто рыбачить, кто по ягоды, за всеми не уследишь. Село большое. Ушли они, но из села не уехали. Как я сказал — это было сегодня утром. А позавчера мы ехали с Егоровой на «Заре», и она рассказала, как на нее с дочерью напали в Жердяевке мужики и хотели изнасиловать и что спас их сын Марьи Семеновны. И у меня, Андрей, вопрос. Что ты там делал и что видел? И с кем был?

— Через Красную меня перевез Николай, а дальше я пошел один, не потому, что Николаю некогда было меня везти до места, просто захотелось пройтись, засиделся в городе. Шел я на кладбище, там похоронены мой отец, дед и бабушка. На краю деревни заметил большую палатку, встречаться ни с кем не хотелось, и я обогнул ее лесом. И тут увидел, как двух женщин догоняют мужики. И кинулся следом. Парни оказались крепкие, помогла Нюра, огрела одного дубиной по башке.

— Егорова утверждает, один утонул.

— Что упал в реку — видел, что утонул — нет. Если бы утонул, его дружки заявили бы в милицию.

— В Жердяевке произошло что-то необычное, один из утренних гостей предъявил удостоверение — большой чин, из-за пустяков бы не приехал. Конечно, мой ответ их не удовлетворил, и они начнут копать сами. А тут у Егоровой тепленькая водичка в одном месте не держится. Я думаю, вы меня поняли.

— Поняли. Спасибо! Пошли, рыбу заберешь.

— Да, вот еще что, — остановился в дверях Алексей. — Вертятся тут какие-то подозрительные парни. До сегодняшнего дня я их не видел, а то бы точно натравил на них утрешних гостей. Не нравятся мне эти ребята. Возможно, их тоже интересует произошедшее в Жердяевке.

— Какие они из себя? — уже догадываясь, спросил я.

— По виду братки, у одного не лицо, а сплошной нос. Если твои знакомые, сильно не маячь.

Новости были не из приятных, но этого следовало ожидать. Исчезло столько людей, сундук. Он, пожалуй, в первую очередь всех и интересует.

Николай вернулся быстро:

— Алексей наш человек, десантура. Тоже в Чечне был. Я ему о тебе рассказывал. Что будем делать?

— Поторопился я автоматы выкинуть. Надо мне уезжать, а то из-за меня вы можете пострадать.

— Просто не высовывайся из дома и все. Не вечно же они будут в селе околачиваться. А вот как Егоровой сказать, чтоб она чавку не открывала?

Мы вернулись в дом и на встревоженные вопросы ответили, что участкового интересуют подробности драки между мной и обидчиками Егоровых.

— А как он узнал? — удивилась Нюра. — Мы дяде тогда сказали, что я упала, сильно ударилась и у меня болит голова. Почему и не стали собирать смородину.

— Твоя мамаша растрезвонила, — влез Николай. — Если она и дальше будет об этом трубить, то у вас и у Андрея могут быть большие неприятности.

— Какие? — тут же заинтересовалась Лиза. — Что вы скрываете?

— Ничего. Просто у Андрея тяжелые кулаки, покалечил немного насильников. Вот они и обратились в милицию с просьбой найти того, кто их отмудохал.

— А Андрюше зуб выбили. Да он весь в синяках был, до сих пор не прошло…

Я долго успокаивал маму с Лизой, встревожена была и Нюра. И, когда уходила, заверила:

— Мама больше никому про это не скажет.

И хотя провожать Нюру на крыльцо вышли все, я все же успел ей шепнуть, чтоб ждала меня возле своего дома, на задах.

И как стемнело, был у назначенного места, только перелез через изгородь — Нюра тут же обняла меня и, осыпая поцелуями, зашептала:

— Родненький ты мой! Любовь моя! Миленький!

Еще никто не говорил мне таких слов, может, хотели, но стеснялись, а Нюра отдавалась короткому счастью всей душой, и я, признаться, еще никому не говорил таких слов, никому не объяснялся в любви…

Мы подходили уже к нашему дому, как Нюра предложила:

— Может, погуляем? Ты не против?

— Конечно.

Мы вышли на дорогу, что вела к озеру, дорогу у нас зовут Портовской, и только старики помнят, как в войну на озере садились гидросамолеты.

— Маленькую меня часто обижали, да я и сама была плаксой. И казалось мне, так всегда и будет продолжаться, всегда меня будут обижать, всегда я буду маленькой и некрасивой. Но однажды прочитала «Алые паруса» Грина и успокоилась. Я почему-то уверила себя, обязательно, пусть не на паруснике, но появится принц. А сколько раз в мечтах я гуляла по нашему лесу с любимым человеком. Я даже не пыталась представить, какой он — любимый и все. Годы шли, и я все меньше и меньше верила в появление принца, а последнее время вообще перестала об этом думать. И уже смирилась с участью старой девы. И тут появляешься ты. Мой принц! — Нюра поцеловала меня в щеку. — Мой родненький! Радость моя! И почему мы раньше не встретились? Я в городе несколько раз была. Вот после того, как ты спас нас в Жердяевке, ты думал обо мне?

— Конечно.

— А что?

— Что ты красивая женщина и кому-то очень повезло.

Из-за туч выглянула луна, словно подглядывала за нами, а затем выкатилась полностью и осветила дорогу. И наши тени пошли впереди нас, то соприкасаясь, сливаясь в одну, то шагая рука в руку. Нюра рассказывала о своем детстве, девичестве, о своих радостях и заботах, а я вспомнил слова Кости. С женщинами, утверждал он, можно говорить о чем угодно — о сексе, книгах, тряпках, фильмах, но никогда об их жизни. Потом будет очень тяжело расставаться и тебе, и ей. Рассказывая, она доверяется тебе, привязывает этим к себе и привязывается сама…

…Немного не дойдя до озера, мы свернули на широкую тропу, ведущую в село, у нас ее зовут «Дорога, на которой лошадь закопана». Какая лошадь и почему закопана, никто уже не знает.

— А женщина, с которой ты живешь, красивая?

— Красивая. Только я живу один.

— Почему?

— Долго рассказывать.

— Но мы ведь не торопимся. Правда?

Второе Костино правило гласило — никогда не говори о себе. Как зовут, где работаешь — все. Не привязывай ее к себе, не давай надежду.

Но здесь было другое, я не мог отмолчаться и начал с первой встречи с Ольгой, без подробностей, конечно…

Тропа привела нас прямо к Нюриному дому. И тут же луна скрылась за тучами.

— Мама, наверное, всю ночь не спала. Сейчас будет пытать, с кем была. Скажу, приезжал знакомый из райцентра. Я так благодарна тебе. Я понимаю, счастье мое короткое, ворованное, но я счастлива, — Нюра поцеловала меня и пошла к дому.

А я не нашелся, что сказать ей в ответ.

Почему в жизни никогда не бывает так, чтоб всем было хорошо? Постоянно страдает кто-то третий. И не только он. Разве я смогу теперь быть полностью счастлив с Ольгой? Конечно, нет. Половина моего сердца будет с Нюрой. То же самое, если я останусь здесь. И выхода из этой ситуации я не видел. Да его и не было…

Не заметил, как подошел к дому… и замер — кухонное окно светилось. Возможно, у мамы разболелась голова и она принимала лекарство или кто-то захотел попить — так бы я и подумал день назад. Но после того, что сообщил участковый, расслабляться не следовало, и я решил подстраховаться. И, осторожно ступая, стал подкрадываться к окну. Сидевшего на крыльце я бы не заметил, но его выдал огонек сигареты. Николай не курил, бросил шесть лет назад, когда забеременела Лиза. Но как кукаревские братки (что это они, я не сомневался) вычислили меня? Кому-то раньше проговорился Сергеев или вышли на Ольгу? Думать об этом не было времени, надо было выручать родных и первым делом разобраться с часовым. Но подойти незамеченным в ночной тишине — бесполезное дело…

Пока я думал, с какой стороны удобнее подкрасться к крыльцу, совсем рядом затарахтело. Трактор! Пожалуй, он разбудил всю улицу (позже я узнал, Генка Смирнов пьянствовал у нашего соседа, уснул и лишь под утро поехал в гараж). Когда трактор поравнялся с домом и задребезжали окна, часовой на крыльце уже был в отрубе.

Одной рукой держа его под мышки, другой сжимая автомат, я вошел в дом…

Бандиты не тронули ребятишек, и те спали, не зная, что творится на кухне. А там, на полу, с разбитыми, окровавленными лицами лежали Николай и Никифоров, и сразу стало ясно, как братки вышли на меня. Возле стола сидели привязанные скотчем к стульям мама и Лиза, рядом устроились два бандита, один испуганно наставил на меня автомат, а носатый приставил пистолет к маминой голове…

— Андрюша! — мама попыталась подняться вместе со стулом, но носатый ткнул ей в висок стволом.

— Сидеть! А вот и терминатор пожаловал, мы тебя давно ждем. Бросай автомат или я старухе мозги вышибу.

— Побереги свои. Что надо?

— Где Кукарев и братва?

— Встретиться хочешь? Могу помочь, на том свете они.

— А сундук?

— В Жердяевке. Поехали, пока темно. И вас никто не увидит, да и мне вместе с вами светиться западло.

— Можно и поехать. Только автомат отдай и побыстрей, а то как бы у меня палец не дрогнул, — носатый по-прежнему держал пистолет у маминого виска.

— Смотри, как бы у меня не дрогнул.

— Блин, еще пугает. Вот сожгу дом вместе с бабами. Клади автомат и хенде хох.

Надо было побыстрей выводить бандитов из дома, а то как бы у мамы не случился приступ. Я отдал автомат очухавшемуся бандиту и быстро вышел во двор. Не хотел, чтобы мама видела, как меня будут избивать.

Бандиты во дворе появились не сразу, да и то прикрываясь Николаем.

— Надо нам тебя обыскать, дружочек. Дернешься, баб пристрелим, а дом сожгем.

— Обыскивайте. Оружия у меня нет. И советую вам меня не трогать, кто потом покажет, где сундук? — попробовал я вразумить братву.

Но прикладом по голове я все же получил, да и попинали меня ладненько, пришлось выплюнуть еще один зуб. Однако сознание я не потерял и, даже когда на меня взвалили мотор, не пошатнулся. Но когда еще раз получил пинок, сказал:

— Если еще какая сука прикоснется, грохну мотор о землю и хрен вы тогда сундук увидите.

— Ладно, пусть идет, — пробурчал носатый, он, как я понял, был у них за главного. — Как братва погибла? Ты их порешил?

— Сами перестреляли друг друга, сундук не поделили. А последние вместе с Кукаревым на гранате подорвались. Смотри, как бы твои дружки не поступили с тобой, как с Кукаревым.

— Ты за свою жопу боись. Не будет сундука, на куски порежу.

Так, перебрасываясь любезностями, мы добрались до реки, после чего мне связали руки и вместе с Никифоровым бросили на дно моторки. Николай сел за руль, бандиты с оружием наизготовку в носу и в середине.

— Андрей, командуй, — разбитыми губами проговорил Николай.

Я понял, он спрашивал, не пора ли ему напасть на бандитов. Я дал понять, что не время, надо было увести их подальше от дома:

— Едем к месту рыбалки, где ворона сдохла. Отдам я им этот чертов сундук.

— Ясное дело — отдашь. Куда ты, блин, денешься? — хохотнул носатый. — Иначе вернусь в деревню и…

Последние его слова заглушил шум мотора. Впереди полчаса езды и неизвестность. Мы лежали лицом вниз, руки были связаны за спиной и, конечно, в таком состоянии ничем не смогли бы помочь Николаю, решись он напасть на бандитов. Способ расправиться с ними был один — перевернуть моторку, но для этого надо было действовать сообща и враз. Надо было как-то сообщить о своем плане Никифорову, но только я попытался приблизить голову к нему, как носатый пнул меня по макушке:

— Отверни от него рожу! Сучары, сговориться хотите?

— Я хотел ему сказать, чтоб он тебя предупредил, — прокричал я.

— О чем?

— О хранителе сундука, — я хотел напугать бандитов и продержаться в лодке до рассвета, чтобы можно было одними глазами договориться с Николаем и Никифоровым о совместных действиях.

Носатый приказал заглушить мотор, что Николай тут же исполнил.

— Бык, дружбаны говорили, ты привидение видел. Правильно базарили?

— Правильно, — нехотя обронил Никифоров. — Из-за него я и убежал, боялся, убью кого-нибудь. Оно меня каждую ночь звало, да меня удерживали. Убежал и чем все закончилось, не знаю.

— И какое оно было?

— Я только глаза видел, но спина от страха замерзла.

— И че привидение базарило?

— Приказало всех убить. Хорошо, мимо пальнул. А Тарзан по палатке долбанул, всех бы кончил, если бы не Кукарь.

— А почему привидение этого не тронуло? — носатый ткнул меня пяткой в голову.

— Не знаю, может, он заклинание имеет.

— Заклинание? Блин, ты че дурку гонишь?

— А то, что в живых никого не осталось, тоже дурка?

— Слышь, терминатор, есть у тебя заклинание?

— Нету. Просто хранитель сундука мстит тем, кто охотится за золотом.

— Я тебе что, лох? Впариваешь мне лабуду. Ты сундук взял, почему он тебя не тронул?

— Я его не выкапывал, не открывал, а, наоборот, зарыл обратно, правда, в другом месте. То есть сделал для хранителя доброе дело.

— Ладно, поплывем пока по течению. Не хрен в эту Жердяевку по темноте лезть. А ты утром доброе дело сделаешь для нас. Добряк сраный, от твоей доброты у Пирата до сих пор нога не срастается. Просил твою ногу привезти…

Носатый что-то говорил еще, но я его не слушал, в голове у меня созрел план, даже не план, просто я понял, что надо делать. Когда я говорил о хранителе сундука, я даже не вспомнил о камне заклятия, но тут меня озарило, а что если выкопать его, сработает он или нет? Будет ли хранитель исполнять мои желания? Ведь я бросил его и, по сути, отказался от его услуг. И он может отомстить мне. Но, с другой стороны, ему нужны жертвы, а я их ему дам. Иначе мы погибнем сами.

Когда нас поднесло к месту высадки, было уже светло. Прежде чем освободить мне руки, связали Николая. Лопата лежала там, где я оставил ее в прошлый раз, в кустах тальника, возле кострища. Лопату понес браток по прозвищу Цыпа, а Колыма остался сторожить Никифорова и Николая.

Почему в криминальной среде так принято давать клички? Может, принимая прозвище, человек как бы завершает разрыв с прежней жизнью, так как упоминание нормального имени связывало бы с нормальной жизнью, сдерживало воспоминаниями? Трудно, наверное, решиться на убийство, к примеру, какому-нибудь Вите Колчину, у которого мама учительница, а милая сестренка ходит в балетную школу. Другое дело, если его зовут Цыпа, слово, которое ничего ему не напоминает, ведь так не звали его ни мать, ни сестра, ни учителя в школе. Цыпа — инопланетянин на земле, которому на всех наплевать.

Как только зашли в лес, мне зажгло ногу и чем ближе подходили к закопанному камню, тем сильнее жгло.

Место захоронения выдавала пожухлая трава, да и то при внимательном взгляде. Я остановился и протянул руку:

— Давай лопату.

— Сейчас подам, за дурака, блин, считаешь, — носатый взял у братка лопату и кинул мне под ноги. — Дернешься, пристрелю.

Площадь раскопки я взял метр на метр, бандиты держались на почтительном расстоянии, и шансов, кинься я на них с лопатой, у меня практически не было.

Копал я недолго, но за это короткое время о чем только не передумал, в первую очередь, конечно, о маме, у нее больное сердце и как пережитое этой ночью отразилось на ней. Освободились ли они с Лизой? И очень важно — сами или кто помог? Не дай Бог, о захвате узнают в деревне, тогда уж точно люди из важной конторы возьмутся за меня. Но это в том случае, если останусь в живых. Кто знает, как поведет себя страшная сила, таинственным образом связанная с камнем заклятия. Если гибель Х-ва произошла случайно (я совсем не хотел его смерти), то теперь мне придется попросить или приказать. Хотя, возможно, таких понятий для хранителя камня не существует, ему нужно просто желание того, кто им обладает, а в какой форме это будет произнесено, не важно. Так что зря я опасаюсь как-то оскорбить его.

Как до этого говорил, закопал я камень глубоко, и когда он показался, я не торопился его поднимать. Странно, но у меня было чувство вины перед ним, пусть не вины, а ощущение, что я обманул его. И, честно сказать, ждал наказания за то, что оставил его здесь. И брать его мне совсем не хотелось, и я лишь пялился на него, пока стоявший на краю ямы носатый не крикнул:

— Ты че, козел, тормозишь? Копай.

— Должен я хоть немного отдохнуть?

— На том свете отдохнешь.

Я поднял камень, мне не хотелось никого убивать, и лишь угрозы носатого заставили меня тихо произнести:

— Я хочу, чтоб эти двое погибли.

И тут же мне на голову свалился носатый, чуть не свернув мне шею. Я быстро вылез из ямы, рядом, глядя остекленевшими глазами в небо и раскинув руки, лежал Цыпа. Я забрал оружие и кинулся к берегу, о камне (закопать снова или оставить себе) я боялся даже думать, сначала надо было выручить Николая и Никифорова.

Прячась за стволом лиственницы, я приказал бандиту положить на землю оружие и сделать десять шагов вперед, что он безропотно исполнил. Затем приказал лечь на землю и положить руки на затылок. После чего развязал Николая и Никифорова.

— А где Нос с Цыпой? — спросил Никифоров, потирая запястье.

— Там, — показал я на небо, — я же терминатор.

— А что с этим будем делать? Оставлять в живых нельзя, он приведет других.

— Не знаю.

— Я знаю, — отозвался Николай, — он меня связанного метелил и к Лизе под подол лез. Представляешь? Пусть попробует избить меня в честной драке, — Николай подошел к лежащему и пнул его в бок: — Вставай, сука!

Колыма, как и все из банды Кукарева, был крепкого телосложения, а Николай погрузнел, да и тренировался последний раз на службе. Однако Колыма хотел жить, боялся драться в полную силу и позволил Николаю избивать его, надеясь, что все и закончится простым избиением. И в очередной раз оказавшись на земле, не попытался даже встать, а сидел, вытирая кровь с губы.

— Дерьмо, привыкли кучей на одного, — Николай отошел к реке и стал пригоршнями плескать в лицо воду.

И тут к сидевшему направился Никифоров, Колыма быстро вскочил, вынул из кармана нож — вылетевшее лезвие блеснуло на солнце. Но это не остановило Никифорова, как-то легко, отточенным тренировками приемом, он перехватил руку с ножом, заломил так, что Колыма вскрикнул и опустил нож. В ту же минуту Никифоров обхватил его шею, резкий нажим… и обмякшее тело Колымы словно по стене скользнуло по стоявшему Никифорову и распласталось на галечном берегу. Никифоров поднял нож и сунул в карман.

— Черт! — от досады я схватился за голову. — Зачем ты это сделал? Хватит трупов! Хватит!

— Зачем? Я не хочу, чтобы они врывались в дом, грозились изнасиловать сестру и на моих глазах раздевали ее донага. Думаешь, я вот так, походя, рассказал им о тебе и показал твой дом? Не должны мы были его отпускать, не должны.

— Этого нам еще не хватало, — показал Николай в сторону реки: — Моторка.

Мы унесли и спрятали в кустах тело Колымы, оружие и стали ждать. Вскоре Николай определил, чья моторка:

— Участковый. Нас ищет. Что будем говорить?

— Придумаем по ходу пьесы.

Участковый вышел на берег, пару раз присел, разминая затекшие ноги, внимательно оглядел наши разбитые лица, хмыкнул, крутнув головой, и спросил:

— И где же ваши похитители?

— Уехали. У них тут катер стоял, — не моргнув глазом, соврал я.

— Так чего в село не едете?

— С мотором что-то.

— Вода в топливе, в темноте не тот бачок схватил, — объяснил Николай. — Воду слил, сейчас прокачаю и вперед.

— Что им от вас нужно было?

— Нужны им были я и он, — показал я на Никифорова. — Николая они прихватили прицепом как моего родственника. Пытали, когда мы прибыли в Красное и не посещали ли Жердяевку. Что-то там произошло такое.

— А вот Лиза слышала, вроде они у тебя про какой-то сундук спрашивали и ты обещался им отдать.

— Это я соврал, чтоб их подальше от дома увезти.

— Складно излагаешь. Поехали, в селе поговорим. А то Лиза с Марьей Семеновной испереживались.

— К Дарье не заходили? — спросил Никифоров.

— Нет. А что с ней?

— Связали и рот скотчем заклеили.

— А Редькин где?

— В Боровой, — ответил за Никифорова Николай, — уже двое суток машину ремонтируют, повезли туда комбикорм и сломались. Скорей всего, нажрался и боится дома появляться. Вдруг Яков снова начнет его от пьяни лечить. Алексей, надо бы сделать так, чтоб в селе о нашем захвате не знали.

— Постараюсь. Вашим я уже сказал, чтоб молчали. Предупредим и Дарью. Поехали.

Я был в замешательстве, оставлять трупы, оружие, а вдруг кто приедет рыбачить. Шума не оберешься. Но Николай решительно подтолкнул меня к лодке, садись, мол.

Мотор у участкового завелся с первого рывка, а вот у Николая зафордыбачил.

— Яков, садись к Алексею, наших успокойте и Дарью. А мы догоним.

— Снова в какую-нибудь историю влезете, — предупредил участковый, и его моторка стала стремительно удаляться от берега.

Николай делал вид, что копается в моторе, пока старенькая «Обь» участкового не скрылась за поворотом. После чего мы покинули моторку.

Николай забрал оружие и вторую лопату, а я взвалил на плечо Колыму.

Возле выкопанной мною ямы Николай оглядел тела погибших и удивленно спросил:

— Как ты их умудрился выключить? Ни одной царапины. Я думал, ты их лопатой.

— Молчи! — я прижал палец к губам. — Не говори ни слова. Закапываем и уходим. Все расскажу потом, — я боялся, как бы излишняя любознательность Николая не разозлила хранителя.

— Понял, — шепотом произнес Николай, — выходит, ты не выкинул…

Я поднес к его носу кулак, и Николай сразу заговорил о другом:

— Может, оставим один автомат? Сам видишь, что творится. Сколько их еще?

— Без оружия мы чисты. Не были, не видели, не знаем. Так что рисковать не будем, — мне самому хотелось бы иметь при себе хотя бы пистолет носатого, и я даже сунул было его за пояс, но благоразумие взяло верх.

— Ты прав, — согласился Николай, — не будешь ведь постоянно носить с собой. Да и не всегда поможет. Когда в дверь постучал Никифоров и назвал себя, открывать пошла Лиза. Слышу крик, вскочил… и тут входит носатый и держит ствол у Лизиной головы. Что я мог сделать? Тут бы никакое оружие не помогло, ради Лизы дал себя связать. Такого бессилия, унижения я еще не испытывал. Перед Лизой стыдно, что не защитил.

Я его понимал, я сам испытал такое же чувство — к маминой голове был приставлен ствол, а я, сын, ничего не мог сделать. Хорошо, что все закончилось благополучно, если только так можно сказать, все-таки три трупа, еще трое молодых здоровых парней канули в неизвестность. Не на войне, не защищая отечество или близких, а так, походя, вообразив себе, что они круче других. И сколько их гибнет по всей России.

Яму оставалось только немного удлинить, и захоронение заняло не больше полчаса. Я делал все машинально, так как думал о камне заклятия. Что с ним делать? Николай прав, могут появиться другие бандиты или люди из конторы, никто так просто не откажется от сундука с золотом. А кто смирится с исчезновением стольких людей? Видимо, ни те, ни другие не верят, что Кукарев сговорился с Сергеевым и они вместе рванули в ближнее или дальнее зарубежье. И в такой ситуации камень может надежно защитить, но я не хотел больше быть виновником еще чьей-либо смерти, хватит Х-ва и братков. И я незаметно для Николая кинул камень в яму.

Замаскировав захоронение, мы вышли к реке и забросили лопаты в кусты.

— Как ты приехал, мы только и делаем, что закапываем трупы. Даром нам это не пройдет, не на этом, так на том свете все равно придется расплачиваться. И зачем Яшка убил этого парня? Надо было заодно и Яшке голову свернуть. Теперь можешь сказать, как ты расправился с теми. Ты не выкинул тогда, а?..

Я зажал Николаю рот ладонью и прошептал:

— Молчи!

Николай вытаращенными глазами глянул на меня:

— Я правильно догадался?

Я кивнул. Лицо Николая скривилось словно от зубной боли:

— Хоть бросай лодку да иди пешком.

Я тоже думал, или у нас заглохнет мотор, или мы налетим на что-нибудь и пробьем корпус, или перевернемся на полном ходу. И ждал, что вот сейчас, сейчас… Не может Оно вот так просто отпустить нас, не отомстив… Но ничего не произошло, и мы благополучно доехали до села. Чтоб не заметили наши побитые рожи, Николай сунул мне накомарник, а сам загородился мотором.

Поднялись по косогору и возле самого дома встретили спешащую куда-то Кузьмичиху — видно, узнала какую-то новость и торопилась рассказать всему селу. Увидев нас, Кузьмичиха затормозила, всплеснула руками и затараторила:

— Ой, да где же вы были? Видать, нечистый увел от дома. Идете, ничего не знаете, а дома горе ждет, большое горе. Лизу вашу зарезали. Яшка-баптист. Такой же выродок, как и отец. И Марью бы зарезал, да застрелил его участковый, насмерть застрелил…

Николай сбросил с плеч мотор и кинулся к дому, я за ним. Нас встретила заплаканная мама:

— Порезали нашу Лизоньку! В больницу увезли, не знаю, как она там бедная, что с внучатами…

Я снял накомарник, и мама схватилась за голову:

— Да что за напасть такая, Андрюша! Что они с тобой сделали?

— Я побежал, — направился к воротам Николай.

— Погоди, вместе пойдем. Андрюша, побудь с ребятами. Слава Богу, в доме были и ничего не видели, — мама торопливо двинулась вслед за Николаем.

Я накинул на голову накомарник и вернулся за брошенным мотором. Только пристроил его в сарае, как пришел участковый:

— Что-то вы подзадержались. Где Николай?

— В больницу побежал. Можешь рассказать, что здесь произошло? Сильно он Лизу поранил?

— Вообще-то я пришел тебя послушать. Но могу и рассказать. Зайдем в поварку, не маячь ты своей рожей.

Мы устроились в поварке, и Алексей рассказал, что разыгралось в нашем дворе:

— Как приехали, Никифоров сразу же побежал к сестре, а я успокоил Лизу, Марью Семеновну, уселся на крыльцо и стал ждать вас. А где-то через полчаса появился Никифоров и сразу направился к женщинам, они как раз вышли на реку глянуть, вы же не соизволили сразу приехать. Я не почувствовал тревоги и следил за Никифоровым просто так, как мы смотрим на пробегающую по двору курицу, и потому, когда он вытащил нож, я сразу же заорал ему: «Стоять!» — и схватился за кобуру. Ударить он хотел Марью Семеновну, но Лиза успела оттолкнуть его и приняла удар на себя. Он сильно поранил ей плечо и замахнулся снова. Пришлось стрелять на поражение. Когда я подбежал, Никифоров был еще жив и попросил передать тебе, что он не хотел убивать твою мать и сестру, его заставило пойти на это Оно. Так и сказал — Оно. Тебе это что-то говорит?

Говорит?.. Да меня от его слов даже в жар бросило. Оно начало мне мстить! Никифоров увидел глаза хранителя и, получается, все это время был в его власти.

— Так врубаешься ты в слова Никифорова или нет? — повторил вопрос Алексей. — Что это за Оно? Ты, конечно, можешь отмолчаться, но из района едет следователь прокуратуры, выяснять, правомерно ли я применил оружие. Ему что-то надо будет говорить, спросит он и Дарью, и та наверняка расскажет о ночном нападении. Придет он и сюда, а ты синий от побоев, да и Николай выглядит не лучше. Сразу вопрос, а не подрались ли вы с Никифоровым? Ведь и у него морда побита. Может, он, защищаясь от вас, случайно поранил Лизу. Тогда почему я стрелял? Логично? И у меня к тебе вопрос. Какая связь между тобой и ночными пришельцами и как это связано с Жердяевкой? Колись, а то придется задавать тебе эти вопросы вместе со следователем. Я Николаю друг, но дружба дружбой, а служба службой.

Подумав, я решил поведать ему о случившемся в общих чертах и, конечно, смешал правду с ложью. Выглядело это так:

— В редакции одной газеты узнали, Кукарев едет в Жердяевку на поиски сундука с золотом. Мне предложили проследить и сфотографировать, и я на попутном теплоходе прибыл в Жердяевку, на день раньше Кукарева. В первую же ночь бандиты потеряли двух человек, потом еще одного. Похоронены они на кладбище. Стреляли друг в друга по приказанию Оно. А вскоре покинул банду Никифоров — убежал…

— Подожди, — прервал меня Алексей, — получается, и бандит и наблюдающий из одной деревни.

— Ты удивляешься, но там был еще один земляк, Валера Балаев, бандиты наняли его проводником.

— Черт! — вскричал Алексей. — Да его с неделю назад убили. Здесь живет его дядя, мы по-соседски делимся новостями, вот он и рассказал. Сначала зверски пытали, потом убили.

Боже мой! Человек выбрал самую тихую профессию «Сиди считай, тепло, все уважают» и так трагически погиб. Прав был Сизов, из всех, кто был в Жердяевке во время раскопок, в живых остался один я.

— Зачем было его пытать, он бы и так сказал, что Яшкина сестра живет в Красном. Что он еще мог знать? Вся его задача сводилась к одному — указать точное местонахождение каждого балаевского дома. Но он их перепутал, и Кукарев не нашел бы сундук, но подсказали Егоровы. Дальше знаешь, на них напали, я вступился. В банде был человек из конторы, Арсений Петрович, его коллеги уже навещали тебя. Так получилось, что я спас его, и мы приехали в Красное. Но через день он снова вернулся в Жердяевку и с ним я. Арсений Петрович был убит, мы похоронили его на кладбище. Погибли и остальные — не поделили золото. Начали убивать друг друга еще на берегу, а остатки подорвались на катере. Никто не выплыл. Теперь понимаешь, какие у меня будут неприятности, если узнают, что я там был?

— А куда делись ночные гости?

— Одному шею сломал Никифоров, а двоих убило Оно.

— Слушай, может, хватит? Оно… Оно… Бред какой-то. Почему тогда ты живой остался?

— А я за золотом не охотился. Проклятие действует на тех, кто ищет сундук.

— А ты к богатству равнодушен?

— Деньги — это свобода, кто от нее откажется? Вопрос в другом. Как они достаются? Грязные деньги мне не нужны.

— Понятно. Значит, ты утверждаешь, существует привидение — виновник всех смертей.

— Виновник — людская жадность. А что существует таинственное Оно, показывает пример с Никифоровым — увидел его глаза и все это время, почти полмесяца, был в его власти.

— Да, брат, влип ты в историю. Столько трупов, а привидение, пусть и существующее, в свидетели не возьмешь, остаешься ты. Или ты все же участник? Ладно, переговорю еще с Николаем. Оружие оставили себе?

— Зачем? Тогда уж точно повяжут. Часть утопили, часть захоронили вместе с трупами.

— Надеюсь, ты говоришь правду, — Алексей достал пачку сигарет, закурил. Чувствовалось, он в затруднении, с одной стороны, столько трупов и утаить это он не имеет права как должностное лицо, но тогда ему надо указать на меня, иначе, спрашивается, откуда он обо всем узнал.

— Сделаем так, — он глубоко затянулся и выпустил струю дыма, — не хочется мне тебя подставлять, не одни, так другие прибьют. Надо тебе из деревни уехать и немедленно.

— С такой рожей? Пусть сначала приобретет нормальный вид.

— Ждать нельзя. С этой минуты тебя никто не должен в деревне видеть.

Забежавший во двор Николай прервал наш разговор:

— Лизу везут в райцентр, «скорая» уже приехала. Я с ней. Переоденусь, соберу кое-что в дорогу.

— Ты хоть скажи, как она? — следуя за ним в дом, спросил я.

— В сознании. Но Егорова говорит, лучше увезти в райцентр, рана глубокая.

— Папа, а где мама, а куда бабушка ушла? — с испугом глядя на меня, обхватили ребятишки Николая, они и во двор не выходили, потому что боялись моего вида.

— Бабушка сейчас придет, а мы с мамой съездим в район.

— Сахарную вату привезешь?

— Привезу, — Николай переодевался, тут же складывал в сумку Лизино белье, полотенце…

— Алексей предлагает мне на время исчезнуть. Не подскажешь куда? Так, чтоб ни один человек не видел.

— Есть такое место. Правда, далековато. Помнишь покос возле Боровой? Лет десять назад там домишко соорудили, чтоб не мотаться каждый день в село. До зимы на покос ни одна собака не сунется. Летом на машине туда не проедешь. Пробовали засыпать, да без толку — прорва. Не забудь ружье, рябчиков постреляешь. Все, я побежал. Гошка ждет, на мотоцикле подбросит, — Николай поцеловал ребятишек и рванул к двери.

Но на крыльце его задержал Алексей:

— Скажи, ты веришь в существование таинственного Оно, привидения или чего там?

— Конечно, чуть нас в курье не утопило. Да и сегодня утром, парни такие здоровые были, а тоже, — эти слова Николай договорил уже на бегу.

— Все. Забудем про Оно, а то у меня крыша поедет. Мне нужен правдивый мотив нападения Никифорова, который я мог бы предъявить следователю. Мотив такой, чтобы не вызвал подозрения ни у бандитов, ни у людей из конторы.

— Есть такой. Когда Яшка учился в пятом классе, произошел один случай. Отец у него баптист, и Яшку в школе тоже дразнили баптистом, и как-то раз на перемене он поколотил дразнившего и сорвал с него пионерский галстук. Это увидела мама и страшно возмутилась, схватила его за шиворот и потащила к директору, по дороге Яшка укусил ее за руку и получил по губам. До директора она его все же дотащила. Яшку не исключили, оставили в школе, «чтобы вытащить из религиозного омута». Потом мы с Яшкой подружились, и он часто приходил к нам. А мама до сих пор переживает, что ударила ученика.

— Мотивация хорошая. Что решил с отъездом?

— Николай предложил перекантоваться на покосе, возле Боровой.

— Хорошее место. Посиди там неделю. Потом видно будет.

— Знаешь, оставлять маму одну…

— А если за домом будут следить? Арсения Петровича в селе видели, Николай нахваливал его, вот, мол, мастер по машинам. Если его коллеги проведают, что он жил у вас, не отступятся до скончания века. Одна надежда, что никто не запомнил его имени и отчества, а то, что он классный механик, запомнили точно, и это хорошо. Предупреди Марью Семеновну, если про него будут спрашивать, пусть назовет другое имя и скажет, что это твой друг, были проездом, ехали отдыхать — да зачем я тебя учу, придумаешь сам. За мать не беспокойся, я ее в обиду не дам. А тебя чтоб с этой минуты никто не видел. И напоследок вопрос на засыпку. Почему ваше Оно приказало Никифорову напасть не на тебя — все же свидетель, если не участник, а на твоих родных? Тебе не кажется это странным? У меня такое ощущение, что Оно тебе мстит. Как тебе моя версия?

— Я просто наблюдал, за что мне мстить?

— Не знаю, не знаю. Но ты один остался в живых, вроде как не по зубам привидению. А почему? Я думаю, между тобой и Оно есть связь.

— Ты хочешь записать меня в шаманы?

— Я лишь чувствую, во всем этом кроется какая-то загадка. Ладно, не буду тебя больше пытать. Поговорим через неделю, — уходя, Алексей еще раз предупредил: — В селе тебя нет.

До темноты я скрывался на сеновале, проделал в крыше отверстие и следил за двором. Приходил Алексей со следователем и еще двумя мужчинами, спрашивали маму только о Никифорове. Когда они ушли, мама стала собирать меня в дорогу — приготовила все, что нужно, но в рюкзак не складывала. Мало ли кто мог нагрянуть — сразу бы начали расспросы.

Первый день моего пребывания на покосе я проспал, как вошел в избушку, упал на соломенный матрас и проснулся только поздно вечером — разбудил барабанящий по крыше дождь. К тому же я сильно замерз, зуб на зуб не попадал. Едва встал, все тело болело, нехотя выбрался наружу, справил малую нужду и тут же вернулся к матрасу. Закрылся полушубком, мама всучила его мне чуть ли не насильно, и дрыхал до утра.

Дождь прекратился, но переполненные влагой тучи готовы были снова разродиться. Зверски хотелось есть. Я взял чайник и сходил к небольшому озерку, спрятавшемуся среди огромных елей, набрал воды и заодно умылся. Вода была ледяной, говорили, на дне озерка бьет ключ. Разжег костер и уже через полчаса сидел под ветвистой кроной за ладно срубленным столом, ел хлеб с сыром, пил кофе и оглядывал окрестности. Избушку построили на краю большого луга, окаймленного с одной стороны зарослями тальника, с другой, более возвышенной, — елями и лиственницами. Вся эта местность расположилась в пойме Лены и хоть находилась от нее в нескольких километрах, весной полая вода добиралась сюда по протоке и покрывала на короткое время. И трава здесь всегда была по грудь, в доказательство этого на лугу возвышались три продолговатые скирды.

Я глядел на них, а думал об Ольге. Перипетии последних дней не оставляли мне времени, да и голова была забита совсем другим. Как она там? Знал ли Анисимов о ней, а если знал, сказал ли кукаревцам? Сергеев доверял ему и винтовку мне передал именно с ним. Да и Костя говорил о людях из конторы, а не об одном человеке (причина, из-за которой я до сих пор не позвонил ни Ольге, ни Косте, хотя телефон постоянно носил с собой). Все же надо было настоять, чтоб Ольга на время уехала из города. Если с ней, не дай Бог, что случится, виноват буду я. Виноват я перед Ольгой и в том, что мои отношения с Нюрой зашли слишком далеко.

Христианский обряд покаяния, конечно, придумали мудрые люди, отпущение грехов кающимся — благое дело. Чувство вины — тяжелый груз, не всем дано нести его. Но вопрос в другом, считает ли покаявшийся полностью освобожденным себя от вины? Ведь совсем вина не может исчезнуть. Я думаю, покаяние в церкви все же самообман — от себя не уйдешь.

Царившая вокруг тишина, такая, что было слышно, как падают хвоинки, навевала тоску.

Но ближе к обеду подул холодный северный ветер.

Осень — пора ветров.

К нам из других миров,

Где радости нет и любви,

Тоску они принесли.

Осень — пора дождей.

И тучи приходят с ней,

Холодный дождик без гроз

Из далекого «Моря слез».

Серых пора тонов,

Черных, как ночь, зонтов,

Необъяснимой печали,

Пришедшей из серой дали.

Снова пошел дождь, сначала лил как из ведра, затем ослабел и моросил без остановки три дня. У меня от постоянного лежания заболели бока. Но утром четвертого дня на небе не просматривалось даже маленького облачка. И после обеда я двинул в село, надоело быть в блаженном неведении. Я хотел знать, что с мамой, Лизой, Николаем.

Как стемнело, я вошел в село. Долго стоял возле нашего дома — прислушивался. И лишь потом постучал в дверь и вскоре услышал настороженный голос Николая:

— Кто?

— Сын Зожа.

— Зожа нет, его алкоголики задушили, — Николай вышел на крыльцо, посжимал меня в объятиях и радостно сообщил: — С Лизой все в норме, дня через два выпишут.

— Коля, кто там? — в голосе мамы тревога.

— Террорист пришел.

— Так идите в дом. Андрюша, как ты?

— Все хорошо, мама. Пришел вас проведать. Спи. Мы с Николаем здесь поговорим.

— Кушать хочешь?

— Спасибо! Я там только и делал, что ел.

— А я завтра к тебе собирался, бабуля задолбала: «Как он там? Как он там?» А ты сам заявился, да, пожалуй, рановато. Не мешало бы тебе еще несколько дней там покантоваться. Эти, из конторы, все копают, привозили из города знаменитого экстрасенса, водили от одной ямы к другой, он ноль внимания, а как подошли к той, где был сундук, сразу почувствовал, что неладно, и попросил земли из ямы. Взял ее в руку, закрыл глаза и вдруг бряк с копыт. Да не просто завалился, а вроде кто невидимый двинул ему от души. Подбежали к нему, подняли, а он глазами водит, видно, что напуган до смерти и вроде не понимает, где он. А когда очухался, тихонечко-тихонечко от ямы и к берегу. И только там сказал, что ему противодействовала страшная сила и о том, что произошло, никогда не узнать. И лучше в эти места не соваться. Вот так. Да, тебе какой-то Костя звонил, девки с почты сказали.

— Костя? Давно? — от нехорошего предчувствия меня бросило в жар.

— На следующий день, как ты ушел. Думаешь, что-то серьезное?

— Сейчас позвоню, узнаю.

— Давай, а я пока оденусь.

Костя ответил сразу, словно ждал моего звонка.

— Андрюха! Привет! Ты куда пропал? Я тебе несколько раз звонил. Сначала не знал куда, потом подсказали — на почту. Мы вчера Ольгу похоронили. Ты слышишь меня?

Комок в горле не дал мне ответить, я лишь смог произнести что-то наподобие рычания.

— Ее Козлов застрелил, работал раньше в администрации Х-ва, сейчас не знаю, где. Но только ему ничего не будет, во-первых, связи, во-вторых, он косит под придурка. Все твердит, что Ольгу убить ему приказало какое-то Оно… Представляешь, какая скотина…

Я выключил телефон и разрыдался. И никак не мог остановиться. Сидел на крыльце и сотрясался в рыданиях. Николай, чтоб не услышала мама, закрыл дверь.

— Че случилось, умер кто?

Он сходил в поварку, принес ковшик воды.

— Выпей. Что случилось-то?

Я немного отпил, держа ковшик трясущимися руками, остальное вылил на голову.

— Девушку мою убили.

— Е-мое! Тебе, поди, ехать надо?

— Уже похоронили.

Николай ушел в дом и вернулся с бутылкой водки:

— Пошли помянем. Пошли! — потянул он меня за рукав.

В поварке Николай разлил по полному стакану:

— Пусть земля ей будет пухом. Пей!

Я выпил, не чувствуя ни запаха водки, ни вкуса. Некоторое время мы сидели молча, и я был благодарен Николаю за его молчание. Мне хотелось остаться одному, и я сказал, что пойду вздремну, а рано утром уйду на покос. И поплелся на сеновал.

Ольга так и не узнает, что я любил ее и хотел на ней жениться. Ну почему мы все откладываем на потом, как будто у нас несколько жизней, а потом запоздало хватаемся за голову? Вспомнились слова капитана с «Можайска», тогда я как-то не выделил их из той мешанины, что он «обрушил» на меня. А они, оказывается, запомнились. Что мы, русские, живем, словно пишем черновик, уверенные, что настоящая жизнь ждет нас впереди. Поступаем в институт — в любой, лишь бы где учиться, женимся — продолжая думать о единственной, которую, конечно же, встретим. И умираем, так и не начав по-настоящему жить.

Скажи я Ольге, что люблю ее, и, возможно, она была бы жива. Ведь каждое слово, обращенное к любимому человеку, меняет его жизнь, как меняет и нашу. И, может быть, не было бы у Ольги той роковой встречи с Козловым. Проклятый Козлов! И почему я не пожелал в Жердяевке его смерти? Боже! Костя сказал, Козлову приказало Оно. Значит, в яму Козлов тогда упал не случайно — это были проделки хранителя камня. Тогда, глядя на Козлова, я вспомнил Ольгу, ее отношения с Козловым и как нокаутировал его. Выходит, Оно умеет читать мысли и решило сделать Козлова своим оружием мести. А раз умеет читать мысли, значит, знает и о Нюре. Вдруг меня посетила дикая мысль, а может, это не месть Оно, а желание помочь мне разрешить сложную ситуацию, в которой я оказался? Оно подсуетилось и избавило меня от проблемы выбора, как героя паршивого американского фильма.

Нет, это была месть. Конечно же, месть. Мне ничего сделать не может, я его хозяин (как видно, и у потусторонних сил существует субординация, блин). Вот и устраивает нападение на близких мне людей. И кто будет следующий? Мама, Лиза, Нюра, Николай? Чтоб спасти их, оставалось одно — взять камень заклятия. Но это значит подчиниться Злу. Не важно, что я не хочу ничьей смерти, Оно среагирует на малейший эмоциональный всплеск. Частенько, глядя на туповатых министров и депутатов (или хитрых и подлых), мы восклицаем: «Взял бы и убил всех» или «Чтоб они там в Москве все сдохли!» И считай, приговор подписан. А сколько возникает нюансов в повседневной жизни? Где гарантия, что в горячке не вылетят слова «Лучше бы тебя совсем не было!» или «Пошел ты к черту!»?

И тут ко мне пришло верное (как показалось вначале) решение — надо покончить с собой, и все прекратится. Голова моя тут же заработала в этом направлении, и план действий был готов. Якобы я уезжаю в город и пропадаю там без вести, а сам беру винтовку, ухожу подальше в тайгу и… На душе, когда передо мной не стояла проблема выбора, стало как-то спокойнее.

Но ненадолго, прошло с полчаса, и меня охватило сомнение. А где гарантия, что после моей смерти Оно забудет о мести? Зло есть зло и будет творить свое черное дело до последнего.

Ладно, заберу я этот чертов камень. Наверное, как-то его все же можно нейтрализовать, держать в узде, как выразился Сизов. В узде! Шаман — вот кто может погасить силу, хранящуюся в нем. И я знал, к какому шаману я обращусь. К тому, что захоронен возле брошенного наслега.

Пришлось снова будить Николая. Сразу заявил, что забираю его моторку. Заодно поинтересовался, на сколько километров смогу подняться вверх по Жердяйке.

Николай уверенно заявил:

— После таких дождей километров на десять. Дальше даже не пытайся, пойдут топляки, поваленные деревья, камни. А вообще куда ты собрался?

— В наслег.

— Куда? Какого хрена ты там потерял? Да это такое проклятое место. Гришков побывал там, так руку парализовало, а Смольников в психушку угодил. Вроде бы видел танцующего шамана. А шаман лет сто назад умер.

— К нему мне и надо. Сообрази что-нибудь поесть дня на два, вдруг за день не обернусь, и термос с кофе. Маме скажешь, я вернулся на покос.

— Зачем тебе туда ехать, тем более одному? Я не смогу тебя сопровождать, мне рисковать нельзя, надо ребятишек сначала на ноги поднять.

— Да я и не зову тебя. Мне надобно явиться туда одному. А ехать я обязан, только он может помочь, больше никто. Иначе случится такое…

— Что-то вроде нападения баптиста на Лизу?

— Может, и похуже. Мотор поможешь донести до реки? Бок болит, ребра, что ли, братки сломали.

— Так съезди сначала в район, пройди рентген. Шаман подождет.

— Времени нет. Как бы не опоздать. Давай собираться. Если что, моторку знаешь где искать.

— Сплюнь! Не каркай! И подожди до утра, чего на ночь лезть. Забыл, как нас в курье чуть не окучили.

— Я ночью и не полезу, просто из села лучше убраться по темноте. Спокойно, самосплавом доберусь к рассвету до устья Жердяйки…

Чтоб достать камень, пришлось потревожить могилу братков. Нос, Колыма, Цыпа — жертвы ельцинской «свободы», анархии, которая втянула их в свой водоворот. Если останусь жить, сделаем с Николаем гробы и похороним парней по-человечески.

Воды в Жердяйке хватало, и я поднялся по ней до отметины, про которую говорил Николай, — деревянная покосившаяся вышка, оставленная топографами или геодезистами. До наслега оставалось еще тридцать километров. Когда-то вдоль реки тянулась широкая тропа. Поначалу она заметно проглядывала, и я шел легко и быстро, но вскоре она исчезла (Николай об этом предупреждал), как раз напротив отвесной скалы на том берегу. По поверьям, именно до этого места простиралось влияние шамана, действовала его сила, и не каждый отваживался продолжать путь. Но тропа исчезла не сразу, сначала на пути встали заросли шиповника и боярки, а уж затем сплошной лес. И скорость моя резко замедлилась.

Бок мой совсем разболелся, и я сделал привал. Николай сунул в рюкзак буханку хлеба, полпалки колбасы, банку тушенки, две пачки печенья и вареные картошины. Как ни был я напряжен, все же невольно улыбнулся, глядя на тушенку, у меня не было ножа и открыть банку я не мог — ситуация схожая с той, в которую попали герои Джером К. Джерома.

После еды — почти разделался с колбасой — скорость моего передвижения стала минимальной. Не знаю, сколько километров я прошел — солнце уже находилось в зените, как почувствовал исходящее от камня тепло, вскоре мне начало жечь бедро. Я вынул его из кармана, положил в носовой платок и понес как в мешочке. Через небольшой промежуток времени я почувствовал, пахнет горелой тряпкой. Глянул на платок — камня не было! Выпал сквозь истлевшую ткань. Я чуть не взвыл от отчаяния. Перед этим я пробирался сквозь кусты ольхи, которые ничем не отличались друг от друга, и не мог точно сказать, где именно прошел: между этими кустами или соседними.

У меня хватило ума не кинуться сразу сломя голову на поиски. Сначала я на видное место повесил выцветший до белизны рюкзак Николая, чтобы не потерять ориентиры и в случае неудачи вновь вернуться к исходной точке.

Передо мной стояла трудная задача, во-первых, я не помнил путь, по которому прошел, во-вторых, маленький камень трудно было заметить в опавшей листве, среди густого ольшаника. Точно я знал лишь одно — камень выпал на последних пятидесяти метрах, не больше. Но и это, конечно, не радовало.

Чтоб не топтаться на одном и том же месте, я направление поиска помечал, ломая ветки.

Через два часа все ветки в пределах предполагаемой потери были надломлены, брюки на коленях порваны — и все это при нулевом результате. А солнце уже катилось вниз, причем быстрее, чем поднималось. И я продолжил поиски камня, уже не обращая внимания на метки, но они мне все же пригодились, когда я попытался выйти на исходную точку и никак не мог найти рюкзак. Полчаса я, как безумный, метался по ольшанику, пока не вспомнил о сломанных ветках, и по ним вышел к рюкзаку.

Солнце еще не закатилось, но было где-то за долами, за лесами, красно-сизым цветом крася редкие облака.

Бессильное бешенство овладело мной, я воздел руки к небу, потряс кулаками и заорал нечто нечленораздельное…

И через несколько минут снова был готов к поискам, и моя настойчивость принесла успех. Камень я нашел в десяти шагах от рюкзака, уперся в него рукой, когда в очередной раз на коленях проходил маршрут. Он прятался под палой листвой. В лесу между тем быстро темнело, но я уже не торопился. Не спеша доел колбасу, картошку, почти прикончил хлеб, выпил остатки кофе и в опустевший термос положил камень, мысленно похвалив себя за такой ловкий ход.

Ночного леса я не боялся — в городе, пожалуй, пострашней. Но тут был особый случай. Я ожидал неприятностей как от шамана, так и от камня. Не зря он так нагрелся, почувствовал, понял, куда его несу. И я был уверен, он не даст мне вот так просто дойти, да и шаман — я вступил на его территорию. Однако выбора не было, и потом, чего бояться, если я хотел покончить с жизнью, уговаривал я себя, но сказать, что мне не было страшно — не мог.

Шел я медленно, стараясь не отходить от реки, шумное течение которой я слышал постоянно. К тому же было полнолуние, и свет луны проникал сквозь кроны деревьев, и, если не торопиться, можно было разглядеть, куда ступаешь.

Так вот, шел я, шел и вдруг с ужасом понял, что шагаю в обратную сторону. Все время река была у меня справа, теперь почему-то оказалась слева. Не перелетел же я на тот берег. Но и другой реки тут отродясь не было.

Вот и началось! Так мысленно отметил я. Развернулся и пошел в нужном направлении, внимательно прислушиваясь к реке. Не знаю, как это получилось, но, оказалось, я снова иду не туда. И, главное, не мог сказать, давно ли это делаю…

Кто-то не хотел, чтоб я дошел до наслега. И через некоторое время снова заставил меня идти, но уже не в противоположном направлении, а в сторону от реки. Я предвидел такой оборот и заранее сориентировался по звездам — в наслег мне надо было двигаться точно на север. И потому, обнаружив, что иду не туда, я повернул на восток и вышел к реке.

Еще несколько раз я сбивался с пути, но всегда находил нужное направление — не знаю только, сам или кто помогал мне.

И в конце концов я наткнулся на обвалившуюся юрту. Теперь, следуя указаниям Николая, надо было пройти наслег и повернуть налево. Со страхом озираясь, я шел по заброшенному селению. Говорили, будто люди, убегая от оспы, бросали в юртах мертвецов. И когда я увидел призрачные фигуры людей возле юрт, то не удивился, я ждал чего-то подобного. Лунный свет придавал всему зловещий оттенок. Главное, не надо было ни в коем разе оглядываться, а так хотелось посмотреть, убедиться, что они по-прежнему стоят, а не идут за мной. Так, сопровождаемый их взглядами, я дошел до окраины и повернул к захоронению. И несмотря на то, что оно находилось на достаточном расстоянии от наслега, я вышел точно к нему, меня словно кто-то вел, а тот, что прежде мешал, ничего не мог с этим поделать.

На деревьях со срезанными верхушками был сделан настил, и на нем стояла укрепленная с боков гробница. Я остановился метрах в тридцати, вынул из рюкзака термос и поставил на землю. Но прежде чем открыть его, отошел и повесил на дерево рюкзак. После чего поклонился в сторону захоронения и сказал:

— Великий шаман! Прости, что я потревожил тебя. Я пришел просить твоей помощи, помоги справиться со Злом, что таится…

Я не договорил, термос с громким хлопком разлетелся, один осколок впился мне в ногу. Но было не до него. На земле лежал ярко-красный, слегка дымившийся камень заклятия. А дымка над ним закручивалась воронкой… Мгновение, и вихрь тронулся в сторону захоронения, но навстречу ему уже мчался другой. Вот они столкнулись и… страшным порывом ветра меня отбросило далеко в сторону, я ударился о дерево и потерял сознание.

Когда очнулся, вокруг лежали поваленные деревья, повезло, что ни одно не упало на меня. Я с трудом поднялся на ноги и огляделся, впечатление было такое — произошел взрыв, так как деревья лежали вкруговую. Но это был не взрыв, в эпицентре обессилевшего торнадо бились в яростной схватке медведь невообразимых размеров и покрытое темной шерстью человекообразное существо, которое на миг обернулось, и ужас пронзил меня — страшнее и омерзительнее рожи я еще не видел ни в жизни, ни в кино, ни на картинах (Босх отдыхает). Медведь побеждал, и вдруг чудище, вывернувшись из его лап, взмыло вверх и пустило в медведя огненные стрелы. Но вместо медведя уже стоял шаман, и стрелы бессильно ткнулись в огромный бубен… А через некоторое время гигантский орел клевал стальным клювом и рвал когтями голову чудища… Видел я их не совсем хорошо, в любом обличии они оставались призрачными и иногда сливались с лунным светом.

Битва происходила то вдалеке, то совсем рядом со мной, но не было сил ни убежать, ни пошевельнуться.

Мне казалось, я на грани помешательства, потому что виделось, будто схватка перемещается то в одно, то в другое место. То в раздольные луга с травой по пояс и голубыми озерами, вода в которых была приятной на вкус, и я выпил, наверное (или мне казалось), с полведра, то в огромные, нескончаемые подземелья, и в роли зрителя я там был не один, рядом находились звероподобные существа, со злобой косившиеся на меня…

Казалось, битве не будет конца, но вдруг раздался душераздирающий вопль, и в то же мгновение я снова оказался у могилы шамана (возможно, прошло помешательство) и увидел, как ярким пламенем вспыхнул камень и разлетелся на мельчайшие кусочки, которые, словно светлячки, осыпали все вокруг и быстро гасли один за другим. И тут совсем рядом заметил шамана — седого как лунь старика, страшно усталого, в изодранной одежде, уголки его губ, когда он посмотрел на меня, изобразили что-то похожее на улыбку… Я поклонился ему, а когда поднял голову, шамана уже не было.

Светило солнце, рядом на поваленном дереве сидели две кукши. Глядя на них, я понял, все закончилось и пора трогаться в обратный путь. Но я лишился сил и с трудом передвигал ноги. Хотелось спать, в глаза словно песок насыпали. Но я говорил себе, иди, а то мама будет волноваться, а у нее больное сердце. Я миновал наслег, помню, что споткнулся, и…

И увидел Николая и Алексея, они сидели возле костра и пили чай. Рядом с шумом несла свои воды Жердяйка. У меня не было сил даже крикнуть, я лишь только смог похлопать ладонью по глинистому берегу. Николай тут же подбежал ко мне:

— Проснулся? Ты где пропадал? Что произошло? Ты же совсем седой.

Рукой я показал, что хочу есть. И вскоре ел удивительно вкусную уху и слушал Николая:

— Ты хоть знаешь, сколько дней тебя не было? Восемь! Мы ищем четвертый. Раньше не могли, я в район ездил за Лизой. Приехал — тебя нет. Сразу к Алексею. Были мы и в наслеге, и возле могилы шамана. Лес вокруг повален, а деревья, на которых он захоронен, стоят. И что интересно, похоже на взрыв, а воронки нет. Нашли рюкзак, значит, ты там был — обшарили все вокруг, думали, что погиб. Потом решили, вышел к речке Красной и уже дома. Вернулись. А тут Нюра прибегает: «Где Андрюша? Где Андрюша?» Она к тебе на покос ездила, вот и примчалась. Мы тебя сватать собираемся, а у тебя уже все на мази. И когда успел?

— Снайпер — увидел цель и сразу в яблочко, — вставил Алексей.

— Опять сюда приехали, возле могилы шамана нашли куски от термоса. Он что, взорвался? Я первый раз такое вижу…

Я в ответ лишь улыбался, как дурак, и ел уху.

Content

Авдеев, Владислав Иванович
Камень заклятия