Евгения Михайлова

Изменить одиночеству

Сборник рассказов

Все персонажи и события вымышленные

Темная вода

Дмитрий Китаев в свои сорок два года оставался стройным, легким, подвижным. Доверчивый и доброжелательный взгляд светло-серых глаз, интеллигентное лицо, немного виноватая улыбка. Носил блекло-голубые, застиранные джинсы и легкую ветровку. Таким был облик солидного заведующего редакцией на радио. И, конечно, никто из сослуживцев, знакомых и соседей не называл его ни Дмитрием Ивановичем, ни даже просто Дмитрием. Он был Дима, и так сам к этому привык, что невольно напрягался, когда его называли более официально.

У Димы было положение и неплохая зарплата, но он прекрасно понимал, что он не гений, не могущественный магнат, не вершитель судеб. Зато он был человеком на своем месте. Он прекрасно чувствовал чужой талант и мог помочь талантливому человеку добиться успеха.

А еще у Димы была тайна. Дима только сейчас почувствовал себя молодым и сильным. Вырвался из-под гнета властного отца с тяжелым характером. Затем освободился от вечного безденежья и уцелел от соблазнов — продавать ложь и клевету, предавать свою человеческую позицию. Вышел из сумрачного подполья неуверенности в собственных возможностях.

Диму любили друзья, он нравился женщинам, его уважали коллеги. А эта тайна — душа, рвущаяся вверх и вдаль, как будто жизнь только началась, — его главная тайна была видна всем. Что и делало Диму на редкость приятным, позитивным человеком.

Собственная легкая и светлая душа должна была бы обеспечить счастье Димы Китаева. И он был бы счастлив, если бы не одно «но». Дима знал, где оно находится, но не позволял себе об этом задумываться. Там был провал, глубина с темной водой. И для нормальной жизни, работы, просто для ровного дыхания Дима оттаскивал себя от края. И радовался, что всегда так занят и на праздные размышления не остается времени.

Дима был удачно женат, так считали все. Они с Кирой даже внешне были похожи. Оба голубоглазые, русоволосые. Кира смущенно и немного виновато улыбалась, всегда тихо и вежливо со всеми здоровалась. Их дочери Маше было десять лет. Высокая и худенькая, как отец, тихая и скромная, как мама. Но глаза у Маши были большие темно-карие. Обычно у светлоглазых родителей рождаются светлоглазые дети, Кира сначала даже была встревожена, ходила советоваться с разными врачами. Она боялась проявлений скрытых патологий. Но выяснилось, что у Киры была темноглазая бабушка. И сама Кира была носителем гена карего цвета. У Димы после этой истории остался неприятный осадок. Ребенок был совершенно здоровым, спокойным, родным, а Кира готова была увидеть в красивых глазах дочки какой-то дефект, подозрительно присматривалась и прислушивалась к ней. Успокоилась только тогда, когда получила формальное заключение: девочка имеет полное право быть кареглазой.

С Кирой Дима познакомился двенадцать лет назад, в Варшаве. Он там работал в пресс-службе российского посольства. Кира была бухгалтером. Миниатюрная, стройная, она хорошо и со вкусом одевалась, была сдержанной, немногословной, умела слушать. Дима не влюбился, просто девушка ему очень понравилась, как многие, впрочем. Им обоим было уже за тридцать. И когда Кира пригласила его вечером к себе попить чаю, он не переоценивал значение этого события. Да, он остался у нее на ночь, но утром не был уверен, что захочет повторить. Кира была очень скованной в постели. И дело даже не в этом: эта милая женщина при близком знакомстве оказалась абсолютно лишенной женской привлекательности. Ноль соблазна и чувственности. Но через день она встретила Диму в коридоре и спросила:

— Когда мы зарегистрируем наши отношения?

Дима смущенно улыбнулся и ответил:

— Хоть завтра.

Он сделал лишь один вывод: Кира — женщина настолько строгая и порядочная, что для нее ночь, проведенная с мужчиной, — событие жизни. А почему нет? Он никем и ничем не связан. А найти верную, преданную жену, наверное, совсем не просто. Ему повезло.

И, действительно, его жизнь кардинально преобразилась. Теперь у него появилась образцовая семья. Дома чисто, всегда готов обед, жена всегда приходит домой раньше, чтобы встретить мужа. Кира взяла на себя не только все бытовые хлопоты, но и все финансовые дела, ведала семейным бюджетом. Дима хвастался друзьям, какое сокровище на него свалилось. Он был полностью беззаботен. Даже в те вечера, когда он возвращался после встреч с друзьями, и от него откровенно пахло пивом или вином, Кира оставалась ровной и невозмутимой. Ни слова упрека. Она подавала ужин и делала вид, что ничего не заметила.

Они вернулись в Москву, родилась Маша. Дима продал квартиру покойной мамы, добавил денег и купил скромную, но вполне удобную трешку в тихом, зеленом районе. Новые соседи приняли их доброжелательно, и вскоре все стали называть его Димой, Киру — женой Димы, Машу — дочкой Димы. Его общительности и позитивности хватало на троих. И в семейной жизни тоже.

Кира узнавала все новости только от мужа. Она была не просто не любопытна, она к любой информации относилась тревожно: словно пыталась понять, что плохого ей это может принести. А Маша ждала папу, чтобы поиграть, посмеяться, подурачиться. Она рано поняла, что папа залог ее прав — быть веселой, шумной, нарушать привычный режим, а иногда и вовсе делать все наоборот. Кира никогда не делала дочери замечаний при муже. Такой образцовой она была женой.

Дима по-прежнему любил рассказывать знакомым, какое сокровище на него свалилось. «Никаких проблем», — говорил он. А сердце все чаще сжималось при этих словах. У него было очень правдивое сердце, оно реагировало на любую ложь.

Но таким ведь ни с кем не поделишься. Это не по-мужски.

В один из последних теплых вечеров года Дима возвращался домой. Шел пешком от метро. Он так и не стал правильным начальником. За материалами для срочных репортажей мчался сам, не отдавая никому интересное событие. А чтобы не опоздать, удобнее всего пользоваться общественным транспортом. Он легко и быстро прошел два квартала, с наслаждением ощущая теплое и неторопливое дыхание ранней осени, вошел в свой двор. И ноги вдруг отяжелели. У подъезда подошвы прилипли к сухой земле. Он курил сигарету за сигаретой, приветствовал редких соседей и уходил от любых разговоров, что было для него совсем не характерно. Дима не хотел возвращаться домой. Ему там было плохо… Просто шаг до станции «нестерпимо». Он целый день не думал о Кире, но она сидела острым шипом в его мозгу.

Это случилось накануне утром. Дима приехал на встречу, а встречу отменили. Появилось несколько свободных часов. Дима решил вернуться домой.

Он вошел в квартиру, предвкушая, что сейчас увидит дочку. С вечера ей нездоровилось, и Кира позвонила в школу, попросила свободный день. Если завтра Маше не станет лучше, они вызовут врача и возьмут справку. Эту нежданную паузу утром рабочего дня отец с дочерью вдвоем как-то отметят. Пусть Маша лежит в постели, укрытая. Он найдет для нее отличный фильм, сбегает в магазин за ее любимым вишневым пирогом. Кира ненавидела готовить. Это тоже следствие ее отвращения к человеческой физиологии. Обеды и ужины первого года семейной жизни давно ушли в прошлое. Сейчас комплексные обеды им привозили из самого дешевого интернет-магазина готовой еды. Кира посчитала с калькулятором, насколько это дешевле, чем готовка из нормальных продуктов. Впрочем, выпечку и сладости, которые Дима приносил Маше, она с удовольствием ела. И даже не просто ела — поглощала, жадно и торопливо, как будто внутри ее сидел голодный, ненасытный зверь. Дима старался даже не смотреть, как жена ест.

Дима открыл входную дверь, снял куртку и кроссовки, стараясь не шуметь, ведь Маша, наверное, спит. Направился к гостиной. И вздрогнул от страшных звуков. Сдавленный хрип, стон… Это голос Маши! Ей плохо, у нее удушье! — испугался Дима. Вдруг у девочки воспаление легких?

Он влетел в детскую и застыл на пороге.

Маша в ночной рубашке стояла на коленях на полу, а Кира душила дочь, схватив за горло, потом вцепилась ей за волосы, стала бить по щекам и губам. Дима был так потрясен, что даже не сразу вмешался. Голос пропал, ноги парализовало.

Потом он самого себя видел, как со стороны и в тумане. Он оттаскивает Киру от дочери, с силой ее толкает. Она едва не падает, но удерживается на ногах, уцепившись за спинку кровати. Дима хватает Машу на руки, прижимает к себе и качает, словно в младенчестве. Носит по комнате и приговаривает:

— Мой маленький Маш, папин дочь, мой любимый малыш. Маш будет сейчас спать, мой мышонок.

У них с Машей с ранних лет была такая игра, чтобы Дима не жалел, что у него родился не сын.

«Я лучше, чем сын, — сказала Маша в пять лет. — Я — папин дочь».

И Маша, не ожидавшая такого быстрого спасения, действительно заснула у него на руках. Она вся горела. Кира избивала больного ребенка!

Свои свободные два часа он провел у кровати Маши, слушал дыхание. Потом вышел в кухню, где у стола сидела скорбная Кира, она пила сердечные капли. Дима молчал. А Кира принялась жаловаться на дочь, как она своим поведением подрывает здоровье матери.

— Она убивает меня своей расхлябанностью, безответственностью и неблагодарностью! Вчера я посылала ее в магазин за продуктами: молоко, кефир, хлеб, яйца и несладкое печенье для меня. Положила ей деньги в кармашек сумки. А она пришла без продуктов, говорит, что не смогла дойти до магазина, голова закружилась. Я была уверена, что деньги остались в сумке, и не стала вынимать. А сейчас заглянула — денег нет! Она их потеряла! Неблагодарная дрянь!

— Один вопрос: за что она должна тебя благодарить?

— Как за что? Я кормлю. Я стираю. Я…

— Хватит! Если бы я знал, что моего ребенка будут убивать из-за моих же копеек, я бы никогда не лег с тобой в постель. И так… В общем, я увидел. Понял, что это не первый раз. Если не последний, если еще раз позволишь себе так обращаться с дочерью — конец всему. Как-нибудь проживем с Машей.

Вечером Кира встретила его как ни в чем не бывало. И в час супружеского долга ждала его, чтобы получить подтверждение в незыблемости их порядка. Ее порядка, вбитого и в его голову.

И ведь на поверхности ничего не изменилось. Порядок, тишина, ее молчаливое, тактичное присутствие. И электронные часы на стене в гостиной, угол которой — его кабинет. Эти часы показывают время, когда он непременно должен войти в спальню. Его никто не гонит, не заставляет. Просто их жизнь состоит из таких пунктов и порядковых номеров, которые никак нельзя отменить. Потому что нарушение их порядка — это есть разрушение всей жизни. Кроме этого порядка, Дима в ней ничего больше не видит.

Дима вспоминал прошедшую ночь. Эти проклятые часы, которые отбирают его личное время. Хлопнула дверь ванной. Кира вышла оттуда в своей дорогой, закрытой и страшной, как саван, ночной рубашке. Он выкурил свою прощальную сигарету, почистил зубы и вошел в спальню вслед за женой. Там в свете самого тусклого ночника, какой Кира сумела отыскать, — белоснежные простыни, пододеяльник. На белой наволочке — сероватое лицо Киры. У нее вечные проблемы то с желудком, то с печенью, причем никакие врачи еще ничего не нашли. Дима давно поставил жене диагноз. Это психопатический характер, загнанный глубоко внутрь, отравляет ее организм. Это подавленное раздражение, злоба, отвращение ко всему, что связано с физиологией, нетерпимость к отклонению от своих догм. И да, такая мерзость, невыносимая для интеллигентного человека, как алчность. Кира скупа и жадна в степени маниакальности. Деньги — это венец ее потребностей и представлений о счастье.

Как же были плохи ее дела на поприще поиска мужа, если она остановила свой выбор на нем, часто думал Дима. На нем, безалабернее и щедрее которого и нет никого.

«Ты не человек! — орал когда-то отец. — Ты — карман с дыркой! Ничего ты не добьешься, помрешь в нищете».

А он добился всего, чего хотел. Даже не добивался особенно. Все, что ему нужно, его нашло. И что не нужно, тоже нашло и отомстило за свободу от тупой власти отца.

Дима лег рядом на свою подушку и потянулся к жене, чтобы обнять. И нарушил собственное правило последних лет — не смотреть ей в лицо. В идеале вообще не смотреть на нее. Закрывать глаза, как от блаженства. А тут он посмотрел.

Как он мог когда-то увидеть в этой жесткой и непроницаемой маске женскую миловидность? Дима почувствовал резь в глазах, как от песка. От его прикосновения маска перестала быть непроницаемой. В сжатых накрепко сухих и блеклых губах — отвращение и обреченность, как перед пыткой. А в глазах — будто темная вода. Поверхность болота, в котором тонут или прячутся уродливые и агрессивные эмоции.

— Что-то сердце закололо, извини. Пойду, попью воды, подышу на балконе. Пройдет. Ты спи, не жди меня.

Она не сдержала вздох облегчения, этот вздох стукнулся в его спину. Она, конечно, ничего не поняла, как всегда. Просто у нее сегодня не будет одной неприятной процедуры, значение которой — цементировать семейный порядок. И она, конечно, поверила, что у него просто заболело сердце. В ее плоские представления не могла поместиться правда: муж ее никогда не любил, просто терпел и мог бы терпеть всю жизнь. Но после сцены с истязанием Маши жена ему стала отвратительна, страшнее самого страшного сна. А Кира даже не связала его отторжение с тем, что он увидел, узнал утром.

Дима выронил из пальцев окурок и долго давил, растирал его ногой, как врага. Вошел в лифт тяжелыми ногами. У двери в квартиру остановился и оглянулся на спасительный лифт. Еще не поздно сбежать. Ночь в пустом и тихом кабинете редакции казалась сейчас верхом блаженства. Но он вспомнил глаза Маши, карие, тревожные озера, и достал из кармана ключ.

В квартире пахло какой-то разогретой едой. Кира вышла в прихожую, придвинула к нему комнатные тапки, подняла свое лицо без выражения, кивнула в сторону кухни. Что значило: ужин готов. Что значило: все у них в порядке. Дима заглянул в детскую: Маша лежала с книжкой в постели. Горло было завязано теплым шарфом. Ее личико осветилось при виде папы, в глазах зажглись золотые блестки. Дима весело ей подмигнул: мы с тобой сейчас что-то придумаем.

Весь вечер он провел с дочерью. Рассказывал обо всех своих делах и встречах. Она его понимала, ей это было интересно! И фильмы с ней легко выбирать. Им нравится одно и то же. Они смеются и грустят в одних и тех же местах. То ли Маша старше своего возраста в душе, то ли Дима остался вечным ребенком.

Когда Маша уснула, Дима, как всегда, долго сидел за своим столом, курил, смотрел на электронные часы их порядка. И в тот самый момент, когда стукнула дверь ванной и оттуда явилась Кира в рубашке-саване, Дима пошел к входной двери. Бросил Кире на ходу:

— Пройдусь немного. Очень хочется подышать. Наверное, кислородное голодание.

Он вдыхал ночной воздух жадно и глубоко. Так, чтобы запах свежести и сырости коснулся сердца и легких, оживил их, успокоил.

Как хорошо просто бродить без цели и дела. Дима чувствовал себя совершенно свободным и беззаботным. Пусть на час, на полчаса. Но он открыл для себя возможность побега. Ему хорошо думалось о разных делах. Ему удалось забыть о том, чего не хотелось помнить. И вдруг какой-то странный лисенок запутался в его ногах и посмотрел в лицо блестящими бусинками глаз. Дима нагнулся, погладил рыжий теплый мех, поднял голову и увидел Василису, жену своего сослуживца еще по посольству в Польше. Эта пара по возвращении в Москву тоже купила квартиру в этом районе.

— Привет, Вася, сто лет не встречал вас обоих. Даже не знал, что вы завели такого зверя. Это кто? Лис или собака?

— Это Гарик, корги, — серьезно сказала Василиса. — Он — собака. Ему всего годик. Я купила его после смерти Коли. Да, Дима, Коля умер, я теперь вдова. Это было так внезапно и ужасно, что я не смогла всем сообщить.

— Что случилось?

— Самолет разбился. Ты, наверное, знаешь об этой катастрофе.

Дима был в ужасе. Его хорошее отношение к большинству людей выражалось, кроме прочего, в паническом страхе перед их смертью. Дима не умел расставаться с теми, кто ему нравился. У него много знакомых, они не видятся годами, но он должен время от времени узнавать, что все они в порядке. И как он ничего не узнал о Коле?

Они не были друзьями, просто импонировали друг другу. И было у приятного, добродушного Коли такое достоинство, как прелестная жена со сказочным именем Василиса. Над нею не подшучивал только ленивый, называя мужским именем Вася. Но это имя странно шло полноватой, очень женственной блондинке с нежным, круглым лицом и большими синими глазами. Глазами, как волшебные озера.

Дима проводил Васю с Гариком до их дома. Они постояли у подъезда, поговорили о Коле, вспомнили, как интересно и дружно все жили в Варшаве. И Дима ответил согласием на приглашение выпить чаю с тортом.

Дима никогда не был в такой уютной квартире. Вроде бы обычная мебель, только необходимые вещи. Простая посуда, чай в пакетиках, такой же, как на ходу покупает он, чтобы не возиться с заваркой. Трюфельный торт, который так любит Маша.

— Съешь его, пожалуйста, весь, — улыбнулась Василиса. — Не могу не покупать сладкое. Только оно и вытаскивает меня из депрессии. Но вес… Каждое утро — битва с джинсами за то, чтобы сошлись на мне.

— Ты очень хорошо выглядишь, — сказал Дима.

А хотел сказать: «Ты такая же милая и прелестная, как раньше». Но сейчас ночь, они наедине, у нее горе. Слишком восторженные комплименты неуместны и неприличны.

Василиса легко заговорила. Она делилась с Димой самыми дорогими воспоминаниями, говорила о своем одиночестве и тоске. Дима понимал, почему так уютно в этой квартире. Ее обживали любящие, добрые люди, похожие во вкусах и потребностях. Эта квартира не могла остыть после смерти мужа. Преданная жена поддерживает в ней огонь.

Дима выскочил в круглосуточный магазинчик неподалеку, вернулся с бутылкой вина. Они помянули Колю. Василиса расплакалась у Димы на груди. Его жалость разрасталась, колотилась в сердце. Он гладил пышные золотые волосы, целовал заплаканное лицо, чище и добрее которого никогда не видел.

Очнулись они оба, когда отхлынула волна нестерпимого притяжения. Когда вздохнули в унисон их горячие влажные тела.

— Господи, так вот как это бывает! — искренне сказал Дима. — Ты не поверишь, Васюта, но я, муж со стажем, ничего об этом не знал. Я так не уверен ни в чем, что не разрешаю себе ничего загадывать наперед. И потому скажу сейчас быстро и прямо. Я люблю тебя, Василиса. Ты кажешься мне единственной и лучшей женщиной моей жизни. Я сделаю все, чтобы к тебе вернуться. Если ты этого захочешь.

— Я захочу, — просто ответила Василиса.

Так Дима поверил в свое везение. В самый черный час его жизни, в такой беспросветный, что об этом никому и не расскажешь, именно в этот час судьба зажгла для него золотую звезду. Встреча с Василисой открывала для него мир чудес, секреты невероятных деталей, каждая из которых стоит многих лет жизни. И они оба, два скромных, нежных, очень похожих человека, расходовали свое тихое счастье несмело и экономно. Встречались редко, тайком, чтобы никто не видел. Никогда не говорили о будущем и о семье Димы.

Метров тридцать между их домами, но Дима после работы неизменно возвращался домой. И даже, если перед сном выходил на улицу подышать, то чаще всего просто ходил вокруг дома Василисы. И было ему так хорошо представлять, как она в халате и тапочках хлопочет на кухне, разговаривает своим милым голосом с корги Гариком, читает книгу. У Димы было чувство, будто он должен постоянно доказывать судьбе, что достоин такого подарка, такой тайны. Что он заслуживает такого богатства. Он приходил к Василисе после особенно тяжелой недели, после трудной и удачной работы, после моря тоски…

Разумеется, им только казалось, что их встречи остались тайной для соседей. Но Диму любили, ситуация с Кирой и Машей становилась для многих все очевидней и неприятней. И Кира была не из тех женщин, с которой другим хотелось бы пообщаться. Даже ради удовольствия «раскрыть жене глаза». А Василиса, которая никогда особенно не наряжалась, не красилась, не кокетничала с мужиками и не раздражала хвастовством, не вызывала у других женщин зависти. Это значит, что сплетен у дворовых бабушек практически не было. Только деликатная информация на ухо.

Так продолжалось три года. В этом переплетении четырех судеб не изменились внешне только Дима и Василиса. Светлые глаза у обоих стали еще мягче и добрее. Кира подурнела: лицо и некогда аккуратная фигура стали абсолютно бесполыми. Не каждый выдерживал ее колючий взгляд. А жесткий рот и агрессивно выдвинутый вперед подбородок делали ее особенно отталкивающей. Голос у Киры теперь был громкий, резкий, она не говорила, а заявляла, поучала. И она была совершенно одна. Ни подруг, ни просто знакомых для обычной соседской болтовни. Маша очень вытянулась. На худом бледном лице трагически темнели глаза. Она редко улыбалась даже отцу. И Дима, глядя на Машу, обреченно думал о том, что это его главная миссия: нести вахту при драме дочери, которой он не смог обеспечить нормальную жизнь. Для этого нужно было так много: выбрать ей нормальную мать. Он страховал, как мог, свою девочку на границе безумия ее матери. И все равно чувствовал себя предателем. Ведь у него, в отличие от Маши, было тайное убежище. У него был близкий человек. И к нему, наконец, пришла любовь. Та, которая навсегда и не зависит от расстояния.

Дима ценил и боготворил свою Василису. Его отношение стало для нее самой большой болью. Ей разрывала сердце мысль о великой несправедливости. Нельзя людям, связанным таким чувством, расставаться. Видеться тайком и урывками. Это убийство их предназначения. Но Василиса все знала о Маше и Кире. Она тоже не видела другого выхода. А Дима пытался скрывать от нее свое тревожное ожидание. Он постоянно был готов к новым страшным открытиям и ударам. Деградация Киры была слишком очевидной. И такой же неизбежной казалась Диме собственная казнь за слишком яркое счастье.

Нельзя таким невинным и простым людям, как Дима, судить о собственной вине перед остальными. Потому что они по открытости и беспомощности непременно свою казнь притянут. Беда случилась. Ничего Дима не уберег на границе Машиной драмы. Зря лишил себя теплых дней и ночей. Три года великой любви вытекли сквозь пальцы, как мгновение, не смягчив зловещий рок.

В тот день Дима не мог ни на чем сосредоточиться на работе, неважно себя чувствовал. Он все чаще и болезненнее ощущал свое сердце. И приехал раньше домой. И не удивился, когда группа возбужденных соседей у подъезда повернулась к нему. Они явно его и ждали. Что произошло в семье Димы, люди поняли из обрывочных фраз Киры и полицейских. Кира вызвала полицию и заявила, что Маша ее избила, возможно, хотела убить. По ее звонку прибегала и классная руководительница Маши. Когда полицейские, опросив мать и дочь, учительницу и соседей, уехали, Кира с учительницей вывели Машу и увезли куда-то в такси. Участковый сказал, что повезли к психиатру.

Через час, когда Дима уже места себе не находил в пустой квартире, жена и дочь вернулись. Маша молчала и смотрела мимо отца, она не плакала, но была смертельно бледной и совершенно ко всему равнодушной. Кира, напротив, была оживлена и активна. Она горела желанием поделиться своей версией событий. Дима прервал ее рассказ сразу. Проводил Машу в ванную, подождал, пока она умоется, предложил поесть. Девочка отказалась. Затем Дима уложил ее спать, сел у кровати, тихо приговаривая что-то ласковое и глупое, чтобы она уснула. Маша прямо и неподвижно смотрела в потолок. Затем шепнула:

— Это все неправда, папа.

— Я знаю, детка. Все будет хорошо. Я с тобой.

Когда Маша уснула, Дима вошел в спальню к Кире, закрыл за собой дверь.

— Рассказывай.

И Кира рассказала, как она сделала Маше замечание из-за очередной провинности, а та вдруг на нее набросилась, сбила с ног, начала душить. Кира показала царапину на руке — от ладони до локтя. Она вызвала полицию, все рассказала, настояла, чтобы Машу поставили на учет в детскую комнату. Затем свозила дочь на прием к районному психиатру. Маша никому не сказала ни слова, что говорит о ее неадекватности. Кира была полна решимости поставить девочку на психиатрический учет, возможно, отправить на лечение в стационар.

Дима слушал спокойно. Жена и не догадывалась, что его сердце сейчас может выбить ребра и полететь горящим снарядом в ее голову. В том, что она говорила, не было и капли правды. Он очень хорошо представлял себе, что произошло. Но все проверил: задал ей несколько уточняющих вопросов. Кира отвечала так же прямолинейно и нагло, как говорила с полицией. Но Дима — не мент. Он хороший и опытный журналист. И вышел к ней с разговором, имея улики про запас.

— Говоришь, набросилась в ответ на мирное замечание? Уронила тебя и душила? А почему царапина только на руке? На той руке, которой ты ее избивала. Маша никому не показала свои синяки. Такие хорошие профессионалы — твои полицейские, врачи, да и учительница: они именно ее не осмотрели. А на скуле у нее синяк, и на шее именно у нее пятна от твоих пальцев. У нее просто появились силы, чтобы тебя оттолкнуть, вот ты упала и поцарапала руку. Я даже знаю, обо что ты ее оцарапала: стеллаж в комнате Маши немного сдвинут. Кира, или ты сама даешь всем отбой, предварительно озвучив правду, или это делаю я. Но во втором случае я пойду дальше. Подниму всех своих знакомых юристов и врачей. В стационар лечиться поедешь ты. Ты — больная, сумасшедшая садистка. И тебя должны по суду лишить материнских прав. Я больше не могу оставлять свою дочь наедине с потенциальной убийцей.

Кира долго и тупо молчала. Она ждала, что неожиданно сильная реакция Димы, как обычно, быстро сойдет на нет. Ушла на кухню, повозилась там с обедом. Когда Дима отказался есть, поела сама с отличным аппетитом. Затем легла отдыхать. Она изменилась в лице и повадках, лишь когда Дима вошел в спальню в сопровождении пяти мужчин. Это журналисты, юрист и психиатр. Люди известные, с авторитетом, именами.

Беседа была четкой, информативной, Дима все записывал на диктофон. Когда все точки над «и» были расставлены, он произнес:

— Я обещал ей, что не стану нападать сам, если она даст отбой и во всем признается. Но я передумал. Я на самом деле хочу освидетельствования, суда, лишения материнских прав. И если врачи скажут, что Кира не сумасшедшая, пусть отвечает за истязание ребенка, как преступница. Впрочем, я забыл, что в России это не преступление. Но что-то же я могу потребовать как отец. И я хочу, чтобы она на дух никогда больше не приближалась к Маше.

Кира возмущалась, жаловалась, что у нее был нервный срыв. Изображала рыдания без слез: плакать она не умела. Каялась. Когда привели Машу, она даже пыталась на колени плюхнуться. Маша брезгливо отвернулась и сказала отцу:

— Не надо, папа, с ней связываться. Не нужно никаких судов. Я не хочу, чтобы мы тратили на это жизнь. Я взрослая. Помоги мне уехать в другую страну. Здесь она мне все испортила. Я хочу закончить нормальную школу, стать нормальным свободным человеком. А ты ко мне приедешь.

Это было самой трудной, правильной и главной работой Димы — он все сделал, как хотела Маша. Все друзья объединились для помощи ему. Когда Маша уехала учиться в колледж в Париже, Дима отнес заявление в суд о разводе.

И наступила его счастливая пятница. После работы он поехал к Василисе. Он не был у нее два месяца, пока занимался делами дочери. Он мечтал, как они вместе отдохнут, отогреются у костра своей любви. И с понедельника начнут совсем другую, удивительную жизнь.

Она прильнула к нему в прихожей, выдохнув свои тоску и страхи. Сказала, что у него высокая температура, наверное грипп. Два дня поила его чаем с малиной, кормила с ложечки куриным бульоном. Диму мучил озноб. Но он отсчитывал каждую минуту своего неслыханного блаженства.

Так они прожили два дня. В понедельник Дима собрался на работу, подошел к входной двери и вдруг беспомощно произнес:

— Не могу отсюда уйти. Такое ощущение, что все убийцы мира ждут меня на улице, чтобы выстрелить в сердце. Так оно ноет. Для него слишком много любви.

Василиса помогла ему вернуться в комнату, сесть в кресло. Вышла за сердечными каплями и водой. Когда она вернулась с лекарством, Димы уже не было. Он улетел в облаке своей непереносимой любви подальше от земли с ее темной водой.

Антипов

За двадцать лет многое изменилось в жизни Антипова. Неизменной осталась лишь одна привычка. Или потребность. Он выходит из дома и смотрит по сторонам в любое время суток. Он ищет взглядом Лену. Каждый день, много раз на дню. Если увидит ее, надвинет бейсболку на лоб поглубже и пойдет в другую сторону или мимо с безразличным, холодным выражением лица. В последний месяц он с ней не здоровается.

Он идет или один, или с собакой — агрессивным ротвейлером Ральфом, бейсболка в любое время года скрывает раннюю лысину. Он держит голову по обыкновению заносчиво. Взгляд — в никуда, подбородок — вверх. Походка, отработанная десятилетиями, с подростковых времен, должна демонстрировать суть альфа-самца. Плечи чуть назад, сильные бедра картинно вперед, ноги в обтягивающих джинсах ступают легко и небрежно. Расступитесь, бабы, ваша беда идет. Плейбой, прожигатель жизни, смертельный номер для серой публики. И вроде бы не было осечек, по крайней мере с первым впечатлением. А тут такой облом. Злая и нахальная дамочка с рыжим хромым волком вдруг звонко произнесла после того, как Ральф их обрычал:

— Убери ты своего урода. И вообще, смотреть нужно за агрессивной собакой, а не выгуливать торжественно свои дряхлеющие яйца.

Антипов впервые в жизни утратил защитную реакцию и не огрызнулся, не отшутился. Он поймал сочувственный взгляд своего Ральфа, и они быстро пошли домой, как будто оба потерпели поражение в драке.

Как назло, дамочка была очень даже ничего, она недавно появилась в районе, и Антипов все собирался познакомиться поближе. Но после этой встречи он понял, что возненавидел ее на всю жизнь. Он очень злопамятный. А то, что произошло с ним сейчас, изменило в момент отношение к себе. Он даже по квартире не смог пройти обычной небрежной походкой. Да, яйца мешали. Да, наверное, дряхлеющие. Антипов двадцать лет скучно женат. Скоро станет дедушкой. Что может быть убийственнее для альфа-самца, чем добропорядочная семейная жизнь?

Он вдруг подумал о том, что его всегда называли только по фамилии, даже в школе, даже в постели. В этом было какое-то всеобщее уважение, признание силы. И только Лена и жена Тамара называли его по имени — Андрей. Но как по-разному у двух женщин звучало это имя. «Андрей», — выдыхала потрясенная и трепещущая Лена, и он таял от ее семнадцатилетней сладости, купался в глубокой синеве ее глаз. «Андрей», — произносила Тамара, и Антипов чувствовал себя то мальчишкой, которому сейчас дадут очередное распоряжение, то провинившимся мужем-подкаблучником, которому нужно безропотно выслушать суровую мораль.

Как сложилась бы жизнь Антипова, если бы он двадцать лет назад не влюбился в девочку из соседнего дома? Он ведь для всех в той истории главный виновник.

Он тогда только начал работать, успешно закончив юридический факультет. И ему прочили блистательную карьеру адвоката: говорили, что дар публициста, психолога и драматурга сочетался в его выступлениях с актерским мастерством. Он выиграл два серьезных дела. К нему выстроилась очередь клиентов. И он был уже женат на Тамаре. Тамара тоже закончила юридический, сейчас у нее абстрактно-лицемерное занятие — «общественный деятель». Она вписывается в политически важные акции не без пользы для семейного бюджета. Стала амбициозной, категоричной и уверенной в собственной непогрешимости. А двадцать лет назад она была искренней и влюбленной женщиной, которая встретила свой идеал мужчины.

Их дочка Катя была смешным и прелестным ребенком, а стала некрасивой и не очень умной девушкой, которая выскочила замуж за первого встречного. Не надеялась, что позовет кто-то еще. Зять Антипова — Слава, худой и неприветливый тип с вечным насморком, — не любил Катю. Он вообще никого не любил, кроме себя. И женился на дочери неплохого адвоката, чтобы избавить себя от труда зарабатывать. Слава говорил о своих мечтах — заниматься только «творчеством», а вынужден был бегать по мелким заданиям газет и журналов после журфака. А это творчество… Антипов как-то заглянул на его страничку «Прозы. ру». Тут-то и пропали его последние иллюзии по поводу зятя. Пальцы надо отрубать таким графоманам, чтобы не засоряли мир розовыми слюнями романтических бредней, фальшивых и косноязычных до ужаса. По жизни Слава был меркантильным и изворотливым сукиным сыном, в нем не было нежности и жалости ни для Кати, ни для их будущего ребенка.

Антипов не стал выдающимся адвокатом, его семья не получила того комфорта и уровня возможностей, при котором у людей практически не бывает недостатков, скрытых за общим блеском. Не сложилось, потому что двадцать лет назад Антипов влюбился в Лену. Потому что его преступление: связь с несовершеннолетней, измена жене, несмываемое пятно на репутации, козырь для врагов, — только оно и было величайшим счастьем его жизни. Все можно искупить, исправить, из всего реально выбраться и оказаться победителем, но только при одном условии. Если прошлое оставить в прошлом. Если запретить ему тревожить выношенное, продуманное, укрепленное настоящее. Запретить ему влиять на душу, цепляться за взгляд. А этого не случилось. Лена в свои тридцать семь лет осталась той же синеглазой русалкой-мечтой, перед сиянием которой не устоял когда-то Антипов, сильный, мужественный, на самом деле очень трезвый, сдержанный и даже расчетливый во всех эмоциональных и физических проявлениях. Он пал, чтобы никогда не подняться. Сейчас об этом, наверное, не догадывается даже Лена. То есть она точно уверена, что все давно прошло. Она разговаривала с ним в последние годы, как со стариком-соседом. А ее муж — долговязый и, к сожалению, очень красивый мужик, при встрече пожимал ему руку и говорил о вчерашнем футболе. Петр, муж Лены, был ровесником Антипова. Наверное, ей нравятся мужчины, которые ей в отцы годятся.

В тот вечер Антипов, как всегда, закрылся в крошечном кабинете своей большой, шумной и бестолковой квартиры. Раскрыл настольные книги по юриспруденции и отправился в путешествие по закладкам браузера, заткнув уши наушниками с любимыми мелодиями. Только так он создавал свой мир или его видимость. По вечерам ему и звонили редко. Клиенты звонили днем, а друзья после скандала с Леной отшатнулись от него. Антипов никаких отношений не восстанавливал, новых друзей не заводил. Перестал нуждаться в общении. Он так увлекся, что не услышал голоса жены, ей пришлось стучать кулаком в запертую дверь. Тамара ненавидела его привычку закрываться изнутри.

Антипов вытащил наушники и открыл дверь с недовольным видом.

— Андрей, к тебе пришли. У них несчастье, — бросила Тамара и повернулась к нему спиной.

Он вышел в прихожую и увидел там Лену с мужем. У нее были красные заплаканные глаза, Петр не сразу смог заговорить. Губы у него побелели и дрожали.

— Извини, Андрей. Мы к тебе. Больше некуда обратиться за помощью. Беда у нас.

Антипов провел их к себе в кабинет, сунул Лене стакан с водой, подождал, пока они смогут внятно изложить, что случилось. А случилось следующее. Их сын Алеша на вечеринке, при свидетелях, убил свою подругу. Зарезал. Его арестовали. И теперь нужен адвокат.

— Какова причина убийства? — спросил Антипов. — Ревность? Обида? Или это был несчастный случай? Может, просто хотел испугать?

— Да, все это, — торопливо заговорила Лена. — Но Алеша сам не сможет объяснить, они его уже сбили. Ты возьмешься, Андрей?

— Мне нужно посмотреть дело и поговорить с Алексеем.

— Но если тебе что-то не понравится, ты же не откажешься, Андрей? — требовательно уточнила Лена.

— Я соглашусь в любом случае, кроме одного. Он не должен врать своему адвокату.

— Я скажу ему, — обрадовалась Лена.

— С завтрашнего дня займусь сбором информации. Будем на связи.

— Только скажи: какая у нас может быть надежда?

— Смягчающие обстоятельства. Состояние аффекта, неосторожное обращение с оружием, провокационное поведение жертвы… Все это теория. Пока говорить не о чем.

Антипов проводил неожиданных клиентов. Застыл в глубоком раздумье прямо у порога.

— И ты полезешь в этот кошмар? — раздался рядом недовольный голос жены. — Ты же понимаешь, что тебе тут все и припомнят. Это вообще пристрастность. Новый скандал, те же действующие лица. Хорошего сынка вырастила эта «Лолита».

— Я отдаю себе во всем отчет, — ответил Антипов. — Просто, кроме прошлого, у меня есть профессия. Адвокатов не приглашают разделить радости. Их зовут, когда требуется поддержка в беде. Это работа. Давай в порядке исключения — без твоих нравоучений.

Хорошо родиться и прожить всю жизнь в старом районе Москвы. Дело Алексея Селезнева вел следователь районного ОВД Николай Кузнецов, бывший одноклассник, а затем и однокурсник Антипова. Он охотно согласился с ним пообщаться, даже выразил надежду на то, что Антипов и ему самому поможет разобраться в этой истории. Вроде парень далек от криминала, не имеет вредных привычек, все его хвалят. В кабинете Коли Кузнецова Антипова ждал очень неприятный сюрприз.

— Познакомься, старик, это наш новый эксперт, — сказал Коля. — Ирина Михайловна Новицкая.

Антипов взглянул и потерял дар речи. С нежного, миловидного лица на него смотрели насмешливые глаза хозяйки рыжего хромого волка. Этой хамки, которая сказала ему, что он выгуливает свои дряхлеющие яйца.

— Очень приятно, коллега, — протянула Ирина ему руку.

Пообщались они плодотворно, со взаимной пользой. Вышли с Ириной вместе. И только на улице она у него спросила:

— Вы на меня тогда обиделись?

— Нет, — сердито сказал Антипов. — У меня правило: не обижаться на женщин-собачниц. А у вас вообще уникальный статус — вы волчатница, получается. Как угораздило?

— Длинная история. Обязательно расскажу. А вы как в этом деле?

— По просьбе родителей обвиняемого. Я еще не на договоре. И скажу вам прямо сейчас, чтобы не возникало недоразумений в процессе работы. Двадцать лет назад меня обвиняли в растлении несовершеннолетней девушки. Этой девушкой была мать Алексея Селезнева. Тогда все обошлось миром. Девушке в процессе разбирательств исполнилось восемнадцать, она благополучно вышла замуж за другого, родила сына. Мы все теперь добрые соседи.

— Идиллия, — задумчиво протянула Ирина. — Парня хорошо знаете?

— Совсем не знаю. Здороваемся издалека.

— Непростой паренек. Если решите взять это дело, буду рада помочь. Мои телефоны у Коли. Мне приятно с вами познакомиться, Андрей. Сейчас вспомнила вас по процессам. Я чувствую настоящих профессионалов. А когда я ругаюсь с владельцами агрессивных собак, то говорю не то, что думаю.

— До встречи, — улыбнулся Антипов.

Он сразу вспомнил слова Ирины, взглянув на Алексея Селезнева. Непростой паренек — это не то слово. Парень не казался ни удрученным, ни испуганным. Он был напряжен и собран. Охотно отвечал на вопросы, топил тему в посторонних деталях. Говорил с Антиповым как со своим подчиненным, навязывая собственную версию. Да, было, как и сказала Лена, «все вместе». И провокация девушки Жанны, и случайно подвернувшийся под руку нож, которым он хотел просто «напугать». И несчастный случай: девушка такая истеричка — увидев нож, бросилась на Алешу и сама напоролась.

Во всем этом не было ни слова правды. Убийство произошло в комнате, где танцевали. Нож для разделки мяса Алексей взял на кухне. И жертва не бросалась на него. Наоборот, увидев оружие, девушка пыталась убежать. Алексей догнал ее и с такой силой ударил под лопатку, что попал в сердце.

— У тебя, конечно, могут быть собственные впечатления по поводу несчастья. Допускаю, что ты не лжешь, а просто так запомнил. Но на деле было вот так. Именно с этим материалом работают следователь и эксперт. Поэтому мы не будем сейчас с тобой путаться в деталях, которые, скорее всего, возникли в твоем воспаленном воображении. И еще, Алексей, я только знакомлюсь с делом, я не твой адвокат. И ни в каком случае ты не будешь мною руководить. Только наоборот. Постарайся понять, что это в твоих интересах. И еще один вопрос: теперь, когда твои «смягчающие обстоятельства» отпали при знакомстве с делом, что тебя может оправдать, как ты думаешь? Что ты самому себе говоришь, объясняя свой поступок?

— Вы спрашиваете, что может срок скостить? — деловито уточнил Алексей. — Так она татарка без регистрации. Если бы тогда полицию не вызвали, ее бы и не стал никто искать.

— Вот это уже внятная позиция. Прощаемся. Сообщу о своем решении твоим родителям.

После свидания с Алексеем Антипов зашел к Коле Кузнецову. Тот сказал, что его хотела бы видеть эксперт Новицкая. Антипов взял телефон, позвонил из машины.

— Нужно увидеться, — сказала Ирина. — Есть кое-что, нечто важное. Не хотелось бы по телефону. Как вам потенциальный клиент?

— Мерзавец, — сухо ответил Антипов. — И убийца, скорее всего, хладнокровный.

— Не горячитесь. Мать просит проверить его на предмет психического заболевания. Вроде бы страдает с детства приступами немотивированного бешенства. Это находит подтверждение. Но я немного о другом хочу поговорить. Это вопрос вашего участия.

— Когда вы с волком выйдете вечером гулять? Я приду без Ральфа.

— Давайте часов в девять, встретимся у дома номер шесть.

У подъезда Антипова ждала Лена.

— Андрей, ну что? Ты видел Лешу? Как он?

— Чувствует себя нормально. По делу безбожно врет. Но это слишком сложная тема. Лена, можно я тебе задам вопрос, который задавал ему? За какое обстоятельство в этом преступлении можно уцепиться, так, чтобы экспертиза не опрокинула? Есть такое?

— Не поняла.

— Ну, что поможет понять Алексея? В чем провокация жертвы? Скажем, жертва была профессиональной проституткой, на глазах твоего сына отдавалась за деньги… Что-то такое, что взрывает мозг. Или она его унижала по какому-то признаку? Что, как ты думаешь?

— А, вот ты о чем. Нет, не унижала и не была проституткой. Она вообще девочкой была, когда Леша ее первый раз к нам ночевать привел. Я сама простыню стирала. Но она — татарка. Без регистрации, работала дворничихой. У нее и нет никого.

Антипов взял Лену за локоть, подвел ближе к свету фонаря. Какие у них похожие глаза, у Лены и сына. Красивые, синие, кажутся безмятежными даже при сильном возбуждении. И в их глубине блестит сплошное ледяное дно. Как он был влюблен в эту красоту и безмятежность двадцать лет назад! Как отдыхал, нежась в прохладе всегда спокойного взгляда. Все годы разлуки по соседству Антипов помнил то ощущение полной защищенности от нервной суеты всех остальных людей, их больных страстей, вечных претензий и обид. Считал, что лишь ему повезло свое главное мужское желание отдать существу столь нежному, спокойному и невинному, как сама природа.

Он отпустил Лену, молча кивнул и пошел к дому. Закрылся в кабинете, обошелся без книг, наушников и компьютера. Антипов был оглушен своим открытием. Он так летел тогда на свет единственной любви, что был не в состоянии проанализировать очевидное. Он не сделал ни одного четкого вывода, достойного мыслящего существа. Не бывает любви без волнений, не может быть страсть без потрясенной души. То, что он принял за спокойный рай бесконечной нежности, было на самом деле царством бездумия и бездушия. Прагматизм на грани слабоумия. Не повезло Антипову даже с этим. Он увидел развитие своей прекрасной Лолиты. Она созрела и утвердилась в качестве жестокого примитива, ее сын стал достойным продолжением.

Антипов так берег поэзию собственной души двадцать лет, что не искал объяснений ни тому, как появилось то заявление мамы Лены, в котором она требовала или посадить совратителя дочери, или взыскать с него сумму, на которую она тут же и купила дачу. Как юная девушка после такого стресса с оглаской и медосмотрами смогла спокойно выйти замуж за другого взрослого и обеспеченного мужчину и устраивать с ним такой же спокойный и нежный рай? В этом раю она и вырастила сына, который зарезал влюбленную в него девушку в надежде, что ее никто не будет искать. Она же татарка без регистрации. Антипов посмотрел на свою руку, которая только что держала Лену за локоть, и содрогнулся. Какой он адвокат? Он — убийца собственной жизни.

В девять вечера Антипов надвинул свою бейсболку низко на глаза и пошел навстречу женской фигуре с хромым волком на поводке. У него было полное ощущение полета в глубокое ущелье. Он чувствовал дно всем телом: кожей и костями. Он ошибался. То было еще не дно.

— Я запросила все медицинские документы семьи Селезневых, чтобы принять решение о необходимости психиатрической экспертизы, — сразу приступила к делу Ирина. — Кстати, мать Елены регулярно получает помощь в стационаре от хронической депрессии. У Алексея были проблемы не только в школе, но и в детском саду из-за вспышек ярости. Видимо, потому к армии он оказался непригоден.

— Да, это выход, — безразлично произнес Антипов.

— Но мой разговор не об этом, Андрей. Я о том, что тебе нельзя брать это дело. Мои выводы останутся в материалах дела, и рано или поздно все это всплывет с большими неприятностями для тебя. Я проводила исследование крови, по анализу образцов сына и родителей — Петр Селезнев не может быть отцом Алексея. Точный вывод может дать только экспертиза ДНК, но наш бюджет такую сумму не потянет, тем более что к сути преступления отношения не имеет. Ты понимаешь, я это исследовала по собственной инициативе и не для дела. Проверяла ту информацию, которая мелькнула в разговоре с матерью. Потом сопоставила даты родов, свадьбы, сроки и прочее.

— Что говорит Петр?

— Что не знал и даже не думал о таком варианте. Обычная история для бесконфликтных семей. Хотя по материалам беременности и родов ребенок родился недоношенным и в то же время аномально крупным. Но из таких вещей не делают проблем в текучке роддомов. Отец очень крупный — вот и все объяснение. Петр, кстати, не выразил большого удивления и расстройства. Заметил лишь, что хотел бы все выяснить наверняка, спросит у жены. И если это так, разведется с ней.

— Какой удобный повод соскочить. Эти люди отлично подходят друг другу. Все трое. Жили бы — не тужили, если бы не подвернулся нож для разделки мяса. Ира, ты ждешь моей реакции. Прежде всего, я тебе очень благодарен. Да, конечно, это повод требовать моего отстранения от дела, а еще это лучший повод поднять тот компромат и свалить меня окончательно, вытеснить из профессии.

— То есть ты не сомневаешься, что отцом ребенка не может быть кто-то третий?

— Не сомневаюсь. Там не было паузы для третьего. Лена не была испорченной девушкой.

— Если честно, я не могу поверить. Неужели ты не предохранялся? Извини.

— Я предохранялся. И не только в физическом смысле. Я боролся с собой во всех отношениях. Но такая влюбленная, такая прекрасная девочка… Она говорила, что не может жить без меня. Везде ловила, поджидала. И еще она рассуждала как взрослая женщина: все знала о «безопасных» днях. Видимо, тогда это и случилось. И так все удачно совпало. Ее маме с депрессией посоветовали переехать на природу, купить дачу. В Лену влюбился Петр…

— Они тебя подловили.

— Не исключено. Но это уже не имеет значения. Я откажусь от дела и оплачу ДНК-экспертизу. Нужно ставить точки над «и».

Они ходили какое-то время по темным, холодным улицам и молчали. Ему страшно было остановиться и остаться одному. Она не могла его одного оставить со всем этим. Наконец, Ирина придержала его за рукав, посмотрела в застывшее, как будто схваченное льдом лицо и произнесла:

— Хочу напомнить: знать — лучше, чем не знать. Всегда.

— Да, — кивнул Антипов. — Это утешает. И еще ты не поздравила меня с событием. Я сегодня стал отцом.

— Молодец. Цепляйся за чувство юмора, Андрей. Все остальное сейчас помчится само собой. Можно еще совет?

— Конечно.

— Ты уцелеешь, если сразу поставишь всю семейку за границы своей жизни. Всю семейку, ты понял? Не занимай место татарки без регистрации. И прости за грубость.

— Нормально. У меня никогда не было такого друга, как ты. Спасибо хромому волку. Я справлюсь.

Антипов думал в таком напряженном режиме, как будто выпустил собственный мозг из двадцатилетнего плена. И он, конечно, не позволил, чтобы все понеслось само собой, без его участия. Он нашел для Алексея хорошего адвоката и оплатил его услуги. Получил результаты экспертизы ДНК по поводу своего отцовства. И когда показал это жене Тамаре, был полностью готов к ее решению. Она, конечно, подала на развод и потребовала квартиру полностью, как и бóльшую часть общих сбережений. К этому времени у Антипова уже была маленькая однушка в том же любимом старом районе, которую он привел почти в идеальный порядок. Туда они с Ральфом и переехали.

Петр Селезнев тоже развелся с Леной. И очень быстро женился на ее подруге. Алексея по решению суда отправили на принудительное психиатрическое лечение. К Лене вернулись спокойствие и ровно-приветливый нрав. Встречая на улице Антипова, она, как когда-то, смотрела в его глаза долгим синим взглядом. Выглядела она отлично. Только Антипову сейчас от этой синевы взгляда хотелось бежать как можно быстрее и дальше. Впереди собственного визга.

В тот вечер Антипов приехал к себе домой поздно. В очередной раз с наслаждением вдохнул воздух своей защищенной тишины и подумал: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Он работал, он отдыхал, он думал без страха наткнуться на подводные острые скалы. Он все знал.

Антипов переехал сюда накануне своего сорокадевятилетия. Прошел год. Через несколько часов у него юбилей. А он еще никому не решился дать ни свой новый домашний, ни новый мобильный телефоны. Ждал, пока все вопросы умрут от времени и ему не нужно будет на них отвечать.

Он налил себе в стакан коньяк и медленно пил его у окна. Вспомнил Тамару, Лену. Представил себе обеих в подробностях. Бывает ли еще с кем-то такое в пятьдесят лет? Он ведь не знает, что такое близкая женщина, он два раза ошибся, приняв за любовь то, что никогда любовью не было. Все, что осталось от физической близости с женщинами, между которыми он разделил свою жизнь, это его холодное недоумение, терпкое чувство отторжения и что-то похожее на брезгливость. Антипов пытался восстановить в памяти свое желание двадцатилетней давности и совершенно не понимал себя. И он поступил так, как мог поступить в его положении только адвокат. Он произнес речь в защиту себя. Хорошую речь о мужчине, который был уверен, что недостоин настоящей женской любви. Который был благодарен за любую подделку, потому что настоящее получают другие. Более смелые, более красивые, более талантливые и более удобные. И то, что Антипов считал своей порядочностью: он никогда не искал сам ничего, кроме того, что уже получил, — на самом деле трусость неполноценного человека. У него хватило сил улыбнуться своему отражению в окне: он даже не смог для себя произнести речь адвоката. Получилось обвинение прокурора.

Антипов позвонил по тому единственному номеру, который весь этот год горел в его мозгу. Он не видел Ирину Новицкую очень давно.

— Да, — ответил ее голос, в котором звенели слезы. — Я узнала тебя, Андрей. У меня несчастье. Мой Вольф умер. Да, мой волк.

— Можно я заеду за тобой? У меня сегодня юбилей.

Он привез ее в свою квартиру. Старый толстый Ральф похрапывал в прихожей.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнес в качестве тоста Антипов. — После всех сумасшедших событий последнего времени я помню только одно. Свое потрясение, боль-обиду, когда меня обругала прелестная женщина, из тех, которые существуют только в параллельной от меня вселенной. Они могут быть там, где не ходит размазня вроде меня. Я сегодня вынес себе приговор: я ничего не знаю о женщинах. Не знал, пока не познакомился с тобой.

— Можно очередной совет? — улыбнулась Ирина. — Не стоит торопиться казнить себя самому. Всегда есть очередь добровольцев — любителей и профессионалов. Не собиралась дарить тебе комплименты, но раз юбилей… Скажу правду. Я единственный раз в жизни выступила с инициативой помощи. Это не мой стиль, могу только отреагировать на крик о помощи. Но тут был какой-то вопиющий случай беззащитной порядочности.

— Ключевое слово — беззащитной, — горько констатировал Антипов.

— Ключевое слово — порядочность. В степени, у которой нет цены.

У Антипова дрожали пальцы, когда он коснулся ее руки. И горели уши, как у подростка на первом свидании. Неужели таким дуракам и неудачникам, таким убийцам собственной жизни небеса посылают после всего настоящий и единственный шанс? Получить то, чего не искал, не пытался заслужить и даже не ждал. Получить возможность искупить убитую половину жизни. Узнать любовь. Настоящую, полную, взрослую, красивую и умную. Ирина кивнула, глядя в его глаза. Она прочитала мысли. Да, Бог — не суд, не прокурор. Он долго прятал награду от Антипова, заставлял его путаться в ошибках, чтобы он сумел по-настоящему оценить такой дар.

— Ты сокровище, каких не бывает, — сказал Антипов.

Он вдруг почувствовал свою силу, мужественность и горячую взволнованную кровь. Такого никогда не было. Не было достойного объекта.

Украшения для графомана

Иван Григорьевич Селиверстов был человеком непонятного, усредненного возраста, заурядной и тусклой внешности. Так может выглядеть бухгалтер, кассир или учитель черчения. Но Иван Григорьевич не имел отношения ни к какой службе. Его уделом было служение. За фасадом неказистой внешности, скованно-напряженного поведения скрывался адский огонь и неукротимый апломб творца.

Каким воспринимал себя сам Иван Григорьевич, можно было увидеть на его персональном сайте. Его изображение на главной расписной странице создавалось затейливым художником. Длинное, скуластое лицо Селиверстова обрамляли седые локоны до плеч, он одет в золотистую тогу, в руках — старинная лютня. И псевдоним сверкает огромными золотыми буквами. АСТИАГ-АСТИАГ. В честь последнего царя Мидии.

По сути Селиверстов был обычным неутомимым графоманом. Он писал все и обо всем. Романы, поэмы, стихи и сказки. Только он один и смеялся своим шуткам, плакал над печальным финалом сентиментальной повести. Выкладывал свои тексты на собственном сайте, на всех бесплатных литературных площадках, каждый день проверял, появились ли оценки, комментарии. В лучшем случае читал какую-то ерунду, не имеющую к его тексту отношения. Презрительно хмыкал. Он презирал читателей. Но больше всего он презирал издателей.

Разумеется, он посылал все свои рукописи в издательства по длинному списку на своем столе. Ответа давно уже не ждал. Немногочисленным знакомым насмешливо говорил:

— В издательствах работают одни жулики. Им не нужны яркие таланты. Им нужна проходная серость. И то не вся. Издают только своих родственников, чтобы деньги на сторону не уходили.

Иван Григорьевич знал все о терпенье и труде, которые должны все перетереть рано или поздно. Он пока создавал багаж. Портфель творений, которые однажды непременно начнут приносить доход, станут желанной добычей всех, кому положено зарабатывать на чужом таланте. Когда он попробовал себя во всех жанрах и убедился в том, что для его дарования нет границ — пришло время найти идею. Под лежачий камень, как говорится, вода не течет. Мозг Ивана Григорьевича был складом банальностей, которые выручали его в любой ситуации.

Освободившись немного от бессонного творчества, Иван Григорьевич стал изучать дикий литературный рынок интернета. И, конечно, вписался в самую простую возможность заработка. Он открывал аккаунты на популярных ресурсах, пользовался платной раскруткой и рекламой, печатал там свои произведения, ссылки на собственный сайт. Круглосуточно бомбил всех запросами о дружбе. И, наконец, дождался долгожданных лайков под текстами. Люди доверчивы и доброжелательны к бескорыстным творцам, которые дарят самое дорогое просто так, всем.

Следующий этап — пронзительные посты о каторжном труде непонятого гения, который страдает лишь от того, что вопль его души не доходит до адресата. До читателя, который сам никогда не сможет найти то, что ему наверняка нужно. От чего станет легче жить. И только, когда Иван Григорьевич убедился, что аудитория есть и достаточно разогрета — по крайней мере сочувствием и любопытством, — он выложил свои банковские реквизиты. Карты разных банков, пэйпал, яндекс-деньги, счета рублевые и в разной валюте.

Первые небольшие деньги привели Селиверстова в восторг. Он многословно и витиевато благодарил своих виртуальных жертвователей. Но вскоре пожертвования стали казаться жалкими, сама затея с этим побиранием — ущербной. Она никак не вязалась с образом Астиаг-Астиага, в золоте, в седовласой мудрости и с лютней пророка, рождающего музыку слов. Срочно требовалось развитие. Какой-то сверкающий прорыв. Иван Григорьевич произнес про себя эти слова — «сверкающий прорыв», и почувствовал, как его осеняет приближение настоящей догадки. Отблеск уникального дела, достойного уникальных творений.

Отец Ивана Григорьевича был типографским рабочим. У него было и хобби по профессии. Григорий Селиверстов умел с помощью нехитрых приспособлений переплетать вручную книги и довел эту способность до редкого мастерства. Для него неважно было содержание. Он даже букварь маленького Вани переплел в обложку с сафьяном, серебром и горным хрусталем. И научил этому делу сына. Пожалуй, хобби отца стало единственным, что Иван Григорьевич умел делать руками. Вот об этом он сейчас и вспомнил. Ничего не дается нам напрасно. Иван Григорьевич понял, что его произведения должны отправиться в собственную славную жизнь именно в таком уникальном и богатом оформлении. Ведь проблема безвестности просто в том, что все тексты одинаково серы, а читатель слишком неразвит и пассивен, чтобы искать настоящие сокровища. Так пусть же книги Селиверстова к нему попадут сразу в драгоценной оправе, достойной таланта автора.

В сундучке отца осталось немало качественных материалов. Кое-что Иван Григорьевич без труда и особых затрат прикупил. Россыпи полудрагоценных камней продаются в разных местах буквально за гроши.

Селиверстов переплел первую книгу, хорошо ее сфотографировал в выгодном освещении. Получилось действительно эффектно. Благодарная и отзывчивая интернет-публика забросала его похвалами и поздравлениями. Он пошел дальше. Создал страницу «Дарим сияние слову». Объявил сбор материалов для уникального переплета в авторском дизайне. Ценные ткани, серебро, камни. Участникам пообещал большую скидку с установленной цены. Это сработало. Больше всего его радовали скучающие богатые российские эмигрантки, у которых обнаруживались в шкатулках выпавшие из украшений не полудрагоценная россыпь, а крупные драгоценные камни. Посылки посыпались как из рога изобилия. Наиболее ценные экземпляры с удовольствием принимали в ломбардах и комиссионках. Бизнес налаживался.

Иван Григорьевич работал не покладая рук. Каждый экземпляр был единственным в своем роде произведением искусства. Жертвователям он выставил минимальную цену — двести долларов. Остальные могли присылать письма с заказами, а он определял стоимость уже по результату. Продавались книги и за пятьсот долларов, и за тысячу. Чем больше продавалось, тем выше становился спрос. Немного печалило, что в отзывах почти ни слова не было о самом произведении, но общая сумма дохода успокаивала тревогу автора. Самонадеянность и апломб питали надежды. Да, он получил признание как автор бессмертных произведений. Его книги в драгоценных переплетах переживут столетия, найдут настоящих ценителей. Большое видится на расстоянии.

Свою аудиторию Иван Григорьевич изучил как облупленную. Это достаточно праздные, интеллектуально всеядные люди, не знающие финансовых проблем. Он выставил на продажу уникальные, никем не изданные тексты в эксклюзивном, всякий раз неповторимом переплете. И они на всякий случай клюнули. Пусть будет у меня и это. Вдруг автор прав. В любом случае это эффектно и забавно, в других домашних библиотеках ничего подобного нет. Если попадался в этом щедром и доверчивом круге друзей какой-то жлоб, который считал по отдельности камешки, сравнивая это с ценой книги, его подвергали общему остракизму, объясняли свысока, насколько слово творца дороже побрякушек. И что авторский уникальный переплет ценят за мастерство и труд, а не за количество блесток. И с презрением изгоняли.

Наступило время, когда Астиаг-Астиаг получил и внимание, и спрос, и достойное вознаграждение. Иван Григорьевич мог немного расслабиться. Он стал часами изучать женские фотографии на аватарках виртуальных поклонниц.

Иван Григорьевич вспомнил о том, что ему по жизни очень не везло с женщинами. По двум причинам. Они не умели его ценить по-настоящему. У него не было возможности выбора. Попадалось черт-те что.

И он забросил удочку. Интересно, мол, пообщаться со своим читателем вживую. Кому есть, что сказать автору, у кого есть пожелания, возможно, связанные с продолжениями каких-то сюжетов или экранизацией книг, — пишите в личку. После очной встречи — непременно подарок от автора.

Читал он запросы, конечно, только от женщин. Выбирал по фотографиям. Очень ему понравилась одна девушка — с грустным лицом и длинной косой, переброшенной на грудь. Она работала библиотекарем. Писала, что покупку его книги позволить себе не может, а подарок с удовольствием примет — не для себя лично, а для библиотеки. Она жила в Москве. Встреча была назначена. Иван Григорьевич пригласил читательницу к себе домой.

Ирина Назарова оказалась скромной близорукой девушкой. Она пришла к настоящему писателю из жизни в четырех стенах и стеллажах. Ира торжественно и смущенно вручила Ивану Григорьевичу большой букет гладиолусов.

Потом, за столом, когда Ира немного выпила, она стала охотно, даже слишком многословно говорить о любимых книгах, о писателях, которые для нее больше, чем святые. Иван Григорьевич поддерживал разговор короткими репликами. Он ждал, когда же она начнет говорить о его книгах. А главное, когда с ней можно приступить к главному. Что-то в этой девушке его настораживало. Было полное впечатление, что она действительно пришла только за книгой. Разговор его все больше утомлял. Селиверстова в принципе не интересовали другие авторы — будь то Толстой или Шекспир. И надоело откладывать суть встречи.

Иван Григорьевич подвел Иру к книжному шкафу. Там уже лежала приготовленная для нее книга «Светящийся дождь», в самом дешевом его переплете. Неприятное чувство появилось, когда после ее «ах, какая красота», он спросил, какая из его книг ей нравится. Ира покраснела, забормотала что-то, стало понятно, что она ничего не читала. Ладно, не большая потеря, потом прочитает.

Но дальше все пошло совсем ужасно. Ира отталкивала его и отбивалась вовсе не потому, что хотела показать свою скромность. Для нее на самом деле это оказалось шоком. Возможно, он был ей физически противен. Не исключено, что она вообще мужененавистница и старая дева. Но когда Селиверстов применил силу, Ира пустила в ход ногти, зубы, ноги. Она была вся в слезах и соплях, очки упали. Когда он почувствовал вкус крови из своей разорванной губы, понял, что желание осталось одно: вышвырнуть ее вон. Пинками. Примерно так он и поступил.

Ира кое-как привела в порядок свою одежду и поспешила к двери. Иван Григорьевич догнал ее и сунул в руку пакет с подарочной книгой.

— Приедешь домой, чтобы сразу выложила фото на моей странице. И слова. Что ничего подобного еще не читала. Цитату выпиши. Если не сделаешь, я опишу наше свидание. Как ты хотела схватить книгу и бежать. Напишу, что на продажу брала.

Ира жалко всхлипнула и кивнула.

На следующий день Иван Григорьевич убедился в том, что Ира выполнила его распоряжение, и выключил компьютер. Впервые за последние годы он не мог себя заставить заниматься продвижением творчества в массы. Люди были ему противны более чем когда-либо. Женщины вызывали отвращение как вид. Раздражали даже те, которые бежали с сумками по дорожке под его окном. Но самым ужасным стало острое ощущение собственной уязвимости.

Не то чтобы он не мог без женщин обойтись… Но его сексуальный опыт небогат и вовсе не победный. Легче не вспоминать, а продолжать думать, что самая главная история мужской состоятельности впереди. Так было. Но вечер с Ириной что-то в нем сломал. Возможно, потому, что он, наконец, приблизился к своей будущей славе. Он ее уже видел в драгоценном блеске, слышал в гуле восторженной толпы, ощущал в ветерке оваций и аплодисментов. И одна серая дурочка своим идиотским поведением обрушила такую красивую, такую гармоничную мечту. Незаурядная, крупная личность в сверкающем отблеске славы, от которой ногами и зубами отбивалась жалкая библиотекарша. Нелепая, позорная ситуация, уродливые картинки, которые сжигали его мозг и парализовали вдохновение. Его неутомимое, бессонное вдохновение.

Это катастрофа, понял к вечеру Иван Григорьевич. Он проходил весь день по периметру квартиры. Не ел, не пил, не спал и, что невероятнее всего, практически не думал. Он пытался унять, убаюкать боль своего страшного унижения. Да, величественный Астиаг-Астиаг, который бренчит на своей лютне, как выяснилось, гроша медного не стоит, потерпев поражение как мужчина. Впервые в жизни Иван Григорьевич пожалел о том, что его организм не принимает по-настоящему крепких напитков. Может, с таким недугом помогла бы справиться водка, по крайней мере, она могла бы дать забытье. Но его тошнит только от запаха крепкого алкоголя. После стакана голова будет неделю тупой и тяжелой.

Он дошел до ближайшего магазина, купил несколько банок пива, выпил дома одну за другой. Просмотрел свои сокровища на книжной полке — и его вдруг осенило. Одна ситуация — это случай, а не система. Как он забыл о верной теории избитых истин! Нужно продолжить в том же ключе. Нужно сбить неудачу победой. Вот и все.

Ночью он опять сидел в интернете, ничего не писал, изучал профили тех, кто выразил желание с ним встретиться. Выбор сделал от обратного. Подальше от тургеневских девушек с косами. Он выбрал яркую, сильно накрашенную брюнетку с откровенно порочным выражением лица и декольте до живота. Звали ее Тереза. Вероятно, когда-то в простой русской деревне эту девочку назвали Маней или Катей, а в мир взрослых отношений она пришла вот в таком виде и с таким именем. Ну что же. Многим нужны псевдонимы по душе.

Он пригласил Терезу на следующий вечер, она ответила радостным согласием с множеством восклицательных знаков и ликующих смайликов. Иван Григорьевич заставил себя поспать какие-то часы, тщательно убрал квартиру, накрыл стол.

Тереза позвонила ровно в восемь часов вечера, как и договорились. Он открыл дверь и через мгновение понял, что все будет не просто так, как нужно. Его может ждать блаженство, испытать которого до сих пор не пришлось.

Тереза вошла как в свою квартиру, посмотрела на него весело и с явным удовольствием. Он, кажется, ей понравился с первого взгляда. Она поставила на пол большую сумку и прижалась губами к его щеке. Он почувствовал сильный запах помады и жаркую влагу ее языка. Да, это настоящее любовное приключение!

В комнате Тереза поставила на стол большую бутылку дорогого виски и коробку с пирожными.

— Не люблю приходить с пустыми руками.

Весь вечер был сплошным контрастом несчастного свидания с Ирой. Первым, самым приятным потрясением для Ивана Григорьевича оказалось то, что Тереза знала его произведения. Она упоминала названия, с восторгом говорила о конкретных героях. Она цитировала его тексты наизусть! Он несколько раз выскакивал в ванную, чтобы умыть холодной водой взмокшее от волнения лицо и выдохнуть: «Господи, какое счастье!» И это всего лишь одна девушка, произвольно выбранная из огромного количества его поклонниц, о которых он пока просто не знает. Он впервые пил виски, не очень пьянел и не испытывал неприятных ощущений. Скорее, наоборот.

Ночь пролилась на Астиаг-Астиага золотым дождем упоительных открытий. Он понял, что ничего не знал о настоящей страсти. Он только на пороге, быть может, самого важного аспекта судьбы. И этот пласт станет для него настоящим кладезем литературных откровений. Он найдет слова и мелодии для выражения того, чего еще ни один автор не смог передать достоверно, полно, красиво и высоко.

Восторги любви незаметно для Ивана Григорьевича перешли в яркие эротические сны. Проснулся он поздно, на часах рядом с тумбочкой светилось половина первого дня. Подушка, на которой еще остался запах духов Терезы, была пустой. Конечно, она давно уехала, возможно, на работу. Наверное, она оставила ему записку или смс.

Иван Григорьевич встал, вышел из спальни в гостиную. На неубранном столе записки не было. Он огляделся вокруг и оторопел. Пол был завален какими-то бумагами. Иван Григорьевич рванулся к шкафу со своими сокровищами — полки оказались пустыми. В следующие минуты или часы, уже осознав, что произошло, бедный Астиаг-Астиаг стоял на коленях среди бумажных обрывков и пытался складывать по порядку свои тексты, безжалостно вырванные варварами из прекрасных переплетов. Да, грабители унесли только переплеты. И это было самым невероятным ударом.

Он поднялся, придавленный горем, и стал действовать инстинктивно, на автомате. Достал чемодан, вытряхнул из него на пол какие-то вещи. И принялся бережно укладывать обрывки книжных страниц. Собрал все, до мельчайшего клочка. Плотно закрыл крышку, запер чемодан на замочек и спрятал в спальне под кроватью. Лишь после этого позвонил в полицию.

Составили протокол ограбления. Иван Григорьевич не сказал о том, что именно книги и не были украдены, только переплеты. Так и записали: «Похищены все книги автора в ценных переплетах». Он рассказал, что ночью у него была девушка по имени Тереза, но утаил тот факт, что они познакомились на его странице в Сети. Ему не нужно было, чтобы ее нашли, чтобы постыдные подробности кражи стали кому-то известны. Пусть ищут Терезу с улицы. Вдруг случайно наткнутся на грабителей. Должно быть, Тереза их впустила ночью, когда он спал. Ей одной все это было не провернуть. Полиция взяла недопитую бутылку с виски, чтобы проверить на наличие снотворного. Иван Григорьевич вспомнил свои яркие сны и хмуро сказал:

— Снотворное точно было.

После ухода полицейских он сидел неподвижно, сжав голову руками. Вот что называется — попасть из огня да в полымя. В страшное полымя полного крушения.

Остаток дня и вся следующая ночь превратились в тоскливое, бесконечное поле, усыпанное камнями и глыбами серой, застывшей грязи. Такой Ивану Григорьевичу казалась вся его дальнейшая жизнь. Рано утром он сел к компьютеру, читал воспаленными глазами новости — и вдруг сердце удивленно и обрадованно вздрогнуло. Среди главных московских новостей в криминальной хронике была такая: «Грабеж в квартире писателя Селиверстова, литературный псевдоним Астиаг-Астиаг. Похищены все авторские экземпляры книг в ценных, уникальных переплетах. Разыскивается женщина, имя которой источник не раскрывает».

Иван Григорьевич перечитал новость много раз. Да это же чудо, что за новость! Впервые о нем пишут СМИ, впервые называют писателем. И совершенно ясно, что он не просто писатель, а тот самый, единственный, книги которого можно только похитить, а не купить в магазине — мешок за тысячу рублей. И упоминание о таинственной женщине, о каком-то особом источнике, все это выглядело как отличная интрига. Это просто счастье, что наши бестолковые менты никогда никого не найдут, а это невероятное событие, конечно, многие запомнят, как и его имя.

Иван Григорьевич открыл свой золотой сайт. Точно! Просмотры увеличились в сотни раз. Раньше было не больше двух в сутки в лучшем случае. А сейчас число просмотров продолжает увеличиваться.

Он вошел на свои страницы в интернете и написал крупными белыми буквами на черном фоне: «Все мои книги похищены этой ночью. То были мои дети. Я — осиротевший отец, испепеленный горем». И ниже ссылка на сообщения СМИ. Он посидел у монитора пару часов, читая потрясенные комментарии, соболезнования, утешения. И, что самое приятное, обещания помочь в этой беде. «Вы только пишите, — просили его. — Не думайте о деньгах. Мы поможем».

Какое-то время Иван Григорьевич сидел над чемоданом с обрывками, продолжая складывать тексты. Потом бросил это дело. Вернулся за стол и открыл новый документ.

«Астиаг-Астиаг

Обретенное Сокровище

Роман»

«Как изобретательна и строптива судьба избранного небесами автора», — думал утомленный и успокоенный Иван Григорьевич. Судьба посылает ему сюжеты самым неожиданным и жестоким образом. И чем сильнее боль познания, тем вернее величие уникального результата. В новом романе герой Селиверстова встретится с роковой страстью, коварными врагами, злодеями-завистниками, узнавшими, что его выдвинули на Нобелевскую премию. И возлюбленная, конечно, окажется похищенной вместе с драгоценной библиотекой. Ее ждут страшные испытания, даже пытки. Но герой найдет возможность спасти ее, вернуть свое богатство. Самым сильным эпизодом будет погоня за грабителями. Когда они поймут, что уйти с таким грузом не удастся, они сорвут драгоценные переплеты, бросят на дорогу под ноги преследователям, а сами попытаются скрыться только с текстами. Но и это им не удастся. А герой напишет свою главную книгу, достойную царя Мидии.

Иван Григорьевич прочитал первый абзац и даже прослезился: таким прекрасным он ему показался. Выразить свои чувства ему, как всегда, помогла самая затертая из банальностей: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Невзгоды проходят. Талант навсегда.

Спасательница

Аля тупая. Она слышит это так часто, с детского сада, что не считает оскорблением. Это просто ее отличительная черта. Вот этот человек — в очках, этот — толстый. Маша хорошо поет. А она, Аля, — тупая.

Когда она выросла, то сформулировала для себя, что с ней не так на самом деле. Она не то, чтобы не могла ничего понять, она не успевает из-за страха, что не получится. Что-то всегда стоит между ее мозгом и любым знанием. Если знание как-то пробивается — путем мгновенного озарения или долгой зубрежки, то оно где-то так глубоко прячется, что память не может его отыскать. В нужный момент никогда. И во время мучительных попыток Али ответить на какой-то вопрос все вокруг потешаются, как на выступлении клоуна. Аля не против. Ничего нет плохого в смехе, веселье и шутках. Люди, которые обычно окружают Алю, вообще не знают, как бывает плохо. Да, есть у Али знание, которого нет у других. Это ее тайна.

Аля закончила школу. Ей ставили тройки, чтобы поскорее избавиться. Затем устраивалась на короткое время в ближайшие магазины — ученицей, помощницей продавца, — но выгоняли после испытательного срока. Потом повезло: взяли уборщицей в прачечную. Там к Але относились хорошо, убирать ее мать научила с раннего детства. А главное преимущество этой работы было в том, что прачечная круглосуточная. Аля могла оставаться там на ночь, хотя для уборщицы этого и не требовалось.

Как-то на рассвете Аля вышла из прачечной, перешла дорогу к своему дому и остановилась на черной полосе тротуара рядом с грязно-белым тающим газоном. Ее разбудил голод, она шла домой поесть. А ноги отказывались туда идти. Но больше им ходить некуда. Или домой, или обратно в прачечную. Аля стояла одна, не было ни людей, ни вопросов, ни ответов, которые играют в свои прятки. Не было никаких знаний, только очевидность своей страшной ненужности. И вдруг по рыхлому сугробу к островку липкой грязи пробралась собака, тощая как скелет. Она отрыла лапой какой-то ужасный черный комок, похожий на гнилую тряпку, и стала старательно его жевать. Але показалось, что она тяжело вздыхает от слабости и отвращения. И в тот момент у Али появилось новое знание. Она его сформулировала четко и без обычного страха, неуверенности.

— Есть кто-то, кому хуже, чем мне, — уверенно сказала Аля.

Так началась ее новая жизнь.

Аля позвала собаку:

— Эй, песа, пошли со мной.

Собака подняла голову, посмотрела внимательно, ясно и поплелась за Алей. Они дошли до подъезда, Аля шепнула «жди», вошла в дом. Сапоги сняла на площадке у квартиры. Дверь открыла очень тихо, прошла на цыпочках в кухню. Взяла из хлебницы кусок хлеба в нарезке. В холодильнике одну котлету. И нащупала в вазочке на буфете два засохших пряника в глазури. Сглотнула слюну, посмотрев на коробку с яйцами, кусок ветчины, пакет с сосисками и сковородку с тушеным мясом. Это еда для отчима. Если она возьмет, он заметит. Каждый кусок, съеденный Алей, в доме считают, провожают взглядом каждый глоток.

Она вышла на улицу. Свистнула собаке, они ушли в глухой угол двора. И там Аля скормила новой подруге всю свою добычу. Собака ела скромно, благодарно, удивленно. Поднимала на Алю глаза, полные преданности и любви. И Але было хорошо, как никогда. Она сама уже не хотела есть. Но что делать дальше? Она не может привести собаку домой. Их там убьют обеих.

Аля села на поваленное дерево, сняла с головы шарф, постелила рядом на землю. Собака послушно легла. Аля прижала ее к своим ногам, у них обеих слипались глаза.

— Девочка, проснись, — разбудил ее незнакомый приятный женский голос.

Было уже совсем светло. Рядом с Алей стояла хорошо одетая девушка. Ее очень интересовало: кто они, откуда собака, почему они спят на улице. Аля, как могла, объяснила. Девушка достала мобильный телефон, стала звонить. Дальше события развивались быстро, как в кино. Аля по тупости ничего не могла понять из объяснений. Звучали совершенно незнакомые слова. Передержка, сайт, обследования, клиники, сканы документов, сборы пожертвований. К собаке подошел парень с ошейником и поводком. Надел на нее и потянул за собой. Собака заскулила и спряталась за Алю. Аля схватила ее и закричала: «Не отдам! Вы ее убьете». И тогда красивая нарядная девушка ей все объяснила. Собаку везут спасать, лечить, пристраивать в добрые руки.

— Ты будешь ее опекуном. Если у тебя есть компьютер, скажу тебе, как найти ее тему. Там будут ее фотографии, наши отчеты, ты сможешь ее навещать. Можешь дать ей имя. Как мы ее назовем?

— Альма, — шепнула Аля. — Как меня.

— А меня зовут Таней, — представилась девушка. — Я из этого дома. Квартира сорок семь. Запишу свой мобильный. Не потеряемся. До встречи.

Домой Аля пришла потрясенная и одержимая одной мыслью: надо пробиться в этот их мир. Нужно обязательно найти там Альму. Нужно скрыть от этих удивительных людей тот факт, что она сама неумелая и тупая. Только бы ее приняли, только бы не прогнали. Она землю будет грызть, чтобы стать полезной.

У Али в ее закутке, отделенном перегородкой от прихожей, был старый компьютер. Этого потребовала от матери школьная классная руководительница. Для Али компьютер был темный лес. Максимум, что она выжимала из него, были дата, время и прогноз погоды. Но этим утром на нее нашло какое-то озарение. Она легко нашла сайт помощи бездомным животным и даже сумела зарегистрироваться. А через час обнаружила и тему Альмы. И даже собственную фотографию: она прижимает собаку к себе, не хочет отдавать. И слова там такие написаны необыкновенные. «Девушка Аля ночью нашла эту собаку, накормила своим завтраком и спала с ней на улице, потому что им вместе некуда было идти. Такое доброе сердце встретилось нашей Альмочке». Потом снимки собаки уже из клиники, из какого-то уютного чистого дома. И радостные комментарии, в которых Алю хвалили и благодарили совершенно незнакомые люди.

С Алей случилось чудо, и она, конечно, не знала, что это закономерность. В атмосфере восхищения, добрых пожеланий, признания и дружбы она перестала быть тупой. Она познакомилась с активными, сильными, неутомимыми людьми, которые знали все о спасении животных, и она легко усваивала их информацию, перенимала их опыт. Она стала членом большого содружества. Аля даже заняла в нем особое место. Она умела находить самых несчастных, забитых, боязливых собак и кошек, и они сами шли к ее рукам. Она до клиники и без врачей умела находить источник боли и оказывать нужную первую помощь.

Аля очень изменилась, ее даже соседи не всегда узнавали. Из ее подъезда теперь выходила уверенная и позитивная девушка, современно и уместно одетая. Ее только звали по-прежнему Аля. Соседка Таня, которая нашла той ночью их с Альмой, как-то сказала:

— Аля, у меня есть очень приличные вещи, которые мне не нужны. Стремительно худею по плану. За два месяца уже перескочила с сорок восьмого в сорок четвертый. А у тебя, мне кажется, именно сорок восьмой. Пошли ко мне, заберешь. Почти не ношенные вещи.

Другая подруга по зоозащите оказалась парикмахером. Она сделала Але модную и удобную в обращении стрижку. Волосы хорошо лежали после любых передряг: погони за убегающими собаками, поисками кошек в подвалах, драк с их обидчиками.

Все вдруг увидели, что у Али приятное доброе лицо, ясные, искренние глаза. На плотной ладной фигуре хорошо сидели узкие джинсы-стрейч, кожаная короткая куртка. Алю уважали за самоотверженность и смелость, за бескорыстность и честность. Никто над нею больше не смеялся, Аля забыла, когда ее в последний раз называли тупой.

А когда вспомнила, то обнаружила, что она утратила свое безразличие, спасительную толстокожесть. Случилось это в такой ситуации. Аля с новой подругой зоозащитницей Светой притащили собаку с перебитым позвоночником в клинику. После рентгена хирург объяснял им, какие повреждения и какой у него план операции. Он произносил незнакомые Але термины, она напряженно слушала, потому что обязательно должна была понять, что он собирается делать. Аля уже знала, что не все ветеринары одинаковые. Она переспрашивала, уточняла по несколько раз. Света крутилась, дергалась, она устала и хотела есть. Когда они вышли и сели в ее машину, Света сердито выдохнула:

— Ну ты прямо тупая какая-то. Десять раз у него все спросила.

— Зато я теперь все поняла. Буду знать, как выхаживать, скажу передержке, — спокойно ответила Аля.

Света ее высадила у дома, ничего не заметив. Аля пошла к подъезду, как слепая, по памяти, так выжигала обида ей глаза. Не на Свету обида. На всю свою поганую жизнь. В подъезде она бессильно уткнулась горящим лбом в стену. Тупая. А вы все острые. А если бы всех вас, таких умных и продвинутых, с пяти лет колотили головой о пол и стены, били ногами — хорошо бы вы сейчас соображали? Водили бы так легко свои тачки? Хватали бы на лету подробности операции?

Она вошла в квартиру, наткнулась на подозрительный взгляд отчима:

— Все шляешься? Наряжаться стала. Губы накрасила. Проституткой подрабатываешь? Или воруешь?

Он был пьян и не продолжил свою обличительную речь, ввалился в туалет. Аля вошла в свой закуток, посмотрела в маленькое зеркало. Она никогда не красит губы. Это была кровь: Аля прокусила губы от боли и обиды.

Тем вечером Аля не испытывала голода, хотя за весь день не успела проглотить ни крошки. Даже не так: ее тошнило, как от переедания. Она была по горло сыта, до отвращения. Это ее память проснулась, как от удара, и все нашла. Все было на местах, в тех дальних уголках, куда затолкала кусочки несчастья психика, спасающая девочку. У нее оставался один шанс на выживание — стать опять тупой.

Здравствуй, жизнь. Так смеялась над Алей темнота, освещенная ослепительным лучом прозрения. Отправляйся в увлекательное путешествие по собственному прошлому. Только без кожи, без зубов и без голоса. Чтобы ничего не смягчало боль, чтобы ты не грызла стены, чтобы от твоего воя не разрушились дома.

В тот день мама привела нового мужа. Алин папа недавно умер, и мама объяснила четырехлетней дочери, что они не могут жить одни. У мамы с молодости странная и тяжелая болезнь: остеопороз в ужасной стадии. Хрупкие кости. Она может задеть пальцем стену, и палец тут же ломается. Мама постоянно в переломах, работать не может. Отчим Толя был крупным, сильным, сначала казался добродушным. Приехал из провинции в поисках работы и денег. Нашел молодую вдову с ребенком и московской квартирой. Обычная история.

Первый раз он ударил Алю, когда она отломила от свежего батона, лежащего на столе, большой кусок и стала его с удовольствием жевать, разглядывая картинки в книжке. Она очень любила теплый хлеб. Толя бил ее по рукам, по губам, не рассчитывая силы удара. Как будто перед ним не маленький ребенок, а взрослый и опасный враг. Он объяснял, в чем дело. Орал, что люди потом и кровью зарабатывают на хлеб, а приходится кормить нахлебников. Много жестоких, тяжелых слов. Вот тогда и пришел первый спасительный туман, скрывающий от Али ужасный смысл: ей в ее доме пожалели куска хлеба. Мать стояла белая и неподвижная. Вечером она наскоро объяснит дочери, что нужно терпеть. Без Толи они помрут с голоду. Он дает деньги на еду.

Прошло совсем немного времени, и Але стало понятно, что это не самое страшное, то, что ей жалеют еду. Отчим искал любые причины для того, чтобы в чем-нибудь обвинить Алю. Самое безобидное замечание было прелюдией к наказанию. Он бил ее все изощреннее, продолжительнее. И сегодняшняя, взрослая, очнувшаяся Аля понимала: эта скотина так получала свое скотское наслаждение. И то, что произошло однажды, не произойти не могло. Отчим изнасиловал падчерицу в присутствии ее матери. А мать на следующий день кормила дочь вкусным завтраком и велела никому ничего не рассказывать. «Он убьет нас обеих. А так он нас кормит и деньги дает».

— Почему ты меня не спасаешь? — спрашивала Аля. — Что он со мной делает? У меня все болит. Я не могу ходить в туалет.

— Как я могу тебя спасать? — плакала мама. — Если он меня толкнет, я рассыплюсь. И ты с ним останешься одна.

Как-то Алю во дворе остановил сосед, дядя Вася, он работал в полиции. Стал расспрашивать о том, как они живут, как с ней обращается отчим.

— Что это? — показал он на Алин синяк над коленом.

— Упала. Отчим кричит, когда не слушаюсь.

— И все?

— Да. Он приносит нам еду и деньги. Маме нужно много денег на лекарства.

Аля тогда училась в шестом классе. И крах жизни представлялся ей не только в виде мамы, рассыпавшейся на кусочки. Мать уже доступно объяснила ей, что такое позор, как поступают с такими девочками. Детдом или колония для нее, тюрьма для отчима, могила для матери, а квартиру отберут. А у Али уже был этот закуток в прихожей, где она пряталась от злого мира. Она уже отупела настолько, что думала: так живут все. И все это скрывают. После вопросов соседа она сделала один вывод: кричать нельзя. Даже плакать громко нельзя.

К утру очнувшаяся от своей двадцатилетней летаргии Аля разложила на минуты и часы свое черное прошлое. Сказала себе: так не у всех. Так не бывает больше ни с кем. Только со мной. Потому что тупая. И она вступила в новое утро, сбросив спасительный, бессознательный морок, как старую змеиную кожу. Глаза смотрели ясно и беспощадно. Образ врага, спящего в соседней комнате, не смягчали ни его деньги, ни его еда, ни клетчатые комнатные тапки, ни добродушные шуточки под пиво и телевизор.

Они встретились у ванной, и отчим отшатнулся от взгляда обжигающей ненависти, а потом почувствовал толчок сильного плеча. Подвиги по спасению животных не прошли для Али даром. Она стала физически сильнее своего палача. Впрочем, он давно ее не касался, с ее старших классов. У Али была одна пятерка в школе — по физкультуре. Она стала рослой и сильной. Отчим понимал, что она может и ответить, и найти место, куда отнести заявление.

С того утра в маленькой двушке заняли свои позиции две враждующие армии. Каждая ждала своего часа для битвы. Толя больше не разговаривал с Алей, не поучал и даже близко не подходил. Она, не глядя на него, отмечала каждое движение, реагировала даже на вздох приливом ненависти и отвращения. И только мама думала о том, что наконец все утряслось. Что они живут как обычная, тихая семья. Денег на самое необходимое хватало, хотя Толя давно потерял постоянную работу и бегал по случайным заработкам. Зато повысили на работе Алю. Она стала приемщицей в одной из смен, продолжая работать уборщицей в другой. После безмолвного ужина отчим лез на свою грубо сколоченную дубовую стремянку, доставал с антресолей бутылку, сигареты, травку. Это у него был такой бар. Его сокровища, которые он прятал от них с матерью. Аля, проходя мимо, старалась не скрипеть зубами. Впрочем, дел у нее теперь было так много, что она забывала об отчиме, выходя из дома.

Тем утром Аля шла домой после ночной смены. То ли моросил дождь, то ли шел мокрый снег. Под ногами хлюпала грязь, обтекая островки льда. И она едва не поставила ногу на темный комок, заметив его лишь в последний момент. Комок не шевелился, не издавал звуков, но Аля почувствовала, что он живой. Это оказался крошечный, слабенький, еле дышащий котенок. Родился совсем недавно, только открыл глазки. Наверное, «добрая» хозяйка его мамы разбросала по улицам его братьев и сестер.

Аля грела комочек в ладонях, шептала ему ласковые слова. Напряженно думала: что делать? Еще слишком рано звонить на передержки. Да они и не берут без анализов. На клинику у нее сейчас денег нет. Она опытным взглядом рассмотрела котенка и даже понюхала. Он точно родился в квартире. Глазки чистые, запах нормальный. Он здоров, просто ослаб настолько, что никакую дорогу сейчас не вынесет. Он открывает ротик, а звуков не издает. Это решило вопрос. Аля принесла его в квартиру, протерла чистой тряпочкой, смоченной в теплой воде. Свила ему гнездо из большого старого свитера. Нашла старое блюдо, которое можно использовать вместо лотка. Достала непременные запасы волонтера. Гамавит, шприцы, глюкозу и физраствор, сухое молоко для котят. И принялась за дело. И никогда еще ей не было так тепло и уютно в этой квартире. Вот теперь ее закуток стал комнатой, стал домом. Здесь, в лучах ее заботы, согревается, пьет из соски, потягивается и сладко зевает маленький кусочек прекрасной жизни. И никого у него нет, кроме Али, его спасительницы.

Аля провозилась с котенком весь день. Назвала Марсиком. Он на глазах становился все более пушистым, наливался робкой и нежной силой. Сказал свое первое «мяу».

Уходя на следующий день на работу, Аля сказала матери и отчиму:

— У меня там котенок. Не открывайте дверь. Он побудет несколько дней, потом отвезу на передержку.

Ей ответили безразличным молчанием. И она весь рабочий день мечтала о том, что к Марсику дома постепенно привыкнут. Она не могла с ним расстаться.

Все было нормально почти неделю. Никогда Аля так сладко не спала, как в те часы, когда сворачивалась на тахте вокруг кошачьего младенца, как кошка-мама. А как она радостно бежала домой!

Так радостно она прибежала и в тот вечер. Дверь ее закутка была приоткрыта. Она не сразу поняла, в чем дело. А когда включила свет в прихожей, увидела… Она увидела мертвого Марсика. Опустилась на колени, рассмотрела. Его не случайно придавили дверью. Котенок при жизни был привязан веревкой к ножке стола. И вот так его давил и наслаждался его болью этот подонок. Аля завернула Марсика в чистый платок, нашла коробочку для похорон, достала из кладовки лопату. Закопала его на пустыре за домом. Вернулась в квартиру. Мать с отчимом, как всегда, сидели на кухне. Аля вошла туда, выпила залпом стакан холодной воды из-под крана. Потом подошла близко к отчиму и плюнула ему в лицо. Пробежала прихожую и изо всех сил шваркнула входной дверью. Слышала, как там что-то посыпалось и разбилось. Пару дней она отлеживалась у соседки Тани. Потом вернулась домой и стала там жить, как на вокзале, с совершенно незнакомыми людьми. Она даже случайно не произносила ни слова.

В тот день, перед восьмым марта, Алю отпустили с работы пораньше. Она вошла на кухню и поставила на стол бутылку шампанского и торт. Обратилась к матери:

— Премию дали. На праздник. Давайте отметим.

Мать удивленно и обрадованно ахнула. Отчим довольно закряхтел, глядя на бутылку. Аля накрыла на стол. Нашла какую-то еду в холодильнике, разогрела. Разлила шампанское, нарезала и разложила по тарелкам торт. Отчиму — с самой большой розой. Подняла свой бокал и сказала в пространство:

— Ну, с праздничком, мама. За твое здоровье.

Все молча пили и ели. После ужина Аля затеяла уборку в прихожей. Тщательно вымыла пол. А кованую банкетку, перевернутую ножками кверху, передвинула в кухню.

Отчим, допив шампанское, полез на свою стремянку за основными источниками удовольствия. За водкой и травкой. Он был еще совершенно трезв. Но как-то не так встал, что ли. Прочная дубовая стремянка под его ногами вдруг треснула, он попытался удержаться за стены, но ладони соскользнули. И он упал. Не успел даже вскрикнуть, кованая ножка банкетки впилась в его висок. Толя умер мгновенно.

Мать вызвала «Скорую» и полицию. Пришел тот самый дядя Вася. Капитан Василий Егоров, бессменный следователь в районном ОВД. Он не раз уже собирался в отставку, давно пришел пенсионный возраст, но всякий раз что-то случалось. То один преемник запьет, то другого поймают на взятках, и опять нужен Егоров.

Он очень внимательно осмотрел место гибели, всю квартиру. Задавал вопросы. «Кто-то был у вас в гостях?», «Ссоры не было между вами?», «Сколько он выпил?».

Мать рассказала все, как было. Испуганно спросила:

— А почему ты это спрашиваешь, Вася? Ты что, нас подозреваешь в чем-то?

— Так просто положено. Прежде чем вынести решение о несчастном случае, следователь обязан исключить насильственную смерть. И обосновать, приложив заключения экспертизы. Так что я возьму у вас то, что требуется рассмотреть, подумаю. Уточним, что он пил, что ел, как развалилась эта дубовая дура. Стремянка очень крепкая у вас. Не летел ли он с ускорением…

Тело отчима увезли, дядя Вася уехал с пакетом того, что может быть уликами. Аля и мать разошлись по разным комнатам, и каждая всю ночь рассматривала свою темноту. Так прошли длинные праздники с выходными. Аля ушла на работу. А вечером понедельника вошла в кабинет капитана Егорова.

— Лучше я сама все расскажу, дядя Вася, чем ждать, пока вы за мной придете. И не хочу, чтобы мать слышала. Я все рассчитала. Все думают, что я тупая, а у меня получилось. Вот бумажки. Его рост, метры кухни, расстояние, с которого можно было упасть виском на ножку. Перед этим полночи лобзиком подпиливала верхнюю ступеньку стремянки, вы, наверное, видели. Банкетку с железными ножками поставила на таком расстоянии, чтобы он упал на ножки головой. А в его шампанском и торте двадцать ампул вот этого препарата — это наркоз для животных. Мы достаем для клиник, где этого нет.

— Интересная работа, — разглядывал дядя Вася листок с чертежом и цифрами. — А теперь давай с самого начала. Что он тебе сделал? За что ты его так ненавидела?

Аля рассказала о Марсике.

— Это вся причина? А не хочешь рассказать, как вы вообще жили? Как он к тебе относился?

Аля хотела по привычке сказать, что нормально, приносил деньги и еду. И вдруг поняла, что ситуация совсем изменилась. Его уже не посадят, а ей все равно тюрьма. И рассказала все. С того момента, как он вошел. В подробностях, в деталях каждого дня, в каплях своей крови и кипящем море непролитых слез. Дядя Вася слушал спокойно, не перебивая. Только в конце уточнил:

— И ты настаиваешь на том, что сделала это только из-за котенка?

— Да, — твердо ответила Аля. — И на суде так скажу.

— Иди домой. Никому ничего не говори. Я сам приду к вам со своими выводами.

Он пришел к ним через два дня.

— Не стал вызывать в отделение. Вы обе в очень плохом состоянии. Зашел сообщить. Дело закрыл, следствие пришло к выводу: «Несчастный случай». Можете его хоронить. А тебе, Аля, нужно серьезно заняться своим здоровьем. Возьми отпуск, съезди куда-то отдохнуть. Все, что ты мне наговорила, не подтвердилось. Тебе приснился страшный сон, девочка. Мой совет: забудь.

Несколько дней прошли для Али в плотном тумане. Они похоронили отчима. Мать совсем слегла. А сама Аля опять перестала справляться со своим мозгом. Опять память стала что-то терять. Черными, плотными, безвоздушными ночами Аля уже не знала, что было на самом деле, что она придумала и рассчитала.

Но однажды она встретилась на улице с женой дяди Васи. Разговорились. К ним подошла еще одна соседка.

— Попросить я тебя хотела, Галя. Ты своему мужу не скажешь, чтобы к нашим соседям зашел? Невозможно жить. Орут ночи напролет. А у нас ребенок.

— Я скажу, конечно, — ответила жена Егорова. — Может, он и успеет, как должностное лицо. Вася ведь на пенсию собрался. Возраст, говорит, не справляюсь. Ему начальник вынес выговор и лишил тринадцатой зарплаты.

— Что натворил?

— Да ерунда вообще-то. По ошибке закрытое дело отправил не в архив, как положено, а утилизировал. Говорит, там много ненужного мусора было. Я вообще рада до смерти. Хоть в деревню съездим. Всю жизнь провели, как на вулкане. Наконец отдохнем.

В ту ночь Аля омыла обильными и чистыми слезами свое прошлое, свои несчастья, свое преступление. Свою добровольную казнь и свое спасение. Самым невероятным открытием стало то, что она, такая тупая, жестокая, примитивная и никчемная, показалась достойной спасения светлому и умному человеку. Она рыдала до утра, пока из соленых озер не протянулись к ней зеленые стебли с коронами белых лилий. То была жизнь, о которой она еще ничего не знает.

Болотный газ

Огромный дом, похожий на белый неуклюжий корабль, построили на бывшем болоте. Раньше там стоял пятиэтажный дом. Он постоянно подмокал со всех сторон. Потом его снесли и построили это чудовище. Новоселы обживали его озабоченно и весело. Вкладывали большие деньги в ремонт квартир, обставляли, приглашали друг друга в гости на смотрины. А потом сырая весна перешла в мокрое лето. И возникло то, что отравило существование всему дому.

Запах. Отвратительный, больной, мертвый и тревожный запах — смесь метана с углекислым газом. Этот запах вызывал у людей приступы тошноты и удушья, головную боль и бессонницу. Он стал причиной угнетенности, депрессии, вялости взрослых, утомляемости детей. И такая беда: почти ни у кого в доме не было другого жилья. Кого-то переселили из пятиэтажек. Многие для того, чтобы купить тут квартиру, продали все, включая дачи и машины. Жизнь такого количества людей застыла. Свелась к созданию жалоб, сидению в очередях на прием к чиновникам, звонкам и походам в аптеки. Все чаще у подъездов появлялись машины «Скорой помощи».

После бесконечных проверяющих, комиссий, экспертов появлялись машины с рабочими «Мосводоканала». Они бурили, открывали канализационные люки, откачивали, промывали. У страшного запаха появился круглосуточный звуковой фон.

Независимые эксперты, которых привозили жильцы, задавали массу вопросов, смотрели карты, схемы канализационных труб этого дома и многозначительно изрекали:

— Надо бы здание разбирать. Без этого все усилия бесполезны. На таком грунте нужна совсем другая система канализации.

Они охотно рассказывали, как должно было быть, к месту и нет употребляли слово «колено», и после встречи с ними «Скорых» у подъездов становилось еще больше. Всем было понятно, что «разбирать» дом и тем более собирать вновь никто не будет.

Анна, собственница однокомнатной квартиры на седьмом этаже, каждое утро с надеждой смотрела на небо. Она одна не писала жалобы, не читала ответы чиновников и не слушала заоблачные мечтания экспертов. Она верила в одно спасение — в солнце. Окрепнут солнечные лучи, высушат землю, обманут проснувшееся болото, и этот кошмар рассеется. По крайней мере, до следующей весны.

После недели беспросветных дождей и туч, сбившихся в тяжелый и плотный потолок, Аня поймала долгожданный и робкий лучик. Он сначала коснулся ее золотистой радужки, потом погладил прядь коротких волос. Аня облегченно вздохнула, она сразу вспомнила, каким счастьем для нее было солнце. А тут весна и начало лета — все без него. Потому так тяжело и ей, и всем. Но сейчас все наладится.

Аня даже улыбнулась. Ее круглое лицо с маленьким ртом, аккуратным носиком и ясным карим взглядом не стало бледным и больным, как у многих жильцов злополучного дома, за дни болотной оккупации. Аня просто ничего такого не могла себе позволить. Ни апатии, ни болезненного бездействия, ни нарушенного режима питания. Аня была главной — и дома, и на работе. Это не профессия, не обязанность. Это призвание Ани — матери-одиночки и медсестры хирургического отделения районной больницы не для вип-персон, а просто для людей. Бедных и часто одиноких людей.

— Ань, — окликнула ее соседка Варвара из соседнего подъезда. — Опять ловишь солнечных зайчиков с неба?

— Уже поймала, — улыбнулась Аня. — Вот увидишь — все будет хорошо. Как вы себя чувствуете?

— Я нормально. Игорь неважно. Не может он выносить эту вонь. Я уже пыталась брызгать освежителями, он говорит, еще хуже стало. Не ест ничего, почти не спит, стал худым, нервным. У него такое обоняние, мог бы нюхачом в парфюмерии работать, а тут такое…

— Игорь только дома не ест? — спросила Аня автоматически, как спрашивают врачи на осмотрах.

— Говорит, что и на работе в столовой тоже не может. Его преследует этот запах везде. Даже от рекламы еды тошнит.

— Надо созвониться, — сказала Аня. — Я спрошу у наших врачей, что можно сделать. Побежала, опаздываю.

Она бежала к автобусной остановке и думала о Варваре и ее сыне Игоре. Какие разные они люди! Он такой чуткий, впечатлительный, глубокий, довольно замкнутый. После архитектурного института его сразу взяла на работу частная фирма. Игорь у них проектирует совершенно необычные дома. Небольшие и недорогие, с четкой, логичной и удивительно разумной планировкой. Они отличаются от лучших европейских образцов тем, что приспособлены к суровым российским условиям — и к холодам, и к ливням, и к жаре. Варвара давала соседям смотреть наброски сына. Ане они показались чудесными картинами. Такой талантливый парень. Жаль, что нашим градостроителям не нужны такие проекты. Никто не собирается вкладывать деньги в удобства для людей. Главное сейчас другое: строить как можно дешевле и запихнуть на каждый квадратный метр как можно больше народу. Так что у таланта Игоря нет денежного выражения. Маленькая зарплата и призы на выставках проектов. Наверное, это тоже не способствует хорошему настроению и здоровью. Его мать — обычная, простая и не очень образованная женщина. Варвара — плотная, розовощекая, активная и коммуникабельная, — зарабатывала любым способом, какой подворачивался. Она параллельно была компаньонкой пожилого состоятельного господина (этого человека назвать стариком или соседом никто не решался), возила чьих-то детей на секции и в бассейны, ходила убирать в богатые дома и даже делала одна косметический ремонт. Соседи сплетничали о том, что Варя дает деньги в долг под приличные проценты. А сама Варя не скрывала, что знакомится с мужчинами по интернету, и речь в ее объявлениях о платных услугах.

«Цвет лица у Вари ни капельки не изменился», — подумала Аня, переступая порог своего отделения. На этом все мысли, которые не касались работы, она сразу закрыла, как папку «документы» в компьютере.

Поздним вечером Аня медленно шла от автобуса к дому. Только такое состояние она и называла усталостью: нет больше сил вздохнуть, кровь, кажется, уже не стучит в виски и запястья, а ноги по очереди прилипают к земле. Она бы сегодня уже и не вспомнила о разговоре с Варварой, если бы у лифта не встретила Игоря. Он ей приветливо кивнул, а в глазах его были боль, напряжение и, возможно, страх.

Ане казалось, что она еще никогда не встречала такой благородной внешности. Ясные, внимательные глаза на смуглом лице, шапка каштановых волос, небрежная элегантность высокой худой фигуры в дешевых джинсах и толстовке. От какого-то принца родила его Варвара, не иначе. Только сейчас на Аню взглянул то ли затравленный, то ли больной человек.

«Это беда», — испуганно подумала Аня.

— Как дела, Игорь? — спросила она почти весело. — Мы с тобой приплелись домой, как загнанные лошади. Устал?

— Да нет. Я почти ничего сегодня не делал. Просто… Запах ада. Все думаю: вот как это бывает. Кара и все такое прочее. Шутка.

Аня вошла в квартиру. Яркая курточка дочки Маши висела на вешалке. Ее резиновые сапожки с мордочками котят аккуратно стояли на коврике, Маша всегда их моет, возвращаясь домой. И ничем чужим в квартире больше не пахло. Только теплом, только детством, только разогретым ужином. Маша все умеет в свои десять лет. Она такая золотая, все понимающая, всех любящая, маленькая взрослая женщина. Это так. Аня скажет, как медик. Девочка или сразу родилась настоящей женщиной, носительницей порядка и гармонии, или никогда ею не станет.

И сразу сила влилась в руки-ноги Ани, с глаз рассеялся морок дневных, часто скорбных, всегда тяжелых дел. Аня вернулась к отдыху и любви.

Поздно ночью, когда все домашние дела были сделаны, а Машенька крепко спала, Аня вдруг вспомнила лицо Игоря, его обреченные слова. А ведь все в доме, кого Аня знает, пережили отравление болотным газом, все справились. Значит, тут есть особая причина. Засыпая, Аня вспоминала статьи о генетических заболеваниях, скрытых до поры. Варвара о чем-то не рассказывала? Может, и сама не в курсе. Эта тетка живет собой и для себя. И есть заметная дистанция между нею и сыном. Не очень они похожи на родных людей.

Болото вокруг дома подсохло за неделю солнечных дней. Победно пошла в рост ярко-зеленая трава. Начались школьные каникулы, и дом опустел. Люди уезжали к морю, в деревню. Аня металась, собирая Машу в детский оздоровительный лагерь на Клязьме. У них нет родственников, практически нет друзей, ведь для друзей нужно время, которое у Ани всегда в минусе. Зато есть надежные люди, которые ценят Аню за смелость, стойкость, безграничный оптимизм. Это коллеги-врачи, бывшие пациенты. Они и помогают устраивать Машу в лучшие санатории для детей. У Ани лето, пора отпусков, — самое рабочее время.

На Игоря она налетела, когда бежала вечером от метро. Он стоял у ограды дома, сгорбившись, прижав носовой платок к лицу, и чихал.

— Простудился или грипп? — спросила Аня.

Она собиралась сразу назвать самые верные и последние препараты. Но Игорь поднял лицо, платок остался в его ладони. Он был в пятнах ярко-красной крови.

— Ни то ни другое, — ответил он Ане. — Просто аллергия. Это бывает постоянно. И поганая свертываемость крови. Сейчас прошло.

— Понятно, — бодро сказала Аня. — Думаю, этому тоже можно помочь. Я почитаю, посоветуюсь. В такой обильной потере крови ничего хорошего. Как у тебя заживают ранки, порезы?

— Не заживают, — улыбнулся Игорь. — Так долго не заживают, что стараюсь не калечить себя.

— Ты что-то принимаешь?

— Да, мать приносит всякую ерунду. У нее знакомые врачи. Мне некогда к ним ходить. Глотаю.

— Помогает?

— Черт его знает. Может, без них было бы хуже. Все дело в этом проклятом доме. Он не для жизни. Это консервная банка с отравленным воздухом.

— У тебя богатое воображение, — ответила Аня. — Все поправимо. Я проветрила квартиру: устроила там сквозняки на целый день, все вымыла — от пола до потолка. Зажгла свечи с запахом экзотических фруктов и напекла пирогов с яблоками. Знаешь, как здорово теперь дома пахнет! Заходи завтра к нам. Я утром Машеньку отвожу в санаторий, мне дали целый свободный день. Вернусь после шести. Поговорим, попьем чаю. Знаешь, мне так трудно в первый вечер без дочки! Придешь?

— Конечно, — серьезно сказал Игорь и быстро пошел к дому.

Аня шла, наоборот, очень медленно. Ге-мо-фи-лия, — звучало по слогам в ее мозгу в такт шагам. Такое может быть? А почему нет? Потому что Варвара никогда по-настоящему не лечила сына? Так таких Варвар пруд пруди. Невежество, нет денег, не до того. Свою жизнь устраивает. Что может Аня в такой ситуации? Решать проблемы по мере поступления информации. Почему ей кажется, что это ее дело? А почему ей так кажется всякий раз, когда на койку в ее отделении ложится новый пациент?

Вечер прошел в глажке, составлении списка советов Маше на все случаи жизни, в раскладывании дорожных блюд по судкам. Потом надо было помочь Машеньке вымыться до блеска, расчесать ее волосы и шептать ей слова нежности и любви до крепкого сладкого сна. Лишь после этого Аня подумала об Игоре, вспомнила его высокий, напряженный, умный лоб, страдальческие глаза в траурной кайме черных ресниц, цвет его крови на белом платке. Да, принц, и болезнь у него, возможно, королевская. Аня видит его, лежащего без сна, в отвращении к воздуху-убийце, в одиночестве через стенку от толстокожей Варвары, и сердце ее колотится, как у свидетеля чьей-то гибели. У зрителя, который не шевельнул пальцем, чтобы это предотвратить. И что-то еще. Такую жалость до этого она испытывала лишь к одному человеку. К Маше, когда той было больно.

На следующий день она была дома ровно в шесть. Поставила в холодильник бутылку хорошего «Кагора», купленного по дороге. Это целебное вино поможет Игорю избавиться от чувства угнетенности хотя бы на время. Остальное зависит от нее. Аня продумала в деталях, как создать в квартире уютную обстановку. Прежде всего, она вновь вымыла все от пола до потолка, поменяла наволочки, полотенца, открыла настежь все окна: весенний ветер раздул ее светлые шторы, как паруса. Аня — гений изобретательности. У нее в шкафчиках хранятся прелестные и оригинальные пустячки, грошовые, но которые все принимают за уникальные изделия ручной работы. Яркий старинный сундучок оказывается хлебницей, серьезная толстая корова с нежным взглядом волооких глаз, — масленкой. Кухонные полотенца — это галерея чудесных картинок. Под ногами коврики причудливых форм и расцветок, на стульях подушки — розы, сердца, бабочки и медузы. Может, кому-то покажется это безвкусным, но никто не станет спорить с тем, что маленькая квартирка радостно приветствует всех, кто сюда входит. Она рассказывает о хозяйках, которые очень любят друг друга и хотят поделиться своей любовью со всеми.

— Как здорово, — сказал Игорь с улыбкой, осмотревшись. — Как в детском саду из кино.

— Тебе кажется, что у нас смешно? — спросила Аня.

— Мне кажется, что у вас, как в очень доброй сказке для малышей. Не обижайтесь. Я объясню. Вы — необычный человек, Аня. Обаятельная женщина со стальным стержнем. Такое от вас впечатление. И только здесь, у вас дома, я понимаю, в чем суть вашей силы и стойкости. В сортировке жизни. Это за кадром, это в уме, это за стенкой. А это для себя и своих — яркий кусочек смешных и нереально простых радостей. Не знаю, как и где вы все это находите, но это ансамбль. Как архитектор вам скажу.

— Ох ты боже мой! Такого комплимента в жизни не слышала. Иди мой руки, проходи на кухню. Надеюсь, ты не обедал?

— Я давно не обедаю.

Какой странный вечер провели они оба. Анна старше Игоря на пять лет. Она более опытная и несравненно более умелая в деле выживания. Она социально и профессионально востребована, привыкла к ответственности за других. Игорь — одиночка, вне толпы, над другими, без других, даже самых близких. Вместо долга у него — вдохновение, вместо ответственности — стерильная совесть, отвращение к грязи во всех отношениях. Между ними пропасть. Только один из этих людей думает, что надо не просто жить, но и делать это хорошо. Второй сомневается, что в этом занятии вообще есть смысл. И потому этот мужчина старше этой женщины — на годы отпущенной человеку безмятежности, на пропущенную отчаянно счастливую молодость, на весь запас веры в будущее, которая тает в нем, как шагреневая кожа.

Игорь смотрит с недоверчивым удивлением на лицо с нежными чертами, с глазами, в которых ни злобы, ни тоски, ни тайны, ни лжи. Только золотистое озеро тепла и добра. Анна старается не разглядывать его откровенно. Она боится взглядом или словом задеть, ранить этого странного, чудесного парня, который несет в себе какую-то огромную тяжесть, какое-то несчастье, вряд ли кому-то понятное. И оба знают только одно: им хорошо здесь и сейчас.

Аня задала Игорю все вопросы, которые хотела. Для точности попросила его написать на бумаге названия лекарств, принесенных Варварой. Посмотрела список. Ничем не выдала своих чувств. Только уточнила:

— А для чего это? Как мамины врачи объясняют?

— Для поддержания иммунитета, сердечной мышцы и все такое.

Игорь посидел после ужина ровно такое время, которое было уместно для самого требовательного этикета. Он прекрасно слушал, говорил немного, но каждая фраза была не случайной, каждая мысль удивляла Аню. Такое странное чувство: одно дело, когда оригинальные точные мысли читаешь в книге или слышишь от героя фильма, совсем другое — это говорит сосед по дому, сын недалекой Варвары.

— Ты не будешь против, если я зайду к твоей матери? Хочу уточнить кое-что насчет лекарств и мнений ее врачей: от чего и для чего они это выписывали. Я так понимаю, тебя мне на обследование сейчас не уговорить, если у меня получится его организовать?

— Правильно понимаете. Не могу на эту ерунду тратить время и силы. И я, конечно, не против никакой вашей инициативы. Скажу больше: я польщен, Анна. Надеюсь, это не жалость к убогому, а человеческое участие.

— Ты первый раз сфальшивил, — резко ответила Аня. — Ты не считаешь себя убогим и знаешь, что таким тебя не считаю я.

— Извините, просто напросился на комплимент. Я их терпеть не могу, сам не знаю, почему так захотелось, чтобы по головке погладили. Дело в этой корове, которая смотрит на меня нежными глазами. И в бабочке, на которой я так уютно сижу.

— Я поглажу. — Аня протянула руку к его каштановой волне. — Роскошная у тебя копна волос. А у нас с Машкой по три пера на голове. Одно название — дамы. Ты вообще роскошный парень. В этом все дело. А ты думал, я мать Тереза?

— Меня устраивает такая версия, — строго кивнул Игорь и встал. — Буду рад, если еще позовете. Я у вас даже забыл, в каком доме мы находимся.

В прихожей Аня взяла его руку и внимательно посмотрела на линии ладони.

— Ищете линию жизни? — спросил Игорь.

— Нет, я этим не увлекаюсь. Просто думаю о том, какая сильная, крупная ладонь и какая она открытая. Даже если сожмешь в кулак, она останется открытой.

— Я понял, о чем вы. Ничего, если я буду говорить вам «ты»?

— Конечно, давно пора, — ответила Аня и поспешила захлопнуть за ним дверь.

То, что обжигало сейчас ей глаза, грозило вылиться банальными бабскими слезами. Игорь подумал бы, что это жалость, а это не то. Восхищение, что ли. И предчувствие роковой беды.

В свой следующий свободный день Аня звонила знакомым, ездила в разные места. Какую-то базовую информацию собрала. В такой работе было что-то очень увлекательное. Диагноз удаленного объекта без его ведома. Психологический рисунок чужой беды. Да, наверное, работа медика и должна иметь больше сходства с расследованиями криминалистов. Было бы больше толку и чище результат. Только где бедным медикам взять на это время и силы? На каждого огромная очередь в коридоре и кроха урезанного бюджета.

Аня — не врач, она просто умелая и старательная медсестра. Не первый раз в жизни ей охотно помогают по-настоящему сильные врачи, другие профессионалы, бывшие пациенты, считая это личной просьбой. Так оно и есть. Аня не злоупотребляет хорошим к себе отношением. Ее личные дела — это чаще всего чей-то край. Люди, за которых она просила, вдруг становились не чужими. Но никогда не было ничего подобного. Никогда Аня не испытывала такого жгучего, почти безумного желания — рассмотреть чужую судьбу под лупой, взвесить все опасности и надежды, получить вердикт высшего консилиума, — и убить метастазы этой судьбы. Кто знает, почему ей это кажется таким необходимым. Это пока неважно. Подумает потом. Сейчас нельзя упускать ни одного шанса и ни одной детали.

Во второй половине дня Аня, занимаясь домашними делами, постоянно смотрела в окно. Игорь еще долго пробудет на работе. А Варвара вот идет от метро домой. Аня подождала полчаса, затем позвонила соседке.

— Варя, нельзя к тебе сейчас зайти? Хочется поговорить.

— Давай! — с энтузиазмом воскликнула Варвара. — Вот не поверишь, как раз о тебе думала. Хотела одну вещь спросить.

Квартира Варвары и Игоря была беспорядочно заставлена случайными вещами. Как будто они переехали сюда не год назад, а на прошлой неделе. Аня прошла за Варварой на кухню, глубоко вдыхая, дегустируя воздух квартиры. Игорь здесь не может ни есть, ни спать. Другие соседи вроде перестали жаловаться. Пахло затхлостью старых вещей, которые, конечно, не нужно было тащить на новое место. Пылью: Варвара не любит убирать. Какой-то не очень хорошей едой. Пробивается запах сырости, плесени: это у многих. Плесень ползет по стенам. Аня слышала, что люди массово судятся с застройщиком и «Жилищником». Проблемы, но главное уже ушло. Запаха болотного газа Аня не чувствует.

Варвара поставила на стол тарелки с нарезанным сыром и колбасой. Затем достала из холодильника высокий графин с крышкой и весело подмигнула Ане:

— Это самогон. Чистейший, на всем самом лучшем. Подруга сама варит только для своих.

Аня хотела было отказаться, но неожиданно для себя улыбнулась и кивнула Варе с таким же заговорщицким видом:

— А почему нет.

Аня никогда не дружила с Варварой. Давно и без труда поняла, что та человек — скупой и жесткий. С какой стати ей накрывать тут перед Аней поляну для разговора по душам? Но в том, что такой разговор должен состояться, сомнений уже не оставалось.

Варвара жадно осушила свой стакан, как будто в нем был нектар. Аня пригубила свой. С трудом проглотила кусочек пластмассового сыра. Она заговорила о школе, в которой учится ее Маша, раньше в этой школе учился Игорь. Варвара формально поддерживала воспоминания. Затем Аня вспомнила детский сад Маши, спросила, не ходил ли в него Игорь. Так они дошли и до родильных домов.

— Слушай, Варя, — спросила Аня. — Я тут недавно шла с Игорем от метро к дому, а у него кровь из носа хлынула. Он сказал: так бывает. У него вообще кровь плохо свертывается? Ты обсуждала это с врачами? Тебе в роддоме ничего не говорили?

— Ты тоже думаешь, что это гемофилия? — охотно откликнулась Варя. — Да, мне сразу что-то там наговорили. Вроде я носитель плохого гена, а он его унаследовал. Но форма для жизни не опасная. Вообще, мол, ничего страшного. Так у многих.

— И действительно с этим не было серьезных проблем?

Варвара налила и прикончила третий стаканчик самогона.

— Проблем, моя дорогая, у меня с ним до фига. Я об этом и хотела с тобой поговорить. Он ничего не переносит. И дело не только в том, что порезы не заживают и кровь плохо останавливается. Он чуть не помер от вони этого дурацкого дома, его тошнит, когда щи варю. Знаешь, что я тебе скажу? Для жизни его проблема, может, и не опасна, но жить с ней все равно нельзя. Другому человеку рядом с ним жить невозможно. Пишут, что гемофилия — царская болезнь. Не знаю, есть она у Игоря или нет, но это есть у него в характере. Отвращение ко всему.

— О чем ты? Игорь — такой талантливый парень. Его дело связано с красотой, удобством, радостью.

— А все остальное для него связано с грязью, — авторитетно заявила Варвара. — Я в том числе.

— Что говорят врачи?

— Он не хочет идти в больницу. Я советовалась со знакомыми, мне выписывают для него лекарства.

— От чего?

— Для сердца, для иммунитета, точно не знаю, но лекарства хорошие.

— Можно посмотреть?

— Да вот три аптечки за тобой на стенке. Смотри, а я пока в туалет схожу.

Аня открыла все аптечки, повернула препараты названиями и сняла все это на телефон. Дома рассмотрит. Когда Варвара вернулась, она сказала:

— Мне пора. Спасибо тебе. Хорошо посидели.

— Да ты что! Ты так мне голову заморочила этими болезнями, что я самое главное у тебя не спросила. Нет, не так. Попросить я хочу. Не бесплатно. Потом как скажешь, так отблагодарю.

У Ани вдруг оборвалось сердце. Она устроилась на стуле поудобнее и сама налила самогон в стакан Варвары до краев, капнула и себе.

— Извини, забыла. Слушаю тебя.

— Тут все рассказывают, в какой отличный санаторий тебе дочку устроили. Правда?

— Да, знакомые мне всегда помогают Машеньку отправлять в такие места. Тяжело детишкам жить в городе, в школе они, как солдаты в строю. Потом дома занимаются. А детям нужна природа, свежий воздух.

— Повезло тебе. Дочка еще лет десять поживет на твоем иждивении, потом выйдет замуж, и ее проблемы будут уже не твоей заботой.

— Уверена, это не так или не совсем так, но не буду отвлекаться. Ты хочешь что-то конкретное сказать, о чем-то попросить?

— Об этом. Сын, если он не кормилец, а почти калека — это камень на шее матери. Не смотри на меня так. Я люблю Игоря, я все сделала, чтобы он выучился. Но жизнь моя не может на этом кончиться. Короче, есть у меня подходящий человек, а с ним возможность свалить отсюда. Всю жизнь мечтаю. Тодор живет в Болгарии.

— Ты хочешь посоветоваться о том, может ли Игорь остаться один? Конечно. Он взрослый, разумный, опытный человек.

— Нет, не о том. Мне нужно совсем другое. Вот эти твои знакомые, которые Машку устраивают, они не могут найти такое место… Ну, типа постоянного санатория, пансионата, чтобы Игорь мог там жить на всем готовом на свою зарплату и продолжать заниматься своей архитектурой? Говорю: я в долгу не останусь.

— Я все же уточню. Ты считаешь, что Игорь не сможет жить без тебя точно так же, как с тобой?

— Не в этом дело. Мне нужно продать квартиру. Ань, поверь, ему совершенно все равно, где жить. Он весь в себе. А мне в другую страну нужно приехать с какими-то деньгами. У Тодора маленький домик, он не сильно любит работать. Я должна быть готова к любому повороту. Да и вообще, у женщины всегда должны быть собственные средства. Понимаешь? Я всю жизнь ждала такого шанса — свобода и чтобы выбор за мной.

— Понимаю. Прекрасно понимаю. Даже лучше, чем ты думаешь. — Аня под столом впилась ногтями в колено, чтобы не сказать лишнего. — Но и ты вряд ли не понимаешь, где мы живем. Какие у нас постоянные «пансионаты» и «санатории» для взрослых людей с проблемами здоровья? Это дома инвалидов. Застенки, в которых люди ждут смерти, как спасения. Ты этого хочешь?

— Это я нашла бы и без тебя. Я же сказала: заплачу за приличный вариант.

— Понятно. Сделаем так. Я все узнаю, подумаю, поспрашиваю. Потом тебе сообщу. И цену назову. Жди.

Аня встала, допила то, что осталось у нее в стакане, и даже дала себя обнять Варваре. В своей квартире она села к столу на кухне, рассмотрела снимки содержимого аптечек Варвары. Посидела, застыв со сжатыми кулачками. Потом подошла к окну. По дорожке к подъезду шел Игорь. Походка усталая, расслабленная и такая… роскошная. Идет красивый, независимый, яркий человек. Игорь подошел ближе и поднял голову. Он нашел взглядом ее окно. Это точно! Он думал о ней и нашел ее окно. Аня прижала ладонь к стеклу. Он в ответ поднял свою руку. Аня шепнула, как будто он мог услышать:

— Я все сделаю. Обещаю.

Прошло около недели, и как-то вечером Игорь, который медленно подошел к дому от метро, остался во дворе. Он ходил по дорожкам, сидел на скамейках, несколько раз набирал номер и смотрел на темное окно Ани. Все это время он видел ее издалека: она была очень озабочена и все время торопилась. Домашний телефон не отвечал, мобильный постоянно был вне доступа. Игорь даже решился позвонить в больницу, но ему сказали, что Анна взяла несколько дней отпуска за свой счет. У нее, наверное, что-то ужасное случилось, подумал он. Аня похудела, побледнела. А он ведь ничего не знает о ней! Они говорили только о нем. Он в этом своем вечном эгоизме, как самовлюбленный персик в собственном соку. Таким Игорь себя видел сейчас: консервированное самодовольное свечение, вокруг сироп ставших сладкими страданий и стекло банки, которой он отделил себя от остального мира. Аня там, за стеклом. Она пробивалась к нему со своим участием. Она поразила его нежностью, искренностью и силой. И еще: ни одна женщина не казалась Игорю такой прелестной и желанной. Он в принципе ни в ком не видел прелести и притягательности. Даже если что-то было, тут же все обнажали и искажали непереносимые «но». Аня — человек без «но», женщина без изъяна. И он даже не узнал, есть ли у нее близкие, любит ли она кого-то, встречается ли с кем-то. Не болеет ли? Не страдает ли, не нуждается ли в деньгах? Толстокожий он болван. И не потому ведь, что ему было неинтересно. Просто неудобно сразу лезть без мыла. А теперь, похоже, что-то случилось.

Он рванулся к ней, когда увидел у ограды, сделал несколько шагов и в растерянности остановился. Рядом с Аней шел и о чем-то говорил высокий стройный блондин из тех, которые кажутся женщинам неотразимыми. Игорь неловко повернулся, попытался сделать вид, что он их не видит, просто идет домой, но Аня его позвала:

— Игорь, привет. Познакомься, это сын одной хорошей женщины, которая лечилась в нашей больнице. Сергей Кольцов, он частный детектив, помогает в разных юридических вопросах. Мы вообще идем к вам. Ты знаешь, конечно, что твоя мама собралась в Болгарию? Там есть сложности, нюансы. Короче, она просила помочь, и мы хотели бы с ней поговорить. Без тебя, если можно. Тебе просто будет неинтересно. И не очень удобно говорить о будущем матери с мужем, которого ты никогда не видел. Хочешь, дам ключ от своей квартиры? Посмотришь телевизор, еда есть в холодильнике.

— Хочу, — облегченно выдохнул Игорь. — А маме скажите: пусть особенно не волнуется. Я ничего не имею против. Даже за. Ей там в любом случае будет лучше, чем здесь. У них есть такие чудесные домики в горах, воздух, море. По московским ценам за копейки.

— Она беспокоится, как ты будешь один…

— Ох, не надо. Она ни о чем не беспокоится. Тот случай, когда каждый из нас хотел бы оказаться подальше от родной души. Прошу прощения, если шокировал.

— Нормально, — произнес Кольцов. — Любые решения требуют искренности, а не лицемерия. Рад познакомиться, — и он только сейчас протянул Игорю руку.

Варвара открыла им дверь в кокетливом платье с девичьими рюшами, была накрашена и возбуждена. На Аню посмотрела мельком, Сергею достался долгий и многозначительный взгляд.

— Проходите, очень рада. Легкий ужин, как говорится. И за знакомство.

Аня отметила, что на столе «за знакомство» стояла приличная бутылка вина, а не графин с самогоном. Закуска та же.

— А что ты сказала Игорю? — громким шепотом спросила Варвара. — Куда он пошел?

— Я попросила его погулять. Сказала правду. Что ты хочешь с нами посоветоваться о том, как лучше все устроить с твоим переездом в Болгарию. Объяснила, что мы будем говорить об его интересах, а при нем неудобно в первую очередь ему. Он охотно согласился: сказал, что ни в коем случае не хотел бы присутствовать при таком разговоре. И тебе передал, что считает это отличным вариантом для тебя. Болгария, воздух, горы, море.

— Я ж тебе говорила, насколько я ему по барабану. Даже не так: я у него в печенках. Но ты молодец. Теперь он поймет, что нам так посоветовал юрист.

— Да. Сергей — многосторонний юрист.

Аня и Сергей присели к накрытому столу на краешки стульев, выпили по глотку вина.

— Варя, у тебя есть письменный стол? — спросила Анна. — Времени у нас мало, пора приступать. Мы сразу с документами приехали.

— Стол Игоря есть. А какие документы, не поняла?

— Нормативы, — абстрактно выразился Сергей и встал.

Они прошли в суровую комнату Игоря. Кровать, шкаф, полки с книгами и стол с компьютером. Все. Ни шторы, ни картинки, ни коврика, ни одного яркого или светлого пятна.

Начала разговор Аня:

— Варвара, поскольку речь идет о жизни Игоря — не больше и не меньше, — мы решили получить информацию с самого начала. Уже проконсультировались со специалистами. Да, ты сказала верно. При рождении у Игоря была диагностирована слабая степень гемофилии. Сохранилась запись в архиве о том, что ты получила подробные инструкции, что можно ребенку, чего нельзя. О переносимости-непереносимости препаратов, режиме, закаливании, поддержании иммунитета и так далее. Все то, что должно было позволить Игорю преодолеть трудности, перерасти, сделать склонность к гемофилии компенсированной. Все так?

— Да, — немного растерянно сказала Варвара.

— И врачей тебе рекомендовали. Генетиков, специалистов по крови, генной инженерии.

— Но он…

— Да, ты говорила. Он не хотел ходить к врачам. Хотя мне трудно себе представить, как, к примеру, пятилетний ребенок может этому воспротивиться. Но дело прошлое. Проехали.

— Вот не пойму я, зачем ты все это мне говоришь? Тебя попросили помочь в конкретном вопросе. Ты что, воспитать меня заодно решила?

— Придется ответить тебе вопросом на вопрос. Варя, ты не думаешь, что в специальные медицинские, пожизненные учреждения людей устраивают завхозы или охранники? Это делают медики, а они должны знать историю вопроса. Такие специалисты. И другое: речь в твоей просьбе идет о лишении собственности полноценного гражданина, дееспособного, по веским или отсутствующим основаниям. Все это должно соответствовать закону. Надеюсь, ты не против?

— Ладно. Поняла. Что еще?

Сергей взглянул на часы и поднялся:

— А теперь, если не возражаете, я изложу свой анализ, покажу экспертные заключения и дам прогноз.

— Сразу скажите, сколько я вам должна? — оживилась Варя. — Чтобы мне приготовиться.

— Непременно. После деловой части. Итак. Мы имеем диагноз при рождении, рекомендации врачей, четкие указания о допустимых и недопустимых препаратах. В принципе, нужную информацию без особого труда можно было получить и без генетиков и специалистов по крови. Просто в библиотеке, сейчас в интернете. Вот заключения школьных врачей. Резкие ухудшения здоровья зафиксированы в старших классах. Вы объясняли это его склонностью к гемофилии и ссылались на консультации у специалистов. Для школы этого было достаточно. Парень вырос, поступил в институт, стал работать. Все говорят о том, что плохо себя чувствовал он постоянно. И, наконец, выброс болотного газа под вашим домом спровоцировал тяжелое состояние. Именно оно и стало поводом для вашей идеи с «санаторием», точнее, домом инвалидов.

— Я…

— Да, прошу не прерывать. Вы хотите купить достойный дом инвалидов, которому Игорь до конца дней отдавал бы свою немаленькую зарплату. А вы собираетесь продать эту квартиру. Вы ведь единственный собственник?

— Да.

— Это снимок препаратов, которые вы на протяжении жизни давали сыну. Это один из рецептов, он тоже оказался в вашей аптечке, и Анна его сфотографировала. Так удалось найти людей, которые вам это выписывали. Вот заключения экспертов по поводу этих лекарств. Они все из списка препаратов, запрещенных для людей с гемофилией. Все разжижают кровь, есть группа кардиотоксинов, которые в определенных дозах могут привести к летальному исходу. Вы хорошо и давно готовились к свободе, Варвара Березовская. Я — частный детектив. Но когда я передам эти материалы официальному следствию, уголовное дело будет возбуждено мгновенно. Статьи — сознательное доведение здоровья до ухудшения, покушение на убийство. Налицо сговор и сообщники.

— Ах ты ж тварь! — Варвара рванулась к Ане, но Сергей сжал ее запястья пальцами, как наручниками. Помогло мгновенно.

— Дослушай его, Варя, — спокойно сказала Аня. — Он сейчас назовет цену.

— Вы можете воспользоваться сказочным благородством своей соседки и редким пофигизмом собственного сына, которому ни к чему сидеть в зале суда и смотреть на мамашу в клетке. Наша цена, можно сказать, ни о чем. Мы поступаемся своими принципами. Даже даем обет молчания на определенных условиях. Материалы, разумеется, я сохраню, прекрасно отдавая себе отчет, с кем имею дело. А цена — свобода, Болгария, мужья, бездетность и безоблачное счастье без забот. Собираете все документы — ваши и Игоря — и едем к нотариусу. Вы пишете дарственную на недвижимость и имущество на своего единственного сына, отказываетесь даже от регистрации. И летите впереди собственного счастливого визга, пока я не передумал. Я вообще-то рыцарь закона. Подходит такой вариант сделки?

— Да, — торопливо выдохнула Варвара.

Анна с острым, почти болезненным интересом наблюдала за выражением ее лица. Варвара смотрела, как Сергей аккуратно складывает в папку взрывоопасные документы, как он открывает все аптечки и упаковывает их содержимое в пакеты, составляет опись. В глазах Вари не было ни злобы, ни досады. Не было и откровенного страха. Она торопилась. Она сделала рывок, попытку, которая достойно завершила бы ее многолетние тягостные усилия. Но быстро приняла разоблачение, любой преступник подсознательно к этому готов всегда. И сейчас она хотела только другой удачной сделки и свободы. Кажется, они предложили ей более выгодную сделку, чем та, на которую рассчитывала она. Ее преступление известно, оно под замком. Эти люди не стали бы с ней возиться без причины. Причина — Игорь. Наверное, соседка на него запала. Ну, хоть какой-то толк от этой обузы, которую Варя сейчас навсегда сбросит со своей шеи.

Сергей повернулся к ним.

— Да ты маньячка, голубка моя, — с насмешкой и гадливостью сказал он Варваре, показывая целый мешок с бумажными упаковками. — Это аспирин. Он в духовке лежал. То есть ты усугубляла действие того, что продается по рецептам, дешевым лекарством за копейки, которое можно покупать на килограммы. Наверное, насморк мальчику лечила, так? Вот опись, акт. Подписывайте, владелец и понятая. Расписками обменяемся у нотариуса. Там же рассчитываю получить и личное послание мне с чистосердечным признанием по всем вопросам. Текст в общих чертах есть. Продиктую.

Домой Аня вернулась поздно. Свет горел везде, но ее никто не встретил. Так поступает Маша, когда матери долго нет: зажигает везде свет, даже в туалете, и ложится спать. Аня вошла в комнату. Там у одной стены стояла нарядная, застеленная Машина кровать, у другой — диван, на котором спала она сама. Между ними узкий книжный стеллаж от пола до потолка, он делил их апартаменты на две комнаты. На диване крепко спал Игорь. Полностью одетый, лишь туфли в прихожей снял. Аня опустилась рядом на стул, вгляделась в бледное лицо, на трепещущие во сне ресницы. И ресницы у него такие, какие им с Машкой не снились. Дышал Игорь ровно. Твердые, красивого, четкого рисунка губы были приоткрыты, не сжаты, как обычно, — страдальчески и раздраженно.

«Мальчик действительно отдыхает, — подумала Аня так, как будто это был младший брат Маши. — И что же делать теперь?»

Игорь открыл глаза, сладко потянулся и спросил:

— Уже очень поздно? Я к тому, что если уже ночь, можно, я тут досплю? Могу перейти на кухонный диванчик.

— Конечно, спи тут, — спокойно сказала Аня. — Только сейчас встань, пойди в ванную, прими душ, можешь надеть мой халат. А потом поужинаем немного. Ты, конечно, ничего не ел.

В длинном пушистом халате Ани Игорь был особенно похож на принца. Принца в мантии. Лицо его чуть порозовело. Он съел омлет с помидорами, выпил чай с лимоном и вареньем и явно не собирался ни о чем спрашивать.

— В общем, все ясно с тобой, — произнесла, не выдержав, Аня. — Подробности тебя не интересуют.

— Точно, — улыбнулся Игорь. — Скажи только, на какое число билет. Я могу даже приехать и проводить маму.

— Ну что же. Ты выстроил порядок событий. Да, проводи мать, завтра узнаю, когда она улетит. А потом нам нужно серьезно поговорить. Есть кое-что в вашей с матерью жизни, о чем ты должен знать. Должен узнать, как взрослый человек на самом серьезном этапе своей судьбы. Теперь ты все будешь решать сам. И как распорядиться правдой, тоже решать тебе. Я приму любое твое решение и поддержу его, как друг, пострадавший от того же болотного газа.

— Так я могу сегодня остаться?

— Мы же все решили. И сегодня, и до отъезда Варвары. У нее сборы, все вверх дном, отдохни тут. Я все время на работе, ночью поместимся, пока Маши нет. Я лягу на ее кровать.

Когда Аня вошла, чтобы устраиваться на остаток ночи в Машином закутке, Игорь стоял у настежь открытого окна, закинув руки за голову, дышал свежим воздухом.

— Как здорово, — повернулся он к Ане. — Меня что-то отпустило, какая-то легкость появилась. Хочу спать и не спать в одно и то же время. Аня, можно, я позвоню завтра на работу и отпрошусь на три дня? Отосплюсь, отлежусь, отдышусь. У тебя, как в раю.

— Даже нужно, — сказала Аня. — Как медик тебе говорю.

На фоне этого нового ощущения себя в обстановке душевного и физического комфорта, которые взялись ниоткуда, просто как высшая милость, Игорь едва заметил и легко вынес формальности оформления квартиры на себя как на стопроцентного собственника. Только сказал иронично Ане:

— Какой-то аттракцион невиданной щедрости. Что творится с маман?

— Может, любовь, — сдержанно заметила Аня.

— Несомненно. Любовь к самой идее плывущих друг за другом заморских мужей. Когда все это закончится, я сразу должен убираться к себе?

— Не сразу, — улыбнулась Аня. — Нам нужно привести в порядок твою квартиру.

Когда и это осталось позади, Аня приготовила легкие вкусные закуски, купила кагор, и они пришли к Игорю, чтобы вдвоем отметить его новоселье в собственной квартире. Тут и состоялся тот серьезный, даже страшный разговор. Игорь слушал, он был смертельно бледен, пару раз Ане казалось, что у него может быть сердечный приступ, хотела прекратить. Но он требовал продолжения, уточнял, сопоставлял с тем, что помнил, что знал.

Потом он долго молчал, погруженный в тягостные размышления. Аня проговорила:

— Ни у кого нет опыта, что посоветовать в подобной ситуации. И все же я скажу. Гони ненависть. Гони злобу, гнев, ярость. Они убивают душу. Они отравляют будущее. А преступления против нас, обстоятельства, которые их провоцируют, это тема не для жертв. И тем более не для победителей. Игорь, мы победили. Не Варю, нет, я желаю, чтобы она избежала расплаты. Она тоже жертва, просто мне не хочется думать, чего именно. Ее проблемы. Я думаю о тебе. О том большом и прекрасном, что ты можешь вернуть в свою жизнь. Сказать тебе, что ты роскошный парень?

— Скажи, — тихо ответил Игорь. Он взял обе ее ладони и прижал к своему лицу.

Они вместе прошли сквозь лето, жаркое, жгучее, жалящее мыслями и воспоминаниями. Они спасали друг друга. Они спасались от всех остальных. Жили, как брат и сестра, как мать и сын, как дочь и отец. Они становились друг для друга всем. Если у Игоря на работе болела голова, Аня не находила себе места. Если у нее случалось что-то печальное — плохой прогноз операции пациента, чья-то смерть, — Игорь понимал это по ее походке издалека. И только он знал, что сказать. И только ее ладонь снимала его жар и убирала боль.

Вернулась из лагеря Маша, загорелая, радостная. Пришла в восторг от того, что у них теперь есть еще один член семьи. Аня наблюдала, как Игорь и Маша рубились в компьютерные игры, дурачились, играли в шахматы, карты, ругались, хохотали, прокрадывались по очереди, чтобы взять мороженое из морозилки тайком от нее. Она смеялась до слез. До самых обильных слез, с которыми бежала прятаться в ванную. Игорь счастлив? Ей хватит сил и умения, чтобы оттащить его далеко-далеко от пропасти, к которой тащила его Варвара? И еще…

— И еще, — сказал однажды Игорь серьезно, даже сурово, вечером уходя из ее квартиры в свою. — Я люблю тебя. Я не могу без тебя. Но до каких пор ты будешь дергаться от моих прикосновений, как от удара током? Как будто ты посторонняя барышня, а я на минутку забежавший хулиган. Конечно, если я тебе дорог лишь как пациент, а не как мужчина, я это приму, но хорошо мне вряд ли будет.

— Просто было страшно. Ты такой роскошный. Я приду к тебе через полчаса. Не закрывай.

Оказалось, что построить свой рай можно и в доме на болоте.

Люба и враги

На нее было приятно смотреть. Тело крупное, налитое здоровой, активной силой. Простое, грубоватое лицо, лишенное яркой, броской привлекательности, светилось искренностью, спокойствием и доброжелательностью. Если бы кому-то дали задание — найти в этом большом московском районе самого счастливого человека, если бы вручили совершенный прибор для измерения постоянной силы этого счастья, то датчики вычислили бы Любу. Вокруг сколько угодно людей, в том числе богатых, известных, красивых и удачливых. И все они каждый день что-то теряют, от чего-то впадают в отчаяние, они становятся жертвами разочарований и предательств. И только Люба в любую минуту готова заявить: я счастлива.

— Моя ты дорогая, — сказала ей однажды соседка Инна Сергеевна, пожилая дама-профессор, смертельно бледная, опирающаяся на тяжелую палку. — Я прохожу по утрам сто лишних метров от дома до этой собачьей поляны, чтобы увидеть тебя и твоего атласного Пуха. Посмотрю на вас и начинаю верить в то, что на свете есть гармония. И потом чай из моего пакетика уже вроде не пахнет веником. И даже боль в ноге не так страшна, я думаю лишь о том, что боль пройдет и наступит целый час блаженства. Наверное, бывает и такой талант — ты заражаешь людей желанием жить. Вряд ли у тебя всегда все так гладко, но ты выходишь как умытая росой, как согретая солнышком. И сама ты солнышко.

Инна Сергеевна, серьезный биолог, билась в одинокой смертельной схватке с редким и страшным заболеванием — рак кости, саркома Юинга. Она никогда не жаловалась, никого не просила о помощи, не давала даже возможности заговорить о своей болезни. И только Любины смешные советы и рецепты выслушивала с удовольствием. Люба с увлечением описывала способы лечения всех болезней своей бабушки. И все истории хорошо заканчивались — чудесным исцелением. Как будто в тех историях все до сих пор живы, и никто не умрет. И на любое событие у нее была такая позитивная реакция, на любую фразу.

— Чай в пакетиках… Да, бывает жуткая гадость, иногда именно веник. Но мой Костик тоже любит в пакетиках, сразу по пять штук в чашку запузыривает. И я все время ищу хорошие. У меня уже целая полка их на выбор. Завтра принесу вам по одному каждого вида.

— Прекрасно, — улыбается Инна Сергеевна бескровными, высушенными болью губами. — Буду ждать. Завтра обязательно встретимся на этом месте.

И она действительно будет ждать завтрашнего утра. И переживет ад всех своих мук, панику и угрозы ночи. Она выйдет к Любе и понесет домой мешочек с чайными пакетами как панацею, как спасение.

Люба смотрит на часы, ахает и тащит Пуха к дому:

— Нам же завтрак готовить и Костика будить. Он не реагирует на будильник, просыпается только на мой голос. Ребенок! А работа у него сейчас такая серьезная. Он интернетом занимается, — уже на ходу важно добавляет Люба.

— Смешная тетка, — проговорила Нина. Она актриса и выгуливает в это время своего такса. — Такая непосредственная и позитивная. Вижу, вам она тоже нравится, Инна Сергеевна.

— Очень, — серьезно ответила Инна Сергеевна. — Совсем простой человек. Мне кажется, у Любы нет никакого образования, но именно ей известен секрет человеческой устойчивости. Встречаю ее много лет, каждый день, и никогда не замечала в ней ни подавленности, ни уныния, ни раздражительности и злости. И этот живой интерес к другим людям, ровная доброжелательность… Это дар. И ведь вряд ли у нее самой в жизни все всегда замечательно.

— Ничего, если я тут покурю? — спросила Нина. Она была похожа на амазонку в своих кожаных легинсах и твидовом пиджаке — узком в талии и расклешенном на бедрах. — Да, у Любы совсем не всегда все замечательно. Точнее, все совсем не замечательно. Другая женщина в ее обстоятельствах только бы ныла и скулила. Она из очень бедной семьи, вышла замуж за такого же бедного парня, который еще и поддает сильно. Все своими руками, на своем горбу. И вот дождались, вылезли практически из подвала, из старенькой хрущевки на первом этаже, получили нормальную квартиру. Она буквально по копейкам накопила деньги на обучение сына. Костик хорошо закончил школу, потом компьютерные курсы. Недавно мне настраивал новый ноут, вполне себе продвинутый парень. И у него самого отличная техника. Люба сейчас такая счастливая, что меня иногда слеза прошибает. Как, думаю, мало нужно для счастья, если просто жить. Не рыдать из-за своих обид и успехов других. Не мечтать, чтобы не допускать разочарований. Да, вы правильно сказали, Инна Сергеевна. Дар устойчивости. Мало кому дано.

Люба вошла в свою новую, стерильно чистую квартиру, с восторгом вдохнула запах свежего дерева и краски. Прислушалась. Тишина. Костик спит. Его можно не будить еще сорок минут. Она помыла лапы Пуху. В кухне нажарила высокую стопку оладий с яблоками, достала горшочек деревенской сметаны, приготовила все для кофе, как любит сын, и включила свой портативный кухонный телевизор на самую маленькую громкость. В этой квартире, среди немногочисленных новых вещей (Костик запретил тащить сюда старую рухлядь) Люба чувствовала себя как в раю. Она с одинаковым интересом смотрела любые каналы и любые передачи. Все принимала на веру, испытывала именно те эмоции, которые у нее хотели вызвать авторы. Она гордилась успехами страны, ее непобедимостью. Не сомневалась, что дела идут лучше с каждым днем. Она это видела по своей семье. У них эта квартира, у Костика хорошая работа, а муж Степа купил, наконец, подержанную машину и занялся частным извозом. До сих пор он работал водителем в фирмах, но сменил столько мест, что с ним никто больше не хотел иметь дело. Большая проблема.

«Ну, выпивает человек. А кто не пьет? — примирительно думала Люба. — Но, слава богу, и это позади: Степа теперь зависит только от себя. Какие-то деньги есть каждый день».

Люба переключилась на другой канал — там примерно то же самое, но интересные факты о том, как все враги мечтают нам навредить.

«Надо предупредить Костика: он такой беспечный».

Люба взглянула на часы и негромко произнесла: «Костик, пора». И ежедневное чудо случилось. Костик тут же проснулся в своей комнате, что располагалась через большой коридор от кухни, услышал, несмотря на то что дверь была заперта.

Он прошел в трусах и сразу в наушниках, заглянул в кухню, потянул носом аромат оладий, одобрительно кивнул и отправился в ванную. Завтракал Костик, не вынимая наушников, звука телевизора он не выносил. Кофе пил у компьютера на кухне, который сам собрал из нескольких старых компьютеров клиентов. Для него помещение без техники было пустым, слепым и не пригодным для пребывания.

— Ты не опоздаешь, детка? — Люба показала ему на часы.

— Ничего, — помотал Костик головой. — Мне нужно найти кое-что. Хочу одну фишку сделать сейчас: клиенту требуется хорошо спрятать важные документы. «Облако» не надежно.

Люба потрясенно вздохнула. Надо же, Костик может спрятать какие-то документы дальше облака. Объяснений этим чудесам Люба не просила. Ей все равно не понять. Прекрасно уже то, что Костик — такой умный и всем с нею делится. Значит, не считает дурой.

— Если время есть, поищи мне такую швабру, чтобы без тряпки и ведро за собой не таскать. Ты обещал.

— Ладно. Смотри, вот такая есть. Увеличиваю. Вот как действует. Насадки можно менять. Заказывать?

— Сколько стоит?

— Тысяча триста. С насадками и доставкой — две.

— Ой, мамочки, как дорого! Может, еще посмотришь?

— Мам, сейчас некогда. А когда я приду, нам другие предложения и без запроса накидают.

— Кто накидает?

— Они потянутся за поиском, — туманно объяснил Костик, схватил с блюда последний оладышек и заторопился.

Когда за сыном захлопнулась дверь, Люба помыла посуду под аккомпанемент передачи о врагах. Достала из холодильника все, что нужно для борща и котлет. Перед тем как приступить к приготовлению обеда, она подошла к компьютеру на кухне и пытливо всмотрелась в его туманный экран. Туда сейчас кто-то невидимый стягивает швабры со всего света, так получается из слов Кости. Он выключил компьютер, ушел на работу, а кто-то знает, где он сидел, где находится экран и что нужно Любе.

У Любы редко болела голова, только от давления. Но сейчас вдруг запульсировало в висках. Она связала тему врагов и новую информацию о том, что невидимые существа с легкостью находят ее дома, за закрытой дверью. И что самое ужасное, они все знают про ее сына Костю. А ему нужно спрятать важные документы. Дальше облака. Зачем, от кого он это будет прятать? И что за клиент у него такой, с такими секретными документами?

Когда Люба готовила обед, она даже пробовать его не могла. Ее подташнивало от страха.

Люба перестала спать по ночам. Лежала в темноте, прислушиваясь к каждому шороху, вздрагивая от любого светлого пятна за окном. Ей чудились страшные приборы, которые просвечивали стены насквозь и насылали волны болезней и несчастий на своих жертв. Она пыталась бороться. Убедившись, что муж и сын крепко спят, вставала и выдергивала все вилки из всех розеток. Люба даже решалась отжимать кнопку роутера и отсоединять кабель. Раньше она и пыль с этого хозяйства боялась стирать, чтобы не навредить. Но утром Костик спокойно все включал, и оказывалось, что Любе не удалось никому помешать. Костик сразу находил вчерашние запросы, все ответы на его электронные письма приходили, он говорил с новыми друзьями из разных стран, просто глядя на монитор, а они смотрели на него. Смеялись, показывали свои приобретения и изобретения, пили чай, заглядывали в их квартиру. Костик им даже Пуха иногда показывал.

Резкие перемены в состоянии и настроении Любы заметили все. Ее лицо отекло, улыбка исчезла, появилось выражение какой-то загнанности, мрачности. Белки глаз пожелтели. Сначала она отказывалась отвечать на вопросы о том, не случилось ли чего. А потом ее прорвало. Она отвечала мгновенной агрессией на самую обычную объективную информацию. Началось с Нины.

Нина как-то вышла с горящим от температуры лицом, воспаленными глазами и, непрерывно чихая, объявила:

— Люди, дышите в другую сторону от меня. Жуткий вирус. Всю ночь задыхалась, а утром прочитала, что, оказывается, в Москве уже две недели эпидемия.

— Значит, уже наслали, — мрачно произнесла Люба.

— Не поняла, ты о чем? — удивилась Нина.

— Эпидемия, говорю. Они уже наслали. А ты думала, это просто так?

— Что ты имеешь в виду, Люба? — в воспаленных глазах Нины даже появился озорной блеск. — Расскажи нам свою версию. Судя по твоему выражению лица, кажется, ты близка к великому разоблачению. Так кто мне насморк наслал?

— Враги, — спокойно ответила Люба. — Ты, видно, ничего не слушаешь и не читаешь. А они хотят нас задушить, чтобы мы не были самыми сильными.

— Елки! — присвистнула Нина. — На такой цирк с утра я даже не рассчитывала.

— Вот спасибо, — резко произнесла Люба. — Вот ты и сказала, что считаешь меня дурой. А столько времени подружкой прикидывалась. Но я давно догадываюсь…

Она оборвала себя на полуслове и потянула Пуха к дому.

— С ней что-то происходит, — задумчиво сказала Нине Инна Сергеевна.

— С ними, — охотно ответила Нина. — Ее Степа, в состоянии стабильно среднего опьянения, вчера пытался меня расколоть примерно на ту же тему: вражескую. Я говорила с Татьяной, зоозащитницей, о том, что ищу передержку для собаки. Девочка из театра подобрала выброшенного лабрадора. Он сейчас в клинике, а потом надо куда-то везти. Говорили про цены. Степа сунул свой нос. Услышал сумму и начал вопить: «Такие деньжищи за собаку? А дети в детдомах голодают! Ты, Нинка, случайно не пятая колонна?»

— Степа — невежественный человек, к тому же пьющий, — проговорила Инна Сергеевна. — Его мозгу трудно переварить пропаганду. Но я уверена, что в душе он неплохой. Сирот пожалел. Люба его любит. А вот за нее как-то тревожно. Такая ясная, позитивная логика. Была. Мне кажется, ее настроение сказалось и на здоровье. Или наоборот.

— А мне сдается, они просто стали вместе поддавать. Не исключено, что новоселье празднуют, третий год уже, — сказала Нина язвительно и ушла домой.

Через пару дней, когда привычный круг собрался вместе на собачьей поляне, держать ответ на тему предательства пришел черед Инне Сергеевне. Она рассказала, что получила приглашение на международный симпозиум в Литве, где отдельным вопросом будет обсуждение ее научной темы. Ее доклад планировался как основной.

— Боюсь совсем расклеиться, — пожаловалась Инна Сергеевна. — Давно не выбиралась так далеко.

— За границу?! — в ужасе переспросила Люба. — Вы собираетесь за границей рассказывать о своих открытиях? Им?! Этим?!

— Люба, — мягко начала объяснять Инна Сергеевна. — Там соберутся ученые из разных стран, чтобы обсудить наши новые разработки и открытия, потому что наука развивается только так. Совместно. Она сразу для всех. Открытия не делают для того, чтобы спрятать в своей норе. В моем случае речь идет о здоровой среде для людей и животных. Место — планета Земля.

Люба какое-то время молча смотрела на нее, не находя таких же значительных слов для ответа. Да что бы она ни сказала этим умницам, они ее только высмеют! Люба сначала повернулась к соседкам спиной, а потом выпалила:

— Ну, рассказывайте всем врагам, как нас добить! Пожалуйста. На здоровье. А я пошла сына кормить.

Она сделала пару шагов и добавила совсем уж страшную фразу:

— Бог знает, что делает, когда ноги у кого-то отнимает.

Инна Сергеевна даже пошатнулась от ужаса и боли. А Нина звонко произнесла в спину Любе:

— Какая же ты тварь тупая и злобная!

На следующее утро знакомые аккуратно обошли Любу с Пухом, как островок грязи. Инну Сергеевну очень уважали, многие знали, что она входит в число лучших ученых мира.

У Любы болела уже не только голова. Ей казалось, что воздух ноет и болит вокруг нее. Это, несомненно, было предчувствие чего-то страшного. Но как узнать, откуда и когда?.. Дома стало совсем невыносимо. Костик приходил поздно, а Степа разбил машину просто в хлам. Завел разговор с сыном о том, чтобы купить другую, подержанную. Но Костик торопился и на ходу ответил:

— Только не сейчас, папа. Дело свое открываю. Кредит для него взял. Нужно не пропустить момент. Машина подождет.

Степа надулся, как водится, ушел с чистой совестью в запой, чтобы не искать работу, и вот уже третий день не приходит ночевать. Но к этому Люба привыкла, даже считала, что так лучше. Незачем сыну видеть пьяного отца. А Степа потом приходит виноватый и покладистый.

В то утро она пришла с Пухом в обычное время с прогулки, достала ключи, а дверь оказалась не заперта. Люба вошла в прихожую, осмотрелась в ужасе — все было перевернуто и разгромлено. Она бросилась в комнату сына. Костик лежал на кровати в плавках, связанный по рукам и ногам. Рот был заклеен черным скотчем. С опухшего, разбитого лица кровь стекала на подушки. Руки, ноги, даже живот — все было в синяках и кровоподтеках. Люба тихо скулила, отдирая с губ своего мальчика скотч, вытирая ладонями его кровь, прижимаясь к ранам губами. Он был настолько слаб, что с трудом приоткрыл глаза. И не мог ничего произнести разбитыми губами.

Люба бросилась к своему мобильному телефону, который по утрам оставляла дома на кухонном столе, — его не было. Домашнего аппарата в прихожей тоже не было. Не нашла она в квартире ни одного из трех телефонов Костика. Краем глазам отметила, что больше нет ни одного компьютера, телевизора, даже ее кухонной техники. На площадке Люба позвонила в соседние квартиры, но никто не открыл, все были на работе.

У нее едва хватило сил выбраться на улицу, но она ничего не узнавала в собственном дворе, лиц не видела у прохожих. Люба тяжело прислонилась к стене дома и дико закричала, завыла, как волчица:

— Ой, беда! Люди! Сына убивали!

Случайные прохожие останавливались на безопасном расстоянии, пытаясь понять: не пьяная ли эта женщина. Но на крик уже бежала Нина, которая услышала и узнала голос Любы, возвращаясь с собакой с прогулки.

Нина практически втащила Любу обратно в дом, быстро позвонила в полицию и «Скорую», нашла в аптечке вату, бинты, принесла из ванной мокрые полотенца. Когда приехала полиция, Костик уже открыл глаза и даже выпил немного воды. Потом и врачи приехали.

— Так вы говорите, дверь была открыта? — спрашивал у Любы участковый Гончаров. — Может, вы ее забыли закрыть, когда уходили с собакой?

— Нет, я точно ее закрыла. Я всегда проверяю.

— Тогда получается, что ваш сын кому-то открыл, кого знает. Кто мог прийти к нему в такое время?

— Никто. Никто утром к нему не может прийти. И он никому не мог открыть. Это самое главное, что я прошу записать. Костик так крепко спит, что он слышит только мой голос. И больше ничего.

— Что-то странное вы говорите. Ну ладно, разберемся, когда он сможет говорить. Может быть, вы кого-то подозреваете? Кто-то знал, что у вас квартира была нашпигована техникой? Вынесли только ее, я правильно понимаю?

— Не только. Нет вообще никаких денег — ни в тумбочке Костика, ни даже в моем тайнике — в банке под гречкой. И бумажник Костика пропал, а у него было несколько карточек.

— Вы знаете, о каких суммах идет речь?

— Нет. Только Костик знает.

— Так вы никого не подозреваете? Может, ваш сын с кем-то выпивал и рассказывал, что и сколько у него есть?

— Мой сын не пьет. И он никому такие вещи не рассказывает. Кого подозреваю… Кого все подозревают. Это враги! Сами знаете, как за нами всеми следят, все про нас знают. А у Костика еще столько компьютеров было, полон дом. Через компьютеры они и следили за нами.

— Женщина, — устало зевнул Гончаров. — Я ночь не спал сегодня, а вы мне такую пургу гоните. Вам лечиться нужно. Ладно, вас вызовут к следователю для дачи показаний. Сейчас вы все равно толком заявление не напишете.

Когда Костя пришел в себя, то сумел произнести лишь главное. Он проснулся, когда над ним стояли три человека в масках. Они его связали, стали требовать, чтобы он сказал, где деньги. Пытали током, резали ножом, били. Он сказал. Когда нашли карточки, выбили из него пароли. Потом заклеили рот и стали паковать всю его технику. Он никого не узнал. Суммы на картах назвал, вместе оказалось прилично. Нина помогла ему войти с ее айфона в личный кабинет сбербанк-онлайна. Денег на картах уже не было.

Костю увезли в больницу. Нина помогла Любе прибрать ее ослепшую и оглохшую квартиру. Заставила выпить крепкого чаю, смыть с себя кровь сына. Накапала ей полную рюмку валерьянки, влила в рот, уложила под плед на диване на кухне и ушла, забрав к себе Пуха.

— Спи, я потом к тебе забегу, принесу свой старый мобильник. А пока сама буду узнавать новости в больнице. Как только разрешат туда поехать — поедем вместе.

Из дома она позвонила Инне Сергеевне, и та подняла на ноги знакомых врачей, чтобы узнать полную информацию.

Степа, муж Любы, узнал о случившемся в то же утро, когда пришел в «Пятерочку» за выпивкой. Место его пребывания большой тайной не было. В соседнем доме безработная Вера устроила из большой квартиры убежище для мужиков, решивших отдохнуть от жен и детей. Там она варила фирменный самогон, говорят, даже наркотиками приторговывала. В накладе не оставалась точно.

Степа ахнул, пошел домой, заглянул в квартиру, увидел пустые стены и осиротевшие компьютерные столы, провода на полу, Любу, которая с закрытыми глазами стонала на диване, — и тихо скрылся бегством. В приюте Веры его утешили.

Это было очередное повисшее дело о квартирной краже. Ни одной зацепки, ни одного свидетеля. Когда по делу был назначен следователь, Инна Сергеевна приехала к нему на такси.

— У меня нет информации. Просто я хорошо знаю семью. Для них это страшная катастрофа. Я уже не говорю о том, что состояние Константина — серьезное, требует лечения, то есть денег. Плюс у него кредит. А у них ни гроша. И вот я подумала: Костик ведь может назвать очень точно украденные вещи: по маркам, номерам, датам изготовления. Они наверняка будут продаваться через интернет, на сайтах типа «Авито». Стоит только что-то одно поймать — и можно выйти на похитителей. Сумма кредита очень крупная. Парень дело собирался открывать.

— Вы считаете, что мы можем на одну квартирную кражу посадить армию сыщиков? Нет у меня такого счастья. Сам посмотрю, конечно. Но это просто одно из моих многочисленных дел.

— А в принципе у вас бывают успехи на этом поприще?

— Бывают. Но не в случаях, когда никто ничего не видел и не знает, мать бредит, а отец не просыхает.

— Я понимаю, о чем вы, — мягко сказала Инна Сергеевна. — Вы не будете против, если я привлеку к поиску частного детектива? Мне рекомендовали хорошего специалиста.

— Я буду за. Мне рисовать раскрываемость тоже не хочется. И пострадавшего на самом деле очень жалко. На редкость умный паренек. Не заслужил.

— Значит, договорились.

Стройный красивый светловолосый мужчина сидел напротив Инны Сергеевны в ее гостиной, пил кофе, внимательно слушал и смотрел на нее веселыми синими глазами.

— Инна Сергеевна, — произнес Сергей Кольцов, когда она все рассказала. — Я бросил все и примчался к вам в силу неразделенной любви к науке. Мне много хорошего вчера о вас сказали. Сижу, слушаю, — и верю с трудом. Вы хотите, чтобы я занялся банальной квартирной кражей? Не хочется показаться нескромным, но приходит на ум ядерный реактор для поджаривания яичницы.

— Сергей, вы никогда не занимались квартирными кражами? — улыбнулась Инна Сергеевна.

— Конечно, занимался. Если в такой квартире не меньше десяти трупов. Шутка. На самом деле я понял ваши чувства. Действительно, парня очень жаль, да и интересно мне взглянуть на его изобретения. Время терять нельзя, пока деньги окончательно не уплыли. Так что свяжите меня со следователем, пусть позвонит в больницу, чтобы меня пускали к Константину. Думаю, скоро приеду к вам с отчетом.

Частному детективу Сергею Кольцову понадобилось три дня для раскрытия преступления. Украденные вещи он с помощью Костика на самом деле нашел по интернету. Продавцов задержали подставные «покупатели». Дальше ниточка привела в приют Веры. Оттуда и вывели на Степана, мужа Любы и отца Костика. Он был так обижен на «богатого» сына, что дал свои ключи полузнакомым дружкам по пьянке, которые убедили его, что просто немного накажут неблагодарного отпрыска, а деньги потом отдадут Степану, себе возьмут только процент за работу. Но, конечно, его кинули. И Степан охотно рассказывал о них все, что знал. Вера тоже с удовольствием сотрудничала со следствием, чтобы спасти свое предприятие. Всех нашли, задержали. Спасли самые ценные для Костика вещи, почти все деньги.

Люба приняла правду спокойно и достойно. Перед тем как Костика должны были привезти из больницы, к ней домой пришла Инна Сергеевна.

— Послушай меня, Люба. Тебе, наверное, как и мне, сказали, что у Костика очень повреждена правая рука, ограничена дееспособность. Остались проблемы со слухом: порваны барабанные перепонки. Последствия травмы глаза требуют очень тонкого вмешательства. У нас вряд ли найдутся специалисты, чтобы это исправить. А действовать нужно немедленно, пока есть шанс. Я поговорила с коллегами из Германии, Италии, Испании, послала снимки и выписки. Есть врачи, которые за это берутся.

— Господи! — всплеснула руками Люба. — Вот деньги, мне сейчас в полиции выдали. Кому дать?

— Никому. Успокойся. Деньги Костика нужно положить на его новые карты. Это ведь кредит, его возвращать нужно с процентами. Люба, разреши мне оплатить лечение Константина. Этот мальчик родился и вырос на моих глазах. А у меня, так получилось, есть лишние деньги. Не успею я их на себя потратить.

Люба застыла, прижав руки к груди, как будто удерживала свое настрадавшееся сердце, чтобы не выскочило.

— Ничего не скажу тебе, Инночка Сергеевна. Никаких спасибо тут не хватит. Да и не знаю я нормальных слов. Я отслужу. Вот моя душа, она теперь твоя.

Костик поехал лечиться. Люба по-прежнему гуляла с Пухом, но мало говорила с людьми. Она ждала суда. Выступила как потерпевшая по делу обвинения своего мужа в организации нападения на сына. Сказала такие слова:

— Каждый человек заслуживает понимания и прощения. Пусть суд учтет все, что уменьшит Степану срок. Скажу честно: он был хорошим мужем, нормальным отцом. Пил, но с кем не бывает? Пусть простят его все люди. Он знает нищету, вот и позарился на деньги сына. Пусть пожалеет его судья. Только не я. Услышала я тут, что он сказал бандитам: «Бейте, только не сильно». Вот за это, а не за деньги и вещи прокляла я тебя, Степан. Тут много юристов, хочу, чтобы мне помогли срочно развестись и выписать его из нашей квартиры. Нет тебе пути к нам, Степа. Живи, не тужи, но мое слово твердое. Мы прощаемся навсегда.

Прошло три месяца. Разогрелась поздняя весна. Собаки очумело нюхали пьяный воздух. Хозяйки ловили нежное солнышко. Люба с Пухом шли неторопливо, но было такое впечатление, что они оба сдерживают себя из последних сил. Люба — такая открытая душа, что ее можно прочитать издалека и по жесту, взгляду. Она очень похудела. А Пух смотрел как мудрый, опытный пес.

— Хотела дотерпеть до вечера, — сказала Люба, кивнув подругам. — Чтобы сюрприз вам был. Но, чувствую, что нет моих сил. Скажу сейчас. Костик прилетел! Сами увидите, какой он стал. И это не все. Он привез невесту! Познакомились в оздоровительном центре в Испании.

— Да ты что! — пришла в восторг Нина. — Кто она? Красивая?

— Девочки, дело в том, что она японка. Я даже ее имя правильно не смогу сказать. По-нашему Соня. Она говорит по-русски, только очень смешно. Ты спрашиваешь, красивая ли? Соня — просто куколка, а не девушка. Я смотрю и не могу поверить, что она настоящая. А уж как Костика любит! Подарки они всем привезли. Вечером собираются к Инне Сергеевне в гости. И тебя, Нина, просили прийти. Что вам привезли, не скажу. А мне — всего натащили. И то, что пыль вместо меня вытирает, и то, что пельмени лепит, и что посуду моет. Мне надо только на кнопки нажимать. И еще пальто длинное, цвета меда. Очень дорогое. А к нему шляпу. Я говорю: «Сонечка, я их никогда не носила, у меня голова не для них устроена». А она отвечает: «Ты неправильно думаешь, Люба. Ты — красивая женщина». А ведь Сонечка дизайнер, говорит, что понимает в красоте.

Люба покраснела, всхлипнула, закрыла лицо руками.

— Соня совершенно права, — авторитетно заявила Инна Сергеевна. — Женщина ничего не знает о себе, пока не наденет шляпу. Хоть раз в жизни. Будь добра, приходи ко мне вечером в своих обновках.

Люба пришла к Инне Сергеевне задолго до вечера. Притащила продукты, деловито начала готовить ужин для всех. Параллельно убирала квартиру. Инна Сергеевна сидела у окна в кресле, укрытая пледом. Ждала гостей, уговаривала свою боль подождать.

— Подними ноги, Инна Сергеевна, — сказала Люба, которая по привычке мыла пол без швабры, просто на карачках.

Она подняла голову, посмотрела Инне Сергеевне в лицо и обняла ее колени, окутанные пледом.

— Подними мои родные ножки, Инночка Сергеевна. Я хочу согреть их своим сердцем. Там теперь только Костик, ты, Пух и Соня. Моя семья. Счастливая я баба.

Яков и Мирослава

Он потерял дар речи, когда увидел ее впервые. Все, что он по крупицам, по картинкам, мелким догадкам и тайным ощущениям знал о тайне женской прелести, все было собрано в ней одной. В новом коменданте их большого дома Мирославе Арсеньевне Игнатовой. Она была полноватой и в то же время стройной. У нее была высокая грудь, крутые бедра и сильные, плотные ноги. А в ее лицо Яков не мог долго смотреть, глаза слепило. Круглое, светлое, как луна в полнолуние, оно освещалось карими бархатными глазами с горячей золотистой глубиной. Рот был манящим и улыбчивым. Грудной голос мило произносил слова с картавым «р», как у маленькой девочки или француженки.

Яков понимал, что Мирослава так приветливо смотрит на всех и всем так дружелюбно улыбается. Но он не мог запретить себе надеяться на невероятную удачу: ему Мирослава улыбается теплее, чем всем остальным.

Яков стонал теперь по ночам не столько от боли, сколько от сознания своей увечности. Это было самой жестокой насмешкой судьбы: Яков встретил женщину мечты, когда стал инвалидом. Позади у него кошмарный год сплошного несчастья. Похоронив жену, болезненную, худенькую до прозрачности Валю, совсем не пьющий Яков слишком много выпил на поминках. Когда гости разошлись, он, не в силах выносить страшную пустоту квартиры, решил выйти за сигаретами. Было темно, ноги разъехались на льду. Он упал на спину, потерял сознание от невыносимой боли. Пришел в себя уже в больнице. Его готовили к серьезной операции. А дальше существование, похожее на страшный сон, помогало заглушить осознание потери. Физическая боль истребляла боль души.

Яков жил один, пару раз в неделю приходила работница. Приносила продукты и убирала. По воскресеньям приезжал навестить племянник. Яша учился преодолению, заново осваивал каждое движение, каждый шаг. Учился ходить, обслуживать себя. Он был очень чистоплотным и щепетильным. Даже стирал себе сам. Ему исполнилось сорок пять лет. И иногда он с ужасом думал: сколько еще таких мук впереди? Что делать, если он не сможет вернуться к работе? Как жить, если он не сможет выйти к людям?

Но он вышел, опираясь на палку. И со временем его покладистый, позитивный характер сумел и в этом состоянии примириться с судьбой. Яша уже был не один. Он стоял во дворе, а мимо шли похожие на него люди. Был обычно полдень. Все работающие давно уехали, мамы прокатили свои коляски в сторону детских площадок, собачники пробежали со своими питомцами. В домах оставались лишь те, для кого доступен путь до ближайшего магазина или лавочки. Если не через одного, то через три точно они испытывали тот же дискомфорт: хромали, опирались на палки, толкали перед собой жуткие «ходунки». И все встречали приветливый, заинтересованный взгляд симпатичного мужчины с голубыми глазами на загорелом даже зимой лице.

Яков был океанологом, ходил на научных судах в экспедиции. Считал своими коллегами всех ученых и моряков. А теперь его товарищами стали люди, которым дойти до магазина тяжелее, чем переплыть море.

Вскоре Яша стал центром маленьких собраний: его окружали, чтобы поговорить, поделиться, узнать новости. Он научился подчеркивать общность с любыми собеседниками, начиная с оборота: «Вот нам, инвалидам…» Или: «В нашем возрасте…» Второе не очень нравилось женщинам моложе восьмидесяти. Никто не думал о том, что Яша совсем недавно был молодым, сильным мужчиной. О том, что ни в каком кошмарном сне не видел себя инвалидом. Не очень ухоженный, давно не стриженный, с сединой, которая полезла сразу и внезапно, с сивой щетиной, которую не хватало сил каждый день брить, Яша стал человеком без возраста. Человеком стадии окончательного несчастья и поражения.

Он сумел примириться и прийти к выводу, что жизнь — это богатство и подарок в самой сложной ситуации. Человек, которому доводилось много часов пробираться, справляясь с болью, к собственной ванной, знает все о победах.

И Яков продолжал бы осваивать постепенно и кротко свой новый и странный мир, открывая маленькие радости. Но ему понадобилось зайти к коменданту. И он пропал.

По утрам сначала просыпался ясный мозг, потом тупая боль, которая продолжала терзать его сильное, когда-то тренированное и спортивное тело. Сначала он видел перед собой светлое лицо, похожее на молодую луну, потом свою тяжелую уродливую палку. Стакан с водой на тумбочке, гору упаковок с лекарствами, немытую пепельницу с окурками. Тоскливый запах мужского одиночества.

Яша никогда не решился бы зайти к Мирославе во второй раз, но она позвонила сама.

— Яков Михайлович, вы просили зайти насчет счетчика. Я как раз недалеко от вашего подъезда. Могу зайти посмотреть. Откройте мне.

И пока она шла, поднималась, он бестолково метался: прятал какие-то вещи, смахивал с чего-то пыль, передвигал нелепые перегородки, которые везде ставила его покойная жена. Они прожили вместе почти двадцать лет, и Валя все время тщательно прятала от мужа свою наготу. Свое тело подростка — почти без груди, с худыми бедрами, как у мальчика, и впалым животом. В этом животе не смог даже зародиться ребенок. Валя была почти невесомой. Яков очень ценил и уважал ее образованность, человеческую порядочность. Он считал, что Вале с ее чистотой и искренностью нет равных среди людей. Его мужское желание больше напоминало нежность взрослого человека по отношению к беспомощному ребенку. А невероятная стеснительность жены заставляла его чувствовать себя рядом с ней неуклюжим животным. Все, что он помнит о близости с Валей, — это свои попытки не сделать больно, не быть тяжелым, не ранить откровенным взглядом или грубым прикосновением. И он, как святыню, оставил эти ее ширмы с японским рисунком. За ними она снимала дневную одежду, чтобы упаковать себя в вечернюю, которую затем там же сменяла на ночную.

Мирослава вошла, широко улыбнулась, сбросила у порога туфли на каблуке и пошла босиком к его туалету, цепляясь широкой юбкой за старую мебель. Яша, растерянный и растроганный, смотрел, как она села на крышку унитаза, надела очки, стала рассматривать цифры. Все, что она делала, казалось ему таким значительным, каждое движение и жест — исполненными особой красоты. А грудные нотки ее голоса, ее мягкое «р» действовали на него как расслабляющая мелодия.

Мирослава закончила с осмотром, прошла на кухню, стала ему что-то объяснять. Смысл совершенно не давался Яше, так кружилась голова от самой ситуации. Но он решился:

— Мирослава Арсеньевна, не выпьете со мной чаю? Я как раз купил вчера вишневое варенье.

— С удовольствием. Бегаю с утра, давно мечтаю перекусить. А можно я сначала воспользуюсь вашим туалетом?

— Конечно. Только, извините, дверь у меня сломалась. Рабочие вчера ее вынесли, я новую еще не заказал.

— Ерунда. Могу вам, кстати, посоветовать мастера.

Яша стоял в кухне, и все его чувства трепетали от того, что женщина мечты вошла в его туалет, как у себя дома. Он слышал, как шуршит ее юбка, как она смывает воду и моет руки. И все это казалось ему мучительно родным.

Мирослава вкусно пила чай, с аппетитом ела булку. Варенье она задумчиво попробовала и вынесла приговор с видом эксперта:

— Химия. Как все в магазине. Принесу вам настоящее. Сама варила. Тут я никому не доверяю.

— Мирослава Арсеньевна, — начал Яша, — я так вам благодарен…

— А можно без Арсеньевны? — улыбнулась она. — Не выношу этого. Чувствую себя древней старухой, когда начинают по отчеству. И без «вы» давайте. Мы все же чаю напились на брудершафт.

Она беззаботно рассмеялась, как будто они знакомы сто лет. И для Яши вдруг пропало все время, когда он не знал Мирославу.

Все было в его жизни по-прежнему: тяжелые мысли, физические преодоления, тревожные подсчеты расходов. Но вдруг — ярким сном, ароматным ветерком, лучиком ослепительного света был разрушен сумрачный фон безрадостного одиночества… И что-то сладкое таяло в груди, как в детстве в предвкушении подарка…

Мирослава забежала к нему, как обещала, и принесла две литровые банки варенья — вишневое и абрикосовое. Отмахнулась от благодарности и понеслась дальше. Яша терпеливо ждал вечера. Вскипятил воду, заварил чай. Открыл бережно, как величайший, драгоценный деликатес, банку с янтарными абрикосами в оранжевом сиропе. И задохнулся от восторга. Долго сидел на кухне, курил, глядя в пространство сквозь сверкающую красоту банок с вареньем. Ему захотелось с кем-то поделиться радостью. Набрал телефон соседа.

— Ты как? Все хорошо? Мне тут знакомая домашнее варенье принесла. Просто исключительное. Может, принести тебе немножко?

Сосед ответил согласием, принял на пороге баночку из-под горчицы, куда Яша отлил вишневого варенья, поблагодарил и спросил:

— А что за знакомая?

— Наш комендант. Мирослава, — небрежно ответил Яша.

И вернулся к себе под мелодию слова «Мирослава». Это же не имя. Это песня.

Через пару дней Мирослава прислала ему мастера, который поставил в туалете новую дверь. В тот же вечер зашла проверить качество работы. Яша как раз расплачивался в прихожей с приходящей уборщицей. Когда уборщица ушла, Мирослава придирчиво осмотрела дверь, затем потрогала пальцем невымытую пыль под нею. Прошлась по квартире, заглянула под кровать, охнула, взглянув на грязную плиту, и уточнила:

— Это она уже убрала? За деньги? Не люблю я такое.

А дальше Яша потрясенно смотрел, как Мирослава вынесла из ванной ведро с водой и тряпки. Сбросила туфли, деловито заткнула за пояс фалды широкой юбки и начала мыть пол, протирать стены, отчищать плиту и раковину. Яша думал, что в даже самых эротичных фильмах Голливуда он не видел такой удивительной красавицы, как его сегодняшняя звезда-уборщица.

Мирослава закончила, помыла ноги, по очереди поднимая их в ванную, умылась. Посмотрела на лицо Яши и рассмеялась:

— Ты так смотришь, как будто я смыла самое главное. Не пугайся, то была всего лишь грязь. Я не выношу грязь. Борюсь, как с врагом. Выпьем чаю?

Они провели за кухонным столом блаженный час вне времени и пространства. Мирослава рассказала, что она в разводе. Маленькая дочка болеет и сейчас живет у бабушки. Мирославе нужно зарабатывать на их питание и лечение. Но у нее масса планов.

— Может, страусов начну разводить, когда будет начальный капитал.

Яша проглотил возглас изумления, понимающе кивнул и произнес:

— Ну, да. Это перспективно.

О муже Мирослава отозвалась скупо: «Просто козел». Но с таким вниманием и сочувствием выслушала его нежные и печальные слова о тонкой, невесомой, сильной лишь духом Вале, что у Яши впервые после злосчастного дня поминок обожгли глаза горючие слезы.

Мирослава ушла, а он не спал всю ночь. Даже лежать спокойно не мог. Вскакивал то покурить, то глотнуть воды. Потом сидел в интернете, искал курсы тренировок для поврежденного позвоночника. К утру провалился в беспокойный сон, открыл глаза и с ненавистью уставился на свою палку. Она вдруг показалась Яше самым главным предателем, кричащим об увечье. Утром он вышел во двор, подождал первого собеседника и постарался ровно и объективно произнести:

— Хорошая женщина наш комендант Мирослава. Заботливая. Старается людям помогать. Инвалидам особенно.

— Да? — равнодушно переспросил сосед. — Не знал. Мне она как-то не понравилась. Умничает и начальницу из себя строит.

На этом Яшины попытки с кем-то поделиться событиями своей жизни закончились. А то, что происходило с ним самим, уже никому не расскажешь. Его ночи становились все раскаленнее. В нем просыпался мужчина. Тело требовало разорвать оковы увечья и воздержания. Душа пела, плакала и звала другую душу. Ту, которая смотрела из бархатных глаз на светлом круглом лице.

Яша уже не задерживался во дворе, он проводил дни в тяжелых тренировках. Преодолевая боль, растягивал и заставлял гнуться свой проклятый позвоночник. Мучил свой несчастный коленный сустав. Однажды во время тренировки он услышал звонок в дверь, открыл и увидел на пороге Мирославу. Она ласково посмотрела на его обнаженную грудь в каплях пота и вдруг положила на нее руку:

— Какой ты загорелый, оказывается.

В ту ночь Яша испытал не просто восторг. На него обрушилось такое счастье, которое затопило все прошлое, настоящее и било волной в чудесное будущее. Счастье началось с того, что из его ванной вышла ослепительная богиня. Ее длинные черные волосы, которые днем были всегда заколоты в плотный пучок на затылке, разметались по плечам. Она остановилась перед кроватью, на которой он справлялся с собственным дыханием, подняла округлые полные руки над головой, сладко потянулась. В полутьме ночника, казалось, что ее упругие груди, бедра, мягкий, нежный живот — светились. И она с такой роскошной непринужденностью все это ему открыла и подарила. В ту ночь у Яши болело только сердце от невозможности выразить все то, что его переполняло и разрывало.

Мирослава убежала рано. А он уверенно, с грустной задумчивостью собрал по квартире все ширмы Вали, сложил и отнес к мусорному баку. И только вернувшись в комнату, Яша осознал, что сделал эту работу без помощи палки. И поднялся на свой пятый этаж без лифта, по лестнице.

Он совсем перестал следить за днями в ожидании своих новых ночей. Однажды утром посмотрел в окно, а там вовсю бушевала весна, и победная зелень покрыла тот холм, который совсем недавно был занесен снегом. Господи, он ведь ничего не заметил! Его роману с Мирославой уже больше двух месяцев.

В то утро Яша достал с антресолей кофеварку и заварил себе крепкий кофе, как любил когда-то, до смерти Вали. Он совсем забыл его вкус и запах горячего вдохновения за год тоски и боли. Вдруг в дверь позвонили. Яша открыл и с удивлением увидел племянника Василия. Он давно не появлялся, а тут в рабочий день, без обычного предварительно звонка.

Василий был сыном старшей сестры Вали. У самого Якова не осталось кровных родственников: родители умерли, братьев и сестер не было.

— Вася, какими судьбами? Ты не звонил, кажется, с Нового года. Что-то случилось?

— У меня ничего не случилось, — холодно ответил Василий. — Живу, работаю. Вот приехал поговорить о том, что, дядя Яша, случилось с тобой.

— А что со мной? — еще больше удивился Яша. — Как видишь, жив и почти здоров. Хожу без палки, лекарств не пью, тренируюсь. Ты проходи, я как раз кофе сварил.

Василий какое-то время молча пил кофе, ел домашние пирожки, которые испекла Мирослава, цепко и с интересом осматривал все вокруг. На стене Яшиной аскетичной кухни появилась смешная вешалка для кухонных полотенец с фигурками играющих собак. На столе — яркие кружки, на плите — медные сверкающие кастрюли. И нигде ни пылинки, ни пятнышка, хоть на полу ешь.

— В общем, я в курсе, дядя Яша, — начал племянник. — Нашлись добрые люди. Типа у тебя любовь-морковь, вернулся к жизни, и больше тебе ни до чего.

Яша улыбнулся.

— Не понял, тебе это нравится или что-то беспокоит?

— Меня беспокоит. Очень. Сейчас изложу. Надеюсь, ты помнишь, что тетя Валя говорила, что собирается написать завещание на меня? Говорила, что эта квартира будет моей, потом… Она не успела, умерла, но я полагал, что воля покойной жены для тебя — закон. И что ты должным образом оценил мою заботу, когда сломал позвоночник. Лекарства, врачи, то да се. Планшет на Новый год подарил. И вдруг такие новости.

— Неожиданно, — нахмурился Яша. — Вася, тебе скоро тридцать, а мне всего сорок пять. Я как-то не готов к тому, что ты с нетерпением ждешь моей смерти.

— Не надо передергивать, — резко сказал Вася. — Я не жду твоей смерти, иначе не тратился бы на лекарства. Я говорю о долге и порядочности в кругу семьи.

— Ты вроде не на улице, — пробормотал Яша. — Тебе что, негде жить?

— С жильем у меня все в порядке. Но растет сын, лишней квартира не будет. И на улице можешь оказаться как раз ты. Я не просто так пришел. Я собрал кое-какую информацию. Вот список квартир вашего дома, в которых живут одинокие мужчины или инвалиды. И у меня есть основания полагать, что ваша, с позволения сказать, комендант окучивает не только тебя. Я пообщался с двумя твоими соседями. Одному скоро восемьдесят, и он говорит, что комендант регулярно заходит, приносит ему лекарства из аптеки. Другой после инсульта, так она ему прислала с рабочим мешок деревенской картошки и ящик с крупами.

— Бесплатно? — беспомощно уточнил Яша.

— Нет, деньги берет и за лекарства, и за продукты. Но не за доставку. И какая разница, черт возьми?! Эти люди ноги ей готовы целовать и, конечно, не откажут, когда она потребует завещание.

— Мирослава не требует у меня завещание, — тихо сказал Яша, презирая себя за извиняющийся тон.

— Ха! — фыркнул Вася. — У тебя еще и деньги на счету остались. С тобой все впереди. В общем, оставляю список. Можешь поспрашивать, можешь просто умножить количество квартир на стоимость одной. То есть на пятнадцать-двадцать миллионов, учитывая ваш хороший район. Это и будет цена благотворительности и любви.

Яша жадно закурил, и перед его затуманенным взглядом в облаке дыма появилась женщина-мечта. Она смеялась, выжимала тяжелые мокрые волосы, сверкала красотой и каплями воды. Ничего, кроме этих капель, между ними не было. Ни одежды, ни лжи… Ему хотелось выплеснуть кофе из чашки в худое, серое и суровое лицо обвинителя-племянника, который даже не был кровным родственником. Но что-то мешало. Да, воля покойной жены. Да, все бывает. За квартиры сейчас идут на все.

— Иди, Вася, — сказал он. — Мне нужно подумать. Хочу побыть один. Созвонимся.

Яша закрыл за Василием дверь, вернулся на кухню и первым делом открыл настежь окно и дверь на балкон. Отвык он от чужих людей. Ему казалось, что после Василия остался запах казенной конторы. Яша в этом смысле стал гурманом: когда уходила Мирослава, он пил ее нежный аромат — тепла, свежести, женщины. Он налил себе еще чашку кофе, покурил, лег на диван подумать. Валя ничего ему не говорила о завещании. Но год назад он бы совершенно спокойно принял эту информацию. Какая разница, что будет после него? Не убивать же его станет Василий за квартиру! Он нормально живет и неплохо зарабатывает.

За всю семейную жизнь Яша видел Валиного племянника считаные разы. Вопрос с завещанием и сейчас не вызывал в нем особых эмоций. Яша додумает свое к нему отношение потом. Вторая часть Васиной речи была куда тяжелее. Это несправедливое обвинение наверняка. Но ведь такие вещи то и дело находят подтверждение. Даже по телевизору показывают, как женщины влюбляют в себя богатых мужчин, а затем оставляют на улице и без гроша. Яша — не богатый и не знаменитый, но если действительно умножить то, что Вася сказал… Если последить и поспрашивать… Если Яша сделает все это, он докажет себе только одно: он — такой же подонок, как корыстный Вася. Он не заслуживает ни доверия, ни нежности, ни родства. А он привык верить своей душе. Но теперь в нее просочилась капля яда.

Так ужасно, тяжело прошел день. Яша не ел, не спал, не выходил из дома. Вечером он отключил все телефоны, рано погасил в квартире свет. Он не прятался от Мирославы. Он просто должен был договориться с самим собой. Возможно, это была плохая, непродуктивная мысль. Он встал наутро с темной, забитой всякой чепухой головой, ослабевший, мрачный. Взглянул на свое отражение в зеркале — и вздрогнул. На него смотрели мертвые глаза.

Яша включил телефоны, постоял под горячим, затем холодным душем. Выпил кофе. На кухне каждая яркая тряпочка, смешная кружка или сверкающая кастрюля смотрели на него с осуждением и презрением, как на предателя. И все ранило, как обломки разбитого счастья. Лишь к вечеру Яша вышел во двор. Сразу встретил дворника Рашида. Они были друзьями. Рашид выносил из квартиры мусор, когда Яша болел, исправлял краны и проводку.

— Слышал, что случилось? — спросил Рашид.

— Нет, а что?

— На нашем пустыре, за домом, нашли труп женщины. Убили ночью.

— Да ты что! — произнес Яша почти равнодушно. У него совсем не осталось сил для новых эмоций.

— Да. Мои ребята видели. Лицо избито, не узнать. Документов не было. Но, говорят, вроде это наш комендант. Черные волосы, юбка длинная, кожаный пиджак.

Земля поплыла под Яшиными ногами. Он быстро пошел к подъезду, где был кабинет Мирославы. Еще не кончился ее рабочий день. Дверь была заперта. Телефон ее оказался заблокирован. Яша вернулся в квартиру, нашел по интернету телефоны местного отделения полиции, долго и настойчиво дозванивался, требовал, подключал влиятельных знакомых. Наконец его соединили со следователем по делу убийства на пустыре. Яша приехал к нему на такси и сумел убедить следователя в том, что опознать Мирославу Игнатьеву, если это она, сможет только он.

— И я вас очень прошу дать мне такую возможность до того, как станете вызывать ее мать: у нее больное сердце.

Следователь хмуро посмотрел на него.

— Мы до матери не дозвонились. Она живет за городом, там не всегда работает связь. Ладно, поехали. Мне звонили насчет вас.

По дороге в морг у Яши в мозгу крутился адский калейдоскоп из того, что он слышал, читал в криминальных хрониках, из собственных ужасных предположений. Кто мог желать смерти Мирославы? Она говорила, что муж у нее козел. Истеричный, взрывной психопат. Она его вытолкала из квартиры во время очередного громкого скандала, и он скатился по лестнице. Конечно, затаил зло. По суду во время развода Мирослава ему выплатила стоимость одной комнаты. И добилась лишения родительских прав. Это все мотивы. А маниакальная озабоченность племянника Васи — разве не мотив? Конечно, он сам бы не смог. Но сейчас исполнителей сколько угодно. Криминал рулит. Яше не было стыдно подозревать родственника. Он допускал что угодно. Даже вариант, что Мирослава бросила ревнивого любовника ради него.

Они приехали, Яша собрался, как для прыжка с вершины горы. Санитар снял простыню. Крупная обнаженная женщина с изуродованным лицом, с ножевыми ранами под грудью. Яша смотрел пристально, как будто в глазах появились увеличительные линзы. Он знает каждый кусочек тела Мирославы, каждую родинку. Через десять минут Яша повернулся к следователю.

— Выйдем отсюда. Я скажу.

В узком холодном коридоре Яша обнимал хмурого следователя и плакал:

— Прости ради бога, старик. Это не она! Понимаешь? Это не Мирослава. Сто процентов. Мне так жаль эту женщину. Но я счастлив.

— Ладно, — буркнул следователь. — Не реви. И все равно спасибо. Следствию помог. Подкину домой.

Он высадил Яшу у подъезда, они обменялись крепким рукопожатием. Яша дождался, когда следователь уедет, зашел в магазин, купил бутылку водки. Смыл дома с себя холод и мрак морга. Опустошил бутылку, ни капли не опьянел, только согрелся и сел ждать. Телефоны Мирославы по-прежнему молчали. Она не звонила. Так пришла ночь, а с ней вернулись самые страшные предположения. Никто не отменял чудовищных совпадений. Пока он занимался опознанием чужой женщины, где-то могла случиться беда с Мирославой.

Яша отбивался от жутких картин, глушил себя какими-то воспоминаниями. Вспомнил Васю с его требованием завещания. Вспомнил, как им с Валей удалось купить эту квартиру. После свадьбы они жили в одной комнате трехкомнатной аварийной коммуналки. Экономили буквально на всем: на питании, вещах, одежде, отдыхе. Летом Яша отправлял на юг Валю, потому что ей нельзя без солнца, при ее анемии. Сам говорил знакомым, что для него нет отдыха без любимого старого дивана. А сам в первый же день отпуска начинал подрабатывать. Где угодно. Перспективный ученый нанимался курьером, посыльным, ремонтным рабочим. Когда сумел купить старый автомобиль, начал бомбить по ночам. И каждую копейку откладывали. И не снижали планку. Только хорошая квартира в чистом, зеленом и культурном районе. «Может быть, — горько подумал Яша, — если бы не эта квартира, мы могли бы вылечить Валю или хотя бы создать ей достойный уровень жизни в период болезни». Разве это дело — так питаться, как питались они, экономя на всем. Обращаться к врачу, когда совсем невмоготу, и покупать таблетки лишь, чтобы глушить боль.

Но Валя была счастлива, когда они сюда переехали. Она была счастлива этим сознанием: все получилось, как хотели. Счастлива всего три года. Может, и говорила племяннику о том, что ему останется эта чудесная квартира, за которую она расплатилась большей частью своей жизни.

Утром Яша встал с уверенностью: с Мирославой что-то случилось. Телефоны по-прежнему молчали. Он несколько раз спускался к подъезду, где был ее кабинет. Затем купил в киоске все свежие газеты, сел читать криминальную хронику. Искал тревожные новости в интернете. И лишь к концу рабочего дня вспомнил о следователе, с которым ездил на опознание. Надо попросить его о помощи. Есть же какая-то закрытая до поры у них информация. Но телефон следователя уже не отвечал. Это значило: мучиться до утра. Почти невозможно. Яша вспомнил, что ничего не ел целый день, вошел в кухню, открыл холодильник. Посмотрел на кастрюлю с борщом, судок с домашними котлетами, приготовленными Мирославой, и горло стиснул спазм боли. Телевизор он включил для того, чтобы услышать о происшествиях. Выключил с отвращением: «Черт-те что несут!»

Яша лежал в спальне с незадернутыми шторами, смотрел на бледную луну, не мог шевельнуться, раздавленный тяжестью абсолютной потери. И тут раздался звонок в дверь. Он пошел к ней на ватных ногах, открыл, не спрашивая. И она вошла, влажная от раннего дождя, растрепанная от весеннего ветра. Встала у порога, бледная, кажется, похудевшая. Робко произнесла:

— Извини, не могла позвонить. Там не берет телефон. Я ездила в одну деревню — узнавать насчет страусиной фермы. Вот вернулась, решила зайти.

— Отлично, — бодро сказал Яша. — Я заходил и звонил. Так и подумал: тут дело в страусах. Давай поужинаем, чаю попьем. Я как-то забыл сегодня пообедать. Мойся, я разогрею.

Потом они сидели за столом, Мирослава с аппетитом ела. Яша измученно и потрясенно смотрел на нее. Не мог поверить, что кошмар позади.

— Как страусиная ферма? Получается?

— Ферма вряд ли. А место хорошее, тихое, красивое. Можно дешево домик купить. Просто так. Купаться летом. Клубнику посадить.

— А что не так со страусами?

— Не понравилось мне. Там живет владелица такой фермы, которая меня и подбивала. Я думала, она их продает живыми в поместья какие-то. А она их режет. Мясо продает. Мне не подходит.

— Конечно, нам это не подходит, — спокойно согласился Яша. — К тому же зачем тебе бизнес с двумя буквами «р»? Ты так смешно это произносишь.

Они рассмеялись, Мирослава потянулась к нему. И вдруг заплакала, по-детски всхлипывая и вытирая слезы ладонями.

— Ко мне приходил твой племянник. Говорил, я польстилась на твою квартиру. Что я вообще охочусь за квартирами одиноких мужиков. Пугал разоблачением, говорит, досье на меня собрал. Страшный он человек, Яша. Не мое это дело, но перепиши ему все, что он хочет. Я ездила нам домик присмотреть. Раз мне теперь страусы не нужны, мы можем его купить. И послать все к чертям. Там даже телефоны не работают. Такое счастье.

— Стоп! — сказал Яша. — Наконец, я все понял. Наконец, все сошлось. Мирослава, я уже хожу без палки. Я отжимаюсь сто раз в день. Пробовал ездить за рулем, все нормально, нужно только формальности уладить. Это я к тому, что я еще мужчина, а не игрушечный страус. И я в состоянии решать, что нужно мне, моей женщине, моей любви. Я собираюсь вернуться к работе. Меня ждут. А домик по соседству со страусами мы купим. И купаться там будем, и клубнику свою есть, и бороться за права страусов. А сейчас давай вернемся к тому моменту, на котором остановились. Ты войдешь в спальню, только в каплях воды, отожмешь волосы и улыбнешься. Мне это снится и ночью, и днем.

Когда Мирослава крепко спала, Яша набрал номер племянника:

— Привет, Василий. Не разбудил? Ну, ничего, потом доспишь. Я ознакомился с твоим расследованием, все проверил, даже со следователем знакомым пообщался. Мой вывод: жалкая и ничтожная ты личность. Алчность — твой бог. А я пороки не стимулирую. Но я приглашу тебя на свою свадьбу. Ты же мой единственный родственник, пусть и неродной, но племянник. Надеюсь, я ответил на все твои вопросы. И проехали. Не люблю бесплодных дискуссий. Звони, дорогой.

Яша сделал глубокий вздох, блаженно выдохнул. Попробовал постоять на руках, но не дотянул и до счета три. Но не в этом было дело. Пусть кровь омоет мозг, пусть улягутся в голове безумные вихри. Пусть успокоится прошлое. Так получилось: жизнь только начинается.

Эмма на выданье

У нее было кукольное неподвижное личико и очень крупное, грузное тело. Даже сама Эмма находила минимум изменений в своем лице на протяжении двадцати лет — с того возраста, когда она начала смотреть на себя в зеркало сознательно и пристально. Этот интерес она обнаружила в себе примерно в пять лет. И отлично помнит момент.

Ее мать, яркая, эффектная Надежда, долго и вдохновенно собиралась в гости. Одевалась, красилась, душилась. По-разному укладывала свои густые каштановые волосы, стирала одну помаду, накладывала другую. Результат Эмме показался таким ослепительным, что она не сдержала восхищенного стона. Мама ласково посмотрела на нее, приняла восхищение как должное и легонько погладила по голове, точнее, по поверхности волос, чтобы не повредить свежий маникюр и не зацепить тонкие детские волосики кольцами с крупными камнями.

После ее ухода Эмма подошла к большому зеркалу, включила все светильники вокруг него и стала рассматривать свое лицо. Она искала сходство с мамой. Она хотела увидеть надежду на то, что она тоже может стать взрослой, уверенной, блестящей женщиной.

И она увидела. Наверное, впервые увидела свои небольшие глаза красивой миндалевидной формы и удивительно глубокого, теплого каштанового цвета. Свой нежный розовый рот, такой правильный, как будто его только что нарисовал художник-кукольник. Свой точеный носик, щеки, как из белого мрамора, аккуратные уши и стройную шею. Нет, в ней не было сходства с Надеждой, ничего похожего на выразительное, страстное, худощавое лицо в пересечениях тонких морщинок-паутин, следов постоянной смены выражений. У Эммы было одно выражение — то, которое она увидела в зеркале двадцать лет назад. Видит его она и сегодня. Это застывший печальный вопрос. О чем? Обо всем.

Тогда она впала в детское отчаяние. Она не похожа на мать, она вообще не видит в себе сходства с живыми женщинами. Только кукла Зоя выглядит как ее сестра. И не просто выглядит. Она хранит свою молчаливую, строгую, одинокую тайну, как и Эмма, которая за всю свою жизнь так и не поняла, как можно о себе говорить с другими людьми. Как можно их пускать в свою секретную, загадочную и постоянно меняющуюся страну. Тогда, двадцать лет назад, то были сказочные дворцы с прекрасными рыцарями и дамами, любезность, подарки, цветы и музыка. Сейчас — то, что осталось после бомбежек, разрушивших детство, после невзгод и пожаров, которые непременно уничтожают все сказки. Руины замков, редкие уцелевшие рыцари, усталые, постаревшие и покрытые гарью. И девочка с кукольным лицом, которая от генетической обреченности, неудач и кислотных осадков стала великаном, слонихой. Сидит одна и смотрит на свои ладони с тонкими пальцами пианистки, сквозь которые вытекли, как песок, все надежды, спасительные обманы и иллюзии.

Эмма — дочь Надежды только по факту рождения. Характер, склонности, вкусы и предпочтения она унаследовала от отца, яркого, взволнованного мечтателя, который запоем читал, рисовал необычные картины и никому, кроме семьи, их не показывал. По образованию папа Саша был физик, немного поработал в НИИ космических исследований. Но и работа по приказу — от и до, и жизнь по стереотипу — без полета и свободы, — тягостные отношения с женой, для которой он был лишь приемлемым фоном, — все это привело его к ранней и, пожалуй, желанной смерти.

У папы Саши были такие же красивые глаза, как у Эммы, он был таким же крупным, с возрастом даже грузным. Но он был мужчиной, в его варианте это выглядело по-мужски привлекательно. Он смотрел на дочь всегда с виноватым видом, готов был подарить ей все на свете. Жалел иногда, что она такая скромная и так мало хочет. Но он тащил ей куклы — всегда не одну, книги, позже любую технику, которая появлялась в магазинах. Эмме так много не нужно было. У нее сердце разрывалось не от радости, а от жалости к нему. Папа готов был душу ей отдать, наверное, потому, что она так похожа на него.

«Папа, папа, — вздыхает Эмма. — Я приняла с благодарностью твою золотую душу. А вот свою фигуру ты мог бы не передавать по наследству. Ты перестарался. Такая проблема».

Эмма закончила папин физтех, когда его уже не было на свете. И распределилась в его институт. Знакомые помогли. Но она не захотела заниматься наукой, хотя была очень сильной студенткой. Она устроилась системным администратором. Это маленькая зарплата, никакой своей темы и, в общем, никакой перспективы. Человек на обслуге приборов. Деспотичного компьютерного короля. Но Эмме нравилось. Так она берегла себя. Физика была властелином одушевленным. Ее устраивало не служение, а партнерство, ей был необходим вдохновенный поиск, страсть. Крохи открытий, моря отчаяния, бессилия и годы блуждания в темноте, чтобы выйти на тропинки, уже освещенные другими, более сильными и умными. А мир компьютерной техники — такой чудесный, такой развивающийся, такой бездушный. До упоения, до смешного бездушный. Он оставлял Эмме возможность думать о себе.

Для женщины Эмма не только слишком крупная. Она еще и умнее, чем хотелось бы большинству мужчин. Это она тоже поняла давно. Все, чего Эмма до конца не могла осмыслить сама, ей объясняла бабушка. Бабушка была единственным человеком, с которым Эмма могла говорить о себе. Эмма не похожа и на бабушку, несмотря на почти одинаковые, красивые черты лица. Тут понятно. Не было на свете людей, похожих на бабушку Эммы. По формальному счету это большое везение — родиться в такой семье. Быть инфантой королевы Лизы. Так они с папой называли бабушку, чтобы не путать с английской королевой. Но они не зря тезки.

Елизавета Корнеева была действующим академиком РАН, директором НИИ, членом множества советов, комитетов в ученых сообществах мира. Она была известной, страшно авторитетной, состоятельной и властной. Она верила только своим решениям, все, кто был с нею связан, верили только ее решениям. И никому рядом с ней не приходило в голову, что можно действовать без Елизаветы.

Она любила сына деспотичной любовью, не оставляя за ним права на самостоятельные поступки. Но он разочаровал мать женитьбой на пустой и ограниченной бабе. А внучку Елизавета любила иначе. Ради Эммы она отказалась бы от многого, если бы понадобилось. Или взвалила бы на себя еще в сотни раз большую нагрузку. Она понимала, что снять с Эммы материальные и финансовые трудности — это самая малость. Там такая сложная душа, такие обнаженные нервы, такой глубокий интеллект с уходом в пропасть тоски по гармонии… Там детская восприимчивость и взрослые фобии. И никакой свободы в мыслях и поступках. Елизавета винила себя. Тут и гадать нечего: в ореоле ее авторитарности гасли куда более сильные личности, чем Эмма. И она искала научно выверенные способы разбудить в Эмме деятеля, бунтаря. Разбудить в ней непредсказуемую и чувственную женщину, способную получать удовольствие от того, что она такой родилась. Вот такой. С прелестным личиком куклы и крупным, устойчивым телом любовницы, жены, матери.

Но Эмма девушка на двадцать шестом году жизни.

— Бабушка, — отбивается она, — ты почти убедила меня, что это увечность. Но что ты предлагаешь? Отдаваться любому, кто сделает неприличное предложение?

— Пока ты будешь считать все естественное неприличным, тебе никто никаких предложений не сделает, — непримиримо говорила бабушка. — Надо все знать. В том числе от чего отказываешься.

— Ну, вот сегодня я получила по мэйлу четыре приглашения на свидания. Что ты посоветуешь? Я толком не знаю ни одного из них.

— Разумеется, пойти на все четыре. Разведи по времени. И посмотри на них по очереди.

— А если они предложат постель?

— Да… — не очень уверенно, но упрямо произнесла бабушка.

— Я обожаю тебя за непристойность, бабушка. Как-нибудь наберусь духу и спрошу, что было у тебя на любовном фронте в моем возрасте.

— Наберись, дорогая. Это яркие и взрывоопасные воспоминания. Тот аспект жизни, когда не стоит ограничивать себя ни в качестве, ни в количестве. Зарядка бодрости надолго.

— Вот, оказывается, главное условие карьеры большого ученого и академика!

— Тебе кажется, что ты шутишь. Но в уникальном случае это так. Ты не сомневаешься в том, что я — уникальный случай?

— О нет. Ты дивная, чудная, особенная. Я так люблю тебя.

Это было правдой. Елизавета в свои семьдесят пять была так живописна, так интересна, так повелительно обаятельна. Вот кого Господь поцеловал при рождении.

Тот вечер Эмма, конечно, не бросилась делить между четырьмя полузнакомыми претендентами. Пролежала, как всегда, на диване в своей большой, отлично обставленной с бабушкиным вкусом и щедростью комнате. В ушах наушники, на полу несколько раскрытых книжек: Эмма никогда не забывала, на каком месте сюжета она прервалась. Пальцы бегают по клавиатуре ноутбука: она участвует в дискуссии о будущем интернета и о роли в этом будущем особо одаренной человеческой индивидуальности. На стене большой монитор, по которому Эмма смотрит только английские сериалы. На столике рядом соки, кофе, соленые сырные крекеры и бабушкины фирменные пирожки из творожного теста с яблоками. Ну нет осиной талии и тонкой фигуры с кожей, плотно натянутой на каркас костей, — так что же делать? Не убиваться же и не голодать. Эмма не приучена к лишениям. Не с такой бабушкой, не с таким безвольным характером.

И никому бы не пришло в голову, что весь этот набор привычных и требующих внимания занятий для Эммы — просто фон. Она сейчас напряженно думает о себе. Зерно, посеянное бабушкой, всходит и крепнет, оно требует логической подпитки. Да, нельзя отвергнуть то, о чем нет представления. Это дилетантский подход. Это неспособность Эммы соединить научный поиск со страхом перепуганной девчонки, бабушкиной внучки с поздним половым развитием. Да, у нее были физиологические проблемы, связанные, как сказали хорошие врачи, со слишком сильными психологическими переживаниями. С созданными для самой себя барьерами. Эмма поставила крест на своей женственности, не осознав ее: просто по внешнему признаку. Прочитав массу книг, она сделала строгий вывод: объект мужского вожделения описан в исчерпывающих деталях. Это героиня — жертва «Коллекционера» и других маньяков. Это, наконец, всемирное обожествление типа, венцом которого стала Мэрилин Монро. Как бы ни злились и ни завидовали другие женщины, — для мужчин неотразимы миниатюрные блондинки. Метр шестьдесят, белокурые длинные волосы, большие томные, светлые глаза, полные, зовущие, созданные для слов любви губы. Любят разных, об этом тоже есть в книгах, а хотят — безнадежно и неутолимо — только таких.

Таким был научный вывод Эммы в теории страсти. Ей было бы стыдно позволить себе влюбиться, стать смешной, сделать смешным другого человека. И ее тело как будто замерло. У нее не наступило половое созревание. Она не чувствовала желания в ситуациях, которые будят чувственность всех подростков. Эротические фильмы, книги, картинки из жизни.

И все же Эмма влюбилась. Это случилось в выпускном классе, когда к ним пришел молодой учитель физики. Константина Сергеевича ученики за глаза называли Костиком, а он всем откровенно предпочитал Эмму. Ему было просто интересно с ней говорить и спорить о физике. А у нее колотилось и болело сердце от его близости. Ничего, конечно, между ними не случилось. Костик, ко всему, очень уважал бабушку Лизу. Эмма закончила школу. А через год встретила Костика на одном из бабушкиных приемов. Просто поговорили, как раньше. А ночью ей стало плохо, бабушка уже собиралась вызвать «Скорую», но оказалось, что у Эммы просто первая менструация. Она проснулась.

Да, теперь она знает, о чем речь. Чисто теоретически. Но эксперимент необходим.

Эмма выбрала день и человека. Именно в таком порядке. День, когда она себе даже немного нравилась, в ясном воздухе ей легко дышалось, она хорошо выспалась и все продумала. Бабушка была в командировке, мама уже год жила у очередного возлюбленного. На работе Эмма подошла к самому симпатичному сотруднику, немного похожему на папу Сашу, который уже устал приглашать ее в кино, и сказала:

— Ты не разлюбил кино, Витя? Мы могли бы посмотреть его у меня. Гораздо приятнее, чем в кинотеатре. У нас всегда есть что-то вкусное в холодильнике. И даже бар.

Обалдевший от неожиданности Витя только кивнул. Эксперимент получился. Эмма поздно вечером нежно поцеловала Витю, сказала:

— Мне было очень хорошо. Ты потрясающий. Но не будем форсировать события. Ты же знаешь: я тугодум.

— Я не знал, что я у тебя первый. — Витя был немного перепуган.

— Все нормально. Я так решила. Не думай об этом. Это тебя ни к чему не обязывает.

Эмма думала всю ночь. Да, она разрушила одну фобию. Витя говорил ей, что она хороша собой. Даже если допустить, что это ритуальная вежливость момента, он реально испытывал желание. Это возможно. И ей было совсем не противно. Как минимум. Сейчас, когда прошла боль, она понимает, в чем суть, как просит удовлетворения организм, освободившийся от диктата мозга. Да, все возможно, но не с этим человеком. Хотя Витя очень милый.

Когда вернулась бабушка, Эмма спокойно сказала:

— У меня для тебя сюрприз. Моего увечья больше нет.

— Ой, — вдруг испугалась храбрая бабушка Лиза. — А как же…

— Все под контролем. Объект тоже. В смысле это было разовое использование.

— Фу! В тебе появился цинизм. Хотя с другой стороны для него тоже настало время. Поздравляю.

С того дня начался период под названием — Эмма на выданье. Бабушка, ее многочисленные подруги устраивали наперегонки годовщины разных событий, не всегда существовавших, дни рождения, вечеринки по поводу защит всех диссертаций. Приглашались самые завидные женихи. Поскольку вкусы Эммы были неизвестны даже ей самой, разбираться в них приходилось опытным путем.

Бабушка свозила Эмму в элитный салон-парикмахерскую, поездили по мастерским дизайнеров одежды. Эмме чуть осветлили и уложили ее прямые, слишком строгие и скучные волосы. Они стали послушнее, пышнее, цвета новорожденного каштана в лучах солнца. Платья она выбрала черные и белые. Строгого покроя, но чтобы они открывали красивые руки и шею, подчеркивали небольшую для ее фигуры грудь. Еще одна неприятность, Эмме казалось, что маленькая грудь сбивала все пропорции в сторону неженственности. Подвели ресницы надолго, подобрали помаду темного золота. Бабушка долго, задумчиво смотрела на Эмму, затем заключила, как всегда, авторитетно:

— Есть женщины, более красивые, есть более эффектные и броские. Есть моднее, современнее, сексапильнее. Но такой — именно такой — нет. Ты уж мне поверь. Ты всегда боялась сравнений с другими женщинами. Так вот: повод для сравнения стал до призрачности условным. Ты — редкая индивидуальность. А это ко многому обязывает тех, кто решится на серьезный шаг.

— Сурово, — улыбнулась Эмма. — Я на месте этих несчастных воздержалась бы от подобных решений под твоим микроскопом.

В новом, почти светском периоде жизни было много любопытного. Во всяком случае просто так ни одна девушка не встретится ни на улице, ни на работе с таким количеством умело отобранных женихов. Все они в какой-то степени имели отношение к науке. Но были мужчины, которые создали свой околонаучный бизнес: производство и поставка техники, лекарств.

Арсения на один из вечеров привел бабушкин подчиненный по фамилии Федоров. Привел совершенно не по тому поводу. Федоров был весь в решении проблемы оборудования своей лаборатории и попросил Елизавету оценить поставщика, его предложения, помочь с поиском денег и заодно поторговаться с Арсением Плотниковым, совладельцем «Медтехники». Елизавета окинула взглядом Арсения, послушала его минут десять и пригласила остаться на ужин по очередному придуманному случаю. Арсений подходил — не то слово. Он просто сиял на фоне худого, длинного, сутулого Федорова с его вечно скептическим выражением лица и хроническим недовольством устройством мира. Поставщик Арсений был статен, строен, одет с иголочки. У него было ухоженное и в то же время волевое лицо, довольно красивые серые глаза и, конечно, открытая белозубая улыбка — залог успешных сделок.

И вот что интересно. Арсения никто не готовил к знакомству, никто даже не знал, нужно ли ему что-то подобное, свободен он или женат. К слову, Елизавета не считала брак непреодолимой помехой в любви. На ужине было несколько других молодых женщин. Но Арсений сам заметил, откровенно выделил Эмму и к концу вечера проявил неожиданную для всех инициативу. Эмма потом долго пытала бабушку: не был ли это тщательно отрепетированный спектакль. Арсений увлек Эмму в небольшой кабинет рядом с гостиной, сжал ее руку и торопливо шепнул:

— Тут у вас все свои. Меня даже никто не знает, кроме этого хмыря, который притащил меня сюда. Я боюсь, что мы больше не сможем увидеться. Умоляю: дайте ваш телефон. Да, чуть не забыл. Я никогда не встречал такой женщины, как вы.

— Какой? — требовательно уточнила Эмма.

— Не знаю. Потрясающей. Мы должны встретиться.

И он поцеловал Эмму таким поцелуем, что тело Эммы напряглось и вспыхнуло. А подумала она почему-то о Вите. Остро его пожалела. Да, это другой уровень. Совсем.

Бабушка задумчиво покачала головой в ответ на вопрос о подготовленном спектакле:

— Нет. Он случайно к нам попал. Федоров привел ко мне оценить поставщика. Так что не спектакль. И это единственное, что меня настораживает. Не люблю самодеятельности.

Они встретились сразу в его отличной и явно холостяцкой квартире в центре. Эмме легко было с ним общаться. Арсений был полностью в темах их достаточно узкого круга. И знал многое вне его. Тип человека, который чувствует необходимость быть всегда в курсе и в тонусе. Он не смущал Эмму ни навязчивыми взглядами, ни страстными признаниями. Относился к ней сначала совсем по-дружески. Ей было понятно, конечно, что эта квартира, набор вин и закусок в ней всегда готовы к неожиданному свиданию. Но это вообще пока не было ее проблемой.

После первого настойчивого и требующего продолжения поцелуя Арсений привел ее в красивую спальню — строгий стиль со смелыми вкраплениями восточных элементов. И никаких резких движений. Наоборот, подвел ее к большому зеркалу и смотрел сзади в глаза ее отражению, не касаясь.

— Большая маленькая девочка, — сказал он. — Бабушкина внучка. Повернись ко мне, Эмма, расслабься. Никакого давления. Я четко представляю себе, о чем речь. Династическая история, закрытое воспитание, фобии, предрассудки, страх перед оглаской. И вот что я скажу: я готов жениться до того. В порядке большого исключения. Мне не нужно проверять ни себя, ни тебя. Я все знаю об этом. Я не просто тебя хочу. Я хочу тебя получить на оставшуюся жизнь. Если ты сейчас скажешь, что бабушке были бы угодны наши встречи с гулянием за ручку на протяжении полугода, — я согласен. Если ты не чувствуешь ко мне влечения даже на уровне любопытства — я подожду. Если…

— Достаточно, — спокойно прервала Эмма. — Мне ясны условия твоей задачи. Я выберу самое простое решение. Мы попробуем. Я остаюсь. Думаю, ты понимаешь, что у меня мало опыта. Но в том-то и дело. Ты мне приятен.

Эмме было за что благодарить Арсения. Он властно и умело растопил ее собственное недоброжелательное отношение к своему телу. Когда она, обнаженная, лежала рядом с ним, собственное тело больше не казалось ей громоздким, неуклюжим и грубым. Этого всего просто не могло быть, раз такой привлекательный мужчина находит его желанным. А в этом не было сомнений. Стоило так долго ждать, чтобы узнать, как упоительно то, что так долго пугало и отталкивало.

Арсений оказался великолепным любовником. Есть опыт, нет его, но безусловные вещи чувствуешь сразу.

— Я скажу тебе, в чем твой секрет, — говорил Арсений. — Мужчину поражает твое нежное, прелестное, совсем кукольное личико. Потом он открывает для себя тело взрослой, созревшей, целомудренной и в то же время чувственной женщины. А затем он пьет кофе и курит с потрясающе умным и серьезным человеком. Ты — клад, уникальная жена, наверняка будешь чудесной матерью.

Майские праздники в том году совпали с яркой, теплой погодой. Арсений предложил провести неделю вместе в тихом и красивом месте Подмосковья.

— Это частный отель на несколько пар, — сказал он. — Совершенно домашняя обстановка, полная обслуга, отличная еда. С остальными постояльцами даже не будем видеться.

— И как бы ты все это определила? — спросила бабушка, когда Эмма складывала вещи в дорожную сумку. — Это серьезные отношения?

— Более чем, бабушка. Он сделал мне предложение, если ты об этом. Но я не ответила. Я в процессе.

— Ты его любишь?

— Он мне очень нравится. Я с ним стала другой. А любовь — это открытие, может, вообще не для меня. Не по зубам.

— Если честно, дорогая, я так и не поняла, что такое любовь между мужчиной и женщиной. Не исключаю, что это удобная форма для выражения полного согласия. Или хотя бы относительно полного. А речь идет о сути, а не о форме. Если она есть, не стоит терять время.

— Вот уж чего я не делаю, — рассмеялась Эмма. — О потере времени нет и речи, как сама видишь. Да, согласие есть. Хотелось бы присмотреться к каким-то барьерам.

— Что-то серьезное?

— Нет, все на уровне ощущений.

— Это не связано с другими женщинами?

— О нет. Сейчас он свободен, хочет быть со мной, все остальное меня не интересует.

Эмма проснулась рано утром. Не задернутые с вечера шторы пропускали активное, слепящее солнце. Она наконец спокойно рассмотрела их комнату — большую, яркую, нарядную, как для новобрачных. Глаза Эммы, согретые сном и любовью, рассматривали обнаженные тела мужчины и женщины. Она смотрела на них, на себя отстраненно. Ей казалось, что ничего более красивого и выразительного она не видела. И только через довольно продолжительное время она сообразила, что, проснувшись, не поспешила натянуть на себя одеяло, как делала даже тогда, когда спала одна.

Вдруг в дверь негромко постучали. Эмма вздрогнула. Арсений проснулся сразу и сказал:

— Не беспокойся. Это горничная. Я с вечера попросил, чтобы нам в это время принесли вина и каких-нибудь фруктов-ягод. Люблю так просыпаться, встречать утро, чтобы потом опять лечь спать. Только так можно насладиться отсутствием обязанностей.

Он встал, натянул трусы и босиком пошел открывать. За дверью действительно стояла юная горничная в темном коротком платье с белым передничком а-ля гимназистка. В руках она держала поднос. Арсений не спешил его принимать. Он внимательно разглядывал то, что на нем стояло. Бутылку потрогал ладонью, вазочки с десертом понюхал, густые сливки в прозрачном кувшине рассмотрел на просвет. Затем по пунктам перечислил горничной, что она сделала не так. Не те бокалы, не так охлаждено вино, неправильно приносить бутылку без подставки… И так далее. Девушка стояла с этим подносом, стараясь не отводить от него взгляда, чтобы не смотреть на обнаженное тело Арсения.

— Ты поняла? — требовательно спросил он.

— Конечно, — послушно кивнула она.

— Хорошо. Не возвращаю. Завтра проверим, как ты поняла.

Эмма, уже укрытая до подбородка одеялом, наблюдала за этой сценой с отстраненным любопытством. Это выглядело как начало банальной порнушки. Арсений говорил девушке «ты», это звучало надменно и фамильярно в одно и то же время. Неприятно звучало. Да и выглядело так себе.

Потом началось их маленькое утреннее пиршество. Это действительно оказалось здорово. Они пили холодное вкусное вино, ели ароматную клубнику, утонувшую в сливках. Потом стояли вместе под душем. Допили вино уже в постели, Арсений задвинул шторы, и они отправились в страну отвоеванного у дня сна с остановками на станциях желания. Изнеженная, ранимая, ничем не защищенная натура Эммы только сейчас узнавала, что не все соприкосновения с жизнью рождают дискомфорт. Ей открывалась наука блаженства и беспечности.

Поздний сытный завтрак им подали в огромной пустой столовой. Было уже два часа дня. Они говорили обо всем. Параллельно читали новости в своих айпадах, проверяли почты, соцсети. Им было спокойно, как будто это давно уже привычный совместный завтрак семейной пары. А тот факт, что они этой парой вовсе не являлись, придавал всему особую прелесть.

Эмма прокомментировала какую-то новость. Арсений посмотрел на нее с любопытством:

— Ты интересуешься политикой?

— Не то что интересуюсь, просто стараюсь понимать, что происходит.

— Зачем?

— Затем, что ни людям, ни власти со мной нельзя играть втемную. Я не верю ни диктату, ни призыву, ни пропаганде. Только своим выводам, анализу.

— И зачем все же?

— Не зачем, а почему. Потому что я уважаю свою и чужую личность. И жду такого же ответа. Если нет — выношу приговор. Свой пассивный приговор, который важен только мне. Так понятно?

— Приблизительно. Но почему тебя так взволновала эта новость? К тебе не имеет никакого отношения. Твои ожидания никто не обманывал. Чужой человек сидит в тюрьме. Я так полагаю, есть за что. Не очень простое это дело — взять и посадить.

— А я никак не полагаю, — сказала Эмма. — Я ни на кого не полагаюсь. Вот именно этого ты и не понял в том, что я сказала. Я сама решаю, что правильно, а что нет. Я способна разобраться в любой ситуации: теперь нет проблем с информацией. И сама делаю выводы. В данном случае известного ученого, обладателя уникального архива о сталинских репрессиях, посадили по цинично и подло придуманному поводу. Я изучила обвинения: они не выдерживают критики. Думала, искала и поняла: его не просто хотят остановить и заставить замолчать. У него собираются конфисковать и уничтожить этот архив, с концами, со всеми фамилиями и должностями.

— Зачем? Это же было так давно.

— Хороший вопрос. Значит, важно именно сейчас. Мало кто из палачей был бездетным. Карьеру все потомки делали проверенным способом. Кровавым. Вот в этом дело. Они и сейчас где-то у власти.

— Надеюсь, ты не стоишь с плакатом «Свободу узникам совести»?

— Нет, я вообще не люблю стоять. И толпу не люблю. Но я подписываю петиции, письма, привлекаю знакомых с более весомыми именами, чем у меня. Мы — наука, что бы ни делали. Мы безоружны и можем спрятать все, кроме мысли, открытия, поиска. Кроме главного. Это нужно как-то защищать. И поддерживать друг друга.

— Красиво ты говоришь. Хороший ты, забавный, интересный человек. Но я очень надеюсь, что твои поиски справедливости будут вытеснены более важными вещами: заботой о семье.

— То, о чем я говорила, и есть забота о семье. Но давай на сегодня закроем тему. Давай опять спрячемся в наш сон наяву.

— Отличная мысль. Только один вопрос. А я для тебя свой или уже не ученый, а так, торгаш рядом?

— Мне кажется, ученый не может перестать быть собой. О торгашах не имею представления. — Эмма улыбнулась и погладила руку Арсения.

Свой последний день отдыха они решили провести точно так же, как и первый. Безмятежно, как будто это продолжение, а не завершение праздника. Проснуться рано утром, выпить вина с чем-то вкусным, досыпать и бездельничать целый день. И ни одного слова о дороге обратно и работе.

Утром их, как обычно, разбудил стук в дверь. Арсений в плавках привычно проверил содержимое подноса, сказал что-то назидательно-одобрительное горничной. Затем протянул руку к столику, взял с него какую-то купюру и привычным, властно-ласковым жестом сунул бумажку девушке в декольте. Эмма спокойно подумала о том, что у горничной на передничке есть большой карман.

Дальше утро продолжалось в изученном до секунд развитии только приятных событий, ощущений и чувств. И спрятанная далеко мысль о близкой разлуке придавала привкус легкой печали.

Они выехали из отеля вечером и медленно поехали в ночь — каждый в свою. Эмма радовалась тому, что увидит бабушку, будет спать на своей кровати. Одна.

Арсений остановил машину у подъезда.

— Ничего, если я не зайду поздороваться с Елизаветой? Поздно уже, да и побриться не мешало бы. И вставать очень рано.

— Конечно, — облегченно сказала Эмма. — Бабушка, вероятно, уже спит.

Он вышел из машины, достал из багажника сумку Эммы, помог ей выйти. В это время из их подъезда выбежал мальчик-сосед с собакой.

— Смотри, Эмма, кого мне подарили. Мы ее назвали Эммой, как тебя. Тебе нравится?

— Еще бы, — рассмеялась Эмма. — Теперь мы обе будем бежать на твой зов.

Рыжий, явно бракованный кокер-спаниель ткнулся носом сначала в ее колени, потом понюхал ногу Арсения. Тот брезгливо дернулся: «Пошла вон». Рыжая Эмма, ничуть не обидевшись, закружилась под кустом.

— Слушай, пацан, — с холодной яростью произнес Арсений. — Если твоя сука наложит у меня под носом, я заставлю тебя это съесть.

Глаза мальчика стали совсем круглыми за стеклами сильных очков для близоруких.

— Паша, не обращай внимания, — торопливо произнесла Эмма. — Арсений шутит.

— Нисколько, — сухо сказал Арсений. — Пусть запомнит.

Собака Эмма выскочила из-под куста, не совершив никаких противоправных действий, ее хозяин помахал на прощанье только Эмме, и они ушли.

— Извини, — сказал Арсений. — В этой чертовой жизни меня, кажется, раздражает все, кроме тебя. И отпускать тебя, если честно, страшно не хочется.

— Это всего лишь ночь. Завтра созвонимся по обстановке. Пока не знаю, что у меня.

Бабушка старалась держаться спокойно, но Эмма видела, что она соскучилась так, как будто Эмма вернулась из долгого кругосветного путешествия.

— Наконец-то, Ба. Ты замечательно выглядишь. Есть не буду, рассказывать тоже. Только мыться и спать.

— И вопросов нельзя задавать?

— Задавай.

— Тебе было с ним хорошо?

— Мне было отлично.

— Он тебе подходит?

— В постели между нами нет даже намека на барьер. В общении все нормально, просто это другой человек — не хуже и не лучше, чем я. Просто другой. И его решение не изменилось после недели, проведенной со мной наедине.

— А ты?

— Я очень благодарна, Ба. Я стала полноценной, примерно такое ощущение.

— Ты что-то решила?

— Я не решала. У меня не было на это времени, сил и желания. Вот посплю одна и подумаю.

— И последний вопрос, на засыпку. Тебе тяжело было с ним расставаться?

— Легко. Никакой засыпки в том не вижу. Он в Москве, у него есть мой телефон и наш адрес. Я передумала, бабуля. Давай пить чай. У тебя, конечно, есть для нашей встречи пироги. Арсений не давал мне есть выпечку. Галантно говорил: «Ты сейчас совершенна. Ни грамма больше, ни грамма меньше».

И они рассмеялись, как подруги-сообщницы.

Арсений очень изменился в Москве. Он постоянно был озабочен, что-то не ладилось с бизнесом, отовсюду на предпринимателей сыпались ограничения, запреты и другие проблемы. В отношениях с Эммой он стал нетерпеливым и недоверчивым.

— Я перестаю тебя понимать, — говорил он. — Ты как будто ускользаешь. Ты передумала?

— Из чего такой вывод?

— Из того, что это уже нелепо — после всего, что было между нами, продолжать разыгрывать сентиментальную историю про жениха и невесту. Это бессмысленно даже по элементарной логике. Мы теряем время на дорогу туда-сюда и обратно. Я не могу полностью сосредоточиться на работе. В результате мы просто начнем ссориться на ровном месте. В чем смысл этих потерь? Мы ведь все решили. Мне скоро сорок, тебе — двадцать семь. Взрослые люди. Никто и ничто не мешает.

— Мы знакомы всего три месяца, а не долгие годы. И мне казалось, что ты так хорошо меня понимаешь. Я не просто привыкла жить в этой квартире, со своей бабушкой. Я люблю свою жизнь. Мне хорошо с тобой, я уверена, что у нас все будет нормально, но зачем торопить события? Речь о том, что вся моя жизнь до встречи с тобой должна уплыть в прошлое. А мне больно и тревожно с этим расставаться. Я боюсь тоски и пустоты. Не хочу нести их с собой и оставлять здесь. Мне кажется, нужно поймать очень удачный момент.

— Да, я понимаю. Ты права, конечно. Прости меня. Нервы.

Скандал начинался как несерьезный и недостоверный слух. Разгорался медленно, но неотвратимо. Сначала были просто телефонные звонки: кто-то что-то где-то услышал или прочитал. Бездоказательное обвинение фирмы Арсения в том, что она получает дорогие и передовые приборы ведущих производителей, а заказчикам доставляют их в другой комплектации. Самые сложные и важные детали и схемы заменяют дешевой китайской подделкой. Изъятые детали кто-то ловил на черном рынке. Будто бы это обнаруживается через какое-то время, когда прибор выходит из строя. После экспертизы производитель отказывается ремонтировать или менять по гарантии, так как это уже не его товар. Кто-то написал, что были попытки возбудить дело против фирмы Арсения, но ему удалось доказать, что подделки вместо нужных деталей появились после того, как прибор покинул его склад. Во всяком случае следствие не нашло подтверждения тому, что это не так.

— Какой-то бред, — сказала Елизавета. — Такое бывает, когда поставкой оборудования в научные учреждения занимаются тупые торгаши. Но Арсений — ученый. Выгода от мошенничества не покроет потери от загубленной репутации. Кто распространяет эти слухи?

— Источник — даже не конкуренты, — сообщил Федоров. — Это фирма-партнер. Принадлежит женщине — Клавдии Сергеевой. Я читал в Сети все сплетни вокруг информации. Пишут, что с ее стороны это месть за то, что Арсений объявил о помолвке. То ли она любит его, то ли он бросил, то ли черт с ними обоими, потому что это уже не дело. Я получил первый прибор. Остальное пока приостановил. Разберу сам все до винтика. И если найду там китайский мусор, если чего-то не досчитаюсь, в суд не пойду — не верю ни на грош, расплачусь с институтом своей зарплатой. Хоть пожизненно пусть вычитают. Но Арсения засвечу по всему свету, заклеймлю позором, как позорного мошенника.

Федоров выглядел ужасно. Глаза воспаленные, щеки впалые, губы высохшие. Он кашлял, тяжело дышал. Его угроза — разобрать прибор долетела тут же до Арсения. Он примчался домой к Елизавете.

— Я надеюсь, кроме этого умалишенного, в институте есть здравомыслящие люди? Полагаю, вы не дадите ему ломать такую тонкую и дорогую технику?

— Роман Федоров — руководитель лаборатории, — ответила Елизавета. — Он занимает эту должность, потому что может разобрать что угодно на какие ему угодно фрагменты и собрать так, чтобы получилось не хуже, чем у производителя. И он — последняя инстанция на доверенном ему участке работы. Самой важной работы. Так что он поступит, как считает нужным. Если вы уверены в том, что доставили в лабораторию, то и беспокоиться нечего.

— Да что вы! Нечего беспокоиться?! Из-за шума, который он поднял вокруг бабской сплетни, у меня уже три расторгнутых договора! О том, в какой ситуации я пытаюсь устоять и что чувствую, вы могли бы себе представить. Вроде не совсем чужие люди.

Эмма в выяснении отношений вокруг скандала не участвовала, но она все читала и внимательно слушала все стороны. И только бабушке сказала:

— То, что произошло, ужасно. Но раз случилось, нужно разобраться до конца. Независимо от того, кто у нас плохой, кто хороший. Кстати, ты заметила, что у твоего Федорова серьезные проблемы со здоровьем? Вдруг это пневмония? И я сегодня первый раз услышала, что у него, оказывается, есть имя. Роман. Красивое имя.

— Да. Рома. Он был моим студентом. Практически гений. Из тех, которые обречены на подвиги отшельника и вечную нищету. Он даже стипендию вкладывал в приборы для экспериментов. Ты не представляешь, каким красавцем он был. Глаз невозможно было отвести. Сейчас высохший старец, морщин больше, чем у меня. Мне кажется, он не первую пневмонию переносит на ногах. Ест, наверное, когда вспомнит. Короче, хотим мы или не хотим, но он будет не только разбирать прибор, но и разбираться во всем до упора. Все, что связано с работой, для него вопрос жизни.

Прибор Федоров разобрал и собрал. Подделки не обнаружил. Но от остальной части заказа отказался. Честно сказал и Арсению, и Елизавете, что за свои деньги нанял частного детектива, который проверит все пункты голословного обвинения дамы-партнерши. И если что-то есть, скрывать не станет.

— В науке, в отличие от нашего дикарского бизнеса, нет конкурентов. Мы не имеем права скрывать что-то друг от друга.

Все это время Арсений продолжал встречаться с Эммой. Каждый день. В худшем случае через день. Они ужинали в ресторане, ночи проводили в его квартире. Эмма могла быть уверенной в одном: она оставалась для него все такой же желанной. И он едва сдерживал нетерпение, говоря о будущей свадьбе, уточнял какие-то хозяйственные детали подготовки. И держал за зубами постоянный, жгучий вопрос: «Когда?» О скандале с оборудованием они решили молчать. Если у Арсения вырывалась фраза, связанная с Федоровым, то всегда с уточнением: «Этот псих».

Федоров же никому не рассказывал о расследовании своего детектива. Но выглядел он все ужаснее. Когда приходил к Елизавете, Эмма слышала его хриплое дыхание из другой комнаты.

В тот день она приехала от Арсения позднее обычного, около полудня. У нее был свободный день на работе, и они с Арсением завтракали в новом ресторане на Рублевке.

Она вошла в квартиру и наткнулась на странный, тревожный взгляд бабушки.

— Что-то случилось, Ба?

— Да. Федоров в больнице в тяжелом состоянии.

— Пневмония или вообще? Я думала, не образование ли в легких…

— Совсем не то. Его ночью избили во дворе института до полусмерти.

Эмма застыла в недоумении. И вдруг, как будто кто-то без ее ведома нажал в мозгу и душе клавиши «гроза»: она разрыдалась, горько, страстно и обильно.

— Ах дурак, — проговорила она. — Я подумала, что это может случиться, когда он сказал: «Засвечу по всему свету как мошенника позорного».

— Что ты говоришь?! Ты же не думаешь, что это Арсений?

— Арсений, в общем, ни при чем. Есть единая криминальная система со своими понятиями. Все под ними ходим. А у Арсения именно на эту ночь было алиби. И именно после ночи с алиби мы были в людном месте, где нас видели свидетели. Первый раз мы завтракали в будний день в ресторане.

Медперсонал клиники, куда по просьбе Елизаветы перевезли Федорова, ничего не мог поделать со строптивой посетительницей. Девушка стояла у окна на площадке у реанимации и отказывалась даже спуститься в вестибюль.

— Вы ждете, чтобы я вызвала охрану или полицию? — нервно спросила старшая медсестра. — Вы больному даже не родственница. Хотя здесь торчать нельзя никому.

— Да, попрошу вас уйти, — поддержал сестру дежурный врач.

Девушка повернула к ним необычное, прелестное, как будто фарфоровое лицо, освещенное теплым светом изнутри. Ее лицо странно контрастировало с крупным, зрелым, женственным телом.

— Я не уйду, — мягко сказала она. — Это очень важно. Я должна сразу узнать, когда Романа выведут из комы. Вы, конечно, знаете мою бабушку. Академик Корнеева. Это она перевела сюда Федорова. Он — заведующий лабораторией в ее институте. На нем держится основной проект. И пострадал он, защищая этот проект.

— Я могу дать вам слово, что сразу позвоню. Оставьте свой мобильный.

Врач, взглянув на лицо Эммы и услышав фамилию ее бабушки, заговорил дружелюбно и даже сердечно. Эмма улыбнулась, и ему показалось, что в коридоре стало светлее.

— Разрешите мне остаться, — попросила она. — Мне очень нужно. Не смогу ждать звонка.

Академик Корнеева приехала за своей внучкой на рассвете следующего дня.

Эмма упала на заднее сиденье машины и выдохнула:

— Спасибо, что приехала. Я бы сама не добралась. Умираю, спать хочу. С ним уже ничего страшного. Прогноз умеренно-оптимистичный.

Дома она минут сорок лежала в горячей ванне. Потом ела на кухне все, что давала ей Елизавета. Пила молоко, чай, кофе. Смеялась:

— У меня истощение и обезвоживание. Заметно? Там ужасная вода из-под крана, сплошной хлор.

— Заметно, — коротко ответила Елизавета. — В чем дело, моя дорогая? Я не о Федорове. Что с тобой?

— Трудно сразу сформулировать для тебя. Я и себе еще ничего не сказала. Вот что пришло на ум. Помнишь, когда мы вернулись с Арсением из нашего отпуска в отеле, ты спросила: тяжело ли мне было с ним расставаться. Помнишь?

— Да. Ты сказала: легко.

— Да, я сказала: легко. Мне было радостно расстаться с ним и вернуться к тебе, к нам. А сейчас я отрывала себя от твоего забинтованного Федорова, как будто приклеилась к нему кожей и сердцем. Иду к двери, а мне больно, и все кровит.

— Давно это с тобой?

— Даже не знаю. Наверное. Как-то вдруг заметила: мне интересно все, что он говорит. У меня светлеет в душе, когда он заходит. От его скучного голоса, от мрачного лица моему сердцу становится горячо. Ты сказала недавно, что он студентом был красавцем. А мне он сейчас кажется очень красивым. И с морщинами, и с головой в гематомах. Он пришел в себя, посмотрел на меня, и я подумала: если прогонит — жизни конец. Моей жизни.

— Не прогнал?

— Он сказал: «Вроде откачали, а сон такой прекрасный». Это его первая фраза, вторую он произнес, когда меня уводили: «На всякий случай должен признаться, вдруг помру. Эмма, для меня нет на свете других женщин с тех пор, как я увидел тебя. Как сейчас помню — ты вошла в квартиру, бросила сумку на пол и проговорила: „Ненавижу школу“».

— Бедный Арсений, — не слишком выразительно сказала Елизавета. — Не выйдешь ты за богатого. Дело в том, что ты его подозреваешь в организации нападения на Романа.

— Не совсем так. Он такой, как сейчас надо. Сильный, властный, отличный любовник, будет благополучным мужем. Он такой, как надо, в бизнесе, где заложены пропорции чести и мошенничества в пользу дохода. Где невозможно выстоять без крепкой связи с криминалом. Они у Арсения есть. Но дело совсем не в этом. Арсений выбрал такую судьбу в силу гибкого, находчивого и ограниченного ума. В силу отсутствия другого — человеческой глубины. Вот такой, как у Романа, на котором сначала открываются раны от внутренней боли и ярости, а потом он делает шаг навстречу убийцам. Богатый именно он, для меня только так.

— Детка моя дорогая. Спасибо за откровенность. Отвечу тебе тем же. С позиции своего богатого женского опыта, над которым ты так любишь шутить. Да, я знаю мужчин. Был и такой, как Роман. Такой в принципе может быть только один. Близость с ним не сравнима в принципе ни с какими сильными ощущениями тела и души. Ты сейчас поймешь, о чем я. Только ты и поймешь это. Именно сейчас, после опыта с Арсением. Это высшее счастье тонкой и умной женщины — близость с человеком, к которому приросла кожей и сердцем. К мужчине, в котором нет ни ограниченности ума, ни тупости самца, ни всего набора ритуальных догм кодекса стада. Особенно, когда он говорит, что после встречи с тобой не видит других женщин. Мой Роман, его звали, конечно, иначе, меня не любил. Прошло столько лет, а это осталось главной болью моей женской судьбы. Так что Бог и я тебе в помощь. И капелька цинизма для крепкого сна. Ты, моя инфантильная, скромная девочка с запоздалым половым созреванием, использовала крутого мужика на полную катушку. Он обучил тебя любви, науке блаженства. И он же своими дикими поступками открыл глаза на другого. На того, кто тебе нужен, но вы оба могли бы никогда друг другу в том не признаться.

Через несколько месяцев Эмма и Роман появились на приеме в честь получения Елизаветой Корнеевой очередной престижной международной премии. На мгновение в зале для фуршета наступила тишина. Такой ослепительной парой показались они всем. Эмма была в длинном черном платье с открытой шеей и руками, Роман — в темном костюме. Так могут выглядеть люди особой, сознательно и продуманно выведенной породы. Или наоборот: те, кого природа спускает иногда на землю в качестве эталона благородства, ума и неотразимой человеческой прелести. От лица Эммы невозможно было отвести взгляд. Его кукольная красота потеряла защитную маску неподвижного, печального вопроса. Теперь это лицо любящей женщины. В нем было все — от любви. Восхищение — от любви, радость общения с другими людьми — от любви. Страх перед болью и страданиями всех и каждого — от своей любви.

А он… Профессиональный отшельник, гений и нищий по призванию. Он больше не беспомощный, не мрачный, не удрученный, не одиночка, который верит только науке. Он — уверенный и сильный мужчина, получивший от жизни приз, о котором не смел мечтать. Он — муж.

— Привет, — подошла к ним Елизавета. — А я сомневалась, что вы ради меня прервете свое бесконечное свидание с отключенными телефонами. Спасибо, что приехали. Хороши вы до невозможности. Сообщаем всем о вашем новом статусе?

— Да, — кивнул Федоров. — Только опускаем вопрос с приглашением всей этой оравы. Нам некогда. Мы столько времени потеряли.

Эмма переехала к Роману в его большую, заброшенную, запущенную квартиру в центре. Его родители несколько лет назад уехали навсегда в другую страну. Он жил в районе письменного стола, годами не заглядывал в другие комнаты. И Эмма с неожиданным для себя и для бабушки рвением взялась обживать эту целину. Бегала по магазинам, без конца что-то заказывала по интернету, принимала курьеров и рабочих.

Однажды вечером она вышла из машины во дворе, прошла пару метров и оказалась перед темной фигурой, перегородившей ей дорогу.

— Здравствуй, Эмма, — сказал Арсений. — Не выдержал. Решил все же спросить прямо. Как же так получилось? Неужели все, что было, не имело для тебя никакого значения? И почему он?

— Здравствуй, Арсений. Не готова была к таким вопросам, но сейчас переведу дыхание и отвечу. Получается, наверное, так, как на роду написано. И совсем не так, как мы планируем. Даже не так, как хотим. Я была с тобой по желанию. То, что между нами произошло, значило и значит для меня очень много. Ты стал моим первым настоящим женским опытом. А он — потому, что я его люблю. Причем, кажется, очень давно, с детства. Просто мы такие скрытные люди, что не могли в этом признаться даже себе.

— Ты уверена в том, что ничего не перепутала? Что не приняла жалость к жертве за любовь? Что не вынесла мне приговор из-за того, что могло показаться преступлением только сумасшедшим истеричкам из интернета? То был просто бизнес. Во имя нашей же семьи.

— Роман — не жертва, — рассмеялась Эмма. — Он самый сильный и самый умный мужчина из всех, кого я знаю. И лучший любовник, извини, если тебе неприятно это слышать.

— Я проклинаю тот день, когда повелся на твою нежную красоту, твою скромность и невинность. Я увидел в тебе идеальную жену. А ты — жестокий и беспощадный человек с тяжелой мужской хваткой. Ты просто использовала меня. Да, все к лучшему. Самого страшного человека в моей жизни я уже встретил. И ты сказала мне все, что я хотел. Все, что нужно, чтобы превратить мою любовь в ненависть. Прощай.

— Минуточку, Арсений, — попросила Эмма. — Раз это последний разговор, скажу то, что собиралась, но не успела. Это важно. Частный детектив, который расследовал ту историю с твоими поставками, а затем с нападением на Романа, представил мне доклад. Да, все, в чем тебя подозревали, подтвердилось. Пусть для тебя это ерунда, просто бизнес, но это были преступления по любому закону. Но дело не в этом. Это прошлое. Дело в другом: я знаю точно, кто напал на Романа по твоему заказу. Фамилии, клички, адреса. Я даже могу быть свидетелем того, что они не раз выполняли твои поручения. Эти клички звучали в твоих телефонных разговорах при мне. Но мы не будем сейчас ничего предпринимать. Их просто возьмут на очередном преступлении. Это моя защита семьи. И это самое большое, что я могу для тебя сделать. Порви с ними до того. Этим советом я тебя благодарю за то, что было. Благодарю без сарказма и кавычек. Хочу, чтобы мы были в расчете.

— Благодарю и тебя за последнюю милость. У меня поправка: ты не просто жестокий человек. Ты — чудовище.

Эмма вошла в квартиру, опустила на пол сумки и сразу встретила нетерпеливый, обожающий взгляд Романа, который всегда торчал в прихожей, ожидая ее.

— Ненавижу школу, — выдохнула она.

И эти двое закрыли для всех дверь в свою историю любви, отвоеванную у людей и обстоятельств. Если для ее охраны нужна жестокость, пусть так и будет.

Не все в этом мире равны

Стас Галецкий был сыном очень красивой женщины. Настолько красивой, что это мистическим образом определило его характер и судьбу. Общество двинулось с платформы равных возможностей к станции контрастов, преимуществ и незаслуженных наград. Очень сообразительный мальчик Стас с детства понял: для того, чтобы тебя заметили, уважали, выделяли, нужно что-то вроде печати исключительности. И с ней все пойдет особым образом, не так, как у всех. Он очень рано сформулировал для себя самое жалкое и унизительное состояние: «как все», «как у людей», «толпа». Эти понятия безнадежно серого цвета. Это не жизнь. В этом не может быть ни мечты, ни подарков.

А мама Стаса, женщина простая, бедная, ничем не знаменитая, была так ослепительно хороша собой, что Стасик с детского сада стал «тем самым». Был мальчик, у которого самый богатый папа, девочка, чья мама — известная балерина, близнецы пожарного, который вынес из огня половину детского дома. И в этой исключительной компании оказался Стасик, на маму которого было больно смотреть, такой она была ослепительно красивой. Взрослые: воспитатели, другие родители, позже учителя многое говорили о Галине, маме Стаса. Это были далеко не только приятные слова и оценки, часто продиктованные завистью и подозрительностью. Но это все потом, это к Стасу отношения не имело.

Стас нес печать своей исключительности сначала бессознательно. Затем начал разумно и продуманно на нее работать. Он старался соответствовать. Он сам красавцем не был категорически. Но его внешность заметит каждый и уже никогда ни с кем не перепутает.

Стас был альбиносом. Отсутствие пигмента меланина считается вообще-то уродством. Но ангел-хранитель Стаса спас. Радужка глаз не стала бесцветной, страшной, как бывает. Глаза Стаса были очень светлого, самого светлого оттенка голубого цвета. На очень бледном лице, под белоснежными волосами и бесцветными ресницами они сияли нежно и мягко. Жили своей жизнью, сразу притягивали внимание, поражали. А потом люди обнаруживали в его глазах удивительное выражение: ум, проницательность и мудрую доброту. Таким выражением Стас был обязан безграничной материнской любви. Галина так обожала сына, что видела в нем самые идеальные качества. Она внушала ему, что это в нем есть. Преклонялась перед ним. У них никогда не было денег на репетиторов, дорогих врачей, книги и развивающие игры, но Стас сразу цепко ухватился всеми пальцами в идею собственной уникальности. Он все находил сам.

Стас никогда не был отличником, но многие вещи он знал лучше учителей. Они с матерью не могли позволить себе его стационарное обучение в институте, но Стас и не стремился к тому, чтобы убить просто так пять лет. Он поступил заочно на экономический факультет МГУ, после второго курса бросил, запомнив то, что ему казалось главным. Какую-то общую систему успеха. И сделал ставку на бизнес, в котором не очень нужны сотрудники и партнеры. Это, конечно, риелторские услуги.

Для такого дела в нем было все: способность разумно определить размеры выгоды, понимание психологии других людей и, главное, дар убеждения, влияния. Стас умел деликатно, ненавязчиво подвести человека к решению, которое в первую очередь выгодно самому Стасу. И при этом человек оставался довольным, благодарным, уверенным в том, что ему несказанно повезло.

Стас был склонен к поэзии и романтическим представлениям. Он создавал в душе красивые картины. Ведь его родила женщина-цветок. Галина отличалась от остальных женщин не только внешностью, но и невероятной нежностью, безграничной добротой. Ее глаза были необычного, фиалкового оттенка, волосы переливались пшеничным золотом, рот был похож на крупную клубнику. И такой же удивительной была ее душа: вся светилась и звенела прелестными мелодиями.

Стас в точности перенял мамину улыбку и теплый взгляд, ее эмоциональную и участливую манеру общения с другими людьми. Приятную иронию над собой. Это был самый верный путь к сердцам людей. А дальше… Дальше требовалось то, чего у мамы не было совсем. Строгий ум, жесткий отбор, верная цель, отступать от которой нельзя ни при каких обстоятельствах. Если бы у Галины было то, что обнаружил в себе ее сын, ее судьба была бы совсем другой.

В своей судьбе Стас был золотой пчелой, которая летает над цветами и собирает разного вида нектар. Цветов так много, есть и ядовитые, нет только лишних.

«Далеко не все люди в этом мире равны», — иронично-печально подумал однажды Стас, мысленно сдвигая и любимую маму с вершины собственной исключительности.

Именно эта мысль и стала его жизненным кредо. Он произносил эту фразу так мило, с доброй улыбкой, что большинству людей это казалось просто удачной шуткой.

Однажды, еще в школе, возник скандал, когда сын армянского бизнесмена услышал в словах Стаса оскорбление по национальному признаку. Он и его родители потребовали разбирательства и наказания. Мальчик утверждал, что слышал, как Стас презрительно говорил о «черных».

Тогда скандал закончился мирно благодаря маме Стаса. Галина с таким пылом и отчаянием убеждала всех, что этого не может быть, что Стас говорит эту фразу, имея в виду совсем другое. «Стасик у меня такой беленький, нежный, слабенький здоровьем, что привык побаиваться сильных ребят с более темными волосами. Это я виновата, я ему всегда говорила, что он слабее других мальчиков, потому что рожден альбиносом. По сравнению с ним все „черные“. Вот он и спасается мыслью, что не все в мире равны. Это не значит, что кто-то хуже или лучше. Просто на разных местах. И очень многие сильнее и удачливее, чем он сам».

Галина не лукавила. С ней самой жестокую шутку сыграли выдающиеся нежность и красота. С раннего детства она отбивалась и пряталась от приставаний и серьезных домогательств. Ей легче было с подобранными котятами, чем с людьми. К мужчинам возникло стойкое недоверие, мгновенно перерастающее в неприязнь. Замужество стало просто побегом от опасностей. Галина выбрала серого во всех отношениях человека, который очень быстро сбежал из ее хрустального царства. А ребенок стал странным результатом взаимоисключающих генов. И был настолько не похож на остальных людей, насколько того требовала робкая и мерцающая душа Галины.

Стас извинился с подкупающей искренностью, смешно пошутил над тем, как живется крысам-альбиносам в крысиной стае другого цвета. История лишь убедила всех в том, что он на редкость приятный человек.

Дела его на поприще купли-продажи недвижимости продвигались спокойно, без риска и спешки, без погони сразу за большим доходом. Стас понемногу откладывал деньги. А после нескольких очень успешных сделок зарегистрировал свое агентство. Кроме него, там работали еще две женщины. На самом деле он опасался контактов с другими мужчинами. И здоровье было слабое, как и говорила мама Галя, и кожа слишком тонкая, и слух обостренный.

Стас и женился по своему принципу. Он не полюбил женщину. Он ее выбрал, взвесил все «за» и «против». Антонина была старше его на семь лет, внешне являла собой противоположность маме Галине. Она была коренастой, темноволосой, с решительным и некрасивым лицом. Вторая женщина-цветок для судьбы Стаса не требовалась. В Антонине были основательность, четкость, хозяйственность и бесконечная благодарность Стасу за то, что женился, за то, что верен, добр и внимателен. Позади у Антонины был чудовищный брак со всем обычным набором. В выборе Стаса имелось только одно «против» — он не любил жену. Но это «против» было как раз и самым главным аргументом «за». Стас не хотел ни с кем делиться своей душой. Он не хотел рисковать и терпеть боль, тревогу, страх потери или разлуки.

Так прокладывал свою тропу по рытвинам и ухабам неприветливого мира слабый здоровьем альбинос, которому было необходимо стать сильнее и устойчивее многих. В деле, семье, дружеских контактах первым делом Стас старался исключать эффект неожиданности. Он обычно знал, чего от кого-то ждать лучше, чем сам объект размышлений. Свою деятельность он решительно ограничил работой только по рекомендациям. Пусть меньше, но зато вернее.

Так бывший одноклассник познакомил его с Эльвирой, врачом-педиатром. Стас и раньше встречал эту милую, интеллигентную женщину в очках, которую на улице вечно подстерегали родители больных детей. Она жила через три дома от них с матерью.

Эльвира работала в детском реабилитационном центре. Она была специалистом по аутизму. Ее кандидатская диссертация привлекла внимание ученых. Руководитель центра уговорил ее всерьез заняться докторской, дал несколько месяцев отпуска, который она не брала много лет. Эльвира оформила еще три за свой счет. Приступила к работе. И вдруг поняла, что не может сосредоточиться в городской квартире с эффектом картонных стен. С утра сосед сверху сверлит какие-то бесконечные дырки. Днем за стенкой рядом бабушка ругается с внучкой-подростком. Вечером внизу расслабляются квартиранты-молдаване после рабочего дня. Начинают красиво петь, но тут же сбиваются на крики и драки.

Эльвира была вдумчивым ученым и очень чутким человеком, восприимчивым к чужим страданиям. Ее контингент — эти маленькие жители страны Дождя, — не только нуждались в ее помощи проводника к другим людям, они сами научили доктора Эльвиру осваивать собственную тишину, находить истины там, где обычные люди видят лишь пустоту.

Эльвире нужен был домик в деревне. Самый маленький, самый дешевый, главное, чтобы ближайших соседей не видно было даже в бинокль.

Она поговорила об этом с подругой Ритой, спросила, сколько это может стоить.

— А сколько у тебя есть?

— Около четырехсот тысяч рублей.

— Хватит, конечно, — авторитетно заявила Рита. — У мужа бывший одноклассник как раз риелтор. Он говорил, что все страшно упало в цене. Нормальный кирпичный, двухэтажный дом можно купить за триста пятьдесят. Небольшую теплую дачку, наверное, и за триста он тебе найдет. Мы поговорим со Стасом и дадим тебе телефон.

На следующий вечер Стас пришел к Эльвире. Она смотрела на него с интересом. Необычный человек. Молодой мужчина, стройный, со вкусом одет, с очень странным лицом, в котором уродство смешалось с красотой, и результат производил сильное впечатление. Он хорошо говорил, у него были манеры человека, получившего отличное воспитание. Мягкая, нежная улыбка и прямой искренний голубой взгляд решили вопрос. Эльвира поняла, что это единственный для нее вариант подобного сотрудничества. Она объяснила, что требуется, какие критерии, как много зависит от их выбора. Стас прекрасно реагировал, понимал все в деталях и мелочах. Эльвира назвала сумму своих сбережений. Он сказал:

— Я понял. Посмотрю, что есть, подумаем. Есть, конечно, нюансы, которые могут влиять на цену. Я так понимаю, нам требуется, чтобы уединение и тишина не были все же непроходимой глушью? Для нормальной работы нужно и тепло, и электричество с интернетом, и вода в доме, и магазины в доступности. И какой бы крошечной ни была избушка, одинокой женщине нужны крепкий забор и хорошие запоры. Я верно все перечислил?

— Отлично. Я бы не смогла сформулировать лучше.

— Будем искать. Займусь вашим делом в первую очередь. Понимаю, как дорого для вас время.

Он вернулся с докладом через три дня. Положил перед собой план-конспект. Блистательный анализ предложений. Чего там только не было! И сколько угодно вполне достойных предложений за смешные деньги. За те, которые у Эльвиры есть. И особым пунктом была мечта Эльвиры. Крошечная избушка, та единственная, именно такая, что была ей нужна. Избушку продавал немецкий журналист, который переезжал на работу в Питер.

— Да, — мягко улыбнулся Стас. — Все, как по вашему заказу. Электричество, интернет, горячая, холодная вода в доме, ванная и туалет, кухонная техника. Соседи далеко, до магазина близко. Дворик — несколько метров в ширину и длину, зато высокие ели вокруг, высокий забор с запором. Продает вместе с почти новой мебелью из сосны.

— Боюсь спросить, сколько.

— Да, сумма не маленькая. Два миллиона. Цена адекватная вообще-то. Можно купить дом за триста тысяч, а потом убить годы, если не десятилетия на создание человеческих условий. Тянуть воду, проводить свет и все в таком роде. Рабочие, материалы. И не факт, что будет нужный результат.

— Я в отчаянии. Мне не нужен другой вариант. Понимаю, что только отобрала ваше время. Придется расстаться с мечтой о домике в деревне. У меня полгода на то, чтобы сделать работу.

— Все не так драматично, — заметил Стас. — Я еще не обсуждал ситуацию с продавцом. У меня есть для него аргументы. Главный аргумент — на такой дом нет покупателей. Люди сейчас бегут из городов для того, чтобы посадить где-то картошку и лук, разводить птицу. У людей мало денег, часто нет работы. У него штучный товар — домик для комфортного уединения на одного, у меня штучный покупатель, которого устроят сантиметры двора, отсутствие подсобных помещений для хозяйства. Подождите, Эльвира. Я просто хотел убедиться в том, что это именно то, чего вы хотели.

Еще пару дней Эльвира пыталась уговорить себя смириться с неудачей. А потом пришел Стас и скромно сказал:

— Том согласен снизить цену вдвое! Он все понял, поспрашивал в других местах. У него нет времени на поиски покупателя. Эльвира, всего миллион. Мой процент — с продавца. У вас есть четыреста, почти половина. Мой совет: поговорите со знакомыми и родственниками. Сейчас многие так делают: собирают небольшими суммами. Поверьте, это шанс.

Раньше Эльвира никогда не брала деньги в долг. Но она со Стасом поехала посмотреть на дом своими глазами, познакомиться с владельцем. Том Вайс оказался высоким худым мужчиной с ежиком жестких волос, пристальным взглядом серых глаз. Хорошо говорил по-русски, был явно очень образованным человеком. У него очень интересное, неулыбчивое лицо со строгим, не слишком приветливым взглядом. Эльвире показалось, что он даже не взглянул в ее сторону. Быстро провел по дому, все показал. Договорились, что Эльвира сообщит о решении на следующий день. Речь шла лишь о нужной сумме: удастся ли ее собрать. Если да, то дом будет ее, Стас сказал, что завтра же подготовит документы и что деньги лучше платить наличными, чтобы не возникали проверки с подтверждением источника дохода. В данном случае будет трудно и долго.

Дома Эльвира позвонила двоюродной сестре, нескольким друзьям, паре давних коллег. Все порадовались за нее, нужная сумма была собрана к вечеру следующего дня.

Последние двадцать тысяч привезла кузина Вера. Эльвира положила все деньги в антикварную супницу — наследство от бабушки. Захлопнула дубовую дверцу буфета. Это у нее сейф такой.

Заглянул Стас, показал документы. Посидели, попили чай. Поздно вечером Эльвира позвонила Тому, сказала, что все готово.

— Я очень рад, — ответил он.

Полночи Эля бродила по квартире, складывая в сумки и чемоданы книги, документы, какие-то вещи. Обнаружила массу хлама, который нужно было выбросить. Собрала в большой мешок, вышла с ним к мусорному баку, а там дворник Шамс скалывал лед с дорожки. Эля рассказала ему, что и почему делает. Он вызвался помочь. И они вместе за час расчистили завалы. Перед тем как лечь спать, Эля хотела опять пересчитать деньги, но позвонила соседка снизу, попросила вызвать ей «скорую». Так прошла ночь.

Уснула Эля на рассвете. И было ей спокойно и счастливо, как в детстве накануне дня рождения, когда точно знаешь, что тебя ждет подарок.

Утром встала поздно. Постояла под душем, выпила кофе, оделась и открыла буфет, где всегда стояла супница. Супницы не было. Ни ее, ни денег. Совсем. Ни своих четыреста, ни шестисот тысяч, которые ей дали в долг. Дыхание сбилось, сердце застыло. Эльвира позвонила в полицию, Стасу, сестре. И села ждать, без мыслей, без чувств, понимая, что пропала не только мечта о доме, но и работа.

Эльвира тонула в вязком болоте. Отчаянье, горечь, бесконечные казенные пытки с вопросами по кругу, тяжесть самой унизительной потери. И стыд. Да, именно стыд. Это из-за нее, из-за ее дурацкой мечты о домике в деревне всех знакомых, соседей, сестру терзают проверками и допросами. Даже маму больной девочки, которая в тот день зашла к Эльвире на пять минут, чтобы получить расписание занятий и тренировок, даже ее проверяют на предмет кражи.

О том, что сделка отменяется, Тому Вайсу сообщил по просьбе Эльвиры Стас.

Эля позвонила директору центра, сообщила, что отказывается от отпуска за свой счет. Дала объявления о частной помощи детям с аутизмом. А документ со своей диссертацией она больше не открывала. Это слишком много. Это слишком дорого. Она не коснется такой работы без настроения и вдохновения.

Дело о краже денег Эльвиры вел следователь районного ОВД майор Григорьев. Эля узнавала его по звонку телефона или в дверь. Она сжималась от звуков его голоса. Она теряла веру в свои возможности ответить хотя бы на один вопрос так, чтобы он понял. У него была особая логика: «Копать от забора и до обеда».

И вдруг бесконечность свинцовых дней и ночей без сна прорезал совсем неожиданный звонок.

— Здравствуйте, Эльвира. Это Том Вайс. Я осведомлен о ваших делах. Сейчас случайно оказался неподалеку. Можно прийти к вам? Есть разговор.

Он вошел в ее прихожую со своим обычным сосредоточенным и отстраненным видом. Повесил куртку на вешалку, посмотрел ей в лицо и вдруг улыбнулся:

— Вы совсем другая без очков. Домашняя и беспомощная. И глаза зеленые, как у колдуньи. Вы на самом деле ученый?

— Да. Моя тема — детский аутизм.

— Не хотите немного рассказать об этом? Меня интересует эта тема. И чашку чаю, если можно. Очень холодно.

Такого слушателя и собеседника у Эли, наверное, еще не было. Это был не деловой разговор коллег. Это было эмоциональное общение людей, которые на что-то, главное, смотрят одинаково. Тома на самом деле интересовала тема, были свои источники информации. И ему было интересно слушать Элю.

— Спасибо за доверие, — сказал он. — Очень хотелось бы следить за вашей работой и дальше. А теперь мой к вам разговор. Предложение. Вы тогда у меня сказали, что вам не нужен другой вариант дома. Вот и мне не нужен другой вариант покупателя. Я слишком любовно создавал для себя этот уголок комфорта и уюта. Мне не безразлично, кто в нем будет жить. Я хотел бы сдать вам дом на любое время, которое понадобится для сбора нужной суммы. Только за ежемесячные коммунальные платежи. Деньги мне пока не нужны. Вы согласны?

— Боже. Конечно! Сейчас позвоню Стасу.

— Нет, прошу вас, этого не нужно. Не люблю посредников. С переездом помогу. Я пока в Москве. У меня тут номер в гостинице. Жду звонка.

Весь вечер Эля не находила себе места в квартире. Носила по ней, как младенца, теплую радость в груди. Это же отмена казни! Иногда она подолгу смотрела в зеркало, в отражение своих зеленых глаз. В них был туман прошлого и неясный свет будущего.

Эля давно поставила для себя блок на входящие слова, отдаленно напоминающие комплименты. Но этот странный человек не хотел ей польстить. У него такая манера общения: он констатирует то, что видит. Это меняет дело. Что-то во всей истории меняет дело.

Поздно вечером в дверь позвонили. На площадке стоял дворник Шамс, бледный и испуганный. Он рассказал, что ходил в банк отправлять деньги семье: полторы тысячи долларов. А его схватили, повезли в отделение. Деньги арестовали. Обыскивали квартиру, нашли еще деньги, тоже изъяли. Он теперь главный подозреваемый по делу ограбления Эльвиры. Дали три дня на доказательство другого происхождения денег. Потом выпишут ордер на арест.

— Как я могу доказать? Я просто работаю, люди мне платят. Я откладываю. Не знаю не только, как их звать, даже адресов не помню. У меня в Узбекистане родители, жена и четверо детей.

— Успокойтесь, Шамс. Я все решу. Все будет хорошо.

Эльвира закрыла за ним дверь и заметалась. Что делать? Как остановить этот ужас? Григорьев должен найти вора или придумать его. Ему нужна чертова «раскрываемость»! А все, что Эля в данном случае может сказать, чтобы не посадили Шамса, это то, что она ему верит.

Она позвонила Стасу. Тот ответил необычно серьезным, даже удрученным тоном:

— Не только у Шамса такие проблемы. Я сейчас зайду.

Стас показался Эле осунувшимся и посеревшим. Бледнеть альбиносу некуда.

— У вас тоже что-то случилось? — спросила Эльвира, когда они сели в кухне у стола.

— Как говорится, беда не приходит одна. С того дня, как у вас совершена кража, я остановил сделки. Именно для того, чтобы не было прихода денег, который придется подтверждать. Далеко не всем клиентам это понравится. Точнее, никому не понравится. А где тонко, там и рвется. Тяжело заболела мать. Возник вопрос о срочной операции, но мне пришлось отказаться. Операции только на бумагах бесплатные. А у меня жена лежит на сохранении. Беременности семь месяцев, есть опасность выкидыша. Ей сорок три года.

— Господи, какой ужас! Я сейчас подумала о маме больной девочки, которая у меня была в тот день. Им тоже часто помогают анонимно, и это главный источник существования. Этот Григорьев может и к ним прицепиться. Что делать, Стас?

— Я так понимаю, что сейчас главный вопрос в том, чтобы Шамса не забрали в тюрьму. Потом никто уже на ситуацию не повлияет. Заработает машина.

— Выхода нет?

— Только один. Найти деньги. Заявить, что вы нашли деньги.

Эльвира задумалась:

— Их надо предъявлять следователю?

— Нет, конечно. Вы владелец, вас проверять не станут. Но достоверное объяснение и подтверждение должно быть.

— Не представляю, что я могла бы придумать.

— Можно попробовать… — неуверенно сказал Стас.

Но Эльвира не привыкла пользоваться чужими идеями. К утру ее сценарий «находки» был готов. И главный свидетель, тетя Маша, она же исполнитель роли виновницы, даже не захотела брать у Эли деньги за услугу.

— Не придумывай, Эля! Какие деньги? Ты мне, как дочь. Я сама весь вечер проплакала, слушая Шамса. У него одна девочка еще и парализованная. Боюсь только, что меня собьют.

— Не собьют, тетя Маша. Мы как следует порепетируем. Все очень просто, сама увидишь. И, главное, все это будет написано на бумаге, в моем заявлении. Главное, все время держи в голове, что мы умнее этого майора. И, в конце концов, это мое дело — хочу я или нет, чтобы он продолжал мучить людей. Деньги он уже не найдет, это ежу понятно. А чтобы получить свои премиальные за раскрытие, посадит того, кого легче подставить.

— Поняла, девочка. Рассказывай мне, как же я эту кашу заварила.

Тетя Маша много лет ходила к Эльвире убирать квартиру. Это бывшая дворничиха с первого этажа, прелестный, добрый, честный человек. И одна на всем свете. И с тяжелой формой диабета. Наверное, давно бы умерла, и никто бы не загрустил, но так случилось, что когда-то в ее открытую настежь дверь вошла Эльвира, которая поздно вернулась с работы. Позвала с порога, а потом обнаружила на полу тетю Машу в диабетической коме. Так и началась их дружба-родство. У тети Маши был ключ от квартиры Эльвиры. Только этот факт и утаила Эльвира от полиции. Отдавать на их растерзание тетю Машу она не собиралась. Тем более в ночь кражи она сама ей вызывала «Скорую», которая и увезла тетю Машу в больницу.

Так Эльвира и начала свое заявление на имя Григорьева. «Довожу до вашего сведения, что деньги в сумме одного миллиона рублей, которые я считала украденными, нашлись. Невольная виновница недоразумения — Мария Ильинична Васильева, пенсионерка, инвалид, проживающая в нашем доме на первом этаже. Это не просто моя хорошая приятельница и помощница по хозяйству, это по сути близкий мне человек. У нее, кроме меня, никого нет. У Марии Ильиничны есть ключ от моей квартиры. Она часто убирает у меня, когда видит, что я уехала на работу. Из-за ее болезни мы не составляли график уборки. Она приходит, когда нормально себя чувствует. Плачу ей небольшую сумму помесячно. В ночь после кражи я сама вызывала для нее „Скорую помощь“, которая и увезла ее в больницу, что легко проверить. Потому я о ней и не упомянула в нашем разговоре…»

Дальше сюжет развивался так. Будто бы тетя Маша вернулась из больницы два дня назад, отдохнула и накануне пришла к Эльвире делать уборку. И спросила спокойно:

— Ты нашла деньги, которые я из супницы переложила в ящик стола под зеркалом? Я так виновата, Элечка. Так плакала, когда разбила твою любимую супницу. Да еще на меленькие кусочки. Осколки убрала, деньги в ящик положила. Мусор вынесла. Видно, потому и стало плохо. Когда начала терять сознание, тебе позвонила. И не помню: я тебе про деньги сказала?

В общем, в Элином заявлении все решилось счастливо. Деньги в ящике лежали, и она их даже успела отдать владельцу дома Тому Вайсу, который больше не мог ждать.

Когда Эльвира с тетей Машей принесли Григорьеву эту бумагу, тот был потрясен. Что значит нашлись? Что значит забыла? Что значит кома, когда такие дела? А он ради чего пахал, как конь? И схватил за руку потенциального грабителя.

Это как?!

— Не петушись, Коля, — спокойно сказала тетя Маша. — Ты хороший человек, я твою маму с детства знаю. Эльвире неудобно было бы, а мы с тобой не чужие люди. Потому я, как самая виноватая, и принесла тебе эту корзинку. Тут чистейший самогон, пять литров, моя знакомая гонит. Полезно для здоровья, ручаюсь. Ну, и всякой закусочки наготовила. На неделю хватит. Ты прости меня.

Эля достала телефон.

— Я могу вас соединить с Томом Вайсом, журналистом из Германии, он подтвердит, если нужно, покажет деньги. Хотите к нему подъехать?

— Вы считаете, что я таких сумасшедших бабок никогда не видел? — раздраженно буркнул Григорьев. — Не, спасибо. Журналюг вообще на дух не выношу. Натерпелись, знаю.

И он бросил взгляд на корзину, придвинутую тетей Машей. Суровые глаза потеплели. Эля поняла, что все получилось. Они с тетей Машей вышли, Эля обняла толстое, уютное тело спасительницы и от избытка чувств расплакалась.

— Ох ты моя милая, — всхлипнула и та. — Ты же теперь без денег осталась. И супницу какой-то гад, получается, спер.

— Все хорошо, — только ей и призналась Эля. — Я перееду в тот самый дом. Меня бесплатно хозяин пускает. Сдает за символическую сумму. На любое время. И тебя буду с собой туда из Москвы иногда забирать.

— Приличный человек? — строго спросила тетя Маша.

— Хороший человек, — выдохнула Эля. — Увидишь.

Через месяц после этих событий Стас Галецкий, который светился в серой толпе, как одинокий светлый цветок среди поля сорняков, неторопливо шел по платформе к электричке в Подмосковье. Он отлично выглядел в тесных джинсах, ярко-красной спортивной куртке, в темных очках. Модная сумка через плечо и большой пакет с новым ноутбуком. Стас нес его не просто осторожно, любовно. Большой, особый мир в пакете. Все пользуются интернетом привычно и механически, как будто сено жуют в стойле. И только редкие люди, как Стас, могут оценить высший комфорт, высшее счастье открытого мира в полном уединении.

Его легко обогнала стройная женщина, тоже в джинсах и куртке. И тоже с сумками и пакетами. Стас не сразу понял, что это Эльвира. Но догонять не стал. Интересно, что за дела у нее в Подмосковье? Он посмотрел, в какой она вошла вагон. И сел в соседний. Ему нужно было проверить одну версию, которая возникла у него недавно. Стас пару недель назад позвонил Тому Вайсу и предложил хорошего покупателя, речь даже могла идти о первоначальной сумме. Тот как-то неловко и неубедительно отказался. Эльвира вообще прекратила разговоры на тему приобретения дома. Стасу показалось, что эти двое что-то скрывают от него. А она казалась такой доверчивой и искренней. Но эти зеленые глаза, как у ведьмы или русалки, они всегда вызывали подозрение.

Эльвира вышла на станции, откуда можно было добраться до дома Вайса. Похоже, там любовь-морковь. Ну, ради бога. Губы Стаса скривились в горькой улыбке. Он с ними общался, как с друзьями. А они… Ну, не все в этом мире равны.

Стас вышел из поезда через две остановки после Эльвиры. И медленно пошел по тихой деревенской улице к маленькому домику, чистому и красивому, как игрушка. У ворот достал ключ, неторопливо открыл и заботливо проверил крепость забора изнутри. На крыльце посидел, отдохнул, наслаждаясь вечерней свежестью. Затем вошел и зажег везде свет. Его ждут восхитительный вечер и спокойная, богатая ночь. Ночь общения с миром и собой. Со своим миром.

Стас разделся, долго возился с ноутбуком. Затем принял ванну, закутался в пушистый халат. Налил у бара полстакана виски Glenlivet. Пил медленно, с наслаждением, ощущая каждый глоток, как тяжелую и теплую каплю счастья, солнца в ночи. Затем раздвинул шторы и долго смотрел на пушистые ели за окном. Его дом очень похож на дом Тома Вайса, только здесь есть и маленький, ухоженный сад, и несколько грядок.

Перед тем как сесть к компьютеру, Стасу захотелось усилить приятные ощущения. Он подошел к небольшому красивому буфету под старину, открыл дверцу и поднял крышку супницы. Там лежали документы на дом. Купчая на собственность. Стас прочитал эти слова как чудесные стихи.

Эльвира ходила по своему крошечному замку босиком, теплый деревянный пол ласкал ее ступни. Она собиралась этим вечером ничего не делать. Это значит, найти только в мыслях самое главное, оценить масштаб и важность задач, услышать в душе отклик. Такой была ее система: начинать работу с отклика в душе. Она неправильный ученый. Для нее важны не столько факты и строгость теорий, сколько догадки, интуиция, тень открытия. К этому уже пристроятся и факты, встанет на страже строгая логика.

Эля лежала на кушетке перед камином, смотрела в огонь, искала тропы в страну Дождя, обживала область тайн, которые природа, знания и любовь откроют только ей. Все было хорошо, только что-то главное не давалось в этом чудесном уединении, о котором она столько мечтала. И сама себе не давала понять, что же есть это главное.

А главное вдруг открыло дверь.

— Эля! — нетерпеливо позвал из прихожей Том. — Ты где?

— Удивительно, — произнесла Эля, появившись из комнаты. — Я знала, точнее, чувствовала, что ты сегодня приедешь. А собирался, кажется, через месяц.

— Не получилось, — коротко объяснил Том. — Столько не вынес бы. Вдруг подумал, что через месяц, в мою свободную неделю, мы могли бы уже расписаться. Если завтра отвезем заявление.

— У нас вечер обручения?

— Ну, да. Я привез шампанское и торт.

О чем только они не говорили во время пиршества. За несколько часов обменялись своими жизнями. И мгновения хватило, чтобы подумать в унисон: это судьба. Единственный шанс из всех возможных.

Поздно ночью Том вдруг спросил у Эли:

— Тебе совсем не интересно, кто тогда тебя ограбил? Или ты боишься это узнать? Ведь совсем чужих людей в тот день у тебя не было.

— Пожалуй, не хочу, — задумчиво произнесла Эля. — Не боюсь, нет. Просто не хочу касаться тайны человека, у которого, возможно, это был последний шаг большого отчаяния, безысходного горя.

— Точнее?

— Скажу точнее. Ирина Скворцова, мать моей пациентки, страшно нуждается. Состояние ее единственного ребенка критическое. А такая сумма могла бы очень многое изменить. Подарить своему печальному, испуганному ребенку дни счастья. И это повлияло бы на их будущее. Шамс, у которого четверо детей, одна дочка парализована, — тоже мог бы повезти девочку на операцию, может, за границу. И что-то такое не исключено у каждого, кто входил тогда ко мне.

— У твоего риелтора тоже?

— Да. Я этого не допускаю, но и у Стаса была тогда ужасная ситуация. Тяжело заболела мать, и он отказался от операции, которая могла бы ей помочь. Из-за денег, как он сам мне сказал. Мать умерла. Мне говорили, что он похоронил ее на социальном кладбище.

— Что это за кладбище?

— Для бедных, у которых нет родственников. Деревянные кресты и могилы не в один слой. Ужас. Жена его тогда сохраняла беременность, девочка потом родилась с проблемами, обеим требовалось лечение. Да, я могла бы понять такой поступок, единственный в жизни, ради спасения близкого человека. И очень рада, что забрала заявление. Все равно этот гусь поймал бы не того.

— Какая красивая теория. Не совсем научная, но тебе она так идет. Ты сейчас похожа на сказочную фею, которая не знает лишь одного: кого раньше коснуться волшебной палочкой, чтобы подарить прощение и радость. Я рядом с тобой, наверное, жестокий демон. Именно поэтому я должен тебе кое-что рассказать. Хоть какую-то защиту поставить на твое нежное и щедрое сердце.

— Может, не нужно? — нахмурилась Эля. — Или хотя бы не сегодня? У нас такая ночь.

— Нужно. Именно поэтому. И закроем тему. Я не майор Григорьев, я всегда ставлю точку в конце истории. Ему достаточно корзины с самогоном. Я всегда ищу правду. Не так давно я заметил из машины, как от электрички по соседнему поселку идет наш риелтор Стас. Меня это не удивило, я даже хотел было остановиться, но он как-то поспешно свернул на тропинку и быстро удалился, как будто не заметил меня. Я проехал пару домов и остановился: оттуда было видно, куда Стас вошел. Этот дом выставил на продажу мой знакомый, который переезжает на ПМЖ в Италию. Вечером я ему позвонил. И теперь коротко, по пунктам. Стас купил у него дом за миллион рублей, деньги привез вечером девятнадцатого февраля, в день твоего ограбления. Сделку оформил на следующий день. На сайте его агентства сделка оформлена девятого февраля. Пропустил единичку, а сделки, совершенные до ограбления, твой майор не проверял. Теперь насчет крайнего и единственного шанса, когда нет денег на спасение мамы. Стас Галецкий с самого начала нашего знакомства советовался со мной насчет перевода своих валютных счетов из России в Германию. Я даже посоветовал ему знакомого финансиста. Речь шла о серьезных суммах.

— Я не могу понять зачем? Мы ведь сотрудничали. Это репутация и заработок, в конце концов.

— А как пострадала его репутация? Даже, если бы ты подозревала и сказала бы об этом полиции, никто бы ничего не доказал. Ты же не знаешь номера купюр, у него полно своих денег. Но он не рисковал даже так. Точно знал, что сумеет тобой управлять. Насчет заработка — это пять процентов от суммы сделки с меня. Пять процентов от того, что он украл. Ты сейчас опять спросишь: зачем, если деньги были? Затем, что эта циничная белая крыса берет то, что может взять. Он всех презирает, кроме себя. И так уверен, что «не все в этом мире равны», что никто его не просчитает. Он меня замучил этой своей истиной.

— Но как он не боялся… Купил дом недалеко от твоего. Вот ты его увидел.

— Ну и что, что увидел? Не говорю даже о том, что он не знал о наших отношениях, о том, что мы когда-то без него вообще увидимся. Но к этому моменту ты практически под его диктовку написала свое заявление о том, что кражи не было, деньги нашлись. Привела «виновницу» и главную свидетельницу. Это все: у тебя пути назад больше нет.

— Почему он хотя бы не купил дом где-то далеко?

— Да потому что не все в мире равны! Ему понравился тот, именно в этом месте, такой обустроенный, как у меня, даже лучше. Он украл не только твои деньги, но и твою мечту. И не видел ни одной причины, по которой должен в чем-то себя ограничить. Это его добыча, это его месть другим людям. Нам. Мне сразу показалось, что он смотрит своими белесыми глазами так нежно, так сладко улыбается, — и ненавидит. Так изобретательно ненавидит всех. Наверное, и мать свою за что-то презирал. Зарыл на социальном кладбище.

— Ты хочешь его разоблачения?

— О нет. По двум причинам. Не буду мараться. Да и следов уже не найти. Разве что он был настолько безмятежен, что продал супницу в антикварный магазин. Тогда можно все раскрутить по ее бренду и номеру. Но это вряд ли. Это первое. Но главное — второе. Благодаря ему и его преступлению я нашел наконец тебя. Свою женщину. Это стоит всех денег мира. И закроем тему, как собирались. Только одно: если он еще приблизится к тебе, я сверну ему шею. При всей своей благодарности. Ты расстроена?

— Я счастлива, — уверенно ответила Эля. — Даже не слишком удивлена. Что-то действительно в нем было такое… Но это не Ира Скворцова, не Шамс, не остальные. И есть мой дом, который построил мой Том. Значит, мы сможем помочь кому-то. И будем счастливы сами.

— Ты мое солнце из страны Дождя, — улыбнулся Том.

Воскреснуть после любви

Даша

Дашины пальцы ласкали бумагу. У нее сейчас нежная кожа рук, она ощущает не только невидимую шероховатость поверхности, ей кажется, что она гладит каждую букву. И аромат открытых страниц… Он то ли есть, то ли это дивное настроение, которое зарождается от самого сладостного контакта. Даша знает этому цену. Неслыханную цену разлуки. После смерти главной части мозга, после небытия самых тонких чувств. После казни по приговору любви.

В эти снежные пасмурные дни новогодних каникул к Даше вернулось ощущение чуда из глубокого детства. Лишь тогда, в той дали, рождались чудеса. Они закончились стремительно и сразу. А тогда, дома, в атмосфере любви, в теплой, хвойно-мандариновой смеси, был чудесный час. Когда гости уходили, родные закрывали двери своих комнат, и Даша оставалась наедине с тем, что ей положили под елку.

Она прижимает к груди и лицу куклу, шепчет ей слова любви в нежное, прозрачное ухо под прохладными локонами. Она восхищенно рассматривает какие-то кофточки, юбочки. Все кажется ей чудом. Она все любовно раскладывает на низком столике, чтобы смотреть на сокровища ночью с кровати. А затем бережно, благоговейно берет самое драгоценное, самое желанное. Она несет новую книгу на свою подушку. И прежде чем открыть ее, Даша влюбленно рассмотрит каждый штрих и цвет на картинке обложки. Если там есть лицо, она коснется его губами и запомнит на всю жизнь. А потом ляжет, включит еще одну настольную лампу и отправится в свой счастливый мир.

Родители разрешали Даше читать в постели и по ночам с четырех лет. И дарили ей не только детские книги. Был другой критерий: хорошие.

— Когда человек хочет читать, — говорил папа-учитель, — запрещать ему это делать — тяжелейшее и несправедливое наказание. Если зрению суждено испортиться, для этого найдется тысяча причин. И нет ни одной причины, которая может позволить взрослым отобрать у ребенка книгу, его и только его мир. Ребенок непременно должен открыть его сам.

Вот Даша и открывала свой мир в блаженном детстве, в горячей юности, в суровом и беспросветном походе под названием женская жизнь. Книги не сгорали ни в кострах страсти, ни в пожарах ее потрясений и войн, ни в тягостном мороке протеста против жизни в принципе. Ох, как часто Даше не хотелось жить! Ни жить, ни пить, ни есть, ни видеть свет за окном. И тогда она зажигала лампу в ночи, и распахнутые страницы отпускали ее бедное сердце на свободу. Там она дышала, плакала и смеялась даже тогда, когда в собственной жизни кончались силы, слезы и голос.

Никогда она даже не могла предположить, что ее могут лишить главного, единственного спасения. Кто-то как-то и почему-то. Но это случилось. Наступил день «Ч», и книги умерли рядом с ней. Стали желтеющими рядами скованных переплетами бумаг. Даша не ослепла: она просто перестала видеть текст. Буквы видела, а текст нет. И ни малейшего отзвука в себе. Тогда же она перестала смотреть фильмы. Стали пустыми словами мастерство режиссера, игра актеров. Они сами стали пустыми местами. Даша видела лица, слышала голоса, но то была лишь мертвая, условная, посторонняя, никому не нужная суть.

Вот когда она пошла по своему, тщательно для нее выбранному аду — пустота, глухота, выжженный кусочек пространства вокруг и распятое одиночество с вырванным сердцем.

Даша подошла к окну, раздвинула шторы. На широком подоконнике на фоне ночных фонарей уже несколько дней у нее живет маленькая еловая веточка в красном горшочке, с бантом и одним большим бордовым шаром. Первая ее личная, собственная елка. Она попросилась в руки в магазине. Стояла на витрине между яблоками и гранатом. И так вдруг напомнила о счастье, что Даша больше не стала ничего покупать. Заплатила на кассе сто пятьдесят шесть рублей и понесла в ладони домой елочку. Она сделала себе подарок и запомнит его навсегда.

Даша повернулась к столу, налила в бокал розовое итальянское шампанское и продолжила праздновать свое воскресение. Ему уже три дня. Крошечная, яркая, ослепительная вечность после мгновения черного горя и тяжелого сна длиною в пять лет.

Пустота за окном вокруг дома тоже ожила, задышала, прильнула участливой ночью к окну. Месяц заглянул в лицо. И мигнул, кивнул: не бойся. Иди дальше, открывай шире глаза, лови звуки. И выпусти из застенка память. Пусть тоже оживет. Не бойся заглянуть в страдания. Все рождается в муках. Покой тоже. Счастье тоже. А вдруг…

Память? Ах, да. Совсем забыла. После нежного берега детства была жизнь. Даша налила еще один бокал, пузырьки пощекотали язык, как живые. И она сказала себе:

— Ну, поехали. Я хочу это перечитать.

Круг первый

Среди немногих постоянных гостей родительского дома была одна семья. Николай Иванович, строгий ученый-историк в очках, и его жена Нина Петровна — полная многословная дама, уверенная в том, что только она знает, как держать семью, как воспитывать детей. И две их дочки: Таня и Валя. Одна на год старше Даши, другая — на год младше. Девочки вместе росли, менялись, становились разными людьми. Когда Даше исполнилось семнадцать лет, она выглядела младше обеих сестер. Тоненькая, большеглазая, наивная мечтательница, она не приобрела ни взрослой уверенности, ни женской практичной основательности. А у Тани и Вали именно это и было главным. Они шли в такую же упорядоченную жизнь, какую построила их мама. И они знали, как надо и чего категорически нельзя. Взрослые же отмечали лишь их внешнюю разницу. Ее обычно формулировал главный теоретик дружеского кружка Николай Иванович.

— Вот и выросли наши девочки, скоро улетят. Я думаю об их будущем. Мне кажется, я вижу его ясно. Мои дочки пойдут ровной дорогой к уже выбранным целям. Образование и хорошая семья. Я в них не сомневаюсь. А их подружка слишком красива, чтобы кто-то мог предсказать ее судьбу. Это наверняка звездная судьба. Дашенька, ты сегодня приходила к нам, я подметал листья во дворе и увидел, что на твои каблучки вместе с листьями нанизаны чьи-то сердца.

И он тонко улыбался, гордый своим красноречием и остроумием. А остальные взрослые смущенно отводили глаза: Николай Иванович постоянно говорил эти, совсем неуместные комплименты, выделяя дочь друзей на фоне своих слишком обычных дочерей. А сами девочки просто пропускали это мимо ушей. Он такой нудный, Николай Иванович. Настоящий кандидат скучных наук.

Когда Николай Иванович зашел к ним один, без семьи, чтобы пригласить Дашу с ними на воскресную поездку в музей истории кукол в Подмосковье, все, конечно, согласились. Родители Даши поощряли ее времяпрепровождение в коллективе, считая, что она слишком одинока по своей сути. А Даше было неудобно отказаться, хотя она торопила вечер, чтобы сбежать от всех, залечь с очень интересной книгой.

Даша села в машину папиного друга, и они поехали за Ниной Петровной, Таней и Валей. И вдруг проехали их дом. Сначала она подумала, что Николаю Ивановичу нужно еще куда-то заехать, подъедут с другой стороны. Но когда их дом остался далеко позади, Даша задала один вопрос:

— Что это?

Посмотрела на его окаменевшее и побелевшее лицо в профиль и поняла, что ответа не будет. Это большая беда. За Москвой, за жизнью, за возможностью спасения Николай Иванович достал бутылочку с кока-колой и, не спросив, хочет ли она пить, стал заливать жидкость ей в рот. Даша глотала теплую липкую сладость и думала, неужели этот сумасшедший человек хочет ее убить?

Очень быстро она стала засыпать. Это, конечно, было снотворное. Руки-ноги ослабели, голова стала тяжелой, во рту жар и горечь. Очнулась в деревенской темной комнате на кровати с металлическими старинными спинками. Она была раздета. Он стоял и смотрел на нее, блестел очками, тряс козлиной бородкой.

Взрослая Даша увидела тот вечер, ту кровать и свое детское беззащитное, отданное на растерзание тело, и застонала. Нет, она не сможет это вспомнить! Не может вынести вновь, опять пережить. Лучше темное забытье! Как раньше. Как столько лет подряд? Ведь благодаря этому забытью она и спасалась. Но нет, ей жизнь сейчас выставила такую цену. Целый возвращенный мир. Это дороже боли.

Даша подняла одну из книг, которые лежали высокой стопкой на ее тумбочке, прочитала страницу, застонала уже от нестерпимого счастья: да, ее мир действительно вернулся. И полетела на место пыток и казни девочки, которая не дошла нескольких шагов до своего совершеннолетия.

И сейчас она смотрела это реальное, снятое памятью кино уже глазами опытного и искушенного критика, которому под силу укротить ту давнюю, но не ставшую менее острой боль. Сейчас так просто поставить диагноз и вынести приговор этому жалкому мужчине, который дорвался до выношенного, распланированного, обслюнявленного в мечтах позорного, тайного счастья. Он давно и спокойно женат на асексуальной матроне, родил и вырастил двух похожих на мать дочерей. А потребности своего вожделения этот кандидат наук осознал и оформил на дешевых порно-педофильских сайтах. Его опыт явно чисто теоретический. Надо отдать ему должное. Ему была нужна именно Даша, наверное, с ее раннего детства. И он набрался для осуществления чужих приемов, игр, поз, картинок. Украл девочку, чтобы сделать ей звездную судьбу, как и пророчил.

Николай Иванович мучил Дашу три дня. Не давал ей спать ни минуты. Изредка пил легкое вино. Боялся опьянеть. Раздевал, наряжал в девочкины наряды с оборками, красил губы, завязывал в волосах банты. Ставил в самые ужасные и непристойные позы, насиловал без устали. Оторвался за всю свою жизнь и наперед. Бормотал все время какие-то мерзости вместо объяснений в любви. Рассказывал о своем плане. Как потом отвезет ее в одно совсем надежное место. В обустроенный подвал. Что ей будет там удобно: тепло, светло, вкусная еда, книги, одежда и украшения. Он будет к ней приезжать очень часто. И подождать там нужно будет всего несколько месяцев, пока ее признают без вести пропавшей. Он объяснит полиции, что прямо из его машины девочку украли бандиты. Он пытался догонять. А потом, когда все закончится, он оставит семью и увезет ее за границу. Это тоже продумано, даже денег на все скопил.

Дашино тело стало комком засохшей крови, сгустком боли, морем отвращения и океаном ненависти. В свои семнадцать лет она перестала бояться смерти. Совсем и навсегда. Она ждала смерти и мечтала о ней.

Ее вынесли из этого домика на носилках. Его увезли в наручниках.

Что было дальше? Едва ли не большая мерзость. Потому что в насилии над душой девочки участвовало много людей. Николай Иванович просимулировал в тюрьме приступ острого психоза, его перевели в психиатрическую клинику к хорошему другу их семьи. Нина Петровна с дочерьми пришли в дом Дашиных родителей. Умоляли, чтобы Даша вышла к ним. Она вышла, еле держась на своих, все еще дрожащих ногах, и прислонилась к стене. Посетительницы втроем бухнулись перед ней на колени. Рыдали и умоляли пощадить их семью, их будущее.

— Прекратите этот ужас, — просил папа Даши белыми губами. — Чего вы хотите от девочки еще?

Они хотели мирового соглашения. У них все было готово для него: и юрист, и договоренность со следствием. И сумма компенсации, высчитанная каким-то экспертом. Если нет, то война и скандал на годы. Они докажут, что Даша соблазняла больного человека. Что это была ее идея.

Дашин папа сказал, что они подумают, и выставил Нину Петровну и ее дочерей из дома. На следующий же день мама вышла в магазин за продуктами, вернулась и упала у порога. На нее показывали пальцем, громко шептались. Версия о том, что Даша сама виновата в том, что произошло с добрым и влюбленным в нее человеком, уже слетала с каждого языка, она была во всех взглядах. Мама умерла от инфаркта через месяц. Даша оказалась беременной. Она и отец подписали мировое соглашение. Из суммы, указанной в нем, они получили меньше, чем десятую часть. После тяжелого аборта Даша осталась бесплодной.

Взрослый и опытный критик, досмотрев свое кино, начал пить розовое шампанское, а захлебнулся слезами. Дом новый, у Даши пока нет соседей ни рядом, ни внизу, а живет она на последнем этаже. Ее никто не слышит. И она билась, рыдала на полу, кусая губы в кровь. Та, семнадцатилетняя Даша никогда не плакала вслух. Она еще не была настолько свободной. Она точно знала, что жизнь ее отныне — тюрьма. И не ошиблась. Эта Даша отмотала свой срок. Вот ее воля. Кричи — не хочу.

Она встала, умылась, просушила глаза. И спросила себя: что теперь? Какой сухой остаток? И ответила: ненависть. Дорогая вообще-то вещь. Даша не так богата, чтобы за нее никто не заплатил.

А ночь до утра она провела не одна. Она смотрела любимый сериал «Сага о Форсайтах». И существовала там и тогда. Со своими любимыми героями. И слезы ее были легкими, рожденными чистой жалостью, пониманием и восторгом. Да, она вернулась. Вырвалась из мрачных оков своих горестей, разрушила зацикленность в жестоких пределах. Из этого наверняка что-то вытекает. Действие. А что? Даша сейчас на таком уровне, что не исключает даже этого.

Утро вернуло праздник. Облака пены над теплой водой рождали негу в Дашином теле. Завтрак был ароматным и вкусным, кофе совсем разогрел кровь. Кому рассказать, что это все — практически забытые, как будто совершенно новые, никогда не испытанные ощущения? Кто в это поверит? Наверное, никто, но это так.

Даша прожила очередной хороший день. Вечером вернулась в круг самых близких друзей — к Ирен, Босини, Джун и Сомсу. Опять плакала и смеялась. И вдруг посмотрела на их горести, как взрослый человек на детские жгучие обиды. И позавидовала этим горестям. Хорошо, по-доброму. Если бы к ней сейчас явилась Ирен, Даша сказала бы ей:

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, дорогая. Я такая же, как ты, но без твоего везения.

Круг следующий

Это начиналось как большое счастье. Его преподнес Даше человек, который был, как Босини, архитектором.

Тогда казалось, что молодость и красота победили судьбу. Даша окрепла, еще похорошела, аккуратно склеила драгоценные обломки разбитых надежд и поверила в крепость конструкции. В то, что ее хватит на жизнь. Она поступила в Литинститут. Писала нежные и короткие рассказы. Их начали печатать, многим нравилось. Но Даша однажды прочитала пару отзывов на публикацию своего рассказа в журнале. Ничего плохого. Просто ей не нужно ничем делиться с такими людьми. Они поняли не то и не так. Читатели — это море дилетантов, совсем не то, что рецензенты в институте, которые пишут отзыв, как практики-клиницисты. Это всего лишь необходимость и формальность. И Даша перестала писать для других. Писала, когда того требовал дар, и оставляла лишь для себя. Настанет день, когда эти рассказы-безделушки начнут ее выручать, в прямом смысле кормить.

Она жила своей жизнью: думала, читала, примеряла на себя разную работу, готовилась к самостоятельной жизни. Она не сторонилась компаний, не отвергала дружбы, но и не стремилась ни с кем дружить. И достаточно успешно прятала свой секрет: отторжение от всех мужчин, отвращение к самому факту физической близости, даже в самом невинном варианте. Это было сложно. Открытый, свободный студенческий коллектив. Дружба, любое чувство выражается в прикосновениях, в легких, ничего не значащих поцелуях, в невинных объятиях. И девушка, похожая на фарфоровую статуэтку бело-розовой пастушки, которая всем мило улыбается и держит за пазухой не один камень. Она там держит целый арсенал предметов, взрывающихся и разносящих все в прах. Все и всех только за то, что у них есть руки, губы, не говоря о прочих орудиях пыток.

При этом Даша находила столько радостей в жизни, что ради этого готова была терпеть. Терпеть и прятать свой позорный страх-протест. Она понимала любовь. Она могла оценить торжество и богатство такого подарка судьбы. Просто это для других. И по-настоящему красиво, благородно выглядит только в книгах и фильмах. Ей хватало с избытком.

С Валерием Даша встретилась в редакции архитектурного альманаха. Она там писала для маленькой поэтической колонки «Сказки архитектуры». Валерий был солидным автором, которому заказывали просветительские и проблемные статьи.

Даша вновь и вновь легко вызывает в памяти их первую встречу и всегда, сейчас тоже, попадает в теплую волну предвкушения.

Она стояла у своего стола, а Валерий вошел в кабинет и остановился у порога. Есть, конечно, логика в том, что и главный враг Даши, и ее первая любовь — мужчины, намного старше, чем она. Валерий был на пять лет моложе Николая Ивановича. Возможно, что и чувство, поразившее его с первого взгляда, было таким же, как у того маньяка. Но Валерий был не маньяк. Просто взрослый, уверенный в себе, опытный и красивый человек. И самый яркий, страстный порыв нашел у него адекватное и пленительное выражение. Он сразу понял и сразу же об этом сказал:

— Ты — женщина, созданная для любви. Для моей любви. Мне не нужно ничего ждать и проверять. Я обожаю каждый пальчик на твоих ногах. У меня такое впечатление, что я смогу узнать тебя всю до самой маленькой родинки. Я все знаю о красоте и пропорциях.

В общем, так и случилось. Он все узнал. Он всему так радовался, узнавая. А в Даше удивление, благодарность, восхищение внешностью, непреодолимым мужским обаянием и ярким независимым умом слились в бурную кипящую лаву, которая выжгла и смыла ее протест, ее увечье и болезнь.

У Валерия была семья, творческий кризис, исключавший нормальную работу и доход. Поэтому Даша сняла однокомнатную квартиру. Речь шла о месте, где они могли встречаться. Но для встречи Валерий пришел туда только один раз. Чтобы понять: о расставании не может быть и речи. В свою общую жизнь они впали, не приходя в сознание. Потрясенные и покоренные навсегда. В какой-то момент расписались, потому что Валерий развелся, и им нужно было уладить формальности.

Очень быстро Даша поняла, что ее опытный и умный спутник проиграл схватку с собственным чувством в какой-то катастрофической степени. Для него все остальное потеряло смысл. Он без раздумий переступил через семью, сына, даже через мать, которая просила его не разрушать окончательно жизнь стольких людей. Даша это поняла. Ее отец, который тяжело болел и был вынужден оставить работу, тоже считал, что Валерий — не тот человек, с которым женщине будет спокойно.

— О каком покое речь, папа? — удивилась Даша. — Это любовь. Это самое главное.

Мать Валерия умерла, жена и взрослый сын объявили его врагом, отобрали все до копейки: квартиру, машины, дорогие и дешевые вещи. Он с легкостью все отдавал, надеясь, что так откупился. Но чем легче он рвал эти, самые простые бытовые нити, тем бóльшую ненависть и обиду оставлял за спиной. Ему это было безразлично. Ничего, кроме свалившегося сияющего счастья с Дашей, ему не было нужно. Вскоре оказалось, что и работа ему не нужна. Он уходил из одной фирмы из-за малейшей проблемы, его сразу брали в другую как отличного специалиста. Но после пятого места работы Валерий перешел в разряд ненадежных людей. Его цена резко упала и продолжала падать. Он и сам не заметил, как превратился в разового профессионала, которого использовали за копейки, потому что это сотрудничество без доверия и без гарантий.

Со стороны его жизнь всем казалась полнейшим крахом. Руины семьи, крест на репутации, знак «опасно» на любом новом месте работы, съемная дешевая квартира, за которую платит великая любовь Валерия — маленькая, перепуганная девочка, которая еще даже институт не закончила и подрабатывает там и сям. Только он не видел этого краха. Он горел на великом костре любви. Он как будто искал, что бы еще подбросить в него, и не сомневался: это его прекрасная и страшная судьба. Его восторг и отчаяние.

А Даша училась, работала, металась, искала деньги, чтобы жить. На заработок Валерия она не надеялась вовсе. Она все понимала про его костер. Между восторгами любви, отчаянием из-за проблем остального мира, между часами с Дашей и провалами без нее Валерий пил, чтобы не умереть от страстей. Он не просто потерял все, что имел, он растворился сам в страшной кислоте своей исключительной любви. Видимо, любовь — это было как раз то, что ему противопоказано. Его рок. Валерий так сильно любил Дашу, что разлюбил себя. Мог пойти на работу в грязной рубашке, небритый, ему не нужна была ни еда, ни минимальный комфорт. И пить часто начинал в начале рабочего дня, иначе не дождался бы его конца.

Даша взяла с подоконника свою зеленую гостью в горшочке, вдохнула тонкий еловый запах, погладила мягкий пушистый шар, открыла балкон. Оставила в комнате тапки и встала перед балконным стеклом босиком. У нее горели ступни. Она сейчас идет по раскаленному потоку, который то ли исцелил, то ли окончательно уничтожил ее женскую суть. И сейчас она вернет факты того и другого.

Поздний зимний вечер. Даша полдня ездила по морозу в общественном транспорте, собирая материал для колонки «Сказки архитектуры». Потом тащила продукты из магазина. Что-то готовила, убирала квартиру. Это давно превратилось в большую муку. Квартира была убита в хлам. Бывшая хозяйка с удовольствием продала ее Даше, чтобы не возиться с ремонтом. Решила, что проще купить другую. У Даши не было никакой бытовой техники, текли все краны, искрила проводка. Она иногда вызывала каких-то мастеров, но они исправляли что-то на пару дней и уходили с убийственным рефреном: «Нужно все менять». Даша в панике постоянно пересчитывала деньги в тумбочке, в их с Валерием общей кассе. Ей физически становилось плохо, когда она смотрела на горку неоплаченных счетов. Но она знала, что никогда не признается ни в чем папе. Он отдал ей все сбережения, чтобы она купила эту развалюху.

Наконец пришел этот вечер. Осталось пережить возвращение Валерия, мечтая, что он приедет трезвым. И до утра можно не думать об унизительном и жестоком выживании. Даша приняла душ, помыла голову и села писать свою колонку.

Дверь открылась в такое время и с такими звуками, что стало ясно: не пронесло. Все пойдет по наихудшему сценарию. Валерий не только пьян, но и привел с собой собутыльника. Одного из самых неприятных Даше людей. Бориса, владельца фирмы, на которую Валерий работает сейчас экспертом-консультантом. Когда Даша встречала его липкий взгляд, спазм отвращения перекрывал ей дыхание.

Она потратила последние силы и оставшиеся крохи терпения на ужасный ужин с пьяной болтовней двух людей, впавших в бесконтрольность, свободу от приличий и условностей, на которых и держится человеческий контакт. Наконец они посмотрели на часы, вспомнили, что с утра важное дело, и разошлись спать. Даша с Валерием в спальню, Борису она постелила в гостиной на диване. Валерий уснул и сразу захрапел. Даша на ночной сон давно не рассчитывала. Просто попыталась улечься удобнее, поймать кусочек бездумного забытья. Укрылась с головой, чтобы не слышать храпа. И вдруг почувствовала движение рядом с собой. Ее одеяло сдвинули, к ней прильнуло чужое обнаженное тело, а в бедро уткнулся горячий и твердый живой предмет. Даша отбивалась ногами, а руками тормошила мужа.

Валерий вскочил, включил свет, оценил картину во всей ее красе. Изобразил страшный гнев, даже выскочил в гостиную и схватил с неубранного стола нож. Помахал перед носом гостя. Борис насмешливо хмыкнул и ушел досыпать, не стесняясь своей наготы. Наоборот, бросил на Дашу многозначительный взгляд, уходя. Мол, мы все поняли. Нам помешал только он. Но это ничего, все впереди.

Утром Даша лежала под теплым одеялом, застывшая и окаменевшая. Слушала, как муж с другом мирно и оживленно разговаривают о делах, собираются. Хлопнула входная дверь. Даша со всхлипом перевела дыхание. Наконец. Ей уже казалось, что этого не случится никогда. Она сумела шевельнуться, подняться, добрести до ванной и до аптечки на кухне. Глотнула без воды две таблетки снотворного. Оно никогда не действовало на нее как положено. Какой сон? Но оно хотя бы связывает ноги, туманит немного мозг, в котором так отчаянно бьется всего одна мысль, одно созревшее, настойчивое желание. Бежать отсюда куда глаза глядят в чем есть. Бежать, пока не кончатся тени других людей, пока не умрет чужое дыхание. «Я больше не могу, я больше не могу. Я не могу больше».

Под таким девизом она прожила, кажется, все пять лет своего упоительного брака.

Даша вышла на свою уютную чистую кухню, открыла аптечку, достала пачку снотворного, которое она годами покупала и хранила, как глоток кислорода в безвоздушном пространстве, и зло, мстительно спустила его в унитаз. Она презирала сейчас все, что помогало ей выносить тот плен. Ради чего?

Так ради чего? Самое время подумать об этом. Здесь нет и не может быть представителей другой стороны. Любой и всегда враждебной другой стороны. Она сейчас рассмотрит все, что было, лишь с точки зрения своих интересов. Своей жизни и любви. Так она была — любовь? Даша рассматривает воздух обретенной свободы, пробует его на вкус, утоляет им старую жажду, прикладывает к заживающим ранам. Ответ — да. Любовь была. Жизни не было, но это другой вопрос.

Себестоимость

Та ночная сцена с Борисом не произвела на нервного, впечатлительного и очень ревнивого Валерия абсолютно никакого впечатления. Даше не нужно было требовать от него объяснений. Ей это было понятно. Валерий знал, что такое Дашино отвращение, он его читал, оно его радовало, оно его защищало. Именно его, а не ее. А вот ее легкая улыбка в ответ на комплимент знакомого мужчины приводила его в отчаяние и ярость. По природе Валерий был человеком мирным. Не было опыта агрессии. Он поднимал на нее руку, но не мог ударить сильно, хотя следы иногда оставались.

Как-то папа, увидев темное пятно на ее скуле, горько сказал:

— Не хотел я дожить до такого. Ты сумела выкарабкаться из страшной беды на выходе из детства, а сейчас, взрослой женщиной, это терпишь. В чем дело?

— Я не терплю, — ответила Даша. — Я расплачиваюсь. Трудно объяснить, но я повторю слова героя твоего любимого фильма «Английский пациент»: «Я каждую ночь вырезаю свое сердце, но к утру оно вырастает вновь». С сердцем не расстаются, папа.

Зато расстаются с папами. Отец ушел быстро, тихо, безропотно. Он очень устал. Даша осталась наедине со своей опасной любовью.

Мрачный день, забитый проблемами, тревожный вечер. И вот он заходит. Вчера была дикая ссора из-за его ревности, завтра наверняка ждет такой же подарок. Других подарков Валерий никогда ей не делал. Никаких формальностей типа праздников и дней рождения он не признавал. Пылать в унисон они обречены всегда, и это не имеет отношения к жалким, искусственным поводам для радости других, обычных людей.

Валерий, не обремененный мрачными мыслями, не убитый алкоголем — это особый человек. Он врывается в квартиру нетерпеливо: боится не застать Дашу. А увидев, замирает, как ребенок при виде нежданного чуда. Он не бросается к Даше с объятиями и поцелуями. Он смотрит на нее смущенно, нерешительно. Для того чтобы сделать шаг к ней, Валерию необходимо поймать самый сдержанный призыв, самую робкую радость встречи.

И всякий раз они встречаются заново. И всякий раз все уходит, проблемы сгорают, обиды тают. Ненадолго, но бесследно, вот в чем чудо обоих.

Даша и сейчас, пройдя чистилище, видит его, ощущает ауру самого близкого человека, волну теплого родного запаха. Лицо Валерия светится на фоне всех остальных лиц, как единственная звезда. В его улыбке Даша читает все, что знает о доброте, мягкости и гуманизме. В глазах и в каждом звуке голоса — тот ум, которого больше не отыскать на земле. Они всегда на одной волне понимания всего. А в губах и руках, в прекрасном теле та сила любви, которая возродила ее из пепла и превратила в его прекрасную Галатею. Только с Валерием Даша чувствовала себя красивой. Только рядом с ним это было важно. В ее лице, на ее теле нет ни одного, самого крошечного кусочка, который не был страстно любим Валерием, который остался бы непокрытым его поцелуями.

И каждое утро после не таких уж частых безоблачных ночей любви они встречали избранными, неразделимыми, познавшие самую великую, святую и грешную тайну. И все это не мешало ему через час пустить все под откос. А ей принять любой кошмар без удивления.

Так слишком ли дорого она платила? Даша и сейчас говорит себе: нет и нет. Такой любви нет цены. Она дороже жизни. Даже после того, что случилось.

Обрыв

По факту все годы совместной жизни Даша содержала Валерия полностью, как инвалида или несовершеннолетнего ребенка. Она не интересовалась, сколько он зарабатывает. Какой смысл? В тумбочке, куда они решили складывать общие деньги, иногда появлялась какая-то смешная сумма от него. Даша эти деньги не трогала: пригодится ему на сигареты.

И вдруг такая неожиданность. Его тетя умерла, оставив Валерию по завещанию комнату в коммунальной квартире в центре. Его друзья помогли быстро комнату продать, вместе обмывали удачу, но какая-то приличная сумма все же осела в удивленной тумбочке. И Даша подумала, что это шанс из чего-то выбраться. Может, если привести в порядок те руины, в которых они живут, выбраться из коммунальных долгов, порядок и покой поселятся в тревожной душе Валерия. О минимальном комфорте для себя она даже думать без слез не могла. Она спросила у Валерия: может, сделать ремонт? Он равнодушно пожал плечами. Это истории за пределом его интересов.

А Даша взялась с энтузиазмом. Нашла рабочего, которого рекомендовали как мастера на все руки, закупила с ним материалы. В ремонтном беспорядке Валерий появлялся не часто. Даже ночевать предпочитал у друзей. А Даша и ночами все мыла, терла. Чему-то радовалась. О чем-то мечтала.

Однажды она прибежала домой, когда работы обычно бывали в разгаре. Но в квартире оказалось пусто. Мастера не было. Даша пыталась звонить ему, телефон не отвечал, потом оказался заблокирован. И только к вечеру она открыла свою тумбочку-сейф. Она была пуста. Ничего. Ни ее денег, ни первой и наверняка последней большой суммы от Валерия. Даша позвонила Валерию в ужасе и слезах. Он сказал, что сейчас приедет. Она села в кресло и стала бездумно, потерянно ждать. Задремала. Проснулась от того, что дверь выбивали. Потом, как в кошмарном сне, смотрела, как в квартиру заходят чужие люди — в черной форме полиции, в синих халатах врачей. И среди них Валерий с высоким, очень похожим на него мужчиной, который был его взрослым сыном. Руководителем одной из фирм «Роснефти».

Тот кусочек жизни, который последовал дальше, сохранен памятью в особом статусе. Рядом с пытками в домике маньяка-насильника. Это хранится там, где бессильно понимание, где умерла оценка. Осталась лишь тяжелая, как могильная плита, ненависть. Но в этом, втором случае, она адресована всем участниками, кроме Валерия. У него два адвоката: ее любовь и его смерть.

Дашу вывели из квартиры два черных полицейских, держа под руки. Привезли в отделение, долго допрашивали. А все, что она могла сказать, — это телефон работника, который делал в квартире ремонт, она даже не знала его фамилии. Потом вошел сын Валерия, важный и толстый Семен, коротко приказал полицейским кончать, как слугам. Появились врачи, и Даша с изумлением слушала, как Семен, которого она видела первый раз в жизни, рассказывает, какая она неуравновешенная, насколько склонна к странным поступкам. На какое-то время они остались с ним наедине. Даша спросила:

— Если я правильно поняла, то вы обвиняете меня в похищении денег отца? Утверждаете, что я в сговоре с рабочим? Но почему меня везут не в тюрьму, а в психушку?

— Потому, что мы с отцом заметные, уважаемые люди. На виду. Его жена не может быть уголовницей, — ответил Семен. — Она может оказаться только сумасшедшей, от этого никто не застрахован.

Дашу там, конечно, не лечили. Ее жалели. Давали валерьянку, чтобы не так страдала. Сестры шептались у нее за спиной. «Муж запер». «Его сын — большой бугор». «Может, еще и посадят». А потом пришел Валерий, поговорил со старшей сестрой, заплатил ей, и их проводили в крошечную кладовку, которая запиралась изнутри. И он там был с ней, любил, обладал, восторгался, как будто они не в закутке психушки, куда Дашу с его согласия запихнули беззаконно и бесчеловечно, а в самом тихом уголке рая. И в Даше не просто не было протеста. Ее тело узнало его, ее душа отдыхала в неге.

Даша заметалась по своей новой, свободной, красивой и чистой квартире. Здесь нет ничьей тени. Здесь только ее место, ее время — для правды, для выводов, для приговоров. И она бессильно ударила кулачками гладкую, теплую, сочувственную стену. Первый приговор себе: она неисправима. Не борец, не личность. Ей даже не пришлось ничего прощать Валерию. Он в ее сознании и сейчас вне вины. А его сын, тот тупой чужой чиновник — враг. Ему — ненависть. А Валерию — все та же печальная любовь и… Да, и ее, Дашина, вина. Она винит себя в его смерти.

Он, наверное, и не понял, что с ним случилось. Он тоже был вне своей вины. Но насильственная разлука с Дашей на месяц так его потрясла, так подкосила, что он стал бояться выйти из дома. Даже когда забрал Дашу домой, легче не стало. Страшные перемены следовали со скоростью пулеметной очереди. За депрессией Валерия последовал рак. Рак всегда был фобией Валерия. Но, услышав диагноз врача, Валерий отказался в это верить и что-то предпринимать. Он — поклонник только совершенства. В женщине, любви, в архитектуре и образах, которые были достойны его внимания. А бороться с самым большим несовершенством, пытаться его переделать — это недостойно Валерия.

И Даша не уговаривала, не умоляла, не пыталась переубедить. Просто застыла рядом с ним. Привезла однажды в маленькую клинику, куда его по ее мольбам взяли, чтобы облегчить смерть. На кладбище Даша брезгливо обошла высокую фигуру Семена, который открыл рот, чтобы что-то сказать.

— Простите. Я, кажется, не приглашала незнакомых людей.

С тех пор умерли для Даши посторонние слова, картинки и звуки. Она похоронила их вместе с Валерием. Сама осталась в пустоте столь жестоко свалившейся на нее свободы. Прошло полгода. Ей удалось прорвать этот могильный плен, сделать отчаянное усилие. И выйти к такой победе, которая для других людей просто жизнь. Для Даши — воскресение, не больше и не меньше. Даша продала две квартиры — отца и свою старую. И на все деньги, что у нее были, купила эту. По принципу Валерия: совершенство пропорций, красота деталей. Обжила чуть-чуть, распахнула душу и приняла гостей. К ней все вернулось. Слова, музыка, любимые тексты и фильмы. Все, кроме любви. На ней — крест. И слава богу.

Ночью Даша прожигала свободу. Читала рассказы Фицджеральда, смотрела любимые фильмы, грызла орешки и ела мороженое. В смешных местах смеялась. А от сладости и тишины плакала.

Алекс

Алекс Канчелли, профессор, руководитель центра нейрохирургии, вышел из операционной в свой кабинет с ванной. Большие часы в коридоре показывали полдень.

В приемной секретарша ответила на очередной звонок:

— Нет, профессор сейчас никого не примет. Он никогда не принимает в это время. У него каждый день важное совещание. Будет через два часа. Я понимаю, с кем говорю. Извините, но Алекс Георгиевич в это время не примет ни депутата, ни короля, ни папу римского. Я могу записать к нему. Он прочитает и назначит вам время. По серьезности показаний.

Алекс, стройный темноволосый мужчина с лицом, в котором слились спокойствие силы и напряжение глубоких чувств, сел в машину и поехал сквозь сплошной снегопад. Это его главный ритуал на протяжении последнего года. Он едет на свидание, которого не назначал. Паркуется у ограды небольшого особняка, опускает окно и ждет. Она должна прийти с другой стороны — от метро.

Даша идет осторожно, старательно обходя блестки льда в утрамбованном снегу. Алекс понимает: это страх одинокого человека, который не может себе позволить даже на полдня выйти из строя. В этот морозный, холодно и свирепо сияющий день она похожа на закутанную языческую богиню, для которой одежда — это оковы. И лицо ее в рамке белого песца капюшона светится как нежная и печальная звезда, залетевшая туда, где не бывает звезд. Она вошла в ворота особняка. Там журнал, для которого она пишет колонку об архитектуре. Он спокойно курит у машины. Через час возвращается за руль. И практически в ту же минуту Даша появляется из ворот.

Она создана как будто по его заказу. Обязательная и осторожная, как сапер. Точная, как английская королева. На одну секунду мелькнула у него мысль: «Сегодня можно подойти». Но Алекс отмел ее, как рискованный элемент операции. Нет, сегодня рано. Он подождал, пока Даша скроется из виду, и поехал в свой центр.

Алекс встретил Дашу в этом месте год и три месяца назад. Подвозил сюда своего бывшего одноклассника, который и был главным редактором журнала. Петя Иванов оперировался с доброкачественной опухолью мозга. Операция прошла удачно. В тот день Петр был у Алекса на плановом осмотре, после которого Алекс сказал неожиданно для себя самого:

— Ты приехал на такси? Отпусти водителя. Я сам отвезу тебя. Ты для меня очень важен как уникальный клинический случай. Ты полностью восстановился, и мне интересно тебя наблюдать в разных ситуациях.

Он привез Петра в журнал, зашел к нему в кабинет. Петр отдавал распоряжения, вызывал сотрудников, делал замечания по материалам. И к нему вошла Даша. О чем они говорили с Петром, Алекс не слышал. Он попал в волшебную сказку, в мелодию и плен такой красоты, какой не встречал еще в жизни. Он понимал, что это именно его представление об идеальной женщине. Только его. Такая женщина, может, никому другому и не подойдет.

Алекс попрощался, вышел, посидел в машине. Когда появилась Даша, шагнул к ней и представился. Предложил подвезти. В машине понял, что девушка в тревожном и подавленном состоянии. В таком же состоянии она была и на следующий день, и через неделю. А через месяц Даша согласилась поехать к нему — поговорить о своих проблемах. Они поехали не в клинику, а к Алексу домой. И говорить о проблемах Даша не захотела, да и не было в том никакой нужды. Алекс читал эту женщину как прекрасную книгу, содержание которой ему известно словно из какой-то другой жизни.

На его прямой вопрос Даша просто ответила «да». И лишь через какое-то время Алекс понял важную вещь. То, что для него стало самым большим мужским потрясением и великим узнаванием, для Даши было жизненно важным экспериментом. Она что-то страшное и мрачное преодолела, удивленно, облегченно вздохнула и прижалась к нему всем ароматом и шелком своего обнаженного тела.

— Ты создана для меня, — сказал Алекс, как врач после обследования. — В каждой мелочи, черточке и детали. Ты подходишь мне. Так может подходить единственная женщина на земле.

Даша рассмеялась:

— Ты выбрал меня, как костюм или машину?

— Я выбрал, — ответил Алекс. — Не люблю слов из романов. Я хирург.

— Понимаю. Я не против.

— Тебе было со мной хорошо?

— Да, ты же знаешь.

— Мы еще встретимся? Только не надо рассказывать о муже. Я что-то понял и без объяснений.

— Вот и хорошо, — облегченно вздохнула Даша. — Я и не смогла бы ничего объяснить. Нет, мы не будем встречаться. Это невозможно. Не вписывается в мою жизнь. Но я тебе благодарна. Ты помог мне сегодня сделать большое открытие. Наверное, и ты создан для меня. Только так, как в сказке, не бывает. В жизни один человек тебе подходит, а к другому ты прикована цепью любви. С этим ничего не поделаешь. Просто брак меня бы не остановил.

Алекс кивнул, встал, оделся. Отвез ее домой и попрощался. Ее телефон и адрес узнал у Пети. Все у него в жизни осталось по-прежнему, характер не изменился ни в чем. И никто не узнал, что он ощущает отныне свое сердце, свой мозг и тело, как будто сам раскроил это на части, а потом зашил на собственном операционном столе.

И каждый день он приезжает на это место. Не выходит поздороваться, поговорить с Дашей. Он и так читает все, что с ней происходит. Потом, без нее, наводит справки. У Алекса есть самое важное дело: он страхует свою женщину, оценивает и взвешивает ее опасности и риски. Ставит диагнозы, принимает решения и совершает точные поступки. Да, хирургу и от жизни нужно отсекать раковые клетки зла. Алекс не любит Дашу в примитивном мужском понимании. Он ее боготворит, как научно подтвержденный образец совершенства.

То ли изнурительный снег тому виной, то ли Алекс поставил перед собой невыполнимую задачу, но к вечеру он страшно устал. Больше года он сторожит женщину, которая давно о нем забыла после единственного часа пробной близости. Ответила самой себе на какой-то вопрос, и он перестал для нее существовать. Он, со своей неудобной, невыносимой, постоянно пылающей ношей. Со своим ослепительным открытием, единственным из всех его открытий, о котором не известно больше никому. Он, с умелыми, безошибочными руками, с ясным мозгом. С проницательным сердцем, которое почувствовал так больно только сейчас, в этот роковой год.

Алекс приехал домой раньше, чем обычно, до полуночи. Не хотел ни есть, ни спать, ни читать. Дышалось тоже с трудом. Он сел в кресло со стаканом виски и в какой по счету раз уткнулся, как в глухую стену, в дурацкую мысль. Так что же такое любовь? Понятно, что имеют в виду безмозглые девчонки и юнцы, поставленные в тупик собственными инстинктами. Лицемерные дамы, пытающиеся из серой жизни и тусклой физиологии придумать какое-то подобие любовного романа. Ограниченные, добропорядочные люди, стремящиеся широко употребимым термином прикрыть каторжный труд создания семьи, воспитания детей. Спрятаться за ним от неизбежного охлаждения, раздражения, всегда близкой вражды. Или корыстные шлюхи, которые заявляют на весь мир: «Я торгуюсь, я стою дорого. Но я бы не взяла ничего, если бы не любовь».

Но Даша… Тонкая, изысканная Даша с ее вкусом и запредельной планкой отбора людей даже для просто контакта. За что она платила таким унижением, такими страданиями, такой нищетой? За что она платила своей жизнью, которую у нее маниакально, по-людоедски отбирали? За какую такую любовь?

После первой и последней встречи с ней Алекс, конечно, все узнал о Валерии. Постарался встретиться с ним, не представляясь, в компании. Это был несомненно умный, образованный человек, симпатичный, обаятельный мужчина. Это был совершенно обыкновенный тип с большой фанаберией и полным отсутствием нравственных тормозов. Алекс очень подробно и внимательно оценивал его со всех сторон, разбирал на причины и следствия, на мотивы, на составные части эмоционально-физиологической жгучей смеси. Да, это был неудачник, который выхватил у судьбы незаслуженный подарок, и все силы потратил на то, чтобы доказать себе самому, что он его достоин. Валерий хотел, чтобы его любили за то, что он есть. Не за его труд, не за деньги, не за способность строить для женщины если не счастье, то минимальный уют. Не за… А вопреки всему. Только так Валерий мог поверить в то, что Даша его любит.

Этот несчастный отобрал у нее все, повис на ее шее камнем, все силы потратил на создание ее ада. И ничего себе не доказал. Настал момент, когда его преступления набросились на него самого и задушили. Алекс видел его последнюю медицинскую карту. Валерий сгноил себя заживо. И по заслугам, считал Алекс.

Но это не его вопрос. Он ничего не знает о том, умерла ли Дашина любовь вместе с мужем. Ему остались последние штрихи, чтобы отчитаться перед ней. Независимо, как она к нему отнесется, вспомнит ли вообще, Алекс делал то, что считал нужным. Он расставлял точки над «и». У кого-то это называлось бы местью, у Алекса операциями.

Даша

После Нового года Даша только один раз вышла из дома — отвезла Иванову материал в январский номер. Иванов проводил в редакции все праздники и выходные. На обратном пути она зашла в книжный магазин и в ближайший супермаркет.

И вот наконец дом. Уронила на пол тяжелые сумки, сняла куртку, сапоги и сладко потянулась. Тепло. Тишина. Безделье, наполненное до краев сладкими занятиями и удовольствием. Вот ее программа. У нее впереди как минимум неделя.

Прогрелась в ванне. Выбрала из купленных продуктов все, что можно нарезать, перемешала со сметаной, получился дивный, экзотический салат. Потом сидела, закутавшись в плед, на балконе. Пила красное вино, ела красное яблоко и красный же виноград. За окном метался белый ветер, в Дашином стакане переливалась жидкость цвета крови. И это всего лишь фон. Фон главного события ее последних дней. Даша ничего не ждет. К ней не ворвется непрошеный гость, ее не ранит горестная весть, ее терпение не разорвет на части чужая воля, ее мысли и тело принадлежат только ей. Как это хорошо. Так хорошо, что она не жалеет ни о чьей смерти, она не оплакивает череду своих больных и мучительных дней.

Даша услышала телефонный звонок и впервые за последние годы своей жизни не вздрогнула. Спокойно ответила, уверенная в том, что это Иванов с каким-то вопросом по материалу. Это был не Иванов. Голос в трубке сначала показался просто знакомым.

— Добрый вечер, Даша. Ты меня, конечно, не помнишь.

— Алекс? Я растерялась, потому что не ждала. И…

— Да. И ты мне не давала своего телефона. Но это не большая проблема. Ничего, что я позвонил? Есть немного времени?

— Да, — нерешительно ответила Даша, как человек, у которого попросили один из двух последних глотков воды. — Немного.

— Может, посидим где-то? Вот я смотрю сейчас на маленькое кафе. По-моему, приличное. В нескольких метрах от твоего дома. Да, я знаю, где ты живешь. И меня как-то занесло сюда, сам не знаю как.

Даша хотела отказаться. Она не забыла Алекса. Она его просто никогда не вспоминала. Как тяжелый диабетик не вспоминает о сладком. Она так давно встретилась с этим человеком, согласилась на свидание, чтобы проверить, действительно ли второй раз в жизни ее не отталкивает мужчина. Не вызывает протеста ни в каком отношении. В том, что между ними произошло, было что-то, совершенно разрушающее ее представления. Ей было с Алексом так же хорошо, как с Валерием, и за это не пришлось платить болью и унижением. Так может выглядеть только ловушка. Да и нет возможности что-то проверить: Даше нужно было идти по узкой колее между стальными стенами. О том, чтобы прорваться, не могло быть и речи.

— Давай, — неожиданно для себя самой ответила она. — Только кофе. Как раз собиралась выпить. Спущусь через десять минут.

Даша почистила зубы, умылась, влезла в джинсы и свитер, накинула куртку и вышла из дома. К ней шагнул из темноты высокий мужчина и требовательно обнял, как после разлуки. Боже, какой он красивый! Она тогда или не заметила, или забыла. Вернее всего, захотела забыть.

Маленький зал был чистым и почти пустым. Алекс заказал кофе, пирожные, мороженое. Даша сидела перед ним, как школьница, сложив руки на коленях. Она понимала, что это не случайная и, разумеется, не просто дружеская встреча. Но невозможно поверить в то, что Алекс ждал такой возможности почти полтора года.

— Я ждал. Я никогда не выпускал тебя из виду, если ты об этом думаешь. Мы можем пойти отсюда к тебе?

Лишь на мгновение у Даши в мозгу мелькнули возможные причины отказа. Дома муж, болен отец… Но ведь Алекс, конечно же, знает, что это неправда, что никого больше нет. А в ее душе сошлись два страха: страх, что он уйдет надолго или навсегда, и страх пустить его в свою новую жизнь. В свою ожившую пустоту.

— Отвечу честно. Я очень рада тебя видеть. Даже не ожидала, что буду так рада. У меня не было возможности вспоминать тебя. Но я боюсь кого-то пустить в свой дом. Понимаешь, я там не совсем одна. Со мной что-то происходит. Что-то очень важное.

Даша не собиралась ничего рассказывать, но он, наверное, хороший врач. Сама не заметила, как рассказала все. Об оживших словах и звуках, о возрожденной способности переживать из-за горестей героев книг и фильмов.

— Это нормально? — спросила она тревожно.

— Нет, — уверенно ответил Алекс. — Ты в одиночку выбираешься из тяжелейшей психосоматики. Ты так долго была перегружена битвой за выживание в камере пыток, морального и физического убийства твоей сути, твоего организма, что пропала последняя связь с окружающим миром. Ты, отзывчивая от природы, перестала видеть и слышать знаки с той свободы, где не было тебя. Это не нормально, потому что ты могла не выжить. В самом жестоком смысле. Говорю совершенно объективно, как врач.

— И как мы поступим? — спросила Даша.

— Больше всего на свете я хотел бы пойти сейчас с тобой. Но ты права. Обживай свой мир со своими бесплотными гостями. Это действительно прекрасно. И это то, что тебе сейчас нужно. Мне не хотелось бы по неловкости разрушить эти хрустальные построения. Я так долго ждал. Подожду еще. И приду к тебе не с пустыми руками. Имею в виду не цветы и пирожные. Я приду с серьезными, тяжелыми вещами. Для продолжения жизни ты узнаешь что-то о справедливости. Она случается. И, может, откроешь дверь для живых людей. Буду счастлив стать первым.

Алекс мчался вдаль от ее дома, разрывая белые сети вьюги, и сжимал зубами звериный вой тоски, который он даже сейчас не назовет любовью. Нет такого понятия в лексиконе ученого.

Операции

С утра Алекс собирался тщательнее, чем обычно. Очень важная встреча с учеными из Германии и Израиля. Они прилетели специально, чтобы обсудить его последнюю операцию по удалению опухоли, которая из головного мозга уже распространилась в спинной. Он впервые воспользовался собственной методикой, над которой работал много лет.

Алекс собрал документы. Надел темный костюм с бежевой рубашкой, завязал галстук и лишь тогда сделал очень важный звонок.

— Доброе утро, Валентина Васильевна. Есть новости из жизни нашего пациента?

— Как ты официально начал, Алекс. Я даже вздрогнула. Нет, боюсь, тех новостей, которых ты ждешь, уже не будет. Пациент без конца требует еды: у него пропало чувство насыщения. Много пьет, несет ахинею, постоянно мастурбирует, ночью ходит под себя. Маньяна болезнь. Хронический бредовый психоз как следствие разрушительной мании. Лечение только обнажило суть. Тот случай, когда ничего человеческого уже не осталось.

— Твой прогноз?

— Из этой стадии мы его, конечно, выведем. Скажу по секрету. Он может быть социально переносимым, но за приятного культурного человека уже никогда не сойдет.

— Мне с ним пиво не пить. Главное, когда он сможет предстать перед судом?

— Боюсь, никогда, Алекс. Я могу ради тебя написать заключение по поводу вменяемости. И даже дотащить его до какого-то разумения. Мы так поступаем в делах с маниакальными убийцами. Но в данном случае все станет явным на суде при перекрестных допросах. Если в первый раз маньяк ушел от срока благодаря откровенной симуляции, и это легко прочитать по экспертизе и истории болезни, то сейчас клиент созрел. Он на самом деле болен и никакой ответственности за свои поступки нести не может. Выдадим родственникам под расписку. Они и будут отвечать за него.

— Понял, Валя. Мне нужно подумать.

— Алекс, ты расстроился? Не стоит. Ты хотел справедливости, ты ее получил. Никакой суд так не осудит. Говорят же: когда Бог хочет наказать человека, он лишает его разума. Это и есть самый страшный приговор.

— Да, конечно. Это с ним произошло бы в любом случае?

— Наверняка — да. Но стресс и страх, конечно, ускорили процесс.

— И ради чего я заваривал всю эту кашу…

— О чем ты, Алекс! Ты спас девочку! Этого несчастного ребенка. Ей бы никто не помог в той ситуации. Да, если бы ты позволил совершить преступление, может, его и заперли бы. Но ты не смог. И я тебя за это уважаю.

— Ты меня похвалила за то, что я не стал сообщником маньяка-растлителя? Дожил.

— Я просто о том, что ты всегда остаешься человеком. Мне показалось, что этот случай для тебя — дело жизни. Кровная месть.

— Примерно так. Спасибо, Валя. Побежал на встречу. Свяжемся. Как-нибудь посидим с нашими.

— Буду страшно рада.

Валентина Свиблова была главврачом психиатрической больницы. Они вместе закончили Первый мед. Потом нередко приходилось встречаться: Алекс консультировал некоторых больных Валентины, когда было подозрение на опухоли мозга. И вот она стала его ассистентом в операции возмездия. Николай Иванович, насильник и палач Даши, стал Валиным пациентом по решению суда.

По дороге на встречу Алекс горько смеялся над собой. Над своими мальчишескими фантазиями. Он видел серьезный суд, бледного преступника в клетке, который поймет, за что отвечает. И его страх будет самым главным наказанием. Этот страх Алекс перевяжет ленточкой и подарит Даше, чтобы она оценила ничтожность и бренность преступников, которые калечат самые сложные, чистые жизни. А этот придурок только ест, мастурбирует и ходит под себя. Это враг?

«Да, это враг, — ответил себе Алекс. — Я досмотрел историю этой подлости до конца».

И девочка. Случайно спасенная девочка. Нанятые Алексом сыщики следили за Николаем Ивановичем не один месяц. Тот часто прогуливался у школ. Разглядывал девочек. И, наконец, встретил семиклассницу Таню, немного похожую на Дашу в детстве. Он разыграл какую-то сцену, познакомился. Девочка оказалась очень доверчивой и нежной, возможно, одинокой. Николай Иванович приносил ей книжки, водил в галереи и музеи, они подолгу гуляли вечером по Москве. И наконец он решился. Дальше все было как по нотам, — абсолютный повтор похищения Даши. Алекс подключил и полицию. Похитителя взяли на выезде из Москвы. Он не долго отрицал свои намерения. Подняли первое дело. Арестованный привычно начал имитировать психоз. Его приняла для проверки Валентина Свиблова. И вот результат. Он больше не симулирует.

Центр Алекса Канчелли был частным, операции платными. На них записывали заранее. Но каждый месяц Алекс выделял один день для бесплатных операций по самым серьезным показаниям. Он сам выбирал пациентов. Ездил по детским больницам, хосписам, районным поликлиникам. Таким образом ему удалось познакомиться с Дашиным отцом до его смерти. Она осталась прописана в квартире родителей.

Алекс приехал в их районную поликлинику. Попросил его историю болезни вместе с другими карточками. К сожалению, отцу Даши не смог бы уже помочь даже самый лучший кардиолог. Был бы шанс, Алекс бы нашел специалиста. Но они встретились. Только такой папа и мог быть у Даши. Добрый, доверчивый, умный и печальный. Он не хотел никакой помощи. А вот поговорить о трагедии своей жизни захотел. Он уже не надеялся, что кому-то может быть небезразлична беда Даши. Беда, разорвавшая сердца родителей. Алекс обещал ему, что зло будет наказано. Кто знает, выполнит ли он до конца свое обещание? Пока не выполнил, конечно. Вот когда Даша, веселая и свободная, легко переступит через все тени, тогда, наверное, можно считать, что у него получилось… Если он будет рядом. Если Даша этого захочет.

День пролетел стремительно, напряженно, заполненный встречами, делами и важной информацией до краев. Когда-то Алексу казалось, что ради таких дней он живет. Ради своей откровенной необходимости многим. Ради тех результатов, которые приблизят человечество к решению самых тяжелых проблем. Сегодня он ни на секунду не выпустил из сознания свою тайную и великую цель. А чего, в конце концов, для него стоят множества спасений, если он не сумеет отсечь беду от одной самой главной женщины? Как-то так получилось, что она ему нужна. Только она ему подошла посреди человеческой толпы. Это логика, это выбор. Это объективность. Условие для полноценного существования его разума и тела.

Вечером Алекс смотрел на телефон, но знал, что звонить рано. Вторая операция возмездия еще не закончена. Он открыл в своих документах материалы об одном человеке, смотрел на его сытое, самодовольное лицо и думал о том, что это преступление по весу гораздо тяжелее, чем выходка безумного маньяка. Это тонны чистейшей подлости, совершенно сознательной, щедро отвешенной и защищенной полной безнаказанностью. Таким был человек, лицо которого рассматривал Алекс. Это Степан Валерьевич, сын мужа Даши, топ-менеджер крупной нефтяной корпорации.

Степан очень удивился бы, если бы узнал, до каких мелочей профессор-нейрохирург Алекс Канчелли изучил его биографию, получил самую пикантную и скрытую информацию о всех его делах — личных и коммерческих. Как профессионально проанализировал его личность, его семейные связи и проблемы, мотивы и следствия его поступков. И одного преступления, которое никогда и никем не было бы замеченным, возможно, даже на Божьем суде. Степан давно забыл об этом. И никогда бы не вспомнил, если бы Алекс не освежил его память.

Алексу не пришлось придумывать повод, чтобы встретиться со Степаном. Он даже поверил в то, что настойчивое желание способно на расстоянии притянуть к себе объект.

Однажды утром Алекс прочитал его фамилию в списке записанных на прием, который положила перед ним секретарша. Поискал с помощью коллег нужные факты, понял, о чем может быть речь, и назначил Степану время приема.

Дело было в дочери Степана — Алине. Девушка к двадцати годам перенесла пять пластических операций на лице. После пятой на виске появилась гематома непонятного происхождения. Пластический хирург успокоил семью, пообещал, что рассосется. И они пропустили время. Томография мозга показала опухоль, опухоль оказалась доброкачественной. Степан искал лучшего нейрохирурга, и ему, разумеется, порекомендовали Канчелли.

Алекс выслушал его, посмотрел снимки, почитал заключения разных врачей.

— Это несложная операция, Степан Валерьевич, — спокойно сказал он. — У вашей дочери нет других болезней, организм здоровый, сильный. Я порекомендую вам хирургов, которые отлично справятся. У меня, к сожалению, на ближайший год график операций забит. Исключения могут составить только самые тяжелые случаи, промедления в которых равны смерти.

— Я не понял, — изумленно переспросил Степан, — вы отказываете мне? Я не успел сказать главного: сумма любая. В самом прямом смысле любая — без верхнего предела. Вы можете написать ее здесь.

Алекс улыбнулся, взял карточку, протянутую ему Степаном.

— И я не успел сказать главного. Операции-исключения, которые я делаю вне графика — бесплатные. Расходы и препараты за мой личный счет. А сумму я вам напишу. Вы не поверите, но я давно собирался с вами встретиться именно для того, чтобы написать эту сумму.

— Что это? — Степан изумленно смотрел на карточку. — Что это за гроши вы мне написали? Это шутка?

— Далеко не шутка. У меня вообще плохо с чувством юмора. Это сумма — семнадцать тысяч пятьсот долларов. Этого вам показалось достаточно для того, чтобы совершить преступление. Десять с половиной месяцев назад вы обвинили жену вашего отца в похищении именно такой суммы. Заплатили полиции, адрес отделения и фамилия полицейского у меня есть, и Дарью насильно отправили в психиатрическую клинику. Ваш отец подписал заявление, но по информации участкового он был пьян.

— О чем вы говорите?! Эту девицу следовало бы посадить в тюрьму, я просто выбрал более щадящий вариант. И ее выпустили через две недели.

— Степан Валерьевич, врать можно полиции, суду, жене, президенту. Но нельзя врать нейрохирургу. Все остальные верят или нет, а я ставлю диагноз. В тот же день участковый по фамилии Матвеев нашел рабочего, который делал ремонт у вашего отца, тот добровольно выдал украденные деньги, которые и были переданы вам в обмен на вашу расписку, что вы не имеете к нему претензии. Эту сумму, эти жалкие гроши, по вашему выражению, вы утаили от своего отца. Валерий умер, так и не узнав, в какое преступление вы его вовлекли. Ложное обвинение, насильственное лишение свободы. Похищение, доведение здоровья до ухудшения. Взгляните на это письмо. Оно от главврача той больницы: «Алекс, я не могу ее подержать, пока ты справишься с этой историей. Она за неделю потеряла пятнадцать килограммов. Я не могу позволить ей умереть у меня в клинике. Меня же потом и посадят. Она психически совершенно здорова. А сердце мне не нравится». Главврач клиники готова это подтвердить на суде. Что скажете, Степан Валерьевич? Я тут еще прикинул, в какую сумму за пять лет брака обошелся молодой женщине муж-иждивенец и хронический алкоголик. И стремительный прогресс его рака был тоже связан с вашим удачным предприятием. Я был знаком с Валерием. В чем его нельзя упрекнуть, так это в глупости. Он был гораздо умнее вас. И он себя осудил, вынес смертный приговор.

— Вы хотите это как-то использовать против меня? — спросил Степан белыми губами. — Вы всерьез говорите о каком-то суде? Кем вы приходитесь Дарье?

— Не хочу. Но использую, — отрезал Алекс. — И суд не исключен. Прихожусь Дарье другом. В суде буду действовать по генеральной доверенности.

— Только не сейчас! Я вас умоляю! Любые…

— Любые деньги? Так они у вас именно любые, как выяснилось. Потому их сейчас блокируют все те страны, где вы их прячете. По-моему, момент самый подходящий.

Степан все никак не мог уйти из кабинета Канчелли. Алекс вышел сам, а Степана вывела секретарша, объяснив любезно, что профессор должен готовиться к операции.

Прошло какое-то время. Алекс продолжал отслеживать нужную информацию. В том числе и по операции дочери Степана.

Звонок Степана раздался около полуночи. Голос был сдавленным, дрожащим:

— Я недалеко от вашего дома. Очень прошу о встрече. У меня большая беда. Спасти можете только вы. Не отказывайте мне.

— К сожалению, не могу пригласить вас домой. Встретимся во дворе. Я позвоню на пост охраны, скажу, что вы ко мне. Спускаюсь.

У Степана дрожали руки и даже опущенные плечи. У него было белое, расплывшееся лицо, воспаленные глаза и мокрые губы. Он был до омерзения жалок.

— Алекс Георгиевич, я к вам со своей бедой. Операция Алины показала, что все сложнее. В результате опухоль не удалили. Хирург сказал, что это была диагностическая операция. Основная впереди. Спасайте, пожалуйста! Вы же добрый человек, вы делаете операции детям-сиротам. Не знаю, есть ли у вас дети, но пощадите чувства отца.

— Верю, что у вас есть чувства отца, в отличие от меня, Степан Валерьевич. Но дело в том, что в своей работе я никогда не руководствуюсь чувствами родителей. В операционных есть только соображения и интуиция профессионалов. А ваш хирург все сделал правильно. И план основной операции у него верный. Прогноз по-прежнему вполне оптимистичный. Давайте начистоту. Вам требуется моя жалость. У вас очень плохи не только финансовые дела, но и семейные. Почитал откровения проститутки, с которой вы проводили время на яхте. И вы приехали ко мне, чтобы исключить мое участие в том, что вы уже в одном интервью назвали «травлей». А я именно жалость не подаю. И быть хорошим человеком для вас не обязан. Потому что вы для меня человек только условно. Поборитесь со мной так же решительно, как вы расправлялись с одинокой, беспомощной женщиной, виноватой лишь в непростительном благородстве.

— Я вынесу все, что вы скажете. Я согласен, что был неправ. Но все же…

— А все же пошел ты подальше, — закончил беседу Алекс. — Ты моего времени не стоишь. Но не расслабляйся. Я очень точно рассчитываю время оперативного вмешательства.

Дома Алекс выпил подряд несколько рюмок коньяка. Он смотрел на свои пальцы. Кажется, они дрожали, как у этого типа, который мечтает только об одном: развести тучи над собой с помощью тех миллиардов, на которых и погорел. Преодолеть все в очередной раз и вновь стать наглым и жестоким скотом, которому все позволено. Это враг? Конечно. Но это еще и грязь, на которую тратить жизнь — преступление против себя и профессии.

Алекс был в тупике. Он потратил слишком много усилий на подготовку возмездия, он обескровил себя, а отчаяние сейчас говорит: все было зря. Ничего не изменить. Никого не переделать. И Даше не помочь только логикой и справедливостью. Она жила любовью, а он не знает, что это такое.

И тут раздался телефонный звонок.

— Ты не спишь, Алекс? Я целый день и весь вечер не решаюсь тебе позвонить. Мне вдруг стало пусто и страшно. Я вдруг надоела себе. И фильмы, как назло, один бездарнее другого. Но тебе, наверное, рано вставать?

— Еду, Даша, — ровно сказал Алекс. — Мне все равно, где рано вставать на работу.

Он положил телефон и с силой сжал виски руками. Он так долго бился с ее несчастьем, что совершенно не готов к своему счастью. Как войти, что сказать… Как сразу не стать помехой, не разрушить ее сложный и непонятный уклад? Как дотронуться и не оттолкнуть?

После разлуки

Алексу не суждено даже на секунду стать не собой. А он бы этого хотел. Именно в эту ночь он хотел бы стать просто пылким любовником, который рождает только восторги и находит для них яркие, пышные, льстивые слова, которые так нравятся женщинам. Наверное, это и запоминают женщины на всю жизнь. Это и называют любовью.

Год и три месяца назад Алекс узнал, что такое близость с женщиной, созданной природой именно для него. Это великий контраст по отношению ко всему его мужскому опыту. Это через пропасть от всего, что казалось нормальными отношениями полов. Это открытие, вдохновение, стимул жить. Он уже не надеялся вернуться в этот внезапно подаренный ему мир.

И вот они опять вместе. И светлеет ночь, которая расстелила свою нежную темень только для них. Даша дышит рядом с его щекой, прячет под ресницами то ли утоленную страсть, то ли просто усталость. А он не сказал ей ни одного ласкового слова. Он сейчас с закрытыми глазами продолжает ласкать ее тело. Ему не нужен свет, чтобы видеть ее глаза, губы, волосы, грудь, бедра. А слова, даже самые обычные, те, которые вырываются сами собой, вместе с дыханием, все слова в нем замерли. Они слишком банальны, бесцветны, бессмысленны. И, главное, Даша их наверняка слышала.

Вот что мешало Алексу. Он не мог сбить тон. И мозг его не туманился, как положено мозгу пылкого любовника. Алекс ни за что не скажет Даше, о чем он думает. А думает он вот о чем. Если бы он создал идеальный для себя анатомический эскиз человека, завернул в свои эстетические мечты, вдохнул бы в результат самые смелые представления о женской чувственности — получилась бы Даша. Но это просто эгоизм, и любовь тут ни при чем.

Алекс посмотрел на часы. Ему скоро вставать. Он притянул к себе Дашу, крепко прижал в нетерпеливой тоске. Ему уже больно ее отрывать от себя. Плохой опыт: а вдруг что-то опять помешает сегодня увидеться?

— Ты, наверное, думаешь, что я полный истукан? Но я просто не нахожу для тебя слов. Они мне не нужны. Понимаешь? Они мне мешают. А мне скоро уходить.

— Понимаю, — шепнула Даша. — Я все про тебя понимаю. И я скажу сама. Мне никогда не было так хорошо. Никогда, ты слышишь? Как будто я шла по бедам, осколкам и минам только ради этого. И, значит, было ради чего.

— Хорошо, — решился Алекс. — Давай встанем, пойдем к столу, выпьем кофе, и я расскажу тебе то, что передумал было рассказывать. Расскажу все, как есть. Я ничего не довел до конца.

Даша слушала Алекса почти не дыша. В ее распахнутых, потрясенных глазах Алекс видел отражение людей и событий, о которых говорил.

— Я хотел их уничтожить. Думаю, смог бы убить. Но остановил бы себя, потому что меня ждут больные. А теперь я не уверен в том, что не причинил тебе новую боль. Ты слишком добрая. Тебя может оттолкнуть моя жестокость. Они ведь, получается, жертвы.

— Ты подумал, что я их пожалела? Нет, конечно. Я даже не пожалела себя. Знаешь, я несколько дней сидела тут одна и думала как раз о мести. Я, такая беспомощная, ни на что не способная, думала о мести тем, кто меня растоптал. У меня ни разу не хватило сил даже для жеста протеста. А теперь… Теперь растоптана не я, а они. Их суть их придавила. Могу добить их даже своей жалостью. Ах, Алекс, дорогой мой! Если бы ты не был таким странным, строгим и щепетильным, я бы на коленях сказала бы тебе, как благодарна. Я бы сказала тебе, что люблю. Ты спас меня даже от самой себя. И это правда: я не знала такого чувства к мужчине. Ночью я растворилась в тебе. И так не хочу возвращаться в себя. А этих… Оставь их в покое. Забудь, как только что забыла я.

Алекс долго целовал ее пальцы. Потом стоял под душем и, кажется, плакал. От бессилия выразить свое счастье. Может, это и есть его любовь.

Через час из подъезда Даши вышел подтянутый и строгий профессор хирургии Алекс Канчелли. Он шел решительной, уверенной походкой солидного человека. И вдруг, обнаружив на своем пути сугроб высотой метра в полтора, не стал его обходить. Алекс сделал несколько шагов назад, оттолкнулся и легко, по-мальчишески перелетел через него. Только такой бездумный полет радости и мог позволить себе мужчина, не знающий слабости и сантиментов.

Content

Евгения Михайлова
Изменить одиночеству
Сборник рассказов

Темная вода

Антипов

Украшения для графомана

Спасательница

Болотный газ

Люба и враги

Яков и Мирослава

Эмма на выданье

Не все в этом мире равны

Воскреснуть после любви