М. А. Беннетт

Охота

M. A. Bennett S.T.A.G.S.

Copyright © M. A. Bennett, 2017

First published in Great Britain by Bonnier Zaffre

Published in Russia by arrangement with The Van Lear Agency and Bonnier Zaffre

Cover design/typography by Alexandra Allden

Cover images © Shutterstock.com

© Макет, оформление, перевод. ООО «РОСМЭН», 2018

***

Как «Дрянные девчонки», только очень британская и очень опасная… Эта книга великолепна, от начала и до конца.

Hypable

Беннетт создает леденящую атмосферу на каждой странице. Читается как романы Артура Конан Дойла или Агаты Кристи для аудитории young adult… Захватывающая картина английской аристократии.

SLG

***

Конраду и Руби, дикарям

и Средневековцам в правильных пропорциях.

Проследи оленя до лежки.

Эдвард Норвич. Охотничья потеха. 1373 г.

СВАШ I

Глава 1

Я думаю, я, наверное, убийца.

Хотя я ведь не собиралась убивать, так что это, наверное, убийство для самозащиты и технически я «самозащитница», но такого слова, мне кажется, нет. Когда я получила стипендию в СВАШ, директор моей прежней школы сказала мне: «Ты будешь там самой умной ученицей, Грир Макдональд». Может, так, а может, и нет. Но я достаточно умна, чтобы понимать, что слова «самозащитница» нет и что им не прикроешься.

Сразу поясню, пока вы не утратили ко мне сочувственный интерес: я не собственноручно убивала. Нас в этом несколько человек замешано, и я помогла причинить смерть, но не я сама. Я убийца в том смысле, в каком можно считать убийцами охотников на лис – они охотятся большой компанией, и ответственность за смерть лисы распределяется на всех. Никто даже не знает, чья собака разорвала добычу, но соучастники все – и собаки, и всадники в нарядных красных костюмах.

Я только что себя выдала – вы заметили? Эти костюмы, в которых высший класс выезжает на охоту, – они же алые, а не красные, «охотничий алый». И собаки – не собаки, а выжлецы.

Всякий раз, как я открываю рот, я себя выдаю: Грир Макдональд Которой Здесь не Место. Все дело в моем северном акценте, понимаете. Я родилась и выросла в Манчестере и до прошлого лета училась в общеобразовательной школе «Бювли-парк». Там я чувствовала себя своей. Но, добившись стипендии и перейдя в СВАШ, я оказалась чужой.

Надо рассказать вам кое-что о СВАШ, ведь я теперь понимаю, что без школы не было бы и убийства. СВАШ означает «Святого Айдана Школа», это буквально самая старинная школа в Англии. В моей общеобразовательной школе «Бювли-парк» нет ни единого корпуса, построенного раньше 1980 года, а самая древняя часть СВАШ, ее часовня, появилась еще в 683-м, и там сохранились фрески. Фрески. «Бювли-парк» украшали граффити.

СВАШ была основана в 883 году самим святым, то есть Айданом Великим. Пока Церковь не признала его великим, он был обычным монахом, бродил по Северной Англии и рассказывал всем желающим послушать о христианстве. Потом – наверное, чтобы не бродить больше – он основал школу и стал рассказывать о христианстве ученикам. Вы могли подумать, что его сделали святым за то, что он столько рассказывал людям о христианстве, но, видимо, так это не работает. Чтобы стать святым, нужно совершить чудо. Айдан совершил свое чудо: спас оленя от охотников, превратив его в невидимку. Так олень сделался эмблемой Айдана и школы тоже. Когда мне пришло письмо с вызовом на собеседование, первым делом мне бросились в глаза ветвистые рога над заголовком письма – словно две маленькие зазубренные кляксы на бумаге.

Впервые я увидела Школу Святого Айдана, когда поехала на собеседование. Был солнечный зимний день, заснеженные поля блестели и искрились, по ним тянулись длинные тени. Папа миновал ворота, проехал по длинной дорожке среди роскошных зеленых газонов в своем десятилетнем мини-купере. В конце дорожки мы вышли и только и могли, что таращиться во все глаза. Нам немало попалось великолепных пейзажей на долгом пути из Йоркшира в Нортумберленд, но этот был всех прекраснее. Красивый, просторный средневековый замок, даже с чем-то вроде рва и небольшим мостом на входе. Совсем не похож с виду на штаб-квартиру опасной секты, чем школа на самом деле оказалась. Единственным предупреждением, если бы я тогда смотрела внимательно, могли послужить развесистые рога над парадной дверью.

– «Другая страна», – потрясенно выговорила я.

Папа не кивнул, не ответил: «Да уж, верно». Он сказал мне:

– «Если».

Мой папа – фотограф, снимающий дикую природу, и он любит всякое кино, не только документальные фильмы, в съемках которых он участвует. Мы с ним миллион фильмов посмотрели, от никому не ведомых старых с субтитрами до свеженьких дурацких блокбастеров. Меня и назвали-то в честь Грир Гарсон, звезды эпохи черно-белого кино. Когда папа отправляется в командировку или задерживается по ночам, я смотрю фильмы одна, стараюсь наверстать, ведь у него передо мной преимущество в тридцать лет. И у нас есть такая игра: когда что-то напоминает нам сцену из кино, один из нас называет этот фильм вслух, а другой должен подобрать еще один фильм на ту же тему. И вот мы стояли и перебирали фильмы о частных школах.

– «Ноль за поведение», – сказал он.

– О-ла-ла! – откликнулась я. – Французский фильм! Борьба без правил.

Я торопливо соображала.

– «Гарри Поттер», с первого фильма по восьмой, – сказала я чуточку взвинченно. – Восемь очков.

Папа, конечно, расслышал напряжение в моем голосе. Он столько фильмов знает, что легко мог меня побить, но, видимо, решил, что в такой день не стоит.

– Ладно, – ответил он со славной его кривой усмешкой. – Ты победила.

Он оглядел парадный вход и рога над дверью.

– Пойдем покончим с этим.

Мы так и сделали. Я прошла интервью, сдала экзамен, поступила. Восемь месяцев спустя, в начале осеннего семестра, я вошла в эту дверь под оленьими рогами уже как полноправная ученица шестого класса.

Скоро я убедилась, что рога тут, в СВАШ, – любимый символ. Они торчали с каждой стены. И на школьной эмблеме олень с вышитым под ним девизом «Festina lente» (да, я тоже тогда не знала, а это латынь и означает «Поспешай не торопясь»). В часовне те самые фрески, про которые я уже говорила, изображают сцены «чудесной охоты», когда святой Айдан сделал невидимкой оленя. Еще в часовне есть действительно древний витраж, там Айдан подносит палец к носу оленя (а тот глядит испуганно), как будто велит ему молчать. Я имела возможность как следует разглядеть и фрески, и витраж, потому что нас водят в часовню каждое утро, скукотища.

И не только скучно в часовне, а еще и ужасно холодно. Это единственный час за день, когда я рада, что ношу форму СВАШ. Эта форма состоит из черного войлочного плаща эпохи Тюдоров, он укутывает тебя до колен, спереди блестят золоченые пуговицы. На шее мы носим белый платок, словно семинаристы, а на талии – узкий ремешок из оленьей кожи, который следует завязывать особым способом. Из-под мантии торчат ярко-красные чулки, цвета артериальной крови. Выглядишь довольно глупо, но, по крайней мере, здесь, на севере, в Нортумберленде, такой костюм спасает от холода.

СВАШ, как вы уже, наверное, догадались, довольно-таки набожная школа. Мы с папой совсем не набожные, однако мы попросту не стали упоминать об этом в анкете. Наоборот, мы, пожалуй, постарались сделать вид, будто регулярно ходим в церковь. В то время я ведь и правда хотела поступить в эту школу. Папе предстояло провести ближайшие два года по большей части за границей, снимая диких животных для Би-би-си, и если бы я не попала в СВАШ, пришлось бы мне жить с тетей Карен – можете мне поверить, этого я не хотела ни за что. Директриса «Бювли» решила, что мне хватит мозгов для поступления в СВАШ, и она оказалась права. У меня к тому же фотографическая память, тоже пригодилось. Передать вам не могу, сколько раз я ею воспользовалась, пока писала тот вступительный экзамен. Конечно, знай я заранее, что случится в первом же семестре, я бы так не усердствовала. Я бы отправилась к тете Карен и слова не пикнув.

Помимо непрерывного хождения в церковь, у СВАШ полно других отличий от нормальной школы. Например, они именуют осенний семестр «Михайловым», весенний у них «Хилари», а летний – «Троицын». К тому же учителей мы должны называть не «мисс» и «сэр», а «брат». Наш классный мистер Уайтхед – «брат Уайтхед», а глава пансиона, мисс Петри – «брат Петри», что еще страньше. Директор, душевный такой, смахивающий на Санта-Клауса, – «аббат» или «отец настоятель». Как будто этого мало, братьям приходится носить диковинные мантии, похожие на монашеское облачение, перепоясанные узловатой веревкой. Многие братья – бывшие ученики, они все твердят о том, как оно было в СВАШ в их пору (судя по всему, точно так же – СВАШ такая древность, что меня бы удивило, если б там хоть что-то изменилось). Братья и сами-то древние, мне кажется, им всем хорошо за шестьдесят. Разумеется, это означает огромный педагогический опыт, но у меня зародилось подозрение, что сюда набирают старичье именно затем, чтобы никто из них никогда никому не приглянулся. Ни малейшей угрозы тех опасных отношений между учителями и учениками, о которых то и дело читаешь в интернете.

И спортивные игры тут тоже необычные. Мы не играли в заурядный нетбол, хоккей и футбол, здесь были приняты «пятерки» и большой теннис – на деревянном корте за полем. А само поле, именуемое участком Беды Достопочтенного[1], огромнейшее, не использовалось для чего-то обыденного вроде футбола или хоккея – только для таких игр, как регби («реггер») и лакросс. У СВАШ имеется свой театр, но без современного освещения и декораций, настоящий якобинский «дом зрелищ» со свечами. Со свечами. Вместо немецкого и французского мы изучаем латынь и древнегреческий. Еда, кстати, опять же отличается от обычных школ – по-настоящему вкусная. Честно говоря, роскошная еда, словно из хорошего ресторана, вовсе не тот корм, что нам задавали в «Бювли-парк». На стол накрывают женщины из соседней деревни, они очень милые, однако именуются «подавальщицами». Но главное отличие СВАШ от нормальной школы в том – это вы уже могли сообразить, – что учеба здесь стоит целое состояние. Причем родители выкладывают эти несусветные деньги охотно, и я быстро поняла, за что они платят: не за то, чтобы их крошки насладились театром эпохи короля Иакова или бассейном олимпийских стандартов, они платят даже не за поразительную, глазам своим не веришь, красоту этих мест. Они платят за то, чтобы их дети отличались от всех прочих.

В первую тысячу лет (приблизительно) существования СВАШ здесь было всего четыре корпуса: Гонория, Беды, Освальда и Паулина. Всего несколько лет назад начали принимать девочек и основали для них пятый корпус, Лайтфут. В письме, уведомлявшем меня, что я принята, сообщалось, что спальни Лайтфута расположены в одном из наиболее «современных» зданий, и я рассчитывала на сосновые панели, обилие стекла и центральное отопление. Выяснилось, что этот дом построен в 1550-м, окна ромбиками и причудливые спиральные дымоходы. Конечно, для СВАШ постройка 1550 года – новье.

Мне досталась комната на третьем этаже, в конце коридора с панелями эпохи Тюдоров. За массивной дубовой дверью обнаружилось и правда вполне современное помещение – мебель из ДСП, синие ковры, словно в офисе, и какая-то девочка уже обустроилась здесь. От привычки думать фильмами так просто не отделаешься. Моя первая встреча с будущей соседкой в сценарии выглядела бы так:

ГРИР (улыбаясь). Я – Грир. Как тебя зовут?

Соседка пренебрежительно оглядывает Грир с головы до ног.

СОСЕДКА (закатив глаза). Господи боже!

С тех пор я мысленно именовала ее «Господи-боже», потому что меня это забавляло, а в СВАШ особых поводов для веселья не имелось. Позднее выяснилось, что звать ее Бекка. Она чокнутая на лошадях, развешивала на стенах фотографии своих пони, как я – своего папы. Может, и скучала по ним, как я по папе, хотя мне этого не понять.

На этом диалоги в первой части моей истории заканчиваются. Потом их будет предостаточно, однако придется, как ни печально, признаться: в первом семестре со мной никто особо не общался. Учителя задавали на уроке вопросы, «подавальщицы» могли уточнить: «Жареную или пюре, лапонька?» (От их говора меня пуще прежнего тянуло домой.) И Шафин, паренек из моей учебной группы, бормотал порой: «Термальная стабильность нитратов подчиняется тем же закономерностям, что и у карбонатов».

Господи-боже, хотя и жила со мной в одной комнате, до конца семестра со мной не разговаривала, да и тогда заговорила только потому, что я получила Приглашение. Теперь я думаю, будь у меня в первом семестре больше друзей, да хоть сколько-нибудь друзей, я бы никогда не приняла Приглашение. Наверное, я приняла его от одиночества. Хотя что уж увиливать: я приняла его, потому что меня пригласил самый красивый мальчик в школе.

Глава 2

То есть Генри де Варленкур, разумеется.

Вы, наверное, уже читали о нем в интернете, на той посмертной странице, что ему сделали в «Фейсбуке», или видели его фотографию в новостях. Но тогда он еще не был знаменит – в дурном или хорошем смысле – за пределами своей компании. Вроде бы о мертвых не полагается говорить плохо, так что скажу одно: по внешнему его виду никак нельзя было угадать, какое это чудовище.

Мне теперь приходится напрячься, чтобы представить его таким, каким я его увидела впервые, чтобы передать то первое впечатление, не примешивая к нему то, что мне известно теперь. Попросту говоря, это был самый красивый парень, какого я видела в жизни, – в свои семнадцать лет он вырос уже высоким, волосы светлые, глаза голубые, загар. Все, кто оказывался рядом с Генри де Варленкуром, глаз с него не сводили, даже если притворялись, будто особо и не глядят на него. Даже братья, похоже, его побаивались. Его никогда не наказывали, и не потому, что он никогда ничего не делал дурного, а потому, что ему всегда удавалось вывернуться. Он был похож на ту классную сковороду из рекламы, к которой ничего не прилипает. Он считал себя неуязвимым. Но он ошибался.

Генри де Варленкур, хотя имя его и звучит на иностранный лад, был самым что ни на есть британским британцем. По-видимому, кто-то из его далеких французских предков после Крестового похода осел в Англии, женился тут на знатной женщине, которая принесла ему в приданое полнашего севера. С тех пор Варленкуры всегда были сказочно богаты. Им принадлежит потрясающий замок Лонгкросс-холл в Озерном крае. Я с этим замком познакомилась куда ближе, чем хотелось бы, потому что преступление, о котором я собираюсь рассказать, произошло в Лонгкроссе.

Поскольку я по всем выбранным мною предметам занималась в продвинутых группах, я часто пересекалась с Генри де Варленкуром и его пятью друзьями. Эту шестерку у нас звали Средневековцами. Их знали все, потому что на самом деле школой заправляли Средневековцы, а не братья.

Средневековцы были неофициальными префектами. Выглянешь в окно – вон они идут через внутренний двор в безупречно чистых костюмах, длинные черные плащи развеваются на осеннем ветру. Им разрешалось натягивать под тюдоровские плащи гольфы любого цвета, и они развлекались, выбирая самые нелепые расцветки, то под леопарда, то в черно-белую клетку, то словно шотландский плед. Но не только гольфы их выделяли, а особого рода уверенность в себе. Прогуливались неспешно, словно породистые коты. Уверенность, с какой они держались, с какой чувствовали себя в таком месте, указывала, что и дома их не так уж отличаются от СВАШ, там, вероятно, тоже не просто сад, а угодья, и у главного здания флигеля,2 а не стоящий впритык соседский коттедж. И рога, разумеется, повсюду на стенах оленьи рога.

Средневековцы были все как на подбор высокие, красивые, умные, будто специально выведенная порода. Они собирались во дворе корпуса Паулина, на красивом квадрате идеального, словно после маникюра, газона, в окружении четырех изящных арочных аркад.

Генри де Варленкур всегда находился в центре этой группы, его светлые волосы сияли издалека, как будто он был одним из тех королей в Версале, одним из бессчетных Людовиков. Он был солнцем, остальные вращались вокруг него. Они гуляли там в любую погоду, болтали, читали, после наступления темноты тайком курили. Посреди двора был старый каменный колодец: если подойти вплотную и заглянуть, то увидишь, что в полуметре от края натянута для безопасности сетка и в этой сетке застряло множество окурков. Я однажды бросила сквозь щель в сетке монету, проверить, насколько глубок колодец. Слушала-слушала, но так и не услышала всплеск, когда монета коснулась воды. Вероятно, там, на дне, полным-полно окурков, они и приглушили падение монеты. Колодец Паулина похож на Средневековцев: с виду красив, а на дне гадость.

Если Генри предводительствовал Средневековцами, то адъютантом при нем состоял Куксон. Его тоже звали Генри, но все обращались к нему только по фамилии, поскольку в этой компании мог быть только один Генри. Куксон тоже с виду симпатяга, но все равно казался неудачной копией Генри: чуть пониже ростом, щекастее, волосы светлые, но не золотые. И черты лица грубее, загар бледнее, голос ломался. Тем не менее эти двое были неразлучны, точно братья.

Третий в компании – Пирс. Изящный брюнет со сросшимися бровями – они придавали ему такой вид, словно он постоянно раздражен. Пирс дополнял школьную форму некоторыми деталями вроде карманных часов и широкого пояса для инструментов вместо предписанного тонкого ремешка, носил обувь, шитую на заказ в Лондоне. Он дружил с Генри с восьми лет, когда оба они попали в подготовительную школу СВАШ.

Три девочки в этой компании были очень похожи друг на друга, блондинки с голубыми глазами. В том семестре мы читали Овидия, и я мысленно сравнивала их с сиренами, прекрасными русалками, которые заманивали моряков на смерть. Звали их Эсме, Шарлотта и Лара. Все хорошенькие, худые, и наша странная, будто монашеская форма сидела на них словно моднейший наряд из Милана. Шарлотта приходилась Генри очень дальней родственницей, в жилах Эсме текло небольшое количество королевской крови, а Лара, с виду такая же англичанка, была дочерью русских олигархов. У них всех были одинаковые прически, длинная прядь волос падала на один глаз, и, болтая, они мотали головой, перебрасывая волосы с одной стороны лица на другую. От моих волос (коротких, черных, с густой челкой) такого эффекта не дождешься, но все остальные девочки в школе, включая, увы, и мою соседку Господи-боже, старались копировать этот стиль. С самого начала я допустила ошибку, не научившись различать девочек-Средневековцев, решив, что они все одинаковы. Если бы папа был рядом и мы бы играли в фильмы, он бы сказал: «Смертельное влечение» или «Дрянные девчонки»[2], но даже эти фильмы не вполне передавали то зло, что таилось за белозубыми улыбками. Они не были тупыми блондинками, эти девушки, они были очень умны, недооценивать их себе дороже, а я именно так и поступила.

Все Средневековцы были невероятно богаты. Предки Генри из поколения в поколение учились в этой школе, школьный театр даже именовался «Дом зрелищ де Варленкур». Семья Лары, как я слышала, платила за бассейн. Вот они и вели себя так, словно владели всем этим местом – в общем-то, так оно и было.

Средневековцев было всего шестеро, три мальчика и три девочки из выпускного класса. Но вокруг этого твердого ядра было еще множество прихлебателей, которые преклонялись перед Средневековцами и выполняли абсолютно любое их желание в надежде, что в выпускном классе они сами станут Средневековцами. Каждый год шесть Средневековцев покидали школу, и на их место приходила новая стая, так что рядом все время крутилось множество претендентов. Господи-боже явно была из их числа – она бы сдохла, чтоб стать Средневековкой.

Каждый Средневековец сам по себе казался даже ничего, я часто занималась вместе с ними, и они вели себя вполне по-людски. Но когда они собирались в стаю, точно выжлецы, тут лучше обратиться в невидимку, словно олень Айдана. По большей части они меня вовсе не трогали, хотя три девицы иногда передразнивали мой акцент или посмеивались мне вслед, когда я проходила мимо них через двор. Мне казалось, будто у меня под ребрами возникал вдруг холодный камень, и я чувствовала себя несчастной, пока не уберусь от них подальше. Но мне доставалось еще не так уж чтобы слишком. Кое-кто из соучеников все время был у них на прицеле. Например, Шафин.

Средневековцы прозвали Шафина Плейбоем из Пенджаба. Он был высокий и тихий, лицо красивое, сосредоточенное, в темных глазах ничего не прочтешь. Прозвище ему дали умышленно неточное: во-первых, он вовсе не из Пенджаба, а во-вторых, с девочками он держался застенчиво, совсем не плейбойски. И это-то, разумеется, и казалось забавным: по понятиям Средневековцев, если прозвище вышло звучное и вдобавок смешное, значит, оно годится. Шафин был один из немногих, кто со мной разговаривал. Мы выбрали одни и те же предметы для финального экзамена и попали в продвинутую группу, так что иногда обсуждали уроки. Это самый близкий друг, если можно это назвать дружбой, какой был у меня в первом семестре, но поскольку он принадлежал к Гонорию, а я к Лайтфуту, проку от этого мне было немного. Вначале я мало что знала о Шафине – теперь-то я его знаю. (Чувство вины вполне может объединять людей, в этом я убедилась, и поскольку Шафин такой же убийца, как я, у нас сложились особые отношения.) Поговаривали, что в Индии Шафин – принц, и, казалось бы, Среднековцы должны были зазвать его к себе, но они беспощадно его дразнили. Позднее я выяснила, что невзлюбили они Шафина из-за какой-то давней ссоры, чуть ли не миллион лет тому назад, между отцами Шафина и Генри, которые тоже учились в СВАШ. И Шафина с восьми лет отправили в подготовительную школу, он прошел и ее, и средние классы и так добрался до предвыпускного, живя в интернате, поскольку его родители оставались в Индии. Но хотя Шафин знал тут все ходы-выходы и даже разговаривал как Средневековцы, почему-то он тоже оказался аутсайдером.

Я не раз задавала себе вопрос: зачем Шафин принял Приглашение, когда он знал, как Средневековцы к нему относятся? Он не мог не знать, что они про него думают, они это публично оглашали. Даже на уроках он не был в безопасности. Однажды на истории вышел такой спор, что я испугалась за Шафина.

Мы сидели в библиотеке Беды Достопочтенного за отдельными, рядами выстроенными партами, слабое осеннее солнце проникало сквозь витражные стекла, и на черных наших плащах скакали цветные пятна. Обсуждали Крестовые походы, борьбу христиан и мусульман за Иерусалим, которая началась еще в 1095 году (подумать только, СВАШ было уже четыреста лет к тому времени).

– Кто расскажет нам о битве при Хаттине? – спросил брат Скелтон, кругленький и жизнерадостный учитель истории. – Мистер де Варленкур, в ней участвовал ваш родич, если не ошибаюсь?

Генри улыбнулся. Средневековцы не ленились проявлять обходительность, когда общались с братьями.

– Да, брат. Конрад де Варленкур.

Брат Скелтон слегка подкинул на ладони кусок мела.

– Может быть, вы расскажете нам историю с семейной точки зрения.

– Конечно, – откликнулся Генри. Он сел попрямее, и я невольно подумала: в этом черном тюдоровском плаще, когда солнце играло в его светлых волосах, он и сам будто юный крестоносец.

(«Генрих V», – произнес в моей голове голос отца, – или, может быть, «Царство небесное»[3].)

– Войска Ги де Лузиньяна сошлись с силами султана Саладина в Хаттине. Христиане уже долгое время голодали, они умирали от жажды. В поисках воды они направились к Тивериадскому озеру, и там их заманили в засаду, армия султана отрезала им путь – это была ловушка.

По мрачному выражению его лица я могла судить, что старая обида не прощена. Как это ни безумно, Генри де Варленкур все еще возмущался тем, что приключилось с его предком чуть ли не тысячу лет назад.

Брат Скелтон ничего не заметил.

– И что дальше? – бодро поинтересовался он, выше прежнего подбросив кусочек мела.

– Они порубили нас в куски, брат. Армия крестоносцев была уничтожена. Нам понадобился новый Крестовый поход. Султан завладел и Животворящим Крестом, и городом Иерусалимом.

Эти оговорки – «нас», «нам» – не ускользнули от моего слуха. Генри и впрямь воспринимал прошлое лично.

– Уцелевшие сдались, но султан не желал возиться с ними. Его люди просили разрешения покончить с христианами. В очередь выстраивались убивать. Уже и рукава закатали. – Генри злобно ткнул ручкой в блокнот. – Моего предка отпустили только затем, чтобы он поведал обо всем Ричарду Львиное Сердце. Так он и сделал. Это было военное преступление, геноцид! – Голос Генри разнесся по древней библиотеке.

Шафин, сидевший поблизости от Генри, издал какой-то тихий звук. Покачал головой, слегка улыбнулся. Мне было это хорошо видно, потому что я сидела наискосок от них обоих.

Генри метнул яростный взгляд на Шафина, глаза его вдруг потемнели. Но брат Скелтон сиял: он любил, когда ученики схватывались в споре.

– Желаете что-то добавить, мистер Джадиджа?

Шафин поднял голову, откашлялся:

– Да, при Хаттине с пленными расправились жестоко, но жестокости творились с обеих сторон. Львиное Сердце, как вы его называете, хладнокровно перерезал под Акрой три тысячи пленных мусульман. И даже не в сражении – безоружных, связанных.

– Хорошее замечание. – Брат Скелтон направил острием мела на Шафина. – Подробнее об Акре мы поговорим позже. А сейчас…

Он стукнул костяшками пальцев по доске, задел ее золотым перстнем-печаткой, послышался звон.

– Сейчас вернемся под Хаттин. Прошу вас написать короткое эссе о том, какую роль топография местности сыграла в выборе маршрута крестоносцев. И будьте добры следить за пунктуацией, в противном случае мне придется вновь напомнить вам, что предложение: «Ганнибал выступил в поход и начал войну, со слонами» и «Ганнибал выступил в поход и начал войну со слонами» имеют разный смысл.

Он написал оба примера на черной доске (в СВАШ не употреблялись белые доски с маркерами), потратив полкуска мела на запятую.

– Первая фраза означает, что слоны использовались в качестве боевых машин. Вторая означает, что великий карфагенский генерал сражался со стадом лопоухих мастодонтов.

В другой раз мы бы все с благодарностью расхохотались – мы все любили брата Скелтона, – однако в тот день атмосфера чересчур уж сгустилась.

Брат Скелтон снова повернулся к доске, стер примеры со слонами и принялся рисовать рога Хаттина. Куксон воспользовался случаем и наклонился к Шафину.

– Полагаю, кто-то из твоих предков сражался при Хаттине, а, пенджабец? – выговорил он краем рта. – На стороне верблюжьих ковбоев, верно?

Тогда я понятия не имела, какой Шафин веры, если он вообще верующий, но вот как поступил Куксон: зачислил Шафина к Саладину и «нехристям» просто по цвету кожи. Смысл был очевиден: белые христиане против смуглых мусульман.

Шафин даже не глянул на Куксона. Он рисовал в своем блокноте черный крест тех походов, обводил его снова и снова, так сильно нажимая на перо, что пальцы побелели. Ни с того ни с сего я отметила, какими длинными кажутся его ресницы в просачивающемся сквозь витраж свете. Шафин очень отчетливо произнес:

– Тебе стоило бы уделять географии не меньше внимания, чем истории. Пенджаб далековато находится от Иерусалима. Впрочем, и Раджастан, откуда я на самом деле родом, тоже.

Я была поражена. Прежде я никогда не слышала из уст Сафина такой длинной речи – и такой уверенной. Он, выходит, вовсе их всех не боялся.

Брат Скелтон обернулся к классу, и Куксон отодвинулся от Шафина. Он только что получил свое и, я видела, остался недоволен.

– Дерьмо мелкое, – прошипел он.

– Не такое уж мелкое, – тихо отозвался Пирс. – Длинная коричневая какашка.

– Как нажрешься виндалу, – согласился Куксон. – Длинная, коричневая и воняет карри.

Пирс фыркнул:

– Мы с ним разберемся.

Куксон откинулся на кресле и преувеличенно потянулся.

– Ждать недолго, – кивнул он.

В их голосах было столько злобы, что я пожалела Шафина. Я попыталась улыбнуться ему, но он на меня не смотрел, он уставился пустым взглядом на человечка, нарисованного братом Скелтоном, – скелет давно погибшего крестоносца. Я знала, Шафин слышал каждое слово. Я оглянулась на Генри. Тот, склонив светловолосую голову, трудолюбиво перерисовывал схему себе в блокнот. Генри, как всегда, не участвовал в травле, ему достаточно было бросить взгляд на Шафина, и его псы тут же ринулись в атаку. В ту пору я еще думала, что Генри из них самый пристойный. Мне предстояло узнать, что он хуже всех.

Глава 3

Средневековцы не были тупыми расистами, они вовсе не так примитивны.

Можно даже сказать, что они в этом смысле были вполне справедливыми: они с удовольствием высмеивали всех, кто не вписывался. Их главной мишенью наряду с Шафином стала «Шерфонная Шанель».

Шанель, как и я, поступила в СВАШ той осенью. Я сразу попыталась с ней задружиться, но она боялась все испортить, связавшись с кем-то вроде меня. Слишком она была слаба, чтобы вступать в союз с таким же аутсайдером, как она сама. Конечно, теперь-то мы друзья, Нел, Шафин и я, трое убийц. (Интересно, есть ли специальное название для нескольких убийц, как «стая» для ворон. Может быть, правильнее будет назвать это «заговором»? Ну да об этом еще пойдет речь.)

У Нел французский маникюр, десять безупречно-белых полумесяцев. У нее карамельного цвета наращенные волосы, идеальный кофейный загар. Но под всей этой лакировкой она хорошая, на самом деле. Отец привез ее в золотом «Роллс-ройсе», и потом я узнала, что она этого стеснялась больше, чем я – старенького мини-купера моего папы. У нас-то денег нет, так что вот. Но от Нел я узнала, что в СВАШ есть только одна вещь страшнее, чем не иметь денег, – иметь неправильные деньги.

– Мама назвала меня Шанель, потому что считала, что это высший класс, – сообщила она мне однажды тщательно поставленным голосом, без следа чеширского детства. – Она понятия не имела.

Я поняла, о чем она. «Высший класс» – такого выражения в СВАШ никто себе не позволял, потому что им об этом и беспокоиться не стоило. Они знали все от рождения, впитали за сотни лет своей родословной. Где проводить каникулы. Какие сапоги носить. Как наклонять суповую миску за обедом (и не дай бог, назвать ее тарелкой). Эти правила вовсе не подразумевали владение новехонькими брендовыми вещами. В этом и заключалась ошибка Шанель – все новенькое и дорогое. Пусть ворот на рубашке обтрепался и пуговиц недостает, главное, что она от правильного портного из того маленького ателье на площади Сент-Джеймс. Шанель могла купить такую же в точности рубашку, причем новую, и все равно промахивалась. Средневековцы называли ее выскочкой и посмеивались над ее усилиями, но она не оставляла стараний.

Отец Шанель заработал деньги, продавая телефоны. Он не имел никакого отношения к торговому дому «Шерфон», но Средневековцев это не волновало, как не волновал тот факт, что «Пенджабский плейбой» вовсе не из Пенджаба. Им нравилась аллитерация, и, поскольку «Шерфон» звучит в лад с «Шанель», прозвище прилипло, хотя сама Шанель уже на третий день в СВАШ переименовала себя в Нел. На самом деле ее отец изобрел телефон, который он назвал «Сарос 7S», полупланшет, полутелефон, и его расхватывали как горячие пирожки. Денег у Шанель, наверное, было побольше, чем у Средневековцев, и собственный замок в Чешире с бассейном и кинотеатром, но все дело в источнике денег: она оказалась в итоге даже большим аутсайдером, чем я. Потому что одно из принципиальных отличий между СВАШ и Внешним миром заключается в том, что в СВАШ нет мобильных телефонов.

Я не хочу сказать, что дирекция запрещала мобильные, вовсе нет. Младшие классы пользовались ими в пределах разрешенного времени, то есть по вечерам и в выходные. Но в выпускных классах таинственные законы чести требовали избавиться от телефонов. Средневековцы представляли собой мощную, о шести головах, оппозицию соцсетям. «Ютьюб», «Снэпчат», «Инстаграм» – дикарство. Селфи – дикарство. «Твиттер» – дикарство. «Фейсбук» – дикарство. Видеоигры – дикарство. Средневековцы рассматривали техническую революцию как обратную эволюцию человечества. Они перемещались по школе, напоказ читая книги (бумажные книги – Средневековье, электронные – дикарство). Интернет допускался только в библиотеке и компьютерном зале, и его следовало использовать для исследовательской работы, а не для пользования соцсетями (я слышала, мальчика из предвыпускного класса исключили из школы за то, что он ночами пробирался в библиотеку и смотрел порно. Бедняга – наверное, он дошел до отчаяния). Очень-очень редко Средневековцы смотрели телевизор в телегостиной выпускного класса, но всякий раз, когда я проходила мимо открытой двери, они смотрели всегда только университетскую викторину и соревновались, кто больше даст ответов.

Казалось бы, ребята должны взбунтоваться против таких строгостей, но никто не бунтовал. Всех устраивал этот новый мир без мобильных – потому что его признавали Средневековцы. Такой мощью обладала эта совокупная личность, этот местный культ. Каждый хотел им подражать. Даже я, под действием общественного мнения, спрятала телефон в ящик стола и предоставила ему разрядиться. Не могла себе позволить выделяться еще больше, чем и так выделялась. Утратив таким образом контакт со старыми друзьями, я сделалась совсем одинокой. С папой я разговаривала по выходным, для этого имелся стационарный телефон на весь наш этаж, но там всегда выстраивалась очередь из Господи-боже и ее приятельниц, они ждали нетерпеливо, цокая языками, и я не могла сказать папе и половины того, что хотела бы. К тому же папа был в таком восторге от нового фильма, он снимал в Чили пещеры, полные летучих мышей и их помета, что язык не поворачивался признаться, как мне плохо. Скажи я об этом, и он бы вернулся домой. Он же любит меня, понимаете.

И еще я скучала без кино. Я убеждала себя, что пусть СВАШ мне отвратительна, можно же просто ходить на уроки, а по ночам, накрывшись с головой, смотреть фильмы на телефоне – однако я и это не решалась делать, то есть так-то я бы могла, но, как это ни дико, предпочитала подчиняться правилам, не хотела, чтобы меня сочли дикаркой.

Разумеется, в глубине души я понимала, что вся эта штука с телефонами – просто поза, как и весь культ Средневековцев. Но для Генри и его друзей это был очередной способ продемонстрировать, что в этой школе заправляют они, что все здесь подчинено их воле. Они могли навязать другим все что угодно – хоть прыгать на одной ножке по средам, – и все бы их послушались. Вместе с тем эта штука с телефонами была и не глупа, она соответствовала духу школы, стремлению отличаться от всего мира. Может быть, потому-то братья и дули им в задницу. Детки не проводят часы, уставившись на экран гаджета, а читают, занимаются спортом, играют на сцене и на музыкальных инструментах, поют в хоре и тому подобное. И всем приходилось много писать, настоящей ручкой по бумаге. Компьютерные тексты – дикарство, Средневековье – это письма и заметки в блокноте. В СВАШ так и летали, словно осенние листья на легком ветру, написанные от руки записки, причем написанные перьевой ручкой и чернилами, их писали на бумаге с фамильным гербом, а приглашения – на кремово-белых открытках толщиной чуть ли не с плитку в ванной. С такого Приглашения все и началось.

Оно пришло незадолго до полусеместровых каникул. В СВАШ это время называлось не каникулы, а Юстициум. Мы с Господи-боже были у себя в комнате, готовились ко сну. И тут мы как раз подходим к тому единственному моменту, когда моя соседка сама заговорила со мной. Она первая заметила, как Приглашение молча подсунули под дверь. Я еще и не повернулась, а она так и прыгнула на письмо, словно давно его дожидалась. Я принялась расчесывать волосы и в зеркало видела, как она прочла надпись на конверте и поникла.

– Это тебе, – сказала она так, словно глазам своим не поверила. Нехотя передала мне письмо.

Конверт был идеально квадратный, толщенная бумага цвета слоновой кости, сложенная углами внутрь и запечатанная – честное слово – каплей воска, алой, как предписанные школой чулки. На воске красовались изящные оленьи рога. «Робин Гуд, принц воров», – вспомнилось мне.

Господи-боже висела у меня над душой. Я сломала печать, как это делается в кино. Внутри оказалась толстая квадратная карточка. На ней всего три слова, точно в центре этой кремовой карточки, выведенные густыми черными чернилами. Буквы слегка блестели и словно приподнимались над страницей, их можно было пощупать.

ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ

Я подняла глаза.

– Что это значит?

– Переверни, – велела Господи-боже.

Я перевернула карточку. На обратной стороне изящным курсивом сообщалось:

Вы приглашены провести Юстициум

в Лонгкросс-холле, Камберленд.

Выезд из СВАШ в 5 п.п. в пятницу

RSVP[4]

Я повертела письмо в руках.

– А кому RSVP? – спросила я. – Тут не сказано, от кого приглашение.

– Потому что всем известно от кого, – отрезала Господи-боже. От ее былого презрения ко мне осталась лишь самая малость. – Это от Генри.

Генри, как я уже говорила, в СВАШ имелся только один. Жирные черные чернильные буквы поплыли у меня перед глазами. Следовало сразу догадаться. «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ». Странные знаки вместо «а» на конце слов. Выглядело, словно шутка, эти странные знаки на концах слов, но Средневековцы никогда не ошибались, а если что-то искажали, как в прозвищах Шафина и Шанель, то умышленно. Генри и на письме обозначал любимый кровавый спорт так, как произносил эти слова.

– Ты уверена?

– Да. Лонгкросс принадлежит его семье. Повезло тебе, – продолжала она. – У тебя, значит, есть шанс пробиться в Средневековцы.

Я так и села на кровать и уставилась на соседку.

– О чем ты?

Разволновавшись, Господи-боже совершенно позабыла принципы и села на кровать рядом со мной.

– Генри де Варленкур всегда приглашает ребят из младшего класса к себе на выходные в охотничий сезон. Если ты отличишься и им понравишься, то в следующем году, когда перейдешь в выпускной, сможешь стать одной из Средневековцев.

Для меня было немалой новостью то, что соседка вообще со мной разговаривает. А еще переварить такое известие. Я замолчала надолго.

– Ты же поедешь? – захлопотала Господи-боже. – Говорят, Лонгкросс потрясающий. Прямо-таки тонет в роскоши.

В кои-то веки сила оказалась на моей стороне, и я ограничилась пожатием плеч. Не хотелось ни в чем ей доверяться. Если Господи-боже хочет что-то про меня знать, пусть ведет себя по-дружески. С другой стороны, мне требовалась информация, так что я слегка смягчила тон.

– «Выезд»? – вслух прочла я. Зная Средневековцев, не удивилась бы, если бы прибыли настоящие кареты, каждая с восьмеркой лошадей, фыркающих, топающих копытами на подъездной дорожке.

– Генри вызывает автомобили из своего имения, – пояснила Господи-боже. – Его егеря доставят вас в Лонгкросс.

Я перевела взгляд с открытки на пылавшее завистью лицо соседки. Если бы на каникулы я могла поехать домой и повидать папу, я бы и думать не стала про Лонгкросс. Но папа оставался в Южной Америке, и мне предстояло отправиться к тете Карен в Лидс. Против тети Карен как таковой я ничего не имею и даже против Лидса, но у нее двое малышей-близнецов, вот они чума. Из-за них я не хотела жить с тетей и в итоге попала в СВАШ.

Итак, хотя я в жизни не охотилась, не стреляла по мишеням и не рыбачила, я всерьез собралась принять это приглашение.

Может быть, для учебы я достаточно умна, зато в этом случае я оказалась чудовищной дурой и совершенно не понимала, что происходит. И не то чтобы меня не предупреждали – очень даже предупредили, в самых ясных выражениях. Это была Джемма Делейни. Она перешла в СВАШ три года назад из «Бювли-парк», моей прежней школы. Она служила блистательным примером всем нам, ее фотографию повесили в холле «Бювли-парк» рядом с не слишком-то богатой витриной достижений (то ли дело средневековый атриум СВАШ, где за серебряными кубками и медалями дубовых панелей почти не видно). Джемма приезжала к нам на общешкольное собрание год назад, произносила речь, поощряла добиваться стипендии в СВАШ. Я с трудом ее узнала: прежде она красила волосы кое-как, корни темные, концы соломенные, говорила с сильным манчестерским акцентом. А тут явилась с длинными волосами оттенками светлого меда, в безукоризненной форме СВАШ, выступая перед нами, глотала гласные. Теперь я понимала: она старалась подражать Средневековцам.

Но на этот раз, когда она ухватила меня за руку у выхода из часовни СВАШ (только что закончилась утренняя месса), Джемма вновь выглядела совсем иначе. Я обернулась и увидела, что лицо у нее белое, как старая кость, волосы безжизненно повисли, взгляд затравленный.

– Не езди, – сказала она. Сильно растягивала гласные, от волнения вернулся ее северный акцент.

Я сразу поняла, о чем речь. О Приглашении. Об этом «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ» – Джемма советовала мне туда не ездить. Что же такое она знала?

– Почему бы и нет?

– Просто – не езди, – повторила она. С напором – никогда мне еще не давали совет так тревожно.

Она быстро прошла мимо и влилась в толпу. Я постояла еще мгновение, ребята обтекали меня с обеих сторон, а я все думала над тем, что услышала. Услышала, но не восприняла. Джемма растворилась в толпе, и вместе с ней исчез и возникший на миг страх.

По правде говоря, после того как меня столько недель унижали или вовсе не замечали и никуда не принимали, я счастлива была оказаться годной, получить Приглашение от Средневековцев. Накануне я столкнулась с самим Генри, он проходил мимо через большой холл Гонория. И он коснулся моей руки и заговорил со мной, прямо заговорил, впервые за весь семестр.

– Ты же приедешь на выходные? – настойчиво спросил он. – Будет такое веселье.

Он произносил «весель».

– Какое веселье? – переспросила я. И от усердия выговорила «висель».

Он снова улыбнулся, и у меня внутри что-то затрепетало.

– Вот увидишь.

Он слегка сжал мою руку, и я опустила взгляд на его ладонь, лежавшую на моем рукаве, – длинные пальцы, квадратные ногти, золотой перстень-печатка на мизинце. На печатке изящные маленькие рога.

В итоге, когда я в то утро стояла перед часовней и всем приходилось обтекать меня справа или слева, а я размышляла о том, что сказал Генри, и о том, что сказала Джемма, я на самом деле ничего не решала – мысленно я уже паковалась. Это было похоже на то, как человек подбрасывает монетку, но еще прежде, чем она упадет, он и без монетки знает, как поступит.

Глава 4

К тому времени, как я приняла решение в пользу «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ», у нас в СВАШ вроде бы никто уже ни о чем другом и говорить не мог.

В пятницу занятия длились только до обеда, потом длинные выходные – Юстициум, – и даже темы уроков были как-то связаны с охотой.

На латыни мы переводили отрывок из Овидия о Диане, богине – конечно же охоты. Как-то раз она отправилась купаться, и ее подглядел нагишом парень по имени Актеон. Богиня здорово разозлилась, и, чтобы он никому не разболтал о том, что увидел, она пригрозила: скажет хоть слово – превратится в оленя. Мимо проезжали охотники, и Актеону хватило ума (в мифах же почти все дураки) позвать на помощь. И, как было обещано, он тут же стал оленем.

– Что произошло затем, мисс Ашфорд? – обратилась к Шанели брат Моубрей. Брат Моубрей прямо-таки чует, когда ученики отвлекаются, а Шанель (как и я) в то утро не могла сосредоточиться на чтении. Она уже двадцать минут подряд таращилась в окно, где мелкий дождик капал на спортивное поле. Вздрогнув, она уткнулась в свой экземпляр Овидия и ткнула безупречным белым полумесяцем ногтя в нужную строку.

– Охотник превратился в добычу, – запинаясь, переводила она. – Собак обуяла волчья ярость, они разорвали его в клочья, как оленя.

– Все правильно, – сказала брат Моубрей. Брови у нее оставались черными, хотя волосы в пучке уже седели, и она выразительно поводила бровями, когда разволнуется. И в этот раз тоже.

– Пятьдесят псов разорвали Актеона в клочья, как оленя! – Она только что не облизывалась. – Античные авторы спорят об именах этих псов, – пустилась она объяснять, – но это, разумеется, уже не столь существенные детали. Овидий именует их Аркад, Ладон, Тигрис…

Тут я отключилась. Если сестра Моубрей собирается перечислить пятьдесят псов, можно помечтать о Лонгкроссе.

На уроке истории брата Стайлс тоже привлекли кровавые подробности. Она пустилась рассказывать о Джан-Марии Висконти, бездарном князе эпохи Ренессанса, у которого в жизни, похоже, была одна задача: разрушить созданное предками могущественное герцогство. И даже на этом уроке нашлось место охоте.

– Разумеется, более всего Джан-Мария прославился своим необычным хобби, – заявила брат. – Он был великим охотником, но добычу себе выбирал не среди животных.

Она поднесла книгу к длинному носу, скосила глаза.

– «Для забавы он устраивал травлю человеческую, и его выжлецы разрывали людей на части», – зачитала она. – Мистер Джадиджа, поясните нам значение старинного слова «травля».

Шафин откашлялся:

– Травля – это преследование, охота.

– Совершенно верно! – подхватила брат Стайлс. – Охота!

Ее глаза сияли зловещим светом.

– Добычей Джан-Марии стали его слуги, он травил их собаками для потехи, и, если кто-то оказывался непроворным и ему перегрызали горло, он попросту нанимал новых. Неудивительно, что его прозвали Джан Жестокий, – но эти слова брат произнесла без осуждения, скорее… с восторгом.

У меня мурашки побежали по спине.

Завершала первую половину семестра месса на Юстициум. Как всегда, мы пели псалом 41 «Как лань стремится к потокам воды, так стремится моя душа к Тебе, Боже!». Потом поднялся отец настоятель, и, кроме обычной ерунды – какие мы все молодцы и как хорошо учились, у кого какие оценки, какие команды победили в каких играх, – наш аббат также выбрал для проповеди тему – ага, вы угадали – охоты. Нас в очередной раз угостили притчей об основателе школы Айдане и его олене.

Внимание рассеивалось, я повернулась полюбоваться святым в витраже окна, однако взгляд мой так и не добрался до окна, уткнувшись в шесть идеальных затылков. Средневековцы сидели впереди, в нескольких рядах от меня. В одинаковой позе, скрестив ноги так, чтобы демонстрировать разноцветные гольфы, знак привилегированного статуса. Пирс, Куксон, Эсме, Шарлотта, Лара. И рядом с Ларой – Генри де Варленкур. Я поймала себя на том, что уставилась ему в затылок, изучаю завиток уха, и как блестят коротко подстриженные светлые волосы ближе к шее, а длинные и еще более золотистые кудри короной окружают макушку. Было тепло, но меня пробила дрожь. Трудно было поверить, что мне предстоят выходные в его доме.

Вдруг наступила странная тишина. Аббат с кафедры смотрел прямо на меня, его приятная физиономия выражала снисходительное недоумение.

– Вы не удостаиваете нас вниманием, мисс Макдональд?

Щеки вспыхнули: вся школа обернулась поглазеть на меня, даже Средневековцы. Глядели они довольно-таки высокомерно, за исключением Генри, который загадочно мне улыбнулся, отчего мое сердце затрепетало.

– Как я говорил, – загромыхал аббат, педалируя звук, незлобно посмеиваясь надо мной. Он подтолкнул очки выше к переносице и зачитал отрывок из жития, которое покоилось перед ним на старинном лектории. Я сосредоточенно слушала, хотя могла бы повторить этот отрывок наизусть: – «Благословенный святой, когда выжлецы подбежали совсем близко, дотронулся рукой до оленя и сделал его невидимым. Таким манером выжлецы, ничего не заметив, пробежали мимо и не коснулись зверя ни единым зубом, после чего Айдан вновь сделал оленя видимым для человеков, и шерсть его, и рога стали зримы, и олень отправился своим путем с миром».

Из часовни я вышла с полной уверенностью, что аббат знает, чем я буду заниматься в выходные, и специально ко мне обращал свою проповедь.

Когда я приплелась после мессы в комнату, у меня в желудке словно акробаты кувыркались. Из окна я наблюдала, как яркие дорогие автомобили прибывают на подъездную дорожку и снова отправляются в путь: родители забирали своих крошек, а из окон с завистью смотрели на них бедолаги, остававшиеся на выходные в школе. Те, у кого родители жили в других странах (таких было множество), служили в армии (тоже немало) и отпрыски иноземных королей (два-три). Я оказалась в числе счастливчиков, мне выпали великолепные выходные, и дело оставалось только одно: уложить вещи. Я уже было упаковалась, когда собиралась к тете Карен, но с тех пор разобрала свой чемодан, понимая, что наряды, предназначенные для Лидса, в Лонгкроссе не проканают. Вообще-то я понятия не имела, какая одежда приемлема в Лонгкроссе. Но помощь не заставила себя ждать.

Глава 5

Когда я поднялась по лестнице на свой этаж Лайтфута, меня уже дожидалась, сидя на подоконнике, Эсме Доусон.

Разделенные свинцовыми полосами ромбы окна отбрасывали пересекающиеся тени – Эсме как будто оказалась внутри сети. Она сидела в изящной позе и глядела в окно, словно позировала для фотосессии модного журнала. Наверняка специально так устроилась, чтобы я застала ее именно в таком виде.

Она изящно выпрямилась, когда я подошла к двери.

– Привет, – сказала она. – Формально мы друг другу не представлены. Я Эсме.

– Грир, – настороженно ответила я.

Она пожала мне руку – честное слово. На пальце сверкнула золотая печатка, в точности как у Генри.

– Как жизнь? – спросила она.

Никогда, буквально никогда в жизни мне такого вопроса не задавали. Знаю, так приветствуют друг друга персонажи в старых комических сериалах, но в реальной жизни слышать не доводилось. Я подумала: значит, так принято у Средневековцев. И как же отвечать на этот вопрос? В голове пронеслось несколько вариантов ответа. «По правде говоря, Эсме, пока толком не пойму. До сих пор ты и две другие сирены высмеивали меня, изображали провинциалкой из „Улицы коронации“[5], а теперь вдруг ты милая-мягкая, словно свежий пирожок…» Но конечно же ничего подобного я вслух не произнесла. Я была счастлива, что со мной вообще заговорили.

– Спасибо, хорошо.

– Собралась на выходные?

– Ой, совсем никак.

Она улыбнулась, в точности продемонстрировав разворот с рекламой зубной пасты в «Кантри лайф».

– Генри попросил меня помочь тебе собраться, а заодно ответить на вопросы, если они у тебя будут.

– Целая куча вопросов.

Она жестом указала на тяжелую деревянную дверь, где значилось мое имя, и имя Господи-боже (то есть настоящее ее имя), и где на доске для сообщений висело множество записочек, все для моей соседки.

– Идем?

Я открыла дверь. Господи-боже была уже там, разлеглась на постели. Похоже, из часовни она выбралась быстрее, чем я. При виде Эсме она сразу вскочила и только что не по стойке «смирно» вытянулась.

– Мы бы хотели побыть наедине, – ласково сообщила ей Эсме.

Господи-боже залилась яркой краской, с ненавистью глянула на меня и выскочила из комнаты.

Я расстегнула плащ, в котором ходила в часовню, швырнула его на стул. Чемодан на колесиках валялся открытый и пустой на кровати, мои одежки были разбросаны повсюду. Эсме присматривалась к этому беспорядку – и ко мне.

Я злилась на себя. Привыкла считать себя сильной молодой женщиной, феминисткой, но стоило Генри пригласить меня в Лонгкросс, и я изменила сестрам и впала в истерику, ах что же мне надеть. На всех уроках переставала внимать братьям и мечтала наяву, как пройдусь по Лонгкроссу в элегантном твиде, как поплыву через озеро на лодке в белом платье, в каком выходят к чаю. Во всех сценариях меня сопровождал Генри де Варленкур, болтая со мной, улыбаясь мне. Вот только не было у меня ни твида, ни белого платья для чаепитий. И хотя имение Генри могло, в отличие от моих снов наяву, не быть совсем уж точной копией красивых картинок «Мерчант Айвори» примерно восьмидесятых годов, скорее всего, не слишком-то оно от этих пейзажей и интерьеров отличалось. Мои джинсы в обтяжку, шапочки с помпоном и забавные футболки на темы разных фильмов, которые папа мне часто покупал, конечно же были неуместны.

– Ты, главное, вообще не переживай из-за одежды, – успокоительно заговорила Эсме. – Если чего-то не хватает, в Лонгкроссе тебе подберут. Бери только необходимое – нижнее белье, побольше носков, в чем спать. А во всем прочем придерживайся классики.

Она обшарила мой шкаф и обувную тумбу.

– Итак! Белая рубашка. Джинсы. Два теплых свитера. – Она бросила их в чемодан. – Футболки… хм…

Она взяла в руки одну из футболок с изображением Носферату[6] и надписью: «По утрам умираю».

– Нет, – решила она, моего мнения вовсе не спрашивая, и взяла другую, простую белую футболку. – Вот эту.

Эсме перерыла все мое добро, отвергая дикарские вещи и складывая в чемодан все то, что хоть отдаленно соответствовало стандартам Средневековцев. В итоге вещей набралось до ужаса мало. Наконец она обернулась ко мне:

– Есть у тебя выходное платье?

Еще один вопрос, которого мне никогда прежде не доводилось слышать, но по крайней мере на этот я могла ответить. Выходное платье у меня как раз было. Моя мама, работавшая костюмершей в кино, сшила мне волшебный наряд перед тем, как нас бросить. И вот загадка: ушла-то она не вчера. Она бросила папу и меня, когда мне было шестнадцать месяцев ровно.

Я видела последние свои фотографии с мамой (на стену в комнате в СВАШ я их вешать не стала): я была малышкой, только-только научившейся ходить, черные завитки волос, большие серые глаза. В свое время я часто вглядывалась в эти снимки, пытаясь понять, что же со мной не так, почему она решила уйти. Вроде бы я выглядела довольно симпатично. Вовсе не чудовище. Но, пережив худшую пору – грязные подгузники, ночные кормления, прорезывающиеся зубы, – мама все-таки решила, что материнство не для нее. Папа – вот видите, какой он хороший человек! – никогда, ни разу в жизни не сказал про нее плохого слова. Он рассуждает так: отцы все время бросают детей, и никто по этому поводу особо не возмущается, почему же к маме другое отношение? Вроде бы он прав, но все-таки – это действительно другое.

Единственное, что мама дала мне (ладно, если не считать того, что она меня родила), – это Платье. Мама с папой познакомились, когда оба работали на студии «Элстри». Не над какой-нибудь классикой, это было нечто вроде «Дневника принцессы», только еще гаже, если такое бывает. Я стараюсь не вспоминать даже название. Бодяга про девицу, которая только под самый конец фильма обнаруживает, что она принцесса. Мама шила всевозможные наряды для принцессы, такой премерзкий диснеевский типаж. Зато у нее осталась красивая ткань и бисер, а маме уже недолго было до родов к тому времени, когда съемки закончились, и она уже знала, что будет девочка, вот и сшила это платье мне на вырост. Ведь правда трогательно? Было бы трогательно, если бы она продержалась не шестнадцать месяцев, а все шестнадцать лет. Теперь вы понимаете, почему папа шестнадцать лет отказывался от любой работы за рубежом и только теперь поехал наконец в командировку, когда я поступила в СВАШ. Уходя от нас, мама поручила папе хранить это платье, чтобы я надела его на выпускной в средней школе, перед переходом в старшие классы. Он так и сделал. И я надела его в последний раз в «Бювли». И знаете что? Подошло идеально.

Вот ведь странно.

Обычно я не очень тщеславлюсь своей внешностью (ну, по крайней мере, не слишком), но должна сказать, в тот вечер на выпускном я выглядела в этом платье классно. Папа сфотографировал меня и отправил снимок маме в Россию или где у нее тогда были съемки – это было еще летом, и пока что ответа мы не получили. Не очень-то и жду.

Та же фотография висела на моей стене в Лайтфуте, и теперь я перевела взгляд на нее. Единственная фотография, где я не с папой. Тут я была вместе со своим классом на выпускном, перед тем как расстаться со школой. Вдесятером, обнявшись, широко раскрыв глаза, с улыбкой до ушей, мы все разом подпрыгнули. Каждый раз, как смотрела на этот снимок, чувствовала укол в сердце. Я так скучала по друзьям, так скучала. Даже не именно по этим друзьям, вообще – по тому, чтобы иметь друзей.

Я обернулась к Эсме, на тот момент – самому близкому мне человеку в этом месте. Я подняла Платье, выставила его напоказ. Оно было прекрасно. Я была уверена: оно уместно даже для Средневековцев, даже в Лонгкроссе. Знаете, я же его на выпускной надела не из любви к маме и не потому, что тосковала по ней, все это чушь сентиментальная. Мне вообще-то на маму наплевать. Я надела его потому, что оно такое красивое. И сразу видно, что сшито на меня, – оно серебристо-серое, подчеркивает серебряные искры у меня в глазах, и спереди нашиты крошечные черные бисеринки, спиралью, в такие спирали собираются стаи грачей на закате осенними вечерами. В СВАШ мы каждый вечер их видели.

Эсме прищурилась, рассматривая платье, словно какую-то гадость.

– Господи, нет! – воскликнула она. – Ни в коем случае.

Вероятно, у меня проступило на лице разочарование – она поспешно добавила:

– Не переживай. Тебе в Лонгкроссе что-нибудь подберут.

Я бережно выложила Платье на кровать.

– Что, и наряд подберут?

– Безусловно.

Меня так и подмывало пошутить:

– С Генри снимут?

Она рассмеялась. Это был не тот стервозный смех, какой часто раздавался у меня за спиной, а вполне приятный, искренний.

– Так, – сказала она, уютно устраиваясь на кровати, одну длинную ногу поджала, другая свободно болталась. – С вещами разобрались. Какие еще вопросы?

Я присела по другую сторону от кучи отвергнутых вещей и развела руками:

– Что происходит? Что будет там в выходные?

– Такое весель, – произнесла она в точности, как Генри. – Егеря заберут нас у входа в школу ровно в пять. Ехать недалеко: Лонгкросс в Озерном крае, примерно в часе езды к югу. Лучшие охотничьи угодья, сама убедишься. Когда приедем, у тебя останется время умыться и переодеться, а потом торжественный ужин в Большом зале. Затем в субботу – охота на оленя. В воскресенье стрельба по фазанам, а в понедельник, он же выходной, будем удить форель в озере.

Господи! Впервые до меня дошло, что, помимо торжественных обедов и переодеваний в разные наряды, мне предстоит в самом деле стрелять по живым существам, а я была вовсе не уверена, как это мне понравится. Конечно, можете назвать меня лицемеркой, ведь я с удовольствием угощаюсь мясом и ношу кожаные вещи, но как-то я сомневалась, что мне доставит удовольствие прикончить забавы ради красивое животное. Я про оленя, рыбы довольно-таки уродливы, так что я бы не заплакала, если бы выудила форель.

– Мне придется… ну это… убивать?

Красивые брови Эсме взлетели.

– Ну хотя бы постараться ты должна. Какой смысл охотиться, если никого не убивать? – Она коснулась ладонью моей руки. – Но по правде говоря, в первые же выходные новичкам редко удается завалить зверя. Так что особо не волнуйся.

– Дело в том, – отважилась признаться я, – что я и ружья-то никогда в руках не держала, да и удочку тоже. Я ничего не умею.

А если совсем честно, то еще больше, чем перспектива убить красивое животное, меня пугала возможность выставить себя законченной дурой.

– Не волнуйся, – повторила Эсме. – В имении десятки егерей, есть и загонщики, и заряжающие, и много еще кого. Куча народу, тебе покажут, что делать.

Я понятия не имела, что делают все эти люди, но слушала вежливо и внимательно.

– На каждом шагу тебе будет помогать опытный человек. И если кровавый спорт не в твоем вкусе, что ж… – Она снова улыбнулась. – Светская сторона жизни там тоже есть, еще как. Каждый вечер торжественный ужин, и великолепные пикники на охоте, и коктейли, и чаепитие. Невероятное весель.

Желудок мой совершил очередной кульбит, но я с готовностью закивала.

Брови Эсме озабоченно сошлись на переносице, она подалась вперед, но руку с моего локтя не снимала.

– Ну как, тебе полегчало?

И правда полегчало.

– Да, – сказала я. – Спасибо.

– Машины прибудут в пять. Тебя повезет егермейстер. Он просто лапочка.

Она поднялась с моей кровати единым плавным движением и перебросила волосы с одного глаза на другой. Идеально все отработано.

– Увидимся вечером. Ужин в восемь. Хорошей поездки.

У двери она слегка помахала мне – только пальцами изобразила волну, рука в этом не участвовала.

– И тебе, – пробормотала я.

Конечно, теперь, вспоминая, я говорю себе: о чем ты только думала? Слабачка, позволила этой ведьме рыться в своей одежде, указывать мне, что носить. Но надо же принять во внимание, что эти минуты с Эсме оказались самым длинным разговором, какой у меня состоялся с кем бы то ни было за весь семестр. Я изголодалась по дружбе. А мне тогда казалось, что именно дружбу предлагает мне Эсме.

И все же во мне еще тлела искра сопротивления. Когда за Эсме закрылась дверь, я сунула Платье в чемодан.

Глава 6

Часы в часовне прозвонили пять – мне уже пора было спускаться к выходу.

Я долго обрабатывала волосы щипцами, пока они не легли ровно, с блеском, потом потащила чемодан вниз и убедилась, что идет мелкий, противный дождик – ровно такой, чтобы все мои труды с прической стали бессмысленными.

В сторону ворот уже отъезжал неторопливо караван зеленых, словно гоночных, «Лендроверов». На миг я запаниковала: решила, что отбыли без меня. (Ирония судьбы: теперь бы я мечтала, чтобы они тогда уехали без меня.) Судя по тому, что сказала мне Господи-боже, когда я получила Приглашение, я была не единственным новичком из СВАШ, значит, мне предстояло ехать в одной машине то ли с кем-то из пока неведомых мне гостей, то ли даже со Средневековцами? Но все обошлось: один «Лендровер» все еще ждал у крыльца. Коренастый, массивный мужчина стоял рядом, опираясь на бампер. Невозможно было определить его возраст по дубленному ветром и зною лицу – он выглядел словно тот парень из «Стражей Галактики», Дерево который. Волос его я не могла разглядеть под плоской кепочкой из твида. На нем была клетчатая рубашка и зеленая куртка, похоже, стеганая. Мужчина аккуратно курил, пряча сигарету в согнутой ладони, словно ученик, затихарившийся от братьев.

– Я Грир! – выпалила я куда жизнерадостнее, чем себя ощущала.

Он без улыбки дотронулся пальцем до кепки.

– Как-жись, – пробурчал он. Северная, укороченная форма того приветствия, с каким обратилась ко мне прежде Эсме. Обычно северный акцент действовал на меня успокаивающе, но не в этот раз. Уж очень недружелюбно глядел на меня этот человек. Он неторопливо докурил сигарету, щурясь от дыма и сквозь щелочки век изучая меня, потом загасил окурок о подошву грубого, для дальних прогулок, башмака. Раздавленный окурок отправился в карман куртки.

Шофер протянул мне громадную ладонь в пятнах никотина, и я чуть было ее не пожала, как пожимала руку Эсме, но вовремя сообразила, что он безмолвно предлагает мне помочь с чемоданом. Я подкатила чемодан ближе, и мужчина закинул его в багажник, громко захлопнув крышку. Я прикидывала, стоит ли пошутить: мол, берете меня в напарники, ведь было бы остроумно сказать такое егермейстеру, садясь с ним рядом, но что-то у него вид был не смешливый, к тому же секундой позже он распахнул передо мной заднюю дверцу, а сам уселся спереди и включил двигатель. Мы отъехали, я обернулась посмотреть на школу и это зрелище запомнила навсегда: из каждого окна выглядывало чье-то лицо. Вся школа смотрела вслед избранным. Даже братья.

Пока мы ехали, лишь вид других машин впереди убеждал меня, что это не похищение. Егермейстер правил машиной в полном молчании, сосредоточившись на дороге. Дальше, на проселках, в темноте, мы порой отставали от других на извилистой дороге, и тогда казалось, будто на всем свете остались только мы двое, мой молчаливый водитель и я. В детстве папа сажал меня порой на тележку камеры – наверное, и ему, и мне бывало одиноко и хотелось побыть вместе, – и я думала, что задние фары перед нами – страшные красные глаза, подкарауливающие в ночи. А в тот вечер, нагоняя едущих перед нами, я до смешного успокаивалась при виде «красных глаз». Передо мной маячил затылок егермейстера. Машину он вел без усилий, одна здоровенная кисть на руле, кепка все так же неподвижно сидела на затылке – и ни слова. Надо полагать, в «Лендровере» имелось радио, но он его не включал. А я бы не возражала против какой-нибудь глупой и бодрой песенки. Могло появиться уже что-то новенькое за то время, что я не пользовалась мобильным. И молчание угнетало, страшило. Я отчаянно искала тему для разговора и в итоге прибегла к исконной английской палочке-выручалочке.

– Как вы думаете, на выходных будет хорошая погода? – спросила я.

– Псмотрм, – буркнул он.

Явно смысла не было допытываться иного ответа. Я сдалась и стала глядеть в окно, вытирая запотевшее стекло рукавом. Конец октября, в это время дня уже было темно как ночью. Эсме сказала, что Лонгкросс где-то в Озерном крае. «Прекрасные охотничьи угодья», – сказала она. И я, уставившись в окно, различала между массивными горбатыми горами стеклянные, залитые лунным светом озера – мелькнут на миг и скроются, словно играя в прятки. Не знаю, как долго мы ехали (на приборной доске не было часов, наручных часов я не носила и мобильник, разумеется, не брала с собой). Вряд ли намного больше часа, но казалось – вечность. Молчание становилось все громче, давило так, что хотелось заорать. Нервы натянулись, вот-вот лопнут. Но как раз в тот момент, когда я поняла, что больше не вытерплю и надо попросить водителя остановиться, в темноте замерцало что-то вроде маяка. А затем вдали проступило целое созвездие огней, словно в черном океане холмов плыл гигантский лайнер.

Если бы в машине у меня была компания, если б мы болтали, если б радио было включено, то сам вид Лонгкросса вновь насторожил бы меня. А так, после часа в темноте с немым егермейстером, я не почувствовала при виде приближавшегося света ничего, кроме облегчения.

В тот момент мне и в голову не пришло, что это – часть плана.

ОХОТЪ

Глава 7

Генри ожидал нас в эдаком отделанном панелями холле, стоя спиной к ревущему в камине огню.

Он был один, только двое ленивых лабрадоров дремали на коврике у очага.

Я сразу почувствовала облегчение – значит, не придется прямо сию минуту знакомиться с родителями, – расслабилась чуть. И хозяин, и эта большая комната казались очень приветливыми, улыбка Генри была теплой, как огонь, золотые волосы блестели. Генри надел свитер-регби с длинными рукавами и джинсы необычного красного цвета. Не то чтобы он выглядел красивее, чем в школе, – ему, наверное, единственному в СВАШ черный тюдоровский плащ был к лицу, – но он выглядел как-то иначе. Более взрослым. Он и в этой комнате был на своем месте, как в СВАШ.

И холл оказался не столь грозным, как мне заранее представлялся Лонгкросс. Стояли рядами сапоги и прогулочные трости и удочки, к стене прислонялся водолазный костюм – никто тут не наводил специально порядок. На стенных панелях висели пожелтевшие гравюры, на которых старомодно одетые люди занимались старомодными видами спорта, включая «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ», разумеется. И над головой Генри непременные оленьи головы таращились стеклянными глазами.

Генри завидел меня:

– Грир!

Он пошел мне навстречу и расцеловал в обе щеки – это были не те дурацкие поцелуи в воздухе, как частенько у воображающих себя аристократами, а самые настоящие, губами по коже. Такое приветствие несколько меня удивило, ведь раньше он вовсе не прикасался ко мне – только в тот раз руку тронул.

– А где все? – спросила я.

– Переодеваются. Иди скорей, согрейся. Жаль, что так зверски холодно. – Он проворно потер ладонью о ладонь. – Но для охотъ в самый раз.

Генри обернулся к егермейстеру, почтительно маячившему за моей спиной.

– Ага, Идеал, вижу, ты благополучно доставил мисс Макдональд.

Идеал – хотите верьте, хотите нет, такую он носил фамилию – снял твидовую кепку (выходит, она к голове не была приклеена) и коротко кивнул седеющей и лысеющей черепушкой.

Генри улыбнулся мне:

– Заболтал он тебя, Грир?

Не очень-то я понимала, как на такое ответить, но, к счастью, ответа никто не требовал. Генри повторил тот же вопрос, обращаясь к самому егермейстеру:

– Идеал, ты заболтал по дороге мисс Макдональд?

Егермейстер поскреб подбородок и выдал фирменное «Псмтрим».

Генри захохотал, запрокинув голову, обнажая напоказ все свои белоснежные зубы, и даже Идеал вроде бы готов был ради своего хозяина выдавить намек на улыбку. Очевидно, это у них старая шуточка.

– Хорошо. Проверь ружья на завтра, ладно, Идеал?

Идеал снова кивнул и скрылся. Генри обернулся ко мне:

– Слушай, ты лучше иди сразу наверх, а то опоздаешь. Ты же не против одеться к ужину?

А какие еще варианты? Выйти к ужину голой? Не очень-то я в этом разбиралась, так что ответила только:

– Не против.

– Отлично. Мы соберемся выпить в гостиной в семь тридцать, обед в большом зале ровно в восемь.

Я так и замерла.

– А это — не большой зал?

– Нет, что ты, – усмехнулся он. – Это обувная.

Пока я переваривала тот факт, что в Лонгкроссе обуви жилось просторнее, чем нам с папой в Манчестере, Генри коснулся звонка – словно в «Госфорд-парке»[7], – и явилась женщина средних лет.

– Бетти, проводи мисс Макдональд в ее комнату. Где ее разместили?

– В «Лоутере», сэр. – Выговор у горничной был в точности как у Идеала.

– В «Лоутере». Там растопили?

– О да, сэр. Теперь все в сборе, сэр?

– Все. Хочешь чаю, Грир?

– Убить готова! – с благодарностью ответила я.

Его улыбка слегка померкла. Наверное, я выразилась недостаточно аристократично?

– Чай в комнату, Бетти!

Я отметила, что Бетти не причитается ни «пожалуйста», ни «спасибо». Но женщину это, похоже, ничуть не задевало.

– Хорошо, сэр.

Она отступила в сторону и вытянула руку, словно указывая мне путь, – похоже, пропускала меня вперед, хотя я и не знала дороги. Видимо, так по иерархическим соображениям полагалось.

Я наклонилась взять чемодан, но Генри движением руки остановил меня.

– Не трогай, – сказал он. – Я распоряжусь, чтобы тебе принесли его наверх.

Оказывается, аристократы сами свои вещи не носят. Я начала помаленьку входить в образ, особенно когда Генри взял мою руку и слегка пожал.

– Добро пожаловать, – сказал он. – От всего сердца. Я так рад видеть тебя здесь.

Моя комната – «Лоутер» – была великолепна. Очень красивая и просто огромная. Словно лучшие апартаменты лучшего отеля, какой вы только сумеете вообразить. Я обошла ее кругом, и на это потребовалось немало времени.

Там стояла невероятная кровать из темного дерева с тяжелым пологом розового цвета и такой же постелью. Стены, похоже, были обиты тканью вместо обоев, и на этом материале как по трафарету нанесены совсем бледные золотые листья. На полу ковры – прямиком из «Аладдина». Нижняя часть окон прозрачная, выше – цветное стекло. Очаг такой древний, что на нем даже была обозначена дата – 1590. И знаете что? В нем уже горел веселый огонь. В отличие от гостиничных номеров, тут не было телевизора – по правде говоря, за все время в Лонгкроссе я ни разу телика не видела.

Если присмотреться, ничто в этой комнате не было новым. Ковры поистерты, золотые листья на стенах увяли и истончились, в одной из оконных панелей серебристая трещина во всю длину. Однако здесь все так и вопило: «Традиция! Класс! Качество!» – и, разумеется, неизбежная примета традиции, класса и качества – оленья голова над очагом, темные остекленевшие глаза отражали свет, и голова казалась все еще живой. И вот еще кое-что, чего в отеле быть не могло: на кровати, полускрытое, обнаружилось платье. Того же цвета, что и вся материя здесь, темно-розового. Я подняла платье, оно грузно заскользило у меня в руках. Качество, качество! Невольно я попыталась себе представить, как же выглядит комната Генри.

Горничная ушла за чаем и принесла чайник и чашки на серебряном подносе – в точности, как я загадала. За горничной по пятам следовал молодой парень, мой ровесник примерно: он притащил чемодан и поставил его посреди ковра. Затем в комнату вошла еще одна особа, высокая, светловолосая, великолепная: Шарлотта Лачлан-Янг, вторая сирена.

Она была одета в красивое платье – должно быть, у такого наряда имеется особое название. Легким шагом приблизилась, расцеловала меня в обе щеки.

– Грир, верно.

Прозвучало как утверждение, а не вопрос – словно она сообщила мне мое имя. Когда Шарлотта выпустила меня из объятий, я невольно отступила. Поцелуи Генри застали меня врасплох, а ее были и вовсе чересчур, она мне до того дня и слова не сказала.

– Как же замечательно, что ты приехала. Добро пожаловать в Лонгкросс! – Она приветствовала меня так, словно дом принадлежал ей, и я вспомнила: в СВАШ говорили, она – дальняя родственница Генри. Очевидно, это давало ей право разыгрывать из себя хозяйку или она так думала. Мне это показалось странным – я-то думала, только маме Генри пристало меня так принимать. Однако тогда я еще ожидала, что с родителями познакомлюсь за ужином. Шарлотта меж тем продолжала:

– «Лоутер» – самая лучшая комната. Вот увидишь, какой тут потрясающий вид из окна поутру.

По этим фразам я окончательно поняла, чем Шарлотта отличается от других Средневековок. Каждое ее слово следовало бы писать жирным шрифтом или курсивом. Все у нее вызывало энтузиазм, обо всем она говорила с нажимом. И я сразу почувствовала, как быстро это начинает действовать мне на нервы. Горничная разлила чай в крошечные бесполезные чашечки через такое масенькое серебряное ситечко, то ли дело большие согревающие руки кружки, которые мы с папой наполняли темной, с красным отливом дешевой заваркой. Пока горничная разливала чай, Шарлотта присела на кровать, игриво перебрасывая прядь волос с одной стороны пробора на другую, как делала и Эсме. И это у нее тоже выходило идеально.

– О, это твое платье на сегодняшний выход? Ох ты! Просто идеальное! Этот цвет к твоим темным волосам. Ням-ням!

Я подметила: горничная первую чашку чая вручила Шарлотте, мне вторую.

– Бетти, лапочка! Чай!

Шарлотта обернулась ко мне, широко раскрыв глаза, как будто этот напиток изобрели только что, впервые, специально для нее.

– Именно это мне и было нужно. Как поездка? Кто тебя доставил?

Чай на вкус был странный, слабый, словно спитой, а стенки чашки совсем тоненькие. Если сомкнуть зубы на крае – откусишь кусок.

– Меня привез Идеал.

– О, егермейстер! Он такая лапочка!

В точности так же отзывалась о нем Эсме. Видимо, у Средневековцев «лапочка» – синоним «злобного ублюдка».

– Да, вел себя по-рыцарски, – усмехнулась я. – Так развлекал меня по дороге. Смотрела «Таксист»[8]? Вот, он в точности Роберт де Ниро, только больше помалкивает.

Шарлотта широко раскрыла глаза и дернула головой, указывая на горничную, которая выразительно поджала тонкие губы. Я не понимала, о чем мне Шарлотта сигналит, но на всякий случай заткнулась. В этот момент часы на камине – Когсворт из «Красавицы и чудовища»[9] – начали бить, и Шарлотта заверещала:

– Боже, посмотри, который час! Все, чай ты попила, – я только глоток и успела сделать, – займись скорее приготовлениями к ужину. Коктейль в семь тридцать в гостиной!

Я не без сожаления отставила чашку.

Шарлотта схватила мое платье и встряхнула его, точно она – матадор, а я бык.

– Золушке пора на бал.

Ни она, ни Бетти не выражали намерения уйти, так что выхода не оставалось: переодеваться при них, остаться в нижнем белье на глазах у посторонних. Видимо, так богатые и живут. Наверное, только дикари стесняются обнажаться перед другими. С их помощью я ввинтилась в платье – тут-то даже кстати вышло, что они остались. Мне припомнился фильм «Елизавета» и Кейт Бланшетт в роли королевы – стоит себе, растопырив руки, и предоставляет фрейлинам натягивать на нее и платье, и украшения, все. Потому-то богатые люди не уединяются, чтобы переодеться: их наряды так сложно устроены, что требуется помощь.

Когда я была одета, помощницы усадили меня перед зеркалом и занялись моими волосами. В удачный день мои черные волосы падают ровно и сияют, точно новый колокол, густая челка щекочет верхние веки, подрубленные пряди касаются плеч. Это был не самый удачный день: из-за дождя волосы начали слегка завиваться, но, как выяснилось, об этом я могла не беспокоиться. У Шарлотты имелись для меня идеи получше.

– Бетти потрясающе укладывает волосы.

И в следующие двадцать минут мне пришлось признать: Бетти и впрямь владела какой-то магией. Она завила мои волосы локонами, смахнула челку на одну сторону, выбивающиеся пряди вернула на место и подколола крошечными шпильками с розовыми бутонами в тон платью.

Я гадала, не займется ли Бетти и макияжем, но выяснилось, что это уж целиком мое дело. Горничная ушла – без сомнения, помогать кому-то еще, – а Шарлотта встала у окна, любуясь ночным пейзажем. Подергала ручку и сообщила мне:

– Кстати говоря, тебе следует знать, что Бетти – жена Идеала. И вообще стоит раз навсегда запомнить: никогда не сплетничай при слугах.

«Уж конечно, за пределами этого таинственного замка мне такое правило вряд ли пригодится», – подумала я. Мне чуточку было стыдно за мои слова, но если эта дурища вышла замуж за егермейстера, едва ли она услышала от меня что-то новое. Пытаясь отмахнуться от неловкости, я проворчала:

– Ну что ж, ей очень, очень повезло, вот и все, что я могу сказать.

Я взялась за обычную черную подводку для глаз, но замерла с карандашом в руках. Как-то это не подходило к новому платью. Подошла Шарлотта, прохладной рукой коснулась моей руки, заставила положить карандаш.

– Легче, – посоветовала она. Выбрала прозрачный кремовый оттенок. – Как насчет этого?

Я откинулась на спинку стула и предоставила ей все делать за меня. Десять минут спустя, посмотревшись в зеркало, я себя не узнала. Шарлотта верно сказала: платье оттенка увядающей розы усиливало румянец на моих щеках. Серые глаза Шарлотта подчеркнула кремовым блеском на веках, губы сияли коралловой помадой – в очень умеренных количествах.

Я преобразилась.

Из эмо – в королеву бала.

Из дикарки – в Средневековку.

Шарлотта прижала руки к груди.

– Господи боже мой! – воскликнула она (Средневековцы не божемойкают, а произносят все три слова отчетливо). – Ты выглядишь просто потрясающе.

Все-таки чертов «Дневник принцессы».

Глава 8

Я была рада, что так постаралась.

Мы спустились по этой абсурдной мраморной лестнице с огромными картинами на каждом шагу, прямо-таки замок Уэйн из «Темного рыцаря»[10]. Когда я вслед за Шарлоттой вошла в гостиную (нам к дверям даже притронуться не пришлось, двое лакеев распахнули их перед нами), я убедилась, что все одеты мегаформально, парни все до одного в черных длиннополых фраках, белых рубашках и галстуках-бабочках. На миг передо мной просто пятно расплылось, и я видела незнакомую элегантную компанию, но затем начала распознавать лица над этими непривычными костюмами. Я думала, разумеется, что мне предстояло познакомиться с родителями Генри и, вероятно, еще с кем-то из взрослых, приехавших в имение на выходные, но пока я видела только Средневековцев. Светловолосый Генри стоял, само собой, рядом с Ларой, подобравшей себе глубокий синий цвет. Пирс и Куксон говорили с высоким смуглым человеком, который стоял спиной ко мне, а у камина Эсме в наряде цвета плюща болтала с Шанелью.

С Шанелью.

Официант в черном фраке и галстуке с бабочкой протянул мне поднос – что-то пузырилось в высоких бокалах, – и я от изумления взяла этот напиток. Шерфонная Шанель. Она-то здесь как оказалась?

Неудивительно, что на уроке латыни она таращилась в окно: очевидно, была так же возбуждена-тире-восторженна, как и я, и по той же самой причине. Я толком не могла в это поверить. Шанель, я же знала, весь семестр доставалось куда хуже, чем мне. Я отхлебнула немного из бокала, просто чтобы чем-то себя занять, пока переваривала ее появление в Лонгкроссе, и напиток (очевидно, шампанское) оказался таким шипучим и горьким, что на глазах выступили слезы.

А дальше со мной приключилось второе за этот вечер потрясение. Смуглый парень, болтавший с Пирсом и Куксоном, обернулся, и это был Шафин. Я следила, как он легко общается, стоя в элегантной позе, чувствуя себя словно дома. Посреди какой-то фразы он поднял глаза и заметил меня. Глаза его сверкнули, расширившись в изумлении. Толком я не могла понять, что означал этот взгляд. Это непросто объяснить, но, кажется, он был удивлен не тем, что я тоже попала туда, – думается, он был удивлен тем, как я выглядела. Я так понимаю, выглядела я очень даже, и молодец, что так постаралась, – ведь сирены, Шарлотта, Эсме и Лара, самая красивая из них, выглядели потрясающе в дизайнерских платьях цвета драгоценных камней. Шанель тоже смотрелась очень неплохо в своем белом платье, хотя я была чертовски уверена, что Средневековцы сочли ее искусственный загар чересчур темным, а платье – самую чуточку слишком светлым. Я почувствовала, что смогу держаться наравне с ними всеми, – если Грир Макдональд это не под силу, та принцесса, чье отражение я видела в зеркале, справится. Я слегка задрала подбородок.

Признаться, Шафин тоже выглядел потрясающе в классическом фраке с белой бабочкой. Ростом он превосходил всех парней, и его темная кожа красиво контрастировала с накрахмаленной белой рубашкой и галстуком. В тот вечер он убрал со лба и зачесал назад длинные темные волосы, его лицо было по-настоящему красиво и благородно. «Принц Каспиан»[11], – подумала я. Он, несомненно, вписывался в эту компанию, но каким образом он тут очутился? Средневековцы травили его куда больше, чем любого из нас, прочих. Затем я пригляделась внимательнее к его позе, манерам, к тому, как он держал бокал. К этой невероятной легкости – и поджала губы. Он один из них, вот что. Я-то весь семестр его жалела, думала, его преследуют дразнилками насчет «пенджабского плейбоя», но это были всего лишь шутки, видимо, такой у Средневековцев юмор. В конце концов, говорили же, что Шафин – какой-то индийский принц. А я дура. Они, значит, все это время отлично корешились. Как было не почувствовать себя слегка обманутой? Хотя, собственно, с какой стати – Шафин учился в СВАШ с подготовительного класса, фактически вырос вместе со Средневековцами. И все же меня это слегка разочаровало – что он один из них. Он улыбнулся мне, а я не ответила ему улыбкой.

В восемь часов мы прошли в большой зал на ужин. Это было огромное помещение, потолки такие высокие, что фрески растворялись в темноте, свет от канделябров туда не проникал. Непременные оленьи головы смотрели на нас сверху вниз, рога отбрасывали на стены причудливые тени. Длинный стол накрывала снежно-белая скатерть, уставленная серебряными подсвечниками, хрустальными бокалами и такими серебряными пирамидами, на которых обычно подают пирожные, только на них лежали не пирожные, а фрукты.

Когда я отыскала свое место, отмеченное маленькой кремового цвета карточкой «Мисс Грир Макдональд» (почерк каллиграфический), один из лакеев подскочил, встряхнул и расправил салфетку и отодвинул для меня стул. Я уселась и увидела перед собой больше серебряных приборов, чем у нас с папой найдется дома, обыщи мы весь ящик с ножами и вилками. Видели фильм «Остаток дня»[12]? Тот момент, когда помощники дворецкого точно вымеряют расположение приборов на столе? Готова поспорить, что и размещение наших приборов до миллиметра выверял кто-нибудь из многочисленных слуг, кто теперь толпился в зале, распределившись по стенам и углам.

С трепетом я глянула на соседние карточки: не Генри (жаль), не Шафин (уже лучше), но с одной стороны Шарлотта, а с другой Пирс (сойдет, решила я). Но вот что странно: перед тем как мы расселись, я сосчитала приборы, всего их было девять, для шести Средневековцев и трех гостей. Это послужило затравкой для разговора с Пирсом, с которым мне прежде никогда не доводилось общаться. Я задала вопрос, который тревожил меня с самого прибытия в замок:

– А где же родители Генри?

Пирс схватил бокал чуть не до того, как слуга закончил наливать вино.

– В Лондоне, – сказал он. – У них дом на Кемберленд-плейс, прямо у Риджентс-парка, знаешь. – Он слегка хохотнул. – Забавно: Лонгкросс в Кемберленде, а лондонский дом на Кемберленд-плейс.

Слуга подошел снова, встал между Пирсом и мной, серебряными щипцами переложил идеально круглую булочку на самую маленькую из моих тарелок. Пока он возился, я успела осмыслить услышанное:

– Так здесь не будет… – Не хотелось говорить «старшие» или «взрослые», как будто мне пять лет. – Не будет других гостей на выходные?

Пирс покачал головой, рот его был забит свежим хлебом.

– Тем веселее, – заявил он. Попытался подмигнуть, что у него не очень-то вышло, и чокнулся со мной. Но я отставила бокал и выпила немного воды, пытаясь проглотить внезапное дурное предчувствие. Конечно, слуги-то взрослые, но они полностью подчинялись Генри. Мне показалось странным, что тут не было никого, кто бы… за все отвечал.

Не было родителей.

Только девять школьников в огромном доме.

И ужин не очень-то способствовал тому, чтобы я расслабилась. Нас рассадили по схеме «мальчик – девочка», а Генри, само собой, поместился во главе стола. Шафин, сидевший напротив его на другом конце, преспокойно болтал с Эсме, глаза его сверкали, прядь зачесанных назад черных волос упала на лоб. Никогда прежде я не видела его таким общительным, разговорчивым, совсем не тот слегка неуклюжий, держащийся в стороне одиночка, кем я его считала. И снова мне показалось, будто меня провели. Эсме всячески давала понять, что полностью им очарована: уперлась подбородком в руку, смеялась, заглядывая ему в глаза. Шанель сидела по правую руку от Генри, и он тоже очень старался ее покорить, в то время как его соседка Лара негромко разговаривала с Куксоном. Я присмотрелась к Шанель, болтавшей с Генри, и сердце сдавило: она была в восторге, в восторге от всего – от ужина, от этой компании, от обстановки. Она так и впитывала все это, а ко мне вернулось странное неприятное предчувствие.

Мне, можно сказать, «повезло»: с одной стороны Шарлотта, с придыханием выделяющая каждое второе слово: «О, ты из Манчестера. Просто потрясающе. Никогда там не была. Что там за жизнь?» – с другой Пирс, которого как будто заинтересовало, чем занимается мой отец. Вроде бы Средневековцы именно по такому стандарту оценивали всех. Может быть, думала я, это часть отборочного процесса для кандидатов в Средневековцы. Как видите, я все еще верила в россказни Господи-боже: что «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ» нечто вроде собеседования на место в великолепной шестерке. Надо же так задурить себе голову.

Пирс был очень дружелюбен, но казался пугающе старым. В отсутствие родителей Генри он словно взял на себя роль его отца, подобно тому как Шарлотта приветствовала нас в роли хозяйки, вместо матери Генри. Пирсу, с его сросшимися бровями и часами на цепочке, никак не могло быть восемнадцать – он казался пятидесятилетним, запертым в теле тинейджера.

– Так чем же на самом деле занимается оператор, снимающий дикую природу?

Я отвергла ехидное желание так и ответить: наводит камеру на всякую дичь и щелкает.

– Он участвует в съемках тех документальных фильмов, которые показывают по телевизору: с Дэвидом Аттенборо, знаешь. «Планета земля», «Осенние краски», в таком роде.

Хотя на самом деле профессиональная жизнь моего отца состоит, например, в трехдневном ожидании, пока геккон высунется из щели, чтобы получить три секунды фантастических кадров, когда полоз погонится за гекконом, пытаясь его поймать и сожрать, большинство людей реагирует с интересом, стоит мне упомянуть его профессию. Но у Пирса реакция была нулевая.

– Много чего знает про природу, так?

– Да. Когда приезжает со съемок, всегда много рассказывает. Сейчас он в Чили. Снимает пещеры с летучими мышами. – Тут я снова припомнила Уэйн Мэнор. – Знаешь ли, что в девятнадцатом веке помет летучих мышей считался ценным товаром? Гуано (так его называли) использовалось в качестве удобрения, купцы отправляли его на кораблях в разные концы земли.

Это старика Пирса зацепило. Он вновь захохотал так странно и пугающе – словно вскрикнул. Помотал головой.

– Дерьмо летучих мышей! Неужели?

– Угу, – сказала я. – Или вот еще: если капнуть на скорпиона алкоголем – совсем чуть-чуть, – он взбесится и зажалит себя до смерти.

– Буду это иметь в виду.

– И насчет оленей, – продолжала я. – Папа говорил мне, что, когда их преследуют, они бегут к водоему и заходят подальше в воду, надеясь таким образом избавиться от гончих. Это у них инстинкт.

Пирс задрал свою монобровь.

– Это мне известно, – с грубой насмешкой заметил он.

Я пнула саму себя под столом. Еще бы ему не знать! Тут оленьи головы смотрят с каждой стены, мы и сами завтра отправимся убивать оленя – да Пирс на этом вырос.

В промежутке между репликами, которыми я обменивалась с Пирсом, я слышала, как Шанель болтает с Генри, пустив в ход свой идеально отработанный аристократический прононс. Она разволновалась, махала руками, безупречно белые ногти мелькали перед ее лицом. Щеки Шанель немного покраснели, глаза сияли, такой она стала красоткой, пока без умолку трещала о своем папочке, о доме в Чешире, с бассейном и кинотеатром, о целом флоте лучших автомобилей. Потом она переключилась на «Сарос 7S», как ее папа изобрел полутелефон-полупланшет и сколько денег на этом заработал. У меня от ужаса желудок съежился. Генри держался вежливо, проявлял интерес, но что-то мне шептало: надо бы предупредить Шанель, остановить ее.

Эсме и Шафин, насколько я могла разобрать, обсуждали свадьбу, где она побывала тем летом, и Шафин вроде бы знал всех участников. Лицо Шафина не выдавало никаких чувств, но опять-таки, напомнила я себе, если он все эти годы дружил со Средневековцами, они и так знали о нем все, что им требовалось. Если они действительно подбирают кандидатов, у Шафина самая правильная родословная.

Единственным утешением за ужином служила еда, наивкуснейшая. Какой-то белый суп, со сливками и пряностями, рыба тоже белая, плоская, под зеленым соусом, кусок мяса с жареными овощами. У мяса был необычный привкус.

– Что это? – спросила я Пирса.

– Оленина, – ответил он.

Набив полный рот, я виновато покосилась на головы оленей, смотревшие на меня со стены, а те покосились на меня с упреком.

Вскоре я заметила, что Пирс не только ведет себя, как мужчина средних лет, но и пьет так же. Я-то придерживалась воды, мне и одного бокала шампанского, выпитого в гостиной, хватило для головокружения, а Пирс последовательно перепробовал все вина, переходя от одного сорта и цвета к другому в зависимости от нового блюда: суп и рыбу запивал белым, мясо красным, после десерта перешел на желтое вино из маленьких рюмок. Когда же появился портвейн, темный, как кровь, дела пошли совсем худо.

До того мы болтали понемногу, обращаясь то к одному соседу, то к другому, но когда еду убрали со стола и слуги исчезли, разговор сделался общим, в нем участвовали все, и тут-то пролилась первая кровь.

– Хватит про отца, – заявил Пирс, когда разливали портвейн. – Расскажи про свою мать.

Внезапно все затихли. Навострили уши.

Я набрала в грудь воздуху:

– Мама ушла, когда мне было шестнадцать месяцев.

Пирс подался ко мне, глаза его остекленели, речь была смазанной.

– Отчего?

Я видела, как Шафин быстро и зло глянул на Пирса.

Поправив на тарелке сырный нож, я ответила:

– Не знаю.

Я надеялась, Пирс на том и отстанет. Не тут-то было.

– Мамоська тебя не любиила? – омерзительно просюсюкал он.

Я пожала плечами.

– Видимо, нет, – постаралась я ответить как можно беспечнее, только бы он прекратил расспрашивать, я не смогу больше сказать ни слова. Ком застрял в горле.

К счастью, Пирс отвернулся и заорал через стол:

– А ты, Шерфонная? Твоя мать тоже стерва?

– Я вовсе не говорила… – запротестовала я.

– Ш-ш, – остановил меня Пирс, покачнувшись в мою сторону и приложив палец к оттопыренным губам – чуть не промахнулся. – Я задал. Шерфон. Вопрос.

Он снова обернулся у Шанели, та побледнела – белее своего платья.

– Так что, Шанель? Какая у нас мамочка? Редкостная стерва, надо же девочке такое имечко придумать.

Шафин уронил нож на десертную тарелку, грохнуло, точно выстрел. Все подскочили, но смотрели по-прежнему на Шанель, в упор. Внезапно стало очень важно дождаться ее ответа. Я оглянулась на Генри: неужто он не положит этому конец? Но и Генри не сводил глаз с Шанели.

Шанель села ровнее, выпрямилась. Посмотрела Пирсу прямо в глаза и отчетливо произнесла:

– Мамуля очень хорошая.

Она сказала «мамуля».

Под многими слоями тщательно выученной речи «высшего класса» затаился привычный ей простонародный язык и в минуту сильного стресса прорвался. Шанель заговорила с акцентом, как и я, как персонажи «Улицы коронации». Тут-то я поняла, как опасно прикидываться не тем, кто ты есть, и порадовалась, что сама я даже не пыталась отделаться от акцента. Насколько хуже было бы все время притворяться одной из них и вдруг нечаянно споткнуться – уж лучше всегда говорить так, как мне привычно.

Средневековцы так на эту оговорку и спикировали. Девчонки мерзко захихикали. Куксон прикинулся озабоченным.

– Куда подевалась твоя аристократическая речь, Шанель? – как будто о потерянной вещичке спрашивал.

Хуже всех повел себя, разумеется, Пирс.

– Мамуля! – ворковал он, идеально воспроизводя северный говор. – Где мое шляпо? Ай-ай! Где псинка? Мамуля-мамулечка!

Он встал и внезапно запрыгнул на стол, разметал здоровенными своими стопами фарфор и хрусталь.

– Мамуля-мамуля-мамуля! – запел Пирс на известную мелодию (умца-умца) северного духового оркестра. Он и руками размахивал так, словно дирижировал музыкантами. И тут, я поверить своим ушам не могла, все Средневековцы подхватили хором – все, кроме Генри:

– Мамуля-мамуля-мамуля!

Кошмар.

Я смотрела на Шанель – она вжалась в стул, опустила глаза, уставившись на сырную тарелку, – и я понимала, что она вот-вот расплачется.

Вдруг громко, настойчиво заговорил Шафин.

– Моя мать, – резко произнес он, перекрывая общий шум, – хищница. Дикое животное.

Ого, ему удалось привлечь всеобщее внимание. Все заткнулись нахрен, все головы обернулись к Шафину, сидевшему на дальнем конце стола. Пирс спустился на пол, снова развалился на стуле. Шафин уперся обеими руками в полированную столешницу, держал паузу, пока не завладел нами полностью.

– Дворец моего отца, – заговорил он медленно, искусно, по-актерски, нагнетая напряжение, – находится в Раджастане в горах Аравалли, над горным селением Гуру Шикхар. Моя мать рассказывала мне историю, приключившуюся со мной в младенчестве, когда я только начал ползать. Стояла жара, меня томила жажда, и мать почти непрерывно кормила меня грудью.

Мы все обратились в слух. Промах Шанели был забыт. Шафир, такой застенчивый и неловкий в общении с девочками, преобразился: великий рассказчик, он голосом заставлял нас увидеть одну картинку за другой, словно мы смотрели кино. Я поймала себя на том, что воображаю маленького Шафина в образе нахального маленького магараджи из фильма «Индиана Джонс и храм судьбы»: он сосал грудь, одетый лишь в подгузник и шелковый тюрбан, между бровей – драгоценный камень.

– Мама отдыхала на веранде, прилегла на диван. Белые занавески, тонкие, как паутинка, колыхались в теплом воздухе, длиннохвостые попугаи перекрикивались на акациях. Мать очень устала, ведь я всю ночь не давал ей спать, и она уснула, пока я снова сосал ее грудь. Проснулась она спустя несколько часов, занавески все так же слегка шевелились, попугаи все так же кричали, а ребенок исчез.

Мы почти не дышали, заслушавшись. Пирс замер, не донеся к губам стакан с портвейном, будто околдованный. Даже место, отведенное Шафину за столом, преобразилось: его посадили в дальний от Генри торец, но теперь казалось, будто индийский принц сидит во главе компании. Подлинный магараджа.

– Моя мать вскочила, позвала моего отца и слуг. Отец призвал стражей дворца. Обыскали сотню комнат, сады с фонтанами, конюшню и нигде не могли найти меня. В конце концов они устремились за пределы дворца, в лес – но вскоре остановились, не решаясь ступить ни шагу дальше: под сенью акаций лежал тигр.

Никто из нас даже шелохнуться не мог.

– Наша страна считается страной тигров, но этот зверь размерами превосходил всех, виденных в тех местах прежде. Это была тигрица, она отдыхала в тени со своим выводком. Самое опасное животное: мать-тигрица не пожалеет собственной жизни, спасая детенышей. Моя мать опустилась на колени и завыла: она разглядела меня там, среди тигрят, у самого брюха кормящей самки. Она была уверена, что я уже мертв и тигрята собираются сожрать мой труп. Отец велел матери умолкнуть – тигры не любят шума.

Наверное, там, в джунглях, наступила такая же тишина, как в большом зале Лонгкросса, – мы вроде и не дышали.

– Слуги отца были вооружены, однако стрелять не смели, боясь ранить меня. В конце концов моя мать поднялась и шагнула вперед – одна. Она смотрела прямо в глаза тигрице, она шла спасать своего сына. Мама говорила, это были самые долгие мгновения в ее жизни – зеленые глаза смотрели в черные, человек и зверь, мать и мать. Подойдя ближе, мама снова упала на колени, теперь – воздавая благодарность за чудо, свидетелем которого стала. Я был жив, более того – не подвергался никакой опасности, я удобно устроился среди тигрят, завоевал себе место в стае и сосал вместе с ними тигрицу.

Потрясенные вздохи, кто-то нервно рассмеялся. Шафин сохранял серьезный, торжественный тон. Он явно готовил завершающую, ударную фразу и смотрел теперь прямо в глаза Генри.

– С тех пор меня прозвали Бааг-бета, сын тигра. Потому что я сосал тигриную сиську.

Последнее слово он произнес с нажимом, как вызов. Я ни разу не слышала от Шафина даже самых «приличных» ругательств, поскольку все ругательства, а также все разговорные обозначения соответствующих частей тела считались дикарством. Шафин точно оценил свою аудиторию. Это слово – пограничное, разговорное и все же не матерное – было перчаткой, брошенной в лицо хозяину дома.

Генри откинулся к спинке стула. Он задумчиво изучал Шафина, словно они в своего рода покер играли. Повисла напряженная, грозная пауза. Наконец Генри усмехнулся.

– Замечательно, – похвалил он.

Это послужило сигналом для всех: Средневековцы заверещали, завыли гиенами. Я, кажется, буквально выдохнула с облегчением – и увидела, что то же самое происходит с Шанелью. Пирс хохотал, то есть орал, и все время повторял:

– Тигриная сиська! Тигриная сиська!

Куксон, такой же пьяный, как Пирс, вскочил и давай обниматься с тигриной шкурой перед камином, он целовал ее в усатую морду и приговаривал:

– Мамуля! Мамуля!

Шафин сидел неподвижно, не сводя глаз с Генри. Потом он поднял бокал, как бы в безмолвном тосте в честь хозяина дома. Запрокинул голову и выпил все до дна.

Генри хлопнул в ладоши, потер руку об руку, быстро, деловито, но словно бы в ожидании чего-то очень приятного.

– Леди, – обратился он к Шарлотте, – вы нас извините?

Девочки-Средневековки тут же встали, как будто заранее знали, как себя вести. Я видела это в «Морисе»[13]: после ужина мужчины и женщины расходятся по разным помещениям. Значит, не представится возможность поговорить с Шафином, а мне так хотелось. Мне казалось, пусть это немного странно, что следовало бы поблагодарить его от имени – видимо, женского пола – за находчивость, с какой он пришел на выручку Шанель. Молодые люди тоже поднялись и стояли, пока мы выходили из зала, мы гуськом просачивались в гостиную, я шла последней, так что воспользовалась моментом и ухватила Шафина за рукав. Он обернулся со странной гримасой – напряженный, взволнованный и словно бы чем-то недовольный. Я открыла рот, собираясь поблагодарить его «как женщина», сообразила, как глупо это звучит, попросту не смогла выдавить из себя ни звука. Вместо этого я шепнула:

– Это правда? Про мать-тигрицу?

Он нахмурился.

– Разумеется, нет, – сказал он. – Мой отец заведует банком в Джайпуре. Ты такая же, как они все, ничуть не лучше.

И с этим мне пришлось уйти. Но теперь я знала: Шафин им вовсе не друг. Он сочинил сказку, чтобы отвлечь огонь на себя, сделаться мишенью вместо Шанель. И более того: между ним и Генри де Варленкуром шла какая-то странная борьба, соперничество, каждый вел бой со своего конца стола, но, подумала я, тут снова, как и на уроке истории, сам Генри ничего не делал: вместо него в атаку бросались цепные псы, Куксон и Пирс. Генри словно тот принц эпохи Ренессанса натаскивал своих собак на людей. Ему не приходилось самому рвать чужую плоть, он просто спускал псов с поводка.

Девочки вели вежливый и деликатный разговор. Уверяли Шанель, что всего лишь подшучивали по-доброму, без обид. Я задумалась: а может быть, именно такая роль отводится девочкам: тормозить, смягчать ситуацию, когда парни зайдут слишком далеко? Ни одному их слову я больше не верила.

Видела я только одно: как блестели глаза Генри, пока он наблюдал кровавую сцену за столом.

Выходит, охота уже началась.

Глава 9

Первым, что я увидела, проснувшись поутру, была голова оленя, висевшая над камином и словно бы смотревшая на меня.

Я вроде бы уже привыкла к трофеям на стенах СВАШ, и все же казалось странным жить в спальне с отделенной от тела головой. Даже страшновато, если подумать. Теперь, при дневном свете, я различала мохнатые ресницы над остекленевшими глазами и побитую молью шкуру, но это ничуть не лучше. Я села в кровати с пологом, а глаза словно бы следовали за каждым моим движением. Это меня малость расстраивало, и я решила дать чучелу имя, совсем дурацкое, чтоб не страшно было.

– Привет, Джеффри, – сказала я.

Олень все еще таращился на меня, зато уже не так пугал. Он словно бы прислушивался к моим словам.

– Так что, Джеффри, – продолжала я, – как, по-твоему, пройдет нынешний день? Нет, я серьезно спрашиваю. Мне это важно.

В самом деле. Накануне после ужина, издевательств над Шанелью и безумной сказочки из «Книги джунглей», которой Шафин положил конец этому безобразию, все девочки пошли спать довольно рано. Мы знали, что вставать придется с первыми петухами, нас ждет охота на оленя. Я прицелилась пальцем в голову Джеффри, согнула большой палец, «нажала на курок».

– Бах-бах! – сказала я.

Вылезла из постели и подошла к окну. Голова оленя следила за мной. Я отодвинула тяжелые шторы и заморгала, пытаясь охватить взглядом все это – уходившие к горизонту земли имения, обведенный стеной розовый сад, большой огород, аллеи, дальше ухоженный парк со статуями и храмами, прудами и фонтанами, живая изгородь была подстрижена в форме павлинов. Еще дальше – огороженный выгул, конечно же там лошади. А далеко-далеко виднелась опушка леса, и совсем неправдоподобно, за лесом, выглядывали лиловые горы Озерного края. Потрясающее зрелище, трудно представить себе что-то более непохожее на наш дом в ряду других домов на Аркрайт-роуд, Манчестер.

– Это уже не Канзас[14], Джеффри, – сказала я.

Меня трясло – огонь в камине погас, и было довольно холодно, однако не от этого я дрожала. На подъездной дорожке уже началась суета, подъезжали «Лендроверы» и джипы, и коня привели. Не целый табун, как во всяких фильмах с охотничьими сценами, в «Пригоршне праха»[15], например, но одного, оседланного, он гарцевал рядом с автомобилями. Я сглотнула: меня-то уж точно верхом ехать не заставят?

Были тут и собаки, красивые, черные с рыжим, они крутились в ногах у коня, тявкали, виляли хвостами. А потом я увидела нечто, от чего у меня и впрямь в желудке похолодело: множество парней в плоских кепках, в том числе человек-гора, наш общительный Идеал, загружали в джипы ружья. Ружья с тусклыми свинцово-серыми стволами и натертыми до блеска прикладами из дерева карамельного цвета. Их складывали в такие специальные упаковки – ряд за рядом. Каким-то образом они выглядели одновременно и безобидными, и опасными. Мне капельку поплохело.

– Что ж, Джеффри, – сказала я, прикидываясь, будто все ништяк, – нас ждет серьезная переделка.

Идеал закончил укладывать оружие и вдруг повернулся и посмотрел вверх, на мое окно, будто знал, что я за ним наблюдаю. Наши взгляды встретились – на долгие, долгие секунды, – пока я не отступила за штору, словно меня застигли за дурным делом. В этот самый момент кто-то постучал в дверь и открыл ее, не дожидаясь ответа. Это была Бетти с огромным подносом – разумеется, серебряным. Поднос был весь заставлен – стаканы, чашки, что-то накрытое серебряным колпаком и маленькая хрустальная ваза с цветком.

Я шагнула навстречу Бетти, чтобы помочь, но она холодно ответила:

– Все в порядке, мисс, – и поставила поднос на кровать.

Она отступила, сложила руки и поджала губы. Явно так и не простила мне вчерашнюю шутку насчет ее дикобразного мужа. Уставившись в пол и не сводя с него глаз, она сообщила:

– В ванной чистые полотенца, мисс; если желаете после завтрака помыться, я зажгу огонь и приготовлю вам одежду.

И продолжала торчать передо мной.

– Конечно, – сказала я, – спасибо.

Поначалу я думала, что и куска не проглочу, но когда Бетти наконец вышла, я забралась обратно в постель и вдруг поняла, что зверски голодна.

На подносе обнаружился тост в хрустящей белой салфетке, апельсиновый сок, кофе в маленьком серебряном кофейнике, корзинка с пирожками, а под серебряной крышкой-колпаком – полный английский завтрак: бекон, яйца, сосиски и черный пудинг. Лучший завтрак в моей жизни, и я готова была об заклад побиться: причина в том, что каждое животное, поучаствовавшее в этом угощении, еще недавно паслось в Лонгкроссе. Я даже черный пудинг слопала, хотя обычно к нему не прикасаюсь, немножко коробит от того, что его делают из крови. Он оказался невероятно вкусным: должно быть, потому, что его правильно есть утром в день охоты. «Кровь на завтрак», – мысленно произнесла я.

Насытившись, я отправилась в ванную (в Лонгкроссе не имелось душа – наверное, он тоже считался дикарством), а когда вышла, укутанная в огромный белый халат, кровать уже была застелена и огонь словно чудом разгорелся, в его отблесках глаза Джеффри снова засияли и шкура под подбородком переливалась всеми оттенками оранжевого. Помните ту сцену в диснеевской «Золушке», когда она крошит овощи на кухне, и тут появляется фея-крестная, а когда Золушка спохватилась, уже и овощи все нарезаны, и огонь горит, и горшки-сковородки сверкают, начищенные? Вот. На кровати лежал аккуратно разложенный охотничий наряд. Эсме правильно мне сказала: кроме белья я могла ничего с собой не привозить. Тут была рубашка в мелкую зеленую клетку, свитер из кашемира цвета болотной тины, что-то вроде шелкового шарфа (а как его носят? На голове – вроде бы королева повязывает так?) и вощеная куртка. Для нижней части тела предназначались брюки-хаки из такого сверхпрочного материала и высокие зеленые сапоги, куда ж от них деваться. И шляпа – коричневая, с полями, на манер Индианы Джонса. Как обычно у Средневековцев, ни одна вещь не выглядела чересчур новой. Все были самых лучших брендов, от тех дорогих классных поставщиков, которым наши Средневековцы благоволили, от «Тернбулла и Ассера» и «Харви и Хадсона». Прекрасное качество, но… чуть-чуть поношенные. Хотелось бы знать, кто надевал их до меня.

Я посмотрелась в зеркало. Я стала похожа на кого-то из них. Сняв шляпу, я швырнула ее на постель – как Индиана. Не слишком ли далеко я зашла?

А дальше я просто сидела, сидела и ждала и все больше нервничала. То и дело вставала, подходила к окну, смотрела, как там усиливается суета. Видела уже и Генри, Пирса и Куксона, в твидовых куртках и кепках, они курили, стоя возле машин, смеялись, довольные, расслабленные. А мне что делать? Наконец раздался стук в дверь.

– Милорд передает вам приветы, мисс, – сказала моя угрюмая фея-крестная, – и просит присоединиться к нему и гостям внизу, на подъездной дорожке.

Глава 10

Лишь выйдя на подъездную дорожку, я разглядела наконец, как красив этот дом.

И насколько он огромен. Смотрели «Возвращение в Брайтсхед»[16]? Помните офигенно гигантский дом, с фонтаном, со сводом, с большими флигелями для слуг, с конюшней, тысяча окон, дюжины колонн? Вот в точности такой же. Он был так велик, так роскошен, не верилось, что все это принадлежит одной семье. Потом я вспомнила, что кроме этого замка у Варленкуров есть еще «резиденция» в Лондоне. И может быть, еще сколько угодно других домов. Да, мы уже не в Канзасе, мы в волшебной стране Оз.

Я пошла туда, где стояли машины и рядом с ними парни, гравий хрустел под моими сапогами. Слуги в длинных черных куртках подходили к каждому с серебряными подносами, на подносе – небольшие рюмки с крепким, как я поняла, напитком. Я взяла рюмку и опрокинула ее в себя одним глотком, решив, что полагается именно так. Сначала показалось, это была ужасная ошибка: алкоголь после черного пудинга чуть не вызвал рвоту. Но через мгновение в желудке потеплело и прибавилось отваги – достаточно, чтобы прошагать туда, где собрались парни.

– Грир! – воскликнул Генри. – Доброе утро! Хорошо ли спала?

Я ласково улыбнулась.

– Да, – ответила я, не очень-то понимая, как теперь к нему относиться: накануне мне показалось, будто я видела в его глазах довольство, он смаковал все то, что происходило со мной и Шанель, что с нами делали. Но сегодня в это невозможно было поверить. Он выглядел таким приветливым, таким нормальным – и таким, таким красивым.

Пирс и Куксон, как всегда, следовали намеку своего предводителя – они тоже заулыбались, начисто, видимо, позабыв, как зубоскалили насчет моей мамы и матери Шанель. При ясном свете дня действительно не верилось, что неприятная маленькая сцена за ужином в самом деле произошла, и не далее как вчера. Ребята держались в охотничьих костюмах совершенно естественно, а это не так-то просто, ведь Пирс, честное слово, нацепил даже войлочную охотничью шапочку, в какой Шерлока Холмса изображают в кино. И при этом он вовсе не сделался нелепым, ну да, ведь мы же и в самом деле собирались на охоту. Но заговорить с ними я не решалась, сама их естественность и безмятежность чем-то меня пугала. На выручку пришли псы – запрыгали вокруг меня, ласкаясь, высунув языки, громко застучали хвостами по голенищам сапог, мы с Генри оба захохотали.

– Извини! – сказал он и отогнал собак. – Аркад, место! Лежать, Ладон! Тигрис!

– Классные какие имена, – сказала я и опустилась на колени погладить собак, которые тут же меня облапили.

– Как мило! – сказал Генри, весело глядя на меня сверху вниз, руки в карманах. – Не думал, что ты любишь животных.

– С детства много о них знаю, – ответила я.

– Ах да! – спохватился Генри. – Ведь твой отец снимает дикую природу.

Я чуточку удивилась – не догадывалась, что он слышал мой разговор с Пирсом за ужином. Может быть, после того, как девочки пошли спать, парни еще и сверяли, кто что выяснил? Меня вчерашняя история так взбесила, что я все еще не могла успокоиться и с Генри не собиралась так легко примириться.

– А ты любишь животных? – спросила я. – Или только убивать их нравится?

– И то и другое, – ответил он, и словно в подтверждение его слов грум подвел коня, хозяин погладил бархатную холку. Несмотря на мою похвальбу насчет знакомства с животными, я невольно отступила от этого великана. Псы заверещали, а Генри, словно один из крестоносцев, знаменитых своих предков, взлетел в седло и подобрал поводья. Впечатляющий прыжок, мне пришлось сурово взять себя в руки, чтобы вопреки всем талантам и очарованию Генри сохранить сухой и сардонический тон и прочие основания гордиться собой. Сверху, со спины коня Генри крикнул мне:

– Извини, я поеду вперед – я сегодня главный загонщик.

Действие того обжигающе крепкого напитка еще не закончилось: я отважно призналась:

– Понятия не имею, что это значит.

Великолепная улыбка сделалась еще шире. Генри наклонился, коснулся моего плеча теплой перчаткой, но объяснять ничего не стал.

– Увидимся в поле. Тебя подвезут вместе со всеми девочками. Надеюсь, ты хорошенько развлечешься.

Дернув уздечку, он заставил коня повернуть голову, стукнул каблуком его в бок – великолепное животное рвануло с места, Генри будто без малейшего усилия держался в седле. Они промчались по дорожке, и все псы понеслись следом.

Я смотрела ему вслед словно Гвиневра в «Первом рыцаре»[17] вслед уезжающему Ланселоту. Врать не стану: Генри, скачущий прочь от этого замка, поистине королевского, и за ним по пятам его охотничьи псы – это было одно из самых прекрасных и волнующих зрелищ, какие мне довелось видеть. В тот момент я решила: пусть Пирс и Куксон гады и дебилы, Генри – он-то хороший.

Чей-то голос сухо произнес у меня за спиной:

– Главный загонщик скачет на коне во главе всей охоты.

Я обернулась и увидела Шафина. Снова он выглядел образцово, приглушенные осенние тона шли ему так же, как накануне белый галстук и фрак. В то же время он чем-то неуловимо отличался от всех прочих – но не выглядел тут чужаком. Шляпу он, как и я, решил оставить дома, и правильно: темные волосы, которые на этот раз он не стал зачесывать назад, мягко обрамляли его лицо. Но само лицо было сурово, да и голос тоже.

– Его задача – отделить от стада того оленя, которого загонят в этот день.

– Ясно, – сказала я. Как с ним общаться – я понятия не имела. Вчера он спас Шанель и меня, выдумав эту историю про мать-тигрицу, а после этого заявил мне, что я ничуть не лучше Средневековцев. И на этот раз, дав мне краткие разъяснения, он вроде бы не собирался болтать со мной, так что я огляделась по сторонам, не найдется ли другого собеседника. По дорожке к нам шли девочки-Средневековки, и я глазам своим не поверила.

Их было четверо.

Когда они подошли ближе, я разглядела, что на самом деле это были все те же три сирены и Шанель. Все дружно болтали, смеялись, мотали светлыми локонами. Похожие, как в рекламе, даже двигались как модели, замедленным шагом. Небольшие вариации в их костюмах можно было различить вблизи – оттенки шляп, покрой вощеных курток, узел, каким повязан на горле шелковый шарф. Шарлотта завернулась в массивную клетчатую шаль, такую широкую, похожую на плед. Но издали они казались клонами.

Когда они подошли достаточно близко, я увидела разницу более явную: Шанель, несомненно, выделялась, и выделялась, как я быстро сообразила, тем, что с головы до пят оделась в собственные вещи, а не в то, что выложила ей на постель угрюмая горничная. Она купила все эти шмотки, новехонькие, все до последней нитки. Вблизи я разглядела, что и сапоги у нее только что из коробки, спереди имелась маленькая красно-белая надпись «Охотник». Джемпер был чуточку ярковат, брюки – самую малость слишком светлые и слишком облегающие, вощеная куртка не подвергалась воздействию дождя и непогоды, как моя. Наверное, кого-то из Средневековок посылали к Шанель помочь ей собрать вещи для поездки в Лонгкросс, но – сюрприз: у Шанель уже имелось все необходимое снаряжение, наверное, она сразу же заказала самое лучшее, как только получила Приглашение. А уж как она была возбуждена! Глаза сверкали, щеки разгорелись, как накануне за ужином, до инцидента, назовем это так.

Я поздоровалась с девочками, когда они подошли, и они достаточно приветливо улыбнулись в ответ, но оборвали тот разговор, что вели на ходу, и не возобновили его, словно при мне это обсуждать не хотели. Я встала рядом с Шанель, улыбнулась ей заговорщически. Хотела дать ей понять, как сочувствую вчерашним ее переживаниям, она может положиться на меня.

– Чуточку не по себе, а?

Она посмотрела на меня, высокомерно задрав брови.

– А по-моему, все просто божественно, – холодно отпарировала она и тем меня заткнула. Полностью переняла манеру Средневековок.

А потом она сделала совсем уж смутивший меня жест: приподняла рукой волосы и перебросила прядь через пробор, на другую сторону. Они идеально легли. Это было их движение, прямо тик такой у сирен: они целыми днями только и делали, что перебрасывали волосы туда-сюда, и вот теперь этим занялась Шанель. И жест вышел отточенный, словно она специально обучалась. Боже, подумала я, да она же готовая Средневековка. Прекрасно оправилась от насмешек, которым подверглась вчера за ужином, и уже чувствовала себя одной из сирен. Считала их своими подругами, а меня отвергала.

«Чудненько, – подумала я. – Четверо на одного».

– Пошли, девочки! – зазвенела Шарлотта, вновь взяв на себя роль хозяйки дома. – Садимся в ружейную тележку.

Это был длинный автомобиль, отделанный деревянными панелями, самый что ни на есть средневековский автомобиль. Мы вполне – пусть не с полным комфортом – вместились сзади. И поехали, затряслись вверх в гору, куда раньше ускакал Генри.

Охотъ началась.

Глава 11

Не стану лгать: первая часть дня показалась мне довольно скучной (разумеется, потом приключений с головой хватило, только не самых приятных).

После того как автомобили завезли нас на вершину той массивной горы, мы просто шли и шли пешком – впереди три (теперь уже четыре) Средневековки и я за ними.

Поймите меня правильно: места эти в самом деле красивы. В мягком осеннем свете горы как будто маслом были намазаны, обильно, как тост, который я съела на завтрак, а лиловые вересковые долины вдалеке расступались, открывая вид на прозрачное озеро. И Лонгкросс, оставшийся у нас за спиной, был красив, словно реклама Британской империи. Если бы это считалось обычной прогулкой, я бы вполне могла получить от нее удовольствие, но мы же отправились на охоту, а получалось как-то не очень-то азартно. Со мной никто не разговаривал толком, разве что спрашивали время от времени, «хорошо ли» мне (Средневековцы не говорят «о’кей»), на что я с преувеличенным энтузиазмом восклицала: «Все прекрасно, спасибо» – и мы двигались дальше. По правде говоря, я не хотела признаваться, что никакого удовольствия от происходящего не получаю. Это казалось слабостью. Выходным в Лонгкроссе придавалось столь великое значение – и вдруг сказать, что мне это вовсе не так уж нравится. Все равно что провалить экзамен. Да и на самом деле все было о’кей. Никто не задирал меня – просто меня словно бы там и не было. Средневековки болтали с Шанель как заведенные, честное слово, они к ней подлизывались. Как будто за ужином накануне происходила какая-то извращенная церемония посвящения и Шанель ее успешно прошла. Или же, думала я, девочкам стало стыдно за то, как парни себя вели, и они пытаются это компенсировать. Так или иначе, я была вполне убеждена, что Шанель примут в Средневековки, это уже решено, а я останусь за бортом. Лучше бы и не приезжала.

Пройдя сколько-то, мы остановились на склоне горы и торчали там целую вечность. Все только и делали, что болтали и отхлебывали из набедренных фляжек. Слуги, помогавшие на охоте, нагнали нас, притащили всякое снаряжение и привели еще одну стаю собак. Шанель при виде собак сильно занервничала: то ли боялась их, то ли опасалась, как бы псы не напрыгнули на нее и не испачкали грязными лапами новенькие брюки-хаки. Я видела, как она с тревогой косится на собак и обходит их стороной, словно они воняли, – впрочем, смердеть-то они и правда смердели.

Я бы с радостью поболтала со слугами, расспросила бы их про устройство ружей и про то, как проходит охота на оленей, но была совершенно уверена, что разговаривать с ними не принято, и все тут. В конце концов я подошла к Шафину, который стоял в свободной позе, перекинув ружье через руку, – очевидно, он привез с собой свое личное ружье, только выглядело оно как-то непривычно, приклад под странным углом к стволу.

– У тебя ружье сломалось?

Он почти улыбнулся. Почти.

– Нет. Ружье полагается носить в таком положении: разряженным, сложенным и перебросив через локоть. Чтобы не выпалить случайно кому-нибудь в голову, если вдруг споткнешься.

– О!

И поскольку он мне ответил не совсем уж враждебно, я спросила еще:

– А что происходит сейчас?

– Наш достопочтенный хозяин – загонщик – поскакал вперед с лучшими своими выжлецами. Эти собаки предназначены «поднимать дичь», по следу оленя они идут без шума. Загонщик отделит одного самца от стада и отгонит его в другую часть охотничьего поля, в «логовище». Там олень может пастись до вечера, если его не беспокоить.

– Но мы его побеспокоим?

– Верно. – Он указал на высокого человека в непременной вощеной куртке. Василиск в образе человека, главный егерь по фамилии Идеал. Вокруг него кишели собаки, полностью заслоняя его ноги. – Видишь того парня? Он – доезжачий. Генри поручил ему привезти всю нашу компанию на то место, в расчете вспугнуть оленя.

В тот момент мне было по-настоящему жалко беднягу оленя и в то же время хотелось заприметить его уже наконец. Ведь я видела в замке лишь головы оленей, высушенные, выпотрошенные, набитые чучела. Джеффри и его бестелесных родичей.

– А Генри к нам вернется? – с притворной небрежностью спросила я. Он же сказал, я запомнила: «Увидимся там».

– Да, можешь не беспокоиться, – сухо ответил Шафин. – Прискачет обратно, как только вспугнет оленя. Ему понадобится сменить свору. Доезжачий заберет свору гончих по следу, а Генри возьмет других собак – попросту говоря, сменит спокойных псов на оголтелых. На убийц.

Я посмотрела на черно-рыжих собак, вертевшихся вокруг Идеала, вилявших хвостами. Выглядели они вполне безобидно.

– Большую часть дня олень будет держаться впереди, он бегает намного быстрее собак. Но ему придется пересекать лесную полосу и торфяник, перепрыгивать через стены, изгороди и ручьи. В итоге он вымотается.

Я-то и от рассказа вымоталась.

– И мы будем весь день его преследовать?

Он кивнул:

– Собаки чуют его запах. Мы пойдем по свежему следу. Следы копыт в грязи, отлетевшие из-под его ног камушки и тому подобное – это его выдает. Загонщики, – он ткнул пальцем в сторону помощников Идеала, они поголовно были в плоских кепках, – не позволяют оленю отклониться от заданного пути. И конечно, где-то по дороге нас ждет ланч. У высших классов принято убивать на сытый желудок.

Вот чего я не могла понять в Шафине: он-то, безусловно, и сам вырос среди аристократов, знал все про ту же оленью охоту до мельчайших подробностей и при этом говорил о людях своего круга презрительно, словно и не принадлежал к их миру. Никак не получалось у меня раскусить Шафина.

– И что потом?

– Ну, потом, когда олень больше не может бежать, он останавливается и оборачивается к собакам. Это называется: олень загнан.

– Папа рассказывал мне. Они бегут к реке – заходят в воду в надежде отделаться от собак.

– Только это не помогает. Бывает и так, что олень пускается вплавь, пытаясь спастись, а собаки плывут за ним. Вонзают зубы ему в задницу.

Я с трудом сглотнула.

– И дальше?

– И на этом, – сказал он, – все завершается. Один из стрелков, это почетная обязанность, подходит ближе и убивает оленя. Убитый олень получает свою награду за то, что обеспечил нам целый день развлечения: его брюхо тут же вскрывают и внутренности бросают собакам.

Наверное, у меня перекосилось лицо.

– Не бойся, – уже мягче сказал мне Шафин. – Многие участники охоты не подоспеют вовремя и даже не увидят, как убивают оленя.

– Но его убьют, – возразила я. – Не так уж важно, при мне или без меня.

Шафин вдруг посмотрел на меня с интересом и приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но внезапно, без предупреждения, ужасно большой олень пронесся мимо меня, он ворвался в нашу компанию и промчался так близко от меня, что я ощутила движение воздуха. Я пошатнулась, невольно схватилась рукой за грудь:

– Боже мой!

Шафин поддержал меня, чтобы я не упала.

– Ты о’кей?

– Да.

Я смотрела оленю вслед, он несся по вереску. Прекрасное зрелище, только застало меня врасплох. Мне чудился олень из мультфильма «Бемби», большеглазый красавчик на длинных разъезжающихся ногах. А это был проворный и сильный зверь, темная засаленная шерсть, жесткие копыта. Бежал он удивительно быстро, я еще толком равновесие восстановить не успела, а он уже был далеко. К моему удивлению, никто не стронулся с места. Псы резко затявкали, но псари натянули поводки.

– Мы не погонимся за ним?

– Нет, это не тот олень, который назначен на сегодня, – ответил Шафин. – Генри выберет «лицензированного» самца, старше пяти лет. Этот слишком юн. Они тщательно выбирают своих жертв, – насмешливо пояснил он. – Если сегодня убить молодого, на кого они будут охотиться в следующем году?

Снова он употребил местоимение «они», как будто не принадлежал к их числу. Его и правда трудно было понять, особенно когда Шафин отвернулся от меня и принялся изучать холмистый ландшафт.

– Смотри, – ткнул он пальцем. – Вон где он. Крепкий старикан, разогнал всех прочих и залег в вереске.

Я смотрела во все глаза, хотя различала только кончики рогов, торчавшие над кочками и похожие на окружавшие их кусты дрока.

Потом псы залаяли, и олень поднялся из дрока. Сначала выпрямил задние ноги. Потом передние, красивым, плавным движением, словно лошадь-качалка. Немыслимо огромный, намного больше того, который пробежал мимо нас. Благородное животное, голова почти такая же большая, как у коровы, над ней возвышались рога. Мгновение он глядел прямо на нас, потом развернулся в сторону высоких холмов и побежал.

Тут же поднялся шум, к нам подъехал на коне Генри, за ним по пятам бежали собаки. Он спрыгнул с лошади, сдал свою стаю Идеалу, тот спустил собак, которых придерживал до сих пор, – и охота началась. У меня бешено забилось сердце, но мысленно я подгоняла не собак – оленя. «Давай, давай, давай», – шептала я, пустив в ход духовную энергию, желая всей душой, чтобы олень ушел от собак. Им я внушала, как Оби-Ван Кеноби в «Звездных войнах»: «Олень этот не тот вы ищете кого». И, словно мой джедайский фокус сработал, олень легко оторвался от собак.

– Смотрите, как пошел! – восхитился Пирс, и все двинулись вперед следом за скачущим оленем. – Это его игра! Вперед, возьмем его.

И в этот момент я возненавидела Пирса.

– Началось, – сказал Шафин, перебрасывая ружье на плечо. Он явно знал, что и как нужно делать.

– Ты уже убивал животных?

– Только тигров, – сказал он и двинулся прочь.

Я не поняла, шутит он или нет.

Глава 12

Время от времени в эти долгие часы, пока мы пробирались сквозь заросли, преследуя оленя, пересекали реки, холмы и долы, я останавливалась вдруг и задумывалась, какой же это странный, если не извращенный ритуал: столько слуг, столько «Лендроверов», столько расходов и все лишь за тем, чтобы полдюжины богатых ребятишек уложили оленя.

В другие моменты, когда мы издали видели свою благородную добычу, я чуть ли не соглашалась с Пирсом. Олень порой в самом деле словно наслаждался тем, как ему удавалось перехитрить неистовствующих гончаков. И если бы так могло быть всегда, чтобы мы шли по пятам, а он всегда уходил от нас, это было бы очень хорошо. Но, разумеется, так быть не могло.

Мы остановились на ланч, олень был надежно «обложен» и вроде охотно пасся рядом, словно дожидаясь, пока мы возобновим погоню. Мы же собрались в маленьком здании на склоне горы, в «охотничьем павильоне». Симпатичное место – одно большое помещение с каменными стенами, балками, на которых держалась крыша, и деревянными полами, похожее на амбар, но там имелся камин, и бодро горел огонь, и длинный стол уже был накрыт. Над камином, как вы уже догадались, висели рога. Хотя бы не целая голова на этот раз, просто рога.

Ланч был отличный, а после такой прогулки я здорово проголодалась, несмотря на сытный завтрак. Я сидела напротив Генри и рядом с Шафином, словно маленькое зависимое государство между двумя враждующими сверхдержавами. По большей части я смотрела в стол и знай себе ела. Угощали нас пастушеским пирогом с дичью, брюссельской капустой (прежде я ее только на Рождество ела) и морковкой, а на сладкое яблочно-смородиновым крамблом. Был тут и стилтонский сыр, его подавали, подумать только, с имбирным печеньем. Прислуживали за ланчем совсем не те слуги, что в доме, вероятно, этих нанимали специально для такой оказии. Как и за ужином, нормального питья, вроде сока или колы, не предлагали, только вино. Я усвоила, что вина у аристократов не красные и белые, а каждое называется особым именем. Красное за ланчем – кларет, а белое – сансер. Под конец трапезы на этот раз не подавали портвейн, пришлось выбирать между сливовым джином и виски. А если кто не хотел пить спиртное, оставалась только вода. Я снова отметила, что Средневековцы пили, как взрослые (я знаю, что большинству из них уже исполнилось восемнадцать, но вы понимаете, о чем я). Девочки еще ничего, и на Генри выпивка не сказывалась, но Пирс и Куксон меры не знали и держать алкоголь тоже не умели.

Пока мы ели и пили, я думала об олене, который отпыхивался после бега неподалеку от нас, в вереске. У него-то ни еды, ни питья, разве что горькой травы пожует. Решится ли он прилечь среди дрока, дать отдых усталым ногам? Надеялся ли спастись? Думал ли, чтобы истошно лающие собаки и истошно орущие двуногие убрались прочь? И что он переживет еще один день? Или он знал, как это делается, знал, что, если попытается уйти, его погонят обратно егеря, караулившие ниже по склону горы?

Поскольку я всей душой сочувствовала оленю, чья голова, по-видимому, должна была украсить очередную стену над очередным очагом, меня тяготила вся эта болтовня за ланчем насчет поддержания численности популяции и сокращения ее и отбора и контроля и как это полезно для сохранения поголовья. Болтали по большей части девочки, Пирс и Куксон, перебивая друг друга хорошо поставленными аристократическими голосами. Генри не присоединялся к ним.

– Это все правда? – спросила я его.

Он пожал плечами и отпил глоток вина из бокала. Над хрустальным ободком знакомым огнем сверкнули его глаза.

– Я просто люблю охоту, – сказал он, и я оценила его честность, хотя и не разделяла его чувств.

– Хотя если уж говорить серьезно, – продолжал Генри, и все за столом затихли и обернулись к нему, – природа зависит от порядка и равновесия. Если низшие виды делаются чересчур сильными или размножаются так, что выйдут за свои естественные пределы, их необходимо сдерживать.

– Верно, – согласился Куксон, служивший Генри эхом. – Взять хотя бы оленей: если их будет слишком много, возникнет угроза для фермеров. Они и природную среду обитания уничтожат, и пастбища домашних животных, коров, например.

– Куча проблем, – подтвердил Пирс, уже слегка смазывая слова.

– Чтобы высшие виды процветали, – все тем же разумным и размеренным тоном продолжал Генри, – низшие виды нужно выпалывать и сокращать.

За столом нарастала какая-то зловещая энергия, жадное внимание.

– Итак, ты утверждаешь, – медленно произнес Шафин, – что некоторые виды нельзя выпускать за отведенные им границы?

– Ты сразу уловил.

– И речь идет, разумеется, о животном царстве? – уточнил Шафин.

Генри обратил на него взгляд ледяных голубых глаз:

– О чем же еще?

Закончив ланч, мы стали готовиться к продолжению охоты. Шанель вышла в туалет, а Средневековцы затеяли какую-то странную игру: поглядывали друг на друга, кивали, перемигивались, чем-то зловеще взволнованные, что-то предвкушающие. Шафин, сидевший со мной плечом к плечу, наблюдал за ними, сощурясь.

– Хотел бы я знать, к чему все это.

Я накинула куртку.

– Понятия не имею.

Вернулась Шанель, и мы все двинулись в путь. Я не ошиблась, Средневековцы и впрямь были возбуждены. Только что не жужжали, как пчелы, и я подумала, они предвкушают скорую смерть оленя. Шафин, на которого я понадеялась было как на союзника, напротив, становился все более отчужденным, уходил в себя по мере того, как день близился к закату, а охота – к завершению.

А завершение надвигалось неотвратимо. Все ощутимее росло напряжение, солнце склонялось к горизонту, на землю опускались сумерки. Чем меньше света в лесу, тем холоднее, и даже свитер и вощеная куртка уже не спасали, пробирало до костей. Шанель тоже дрожала, и, когда мы пересекали долину, я видела, как Генри нагнал Шанель, скинул свою твидовую куртку и набросил ей на плечи. Этот жест я миллион раз видела в фильмах, особенно черно-белых, но у Генри это вышло не снобски, а действительно заботливо, по-джентльменски. Шанель сразу же закуталась в эту куртку, прижала ее к себе, стала нежно благодарить Генри, и я на миг чуть приревновала. Ему что же, нравится Шанель? От этой мысли мне почему-то еще холоднее стало.

Мы спустились с холма к озеру, которое раскинулось в конце долины словно огромное зеркало. Я знала – все, похоже, знали, – что здесь мы настигнем оленя. Так и вышло. Олень был – как рассказывал мне отец, как Пирс говорил, как Шафин говорил – загнан. Он подошел к берегу озера и остановился в благородной позе, ноги уже ступили в воду и скрылись под ее поверхностью, тело и голова идеально отражались в воде в ясном свете осеннего вечера.

Прекрасный день для смерти.

Псы скучились на берегу, пока еще не лезли в воду, хотя ждать оставалось недолго. Никто не спешил, исход был заранее предопределен. Собаки даже не лаяли, не видели в том нужды. Они знали, что это конец.

Олень смотрел на собак, и они смотрели на оленя. Охотник и добыча лицом к лицу. Олень стоял так, словно позировал для какой-нибудь из миллиона картин, что мы встречаем в репродукциях на миллионах скверных сувенирных тарелок и в виде дешевых акварелек или вышивки на подушках в чайной: «Олень у воды». Такой прекрасный, такой благородный, намного благороднее и красивее любого из нас. Я чувствовала: вот-вот расплачусь.

– Лежать! – скомандовал Генри, он растопырил пальцы, ладони его были обращены к земле. – Всем лечь.

И мы все опустились на холодный колючий вереск, уперлись локтями, словно десантники, затаили дыхание.

– Грир! – тихо, растягивая слова, будто гипнотизируя, позвал Генри. Он ни на миг не отводил глаз от оленя. – Похоже, сегодня застрелить оленя выпало тебе.

– Мне? – задохнулась я.

Он улыбнулся:

– У тебя лучшая позиция. Олень твой.

Идеал метнулся ко мне – сложившись вдвое, головой чуть ли не касаясь земли, – хотел отдать мне ружье, но прежде, чем он подоспел, Генри уже передал мне свое собственное.

– Держи.

И тут я перестала тревожиться за оленя, весь если стрелять в него предстояло мне, то он был в полной безопасности. Но тут Генри подполз ко мне и сказал:

– Смотри: вот так.

Он привалился ко мне, почти лег мне на спину, обхватил меня руками, показывая, как держать ружье. Деревянный приклад нагрелся от его ладоней, металлическое дуло холодило мне щеку. По сравнению с тем, как я мерзла во второй половине дня, стало намного теплее, но все равно меня потряхивало. Похоже на тот эпизод в «Цвете денег», когда Том Круз показывает Мэри Элизабет Мастрантонио, как держать бильярдный кий, а все затем, чтобы обнять ее. Такое часто бывает в кино: парень учит девушку держать ракетку, или меч, или еще что-то. Наверное, кошмар, если девушке парень не нравится или если это старый мужик, или уродливый, или злой, но если парень классный и девушке по душе, это вполне романтично. В тот момент я сразу чувствовала много чего: чудесно ощущать тяжесть Генри на своей спине, его руки на моем теле; ужасно держать ружье; никогда я еще не была такой живой; я собираюсь кого-то убить; я хочу оттолкнуть Генри, чтобы он скатился с меня, и громко завизжать; я хочу, чтобы он еще крепче прижал меня к себе. Самый восторженный, романтичный, отвратительный, пугающий миг моей жизни, меня мутило и в то же время подмывало засмеяться. Будь я тем человеком, каким я себя считала, я бы оттолкнула Генри, спугнула бы оленя. Но я просто лежала, чувствуя на щеке дыхание Генри де Варленкура, сладкое от сливового джина, слушала его наставления:

– Положи дуло на тот пучок травы, чтобы оно оставалось неподвижным, пока ты прицеливаешься… Прижмись к дулу щекой, согни локоть, вот так.

Он установил ружье, нацелив его точно в олений бок, в мохнатую теплую плоть, полную крови, и нервов, и жил, и жизни – последних мгновений жизни. На моей холодной ладони сомкнулись теплые пальцы Генри.

– Прищурь один глаз, – велел он.

Я могла уверить себя – я старалась себя уверить, – что в оленя стреляет на самом деле Генри, но я знала, что это я: под его пальцем на спусковом крючке лежал мой, Генри был мастером, но я была инструментом.

В этот затянувшийся миг, прежде чем он, я, мы спустили курок, мне припомнилась история оленя, спасенного святым Айданом. Я прямо-таки слышала, как аббат читает проповедь в часовне СВАШ в ту последнюю мессу перед тем, как мы прервались на длинные выходные Юстициума.

«Благословенный святой, когда выжлецы подбежали совсем близко, дотронулся рукой до оленя и сделал его невидимым. Таким манером выжлецы, ничего не заметив, пробежали мимо и не коснулись зверя ни единым зубом».

Я вовсе не религиозна, однако в тот момент я принялась молиться. Не знаю, Богу я молилась, или святому Айдану, или еще кому, но молилась. «Сделай его невидимкой, – мысленно твердила я, глядя на оленя одним глазом вдоль дула (второй был прищурен). – Христа ради, сделай его невидимым. Это единственный способ его спасти».

Но на этот раз моих джедайских способностей не хватило. Палец Генри надавил на мой палец, лежавший на спусковом крючке, – сильно надавил, больно. В ушах раздался ужасный грохот, приклад ударил меня в щеку или плечо, как будто со зла.

В последний миг я закрыла глаза, не в силах смотреть.

Глава 13

Я думала, охота закончилась. Но нет.

Внезапно я почувствовала страшную усталость – и находилась за день, и миллион противоречивых эмоций. Я сидела на холодной гальке и таращилась на мертвого оленя, он лежал на мелководье, один бок и часть ветвистых рогов выступали над водой. В жизни он выглядел благородно, теперь – почти мистически. Виднелся только полусилуэт над серебристой водой, а вторая половина – в идеальном отражении, дополняя рога и тело, но в итоге получалось какое-то странное, нездешнее создание. Словно картинка, что мы рисовали в детском саду, – помните, когда на одной половинке листа нарисуешь, а потом сложишь бумагу вдвое, чтобы получить отпечаток. Озеро мерцало в темноте и казалось тем самым из «Эскалибура»[18], откуда Артур добыл себе меч, а под конец забросил его обратно в воду. Озеро вдруг стало расплываться у меня перед глазами – потекли слезы. Утирая глаза, я сказала себе: «Следовало бы здесь его и оставить. Самое подходящее место для него».

Но нет. Загонщики во главе с Идеалом вошли в воду и потащили мертвого оленя на берег. Ухватили за рога, словно за руль велосипеда, и так его потащили. Как только олень оказался на гальке, Идеал извлек из ножен свой меч – то бишь охотничий кинжал, так и засверкавший в сумерках, – и перерезал оленю горло. Пока олень истекал кровью на камнях, Идеал воткнул нож ему в брюхо и принялся его вспарывать движением, похожим на то, каким пилят дрова. Мне словно показывали кадр за кадром фильм ужасов: вот мужчина погрузил обе руки внутрь оленя и выплеснул из него кишки в охотничью сумку, защищенную внутри клеенкой. Внутренности казались синими змеями, они шевелились, вздымаясь и опадая, дымились последним теплом угасшей жизни. Жемчужный пар в сумерках придавал убитому оленю еще более таинственный вид, но теперь выпотрошенный зверь выглядел не столько мистическим, сколько пугающим, словно в Хеллоуин. Меня пробила дрожь. Генри вернулся ко мне в сопровождении своего верного Куксона.

– Замерзла, Грир? – заботливо спросил он.

Он не мог отдать мне свою куртку, поскольку уже накинул ее на плечи Шанель. Вместо этого он сделал мне куда менее заманчивое предложение:

– Если бы охотничья сумка не была такой тяжелой, я бы посоветовал тебе взять ее: кишки сохранят тепло до самого дома.

– Вроде грелки, – подхватил Куксон, который всегда повторял то, что Генри уже сказал, но выражал ту же мысль грубее и проще.

Я отшатнулась, представив себе эту гадость, но, стараясь показать, что не вовсе несведуща в традициях охоты, ответила:

– Правильнее будет отдать их выжлецам. Не хочу лишать их законной добычи.

Генри и Куксон вернулись к туше, и тут я заметила нечто странное. Псов там уже не было. Попросту исчезли, ни одного пса не видать. Что за странность? Наверное, они знали, что охота завершилась, и просто двинулись обратно по склону холма, словно призраки в сумерках, спеша до ночи укрыться в своих вольерах. Казалось странным, что собаки не стали дожидаться своей доли в добыче, но в то же время я обрадовалась: не придется смотреть, как они пожирают внутренности оленя.

Однако на том все ужасы не исчерпались. Идеал подбрасывал на ладони какой-то скользкий предмет, отрезал от него кусочки и всем раздавал. Сунул и мне в руку – словно горячее красное желе.

– Спасибо, – пробормотала я. – Что это?

Разумеется, он не удостоил меня ответом, он не разговаривал ни с кем, кроме своего хозяина.

– Печень оленя, – произнес Шафин, появляясь рядом со мной. – Ты должна ее съесть. Каждый, кто участвовал в охоте, получает кусочек.

– Сырой? – переспросила я. – Да ты что?

– Не зря же это называют кровавым спортом, – ответил Шафин и закинул свою порцию в рот.

Я с отвращением уронила свою награду на гальку и вытерла руку платком. Да, конечно, я отведала на завтрак кровяной пудинг, но это уж слишком. А Средневековцы радостно жевали это, словно мармелад или что-то вроде того.

Разделка туши продолжалась. Ко мне подошел Пирс.

– Слушай, а копыто возьмешь? По традиции его отдают новичком, знала об этом?

Мне совсем поплохело.

– Не надо, – пробормотала я.

– Как скажешь, – ответил Пирс, явно недовольный таким неуважением к традиции. – Чертовски странно. А ты, пенджабец? Симпатичный сувенир. По одному тебе и Шерфон?

– Я не новичок, – холодно возразил Шафин. – Шанель – может быть, но сомневаюсь.

Он огляделся по сторонам:

– А где Шанель?

Шанель исчезла. Будто растворилась в сумерках.

Мы обшарили весь берег, разбившись на группы по два-три человека. Я шла рядом с Шафином, и мы выкликали имя Шанель, а эхо отражалось от воды и от гор. Мы встретили остальных ребят, которые зашли с другой стороны, – и никто так и не обнаружил Шанель. Пока мы бегали возле озера, Идеал проверил охотничий павильон и машины и вернулся, отрицательно качая головой.

Мне стало страшно. Ландшафт полностью изменился после захода солнца – озеро отливало черным, ночной воздух пропах кровью зарезанного оленя. Горы казались черными сгорбленными плечами, деревья, сбросившие листву, вздымали к лиловому небу черные рога. Теперь уж поиски пошли всерьез: надвигалась ночь.

Я ожидала, что Средневековцы будут стонать и закатывать глаза. Думала, Пирс скажет «черт ее побери», а Куксон обзовет пропавшую бессмысленной обузой. Думала, уж девочки точно поспешат вернуться домой и принять ванну, пока парни вместе со слугами обшаривают все имение. Однако девочки – возможно, потому, что напоследок успели сдружиться с Шанелью – явно стремились принять участие в поисках. Надо сказать, Средневековцы приступили к организованным поискам словно слаженный механизм, сказались века охотничьего опыта. Настал их час: они вооружились фонарями, набедренными фляжками, охотничьими ножами.

– Так! – сказал Генри. – Кто видел ее последней и где?

– Она пошла в уборную после обеда. – Я уже не заботилась, правильным ли средневековым словом называю туалет. – Но она была с нами, когда мы спускались в долину к озеру.

– В ущелье она точно была с нами, – напомнил Шафин. – Там ты отдал ей свою куртку.

– Верно, – кивнул Генри. – Тогда возвращаемся в ущелье, будем искать оттуда.

Выходит, не я одна обратила внимание на то, как Генри распорядился своей курткой, – и Генри был не единственный, кому нравилась Шанель. Накануне Шафин бросился ей на подмогу и спас от унижения своей выдумкой про мать-тигрицу и, похоже, приглядывал за ней на охоте. Во время поисков он проявлял куда большую озабоченность, чем все мы. Мне казалось, Средневековцы даже удовольствие получают от незапланированной вылазки в сумерках, словно это было продолжением охотничьих забав, а Шафин волновался не на шутку. Молчаливый, бдительный, он напряженно вслушивался в наступающую ночь. Глядя на то, как он в угасающем свете высматривает следы Шанели, я и впрямь была готова поверить в его тигриное родство. Двигался он бесшумно и ничего не упускал из виду. Как в более ранние часы, когда мы искали на земле признаки проложенной оленем «тропы», так теперь Шафин шел по следу Шанель уверенно, точно хищник из породы кошачьих. Средневековцы то и дело отхлебывали укрепляющее из фляги и болтали между собой, и только Шафин находил важные приметы. Это он увидел зацепившуюся за куст дрока длинную прядь светлых волос – Шанель их наращивала. Это Шафин увидел затоптанную в грязь кепку Шанель, слишком новенькую и опрятную клеточку цвета имбиря. Он смял ее в руках, словно тряпку, – ему как будто поплохело.

– По крайней мере, теперь мы знаем, что она прошла здесь, – попыталась я его ободрить. – Жаль, что собак увели. Мы бы могли дать им понюхать кепку, и они бы ее выследили.

На мою реплику Средневековцы реагировали зловещим молчанием, но Шафин обернулся и посмотрел на меня, и даже в сумерках я разглядела на его лице какое-то странное выражение, словно он только что осознал нечто важное. Он открыл рот и собирался что-то сказать, но тут с холмов послышались два ужасных звука.

Собачий лай.

И человеческий крик.

Лучи фонарей пересекались и складывались в диковинные узоры: мы опрометью мчались на тот шум. Лай был жутким и странным, словно вырвались на волю адские псы, и воспоминание о старой версии «Собаки Баскервилей»[19], с той огромной собачиной, а у нее вся пасть в крови, нисколько меня не утешило. А еще хуже – вопль, я же знала, это кричит Шанель. И совсем плохо – когда вопли вдруг стихли. Как говорил Ганнибал Лектер в «Молчании ягнят»[20], по-настоящему беспокоиться следует тогда, когда крики замолкнут.

В темноте и смятении, да еще из-за какого-то акустического фокуса в холмах, трудно было в точности определить, откуда исходили эти звуки. Наконец Шафин вывел нас к узкому каменному ущелью, где известняк пошел трещинами и образовалось нечто вроде пещер, только завалившихся набок. Словно какое-то гигантское чудовище трехпалой лапой продрало эти извилистые дыры в ландшафте. У входа в самое большое отверстие сгрудились псы, обезумевшие от жажды крови. Шафин бросился туда, я за ним. По пятам за нами бежал Генри, мы проталкивались среди собак и взывали:

– Шанель! Шанель!

Потом замолчали и напряженно вслушались в ночь.

И откуда-то из глубины, сквозь яростное завывание псов, я расслышала слабый отклик:

– Я здесь.

Шафин опередил меня, он уже пытался протиснуться в самую длинную расщелину.

– Я слишком высок, – выдохнул он.

– Пусти меня!

Я оттолкнула его и заползла в тесную темноту. Ничего не было видно.

– Фонарь! – нетерпеливо потребовала я, высунув наружу пальцы. Шафин вложил мне в руку фонарь, и я направила луч в дальний конец расщелины. Там, съежившись, став совсем маленькой, пряталась измазанная, вся в слезах Шанель. Я чуть сама не заплакала от облегчения. До той минуты я и не осознавала: когда ее вопли смолкли, я подумала, что Шанель, должно быть, мертва.

Я протянула ей руку.

– Пошли, – сказала я. – Теперь ты в безопасности.

Она качала головой не переставая. Словно хотела стрясти ее с плеч.

– Я не могу выйти отсюда, – сказала она так решительно, как никогда не говорила. – Собаки.

– Шанель, – попробовала я снова, – ты в безопасности. Мы все с тобой.

Но она все качала, качала головой и жалась в своем углу.

Я выползла обратно к Шафину и Генри. У них на лицах проступило одинаковое выражение нетерпеливого ожидания и тревоги.

– Она цела! – завопила я, перекрикивая лай. – Но не выйдет, пока тут собаки.

– Можешь их отозвать?! – крикнул Шафин Генри. Напряженная ситуация сделала их союзниками.

– Конечно, – сказал Генри. – Предоставь это мне. – Он кивнул мне: – Скажи ей, пусть будет наготове.

Я сунула голову обратно в пещеру и протянула туда руку.

– Генри присмотрит за собаками, – пообещала я. – Он велел быть наготове.

Очевидно, Генри она доверяла больше, чем мне, – на этот раз Шанель уцепилась за мою руку. Пальцы у нее были ледяные.

Я подтащила ее к устью расщелины, своим телом прикрывая ее от псов. Лаяли они и правда оглушительно. Я-то собак не боюсь, но это и для меня было чересчур. Свора в полсотни псов, и куда подевались те дружелюбные, слюнявые, вилявшие хвостами животные, которых я видела утром? Острые белые зубы, красные языки, на морде пена – точно собака Баскервилей. Так вот о чем предупреждал Шафин: псы в гоне превращались в «оголтелых придурков». И тут я припомнила кое-что еще, урок в латинском классе СВАШ: пятьдесят псов, которые в «волчьем неистовстве» разодрали на части Актеона. Вот эта свора как раз и впала в такое неистовство. Почему-то Шанель возбуждала в них дикую ярость.

И тут Генри выступил из темноты позади собак, охотничья сумка висела у него на плече.

– Давай! – крикнул он, открывая сумку.

Он выхватил оленьи кишки, они, как и сулил мне Куксон, все еще дымились, и швырнул их прямо в собачью стаю. Псы накинулись, рвали друг у друга лакомство, кровь брызнула во все стороны. Я тут же выдернула Шанель из пещеры, поволокла ее бегом мимо псов, но кровь плеснула и на куртку, одолженную ей Генри, Шанель отчаянно вскрикнула. Не совсем «Кэрри»[21], но близко. Я тащила ее как могла быстро, убегая по склону холма, но у Шанель подогнулись ноги, и она рухнула на траву. Я тоже, изнемогая, хлопнулась рядом с ней. Тут же подбежал Шафин, упал на колени.

– Ты цела? – спросил он.

Шанель прижалась к нему, выглядывая из-за его плеча, не бегут ли собаки следом. Но звери нашли себе другую забаву. Они замолкли, утоляли голод бесшумно, как волчья стая, кровь уняла их ярость. Но лишь когда загонщики оттащили их подальше, бедняга Шанель сумела заговорить. Она перестала качать головой, как это было в ущелье, и слабо кивнула:

– Теперь все в порядке.

Подошел Генри, тоже опустился на колени. Он и Шафин смотрелись как два поклонника, соперничающие за руку принцессы, один брюнет, другой блондин. И хотя принцесса была изрядно ободрана, длинные светлые волосы в полном беспорядке, прекрасная новая одежда загублена, они оба не замечали никого, кроме нее. И тут Генри сделал нечто странное. Он протянул руку, я думала, он хочет обнять Шанель, а он забрал свою куртку. Снял ее с плеч Шанель.

– Вся в крови, – пояснил он. – Велю Идеалу подогнать «Лендровер» поближе, чтобы тебя подобрать. Немного потерпи, и будешь в машине, в тепле.

Он поспешил дать инструкции своему егермейстеру, и собаки, заприметив хозяина, преданно запрыгали вокруг него, вновь став игривыми, словно щенки. Они жались к его ногам, пока Генри давал Идеалу распоряжения, но оказалось, что помощь егермейстера не понадобится. Шафин взял решение проблемы в свои руки – буквально.

– Пошли, – сказал он Шанели. – Нет смысла ждать, пока все сделают по протоколу. Ты здесь замерзнешь.

И одним гибким движением он подхватил Шанель и зашагал вверх на гору, где стояли автомобили, Средневековцы так рты и разинули. Высокий, смуглый, уверенный – а она такая светленькая, прелестная и трогательная в его объятиях. Словно тот момент в «Разуме и чувстве»[22], когда Уиллоуби спасает Марианну от дождя.

Я так и осталась лежать на холодной траве, навзничь, созерцая звезды. Ужасно устала за день. Все утро мы в хорошем темпе шли. Потом олень был загнан. Потом выстрел. А потом, прежде чем я осмыслила, что стала убийцей оленя, драматические поиски Шанель (кстати говоря, если вы решили, что выстрел в оленя и был тем убийством, о котором я говорила, и олень – единственная моя жертва, то вы ошибаетесь. К сожалению).

Наконец я поднялась на ноги: только страх остаться тут одной и мог придать мне сил, чтобы сдвинуть с места усталые кости. На подгибающихся ногах я пошла к машинам, факелы указывали мне путь. И все это время, после всего, что произошло, я думала только о том (да, для поборницы феминизма не очень-то это уместно), как бы я хотела, чтобы кое-кто вот так отнес меня на гору на руках.

Глава 14

Просто невероятно, как возвращают человеку силы горячая ванна, чашка чая и пылающий огонь.

Не прошло и часа после того, как наш конвой «Лендроверов» прибыл домой, а я уже снова почувствовала себя человеком. И очень вовремя, потому что Лонгкросс жил по обычному расписанию.

Платье уже выложено и ждало меня. Коктейль в семь тридцать. Ужин в восемь.

Я присмотрелась к платью на моей кровати. На этот раз темно-красное, точно кровь из жил. Мне припомнилась кровь оленя на гальке, теплая печень, которой меня угощали. Джеффри смотрел на меня со стены, и я поймала себя на том, что хотела бы увидеть в своей комнате угрюмую Бетти. Тяжко было оставаться тут наедине с Джеффри: я чувствовала, что оленья морда смотрит на меня с особым осуждением.

– Мне очень жаль, – пробормотала я.

Мне правда было очень жаль. Теперь я знала, что голова – не украшение, что олень не явился в этот мир в виде чучела. Я знала, как он умер, а прежде был живым, дышащим, подвижным. Как тот, что промчался мимо меня, разгоняя осенний воздух, как тот, в которого я выстрелила, когда его загнали в то озеро, похожее на озеро в Камелоте. Я надеялась, Джеффри понимает, что сама бы я ни за что не нажала на курок. Но разве мне от этого легче? Сильнее прежнего мне тут недоставало телевизора, чтобы нарушить обвиняющее молчание. Оставалось только высушить волосы перед камином, вместо экрана любуясь огнем. Полностью поглощающее человека зрелище. Древний телевизор.

Когда Бетти явилась меня одевать, я приветствовала ее, пожалуй, излишне сердечно. Уже привыкнув к здешним правилам, я позволила ей натянуть на меня платье. Цвет крови оказался мне к лицу, и оттого я почувствовала себя еще более виноватой. А когда Бетти усадила меня перед зеркалом, чтобы причесать, я смущенно спросила:

– Бетти, а можно сделать меня чуточку… не такой завитой, как в прошлую ночь? Понимаете, локоны, а не кудри? Пожалуйста!

Я не очень-то знала, как вы и сами догадываетесь, правила обхождения со слугами, но могла бы так не беспокоиться: Бетти, на свой сумрачный лад, оказалась вполне любезной.

– Конечно, мисс.

И она постаралась. На этот раз уложила волосы мягкой волной, а густую челку разделила посередине. Насыщенный цвет красного требовал больше косметики, чем вчерашняя нежная роза, и я добавила на веки дымно-серых теней. Моя внешность вполне меня радовала, пока я не вспомнила вдруг про Шанель, которая в это время тоже готовилась выйти к ужину, – что-то сейчас чувствует она.

Как ни странно, после всех этих драматических событий мы даже не слишком опоздали к ужину. Однако стол, как я сразу подметила, был накрыт только на восьмерых.

Шанель не вышла к ужину, и слуги как будто заранее это знали – не положили для нее прибор.

Я села перед уже знакомой армией серебряных вилок и ножей. В этот раз я оказалась между Эсме (бе-е) и Куксоном (фу!).

– Шанель в порядке? – спросила я Эсме.

– Да, в полном, – заверила она меня. – Переволновалась немного, так что после ванны сразу легла. Генри велел отнести ей ужин.

Я вдруг немножко позавидовала – я бы тоже не отказалась от ужина в постель. Внезапно мне показалось немыслимым выдержать все эти бесконечные перемены блюд, беседуя при этом со Средневековцами. Шафин и Генри, единственные мои тут товарищи, союзники, спасавшие Шанель, сидели на другом конце стола. Шафин сдержанно общался с Пирсом, когда ему удавалось увильнуть от Шарлотты, которая устроилась по другую руку от него и принялась кокетничать. Похоже, его рыцарство на манер Уиллоуби не оставило ее равнодушной. Генри и Лара, сблизив светловолосые головы, что-то негромко обсуждали. Она чем-то казалась раздражена – может быть, тем, что Генри одолжил Шанель свою куртку, а еще вернее – тем, как он улегся на меня, когда мы вместе стреляли в оленя. Генри за несколькими девушками сразу поспевает ухаживать, усмехнулась я.

Мне припомнилось, как его руки обхватили меня, как тепло разлилось по телу, – но все эти чувства умерли вместе с оленем. И словно телепатически угадав, о чем я думаю, Генри поднялся с бокалом в руке.

– Главный тост! – провозгласил он. – За Грир, новичка: сегодня, в первый же раз на охоте, она подстрелила оленя.

Он смотрел мне прямо в лицо, взгляд голубых глаз казался искренним, то теплое чувство понемногу возвращалось.

– Дамы и господа, за Грир Макдональдс, оленебоя!

Я не знала, как следует поступить, и так и осталась тупо сидеть, а все остальные поднялись и стали чокаться. Они повторяли мое имя и этот нелепый титул, они все таращились на меня. Потом они осушили бокалы до дна, сели и похлопали мне. Что-то немыслимое. Никогда прежде за меня не провозглашали тост, но я бы предпочла, чтобы причина была какая-нибудь другая. Наверное, Генри воображал, будто очень галантен, но лучше бы не надо, лучше бы он приписал всю охотничью заслугу себе и вместе с заслугой избавил меня от вины.

Дальше – хуже. Два лакея приволокли огромную черную книгу и раскрыли ее перед Генри. Альбом выглядел очень старым, черная кожа c таким зеленоватым оттенком – в книгах это называется «сафьян». Третий лакей вручил Генри ручку. Хотя бы не гусиное перо, но очень старая перьевая ручка: такими в конце войны министры подписывали мирные договора.

– Что это? – спросила я Эсме.

– Генри вписывает твое имя в охотничий альбом, – ответила она.

Господи!

– Просто мое имя?

– Нет, глупышка, – ответила она. – Дату. Кто участвовал. На какую дичь мы охотились, сколько убили. И твое имя – оленебоя.

Прекрасно, сказала я себе. Совершенное мной убийство буквально останется в писаной истории.

– О, чудесно! – произнесла я вслух. – Как я счастлива: мое славное достижение запечатлеют для потомства.

Эсме не уловила иронию.

– Замечательно, правда? – подхватила она. – Можешь собой гордиться.

Слуги разносили основное блюдо на тарелках с золотым ободком.

– Это не тот олень, которого я убила? – спросила я не совсем в шутку. Вряд ли мне бы в горло полез кусок моей жертвы.

Эсме поглядела на меня как на дурочку.

– Нельзя есть оленину сразу! – возмутилась она. – Это же дичь. Оленя сначала нужно повесить.

Как будто над беднягой недостаточно поиздевались.

– Повесить?

– Пока он не протухнет слегка. Тогда мясо становится нежнее.

Разговор сделался тошнотворным, я предпочла отвернуться от Эсме и сосредоточиться на еде. После всех этих событий я вдруг ощутила сильнейший голод и всерьез взялась за то, что поставили передо мной, – какое-то темное мясо в винном соусе. Поначалу оно было очень ничего, пусть не так вкусно, как курица в «Нандо», но вполне. А потом на зуб попало что-то маленькое и очень твердое.

В голове у меня разом промелькнули все истории о ребятах, находивших в фастфуде пломбы. Я осторожно выплюнула это на тарелку, раздался резкий звон металла о фарфор. Это был маленький шарик, размером и цветом напоминавший тот серебряный бисер, которым украшают торты на детских праздниках.

– Какого черта?

Куксон, сидевший по другую руку от меня, обернулся:

– Что случилось?

Я ткнула ножом в маленький металлический шарик:

– Наверное, Генри придется уволить своего повара.

– Это дробь, – сказал он. – У тебя на тарелке фазан. Его застрелили этой дробинкой.

Я малость озверела. Данные аутопсии меня не интересовали.

– Не все ли равно, от чего умер этот фазан? Я прикусила железяку.

Куксон довольно противно засмеялся. У него был такой смех, знаете – бесшумный, зато он преувеличенно тряс плечами.

– Я же тебе говорю: его подстрелили на охоте. Вот тебе и попалась дробинка. Та самая, которой фазана убили.

Это меня потрясло.

– А вынуть дробь нельзя было, пока готовили?

– Конечно, повара стараются вынуть дробь. Но всю убрать обычно не получается. Для охоты на птиц используется короткоствольное ружье. Не такое, как то, из которого ты сегодня пристрелила оленя.

Господи, когда уже они перестанут напоминать мне об этом?

– В короткоствольном ружье каждый заряд состоит из сотен таких мелких дробинок. Они разлетаются по большой дуге. – Он изобразил траекторию дробинок обеими руками, широко их разведя. – Повышает шансы набить ягдташ. Эта мелочь попадает во все подряд.

Он отхлебнул из бокала и добавил:

– Завтра сама увидишь.

В тот момент я еще и не догадывалась, что именно мне предстоит увидеть.

Попав в очередной раз впросак, я притихла и прислушалась к общему разговору. Я ожидала, что все будут говорить о Шанель и о том, что случилось на склоне горы. Но вот странность: никто об этом и словом не упомянул, до такой степени, что я уж призадумалась, не вопрос ли это этикета. Наверное, считалось неприличным в присутствии хозяина хотя бы намекать, что охота на оленя в имении этого хозяина чуть было не обернулась охотой на человека. Не желая прослыть дикаркой, я тоже не стала заговаривать об этом инциденте, а потом Куксон, уже как следует набравшись, сам затронул эту тему.

– Здорово твоей подруге не повезло, – сказал он.

– Я бы не назвала ее своей подругой, – любезно ответила я. – Мы только вчера по-настоящему с ней познакомились.

– Штука с псами в том, – словно бы и не слыша моего ответа, продолжал Куксон, – что они следуют своей природе. Слушаются инстинкта.

Он подался так близко, что я вдыхала его кислый от вина запах, и шепнул мне на ухо самое мерзкое, что мне доводилось слышать за все мои семнадцать лет.

– Спроси свою приятельницу, не начался ли у нее цикл, – посоветовал он. – Они кровь чуют, эти псы. За кровью и гонятся.

Гадость какая. И так это был День Крови – кровяной пудинг, убитый олень, раздача печени, охотничья сумка с кишками, красное платье, а теперь еще этот симпатичненький биологический факт. Выслушав такое рассуждение о женской и собачьей физиологии – от Куксона, вот уж от кого! – я практически лишилась аппетита, как и способности болтать ни о чем, и почувствовала облегчение, когда сирены переместились в гостиную, и я смогла извиниться и отправиться в постель.

Я так устала, что с трудом поднялась по лестнице бэтменовского дворца. Парадный марш, с толстыми алыми коврами и огромными, давящими картинами на стенах, вдруг показался мне круче тех холмов, по которым мы весь день карабкались вверх и вниз. Когда я наконец добралась до верхней площадки, сил у меня оставалось только на то, чтобы свернуть вправо, к своей комнате, выползти из красного платья, словно из змеиной кожи, и спрятаться под одеяло.

Я постояла с минуту, сомневаясь, качаясь от усталости.

Но женская солидарность победила.

Черт, сказала я сквозь зубы и свернула влево, к Шанель.

Глава 15

У комнаты Шанель тоже было свое имя.

Оно было вырезано на деревянной панели над ее дверью золочеными выцветшими буквами: «Шевиот». Я знаю, потому что прочла это слово, пока ждала ответа на свой стук. Ждать мне пришлось долго, Шанель все не открывала, так что в итоге я просто повернула ручку и вошла.

Шанель сидела в постели, сна ни в одном глазу. Поднос с ужином стоял подле нее на кровати. Не спрашивая разрешения, я закрыла за собой дверь, подошла и пристроилась возле нее. Чтобы сесть рядом с Шанель, мне пришлось слегка сдвинуть поднос, и я убедилась, что к еде она и не притронулась. Огонь бодро горел, комната прогрелась, но Шанель улеглась в постель, не снимая толстого белого махрового халата. И лицо ее было в точности такого же оттенка. Белое, словно у привидения, вид затравленный – чем-то мне это выражение лица было знакомо. И вдруг, словно удар в живот, меня настигло понимание: я вспомнила, где я уже видела такое, – лицо Джеммы Делейни, девочки из моей прежней школы, когда она остановила меня около часовни в СВАШ и настойчиво отговаривала от участия в «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ».

Шанель ничего не сказала, когда я села рядом. Только вжалась еще сильнее в подушки. Я не думала, что она примет меня с распростертыми объятиями или горячо поблагодарит за то, что я вытащила ее из расселины, – и хорошо, что я этого не ждала. Шанель сжала губы и молчала.

– Симпатичная комната, – сказала я, пытаясь как-то наладить разговор. И правда ведь: стены и постель голубые, как утиное яйцо, с узором из бледного золота. Инстинктивно я проверила то место над очагом и обнаружила пустую стену с более ярким пятном обоев там, где у меня в комнате висела голова Джеффри. Я удивилась: неужто Шанель повезло, ее избавили от головы мертвого животного – но тут же обнаружила на полу плешивую лисью голову с оскаленными зубами. Шанель самовольно сняла ее со стены.

– «Шевиот», – кивнула я. – А у меня «Лоутер».

Нет ответа.

– Кому это в голову пришло давать комнатам имена? – продолжала я. Шанель все так же каменно молчала, и я пустилась нервно болтать что в голову взбредет. – Разумеется, бывает, что дают имена домам, даже на нашей улице такие есть, живут в типовом здании, но повесили овальную китайскую табличку с намалеванным на ней именем «Дунроамин» или что-то в этом роде и прикидываются, будто на улице не стоят еще пять сотен таких же точно домов. Но чтоб комната в доме носила собственное имя? В жизни такого не видела. По-моему, это как…

Она прервала мой монолог:

– Они охотились на меня, Грир.

– Кто? Собаки?

– Нет, – отчетливо произнесла она. – Средневековцы.

Я посидела минутку тихо, осмысливая услышанное. До того момента я не осознавала, как события этого дня сказались на Шанель психологически. Право же, она совсем обезумела. Я сказала ей мягко:

– Знаешь, этому всему есть очень простое объяснение. Ты не… Сейчас не… Сейчас твои дни месяца?

Честно, я это выражение терпеть не могу, наверное, потому, что к нему прибегал мой отец, пытаясь объяснить мне про цикл. Поскольку мама нас бросила, все это приходилось делать ему, а он так заикался и краснел, благослови его боже, что, хотя я его ужасно люблю, этот оборот речи я возненавидела.

Но Шанель вроде бы спокойно к этому отнеслась.

– Эсме сказала мне то же самое.

– И… так сейчас, – черт, приходится повторить, – сейчас твои дни?

– Да, – сказала она.

– Ну вот видишь. Собаки сбились, их возбуждает запах крови. В конце концов, на это их натаскивают, – неуклюже закончила я.

– Нет! – почти взвыла она и принялась трясти головой, в точности как тогда в пещере. – Они охотились на меня. Я замерзла, когда мы спускались с горы, хотя Генри и дал мне свою куртку.

При упоминании Генри ее голос немного смягчился.

– Эти новые охотничьи сапоги, я их только что купила, они меня замучили, дурацкие такие, и я отстала от всех. Меня отделили от стада, как того оленя.

Она провела рукой по волосам, попыталась, сама того не замечая, перекинуть прядь, на манер Средневековок. Ничего не получилось.

– Вы все пропали из виду. Я подумала, надо бы вернуться к машинам, но сбилась немного с пути. И тут они погнались за мной. – Она съежилась, словно пытаясь спрятаться внутрь халата. – Это было ужасно, Грир. Как в страшном сне. Выскочили из темноты, двадцать, тридцать псов, надсадно лая. Я кинулась бежать.

Дрожь била ее.

– Бежала и вспоминала Актеона.

– Актеона?

– Помнишь, вчера, на латыни.

Неужели только вчера? Последнее утро в СВАШ отодвинулось куда-то далеко в прошлое.

– Помнишь? Актеон увидел богиню Диану обнаженной, и в наказание пятьдесят псов растерзали его на кусочки.

– Помню, – тихо ответила я.

– Я думала, то же самое случится и со мной, Грир. Я пыталась уйти от них, выбирала места, куда им прохода нет, бежала через густые заросли, через ручьи, но они всюду меня снова находили. Если б я не спряталась в той пещере…

Она смолкла и опустила взгляд на руки, и я увидела, что ее прекрасные ногти, эти белые полумесяцы, все поломаны, грязь въелась под них, не отмыть. Как ни странно, именно при виде этих ногтей, а не от всего того, что рассказывала мне Шанель, к глазам вдруг подступили слезы. Она конечно же ободрала ногти, когда в отчаянии заползала поглубже в пещеру. Но все то, что Шанель напридумывала себе, не могло же быть правдой?

Она вновь заговорила, понизив голос:

– Когда папа изобрел смартфон «Сарос», мы разбогатели чуть ли не в один день. К тому времени, как вышла модель «семь-эс», я стала слишком богата для старой своей школы, прежние друзья не хотели со мной водиться. Считали меня зазнайкой. Папа и мама решили, что мне будет лучше в СВАШ. Папа сказал, теперь мы принадлежим к этому кругу. Но из этого ничего не вышло. Со мной весь семестр никто не разговаривал.

Настал мой черед уставиться на собственные руки. Если бы я знала, что Шанель приходится не лучше моего, я бы приложила больше усилий и постаралась с ней подружиться.

– И когда я получила приглашение, я была так счастлива! Я думала, значит, все удалось, это прорыв! Я купила себе полностью нужную одежду, все-все купила, я тренировалась, как держаться, как говорить, изучала манеры и этикет, какой вилкой что едят, всю эту чушь. Но если я там не вписываюсь и тут не вписываюсь, где же мое место? Или меня сюда зазвали как дичь, чтобы охотиться на меня? Вот я что такое для них – добыча?

Когда она из кожи вон не лезла, изображая аристократический прононс, у нее появлялся милый и уютный чеширский акцент. Вот только слова ее были – безумие в чистом виде.

– Ты рехнулась, – мягко остановила я ее. – Как мартовский заяц. Воображение разыгралось. Послушай, если честно, ты же всегда боялась собак, верно?

Я припомнила, как настороженно она вела себя около машин, перед началом охоты, как уворачивалась от размашисто вилявших хвостов.

– Да, – призналась она. – Я их не очень-то люблю и с утра их побаивалась.

– Ну вот видишь! Все просто: когда они затравили оленя, псам нечем было больше заняться, и тут они почуяли твой запах и погнались за тобой. Конечно, ты напугалась, но для них это была просто игра.

– И для Средневековцев! – с горечью подхватила Шанель. – Они спланировали это. Я точно знаю. Охота на оленя была только для разогрева. Как они выглядели, когда отправились искать меня?

По правде говоря, всерьез беспокоился только Шафин, но, выслушав монолог Шанель, эту нелепую паранойю, будто за ней охотились умышленно, я не собиралась еще более расшатывать ее разум, намекая, будто Средневековцы ей вовсе не такие уж друзья. Поэтому я ограничилась полуправдой:

– Все очень старались тебя найти. В поисках участвовали все они. К тому же собак-то отвлек Генри.

– Я не про Генри. Генри нормальный. – Снова я расслышала теплую нотку в ее голосе. – Но остальные!

Я похлопала по голубой с золотом простыне:

– Тебе просто надо выспаться.

Она жалобно поглядела на меня покрасневшими глазами:

– Побудешь со мной? Пока я засну?

Я умоталась насмерть и все же кивнула в ответ:

– Конечно. А с утра все будет хорошо. Ты сама поймешь, все, что было сегодня, – это несчастный случай, не более.

Я попыталась взять ее руку с ободранными ногтями. Пальцы были сжаты в тугой маленький кулачок. Улыбаясь, пытаясь обратить все в шутку, я стала разжимать один палец за другим, надеясь, что Шанель наконец расслабится и позволит мне подержать ее за руку по-нормальному.

В потной ладошке что-то лежало.

Несколько мелких штучек.

Я полностью раскрыла ее ладонь и присмотрелась. Длинные, светлые семена.

– Что это такое?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Лежали в кармане куртки у Генри. Когда я спряталась в пещере, я пошарила по карманам, нет ли чего, какого-нибудь угощения, чтобы швырнуть собакам и отвлечь их. Но там были только эти семена.

Я присмотрелась внимательнее – немножко крупнее рисинок, с маленькими надсечками по всей длине. Почем мне знать, может, в сельской местности люди всегда носят при себе что-то в этом роде, какие-нибудь семена травы.

– Теперь-то они тебе ни к чему.

Я сняла их с ее ладони, одно семечко за другим, и кинула их в маленькую эмалированную вазу, похожую на китайскую, что стояла на тумбочке у кровати.

– Пусть полежат здесь. И ты ложись.

Я убрала одну подушку и помогла Шанели удобнее устроиться в кровати. Потом я снова взяла ее за руку. Она закрыла глаза, и я не отпускала ее руку, пока не убедилась, что дыхание ее стало спокойным и ровным. Внезапно я почувствовала прилив нежности – заснув, Шанель выглядела точно маленькая девочка. Если бы Куксон сейчас назвал ее моей подругой, я бы не стала спорить.

– Спокойной ночи, Шанель, – шепнула я. И успела дойти до двери, когда она шепнула мне вслед:

– Грир!

Я обернулась, держась рукой за дверную ручку. Шанель не открывала глаз, голос у нее был сонный.

– Нел, – сказала она. – Весь семестр я пыталась, но никто не стал звать меня так.

Я снова улыбнулась.

– Спокойной ночи, Нел, – сказала я.

Глава 16

Я осторожно закрыла за собой дверь и повернула в сторону моей комнаты – и вдруг чуть из собственной кожи не выпрыгнула.

У меня за спиной в проходе возник Генри. Он прислонился к дубовой панели, скрестил ноги, руки в карманах, белый галстук был развязан, и ворот рубашки распахнут. Модель, да и только.

Я прижала руку к сердцу.

– Ох, ты меня и напугал!

Он улыбнулся и оттолкнулся от стены – изящно, одним движением лопаток.

– Извини. С ней все в порядке? Я хотел заглянуть и проверить.

Такой внимательный. Невольно я приревновала. Может быть, это из-за Нел Лара так угрюмилась за ужином, а вовсе не из-за меня.

– Она заснула, – сказала я. – Лучше уж до завтра.

Честное слово, я не старалась удержать Генри подальше от Нел, я искренне заботилась о ней, хотя вы вряд ли мне поверите, когда услышите, что произошло затем.

Генри кивнул, не сводя с меня пристального взгляда.

– Пошли, – сказал он, – я кое-что тебе покажу.

Он взял меня за руку.

Этот вечер ужасно затянулся, но моя усталость вдруг куда-то подевалась.

Он повел меня по ступенькам, я не знала зачем, но не спорила. Моя рука покоилась в его руке, и я, как часто со мной бывает, чувствовала себя героиней какого-то фильма. Генри во фраке и белом галстуке, я в вечернем платье, он ведет меня по темному дому, наверх, еще один пролет наверх. «Сумерки»[23], сообразила я, Эдмунд и Белла. В точности как в том фильме тут были опасности, присутствовало всякое зло, но в итоге все обернулось к лучшему. На самом верхнем этаже дома проходила длинная галерея, по отполированному полу здорово было бы прокатиться в носках. По обе стороны висели старосветские портреты мужчин. Все до одного были схожи с Генри, смотрели, скосив глаза вдоль крупных деварленкуровских носов, на залитые лунным светом полы – те светились соблазнительно, словно каток, – но явно с неодобрением отнеслись бы к любому, кто вздумал бы скользить тут в носках. А Генри вдруг обернулся ко мне с лукавой усмешкой, глаза его загорелись. Он скинул ботинки. Явно ему в голову пришла та же мысль, что и мне.

– Вперед! – позвал он.

И мы заскользили под любопытными взглядами и высокомерными носами Варленкуров, вскрикивая от радости, как дети.

– В детстве мы частенько это с кузенами проделывали, – сказал Генри. – Они близнецы, мальчик и девочка, немного меня моложе. Они тут молнией проносились. Так весело!

Мы проехались по коридору туда и сюда, десять, а то и двадцать раз, пока не рухнули под особо носатым портретом, пыхтя и неудержимо смеясь.

– Так ты за этим меня позвал? – выдохнула я.

– Нет, – сказал он. – Это просто для развлечения. Надевай туфли.

Он повел меня мимо этих пристальных нарисованных глаз, а потом – честное слово – открыл потайную дверь в обшитой панелями стене. За ней обнаружилась винтовая лестница, завершавшаяся наверху люком, достойным «Алисы в Стране Чудес». Генри открыл и эту дверь, мы ступили наружу – и оказались на крыше.

Ветер сильно толкнул меня, но Генри крепко держал мою руку. Я вдохнула холодный воздух и отпустила Генри, стала вращаться снова и снова, с раскрытым ртом вбирая в себя этот вид.

Все было синим в лунном свете. На многие мили вокруг – серебристые крыши, башенки, торчащие трубы, за ними – огромные, похожие на океан леса, и вдали вздымались горы.

– Посидим тут, – предложил Генри. – От ветра можно укрыться. Тебе не холодно?

– Я рада холоду, – сказала я. Это была правда. Хотелось что-то вновь почувствовать: после всех переживаний дня чувства словно онемели, а холод оживил меня, похлопав по щекам. Но Генри все же снял фрак и накинул мне на плечи. Фрак хранил тепло его тела и его запах. Все это вполне могло быть частью фильма, но этим жестом Генри вдруг нарушил мои дурацкие фантазии – точно так же в середине дня он укрыл своей курткой Нел, и после этого собаки погнались за ней, словно за оленем.

Мы сидели рядом, каменная балюстрада прикрывала от ветра наши спины, впереди простирался не нарушаемый ничем вид на подстриженные газоны и сады перед домом.

– Смотри! – ткнул пальцем Генри.

По серебристой лужайке уверенно пробегала лиса, за ней следовала резко обрисованная лунным лучом тень.

– Самка, – пояснил Генри.

Словно заслышав его голос, лиса остановилась, приподняв одну лапу, напряженно вытянув хвост. Следила и вслушивалась, не грозит ли опасность.

– Насколько я понимаю, им тут привольно, – сухо уточнила я.

– Да. – Судя по голосу, он улыбался. – В Лонгкроссе не занимаются охотой на лис. Мы и фокстерьеров не держим.

«Если не считать Пирса и Куксона», – мысленно съязвила я. Попыталась охватить взглядом пейзаж, простиравшийся до горизонта.

– Это все твое?

– Моего отца.

– В будущем твое.

– Да, – ответил он почти подавленно, словно не верил, что этот день для него настанет.

– Где же кончаются твои владения? – изумленно уточнила я.

Он указал на шпиль вдали – молочно-голубой в лунном свете, пик выступал, как стрелка на солнечных часах.

– Вон там, – сказал он. – Это церковь Лонгкросса. Построена в тысяча сто восемьдесят восьмом году. Когда Конрад де Варленкур вернулся из Крестового похода, он, как говорят, привез с собой Истинный Крест, тот самый, на котором распяли Христа. Конрад установил этот крест на горе, и в рассветный час длинная тень ложилась на его земли. Лонгкросс, длинный крест – теперь ты понимаешь? И там, где лег дальний конец этой тени, он по обету построил церковь.

Генри вытянул длинные ноги, свесил их с края крыши.

– Вокруг церкви росла деревня, как это обычно бывает, а Конрад построил господский дом. Последующие поколения его перестраивали, и в правление королевы Анны Эдвард де Вардленкур возвел основное здание. Можно сказать, это наш семейный проект.

Если выражением «семейный проект» Генри пытался слегка сбить пафос, ему это не удалось – я по голосу его понимала, как он гордится своим родом. Подумала я и о нашем с папой маленьком доме на Аркрайт-террас, в Манчестере: этот ряд примыкавших друг к другу кирпичных коттеджей и впрямь напоминал «Улицу Коронации». Но поскольку Генри предпочитал держаться скромно, я ответила ему тоже без пафоса:

– Тебе сильно повезло.

Как ни странно, он не сразу со мной согласился. Повисло долгое молчание, сова успела ухнуть дважды, прежде чем Генри снова заговорил.

– Этот мир исчезает, – сказал он. Необычные слова для семнадцатилетнего юноши, но он и правда так чувствовал.

– Нет, я так не думаю, – попыталась я его ободрить. – Половина министров училась в школе вроде нашей. Страной правят такие люди, как ты.

– Все меняется, – сказал он. – Привилегии теперь считаются чем-то неприличным. Имения вроде нашего превращают в тематические парки. Традиции утратили смысл. Весь мир сидит в интернете.

Он говорил об интернете как о чужой стране. Вырвав из крыши клочок мха, он протер им колонну балюстрады.

– Теперь уже не имеет значения, в какой школе ты учился. Главное, сколько у тебя подписчиков на «Ютьюбе».

Он произнес это слово с презрением, дикарское слово, не заслуживающее ничего, кроме дикарского тона. Однако голос его задрожал так, что я испугалась: не собирается ли Генри заплакать?

И вот в чем загвоздка: в эту минуту я пожалела Генри. Вдруг забыла про Нел и про все, что произошло в тот день. Сидела на вершине огромного замка, посреди принадлежавших Генри обширных земель, тысячи миллионов его собственных кирпичей холодили мой зад, а я жалела Генри де Варленкура. Он верно сказал: он пытался удержать то, что уже невозможно было спасти. Я бы еще сильнее его пожалела, если б знала тогда, что ему не суждено дождаться своего часа и унаследовать Лонгкросс.

– Как жаль, что Шанель напугалась, – сказал он. – Я чувствую себя виноватым, она же у меня в гостях.

Голос его звучал вполне искренне.

– Возможно, дело в том… не знаю, тебе кто-нибудь уже говорил… может быть, это из-за того…

Хорошие манеры боролись в нем с потребностью оправдаться.

Я поспешила на выручку:

– Не те дни. Да. Куксон мне сказал.

Он уловил мою интонацию:

– Ты с этим не согласна?

Я уткнулась подбородком в колени.

– Ты хотя бы иногда смотришь кино? – спросила я. – Или монастырский устав Средневековцев это запрещает?

– Фильмы я смотрю. Нечасто, но бывает. – В голосе его послышалось удивление, но не слишком сильное.

– А фильм «На охоте» видел?

– Нет, – вежливо ответил Генри. – Этот фильм я не видел.

– Действие происходит в большом замке, вроде этого, накануне Первой мировой войны. Хозяин замка с гостями отправился на охоту, а маленький внук лорда остался дома. У внука была ручная утка, с самого начала нам показывают утку и как мальчик с ней подружился.

Вдруг подул ветерок, и я плотнее завернулась во фрак Генри.

– Нам все время показывают уточку, то она входит прямо во время чаепития в гостиную, то еще что-то – знаешь, чтобы зритель умилялся. И разумеется, утка исчезает как раз перед тем, как начинается охота, и малыш расстроен, он вместе с няней отправляется на поиски, и ты все время думаешь: «Конечно же, утка не доживет до конца фильма. Она превратится в кучку перьев, и ребенок будет рыдать, и кассовые сборы зашкалят, у всех глаза на мокром месте, это предвестие бойни Первой мировой и так далее».

– А что произошло в итоге?

– Ну, утка-то уцелела. Но на последней охоте, под конец выходного дня, погиб человек. Крестьянин, оказавшийся не в том месте не в то время.

Долгое молчание. Потом Генри заговорил.

– Даю тебе честное слово, – сказал он, – честное слово джентльмена: тебя не застрелят. И Шанель тоже.

Голос его звучал вполне искренне.

– Кстати, – продолжал он, – вот что могу тебе предложить: хочешь утром отдохнуть, пока мы начнем стрелять по птицам? Ты вовсе не обязана в этом участвовать. Можем встретиться за ланчем после первого раунда.

– Как в старину? – поддразнила я.

– Да, – чуть смущенно ответил он. – Я старался не показаться тебе сексистом. Думал больше о твоем состоянии, а не о древних традициях. Охотники встают в шесть. Шанель пережила сильное потрясение, вероятно, ей захочется поспать дольше. Ты тоже могла бы утром отлежаться, и вы присоединитесь к нам за ланчем.

Было уже за полночь. Предложение поваляться в постели и, как я предполагала, получить завтрак в кровать выглядело соблазнительно.

– О’кей, – сказала я.

– Значит, это мы уладили, – сказал он (столько слов требуется Средневековцам там, где мне достаточно краткого о’кей). – Лара приедет за тобой в полдень.

Третья сирена. Интересно, какая роль отводится ей. Может быть, это шампанское лунного света бросилось мне в голову: отчего-то я расхрабрилась.

– Лара очень красива, – сказала я. Это вполне соответствовало истине.

Генри обернулся и обеими ладонями сжал мое лицо.

– Ты красивее, – сказал он.

Попробуйте придумать, что делать со своим лицом, когда кто-то сжимает его ладонями и говорит такое. Не то чтобы я не любила комплименты – но я уверена, что выражение лица у меня в тот момент было предурацкое.

– Ты из них всех самая красивая, – сказал он.

И я растаяла. Эти слова – они же точно из волшебной сказки. Так романтично… И все же я должна была его одернуть.

– Разве ты и Лара… – Как это называется на его вельможном наречии? – Не встречаетесь?

Его лицо оказалось вдруг совсем близко, вплотную к моему.

– Больше нет, – сказал Генри де Варленкур и поцеловал меня прямо в губы.

СТРЕЛЬБЪ

Глава 17

Как со мной обычно случается, если я планирую отоспаться, проснулась я слишком рано.

Лежала в сумрачном свете, Джеффри следил со мной, а я думала О Поцелуе Который Значил Так Много Что Все Слова Надо Писать С Больших Букв. Я проиграла этот Поцелуй в памяти примерно сто раз, потом тщательно, до секунды, восстановила в памяти, как Генри провожал меня – истинный джентльмен – до порога моей комнаты, снова поцеловал на том самом пороге и пожелал спокойной ночи.

Теперь я засомневалась, не пьяный ли то был поцелуй, но Генри казался совершенно трезвым. Может быть, виной всему драматические события дня, наконец-то отпустившее напряжение? Но ощущалось совсем не так – ведь мог же он пойти к Ларе? «Ты самая красивая из них», – сказал он. Я упивалась комплиментом, но тут другая мысль смутила меня. Захочет ли Генри – ну, вы понимаете – большего? Мы застряли тут до конца выходных. Родителей с нами не было, у каждого своя комната, а тем взрослым, которые были при нас, сами ребята и приказывали, а не наоборот. В животе совсем поплохело, я прижала руки к тому месту под мягкой тканью пижамы, где как-то странно что-то трепетало. Что, если наступит момент, когда Генри не скажет «спокойной ночи» и не уйдет, но переступит порог «Лоутера»? Что, если он перестанет быть джентльменом?

Эта мысль так пугала – и так будоражила, – что я внезапно проснулась и вынуждена была встать.

– Доброе утро, Джеффри, – сказала я голове оленя и подошла к окну, чтобы отдернуть шторы.

Вид передо мной предстал совсем не такой, как накануне. Все еще красиво до невозможности, но небо посерело, его затянули тучи: один из таких дней, когда если не идет дождь, так скоро пойдет.

Часы-дворецкий на камине показывали семь часов утра. Я застонала.

Из комнаты Нел я вышла после полуночи, и богу одному известно, который был час, когда Генри привел меня обратно в «Лоутер». Я, наверное, совсем не спала.

Я подумала, не разбудить ли Нел: такая роскошь, после недель одиночества наконец-то есть с кем поболтать. Но еще слишком рано. Пусть поспит. К тому же я чувствовала себя немного виноватой – кажется, ей и самой нравился Генри, а я его увела. Параноидально подозревая всех, будто бы ее хотели затравить собаками, Нел на удивление была готова освободить от обвинения одного только Генри.

При мысли о Генри у меня в животе опять зашевелилось то странное чувство, и я подумала, может быть, мне просто хочется есть. Но Бетти не появлялась – ей конечно же не велели меня будить. Ободренная Поцелуем ее хозяина, я огляделась в поисках некоего предмета, который непременно должен быть в такой комнате, и нашла его, полускрытый шнуром шторы – мраморную кнопку в орнаментальной золотой рамке. Надавила – и через две минуты, а то и скорее в дверь постучали, вошла Бетти. Выглядела она весьма недовольной тем, что ее побеспокоило существо моего уровня, и смотрела на меня злее обыкновенного, вновь сжав губы в тонкую, неодобрительную складку.

– Я бы хотела позавтракать, будьте так добры, – пробормотала я.

– Разумеется, мисс, – сказала она строго. – Сейчас принесу.

И принесла – тот же серебряный поднос, накрытый серебряным куполом, и тот же серебряный кофейник. Казалось, не в человеческих силах так быстро все подготовить.

Поставив поднос на кровать, она сказала:

– Огонь разожгу, пока вы будете принимать ванну, мисс, чтобы лишний раз не беспокоить.

Такова Бетти. Каждая ее фраза, безусловно, вежлива и даже вроде бы полна заботы, но легко было догадаться, как я ей противна. С таким выражением на лице она все проделывала, старая Бетти. А ведь, странное дело, я обращалась с ней куда лучше, чем Средневековцы. От них никто не слышал ни «пожалуйста», ни «спасибо», они гавкали слугам приказы. Но я, пожалуй, перебарщивала с вежливостью, потому что Бетти нервировала меня.

И в этот раз переборщила.

– Большое-пребольшое спасибо, – сказала я, и в голове у меня завертелась фантазия на тему «Ребекки»[24], в которой я стала молодой женой хозяина поместья, а Бетти – ужасной, похожей на летучую мышь служанкой. Только я звалась не молодой миссис де Винтер, а юной леди де Варленкур.

Мечта сделаться госпожой этого дома засела у меня в голове. Пока я одевалась в костюм для стрельбища, который выложила на кровать Бетти – он был похож на охотничий с тем отличием, что в каждом предмете одежды имелось по пятьдесят карманов, – я решила, поскольку надо убить время (его много оставалось до ланча, до встречи с Генри), стоит пока обследовать дом.

Осматриваясь в Лонгкроссе, переходя из одного огромного сияющего золотом зала в другой, я трансформировалась из Джоанны Фонтейн («Ребекка») в Киру Найтли («Гордость и предубеждение»[25]).

Я стала Элизабет Беннет, рыскала по Пемберли, совершенно потрясенная богатством мистера Дарси. Я не думала, что мы с Генри действительно поженимся, никакой такой чуши, но я думала все время, как это может быть – стать подружкой Генри и получить доступ в этот дом на 365 дней в году. Длинные летние каникулы и Рождество – ох, Лонгкросс – это же фантастический рождественский замок, повсюду омела, огромная ель в атриуме до самого верха парадной лестницы. Я воображала себя под таким деревом, в рождественском свитере, пила глинтвейн с Генри. Кира и Джоанна бежали, уступив мне место в кадре. Все вдруг показалось вполне возможным. Когда он сказал, что с Ларой у него все, – разве это не означало, что теперь он со мной?

И с этого момента я расхаживала по дому так, словно тут все принадлежало мне. Время от времени попадались навстречу слуга, горничная, дворецкий, секретарь или еще кто, но они говорили всего лишь «Доброе утро, мисс» и уважительно прекращали свою работу и вроде как становились по стойке «смирно», дожидаясь, пока я пройду себе дальше. Словно слуги считали меня существом высшего порядка, на глазах у которого не следует заниматься своими обыденными делами, и такое их поведение подпитывало мою фантазию: всего на одно утро, пока рядом не было никого, кто мог бы развеять чары, я стала госпожой замка.

Я вышла в длинную галерею на верхнем этаже дома, где накануне мы с Генри прокатились по скользкому полу, но так и не нашла ту дверь в панельной обшивке, сквозь которую он провел меня на крышу. Словно в «Льве, колдунье и платяном шкафу»[26], там то обнаруживается спрятанная в гардеробе дверь в Нарнию, то в этом же самом месте ее невозможно отыскать. На миг я даже призадумалась, не выдумала ли я все – и невероятный вид с крыши, и как Генри накинул мне на плечи свой фрак, и разговор о том, как снаряжается охотничья команда для стрельбы по фазанам, и, разумеется, Поцелуй. При мысли о том, что он никогда больше не поцелует меня, что и эта дверь закрылась, мне вдруг стало холодно.

Я продолжила осмотр. Десятки, сотни комнат, многие из них – спальни. И каждая с собственным именем – «Грей», «Бэмбург», «Ливенс», «Клиффорд», «Фенвик». Я понятия не имела, это знаменитые люди или какие-то места; все они принадлежали миру, который Генри так глубоко почитал. Комнаты в честь Канье[27], разумеется, не было.

Я спустилась на первый этаж и побродила там. В конце облицованного плиткой коридора обнаружила комнату, где одна стена целиком была закрыта огромной, старинного вида картой, а перед картой стоял большой стол из ореха, похожий на корабельный, из капитанской каюты, на столе красовался глобус, тоже древний – подумалось, символически Генри владеет земным шаром. Я отыскала кухни, кладовые, прачечную, винные погреба и нигде никаких новых технологий. Этот корабль, это государство – этот дом обходился без какого-либо современного снаряжения. На кухне старомодные газовые плиты. В винном погребе пыльные бутылки на стеллажах, и нигде не видно цифровых градусников или электронных увлажнителей воздуха. И вот еще странность: нигде не попадался телефон. Даже обычный домашний, с проводом. Даже старинный, с диском для набора номера и крученым шнуром, даже еще более старый, из комедий Илинга[28] черный вертикальный со смешным маленьким раструбом, который нужно снять и поднести к уху. Может быть, все телефоны считались дикарством, не только мобильные.

С нижней палубы я вышла через заднюю дверь и обследовала конюшню, псарню и хранилище охотничьих ружей рядом с домом. Я гладила бархатные носы лошадей, высовывавших головы над низкими дверцами, чтобы приветствовать меня, с удовольствием вдыхала аромат сена и конского навоза. От холода бока лошадей дымились, но мне воображалось, как мы с Генри поскачем летом по цветущим лугам, в брюках для верховой езды и одинаковых белых рубашках. Господи! Мои фантазии были столь же старомодны, как мир, где обитал Генри.

Я приветствовала распихивающих друг друга, виляющих хвостами черно-подпалых псов, огромную свору.

– Привет, Аркад, привет, Тигрис, – окликала я, полагая, что трое кобелей, с которыми Генри меня познакомил, должны быть где-то здесь, в этой кипящей живой массе. Третье имя я запамятовала. Собаки выглядели счастливыми, безобидными, совсем не такими, как в баскервильской своей ипостаси, когда гнались за Нел. Наобнимавшись с ними, я обернулась и тут-то заметила фигуру на другом конце конюшенного двора.

Этот человек следил за мной, и я сразу же его узнала по росту и громоздкости – Идеал, в куртке с подбитыми плечами, она здорово смахивала на бронежилет – снарядился на стрельбу. С какой стати, если стрельба начинается так рано, как сказал мне Генри, Идеал уже вернулся домой? Он был с головы до ног одет в грязно-коричневое и мшисто-зеленое, в лесу и на болоте отлично мог замаскироваться, но здесь, среди известняковых зданий, торчал будто напоказ. Впрочем, он и не думал прятаться. Знаете, как бывает: встретишься с кем-то глазами, и человек тут же отводит взгляд? Так вот он этого не делал. Стоял и таращился на меня. Идеал, единственный из всех слуг, с кем я встречалась, бродя по дому, не поздоровался со мной, не отвел уважительно взгляд, не прекратил свою работу. Он следил за мной до того, как я его заприметила, и продолжал смотреть в упор. Трудно было понять, не нравится ему мое братание с собаками или не нравлюсь я как таковая. В любом случае от его взгляда становилось не по себе. Я торопливо ускользнула с конюшенного двора, подальше от Идеала.

К тому времени меня слегка потряхивало, отчасти потому, что вощеную куртку я оставила у себя в комнате, отчасти из-за неприятного взгляда Идеала, так что я нырнула в оранжерею (большинство помещений в Лонгкроссе, не только спальни, имели собственные имена, как в игре «Клуэдо», это сильно помогало). В оранжерее было очень тепло, как и следовало ожидать, здесь росли фруктовые деревья и виноград. Я насчитала немало ярких апельсинов и виноградных гроздьев, вызревавших даже в столь позднюю пору осени. Затем я зашла в ледовый погреб, огромное подземное помещение из камня, льда там сейчас не было, только старые санки и коньки лежали, и все же здесь ощущалось дыхание зимы. И было ужасно холодно, так что я вскоре перебежала обратно в основную часть дома.

Там на первом этаже я увидела еще гостиные, куда раньше не заглядывала, с пустыми каминами, и музыкальную комнату. На пианино стояли в серебряных рамках черно-белые фотографии светловолосых мальчиков, это мог быть Генри в детстве, или его отец в детстве, или даже дед Генри. Я забрела в оружейную, ощетинившуюся луками и стрелами, и – самое прекрасное – нашла великолепную библиотеку, просторную комнату, с полками от пола до потолка, сплошь уставленными книгами.

Я люблю библиотеки, люблю этот запах кожи, бумаги и пыли, а эта библиотека оказалась очень хорошей, так что я задержалась в ней надолго. Полированный пол состоял из маленьких, уложенных елочкой плашек. С высоченного, украшенного фреской потолка свисал гигантский канделябр. Пара массивных стеклянных дверей открывалась на парадную часть имения – газон, а за ним могучий фонтан. Над основной частью библиотеки имелась еще одна «палуба», и там еще множество книг, туда можно было залезть по деревянным лесенкам.

Я смотрела на полки и представляла себе, как светловолосый крошка Генри с той фотографии в серебряной рамке карабкается по лестнице к облюбованным томам. Порой, особенно при виде разыгравшихся Пирса и Куксона, трудно было поверить, насколько Средневековцы умны и образованны. А они знали все и обо всем, и мне кажется, тут-то я догадалась, как у них это получилось: когда растешь среди тысяч подобных книг, неудивительно, если и мозг заодно отрастает.

Я пробежалась взглядом по корешкам. Кольридж. Де Квинси. Вордсворт. Саути. Поэты, запомнившиеся мне по урокам английской литературы, их, как и меня, ошеломил Озерный край, и они все писали и писали о нем. Дальше я обнаружила поэтов из других стран – Данте, Бодлера, нашего старого друга Овидия. Некоторое время я просматривала книги, среди них были такие старые, хоть в музей. С другой стороны, Лонгкросс ведь и был своего рода музеем. Я залезла наверх и там тоже осмотрелась. Запах кожи, бумаги и пыли здесь был более интенсивным, словно тут-то и таилось главное сокровище. Я порылась там и на нижней полке вдоль всего уровня, почти скрытой тенью балюстрады, наткнулась на множество книг без названий, только с датами. Ряд за рядом по всему периметру, коллекция черных томов в сафьяновых переплетах, с выдавленными на корешке золотыми номерами. Я провела пальцем по корешкам. По тому за десятилетия, а в совокупности – столетия, от Средних веков до нынешнего дня. Я сначала подумала, что это фотоальбомы, а потом обругала себя за глупость: тогда ведь фотографии не было, дурочка. Только я собралась вытащить один том и полистать, как часы на стене зазвонили и я опомнилась. Так привыкла к тишине библиотеки, что подскочила в воздух примерно на милю и оглянулась на часы.

Полдень – мне пора вернуться в свою комнату и встретиться там с Ларой.

Я сунула книгу обратно. Она встала на место с таким приятным «чпок», и, пока я бежала вниз по винтовой лестнице, часы пробили двенадцать, и я чувствовала себя Золушкой наоборот – в двенадцать часов я обратилась не из принцессы в замарашку, а из замарашки в принцессу. Мир Генри покорил меня, я влюбилась по уши. Как не полюбить мир, свободный от телевизора, «Гугла», «Ютьюба», «Айтюнз», телефонных звонков, писка микроволновой печи? Как не возмечтать о жизни, укрытой от шума и ярости современного мира? А если хочется волнений и азарта, вот же – «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ».

Глава 18

На нижней ступеньке парадной лестницы Лара Петрова, третья сирена, расположилась точно породистая кошка.

Завидев меня, она встала и преградила мне путь, словно охраняя верхние этажи дома. Полуприкрыв льдяно-голубые глаза, она взирала на меня.

– Где ты была? – требовательно спросила она.

– Осматривала дом, – ответила я.

– С какой стати?

Я больше не боялась Лары. Талисман Поцелуя был запечатлен у меня на губах, будто невидимая суперсила из какого-нибудь фильма-комикса. Так что я нахально пожала плечами и неспешно ответила:

– Просто из любопытства, полагаю.

Лара впилась в меня взглядом:

– И что нашла?

Странный, признаться, вопрос.

Я снова подумала о портале в Нарнию и чуть было не сообщила, что отыскала выход в иной мир. Потом вспомнила виденных в библиотеке поэтов.

– Красоту, – сказала я.

Лара успокоилась и, как мне показалось, слегка оттаяла. Но все же выговорила мне, чуть насупившись:

– Я зашла за тобой, а тебя в комнате не было. Сейчас я шла позвать Шанель.

Я мило ей улыбнулась. Видно было, что никуда она не шла, а, скорее всего, устроилась тут, поджидая меня. Интересно, рассказал ли ей Генри о том, что случилось между нами ночью.

– Могу сходить за ней, если хочешь, – вызвалась я. Наедине с Ларой мне было как-то не по себе. То ли она уже знала, что Генри меня поцеловал, но делала вид, будто ничего такого, то ли и правда ничего не знала и понятия не имела, что ее вот-вот бросят. Так или иначе я вдруг почувствовала, что мне ее жаль – немного.

– Пойдем лучше вместе, – живо откликнулась она, улыбаясь мне в самой своей очаровательной манере. Смотри-ка, разворот на 180 градусов по сравнению с той холодностью и подозрительностью, которые она прежде обрушивала на меня. В чем тут дело, я не знала, однако ясно видела, что Лара не позволит нам с Нел остаться наедине. Она ухватила мою руку, будто сотоварищ-заговорщик, и повлекла вверх по лестнице, цеплялась за меня, как за лучшую подружку. Нет, Генри конечно же ничего ей не сказал.

Нел сидела на постели, уже собранная, но подавленная. Накануне вся ее великолепная новая экипировка была загублена, ей пришлось одеться в лонгроссовское, и это придавало ей блеклый вид – да и сама Нел была бледная, словно и не в себе. Теперь-то я разглядела, насколько к лицу был ей собственный стиль – новенькое, яркое. И вот она стала внешне похожа на Средневековок и как будто бы что-то утратила. Я прихватила из своей комнаты куртку и, поскольку слегка накрапывало, согласилась в этот раз и на кепку. Все втроем, словно странно подобранная группа варьете, мы промаршировали вниз по лестнице и вышли в парадную дверь.

Оттуда Лара повела нас в лес.

День стрельбы заметно отличался от дня охоты. Накануне был день солнечный, ясный, а новый день оказался туманным и серым. Накануне мы двигались по открытому пространству, забирались высоко в холмы, выше нас были вересковые пики, ниже – озера. Теперь мы отправились в густые леса на территории самого поместья, под пропускавший капли дождя лиственный навес. Но и этот день был на свой лад не менее красив. Краски осени полыхали в лесах Лонгкросса как костер. Жемчужный туман низко, словно дым, стелился на росчисти. Под ногами толстый слой палых листьев испускал щедрый запах земли, этот слой был мягок, будто дорогой ковер, и заглушал шаги. Правду говоря, поначалу стрельба показалась мне пугающе тихим занятием. Ничего не было слышно, кроме наглого, самоуверенного карканья грачей над головой и в по росли под ногами застенчивого клохтанья прячущихся птиц, которым оставались считаные минуты до встречи с Творцом.

И больше ничего, лишь гипнотизирующий, врастяжку, монолог Лары. Всю дорогу Лара не умолкала. Шанса поболтать с Нел у меня не было вовсе, Лара поместилась между нами, и, кроме «привет», мы друг другу ничего сказать не смогли.

Я знала, что Лара родом из России, и, пока она не снизошла до разговора со мной, я фантазировала, будто она разговаривает словно архизлодей, Ксения Онатопп в фильме «Золотой глаз»[29]. На самом деле она оказалась более томной, чем все прочие Средневековцы, включая Генри. У нее и голос был такой аристократический, ленивый-ленивый, будто ей неохота даже договаривать слова. И эта манера говорить полностью соответствовала общему ее облику, Лара держалась так, словно все на свете наводило на нее ужасную скуку, все было напрасной тратой времени. Совсем непохожая на других Средневековок – не симулировала дружбу, как Эсме, не подчеркивала слова, задыхаясь от восторга, как Шарлотта. Никогда не делала резких движений, она как бы обвисала. Единственный раз ее голос зазвучал резко, настороженно – когда она спросила меня, зачем я рыскаю по дому. Все остальное время она, казалось, проводила в полусне, хотя на самом деле нет: иногда вставляла реплики, напоминавшие всем, насколько она умна. В целом выходило довольно противно. Ей повезло, что она такая красавица, иначе едва ли кто захотел бы иметь с ней дело. Единственное, что у нее было общего с двумя другими Сиренами, – неотвязная привычка перебрасывать прядь волос, она делала это в точности, как они, и всякий раз волосы ложились идеально. Шанель, я отметила, перестала так делать.

Капавшие минуты Лара заполняла рассказом – все той же ленивой растяжкой – обо всех подробностях стрельбы по фазанам.

– В Лонгкроссе знаменитые засидки, – повествовала она, – сюда приезжают издалека, чтобы пострелять фазанов, члены британской королевской семьи, представители иноземных династий… ну, вы поняли… – Она умолкла, словно была не в силах завершить фразу, но потом собралась с духом и продолжила: – Принцип простой: берете ружья, то есть участники охотничьей партии, кто будет стрелять, и при каждом состоит заряжающий, помощник, он держит наготове заряженные ружья, заряжает снова после выстрела и считает, сколько птиц подстрелено. Это настоящее состязание. Не принято заботиться, сколько у тебя добычи в ягдташе, это дурной тон, но все, разумеется, считают. Почти ни у кого нет шансов против Гены.

Сначала я не поняла, о ком она. Гена? Какой-то известный своей хитростью фазан? Но потом до меня дошло, что так она именует Генри. Гена. Никогда не слышала, чтобы его кто-то называл иначе, нежели полным именем, не шло ему ни уменьшительное Гарри, ни шекспировское Хэл. И это не из-за лени Лара не могла напрячься и выговорить его имя целиком, нет, тут нечто большее – это было ее особенное имя для Генри. Вроде метки собственника. На миг вернулось то неприятное ощущение в животе. Как-то она поведет себя, призадумалась я, когда увидит, что Гена больше не принадлежит ей?

– Гена великолепный стрелок, – заявила она более энергично, чем говорила до той минуты. – Существует легенда, будто однажды он подстрелил в воздухе семь птиц зараз. Но это было еще до меня, – добавила она так, словно сейчас еще продолжалось «при ней». И вдруг меня потянуло скорее увидеть Генри. Пусть она узнает.

– Охотники выстраиваются на росчисти длинной вытянутой линией, – продолжала инструктаж Лара. – Каждый занимает постоянное место в этом ряду. Загонщики – все до единого из деревни Лонгкросс – прочесывают лес, они колотят по кустам и поросли длинными палками, поднимают шум, выпугивая фазанов, и те летят над головами стрелков. Охотники должны стрелять только внутри небольшого круга у себя над головой, нельзя перехватывать дичь у соседа, это грубое нарушение охотничьего этикета. Помощник после каждого выстрела перезаряжает ружье, чтобы охотник успел набить побольше птиц в каждом раунде. А собака притаскивает подбитую дичь.

– Собака? – то было первое слово, которое Нел произнесла после «привет».

– Да, работают собаки. – Лара вдруг прикрыла рот рукой. – Боже, я и забыла. Не такие собаки, лапочка. Маленькие подружейные собачки – спаниели. Они приносят подбитую дичь и так далее.

Это, похоже, не слишком успокоило Нел, однако она продолжала шагать рядом с нами – а что еще ей оставалось делать.

Вдруг раздался страшный грохот выстрелов, он раскатился рикошетом во все стороны, гулко отражался от стоявших плотным рядом деревьев. Мы с Нел так и подпрыгнули. Стрелки, выходит, еще нас не ждали и продолжали палить, выстроившись длинной цепочкой вдоль росчисти. Когда мы подошли ближе, прежнее желание увидеться с Генри сменилось чем-то похожим на страх. Я сразу его высмотрела – так всегда происходит, когда тебе кто-то нравится, будь то на вечеринке или где еще, ты можешь находиться в другой комнате, далеко от входа в дом, и все равно сразу почувствуешь, если он войдет. Генри палил по птицам, полностью сосредоточившись на своей задаче: плоский берет на светлых волосах, плечи, обтянутые вощеной курткой, перекошены под тяжестью ружья, щека прижата к стволу, направленному вверх. Я человек мирный и не фанат оружия, но должна признать: выглядел он потрясающе. Мастеровит и опасен.

Залпы все гремели, словно фейерверки в праздничный вечер. Оглушительный шум, а я-то, добираясь сюда, думала, будто стрельба по фазанам – дело сравнительно тихое и мирное. Нел, я заметила, слегка подпрыгивала при каждом выстреле. Она так и не оправилась после вчерашнего. Лара ухватила ее за руку и оттащила в сторону, и на этот раз я вполне уверилась, что Лара получила приказ: не оставлять нас наедине. Однако Нел могла уже успокоиться – это был, видимо, последний залп в том раунде. Стрелки сдали оружие заряжающим и покинули свои тщательно размеченные позиции. Они устремились вниз по склону холма, к нам. Соблазн присоединиться к представительницам собственного вида оказался чересчур силен, и Лара, бросив нас, поспешила к Шарлотте и Эсме – они тоже были в плоских беретах и вооружены в точности как парни. У нас с Нел появилась минутка поговорить.

– Как спала? – спросила я.

– Ужасно. – Она обернулась ко мне, и я увидела фиолетовые тени у нее под глазами. Ее королевский английский восстановился не полностью, чеширский выговор отчетливо пробивался. Эти ее интонации нравились мне куда больше прежних.

– Кошмар снился? – посочувствовала я и почему-то почувствовала себя виноватой. Мои сны заполнял Генри на крыше, бальные платья, лисы и лунный свет.

Она как-то странно запнулась.

– Наверное, это были кошмары. Понимаешь… – Она притянула меня к себе за рукав и тихо заговорила прямо в ухо: – Мне кажется, ночью к моей двери подбирались собаки.

– Собаки? Что они делали?

– Просто нюхали и вроде как скулили.

У меня мурашки побежали по коже, несмотря на куртку, свитер и теплую рубашку.

– Ты уверена?

– Да, – сказала Нел. – То есть нет. Возможно, мне это снилось. Допускаю. Но я почти уверена, что не спала. Я видела под дверью полосу света, и она вроде как прерывалась там, где стояли их лапы. Они тыкались под дверь, пытаясь войти.

– Но не вошли?

– Нет. Я хотела запереть дверь, но так и не встала с постели – не могла, слишком была напугана. Попросту укрылась с головой одеялом. А потом, наверное, снова уснула.

Как было не пожалеть ее, маленькую девочку, прятавшуюся под одеялом от причудившихся ей страшилищ?

– Мне кажется, это дурной сон, – сказала я ласково. – И это понятно – после всего, что с тобой вчера было.

Она слегка встряхнулась:

– Наверное, ты права.

Мы подошли ближе, я увидела собак, помогавших стрелкам, и с тревогой глянула, как там Нел. Совсем другого типа собачки, чем вчерашние, – довольно симпатичные спаниели с кудрявой шерсткой. К нам они ни малейшего интереса не проявили, знай себе трудились, отыскивая упавших на землю птиц. Нел держалась от них подальше и смотрела на собак с испугом, чего и следовало ожидать.

– Ты уверена, что тебе это по силам? Может, лучше вернуться?

Она храбро покачала головой:

– Нет, все будет в порядке. Вот только жаль, я не… – Она смолкла.

– Что жаль? – переспросила я.

– Знаю, это глупо звучит. Но лучше бы я взяла с собой семена.

– Действительно глупо, – согласилась я, но легко, чтобы не обидеть. – Какие семена?

– Приносящие удачу. Которые я нашла в кармане куртки у Генри. Это они помешали собакам добраться до меня вчера – и ночью тоже.

Я не стала указывать ей, что более надежным препятствием для собак послужили узкий вход в пещеру и закрытая дверь. Если ее страх унимают волшебные семена, так тому и быть.

– Интересно, что это за семена? – заговорила я, стараясь отвлечь мысли Нел от собак.

– Думаю, стоит спросить Шафина, – ответила она. – Он, наверное, знает.

Я покосилась на нее, удивляясь такому ответу:

– Почему именно Шафина?

Она уставилась себе под ноги.

– Потому что он из Индии?

Она пожала плечами и сказала строптиво:

– Ну да, и что? Они же кладут в еду всякие семена, пряности.

Нел начинала сердиться, и меня это вполне устраивало: значит, взбодрилась.

– Я просто подумала, что он может это знать, вот и все.

Я покачала головой, улыбнулась:

– Нел-Нел-Нел.

На миг я оторвала взгляд от Генри и скользнула по всему ряду стрелков. Вот и высокая фигура Шафина, вырисовывавшаяся на горизонте. Он ловко, умело держал ружье.

– Он же не какой-нибудь махараджа из темной провинции. Думаю, на каникулах он угощается гамбургерами не хуже нас. – И я повторила то, что услышала от Шафина в первый вечер после ужина: – У его отца банк в Джайпуре. Ты снобка, не лучше остальных.

– Извини! – угрюмо ответила Нел.

Мы пошли догонять Лару, и я тайком улыбалась. Мне бы устыдиться, но ничуть: по крайней мере, Нел перестала тревожиться из-за собак.

Глава 19

Закончился последний в то утро раунд стрельбы, мертвые фазаны аккуратными рядами лежали на листьях, несчастные жертвы кровопролития.

Идеально ровный ряд, словно строй маленьких убитых солдат, все еще в боевом наряде из перьев. Идеал стоял над ними с видом человека, довольного своей работой. Завидев меня, он не стал злобно таращиться – в присутствии хозяина он вел себя вполне воспитанно, молча коснулся пальцем кепки, приветствуя меня. И пошел вдоль рядов, считая (вслух, вот тупица) и слегка выдвигая из ряда каждую десятую птицу, нарушая строй, чтобы легче было подвести итоги. В конце ряда стоял Генри – он еще не заметил меня, полностью был поглощен действиями Идеала, ждал рапорта, словно генерал от адъютанта, который только что вернулся с поля боя.

– Пятьдесят два, милорд.

Генри кивнул:

– А у мистера Джадиджа?

– Сорок восемь.

Идеал даже не трудился считать результаты других стрелков. Ясное дело, в борьбе участвовало только двое альф.

Шафин принял это известие достаточно мужественно, пожал плечами и переломил ружье так, что оба патрона выскочили, словно две маленькие дымовые шашки. Дым испускал пронзительный и несколько неприятный запах.

– Большая часть дня еще впереди, – философски заметил он.

Как ни странно, Генри сообщение, что он выиграл, но с маленьким отрывом, не обрадовало. Он явно не рассчитывал на конкуренцию. Возможно, его опыт обращения с ружьем не столь уникален, как он воображал. Я призадумалась, где Шафин научился стрелять, и припомнила, как накануне он рассказывал про охоту на тигров.

«Тигры! – одернула я себя. – Не будь уж совсем идиоткой».

Я поспешила к Генри, не в силах больше дожидаться, когда же он меня заметит. При виде меня он вроде бы воспрянул.

– Грир! – сказал он в точности так же, как в первый вечер в Лонгкроссе, в огромном холле для обуви.

Он умел так произнести мое имя, словно встреча со мной – приятный сюрприз, как будто я выскочила из именинного торта. Впервые мы встретились взглядами после того Поцелуя, и я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Чувствовала я на себе и взгляд Шафина, он присматривался ко мне и к Генри с любопытством, и от этого, разумеется, я еще сильнее покраснела.

– Пройдемся? – пригласил меня Генри, и хотя вроде бы обозначил голосом вопросительный знак, это была не просьба – приказ. Это еще одна особенность его манеры: Генри заведомо ожидал от всех готовности подчиняться, за столетия уверенность в своем праве въелась в плоть и кровь. Но я-то была только рада повиноваться.

Мы вместе двинулись через рощу и вышли с другой стороны. О чем мы говорили, я передать не смогу, понемногу ни о чем, ведь все остальные тоже держались рядом, и Средневековцы, и Шафин, шагавший сам по себе, словно одинокий охотник, и Лара-надсмотрщица под руку с Нел. Ничего личного мы сказать друг другу не могли и уж никак не могли затронуть прошлую ночь и наше приключение на крыше, и все же, пока мы пробирались через подлесок, Генри слегка гладил мои пальцы, и по мне словно пробегал электрический ток.

Мы выбрались из леса на небольшой холм, самую его вершину венчало красивое каменное здание.

– «Причуда», – пояснил Генри, указывая на это строение – восьмиугольное, с колоннами и кучерявыми украшениями из камня и такими высокими окнами, которые на самом деле служат дверями – со всех сторон, восемь разных видов.

Когда слышишь «причуда», представляешь себе что-то маленькое, вроде шалаша или псевдоязыческого храма в парке. Только эта штука была вовсе не маленькой – куда больше того дома на Аркрайт-террас, где я жила.

Пол тоже оказался каменным, можно было не переживать, что мы натопчем грязными ботинками. Разумеется, камин давно разожгли, было тепло и уютно. Рогов я не увидела, но на каминной доске над ярко горящим огнем красовались фазаньи чучела. И стол радовал, как всегда накрытый белоснежной скатертью, с дорогим сервизом, только на этот раз в серебряных блюдах не было ничего, кроме апельсинов – идеальными пирамидами. Их оттенок точно соответствовал краскам осеннего пейзажа, полыхающей листве. Наверное, это те самые апельсины, которые я видела утром в оранжерее: как невинно качались они на ветках и знать не знали, что это их последнее утро. Что апельсины, что фазаны… бедные мертвые фазаны. Многовато смертей вокруг.

Лара сидела напротив Генри, но по обе стороны от каждого из них сидели гости, получалось, как если бы на романтическое свидание явилось еще семь человек. Я-то сидела рядом с Генри, впервые так близко к нему. Меня, похоже, «повысили», передвинули на лучшее место с того вечера пятницы – к ланчу воскресенья я оказалась в самом центре. Подали суп, прекрасную зимнюю похлебку из овощей с пряностями. Генри обернулся ко мне:

– Говорят, ты решила осмотреть дом?

Я кокетливо ему улыбнулась:

– Кто же это мог тебе сообщить?

Шутила, конечно. В каждой чертовой комнате дома я встречала кого-нибудь из слуг. Удивительнее было бы, если он не прослышал про мой большой обход.

Генри ответил мне в тон:

– У меня повсюду шпионы! – и усмехнулся, сверкая голубыми глазами.

– Ну конечно же!

– Я бы хотел сам показать тебе дом.

– Так сделай это, – согласилась я, отпивая глоток воды. – я, наверное, примерно сотую часть его и видела.

Генри наклонил суповую миску – от себя, разумеется.

– И как тебе понравилась та сотая часть, что ты видела?

– Я восхищена, – сказала я не хитря.

– Я тоже его люблю.

Такие вещи не говорят просто для того, чтобы поддержать разговор. Он действительно любил свой дом. Это и по голосу было слышно.

– Я это знаю, – шепнула я. – Ты сказал мне об этом на крыше.

– Каждое слово, что я сказал тебе на крыше, чистая правда, – сказал он с нажимом, чуть громче прежнего, и я почувствовала, что снова краснею.

Я заметила, как Шафин прервал разговор и оглянулся на Генри. Только что Генри выдал нас обоих с головой. Но самого Генри это не смущало.

– Где ты побывала? Я имею в виду, в какой части замка?

Пока сменялись блюда – волованы из лобстера, цыпленок в майонезе с вареным картофелем, грушевый пирог, – я рассказывала Генри о его доме. О леднике и оранжерее, о конюшне и псарне. Я рассказывала о комнате, где целую стену занимает карта, о музыкальной гостиной, об оружейной и о винных погребах.

Время от времени он прерывал меня и подсказывал названия, которые я не знала («Комната с картой – это кабинет управляющего имением»), или дополнял информацию о своих далеких предках («Серебряная кольчуга принадлежала Конраду де Варленкуру. Эта кольчуга была на нем, когда он обрел Истинный Крест»).

Потом я дошла в рассказе до библиотеки, и тут Генри повел себя несколько странно. Выпрямился, насторожился, в точности как до того Лара.

– Ты была в библиотеке?

– Да.

– Что ты там видела? – резко спросил он.

– Книги, – ответила я, но он не засмеялся.

Я попыталась сменить тему, почувствовав, что каким-то образом задела чувствительную струну.

– Лучше я скажу, чего не видела – предложила я. – Никакой техники. Нигде в доме. Ни единого компьютера, ни единого телефона. Телевизоров тоже нет. Вы очень серьезно относитесь к своим средневековым правилам, да?

– Иногда старинные обычаи и есть лучшие. – Он с удовлетворенным видом отпил глоток, а я гадала, что он так смакует: вкус вина – или правила своей жизни.

– Слыхала про луддитов?

– Про луддитов?

– Рабочие текстильных фабрик на севере, недалеко от этих мест. Когда началась Промышленная революция, они почувствовали, что машины угрожают их существованию. – Генри зачерпнул ложкой десерт. – Они видели в технологиях «погибель для всего общества». Проще говоря, боялись. Они видели, что с появлением технологий изменится привычный им образ жизни. Один парень, его звали Нед Лудд, решил: пора что-то предпринимать. В тысяча семьсот семьдесят девятом он разбил два ткацких станка на своей фабрике, и с этого началось движение, названное его именем. Движение распространялось, и вскоре организованные группы рабочих стали разбивать машины повсюду.

– Но ты же не разбиваешь машины! – встрепенулась я.

– Нет, – ласково улыбнулся он. – Но мы стараемся ими не пользоваться. Послушай, – продолжал он рассудительно, – мы же не из пещер вылезли. У нас есть автомобили, есть электричество. Мы отвергаем лишь те элементы технологий, которые, на наш взгляд, вредны для общества, нарушают естественный порядок вещей. Подростки превращаются благодаря «Ютьюбу» в миллиардеров, не выходя из своей комнаты, даже не завершив школьное образование. Звезда реалити-шоу может стать президентом США, опыта в политике уже не требуется.

– Иными словами, вы отказываетесь от определенных технологий, не от всех подряд.

– Вот именно.

– Например, от интернета.

– От него – да.

– И от смартфонов.

– И от них тоже.

– И от телевизоров.

– Это уже в-третьих.

– Но возможно ли это? – спросила я. – Эти вещи были изобретены, и теперь они существуют, хотим мы того или нет. Сумеешь ли ты загнать джинна обратно в бутылку?

– На аналогию отвечу аналогией, – сказал он. – Джинн был силой добра, благожелательный дух выполнял три желания и давал человеку то, чего действительно жаждало его сердце. А я вижу тут другую аналогию. Помнишь миф про ящик Пандоры?

Я помнила.

– Пандоре дали ларец, в который заперли все беды мира. Она из любопытства подняла крышку, выпустила зло в мир и не смогла снова закрыть его в ларце. Но я об этом и говорю: как только появляется что-то новое, его уже не отменить.

Генри неторопливо кивнул:

– В этом убедились и луддиты. Их битва была заведомо проиграна. Машины прокатились по ним и раздавили всех, не прошло и ста лет, как технологии захватили весь мир. Но разве это для нас к лучшему?

– Думаю, да, – сказала я. – Ведь не все в технологиях плохо. Потому-то мне и нравится аналогия с джинном, а не с Пандорой. Желания бывают и дурными, и хорошими: от нас самих зависит, что мы выберем. Я думаю, технологии именно таковы. Не все они так уж плохи, а некоторые я бы назвала хорошими.

– Что хорошего принесли нам новые технологии? Приведи три примера.

Я забавлялась – мы спорили, но спорили дружески. Генри гораздо лучше разбирался в этих вопросах, чем я думала прежде. Теперь-то я поняла, что Генри вовсе не оставался несведущим в современных технологиях, он просто решил обходиться без них. И он был очень умен, спорить с ним – одно удовольствие. Может быть, так же славно будет стать его девушкой. Мне припомнился Поцелуй и как он поглаживал мои пальцы, пока мы шли через лес. Может быть, я уже стала его девушкой.

Так, надо сосредоточиться и ответить на его вызов.

– Три примера полезных технологий? Хорошо. «Скайп». «Скайп» соединяет людей. Мир становится ближе. Можно поговорить со старушкой-бабушкой, даже если она живет в австралийской глуши. Лондонский хирург может руководить сложной операцией в деревне Коровьедерьмо посреди пустыни, если там не найдется специалиста. А как насчет кампаний в интернете, за демократию в арабских государствах, за права женщин, поиски пропавших людей? Все это меняет мир к лучшему.

– «Скайп» и кампании в интернете, – подытожил Генри. – Два примера. Третий найдется?

Я еще немного подумала:

– Забавные видеоролики с котятами.

Он чуть вином не поперхнулся:

– Ты серьезно?

– Да, – твердо заявила я. – Все смешное, что попадается в интернете, все эти поразительные трюки, и мемы, и дурацкие фотки, все это имеет ценность. Если благодаря этому миллионы людей улыбаются или избавляются от стресса, расслабляются – разве это не благая сила?

– Отлично, – сказал он и тоже улыбнулся. – Ты перечислила три блага, и то их можно оспаривать. Так сказать, три желания, исполненных джинном. А теперь позволь мне положить на другую чашу многочисленные бедствия из ящика Пандоры. Криминальный интернет: распространение педофилии, жесткого порно и так далее. И даже на мелком крае этой заводи – соцсети тоже не без изъяна. Взять хотя бы троллинг. Это новый кровавый спорт.

Он обвел рукой окружавший нас мир, и я, следуя взглядом за его жестом, не могла не восхититься пейзажем: охваченные пламенем деревья, мягкий зеленый склон холма, а вдали – угнездившийся в долине дом такой красоты, что дух захватывало.

– Многие люди не одобрили бы наши занятия в эти выходные. Но троллинг гораздо разрушительнее, чем все, что мы делаем тут несколько дней в год. Охота, которую начинают тролли, врывается в каждый дом, ежедневно, это угроза для душевного здоровья каждого молодого человека. Нет, – подытожил он, разглаживая салфетку, – думаю, нам без этого лучше. «Погибель для всего общества», как и говорили луддиты.

Не то чтобы я была напрочь с ним не согласна. Это утро, эти выходные в целом оказались полны соблазнов. Этот покой, эта полнота реального мира. Но мне казалось, выбор тут не за нами.

– Ты же сам сказал. Это уже в каждом доме. Ты ведешь заведомо проигрышную битву с рыцарями клавиатуры.

– Может быть, – печально улыбнулся Генри. – Но пока могу, сражаюсь.

– А как ты поймешь, что проиграл окончательно? – поинтересовалась я.

– Когда этот день наступит, я сам увижу, – ответил он. – Но до тех пор я счастлив оставаться луддитом.

Он поднял бокал, и я подняла свой, чтобы чокнуться. Я не была ни вполне согласна с ним, ни вовсе не согласна, но этим жестом мы дружелюбно подтвердили решение пока что закончить спор. Но Шафин считал иначе. Приятельский разговор его не устраивал.

– Какой ты луддит! – презрительно бросил он Генри. – Это совсем другое.

И вдруг все начали прислушиваться. Пирс даже бокал отставил, и Куксон замер (смешно) с серебряной ложечкой во рту. Лара изящно оперлась подбородком на руку. Нел перестала гонять по тарелке кусочки сладкого, а Эсме и Шарлотта перебросили прядь волос через пробор и тоже повернулись послушать.

– Луддиты – движение рабочего класса. – Шафин адресовал свою речь высившейся перед ним пирамиде апельсинов, не глядя ни вправо, ни влево. – Они боялись, что машины вытеснят их, лишат заработка. А не того, что исчезнет давно устаревший образ жизни, полный привилегий, роскоши и безделья. Они работать хотели. – Он повернулся и посмотрел на Генри в упор. – Ты когда-нибудь работал?

– А ты? – преспокойно возразил Генри.

Шафин слегка заерзал:

– Я-то не именую себя луддитом. Все, что я хотел сказать: ты тоже не луддит.

Генри потянулся, излучая уверенность в себе:

– Что ж, Шафин. Мы с тобой знакомы уже… сколько лет?

– Десять, – отрубил Шафин.

– Десять лет мы знакомы. Ты имеешь столько же оснований судить, сколько и все остальные. Так кто же я, по-твоему?

Мы все притихли, ждали и вслушивались.

Шафин с минуту подумал, всматриваясь в Генри так, словно прежде никогда его не видел.

– Ты – царь Сизиф, – сказал он. – Вечно катишь в гору свой камень. Сизиф – герой греческого мифа, он считался умнее всех. И за это приговорен вечность катить камень в гору. – Шафин покачал головой и добавил: – Бороться с технологиями – все равно что с силой притяжения воевать. Однажды, когда у тебя и твоих не хватит сил удерживать камень, он мгновенно скатится с горы.

Сгустилось тревожное молчание.

Я с опаской оглянулась на Генри, но он, как и после той истории о тигрице-матери, вдруг расхохотался. И неожиданно для меня сказал:

– Ты совершенно прав. – Затем он хлопнул в ладоши: – Итак, если все наелись, пора нам катить камень в гору.

Генри отодвинул стул и поднялся:

– Нам с Шафином нужно завершить наш спор.

Он глянул в окно. Свет померк, небо становилось оранжевым, как фрукты на столе и деревья поблизости.

– До темноты успеем еще один раунд, – возвестил Генри.

Я почти забыла про стрельбу, про состязание в убийстве фазанов. На миг подумалось, что это спор о луддитах они собираются завершить.

Стоило Генри поднять руку, и один из слуг метнулся к нему с серебряным подносом – их, похоже, в Лонгкроссе миллион и всегда найдется лишний под рукой.

На подносе лежала большая серебряная фляга, до талии затянутая в темную кожу. Вокруг ровным кругом были расставлены маленькие серебряные стаканчики. Генри разлил по стаканам коричневую жидкость (я так и не выяснила, что это было. Бренди? Виски?), и слуги раздали их всем, кроме Лары, Нел и меня.

– А мы что, не в счет? – окликнула я Лару, сидевшую напротив меня. Снова мне стало ее жаль: Генри за ланчем откровенно ее игнорировал. Мне лично выпивка вовсе не требовалась, но хотелось хоть что-то Ларе сказать.

– Только для стрелков, – ответила она со скучливой, «вот-же-дурочка» интонацией, и я тут же избавилась от всякой жалости к ней. – Там на дне стопок номера, по которым распределяются места послеобеденного раунда – кто где будет стоять в цепочке.

– А это имеет значение? – уточнила я.

– Не особо. Просто для забавы, – сообщила она таким тоном, словно ее-то ничего не забавляло.

Пирс, пьянчуга, разумеется, первым прикончил свою стопку. Он выполнил этот номер на манер здоровенного горца из «В поисках утраченного ковчега»[30], того, кто соревновался в выпивке с Марион Равенвуд. Он осушил стопку, потом вытянул руку с этой маленькой серебряной чашей и хлопнул стопкой по столу, перевернув ее. Даже с моего конца стола я увидела, что на дне выгравирована какая-то цифра.

– Три! – выкрикнул Пирс, и все ответили радостным кличем.

Куксон не отстал от него:

– Первый!

Снова приветственные крики.

Эсме:

– Четыре!

Ура! Ура!

Шарлотта:

– Два!

Ура!

Наконец Генри:

– Пять!

– У-ху-ху! – вскрикнула я, пытаясь подражать общему веселью.

Последним был Шафин, и тут уж, разумеется, никаких неожиданностей. Мы заранее знали, что он шестой, но все же вежливо покричали, когда он довольно угрюмо произнес свой номер вслух.

Я видела, как Пирс и Куксон обменялись взглядами, и вдруг меня охватило недоброе предчувствие.

Глава 20

Теперь мне припомнилась «История рыцаря»[31] и как дама смотрит, а ее рыцарь участвует в турнире и побеждает всех соперников.

Вновь в Генри заиграла кровь крестоносцев, и мне казалось милым (милым!), что он просил меня посмотреть, как он стреляет. Вот только я немножко, самую малость сомневалась, сумеет ли он превзойти Шафина. За ланчем Шафин следил за нами с каким-то странным, напряженным выражением лица и теперь угрюмо, как человек, принявший твердое решение, отправился на свое место в цепочке стрелков. В вестерне он бы на ходу вращал свое ружье, а не положил бы его, аккуратно переломленное, на плечо.

Теперь все происходило гораздо ближе к нам, чем до ланча, шум поднялся оглушительный. Стрелки поверх кепок надевали наушники, но нам, зрителям, такой защиты не полагалось, и у меня уже лопались барабанные перепонки. Снова тот странный запах, пронзительный запах гари при выстреле, из ружей вылетала дробь, рассыпалась во все стороны. Генри торопливо прицеливался и стрелял, довольно редко промахиваясь. Но Шафин – вот кто мастер. Совершенно безупречный стрелок. Никогда бы не догадалась. Он был похож на Грегори Пека в «Убить пересмешника» – достойный и добрый человек, но вложите ему в руки ружье, и он сделается смертельно точным. Он вел дуло, опережая полет птицы, и выбивал из воздуха фазана за фазаном, меняя разряженное оружие на заряженное, словно бегун в эстафете – только движением руки за спину, не оглядываясь на помощника. Фазаны дождем сыпались с неба, с глухим стуком падали на влажную траву. Один из них чуть не ударил меня по голове и лег к моим ногам, словно рыцарский дар.

Я подняла тушку, подержала в руках. Совсем мертвое, но все еще теплое тельце – как странно, что можно быть одновременно мертвым и теплым! Маленькая головка перекатывалась у меня на ладони. До чего же красивой была эта птичка – примерно пятьдесят оттенков можно было обнаружить на ее перьях, от изумрудно-зеленого до темно-красного, а между ними еще множество самых разных вариантов коричневого. Я смотрела, как ее маленькие золотистые лапки поджимает судорога смерти, и мне стало очень грустно, так грустно, когда по-настоящему хочется заплакать. В этот момент я ненавидела и Шафина, и Генри.

А потом произошла странная вещь – черный спаниель подошел ко мне, очень аккуратно вынул у меня из рук птицу и понес ее, бережно, словно мать младенца, в кучу добытых Генри крылатых трупиков.

Шафин опустил дуло ружья.

– Это мой фазан! – гневно крикнул он.

Генри обернулся к Идеалу: разумеется, именно он состоял заряжающим при Генри.

– Ваш фазан по всей правде, милорд. Прямо у вас над головой пролетал.

– Похоже, счет равный, старина, – сказал Генри Шафину, щурясь от солнца.

Шафин окинул взглядом их обоих.

– Ну ладно, раз не можешь победить по-джентльменски, – презрительно кинул он.

Я успела заметить яростную гримасу Генри, но он тут же привел свое лицо в порядок. Этот момент ужасного напряжения прервал шум – загонщики в последний раз принялись вспугивать птиц. Нел, Лара и я отступили для безопасности за линию стрелков, воздух потемнел от разом поднявшихся с земли птичьих стай. Разумеется, мы все смотрели вверх, глаз не спускали с птиц, гадая, кто победит, Генри или Шафин, потому ни одна из нас не могла в точности сказать, что произошло в следующую минуту.

Помню оглушительный грохот залпов и как снова с неба посыпались бедняжки фазаны. Потом одиночный выстрел, такой громкий, будто выпалили прямо у меня над ухом. Сердце замерло, и словно кто-то привернул громкий фоновый звук. А в ушах все еще звенело от этого пугающего раската. Из-под этого звона, приглушенно, словно из-под воды, послышался вскрик. Все происходило словно в замедленном движении. Я поглядела вправо. Чуть ниже, в направлении этого крика, и успела увидеть, как сильный удар развернул Шафина, как Шафин валится на траву.

Заряд угодил в него.

«На охоте», – твердила я себе на бегу. Была совершенно уверена, что Шафин мертв, как тот парень в фильме, который попал на линию огня. Пока мы, девочки, добежали, вокруг упавшего уже столпились и заряжающие, и собаки, и Средневековцы. Пришлось пробиваться среди высоких сапог и псов, чтобы подобраться к Шафину.

Он был ужасного цвета – смуглая кожа почти что позеленела. Он лежал на боку, сжимая одной рукой другую и слегка покачиваясь, по крайней мере, живой. Никто еще не подошел к нему вплотную, так что я опустилась на колени, сняла его ладонь с раненой руки, обнаружила в рукаве куртки пугающе большую прореху. Раздвинула края прорехи и увидела, что дырка уходил глубже. Сквозь свитер, сквозь рубашку.

Сквозь кожу.

Меня чуть не стошнило. Ужасная рана, кровь сочится.

– Дробью оцарапало, – пренебрежительно заметил Пирс, наклонившись над Шафином. – Неплохая работенка.

Я уставилась на него, не веря своим ушам:

– Оцарапать можно коленку в детском саду. Это не царапина.

В самом деле! Глубокая, кровь идет!

Пирс переступил с ноги на ногу и сказал мне угрюмо:

– Просто хотел сказать: не придется вытаскивать дробины. Вот что больно так больно.

Куксон кивнул, подтверждая:

– Доктор его залатает, и будет как новенький.

Я нетерпеливо отмахнулась.

– Хватит болтать, – сказала я. – Надо перетянуть ему руку чем-нибудь.

Сколько раз я видала это в кино.

Я оглядела толпу – никто с места не сдвинулся. Слуги держались далеко позади, будто не смея вмешиваться в дела господ. Все Средневековцы собрались полукругом и тупо смотрели, как Шафин корчится и стонет. В тот момент я думала, они просто не знают, что делать. Мне вспомнился фильм «Восхитительный Крайтон»: там семья аристократов отправляется в морское путешествие, попадает в кораблекрушение и спасается на необитаемом острове. Тут выясняется, что богачи не обладают никакими навыками выживания и полностью зависят от своего изобретательного дворецкого Крайтона, который в итоге и становится начальником острова. А из нас первой от ступора очнулась Нел, и от нее было больше пользы, чем от всех остальных, вместе взятых. Она сняла новенький ремень от Эрме, встала рядом со мной на колени, и вместе мы туго перетянули руку Шафина повыше локтя. Эсме и Шарлотта, только что превесело отстреливавшие птиц, истерически засуетились при виде крови. Парни просто стояли рядом, то ли не зная, как помочь, то ли не желая ничего делать. Шафина уже трясло, глаза у него сами собой закрывались. Я сняла куртку, Нел тоже, мы его закутали двойным слоем. Это хоть немного пристыдило Куксона и Пирса, они последовали нашему примеру. Как ни странно, Генри, такой рыцарь по части одалживания своей куртки, на этот раз предпочел ее не снимать. Похоже, он и сам был в шоке.

– Как это произошло, черт побери?! – закричала я, надеясь криком встряхнуть его, вывести из ступора.

Генри не отвечал, даже не посмотрел на меня.

– Так сразу и не скажешь, – вздумал заполнить паузу Пирс. – Кто-то промахнулся, я так понимаю. Наверное, пенджабец стронулся с места. Хотел побить в счете старину Генри, понимаешь.

– Кто промахнулся, этого теперь не узнать, – вставил Куксон. – Неприятная случайность, что уж тут.

Генри молчал и смотрел на Шафина – как-то странно смотрел, непонятное выражение было у него на лице. Потом он тоже опустился на колени, протянул руку:

– Поднимайся, старина. Давай помогу.

Темные глаза Шафина вдруг открылись, взгляд сосредоточился.

– Нет, – четко выговорил он. – Только не ты.

Генри отшатнулся так, словно это в него выстрелили.

Поднялся и чуть ли не спотыкаясь побрел прочь.

Не время для их детской вражды.

– Кто-то же должен тебе помочь! – вскричала я, от тревоги я наорала и на беднягу Шафина. – А вдруг ты упадешь в обморок!

Больше всего мне бы хотелось схватить его на руки и снести вниз по холму, как он вчера нес Нел. Я обернулась к Генри:

– А сюда машину нельзя подогнать?

Он молча покачал головой.

– Я его отнесу, – вызвался Пирс и подсунул руки под мышки Шафину. – Пошли, Пенджаби. Jeldi, jeldi[32].

Но Шафин был высокий, длинный, и теперь, на грани обморока, обмяк – Пирс и Куксон никак не могли его поднять.

– Идеал, – спокойно распорядился Генри, – вели загонщикам выломать калитку.

Мне это показалось несвоевременной шуткой, но и в самом деле Идеал и его подручные выломали ближайшую калитку из каменной стены и уложили на нее Шафина. Мы подняли ее все вместе, словно гроб, и таким образом снесли Шафина к подножию холма.

Всю дорогу по склону я неотрывно смотрела на его заострившееся лицо. Шафин то был близок к обмороку, то приходил в себя, твидовый рукав потемнел от крови.

Нел ему улыбнулась.

– Теперь я несу тебя вниз с холма, – пошутила она.

Он посмотрел на нее, сфокусировал взгляд и тоже постарался улыбнуться. Потом голова его откинулась вбок, веки сомкнулись.

Из дома навстречу нам хлынула огромная толпа слуг, за ними по пятам следовали жирные лабрадоры Генри. Мужчины сняли Шафина с носилок. К этой минуте он окончательно пришел в себя и мог идти, опираясь на кого-нибудь. Двое помощников дворецкого отвели его в холл для обуви. Мы все пошли следом. Шафина уложили у камина посреди хаоса из тростей, высоких сапог – рядами, был тут и костюм для подводного плавания. Лабрадоры принялись его обнюхивать, а Нел, словно и не боялась собак, присела рядом с раненым, прямо-таки Флоренс Найтингейл.

– Может, мне выйти во двор навстречу «скорой»? – предложила я.

Генри тупо на меня уставился.

– Вы же вызвали «скорую»?

Генри обернулся к своему истукану-егермейстеру:

– Идеал, сходи в деревню за врачом.

– Господи! – возопила я. – Да очнитесь же!

Сама-то я очнулась. Этот выстрел на вершине холма как будто пробудил меня от сна, от прекрасного сна о былых временах. Он проделал огромную зазубренную дыру в грезах того утра. Ухватив Генри за руку, я потащила его вон. Идеал следовал за нами тенью.

Во дворе я могла сказать все то, что не следовало слышать Шафину.

– Любить древность – очень мило, но сейчас у нас неотложный случай! Он истекает кровью! Что, если он умрет?

– Не умрет, – сказал Генри. – Это поверхностная рана.

И все же, снисходя к моим тревогам, велел:

– Поторопись, Идеал!

Идеал коснулся головного убора и двинулся прочь, не слишком-то проворно, должна сказать, в сторону конюшни.

– Он что, верхом поедет? – возопила я.

В точности так поступили в «На охоте», но это было до чертовой ПЕРВОЙ мировой.

– Разумеется, нет! – рявкнул Генри. – Машину возьмет.

– Но Шафина следует отвезти в больницу.

– Ближайшая больница в полутора часах езды отсюда.

Тут я немного остыла. Если так, то, вероятно, распоряжения Генри были разумны: так быстрее всего Шафин получит медицинскую помощь.

Но дыхание никак не успокаивалось. Генри накрыл мою ладонь своей, но на этот раз я не ощутила электрический разряд.

– Так будет лучше, – сказал он мягко. – Доверься мне.

В том-то и беда: я, кажется, утратила доверие.

Глава 21

В тот вечер, когда Шафина подстрелили, я никак не ожидала очередного парадного ужина.

А следовало бы уже понимать: понадобится что-то посерьезнее, чем подстреленный гость, чтобы аристократы отказались от трапезы.

Долго, долго я сидела на кровати в «Лоутере», мерзла, хоть в камине и пылал веселый огонь, все думала, смотрела слепо на умиравший за окном свет. Джеффри следил за мной и молчал. Вот что хорошо в Джеффри: он знал, когда лучше помолчать и дать человеку подумать.

Явилась Бетти с моей одеждой, но я даже не дала ей войти в комнату и положить этот наряд на кровать.

– Бетти! – резко остановила я ее. – Сегодня я оденусь сама. Больше ничего не надо.

Как ни странно, она казалась не такой свирепой, как раньше. Кивнула и молча вышла. Может быть, ее больше устраивал мир, где никто не говорит «пожалуйста» и «спасибо», господа знают свое место, а она свое. Так ей удобнее? Получать приказы вместо просьб? Неужели Генри прав и таков естественный порядок вещей?

В любом случае мне она сегодня была ни к чему. Я точно знала, в чем выйду к столу, как уложу волосы, какую выберу косметику. Я вынула из чемодана мамино платье – к счастью, этот материал ложился идеально, без складок.

Я надела его и решила обойтись без кудряшек принцессы. Нагрела щипцы и распрямила волосы, чтоб висели вертикально, челка до ресниц, сзади пряди падают на плечи. С угрюмым удовлетворением посмотрела на себя в зеркало. Платье было само совершенство – серебристо-серое, без лямок, тысячи крошечных черных как смоль бисерин сверкали и переливались, собираясь гроздьями, словно стаи скворцов. Может быть, моя мать не очень старалась быть матерью, но уж платья-то она шить умела, в этом надо отдать ей должное. Много работы было вложено в этот наряд, каждая бусинка пришита вручную. Тут-то я и подумала, что она, пожалуй, самую капельку меня любила, раз сшила для меня это.

Порывшись в косметичке, я выбрала самые черные тени и нарисовала на веках два ровных крыла, приподнятых к внешнему краю. Бросила последний взгляд в зеркало. Принцесса исчезла. Я снова была самой собой и – это меня порадовало – выглядела немножко даже опасной.

Я решила, что распития аперитивов в столовой не выдержу, если вообще это будет иметь место, и спустилась сразу к ужину, в одиночестве. Меня нисколько не удивило отсутствие Шафина. Я отчасти ожидала, что и Нел останется у себя в комнате и с каждым разом нас за ужином будет на одного меньше, как в фильме по детективу Агаты Кристи «Десять негритят», но она была тут – или обмылок, призрак былой Нел.

Теперь я сидела от Генри через стул, между нами поместилась Лара. За ланчем-то мы были рядом. Я подумала: наверное, меня за то наказали, что я кричала и требовала вызвать «скорую». Ужин начался в очень серьезной, даже мрачной обстановке, но после перемены блюд, когда выпили уже не первый бокал, Средневековцы, по своему обыкновению, расшумелись, девочки хихикали и верещали как ни в чем не бывало. Словно с Шафином не случилось никакой беды. Я долго возилась с едой. Подали уху, а я не любительница рыбного супа, тем более что я припомнила правило: накануне убийства оленя мы ели оленину, перед стрельбой по фазанам – птицу, начиненную дробью, а завтра нам предстоит рыбалка. Трудно было поверить, что спортивные забавы продолжатся после всего, что уже произошло, но, очевидно, судя по разговору за столом, такие неприятности не представляли собой ничего выдающегося. Примерно раз сто я услышала слова: «Такое часто бывает».

Такое часто бывает. Такое часто бывает. У каждого нашлась своя история про дядю, двоюродного брата или гостя, который попал под выстрел во время стрельбы по фазанам. Что-то меня это не очень убедило.

Единственный раз Шафин был упомянут по имени, когда Генри встал, постучал серебряным ножом по бокалу и дождался, чтобы все замолчали.

– Я, разумеется, не стану сегодня произносить тост в честь удачной стрельбы, – сказал он, – из уважения к Шафину, который был слегка ранен.

Слегка. Я вспомнила, как сочилась сквозь рукав куртки его кровь, и прикусила язык.

– Но я предлагаю выпить за Шафина и пожелать ему скорейшего выздоровления.

– Шафин! – повторили все уважительно, даже торжественно. А потом Пирс, высоко подняв бокал, добавил:

– Плейбой из Пенджаба! – и все расхохотались.

Я отставила свой бокал. Чувствовала, что подавлюсь этим вином.

Затем к Генри подошли двое слуг. Один из них положил перед ним переплетенную в сафьян книгу, уже раскрытую на нужной странице, а второй вручил ему перьевую ручку.

«Ох ты, – подумала я, – он собирается вписать результаты сегодняшней охоты, несмотря ни на что».

С моего места мне было трудно разглядеть, что он там пишет, но я догадывалась: он вносит в книгу количество перебитых за день фазанов. Потом он еще что-то дописал и повернул книгу ближе к Ларе. Их взгляды встретились, и оба они скверно ухмыльнулись. Это Генри зря сделал, потому что, показывая запись Ларе, он тем самым показал ее и мне.

Никогда не забуду, что я прочла на этой странице. Я и поныне словно вижу перед собой, как в свете свечи просыхают на бумаге чернила в краткой записи:

1 х Шафин Джадиджа

Все те ужасные мысли, которые я кое-как укротила, пока сидела на постели, у себя наверху, и следила, как снаружи надвигается ночь, теперь снова подступились ко мне, сгустились, как тьма за окном. Генри де Варленкур внес Шафина в охотничий журнал в качестве добычи. Он ценил его не выше тех фазанов. Генри не просто записал имя Шафина, он его еще и посчитал. «1 х Шафин Джадиджа», как будто Шафинов на свете – десятки тысяч. Фазаны и пейзане, и те и другие, взаимозаменяемые, по дешевке.

Я испугалась, как бы мне не стало плохо.

К счастью, как только Генри закрыл охотничий журнал, все поднялись из-за стола, мы, дамы, удалились в гостиную пить кофе, и это меня спасло. Нел, три сирены и я устроились на стульях и диванах, Средневековки предались любимому ритуалу – делиться сигаретами и медленно их раскуривать. Я ломала себе голову, как я ухитрюсь теперь участвовать в разговоре, когда я знаю то, что знаю. Главное, я постаралась сесть рядом с Нел. Надо было поговорить с ней, извиниться за то, что сразу ей не поверила. Мы так недавно подружились, но я была ей плохим другом, совсем никудышным. И феминисткой еще более позорной, отмахнулась от ее страхов, сочла истеричкой, даже психопаткой.

Я ждала, пока остальные от нас отвлекутся, и, когда горничная вошла с кофе на серебряном подносе и поднялась суматоха, кому сахар, кому сливки, я ухватилась за этот шанс. Вцепилась Нел в руку, наверное, даже больно. Следовало пробудить ее от состояния зомби, дать ей понять, как серьезно я ко всему этому отношусь.

– Пожалуйста, прости, что я тебе не поверила. Ты с самого начала была права, – негромко пробормотала я.

– Что-о?

Я торопливо ее оборвала:

– Сейчас не время. Никаких вопросов. Скажи им, что ложишься спать. Через десять минут встретимся в комнате Шафина. Принеси те семена.

– Семена?

– Да, семена.

Глава 22

Комната Шафина располагалась не на том этаже, где наши с Нел спальни, – возможно, по старинным правилам нравственности, хотя вот уж более безнравственного места, чем Лонгкросс, я не видывала.

Его комната, как и все прочие, имела собственное имя – «Рэби». Я постучала и вошла. Нел уже была там. Мы обе присели на кровать к Шафину, словно повторяя вчерашнюю ночь, когда я вот так устраивалась в ногах у Нел.

С той лишь разницей, что Шафин не надел ночную рубашку. Он сидел, опираясь на подушки, до пояса укутавшись простыней, выше – гладкая смуглая грудь и широкие плечи. Темные волосы растрепались, спутались в постели, падали ему на лицо. Я подумала – очень некстати, – до чего же он красив. «Да уж, Грир, из тебя феминистка…» Предплечье его было обмотано белым бинтом, рядом на прикроватной тумбочке стоял пузырек с обезболивающими таблетками.

Он скупо улыбнулся при виде меня и спросил:

– Что-то случилось?

Теперь, когда мы все тут собрались, я растерялась и не знала, с чего начать. Теперь и Нел, и я – мы обе — покажемся парочкой истеричных фантазерок. Но достаточно было взгляда, которым мы обменялись, сидя по обе стороны от вытянутых ног Шафина, чтобы мы с Нел хорошо друг друга поняли. И пусть я еще не решила, как к этому вопросу подступиться, кто-то должен был об этом заговорить – это я твердо понимала.

– Послушай, Шафин, я… мы хотим тебе кое-что рассказать.

Вдруг он насторожился, лицо его сделалось суровым и строгим – он стал похож на ястреба, на охотника, а вовсе не на добычу.

Нел подхватила с того места, где я остановилась.

– Дело в том, – сказала она, – что мы думаем, Средневековцы нарочно тебя подстрелили.

– Господи, ну да, – сказал он. – Разумеется, они стопроцентно нарочно стреляли в меня.

Мы с Шанелью снова переглянулись – на этот раз и с ужасом, и с облегчением.

– Ты тоже так думаешь?

– О да. Они подсунули мне за ланчем жребий номер шесть, чтобы я оказался в самом конце ряда и они могли стрелять в меня, не опасаясь задеть друг друга. Я прицелился в фазана прямо у меня над головой, он в последний момент отвернул, и я повернулся следом, стараясь удержать его на мушке. Если бы не это, я бы уже был мертв.

У меня отвисла челюсть.

– Но тогда они бы стали убийцами.

– Нет, – возразил Шафин. – Это был бы «прискорбный несчастный случай». Неопытный мальчик из Индии, плохо разбиравшийся в правилах охоты, по неосторожности попал на линию огня. Генри, и Пирс, и Куксон, и все прочие стреляют по фазанам с тех пор, как под стол пешком ходили. – Он махнул рукой и вздрогнул от боли. – Они все отличные стрелки. Вердикт был бы «несчастный случай», и все преспокойно жили бы себе дальше.

Эти жесткие слова меня потрясли.

– Но два обстоятельства сыграли против них. Во-первых, я тоже научился стрелять примерно тогда же, когда и ходить. У нас в Раджастане все охотники. А во-вторых, они промахнулись.

– Но они же понимали, что ты не станешь молчать! – возмутилась Нел.

Он покачал головой:

– Они рассчитывают на то, что люди побоятся – их самих, их денег или статуса. Я-то не боюсь. Но даже если бы я заговорил – что с того? Мое слово – против всех. Вас двоих они думали запугать так, чтобы вы молчали, а кто еще там был? Шестеро Средневековцев, несколько деревенских, кому в Лонгкроссе платят за услуги, и это чудовище Франкенштейна, Идеал, он уже не первому поколению Варленкуров служит.

– Так кто же стрелял в тебя? – спросила я, а жуткое предчувствие уже шевельнулось где-то в желудке.

– Я не видел, – честно признался он. – Я все время смотрел вверх. Но практически уверен: Генри.

Я так и думала почему-то, что он это скажет. Но все еще, как оказалось, хотела, чтобы это было неправдой.

– Почему же именно он?

– Прежде всего, из-за траектории пули. Он стоял на пятом номере, мог стрелять с близкой дистанции, без помех. Во-вторых, когда дробь попала в меня, то меня сначала развернуло и лишь потом я упал. И я видел, что Генри только что стрелял – он как раз переломил ружье и выкинул патрон. Буквально попался с дымящимся ружьем в руках. – Шафин слегка изменил позу и отпил глоток воды. – А вы двое как вычислили?

– Нел уже вчера поняла, – пришлось мне признать.

– Когда собаки погнались за мной, – сказала она, – я поняла, что их на меня натравили. Но я думала, это другие Средневековцы. На Генри я тогда не подумала.

Она вторила моим мыслям.

– Я думала, Генри как раз хороший парень, – печально продолжала Нел. – Он мне свою куртку одолжил.

– А потом забрал, – сухо напомнил Шафин.

– Вообще-то, – мы с Нел снова подбодрили друг друга кивком, – мы кое-что хотели тебе показать.

Нел раскрыла вишневую сумочку и высыпала свои волшебные зерна в ладонь здоровой руки Шафина.

– Они были в кармане той куртки.

– Мы подумали, вдруг ты знаешь, что это, – подхватила я.

Он уставился на свою ладонь.

– Знаю, – угрюмо сказал он. – Анисовое семя.

Что-то у меня в мозгу щелкнуло.

– Анис? Который в лакрицу добавляют?

– Именно. Собаки от него с ума сходят. В некоторых местах мешок с анисом тащат по холмистой местности, а собаки бегут по следу. Охота с приманкой. Собаки не могут устоять перед запахом аниса. Бросаются в погоню.

– Я же говорила: вчера ночью собаки сопели у меня под дверью! – торжествующе напомнила Нел.

– Вполне возможно. Гончие и спаниели, с которыми охотятся на фазанов, разумеется, заперты на псарне, однако даже жирные старые лабрадоры Генри притащатся на верхний этаж, чтобы насладиться ароматом аниса. Если их не выбросить, сегодня эти зверюги опять придут.

Но я все никак не могла поверить.

– Но ведь они с виду такие милые. Пока на них не найдет «волчье безумие». Аркад и Тигрис сегодня даже подошли ко мне приласкаться, когда я… – и тут я запнулась.

– Когда ты…

– Имена, – пробормотала я. – Имена гончих.

Я повернулась лицом к Шафину:

– В школе, в последний день, брат Моубрэй рассказывала нам на латыни о том, как Актеона растерзали пятьдесят псов. Он начал перечислять имена: Аркад, Ладон, Тигрис.

Я оглянулась на Нел:

– Среди собак Генри есть три с такими именами. Вчера он сам их так окликал. Пари держу, остальные названы в честь прочих сорока семи.

– Я сделаю ставку. – Шафин снова подвинулся и при этом слегка передернулся от боли. – Так что теперь и ты убеждена, Грир?

Я кивнула.

– Да. Вчера я не хотела верить, – призналась я. – То есть я видела, что Нел здорово напугалась, но так и не могла поверить, что собак на нее натравили. Я столкнулась с Генри под дверью Нел, он пришел посмотреть, как она. И он… убедил меня, что тревожится о ней.

Теперь я старательно отводила глаза от Нел. Насколько я понимала, ей тоже нравился Генри и она была столь же чудовищно разочарована в день охоты, как я – в день стрельбы по фазанам.

– Он повел меня на крышу, мы там так хорошо поговорили. Он уверил меня, что мы в полной безопасности. Он сказал – это я запомнила, – он сказал: «Даю тебе слово джентльмена, ты во время стрельбы не пострадаешь. Ни ты, ни Шанель».

– Что ж, он не солгал, в этом отдадим ему должное, – заметил Шафин. – На сегодня мишенью был намечен я. – Он глянул на меня, сощурив темные глаза, и вдруг спросил: – Он говорил тебе, что ты красивая?

– Да, – упавшим голосом подтвердила я. Уж про это Генри точно лгал, теперь я понимала.

– Он тебя целовал?

До чего же Шафин проницателен.

– Да.

– Так что же переменило твое мнение о нем? – спросил Шафин гораздо мягче. – Когда пелена спала с твоих глаз?

– Сегодня за ужином, – сказала я. – Видел ту большую черную книгу, в которой делали запись после охоты на оленя?

– Охотничий журнал? Да. Туда каждый день записывается добыча.

– Так вот, ты тоже попал в эту книгу. Твое имя внесли в нее, строчкой ниже сегодняшних фазанов.

Даже ироничного Шафина это вроде бы потрясло.

– Ты уверена?

Я кивнула:

– Видела своими глазами, черным по белому.

– Значит, вчера, должно быть, вписали меня, – сказала Нел. Вид у нее был такой, словно она вот-вот разрыдается. Словно она никак не могла поверить в такую жестокость.

Я сжала ее руку:

– Да. И я еще кое-что видела. Когда Генри показал эту запись Ларе. Они ухмылялись. Их это забавляет.

В тот миг все для меня переменилось. Понимаете, до той минуты я пыталась, как и Нел, убедить себя, что вся жестокость исходит от других Средневековцев. Не от него, только не от него. Но настала пора очнуться. Это была куртка Генри, дом Генри, праздник, устроенный Генри. Врач, приглашенный Генри. В больницу не обращались. Я покосилась на аккуратную белую повязку вокруг руки Шафина, контрастировавшую с его коричневой кожей, на пузырек обезболивающих на тумбочке у кровати.

– Похоже, доктор тебя неплохо подлатал.

– О да. Он очень неплохо справился – особенно если учесть, что ему хорошо за восемьдесят, – не без иронии ответил Шафин.

Я внимательнее присмотрелась к тугой повязке.

Нел встревожилась:

– То есть он что, не позаботился о тебе?

– О нет, он сделал все, чтобы мне было хорошо и удобно. Он вполне обо мне позаботился, он уже более полувека заботится об этой семье. Главное – заботится о том, чтобы не возникало проблем, не приходилось обращаться в больницу, и так каждый раз.

Ну вот, опять.

– Каждый раз?

– Да. Ты, видимо, так и не поняла? – Он обернулся к Нел. – Обе вы не поняли. Это гораздо масштабнее, это вовсе не одни выходные раз в жизни. Они этим годами занимаются.

Мы с Нел замерли, обдумывая услышанное.

– Шафин, – мягко заговорила я, – если так, то мы должны обратиться в полицию.

– Нет! – произнес он решительнее, чем все, что говорил до тех пор.

– Но… – вступила Нел.

Он резко ее оборвал:

– У нас пока недостаточно улик. Я отсюда не сдвинусь, пока не получу доказательство. Чем, по-твоему, я тут занимаюсь?

Я так и вытаращилась на него:

– Ты хочешь сказать… ты знал?

– У меня были подозрения. Давно уже, много лет. Ребятишки уезжают на выходные в Юстициум – и возвращаются бледные, как тени. Сломанные. Бродят по школе, словно зомби, не смеют Средневековцам слова сказать. Глаз не поднимают, так и не живут, пока не окончат школу.

– Джемма Делейни! – спохватилась я.

Он кивнул:

– Да, в том числе и она.

– Кто такая Джемма Делейни? – спросила Нел.

– Девочка из моей прежней школы. Она отговаривала меня от поездки в Лонгкросс. Кажется, она здесь побывала в прошлом году.

– Вот именно, – сказал Шафин. – И не только она. Кто-то возвращается раненым, кто-то – всего лишь основательно запуганным. Всех успешно ставят на место, на то самое место, которое отводят им Средневековцы. А порой, – добавил он, – кто-то и вовсе не возвращается.

– Как? – дружно вскрикнули мы с Нел.

– Ходит в школе такая история. В девяностые какой-то парень отправился в Лонгкросс и не вернулся. Удачный выбор – из страны третьего мира, учился на стипендию. Коричневая кожа, смешное имя, – он указал на себя, – в престижной школе на стипендии, – он указал на меня, – не вписывается в их критерии, – он ткнул пальцем в Нел. – Знакомо? Говорят, он погиб в Лонгкроссе, случайно подстрелили на охоте.

– Но в этом Генри никак не мог быть виноват, – запротестовала я, все еще пытаясь его защитить, все еще не желая расставаться с красивой мечтой. – Он тогда еще даже не родился.

– Ты так и не поняла, да? Это все продолжается много лет. Господи, тут и мой отец побывал.

Тут я припомнила – ходили слухи о давней вражде между отцами Генри и Шафина.

– И что произошло?

Шафин пожал голыми плечами:

– Он ничего не стал мне рассказывать. Как будто стыдился. Но я уверен, это как-то связано с охотой.

– Зачем же он послал тебя в эту школу, если там с ним случилось что-то ужасное?

– Там-то с ним ничего не случилось. Что было, то было в Лонгкроссе, а не в школе. Он получил прекрасное образование, поступил в Оксфорд, затем в Сэндхерст, потом стал править Раджастаном. Он вряд ли даже догадывался, что сын его недруга Ролло де Варленкура поступит в школу одновременно со мной. Не то чтобы они с тех пор общались. Мой отец считал СВАШ прекрасным учебным заведением, где я смогу познакомиться с нужными людьми. Наполовину он был прав.

– На какую половину?

– СВАШ – отличная школа. То есть программа тут замечательная и братья умеют преподавать, но ребята все по горло в этом.

– В чем? – переспросила Нел.

– «Охотъ, стрельбъ, рыбалкъ».

– Кто именно? – уточнила я.

– Все они. Твоя соседка по комнате, например. Как ее?

Я чуть было не сказала «Господи-боже».

– Бекка.

– Она замешана. И твоя, Нел.

– Что ты такое говоришь? – пробормотала я.

– Твоя соседка была в комнате, когда ты получила Приглашение?

Я задумалась и вспомнила:

– Да.

– Она поощряла тебя ехать?

– Да.

– Сказала, что у тебя есть шанс стать Средневековкой?

– Да, – со стыдом призналась я.

Шафин здоровой рукой прихлопнул по белой простыне:

– Вот – морковка перед носом. Их маленькая элитарная группа заправляет всей школой, и каждый только и мечтает присоединиться к ним – потому нас так легко обмануть. Даже меня, – признал он. – А на самом деле Бекка, вероятно, теперь-то и станет Средневековкой, именно потому, что помогла тебя заловить. Небось она и заговорила-то с тобой впервые за весь триместр?

Я кивнула.

– И с тобой было то же самое, Нел?

– Да.

– Вот видите? – Шафин выпрямился, заговорил энергичнее: – Так они это и проделывают. Сначала вы чувствуете себя в школе чужаками, вы должны изголодаться по общению, улыбкам, друзьям. И когда они наконец с вами заговорят, это словно солнце после зимних дней. Уж поверьте, я-то знаю. Меня несколько раз приглашали в прошлые годы. Они, похоже, не могли дождаться, пока я доберусь до шестого класса. Они меня ненавидят.

– Почему? – заинтересовалась я.

Он пожал плечами, по его лицу пробежала тень, и я впервые поняла, как ему больно. Не из-за раны в руке, хотя она конечно же тоже его мучила, но сколько же он страдал из-за неприязни Средневековцев. Тут-то мне представились долгие годы, когда его травили и подвергали остракизму в школе.

– Не знаю почему, – сказал он, и голос его неожиданно стал тонким, словно у маленького мальчика. – Может быть, я не соответствую их идее о несоответствии, если ты понимаешь, о чем я. Они просто не могут решить, что со мной делать. – Он быстро оглянулся на меня. – В тот первый вечер, за ужином, я тебе не совсем правду сказал, Грир. Мой отец действительно управляет банком в Джайпуре, но он и владеет этим банком. Мы действительно индийские принцы, у нас действительно есть в горах дворец. Мы принадлежим к аристократии, и деньги у нас «правильные» – Джадиджа не уступают Варленкурам ни древностью рода, ни богатством. И с образованием все в порядке, мой отец учился в СВАШ, потом в Оксфорде и Сэндхерсте. Я живу, как они, говорю, как они, тоже охочусь, стреляю по фазанам, рыбачу. Думаю, все дело попросту в темной коже и в смешном имени – вот что их не устраивает. Все-таки я дикарь, в самом буквальном смысле слова, со времен Империи и колонии, нет, даже еще с более древних времен. Ты же слышала, что они говорили на уроке истории, Грир. Генри до сих пор участвует в Крестовом походе, а я – неверный.

Я обдумала его слова, и кое-что в них привлекло мое внимание.

– Говоришь, они тебя и раньше приглашали?

– Да. Много раз.

– Но ты до сих пор ни разу сюда не приезжал?

– Нет.

– Так почему же в этом году?

Он посмотрел на меня очень выразительно, взглядом приказывая мне заткнуться:

– У меня были на то причины.

Я усвоила и отстала от него. К тому же я вроде бы и так догадывалась. Он поехал потому, что пригласили Нел. Он пытался ее защитить. В тот вечер, когда Шафин выдумал историю про мать-тигрицу, он сделал это, чтобы прикрыть Нел. Только он и заметил, как она исчезла во время охоты на оленя. Он на руках нес ее в гору. Мне казалось, она ему нравится. И теперь я присмотрелась к Нел, сидевшей рядом с Шафином: платье на ней вишневое, и сама она такая хорошенькая, белая, розовая, светлые волосы рассыпались по плечам. Красивая из них выйдет пара, он – такой темный, она – такая светлая. Я проглотила застрявший в горле ком. Еще с утра я думала, что у меня появился парень. К ночи я убедилась, что мой несостоявшийся возлюбленный – маньяк с наклонностью к человекоубийству. Больше всего в тот момент мне хотелось бежать, убраться из Лонгкросса как можно дальше.

– Надо убраться отсюда поскорее, – сказала я. – Давайте прямо сейчас соберем вещи и уйдем, пока они все спят.

– Куда уйдем? – спросила Нел. – Ты же помнишь, как уговаривала сегодня вызвать Шафину «скорую»?

Я оглянулась на Шафина. Я не знала, слыхал ли он об этом.

– Генри сказал, что до ближайшей больницы полтора часа ехать, – напомнила Нел. – Вероятно, там ближайший город и ближайший полицейский участок тоже там.

– И даже если мы доберемся до деревни, – добавил Шафин, – там, вероятно, полным-полно арендаторов, всей душой преданных Генри.

Они были правы. Смотрели когда-нибудь «Плетеный человек»[33]? Вот уж чего точно не хотелось бы, так это попасть в глухую деревушку Озерного края, где сначала на нас попытаются напустить чары, а еще и костер разведут и сожгут наши соломенные чучела во славу Генри де Варленкура.

– Так что же делать? – спросила я.

– Нам нужны доказательства, – угрюмо повторил Шафин. – И пока я их не получу, никуда отсюда не двинусь. Пора положить этому конец.

– Какие могут быть доказательства?

– Например, записанные черным по белому.

Белая бумага, черные чернила, отсвечивающие в огне камина. Буквы, сложившиеся в имя Шафина.

– Охотничий журнал! – воскликнула я.

– Да.

Еще один образ вдруг появился у меня перед глазами: то, что я видела утром в библиотеке, на верхнем ее уровне. Ряды черных, переплетенных в сафьян книг. Книг с датами, но без названий.

– Кажется, я знаю, где найти улики, – сказала я. – Но мы не можем пойти вниз и начать там шарить, включив свет: пятьдесят миллионов лонгкроссовских слуг сразу увидят, чем мы заняты. «У меня повсюду шпионы», – говорил Генри. И так оно и есть. Нам нужен фонарь.

– А «Сарос семь-эс» сгодится?

Нел открыла сумочку и вытащила тонкий, элегантный планшет, гладкое стекло и металл, округлые углы, он сверкал, словно драгоценный камень. Стоило Нел дотронуться до экрана, и тот ожил, появилась чудесная фотография Нел с милейшей пушистой кошкой на коленях (я так и думала, что она кошатница), загорелись дата и время.

– Ты взяла с собой телефон?

Нел кивнула, в глазах ее зажглась искорка озорства, это меня по-настоящему обрадовало: значит, ее не сломили. Нел тоже сумела ослушаться Средневековок. Я вопреки их инструкциям привезла в Лонгкросс сшитое мамой платье, в нем сейчас и сидела. И Нел также нарушила правила, причем от ее бунта нам больше пользы.

Ее собственная революция – техническая.

– Ах же ты умница! – восхитился Шафин, и я не поняла – о ком это он, о Нел или о телефоне. На миг мы замерли, созерцая «Сарос 7S» словно святой Грааль из «Индианы Джонса и последнего Крестового похода». Он казался почти чудом, этот образец сложной технологии размером всего с ладонь. Мы прямо-таки изголодались по гаджетам.

– И в нем есть фонарик?

Нел опытной рукой ткнула в экран, и из камеры ударил ослепительно-яркий луч. Глаза Шафина вспыхнули почти так же ярко. Он отбросил простыню, накинул поверх пижамных штанов белый махровый халат. На его лице вновь проступило то выражение – охотника.

– Идем, – сказал он.

Глава 23

Не стану вам лгать.

Путешествие вниз, в библиотеку Лонгкросса, украдкой, в кромешной тьме, было одним из самых страшных приключений в моей жизни (на тот момент, я имею в виду. На следующий день меня ждали вещи пострашнее).

Мы решили разделиться на случай, если кто-то из степфордских[34] слуг нас увидел, – каждый мог придумать какой-то предлог, например, что попить захотелось. Я после утренней разведки запомнила дорогу и объяснила ее Шафину и Нел прежде, чем мы вышли из комнаты. Коридор, на наше счастье, оказался пуст: пока мы обо всем наговорились, давно миновала полночь.

– Спуститесь по главной лестнице, – прошептала я. – И дальше снова вниз. Надо пройти через высокие двойные двери слева. О боже…

– Что такое? – шепотом же откликнулись Шафин и Нел.

– А вдруг двери заперты? В библиотеке много ценных книг. Не только первые издания, даже рукописи.

Шафин обдумал мой вопрос.

– Нет, вряд ли, – сказал он. – Богатые люди доверяют друг другу. Это клуб единомышленников. Им и в голову не придет, что гость, приглашенный на выходные, способен их обокрасть.

– Но мы же здесь, – напомнила ему Нел. – И мы не принадлежим к клубу, нам это ясно дали понять. Они вполне могли запереть двери от плебеев вроде нас.

Шафин нахмурился:

– Верно. Хорошо, тогда я пойду вперед. Если двери откроются, я войду и закрою их за собой. Если через пять минут не вернусь, идите за мной, сначала одна, потом другая. Если двери заперты, я вернусь, и тогда придется попробовать снова, утром. Это, конечно, будет намного сложнее.

Я про себя подумала, что утром искать доказательства будет попросту невозможно. Во-первых, всюду будут слуги. Во-вторых, нам же предстоит отправиться на рыбалку. Но выбора-то особого не оставалось, надо было испробовать план Шафина.

– Хорошо, – сказала я. – Если ты не вернешься, через пять минут спустится Нел.

– Погоди, почему я? – спросила она.

– Тебе уже пришлось пережить сильный испуг, – пояснила я. – А так ты все время будешь с кем-то из нас, только на лестнице останешься одна. Шафин будет в библиотеке, я здесь. Как в задаче про волка, козу и капусту.

– И я в роли козы, – уныло подытожила Нел.

– Храбрее тебя я никого из девчонок не знаю, – искренне ответила я. – Вперед, Шафин.

Мне кажется, мы и не дышали в те пять минут, пока дожидались, вернется Шафин или нет. Я мысленно вела отсчет секунд и, дойдя до трехсот, кивком дала сигнал Нел. Она кивнула в ответ и начала на цыпочках спускаться по широким ступенькам. Нарядные туфли она сняла и шла босиком. Когда подошла моя очередь, я поступила точно так же. К счастью, лестницу устилал толстый ковер, по нему я ступала бесшумно. И все-таки, сознаюсь, мне было не по себе. В темноте я представляла себе по памяти все эти огромные, висевшие у меня над головой картины, глядящих на меня коров и пастушек, а еще выше – огромная, прямо-таки чудовищная люстра, словно из «Призрака оперы»[35].

Мы воссоединились по ту сторону высоких двойных дверей. Сквозь французское окно из сада проникал белый лунный луч. Если бы кто-то вошел, нас всех бы сразу заметили, уж во всяком случае Шафина, он в этом белом халате выглядел точно привидение.

– Сюда, – сказала я и повела их по маленькой винтовой лестнице на верхний уровень библиотеки, босым ногам было немного неприятно прикосновение холодного кованого железа.

Я сразу подошла к той длинной низкой полке, которую высмотрела еще утром, той самой, заполненной томами в кожаных переплетах с датами вместо названий. Целые десятилетия, многие десятки, если не сотни, томов. Теперь я знала, что это. Это были охотничьи журналы с записями за все выходные вроде нашего, за все годы и все столетия, на протяжении которых де Варленкуры убивали ради забавы. Мы сразу же прошли в дальний конец и нашли последний журнал, золотом на корешке было обозначено текущее десятилетие. Я вытащила книгу, припомнив, что то же самое я уже проделала утром. Если б я тогда внимательнее пригляделась, если б меня не поторопил, словно Золушку, звон часов, может быть, я бы увидела в журнале имя Нел? Я бы уже тогда узнала правду и побежала бы на холм предупредить Шафина! Я начала перелистывать страницы, приподнимая тяжелые листы лучшего качества бумаги, а двое моих друзей нависали у меня за плечом, и вот я добралась до последней записи. Нел ближе поднесла планшет с фонариком. Вот они – обличающие слова, написанные каллиграфическим почерком Генри:

Воскресенье, 30 октября

102 х фазаны

1 х Шафин Джадиджа

– Го-о-осподи! – выдохнул Шафин. – То есть ну да, я тебе сразу поверил, но… ого!

Он покачал головой.

Нел коснулась экрана «Сароса», и тот дважды мигнул.

– Сфотографировала, – пояснила она. – Снимки сразу уходят в «Орбит», это облачное хранилище «Сароса». Теперь улики сохранятся, даже если телефон у меня отберут.

Затем она вытянула палец с обломанным ногтем и перевернула страницу обратно. Там была другая запись – о ней самой.

Суббота, 29 октября

1 х олень самец

1 х Шанель Эштон

Я увидела ее лицо в белом луче телефона и испугалась, как бы Шанель не стало плохо. Но она всего лишь сделала глубокий вдох и снова постучала по экрану, сфотографировала и это.

– Попались! – сказала она.

Тут мне в голову пришла еще одна мысль. Я отлистала дальше, к прошлогоднему дню Юстициума.

– Смотрите! – вскрикнула я.

И они оба посмотрели.

Суббота, 31 октября

1 олень самец

1 х Джемма Делейни

Молча Нел сделала еще один снимок, а я прислонилась к балюстраде, чтобы отдышаться. Мне припомнилась Джемма, какой она была у нас в «Бювли-парк», сияющая, пышные волосы, такая счастливая, уверенная в себе. И от нее тоже только тень осталась, запуганная девочка, но все же ей хватило доброты и смелости подойти ко мне после службы в часовне и предупредить, чтобы я не ехала в Лонгкросс, ведь я тоже была из «Бювли-парк». А теперь Средневековцы попытались сломить Нел и Шафина.

– Ладно, – сказала я Шафину очень тихо, я так злилась, что еле выговаривала слова. – Ты искал доказательства. Теперь они у нас есть. Пошли.

– Погоди, – сказал он и осторожно вынул «Сарос» у Нел из рук.

Он прошел вдоль полки, вдоль всего ряда книг, перебирая пальцами корешки и негромко их пересчитывая. Мы шли следом за Шафином и лучом света и остановились, когда он остановился. Он направил луч планшета на корешок книги, на золотые цифры, оттиснутые на матово-черной коже: «1960–1969».

И тут я сообразила.

Шафин искал запись о своем отце.

Он вытащил книгу, пролистал страницы, вперед и назад, пытаясь найти нужное место, – он и хотел его найти, и страшился. Наконец он остановился, мы с Нел вплотную подошли к нему. Шафин уселся на пол, скрестив ноги, и нам тоже пришлось опуститься на колени, чтобы читать через его плечо.

Воскресенье, 26 октября 1969

98 х фазанов

1 х Аадхиш Джадиджа

Я что-то попыталась сказать ему:

– Шафин…

– Он никогда не рассказывал мне, – перебил меня Шафин дрожащим голосом. – Ничего не говорил.

Я опустила руку на его плечо, на махровый халат. Я понимала, почему Аадхиш молчал. Ни один мужчина не захочет признаться ни в чем подобном любимому сыну. Он приехал в Англию в шестидесятые, попал в престижную школу, мальчик из Индии почувствовал себя принятым, признанным – его даже пригласили на уикенд в имение! Я представила себе, как он тогда волновался и радовался, и чуть не расплакалась. Я готова была остаться в этой библиотеке и плакать, плакать об индийском принце, которого здесь превратили в парию, отверженца.

Шафин так резко захлопнул книгу, что мы, девчонки, подскочили.

– Их пора остановить! – произнес он, и теперь его голос звучал совсем по-другому.

Нел коснулась другого его плеча.

– Мы их остановим, – сказала она. – У нас теперь есть фотографии.

– Этого мало, – возразил Шафин. – Они могут сказать, что это шутка. Или что это записи о несчастных случаях, знаете, как мы на уроках ремесла в школе записываем, если кто-то поранит палец.

– Но это же здесь, – громко запротестовала Нел. – Они охотятся на ребят. Стреляют в ребят.

– Ш-ш-ш, – поспешила я ее успокоить. – Нас так слуги услышат.

И едва я это произнесла, как в комнате потемнело: огромный черный силуэт перекрыл лунному лучу путь сквозь садовое окно.

Силуэт в тяжелых сапогах и с плоской кепкой на голове.

Идеал.

Егермейстер постоял там мгновение – очень долгое – неподвижный, словно статуи в саду, просто стоял и наблюдал. Его длинная мрачная тень протянулась по полированному полу, казалась гигантской. Наконец Идеал протянул руку и повернул ручку двери.

Я жестами торопливо приказала Нел погасить фонарик и чтобы оба они – Нел и Шафин – легли на пол. Я и сама растянулась на узкой балюстраде. Маленькие бисерины маминого платья впивались мне в живот, мне было все видно сквозь столбики балюстрады, и я неистово молилась в отчаянной надежде, что Идеал не заметит нас, поскольку он стоял далеко внизу – мы оказались вне поля его зрения. Больше всего тревожил меня Шафин – он был и выше, и крупнее Нел и меня, да еще этот купальный халат, белый, он в нем словно полярный медведь в угольной шахте. Стоит Идеалу поднять голову, и он сразу нас заметит.

Со своего наблюдательного пункта я видела, как егермейстер тихо вошел в комнату, его подбитые гвоздями сапоги не стучали даже на полированном паркете. Вместе с ним в библиотеку вторгся ледяной осенний сквозняк, меня пробрала невольная дрожь. Свисающие с огромной люстры хрустальные подвески слегка забренчали в ночном ветерке, и, словно откликаясь на этот звук, Идеал прошел на середину комнаты и остановился прямо под люстрой (двигался он на удивление тихо для такого большущего увальня. Должно быть, годами практиковался, выслеживая невинных тварей в лесах и полях). Затем он медленно стал поворачиваться под люстрой, просматривая весь библиотечный зал по кругу. Было похоже на тот эпизод в «Красавице и чудовище», когда чудовище танцует с красавицей.

Только никакой красавицы тут не было.

Как и музыки.

Одно только чудовище.

В лунном свете я разглядела что-то у Идеала в руке, он небрежно закинул этот длинный предмет себе на плечо. Когда он повернулся, тускло сверкнули два металлических ствола. Обрез.

Идеал вздернул подбородок. Клянусь, он нюхал воздух, словно гончий пес. Потом посмотрел в нашу сторону, как будто бы прямо на меня. Он столько пялился на меня в эти выходные, что теперь мог угадать, где я, – так мне казалось. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не закричать.

А потом Идеал сделал такое, что у меня сердце чуть из груди не выскочило. Он снял с плеча обрез, поднял его обеими руками и взвел курок. И медленно, молча двинулся к винтовой лестнице.

Я перестала дышать.

Идеал опустил руку на железные перила и поставил ногу на первую ступеньку. И как раз в этот момент снаружи громко заухала сова. Егерь обернулся, проворный, словно кошка, направил стволы на дверь. Затем он быстро и тихо зашагал через комнату, вышел в сад и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Глава 24

Мы выждали по меньшей мере пять минут, прежде чем решились заговорить.

Перекатившись на спину, я тихонько выдохнула от облегчения. Шафин приподнялся на локте, волосы упали ему на глаза. Нел села и нажала что-то в своем «Саросе», чтобы снова зажечь фонарик.

– Ш-ш-ш, – дрожащим голосом шепнула она. – Думаете, он нас видел?

Втайне я была уверена, что видел: как мог он не увидеть, когда смотрел прямо на меня? Но если он нас заметил, почему же просто оставил нас в покое и ушел? Чтобы не напугать Нел до смерти, я предпочла ответить:

– Похоже, нет.

– А что он тут делал, как вы думаете? Нас высматривал?

Опять-таки ее предположение очень походило на правду, но я не хотела пугать Нел.

– Почем знать, может быть, он каждый день так делает. Обходит имение, проверяет, все ли в порядке. Может быть, это входит в обязанности егермейстера.

– Ладно, пока что он убрался, – сказал Шафин, отбрасывая волосы с лица. – Так что же будем делать с этим?

Он все еще сжимал в руках охотничий журнал шестидесятых годов.

– Для начала это неплохо, но нам понадобится что-то еще.

Я подтянулась и села.

– Он прав, сама понимаешь, – сказала я Нел. – Это называется «косвенное доказательство». Посмотри любой детектив с судебным расследованием. Нам нужно что-то еще. Нужно поймать их на месте преступления.

Шафин уперся подбородком в закрытый журнал.

– Но у нас осталась всего лишь одна возможность сделать это. Когда мы отправимся на рыбалку. Так что, Грир, все зависит от тебя. Завтра, если мы останемся здесь, наступит твой черед. Ты же это понимаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Да полно, – сказал он. – Охота, стрельба, рыбалка. На Нел они поохотились, меня подстрелили. Значит, завтра твой черед. И тебе придется самой решать, как ты хочешь поступить.

Он поднялся и размял ноги:

– Нас пригласили сюда потому, что с точки зрения их мира мы – парии. Выскочки, затесавшиеся в школу, где нам не место. Надо нас задавить, запугать, чтобы на будущее у нас не было никаких амбиций. Можно и вовсе нас выполоть, лишь бы восстановить природный порядок вещей. Посмотри на все эти журналы. – Он раскинул руки, пытаясь этим жестом охватить тома, вмещавшие столетия. – Нам с Нел еще повезло. А кому-то пришлось намного хуже. Скольких парней тут успели убить за столетия, пока не было судебной медицины, анализа дээнка и всех этих современных научных методов? И даже за последние сто лет – сколько «несчастных случаев» удалось скрыть благодаря тому, что де Варленкуры все еще живут на феодальный лад, все арендаторы на их земле принадлежат им с потрохами, и каждый слуга в доме тоже. Юные аристократы желают позабавиться, и никто не в силах остановить их. Но теперь…

Он обернулся к Нел.

– Ты и я уже побывали в роли добычи. Мы уже не сможем подловить Генри. Теперь все зависит от Грир.

Он снова обернулся ко мне.

– Если ты согласишься – только ты можешь поймать его на месте преступления.

Я подумала о Джемме Делейни, о Нел, о Шафине. И более всего, как ни странно, я жалела беднягу Аадхиша Джадиджу.

– Я сделаю это, – пообещала я.

– Уверена?

– Уверена, – сказала я.

Шафин выдохнул:

– Тогда нам потребуется план.

– Хорошо бы заранее знать, куда мы отправимся на рыбалку, – сказала Нел.

– Это несложно, – ответил Шафин. – Наверняка на озеро, где мы были в первый день.

– Куда загнали оленя? – уточнила я.

– Вот именно. Это озеро находится на земле Лонгкросса, так что оно принадлежит Генри. Даже Средневековцы не осмелились бы проделывать свои штучки на общественной земле. Кажется, от замка к озеру надо идти на северо-запад, но я не вполне уверен.

– Тут есть комната с огромной картой во всю стену. Чуть дальше по коридору.

– Ага, кабинет управляющего. Пошли. Будет очень полезно разобраться с географией.

А журнал шестидесятых Шафин так и сжимал в руках.

– Не собираешься поставить его на место? – напомнила Нел.

– Ни за что, – сказал он. – Я его заберу с собой.

Не знаю, то ли он хотел наконец-то все проговорить с отцом, только эта запись казалась ему постыдной и он не желал оставлять в Лонгкроссе это свидетельство унижения, выпавшего на долю отца.

– Могут заметить, – спохватилась я.

В ряду книг на длинной полке зияла дырка, словно во рту, из которого выпал зуб. Шафин прошел вдоль полки и немного сдвинул все журналы, так что проем закрылся.

– Вот, – сказал он. – Словно так и было. Никто ничего не заметит, если только специально не вздумает проверять. Пошли. И потише, ребятки: этот мамонт, возможно, все еще где-то рядом.

Нел выключила фонарик, и мы прокрались по коридору – я считала двери, я была уверена, что комната с картой, как я ее мысленно именовала, находится в конце того же коридора, где расположена библиотека. Но большая разница, гарцуешь ли ты по коридору, воображая себя Элизабет Беннет, в полной уверенности, что хозяин имения влюблен в тебя, или спотыкаешься в темноте, воровски пробираясь куда-то и задумывая ниспровергнуть этого же хозяина имения, в то время как его телохранитель бродит поблизости с ружьем. Наконец я решилась и втащила обоих друзей за собой в какую-то дверь.

Нел снова включила фонарик, и я вздохнула с облегчением. Та самая комната, которая мне запомнилась, со столом из ореха и древним глобусом и стеной, полностью занятой тоже старой на вид, но очень подробной картой, каждый уголок Лонгкросса отображен. Я прямиком направилась к ней и принялась в белом свете «Сароса» изучать все эти любовно вычерченные детали. Коснулась пальцем дома – дома, который я еще утром осматривала с таким восхищением. Потом повела пальцем туда, где мы охотились, и туда, где стреляли фазанов. И дальше, в соседней долине мой палец уперся в длинный, неровный овал.

Вот оно, озеро.

Поперек озера были написаны буквы, крупные в расстановку, очень уж озеро большое. «Л-О-Н-Г-М-Е-Р», – прочитала я по буквам. Лонгмер.

С одного конца озера было закрытым, а с другого продолжалось узкой рекой, поперек реки были нарисованы зазубренные линии. Нел ближе поднесла телефон.

– Конрадова Падь, – прочла она.

– Читается «Пад», – поправил ее Шафин. – Это водопад.

– Назван, разумеется, в честь пресловутого Конрада де Варленкура, славного рыцаря, похитителя Истинного Креста и законченного мерзавца.

Я старалась произнести эти слова как можно легкомысленнее, но едва ли кого-то этим обманула: голос у меня так и дрожал. Я не могла оторвать взгляд от озера, словно меня там что-то притягивало, и мы все замерли в тишине, изучая это вытянутое темное пятно.

Я догадывалась, о чем думал Шафин. Наконец он задал этот вопрос вслух:

– Грир, ты умеешь плавать?

– Да, – ответила я. – Я была в школьной команде по плаванию. В старой своей школе, понятное дело. Не в СВАШ.

Я хорошо плавала. В «Бювли» я была одной из лучших, но в СВАШ я даже не пыталась отобраться в команду, в уверенности, что тут полно юных олимпийцев, которые с рождения в специальных непромокаемых памперсах рассекали по собственным просторным бассейнам, так что не стоило мне и беспокоиться. Однако, оставшись без друзей и без телефона, я немало одиноких часов проводила, плавая из конца в конец школьного бассейна имени де Варленкура. Вот и пригодилось.

– Отлично, – сказал Шафин. – Потому что с большой вероятностью тебе предстоит завтра близко познакомиться с озером.

– Если только меня прежде не пристрелят, – заметила я, вспомнив Идеала с его обрезом.

– Нет. – Шафин покачал головой. – Завтра же рыбалка, помнишь? Свои собственные правила – и только свои – они соблюдают. И топить просто так они тебя тоже не станут. Ты же понимаешь, им нравится охота, азарт.

– Но мы не можем использовать Грир как наживку, – вмешалась Нел. – Не хочу, чтобы с тобой произошло то, что со мной, – добавила она, обернувшись ко мне. – Нам нужен хороший план.

И вот при свете «Сароса», – который отец Нел, спасибо ему, снабдил батарейкой, бесперебойно работающей целую неделю, – мы выработали план.

Было уже около двух часов ночи, когда мы выбрались из кабинета управляющего – подготовившись, как мы надеялись, к наступавшему дню.

Мы проводили Нел в «Шевиот», а меня в мою комнату отвел Шафин. Рискованно было вот так шататься всей компанией, но Шафин, теперь-то я это понимала, был единственным в нашей компании джентльменом.

У двери он хотел было распрощаться, но спохватился и снова повернулся ко мне.

– Насчет меня ты угадала – наполовину, – сказал он. – Я в самом деле отправился в Лонгкросс, чтобы кое-кого защитить. Только я думал не о Нел. Я поехал сюда, потому что не могу допустить, чтобы они тебя зацапали. И не допущу.

Я с трудом протолкнула вставший в горле том. Неужели я ему нравлюсь – в том смысле, в каком я-то думала, что нравлюсь Генри? От его слов по всему телу разливалось приятное тепло, но пока я была не готова вникать в их значение. Слишком боялась наступающего дня и того, что может случиться. Лишь бы Шафин и на деле оказался так же хорош, как на словах. Я открыла дверь в «Лоутер», но, прежде чем успела переступить порог, слова Шафина вновь вынудили меня остановиться.

– И если ты вдруг сомневалась, – неуклюже выговорил он, – так ты в самом деле красива. Хоть в этом Генри не солгал.

РЫБАЛКЪ

Глава 25

Я плыла по озеру Лонгмер, изо всех сил пытаясь скрыться от чего-то – от чего?

Оглянувшись, я увидела Средневековцев в лодках с факелами, светлые волосы девочек спускались до самой воды, словно каждая собиралась играть роль Госпожи озера[36]. Черные водоросли, таившиеся под самой поверхностью, хватали меня за горло, душили, тащили на дно. Вода сомкнулась над головой, я начала тонуть. Вдруг надо мной возникло лицо Шафина. «Мы должны ее вытащить, – сказал он. – Она красивая». Затем его темноволосая голова превратилась в блондинистую голову Генри, и уже Генри протянул руку, вроде чтобы меня спасти, но вместо того, чтобы ухватить меня за руку, он ткнул указательным пальцем мне в рот и пребольно оттянул губу. Палец загнулся металлическим крюком и впился в мою плоть. Генри потянул, меня рвануло вверх, водоросли расступились, сквозь воду я поднималась все выше, пока не пробила поверхность – и озера, и сна.

Нет. Я проснулась не задыхаясь, и не в холодном поту, и не села резко, одним рывком, как это показывают в кино. Просто на миг сон и события последней ночи перепутались. На миг, пока я лежала, согреваясь в теплой постели, мне представилось, что сном было вообще все – и разговор в комнате Шафина, и открытие, сделанное в библиотеке, и заговор, который мы составляли в комнате управляющего вплоть до предрассветного часа. Но тут я увидела проступавшую в полумраке голову Джеффри. Сегодня его взгляд о чем-то меня вопрошал, даже молил. Настала пора положить конец охоте.

– Не тревожься, Джеффри, – сказала я. – Я этим займусь.

Откинула одеяло и села.

Часы-дворецкий на каминной доске показывали без десяти шесть, но я не застонала от жалости к себе – нет, так даже лучше. Как раз успею кое-что сделать, пока весь дом не проснулся.

Я встала, порылась под кроватью в поисках рюкзака. Он у меня специальный для походов, из прочного камуфляжного материала. Папа брал его с собой на съемки, а теперь отдал мне. Причем он был не слишком большой, я обмотала его вокруг талии. Затем я сняла с крючка у двери просторный белый халат и накинула его поверх рюкзака. Припомнилось, как вчера в таком же халате расхаживал по замку Шафин. В этом же халате он признался мне, что поехал в Лонгкросс только ради меня. В этом халате он сказал мне, что я красивая. Я слегка покачала головой. Об этом я подумаю позже.

Я побрела вниз, в комнату для обуви, где Генри встретил меня в первый день, в тот вечер, когда начались короткие каникулы. Я хорошо запомнила все, что висело и валялось в этой комнате, – оборудование для рыбной ловли, высокие сапоги, пожелтевшие гравюры с охотничьими сценами. К счастью, в комнате никого не оказалось и я почти сразу нашла то, за чем пришла. Эта вещь попалась мне на глаза в первый день, и накануне я снова обратила на нее внимание – один из полузабытых предметов, прислоненных к стене кладовой, словно ненужный хлам. Я сразу же его сгребла, сложила как можно компактнее и сунула в рюкзак. Этот ненужный хлам вполне мог спасти мне жизнь.

Я сунула рюкзак обратно под халат. Халат был очень большого размера, но все же у меня вырос живот, словно у беременной. Вверх по лестнице я неслась, перепрыгивая через ступеньки. Навстречу мне шли две горничные, но они лишь пробормотали «Доброе утро, мисс», когда я скакала мимо них. Слишком выдрессированы, чтобы хоть слово сказать, да и в Лонгкроссе приходилось закрывать глаза на более странные явления, чем внезапно растолстевшая девушка, бегающая по лестнице.

Я проскользнула к себе в «Лоутер», сбросила халат, запихала рюкзак под кровать и нырнула под одеяло. Только-только устроилась и изобразила, будто мирно сплю, как Бетти постучалась и сразу же вошла. Она прямиком направилась к окну и раздернула занавески с таким противным скрипом, корова зловредная. В комнату хлынул свет, я принялась моргать и потягиваться, словно и не носилась только что по дому.

– Доброе утро, Бетти! – бодро проговорила я.

Она метнула на меня обычный свой злобный взгляд:

– Доброе утро, мисс. Принести вам сюда чай?

– Да, Бетти. Спасибо.

Я решила вернуться к прежнему вежливому обращению с ней. Не хотела рявкать команды, как Средневековцы. Если сегодня все пройдет по плану, их власти скоро придет конец. И даже злосчастная ведьма вроде Бетти заслуживает доброго обращения. Как любой человек.

Она принесла мне завтрак. На этот раз под серебристым колпаком обнаружилась ярко-оранжевая копченая рыбка.

– Не слишком-то деликатно в день рыбалки, Джеффри, – сказала я, стараясь шутить.

Сердце ухало, аппетит упал до нуля, но я заставила себя съесть хотя бы хлеб и пирог, сколько смогла. Мне потребуются углеводы, если все пойдет так, как мы рассчитывали. Но копчушек я не осилила. Не могла даже смотреть на них. Да и нюхать тоже.

Я оделась – и тут в дверь снова постучали. Я открыла – Эсме, Шарлотта и Лара, все трое.

– Чудесно, – сказала я, на миг уподобившись Шарлотте. – Какая честь.

Они все ввалились в комнату, уселись на мою кровать и, пока я одевалась, непрерывно щебетали и уж так были со мной милы. Эсме даже сообщила мне кое-какие сведения.

– Сегодня будем ловить озерную форель, – сказала она. – В Лонгмере ее полным-полно. Добрая старая salmo trutta.

(Средневековцы обожают латинские названия.)

Лара меж тем сделала комплимент моей укладке.

– Замечательная у тебя сегодня прическа, дорогуша, – обычным своим скучающим тоном произнесла она. – В духе двадцатых. Как та золотая молодежь.

А Шарлотта и вовсе сказала мне (возможно ли в такое поверить?):

– О боже, ты так мило смотришься в рыболовном костюме!

Уверена, подобную фразу никто еще не слыхал от сотворения мира. Рыболовный костюм уж совсем не секси: в него входят фланелевая рубашка, толстый свитер и непромокаемые штаны.

Меня в особенности удивила приветливость Лары, но потом я сообразила, что причин дуться у нее как раз нет. Я никакой угрозы для нее не представляла – ни сейчас, ни вчера. Генри попросту играл со мной, льстил, притворно ухаживал, чтобы заглушить в дикарке любые подозрения. По всей вероятности, Генри и Лара поженятся, будут жить в Лонгкроссе и вместе растить таких же злобных блондинистых крысят.

Если бы я и не заглянула в те охотничьи журналы, одной этой перемены в обращении хватило бы, чтобы сообразить: что-то затевается. Это дурно пахло (тухлой рыбой, уж извините). Особенно Шарлотта: с того раза, как в первый вечер она заставила меня накраситься, Шарлотта со мной почти не разговаривала и вдруг сделалась моей задушевной подружкой. С дрожью я припомнила день охоты – в тот раз они точно так же вели себя с Нел. В этом, очевидно, заключалась их роль: постараться, чтобы несчастная глупая жертва чувствовала себя в полной безопасности в тот день, когда ей предстоит стать добычей. И я подумала: интересно, а парни тоже так ласково обходились с Шафином в день стрельбы?

Я прихватила водонепроницаемый плащ, и мы все спустились по парадной лестнице на подъездную дорожку. Пока мы шли к машинам, я оглянулась на пустые окна дома. Вдруг припомнилось, как, уезжая на выходные из школы, я оглянулась – и в каждом окне были чьи-то лица. Сегодня никого, об этом мы тоже договорились заранее, чтобы Средневековцы не догадались о нашем партнерстве. Но я знала: мои новые друзья присмотрят за мной, они в любой момент будут знать, где я нахожусь. Пусть мне и придется войти в львиное логово одной, впервые с начала семестра я не была одинока.

Я не пытаюсь вас уверить, будто в тот момент, когда «Лендроверы» двинулись в сторону озера, я не ощущала страха. Но меня утешала мысль: у нас, дикарей, есть три вещи, о которых Средневековцы и не догадываются.

У нас имелся «Сарос 7S».

У нас было то, что я спрятала в рюкзаке.

И – мы были друг у друга.

Глава 26

Мне всегда казалось, что выражение «Сердце на миг перестало биться» – чушь собачья.

Но когда мы все вышли из «Лендроверов», и пустились в длинный пеший путь – вниз с холма к озеру Лонгмер, и я увидела шедшего навстречу мне Генри, сердце и впрямь на миг замерло. Все вместе – ужас, возбуждение, печаль, такая путаница вдруг началась в голове. Беда в том, что мой мозг не удосужился послать гонца к сердцу и сообщить, что я не должна больше испытывать никаких чувств к Генри.

– Грир! – произнес он в обычной своей манере, точно удивился и обрадовался моему появлению. – Я тебя искал вчера после ужина. Куда же ты вдруг подевалась?

– Спать легла, – ответила я. – Ужасно устала после всего, понимаешь, и этот несчастный случай с Шафином, и вообще.

«Называй это несчастным случаем. Веди себя так, словно Генри ни в чем не виноват. Приступай к осуществлению плана».

Я посмотрела на длинное-длинное серебряное озеро, где два дня назад погиб олень. Лиловые холмы окружали нас со всех сторон, оранжевые деревья окаймляли воду. Отсюда я могла разглядеть длинный деревянный мол, выдававшийся в воду, рядом были привязаны три изящные легкие лодки, слуги в вощеных куртках и сапогах по бедра складывали в лодки удочки и пластиковые контейнеры – с чем, я понятия не имела. Пирс, Куксон и три сирены разбились на группки по лодкам. Я про себя молилась о том, чтобы оказаться вместе с Генри. Двинулась к берегу и постаралась сделать так, чтобы Генри оставался рядом со мной: начала говорить ему на ухо, словно по секрету:

– Послушай, я хотела тебе сказать, ну, я вчера в самом деле сильно распереживалась. Это был такой шок – никогда раньше не видела, чтобы человека подстрелили. Хоть и живу в Манчестере, – пошутила я. – Не забывай, я ничего такого в детстве не видела.

Взмахом руки я охватила озеро, холмы и пламенеющие деревья, но этот жест подразумевал намного больше – привилегированное существование. Охоту – стрельбу – рыбалку.

– Наверное, для тебя и твоих друзей это иначе. То есть, как сказал Куксон, такие происшествия случаются то и дело. Я так понимаю, этого не избежать, когда из дробовиков во все стороны разлетаются мелкие пульки, кого-то, глядишь, и зацепит. Так что я слишком переволновалась, конечно. Зря я кричала и требовала вызвать «скорую помощь». Твой дом, твои правила, верно?

Выражение его лица смягчилось.

– Большое спасибо, – сказал он с легким церемонным поклоном. – Я принимаю твои извинения и высоко их ценю. И считаю своей обязанностью подчеркнуть, что доктор Моранд – прекрасный врач, он имеет огромный опыт лечения как раз последствий таких незначительных неприятностей, какие случаются во время стрельбы. Он всегда помогал нашей семье – моего отца лечил, еще когда тот был маленьким мальчиком.

Я притворно вздохнула. На самом-то деле меня это сообщение не застало врасплох, Шафин же говорил мне, что доктор очень стар. Но надо продолжать игру. Я кивнула и спросила:

– Шафину лучше?

Тоже часть плана: скрывать, что мы виделись с Шафином после ужина и уж тем более тот факт, что мы провели вместе полночи.

– Он в полном порядке. – Генри приподнял бровь, как Роджер Мур в роли Джеймса Бонда, и улыбнулся мне. – По правде говоря, когда я заглянул к нему после завтрака, мне показалось, ему очень даже хорошо. У него такая симпатичная сиделка – Нел взялась ухаживать за ним.

И это опять-таки составляло часть нашего плана: чтобы Нел отправилась завтракать в комнату Шафина, пусть слуги или Средневековцы, если кому-то вздумается изобразить заботу о раненом и заглянуть к нему, увидят их вместе, чтобы сложилось впечатление, будто эти двое теперь парочка. До прошлой ночи я и вовсе бы подумала, что им и притворяться не надо, но теперь, даже несмотря на сильную тревогу о том, что предстояло мне в этот день, я все еще чувствовала тепло от того комплимента, который сделал мне на прощание Шафин, – ведь он назвал меня красивой. Я даже еще не поняла толком, как мне с этим быть, но и не могла перестать об этом думать.

– Да, им вроде бы вполне уютно вдвоем, – продолжал Генри, – а поскольку у Шафина действует только одна рука, рыбачить он, понятное дело, не сможет…

– И эпической борьбы нам не предстоит, – подхватила я.

– Нет, – сказал он, и ему почти удалось скрыть злорадство. Да уж, конкуренцию Генри устранил на корню. – И Шанель осталась присматривать за ним. Наверное, они присоединятся к нам на ланче в лодочном павильоне.

Я тоже на это рассчитывала, ведь и об этом мы договорились ночью. И следующие слова, которые я сказала Генри, тоже были согласованы заранее.

– Честно говоря, едва ли Шанель захочет еще принимать участие в охотничьих забавах, – доверительно сообщила я. – После того что случилось в первый день, она так и не оправилась. После того, как собаки за ней гнались. Она сильно переменилась.

– В чем она переменилась? – Генри искренне заинтересовался.

– Она… как бы это сказать… сдулась, – пустилась я рассуждать. – Мне кажется, впредь она уже не будет хвалиться своими деньгами. – Я покосилась на Генри и добавила: – Наверное, неприятности сблизили Шафина и Нел. И это, пожалуй, хорошо.

– Почему хорошо?

– Ну… – Я притворилась, будто усиленно размышляю. – Может быть, Шафин перестанет разыгрывать из себя индийского принца. И не будет даже пытаться спорить с тобой. Наверное, их обоих удалось, как бы это сказать, поставить на свое место.

Тут уж я не могла ошибиться – по его лицу разливалось явное удовлетворение. «Отлично, – подумала я. – Сработало». Нам требовался правдоподобный предлог, чтобы Шафин и Нел могли уклониться от участия в рыбалке и вместе с тем чтобы Генри поверил, будто ему удалось подавить плебеев. Более того: чтобы он поверил, что ему удалось их сломить. Вот только он напрасно в это поверил, ох напрасно.

Когда мы подошли к причалу, я разглядела, что один из слуг в вощеной куртке – Идеал. Он двинулся нам навстречу по галечному пляжу, притронулся пальцем к кепке, приветствуя своего господина. Я была очень тепло одета, но при виде егермейстера меня пробрала дрожь. Вспомнилось, как накануне он стоял в библиотеке, медленно поворачивался, держа на плече обрез, вынюхивая нас. Я собралась с духом и посмотрела ему прямо в глаза – ничто в выражении его лица не подтверждало, что он заметил нас тогда в нашем убежище. Его выцветшие глаза глядели на меня без малейшего интереса.

– Ну что, Идеал? – сказал ему Генри. – Все готово? – Обернувшись ко мне, Генри добавил: – Сегодня Идеал будет нашим гайдом.

Что такое гайд, я понятия не имела, но сделала вывод, что егермейстер отправится на рыбалку с нами.

– Он будет управлять лодкой и помогать тебе, пока ты не разберешься с удочкой.

Сердце камнем ухнуло в пятки. При свете дня Идеал казался не столь устрашающим, но, если он будет со мной в одной лодке, это вполне может сорвать тот план, что мы так тщательно продумали ночью.

Я отвела Генри в сторону:

– Я вроде как надеялась, что мы с тобой немножко побудем вдвоем?

Генри усмехнулся и погладил меня ладонью чуть выше локтя. Противно признаваться, но это было приятно. Видимо, не получается вот так сразу выключить чувства, даже если парень, который тебе, как ты думала, нравился, оказался маньяком-убийцей.

– Я тоже на это рассчитывал, – сказал Генри. – Но утром мы будем плавать вместе с Идеалом, а днем уж найдем свободный участок озера, где сможем остаться одни. Ты согласна?

– Замечательно, – сказала я. – Именно то, чего мне хотелось.

Когда мы шли по хрустящей гальке, у меня один раз снова остановилось сердце: Генри галантно взял у меня из рук мой рюкзак. Я не предусмотрела такого джентльменского жеста с его стороны и с перепугу вцепилась в свою собственность, но тут же вынуждена была отпустить – если бы я чересчур начала суетиться по этому поводу, это неизбежно вызвало бы подозрения.

– Что это у тебя? – спросил он. – Спасательный жилет?

Вообще-то он почти угадал.

– Нет. – Я с усилием расхохоталась. – Запасные свитера. Я вчера что-то сильно промерзла. И днем раньше тоже.

Мы прошли по причалу в первую из дожидавшихся нас лодок. Маленькое полированное деревянное суденышко, мотор свешивался за борт, на открытках с морского курорта подобные лодочки очень мило смотрятся. Настала пора осуществить очередной пункт плана. Генри первым ступил в лодку, под его весом она устрашающе закачалась. Он протянул мне руку, а Идеал, остававшийся на причале, взял меня за другую руку. Так они вместе помогали мне спускаться в лодку, но я нарочно споткнулась и, падая, схватилась за Генри. Он поддержал меня, и я тяжело плюхнулась на сиденье, убедившись при этом, что здесь, на носу, воссоединюсь со своим рюкзаком. Последним в лодку влез Идеал, она просела под его тяжестью. Для пущей убедительности я изо всей силы вцепилась руками в борта.

– Знаешь, а это даже к лучшему, что Идеал плывет с нами, – пробормотала я. – Если что, поможет меня из воды вытаскивать.

– Вот как? – откликнулся Генри.

– Ну да. Я совсем не умею плавать. Обидно, правда?

Конечно, я здорово рисковала – положилась на то, что ни один Средневековец не видел, как я рассекаю от бортика к бортику по школьному бассейну. Однако у меня имелись основания надеяться, что они об этом не знают: я ходила в бассейн рано утром, поскольку, привыкнув к соревнованиям по плаванию, раздражалась, когда вокруг болтались какие-то купальщики и вместо дела брызгались друг в друга водой. Ни с кем из Средневековцев я ни разу там не встретилась, потому и думала, что они меня в бассейне тоже не видели. Во всяком случае, Генри вроде бы не распознал мою ложь и ответил мне самым средневековским выражением:

– Черт побери.

– Да, – горестно кивнула я, – где ж этому научиться в Манчестере.

Вообще-то в Манчестере миллион общественных бассейнов, где «простонародье» вполне может научиться плавать, но я рассчитывала на закоренелый снобизм Генри, его заведомую уверенность, что сиволапые плавать не умеют. Сработало.

– Ну да, конечно, – сказал он. – Что ж, рад буду заодно поучить тебя и плаванию.

Я захихикала – глупенький такой смешок получился, немного на Эсме похоже:

– Ой, только не сегодня, правда же?

– Нет, конечно, – засмеялся он в ответ. – Слишком прохладно для этого. Верно?

Как ни странно – даже извращенно – это звучит, рыбалка мне на самом деле понравилась. Я была уверена (мы все, трое заговорщиков, так думали), что утром никакие неприятности мне не грозят (и все же на всякий случай Шафин и Нел все время за мной наблюдали, можете быть спокойны). Мы вроде бы к тому времени разобрались с излюбленным методом Средневековцев. Сначала славное утречко, посвященное кровавому спорту. С намеченной добычей все преувеличенно любезны, все кажется таким простым и приятным. Смотри, какие мы все хорошие ребята. Смотри, какие красивые тут места. Потом роскошный ланч, примерно миллион разных блюд, сто тысяч слуг. Спиртное рекой. А во второй половине дня, с приближением ночи, тут-то и начинаются темные дела. Тогда мне нужно будет держать ухо востро.

И я буду начеку, непременно. Однако пока я могла вести себя так, будто ничего не изменилось, будто я наслаждаюсь этим развлечением и влюблена в Генри де Варленкура. Я решила, единственный способ пережить это утро и не впасть в панику – да такую, когда руки потеют, брюхо схватывает, – это притвориться, будто я ничего не ведаю. Вжиться в образ. И это сработало.

Беда только в том, что сработало чуточку слишком хорошо.

Все утро Генри учил меня, как забрасывать удочку. Уж так нормально он себя вел, так обходительно. Проявлял неисчерпаемое терпение, ничуть меня не торопил, заботился о том, чтобы я тоже сумела получить удовольствие. Я смотрела, как Идеал готовил для нас удочки.

– Мы будем сегодня ловить коричневую форель, – сказал Генри, – поэтому используем легкий спиннинг. – Он продемонстрировал мне удочку с какой-то катушкой на рукояти. – Для коричневых самое подходящее. У них отличное зрение, приходится брать очень тонкую леску, в одну нить.

Он показал мне леску, зажав ее между пальцами, ее и правда едва можно было разглядеть – тонкая и прозрачная, как стеклышко.

– И мы насаживаем на крючок червяка? – спросила я, припомнив вдруг мой сон.

– Вообще-то не червяка. Форель на наживку не поймаешь – хватать-то они ее хватают, но у них острые зубы, они вполне способны прокусить леску. Поэтому используем приманку. Такую, например.

Он достал из пластикового контейнера не извивающегося червяка – вот чего я боялась, – а что-то довольно красивое. Это была крошечная блестящая рыбка из пластмассы и фольги, с золотистой переливающейся чешуей, местами она отливала серебром и медью, а там, где у настоящей рыбки должен быть хвост, у этой имелся небольшой тройной крючок. Каким-то образом части рыбьего тельца были сочленены, подвижны – она как будто бы плыла.

– Точно воспроизводит все движения рыбы, – похвастался Генри.

Такую рыбку я бы охотно в качестве медальона носила.

– До чего ж красивая! – восхитилась я.

– Приманка. Называется воблер. Ни одна форель не устоит.

– Так они едят других рыб? – Что-то меня эти каннибальские ухватки смутили.

– Хуже того. Наживка выглядит похожей на их собственную молодь. Коричневая форель пожирает своих мальков.

Я с жалостью поглядела на блестящую серебристую вещицу:

– Господи!

– Да, – произнес Генри. – Природа порой жестока. Человек отнюдь не единственный хищник на Земле.

Он поднялся в лодке во весь рост:

– Испытаем нашу удачу, Идеал. Грир, ты пока сиди спокойно, а в следующий раз будет твоя очередь.

Не стану врать. Рыбалка – это постоянные остановки, ожидание, потом приходится перебираться на другое место, «попробуем теперь здесь». Но вышло солнце, я любовалась восхитительным ландшафтом, озеро и горы, и все было прекрасно. По большей части, честно говоря, я наблюдала, как Генри уверенно забрасывает наживку в воду, он выглядел прирожденным рыбаком, да так оно на самом деле и было. Мне припомнился Брэд Питт в фильме «Там, где течет река»[37]. Видели это кино? Брэд там неплохо смотрится, но с Генри не сравнить. Думала я о Шафине и Нел, надеялась, что они пока не слишком за меня волнуются. Мне бы хотелось иметь какой-то способ сообщить им, что со мной все в порядке. Лучше лучшего.

И я совсем было расслабилась, но тут-то и началась движуха, приманка запрыгала под водой, Генри ухватил удочку и стал тянуть изо всех сил. Я даже испугалась, что рыба его пересилит, но он привычным движением руки высоко поднял удочку, и рыба целиком выскочила из воды – огромная бронзовая рыбина – и плюхнулась на дно лодки. Я поспешила убрать с дороги свои сапоги и во все глаза смотрела, как Генри вынимает изо рта у рыбины крючок, – а затем он одним ударом о борт размозжил форели голову. И сразу все затихло, рыба перестала биться, лежала у Генри на руках, такая красивая, переливчатая, чешуя блестела на солнце, открытые глаза как бусины – и совершенно мертвая.

– Покойся с миром, форель, – сказала я с легкой грустью.

Генри засмеялся:

– Не стоит особо жалеть форель. Они и сами не слишком-то добрые.

Ну да, они убивают своих детей, это мне в память врезалось.

– Да, но если кто-то не очень тебе нравится, это еще не повод его убивать.

Невольно мне припомнились охотничьи журналы и человеческие имена в списках добычи, но в ту минуту это казалось далеким кошмаром.

– Ладно, а как тебе такой повод, – заговорил Генри (Идеал тем временем сунул рыбину в пластиковый контейнер и плотно закрыл крышку), – это еда, и, кстати говоря, очень вкусная еда. За ланчем ты в этом убедишься. Мало что сравнится с форелью, которая еще полчаса назад плавала в озере.

Он взял другую удочку, взвесил ее на руке:

– Ты же заметила, как у нас устроено меню: мы съедаем все, что убиваем.

Я прищурилась, солнце било в глаза:

– Значит, ради одной лишь забавы ты бы охотиться не стал?

– Разумеется, нет, – ответил Генри. – Забава лишь дополнительный бонус. Для охоты нужна настоящая причина.

Так убедительно он говорил.

– Давай, – сказал он. – Твоя очередь.

Он помог мне встать в лодке, все время держа меня за руки. И снова проделал тот номер Тома Круза из «Цвета денег»: обнял меня сзади, но на этот раз – чтобы научить меня держать не бильярдный кий и не ружье, а удочку. Он показал, как расставить ноги для равновесия и легким движением запястья забросить в воду леску с наживкой, как вести наживку, чтобы ее не затянуло под киль лодки. Ждать пришлось долго, но ждать в такой обстановке, сильные руки Генри обнимают меня, его теплое тело прижимается к моей спине, – да я счастлива была ждать столько, сколько понадобится.

Но вот удилище дернулось, изогнулось, как охотничий лук.

– Давай же, тяни! – закричал Генри, внезапно взбудоражившись, и сам потянул меня за руку.

Рыба оказалась невероятно сильной, мне казалось, я ее не удержу даже с помощью Генри. Сердце чуть не разрывалось, я тащила, тащила изо всех сил.

– Наматывай! – крикнул Генри.

Растерянная, почти в панике, я начала вертеть катушку спиннинга, а Генри тащил, потом он сматывал, а я тащила. Мы оба сматывали, мы оба тащили. Не знаю, кто из нас в итоге выдернул форель, но наконец-то серебряная рыбина вылетела из воды, отчаянно размахивая хвостом, хрустальные капли так и летели во все стороны, сверкая в лучах еще невысоко поднявшегося солнца, будто бриллианты или подвески люстры.

– Красавец! – ахнул Генри. – Не упусти его, делай что хочешь, только не упусти.

Я сумела повернуться так, чтобы рыба зависла над лодкой, и тогда Идеал смог ухватить ее и швырнуть на дно лодки. Самец форели скакал и извивался, словно в приступе эпилепсии. Он был так силен, грохотал по деревянному днищу, как молотком.

– Попался! Ты справилась! – сказал Генри.

Мы цеплялись друг за друга, задыхаясь, смеясь, озерная вода окатила нас с головы до ног.

«Красавец! Делай что хочешь, только не упусти его», – этот приказ эхом отдавался у меня в голове. Я была в восторге. Прошлая ночь, наши страхи, наш темный заговор – все было напрочь забыто в этот миг извращенного торжества. Я стала одной из них, в ту минуту я была Средневековкой, и это было офигенно. Я сразу влюбилась в рыбалку, я была влюблена в Генри, я готова была любить даже угрюмого старика Идеала, который сделался чуть ли не словоохотлив – по его меркам – при виде моей добычи. Словно я в клуб вступила или в тайное общество. Забылся настолько, что заговорил со мной:

– Прихватите эфтого, шоб с лодки не выстрепал. Тот еще ушлец, эфтот вот.

Я наклонилась, чтобы придержать свою добычу.

– Осторожнее, Грир, – предупредил Генри. – У форели очень острые зубы. Держи его крепко и смотри внимательно.

Я сумела-таки взять рыбину в руки. Она оказалась удивительно тяжелой, а чешуя была очень скользкая. Я ухватила ее позади головы, чтобы мои пальцы не попали случайно между судорожно сжимавшихся и разжимавшихся челюстей, но что же делать дальше?

– Хочешь, я? – предложил Генри, в упор глядя на меня. Глаза у него стали синие-синие.

– Нет, – сказала я, вдруг обретя уверенность в себе. – Я сама.

Рыба отчаянно извивалась. Но я с силой ударила ее головой о борт лодки, и, к моему изумлению, форель сразу повисла неподвижно, словно ее выключили. Я продолжала сжимать ее в руках, будто впав в транс, и так и простояла минуту, а то и дольше – пока Идеал не вынул из моих рук склизкую тушку и не убрал ее к предыдущему рыбьему трупу в пластиковый контейнер.

Я села рядом с Генри. Шок настиг меня. Генри ласково меня обнял.

– Ты прекрасно справилась, Грир. Форель, в отличие от оленя и фазана, добыча кусачая. Она вполне способна травмировать человека.

Я обдумывала его слова, пока Идеал разворачивал лодку, направляясь обратно к берегу. С утра я думала, что мне предстоит стать кем-то вроде этой рыбы: зубастой добычей, которая кусает охотника. Но теперь я видела, какая все это глупость. Наш план, составленный глухой ночью в комнате управляющего, был смехотворен. Вот настоящая жизнь. Я не испугалась и не жалела свою добычу. Я была в бешеном восторге. Оленя я оплакивала, горевала из-за бедных комочков перьев – фазанов, – но рыбу я убила собственными руками, и мне это пришлось по душе. Я вспомнила тот разговор в Лайтфуте с Эсме, я тогда еще подумала, что смерть рыбы меня особо не огорчит. Но я и не догадывалась, что убийство рыбы приведет меня в экстаз.

Генри, пристально за мной следивший, сразу угадал, что со мной творится:

– Классное ощущение, да?

Я кивнула, на миг растеряв слова.

– У тебя глаза блестят, – продолжал он. – Это взгляд хищника. Ты начинаешь понимать.

– Что понимать?

– Охоту-стрельбу-рыбалку, разумеется, – сказал он. – Ради чего все это.

– Насчет охоты и стрельбы я пока не уверена, – призналась я. – Но рыбу-то не жалко.

– Рыба тоже замечательная бывает, – возразил он. – Взять хотя бы угрей – они каждый год преодолевают тысячи миль, чтобы метать икру в Саргассовом море. А форель – она так стремится продолжить свой род, что преодолевает самые крутые водопады.

– Ну что ж, у них есть причина, – сказала я, вдруг как-то особенно ощутив прикосновение его руки. – Они исполняют свою биологическую миссию. Они хотят… размножиться.

Повисло многозначительное молчание.

– Да, – хрипловато выговорил Генри. – Природа вынуждает нас идти на все, чтобы повториться, чтобы выжил именно твой вид.

К тому времени как лодка вернулась к причалу – нам пора было перекусить, – я практически уговорила себя, что Шафин, и Нел, и я вместе с ними выдумали весь этот кошмар про охоту-стрельбу-рыбалку. Я так усердно притворялась, будто отлично провожу время и будто мне нравится Генри, что в итоге и время хорошо провела, и Генри мне понравился. А наши тайные полуночные прогулки выглядели теперь дурацкой готической фантазией.

К счастью, за ланчем мне предстояло встретиться с Шафином и Нел. Надо было срочно с ними поговорить. Теперь у меня появился альтернативный план вместо того, который мы сочинили ночью. Я решила объясниться с Генри. Возможно, записи в охотничьих журналах – просто не слишком умная шутка. Или какая-то дурацкая традиция, или таким образом отмечаются несчастные случаи, Шафин же предполагал такое объяснение. Может быть, и анисовые семена в кармане куртки – совпадение. Сам же Генри мог их туда положить, чтобы собаки держались к нему поближе, ведь это его куртка, и он забыл их высыпать, когда отдавал куртку Нел. Имена собак просто обыгрывают античную традицию, ученая шуточка именно в духе Средневековцев. Я саму себя обманывала, понимаю, но я чувствовала, что наш план придется отменить, я не стану его осуществлять. Я снова отказывалась верить, что этот представитель золотой молодежи, этот очаровательный молодой человек, не жалевший времени и труда, чтобы порадовать меня в то утро, – чудовище. Наверное, говорила я себе, идя рука об руку с Генри к лодочному павильону, мы сами себе выдумали монстра в темноте полуночной библиотеки.

Глава 27

Из трех клевых мест, где мне довелось угощаться ланчем в Лонгкроссе, лодочный павильон оказался самым клевым.

Это было вытянутое деревянное строение на берегу озера, с дощатой верандой на столбах, которая выходила прямо к воде. Огонь на этот раз не разводили – ясное дело, когда вокруг столько дерева, – зато вдоль стола расставили небольшие закрытые печки, и благодаря им внутри было тепло и приятно. А самое приятное – этим лодочный павильон выгодно отличался от беседки, где мы ели в день охоты, и от «причуды» в день стрельбы – тут внутри, прямо рядом с нами, на зеленоватой воде колыхались самые настоящие лодки, мерцали в озерной глади всполохи свечей.

Да, всполохи свечей. Потому что за исключением той особенности, что на этот раз с нами вместе за столом оказались лодки, все остальное проходило как в прочих трапезных залах Лонгкросса. Белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, ряды серебряных приборов, горки фруктов – на этот раз зеленые яблоки, точно в цвет воды. Сказочные декорации.

Меня так заинтересовал этот лодочный павильон и я так подсела на крючок (извините) рыбалки, что намеченная встреча с Шафином и Нел снова была забыта и наш общий план вылетел у меня из головы. Я целиком и полностью перешла на сторону де Варленкура. Понимаю, как скверно я выгляжу после такого признания (и вы еще не слышали, что было дальше), но побывали бы вы сами в обществе Генри, тогда бы и поняли, какой от него исходил шарм.

Я сидела между Генри и Куксоном – между двумя Генри, – а Шафин и Нел далеко от меня, на другом конце стола, их там устроили друг подле друга. Оба выглядели безукоризненно – и оба выглядели усталыми. Нел оделась так, как наряжалась до этих выходных – все в облипочку, все немножко слишком яркое. И я была рада видеть это: она вернулась к собственному стилю и тем самым послала к черту Средневековский дресс-код, как я поступила накануне вечером, выбрав сшитое мамой платье. Шафин надел кремовую рубашку в неброскую зеленую клетку и куртку цвета мха. Рука у него теперь была на подвязке, похоже, старичок-доктор заглядывал к нему с утра. Неуклюже, левой рукой, он кое-как хлебал суп. Длинные, укладывавшиеся слоями волосы были немножко растрепаны – видимо, и причесываться одной рукой неудобно. И все равно он выглядел гордым, благородным, именно в такие минуты я сравнивала его с принцем Каспианом, и невольно я мысленно сказала ему: «Ты тоже красив».

Я разрывалась надвое – была счастлива увидеть своих новых друзей, ведь теперь я считала их настоящими друзьями. И вместе с тем отчаянно спешила объяснить им, что от нашего плана придется отказаться. Понимаете, я же догадывалась: если мы вздумаем воплотить свой замысел в жизнь, нас навсегда изгонят из этого мира, а может быть, даже из школы исключат. Это было похоже на тайный выход на крышу Лонгкросса, куда я не смогла проникнуть без помощи Генри, на дверь в Нарнию, которая, однажды захлопнувшись, уже никогда не открывается. Если мы сейчас свернем с того пути, на который так необдуманно вышли, то сможем навсегда остаться в Нарнии. Вернемся в СВАШ и будем себе счастливо учиться в шестом классе, тем более что мы подружились и всегда сумеем поддержать друг друга. Конечно, трудно будет убедить их отказаться от плана, ведь Нел так ужасно испугали эти собаки, а Шафин, мне кажется, мстил не столько за свою рану, сколько за то, что в свое время тут подвергли унижению его отца. Настоящий принц Каспиан, поклявшийся уничтожить врагов своего отца. Истинный мститель за семейную честь.

Суп был съеден, и слуги принесли рыбное блюдо. Тусклым глазом на меня с тарелки уставилась форель, ее бок был прорезан в трех местах, под три ломтика лимона. Я смотрела на рыбу, она смотрела на меня.

– Это…

– Да, – подтвердил Генри. – Тот великан, которого ты выловила.

Это был для меня совсем новый опыт. Поскольку оленину приходится подвешивать и ждать, пока она слегка протухнет, о чем так высокомерно уведомила меня Эсме, это был первый раз, когда мы сразу стали есть тех, кого только что убили. Я вообще-то не очень люблю рыбу и потребляю ее главным образом в виде рыбных палочек или филе из фастфуда, из-под золотых арок Макдоналдса. К такой разновидности – с хвостом и чешуей – я не привыкла. Я даже не знала, как ее разделывать, но брала пример с Генри: проткнула хрустящую кожицу и подцепила на вилку немного белого мяса. И в самом деле божественно вкусно, только я никак не могла расслабиться и с удовольствием поедать свою добычу. С одной стороны, у меня толком не было аппетита, слишком уж я переживала из-за того, что предстояло во второй половине дня, особенно на закате. С другой стороны, не могла же я просто сидеть молча, не участвуя в разговоре. Чтобы передать нужное сообщение Нел и Шафину, я должна была перекричать Средневековцев и завладеть беседой. Я сама не понимала, где набраться храбрости, чтобы приступить к этой задаче, но тут Генри сделал кое-что, что убедило меня в моей правоте.

Шафин возился с рыбой, Нел явно так же мало понимала в этом деле, как и я, и не могла помочь ему. Вдруг Генри встал, обошел стол, наклонился над тарелкой Шафина и словно телешеф ловко разрезал рыбу вдоль позвоночника, отделил с обеих сторон филе и выложил его аккуратно перед Шафином, чтобы тот мог справиться и левой рукой.

Так благородно это было проделано – с такой добротой, без суеты, – что я окончательно убедилась: Генри – на стороне добра. (Да, знаю, знаю.) Ведь не стал бы он рыцарствовать, если бы желал нам всем смерти? Ведь палач не подает приговоренному руку, чтобы тот, не споткнувшись, залез на эшафот?

Я должна была дать ребятам понять: наш план отменяется.

– Какое красивое озеро – Лонгмер, – сказала я Куксону достаточно громко, чтобы меня услышал весь стол. – Напоминает Лох-Несс. Я была там однажды с отцом.

На самом деле мы с отцом там и близко не бывали. То есть папа, может, и бывал, он где только не снимал свои документальные фильмы, но я Шотландию в глаза не видела. Все, что я могла поведать о Лох-Нессе, я почерпнула из «Частной жизни Шерлока Холмса», а этот фильм славится отнюдь не реализмом в передаче деталей.

Куксон проглотил кусок.

– В самом деле? – спросил он тем скучающим тоном, каким представители высших классов разговаривают с докучливым собеседником, когда вежливость не позволяет просто его оборвать. – Ты считаешь, что Лонгмер похож на Лох-Несс?

– Да, там горы точно так же подступают к воде, – в отчаянии сымпровизировала я.

Хорошие манеры Куксона иссякли.

– Как у девяноста девяти процентов британских озер, ты это имеешь в виду?

– Нет, я понимаю, что Грир имеет в виду, – пришел мне на помощь Генри, вернувшийся с другого конца стола. – Общий контур – как они окружают озеро. Лонг Фелл при подходящем освещении и правда немного похожа на Мьяул Фуар-монай.

Я понятия не имела, о чем это Генри толкует, он мог бы с тем же успехом говорить на марсианском наречии, но он, сам того не зная, помог мне передать друзьям сообщение. Мне только и требовалось, чтобы кто-то из Средневековцев припомнил главную достопримечательность Лох-Несса. Уж наверное, при своем образовании об этом они слышали.

– Я ничего про Лох-Несс не знаю, – заявила Эсме. Затем она картинно содрогнулась и добавила: – Только про монстра.

Наконец-то. Мысленно я возблагодарила богов, которые правят Средневековцами.

– А я знаю! – вмешалась Шарлотта. – У бабушки там рядом усадьба. И я могу вас заверить: все эти выдумки про монстра – чушь.

– Это вопрос веры, – заметил Генри.

– Что ты этим хочешь сказать? – удивилась Шарлотта.

– Ну, – сказал он, накалывая на вилку кусочек рыбы, – либо ты веришь, что оно существует, либо не веришь. Доказательств все равно не хватает.

Он обернулся ко мне, поглядел в упор этими своими синими глазами:

– А ты во что веришь, Грир?

Вдруг меня охватило пугающее чувство: уж не знает ли он в точности, о чем на самом деле идет речь? Верю ли я, что он преступник, готовый убивать? Или же нет?

Он следил за мной. Шафин и Нел следили за мной. Все, кто сидел за столом, не сводили с меня глаз.

– Я верю, – медленно проговорила я, – верю, что никакого чудища нет.

Теперь я смотрела прямо на Шафина и Нел. Мне было перед ними стыдно, вроде бы я их подвела. Но я не могла осуществлять и дальше наш план. Слишком серьезные выдвигались обвинения. Придется подключить полицию, социальные службы, жизни молодых людей будут испорчены.

Я не была уверена, что Нел меня поняла. Но Шафин сразу сообразил.

– Но доказательство существует! – почти выкрикнул он. Теперь все обернулись к нему. – Доказательство, что монстр – не выдумки. Есть свидетельства. Множество свидетельств за десятилетия. Люди видели все собственными глазами – это ли не доказательство!

– Спьяну померещилось. – Это, как ни смешно, высказался Пирс. – В Шотландии все пьют.

Это при том, что у него у самого язык уже заплетался от выпивки.

– Не выступай, Пирс, – ласково попросила его Шарлотта (вот уж не слыхала, чтобы реальные люди так выражались).

Шафин словно и не слышал этих реплик. Он не сдавался.

– Есть же фотографии. Как насчет знаменитого «фотоснимка хирурга», сделанного в тридцатые годы? Там как будто бронтозавр плывет – огромное тело, маленькая голова на длинной шее. Фотография, Грир! Доказательство – черным по белому!

Черным по белому. Точно так же он назвал то, что мы увидели ночью в охотничьем журнале: «Доказательство черным по белому».

– В «Частной жизни Шерлока Холмса» монстр оказался подводной лодкой, – напомнила я.

– Но это литература, – стоял на своем Шафин. – А Роберт Кеннет Уилсон, сделавший ту фотографию, полковник медицинской службы, хирург. Ученые обычно не склонны к фантазиям.

– Но это же оказалась подделка, разве не так? – скучающим тоном обронила Лара. – Кажется, было доказано, что снимок обработали? На негативе чудовища не было. Ученые, может, и не склонны к фантазиям, но на фальсификациях часто ловятся.

Да уж, Средневековцы умели поддержать разговор. Снова я сделала глупость – забыла, насколько они умны. И к тому же они получили отличную подготовку, их ум воспитывали и тренировали с детства, за немалые деньги, они не теряли время, таращась часами в монитор, и учились общаться за столом тоже с ранних лет – как только их пускали за общий стол.

– Это верно, – подхватил Куксон. – С помощью косвенных улик можно доказать все что угодно.

Снова мне почудилось, будто Средневековцы точно угадали, о чем мы, дикари, ведем тайный разговор. Неужели Куксон намекал, что обнаруженное в охотничьем журнале тоже небезупречно?

Сейчас я должна пояснить – хотелось бы мне прямо тогда, в тот момент, сказать об этом Шафину и Нел, – что причина была не в том, что я струсила. Я и тогда признавала, что в Лонгкроссе творится что-то нехорошее, и готова была начистоту поговорить об этом с Генри. Но в ярком свете дня уже невозможно было представить себе Средневековцев убийцами. Наверное, они разыгрывали жестокие шутки и порой их игры становились опасными. Наверное, у них имелись обряды инициации. Мы же слышали про такие в американских университетах Лиги Плюща, они испытывали соучеников – на что человек готов пойти, лишь бы стать Средневековцем. Но убийство или хотя бы покушение? Я просто не могла в это поверить. Шафин смотрел прямо на меня, в темных глазах мольба.

– Пусть никто и не видел чудовище в действии, это еще не значит, что его нет.

– Ты прав, – ответила я, в свою очередь стараясь заверить его взглядом, что я вовсе не собираюсь отказаться от всей затеи, только осуществить наш план я собираюсь иначе, на свой лад.

Такую сложную мысль не очень-то получалось передать взглядом, и я опасалась, что Шафин ничего не понял. Но как бы ни огорчался по этому поводу Шафин, я уже приняла решение: я сделаю все по-своему. Когда мы с Генри останемся наедине, я выскажу ему прямо в лицо то, что стало известно нам троим, и дам ему шанс объясниться. Шафину же я сказала, подчеркивая каждое слово:

– Я просто считаю, что все это требует более подробного расследования.

– Так-то оно так, – ответил он. – Но тем, кто будет заниматься расследованием, следует соблюдать осторожность. Глубокое темное озеро, на дне чудовище. Неизвестно, на что наткнешься, если попытаешься заглянуть в эту бездну.

Недвусмысленное предупреждение. А под столом я чувствовала, как привалился к моей ноге рюкзак – с утра я так предусмотрительно его собрала, потом так ревностно его оберегала.

Теперь-то я была уверена, что мне вовсе не понадобится тайно лежавшая в рюкзаке вещь. Ужасно лень было это напяливать, когда я уже понимала, что никакая опасность мне со стороны Генри не грозит. Мы еще порыбачим, потом ужин, а завтра днем все вернемся в школу. Главным образом, чтобы Шафин перестал так свирепо таращиться на меня – только ради этого, а не из каких-то других соображений, – я извинилась и ушла в туалет, в соответствии с первоначальным нашим планом. Зашла в будочку с полным рюкзаком, а вышла с пустым.

Глава 28

Предвечерний свет над озером был очень красив.

Пока мы шли по гальке к причалу, Генри держал меня за руку. Я вовсе не мерзла, множество слоев одежды уберегало меня от холода, и, хотя двигалась я немного скованно, прогулку это не портило. Единственное, что портило этот идиллический фильм, в который я вдруг попала – «Дневник памяти»[38] или «Дом у озера»[39]? – присутствие Идеала, шагавшего чуть впереди. Мне же было обещано, что во второй половине дня мы избавимся от этой тени.

– Так он что, поплывет с нами? – спросила я Генри.

– Нет, – заверил меня Генри. – Только загрузит в лодку все, что требуется, и больше он нам ни к чему. Ты уже и сама отличный рыбак. К тому же, я думаю, нам бы надо побыть вдвоем – да?

– Да, – откликнулась я. Но я-то хотела остаться с ним наедине по другой причине: пора нам было кое-что обсудить.

Генри легко соскочил в лодку, Идеал помог мне спуститься следом. Мы уселись рядом на корме, Генри взялся за румпель. Идеал отвязал канат, и Генри запустил двигатель. Мы неспешно выплыли на середину озера. Солнце заходило, небо сделалось золотисто-розовым. Я подумала: папе бы это понравилось. На съемках это называют колдовским часом. Тот драгоценный момент под конец дня, когда очень ненадолго удается поймать самое красивое освещение, самое лучшее для съемок. Я столько раз видела папину работу – оленя у воды, похожего на того, которого я убила, скворцов, цвирканье которых похоже на шорох бисера на сшитом моей мамой платье. Впервые я поняла: колдовской час так прекрасен именно потому, что он – последний. Он драгоценен, потому что день умирает.

Далеко позади нас Средневековцы рассаживались по лодкам, но мы довольно сильно их опередили. Фактически Генри и я остались одни посреди темнеющего озера. Солнце уже совсем близилось к горизонту, вода тоже приобрела изумительный алый оттенок.

Словно кровь, подумалось мне вдруг.

Температура падала, окружавшие нас горы начали темнеть, как застарелый синяк. Вдоль борта на носу лодки были аккуратно выложены удочки и приманки, но ни один из нас даже не пытался взять их в руки. Сцена, казалось бы, романтичная, однако что-то в ней было и зловещее. Не Хелен и Леонард в «Говардс Энд»[40], а скорее Фредо и Нери в «Крестном отце-2»[41]. Молчание меня пугало.

– Итак, – заговорила я, не зная, с чего начать. – Вот мы и тут. Только вдвоем.

Он обернулся ко мне и взял за руку, словно тоже хотел о чем-то серьезном поговорить. Большим пальцем он провел по моим пальцам, по тыльной стороне ладони, по запястью.

И наткнулся на жесткий манжет костюма для подводного плавания.

Я посмотрела на Генри, он посмотрел на меня.

И в этот момент мне все стало ясно.

В точности как в «Первобытном страхе», когда в одно мгновение Эд Нортон из ангелоподобного мальчика-алтарника превращается в маньяка-убийцу. Ему даже ничего не надо говорить, достаточно изменившегося взгляда. Следите внимательно, и вы это увидите. За этот взгляд Эд Нортон был номинирован на «Оскар» – это и на экране достаточно страшно, а я видела, как это происходит с Генри де Варленкуром взаправду, и поняла, что он собирается меня убить. Я безусловно и сразу поняла, для этого не требовалось ни слова: все правда. Все это – «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ».

И тут-то я испугалась по-настоящему.

Что, если Шафин понял и принял мои намеки за ланчем и отказался от нашего плана? Я подала сигнал к отступлению, Шафин разочарован во мне. Может быть, подумал, что меня не стоит спасать? Вдруг он и Нел попросту вернулись в Лонгкросс, пакуют чемоданы и забыли обо мне?

Я смотрела в льдистые глаза Генри и понимала: сейчас я совершенно одна.

Собралась с духом, готовясь к неизбежному.

Секунда растянулась на столетие. Потом Генри придвинулся ко мне, вытянул руку. На миг мне почудилось: он передумал, он обнимет меня и притянет к себе – но нет, он резко выбросил руку вперед и толкнул меня, сбросил за борт.

Вода оказалась ледяной. Никогда в жизни не было так холодно. Шок мог бы убить меня сразу, если бы не туз, который Генри обнаружил в моем рукаве: буквально в рукаве. Костюм для подводного плавания спас меня.

Этот костюм я заприметила еще в первый вечер в кладовке, он валялся среди удочек, словно сброшенная кожа.

И накануне мое подсознание снова зарегистрировало этот костюм, пока я спорила с Генри насчет вызова «скорой». Утром, едва забрезжил день, я первым делом стащила костюм. Я натянула его на себя в туалете после ланча, молясь, чтобы Генри не заметил, как я вдруг раздалась.

Только все равно было ужасно холодно, даже в костюме, так холодно, что я и дышала с трудом. С минуту я барахталась в воде, задыхаясь от шока и страха, уговаривая себя перестать паниковать. Потом руки и ноги вспомнили – включилась мускульная память, – что им полагается делать, но тут у меня возникла другая проблема. Навощенная куртка оказалась вполне водоплавающей, тем более что во время моего падения с лодки она оттопырилась и под нее попало сколько-то воздуха, но свитер, и без того тяжелый, теперь промок насквозь и тащил меня вниз. Я сбросила ботинки, стянула с себя куртку (это легко), затем широкие болотные штаны (это уже было потруднее). Дальше я попыталась стянуть через голову промокший шерстяной свитер, и это оказалось практически невыполнимым. Для этого нужно было задействовать обе руки, то есть я переставала грести и тут же тонула. Пришлось многократно выныривать и повторять попытки. И вот что особенно жутко: все это время Генри сидел в лодке, темная тень на фоне заката, следил, как я бьюсь, и, похоже, выжидал, пока я буду полностью готова – чтобы начать погоню. Наверное, именно тогда я окончательно поняла, что он безумен: он оставался джентльменом, он готов был подождать, пока я буду вполне готова к тому, чтобы меня убили. Все равно что придержать даме дверь и пропустить ее вперед, а затем пристрелить. Наконец я высвободилась из свитера и поплыла – и Генри включил мотор и поплыл следом.

Меня беспокоил вопрос, не сливается ли мой костюм с водой, не потеряет ли Генри меня из виду – я должна была заманить его в определенное место. Но все в порядке, у него при себе имелся фонарь. Конечно же идеально эффективный Идеал оставил ему на корме все снаряжение. По воде заметался широкий белый луч, а для надежности я еще принялась орать: «Помогите!», размахивая руками, словно уже тонула. Луч нашел меня и осветил мне путь. Задыхаясь от усилия, но вполне успокоившись внутренне, я развернулась и поплыла к берегу. Мне следовало двигаться на восток, прочь от лодочного павильона, к другому берегу: так мы, трое дикарей, условились заранее.

Я молилась Богу, чтобы наш план сработал. Когда мы все это сочиняли в комнате управляющего, сначала предполагали снарядить меня на лодку с «Саросом 7S», чтобы я снимала все действия Генри. Но от этой идеи пришлось отказаться, когда Нел спохватилась: хотя «Сарос» и водонепроницаем – он продолжал работать после падения в унитаз или ванну, – длительного погружения в воду он не выдержит. Итак, план Б: я должна была заманить Генри в заранее согласованное место, где будут поджидать в засаде Шафин и Нел – они-то и запечатлеют погоню и, будем надеяться, успеют вмешаться, пока не станет слишком поздно.

Мы были уверены в том, что Генри попытается меня загнать. Он, как мы понимали, пойдет на все, лишь бы защитить свой образ жизни. И мы угадали верно. Он поплыл следом, не торопясь, он не пытался наехать на меня и притопить меня лодкой. И все же он беспощадно следовал за мной по пятам.

А кроме Генри, были и другие.

– Она в воде! – крикнул он Средневековцам, голос далеко разносился над озером.

Я увидела, как вспыхивают фонари, многочисленные лучи принялись бороздить озерную гладь, подсвечивая блондинистые волосы Средневековок – девушки свешивались через борт и чуть ли не утыкались носом в воду, высматривая меня. В тот вечер они и впрямь сделались сиренами, зловещими водяными богинями, навлекающими смерть. Вот только я не собиралась даться им в руки. Не пробил еще мой час.

Я плыла достаточно быстро, у меня была приличная фора, и уже не так далеко оставалось до берега, как вдруг послышался свист и что-то врезалось в воду справа от меня. Быть не может, чтобы они в меня стреляли. Нет-нет, Средневековцы соблюдали собственные правила. Генри забросил удочку – он продолжал рыбачить, только рыбой теперь стала я.

Я поплыла быстрее, но в следующий миг проклятый крючок зацепил костюм у меня на плече. Я рванулась, ушла на миг под воду, чтобы избавиться от крючка. Высвободилась, но в гидрокостюме образовалась небольшая дырочка, и плечо саднило. Вероятно, царапина. Я понимала: если они все разом примутся цеплять меня своими крючками, то всю кожу с мясом на мне обдерут.

Я стала грести вдвое сильнее.

Три лодки устремились ко мне, а две обходили спереди – с одной стороны Пирс и Куксон, с другой девушки. И тут я с ужасом поняла, что у них в запасе есть кое-что похуже рыболовных крючков. Если они окружат меня, то смогут просто выждать, пока я выдохнусь и утону, и гидрокостюм не спасет.

Я слишком устала, и мне уже не уйти.

Они загнали меня в ловушку. Я болталась посреди замкнутого лодками треугольника, поворачиваясь то туда, то сюда, в отчаянии всматриваясь в каждое из жутких, подсвеченных фонарем лиц. От них – ни слова. Они даже смотрели на меня без злости. Просто наблюдали, разве что малость любопытствуя, бесстрастно, словно я была законной добычей, редкой рыбиной, которую посчастливилось поймать. Сама не зная зачем, я подняла руку, словно прося вытащить меня из воды, все еще надеясь, что в ком-то из преследователей сохранились остатки человечности, – но никто не ухватил мою мокрую руку.

Наш план был безумен, со мной все кончено. Руки и ноги замерзли, устали, сил почти не осталось.

И в этот близкий к отчаянию момент далеко на берегу вспыхнул свет. Пронзительно-яркий свет. Моему измученному уму представилась Вифлеемская звезда, чудо, явившееся в Рождество. Потом я сообразила: это ярко-белый фонарь «Сароса».

И, подобно Вифлеемской звезде, он указывал путь. Подобно Вифлеемской звезде, он загорелся на востоке, мне туда и надо было плыть. Только одно от меня и требовалось: следовать за лучом.

Внезапно ощутив прилив сил, я метнулась в сторону и поднырнула под лодку Генри, погрузилась в темную холодную пучину, отчаянно заработала руками и ногами. Вынырнула по ту сторону – ничто, кроме свободной глади вод, не отделяло меня от путеводной звезды.

Я плыла к берегу, пока мышцы не свело и легкие не вспыхнули огнем. За спиной был слышен рокот лодочных двигателей. Я не смела обернуться, понимая: стоит потерять хоть секунду, и они догонят, лодки накатят на меня и утопят. Я заставляла себя смотреть только вперед. Лишь бы добраться до берега, лишь бы добраться… Наконец-то колени царапнула галька. Я выдернула себя из воды, теперь гидрокостюм тянул меня вниз, с меня ручьями стекала вода. Я стояла в маленьком холодном протоке, ноги превратились в ледяные глыбы. Кое-как я заковыляла вверх по течению протока, неважно, куда он ведет, лишь бы подальше от тех фонарей, лодок, голосов. Я брела, сама не знаю, как долго, а звезда «Сароса» все время сияла впереди и вела меня, пока я не попала в широкий залив. С другой стороны залива донесся громкий рев, и я двинулась туда. Вдруг за спиной послышалось хлюпанье – и из темноты на меня выскочил Генри, луч его фонаря стремительно рыскал во все стороны. Я повернулась, побежала, и широкий луч его фонаря высветил впереди, в нескольких шагах от меня, белую стену брызг.

Это был водопад.

Глава 29

Я узнала Конрадову падь; над водопадом светил «Сарос».

Теперь я знала, что Шафин и Нел не бросили меня. Они ждали, как верные друзья, в том самом месте, где мы ночью условились встретиться: повыше водопада на мосту, по которому некогда проводили вьючных лошадей, это самое близкое к озеру место, куда можно было доехать на машине. Шафин и Нел собирались приехать на ланч в «Лендровере», а затем оставить его над водопадом, подготовить мне путь к отступлению. Нел – вот уж шкатулка с сюрпризами – успела оформить водительские права (сдала экзамен в 17 лет и получила от отца на день рождения новенькую «Мини», перевязанную ярко-красной ленточкой). На карте в комнате управляющего мост был нарисован практически вплотную к берегу озера, но мы не сделали поправку на высоту, обозначенную на карте маленькими зазубренными черточками. Я-то думала, водопад маленький, для красоты, как в публичных парках. А этот оказался настоящий, высотой с небоскреб, неистовый, будто наводнение. Мост был совсем рядом – по прямой, «как птица летит». Но я же не птица. Мне предстояло карабкаться на этот обрыв.

Я подобралась как можно ближе к водопаду, к самому его краю. Через водопад немыслимо было пробиться, напор воды смыл бы меня, так что я стала высматривать сбоку от потока камни, упоры для ног. Я понимала, что Генри последует за мной, он не мог отпустить меня теперь, зная, что я знаю все. Но все же облегчение – пока он будет карабкаться, как и я, на обрыв, он по крайней мере не сможет подцепить меня своим подлым крючком. Придется ему бросить удочку и хвататься обеими руками.

Этот подъем был, наверное, самым трудным и опасным, что мне довелось делать в жизни. Руки и ноги оледенели. Я то и дело резала их об острые камни и жесткий можжевельник и даже не замечала этого: из-за холода эти ранки не кровили и не болели. Гидрокостюм сковывал движения и в то же время защищал меня – не только от воды, но и от самых острых камней. Генри двигался медленнее, чем я: я была меньше и легче, к тому же я давно избавилась от всей рыбацкой одежды. Промокшее снаряжение тянуло Генри вниз, тяжелые сапоги скользили на камнях, а мои босые ноги – нет. У меня появилось преимущество, и тем лучше: если Генри схватит меня прежде, чем я доберусь до друзей, мне конец.

Страх подгонял меня, и все же я заставляла себя соблюдать осторожность. Если потороплюсь, поскользнусь и упаду, попаду как раз в лапы Генри. А когда я забралась повыше, то поняла, что существует угроза пострашнее даже Генри: обрыв был столь высок, что, оступившись, я бы заведомо погибла – упав с такой высоты, не имеешь ни малейшего шанса уцелеть. В голове моей вертелись два слова, латинский девиз школы: Festina lente – «поспешай не торопясь». Я заставляла себя высматривать надежную опору ногам, подходящие зацепки для рук в застывшей грязи, что не так-то просто, когда в лицо тебе бьют ледяные струи. Поднимаясь все выше, я припомнила, как Генри объяснял мне стремление лосося – неумолимо, через самые крутые водопады, только вверх по течению, пока не достигнет тех мест, где ему предстоит оплодотворить икру и продолжить свой род. Рыба на все отважится, лишь бы выжить.

И я тоже.

Наконец я поднялась к вершине водопада и увидела мост для лошадей – прежде я видела только его изображение, тонкую черную дугу на карте, размером с обрезанный ноготь, а на самом деле это была массивная каменная радуга, обхватившая в свете луны реку. Мост был конечным пунктом моего пути, там сияла яркая звезда Вифлеема. Как только я добралась до берега над водопадом, свет «Сароса», как мы и договорились, погас и остался лишь свет луны.

Генри поднимался следом за мной, и я обернулась к нему. Олень загнан, подумала я, глядя на него, стоявшего по колено в бушующей воде. Его фонарь давно выключился, мне понадобилось несколько секунд, пока глаза привыкли к темноте. Генри промок и запыхался, но его волосы все так же серебрились при свете луны, глаза ртутно сверкали. Я бы предпочла увести его подальше от шума водопада, но он стоял прямо над вертикальным потоком. Нам пришлось кричать, чтобы расслышать друг друга, но для нашего плана это, пожалуй, было даже кстати.

Генри заговорил первым.

– Я собирался пощадить тебя, Грир! – прокричал он. – Только для тебя сделали бы исключение. Я даже поговорил об этом с ребятами. Мне казалось, ты понимаешь. Мне казалось, ты полюбила Лонгкросс.

– Полюбила, – ответила я. Нужно было его разговорить. – Так и есть.

– А потом Идеал застал тебя ночью в библиотеке, с охотничьими журналами…

– Значит, он все-таки видел нас! – воскликнула я не удержавшись.

– Разумеется, – сказал Генри. – Он – егермейстер. Выслеживать зверя – его работа.

Я не отреагировала на оскорбление, и он продолжал:

– Так я узнал, что ты перешла на их сторону, на сторону тех, кому не место в школе, кто думает, будто может стать одним из нас, но на самом деле – никогда не станет. Ты перешла на сторону дикарей. – Он пожал плечами. – Что ж, завтра охотничьи журналы уже будут в другом месте. Всего-то и надо – хорошенько их спрятать. Теперь уж мы не будет оставлять улики на виду.

– Почему же Идеал не пристрелил нас на месте? – спросила я. – Мог бы всех нас убрать, и дело с концом.

Ответ был мне известен, но нужно было услышать его от Генри.

– О, Грир, ты так ничего и не поняла? Даже ты, умница, стипендиатка! Нам нужно, чтобы это выглядело как несчастный случай, неужели не понимаешь? Иначе нам бы это не могло сходить с рук – раз за разом и так долго. Все потому, что любую неприятность списывали на несчастный случай. Даже смерть.

Меня и так уже трясло, и казалось, холоднее уже не может быть, но оказалось, что может. От его слов мороз пробежал по коже.

– Значит, случалось и такое? Люди погибали?

– Разумеется. Случалось и погибали. – В голосе его звучало удивление, как будто сам вопрос показался ему неуместным. – В разные годы – не так уж мало набралось. И все это были «прискорбные несчастные случаи». С детишками из семей, которые не могли тягаться с нами. Сынок какого-то грошового африканского королька. Его родители не посмели предъявлять претензии английским аристократам. Была у нас однажды до тебя и стипендиатка, тоже погибла, а ее семье денег не хватило на расследование. Доктор Моранд выдал свидетельство о смерти, а мой отец уладил все с коронером и шефом полиции – они оба тоже приезжают пострелять, знаешь ли.

– Еще бы, – сердито проворчала я.

– В былые времена все было легче. Моему отцу, деду, прадеду.

Я с трудом сглотнула. Все эти светловолосые мальчики, чьи портреты в серебряных рамах красовались на пианино. Все выросли убийцами.

– И давно это продолжается?

– Начало традиции положил Конрад де Варленкур. Наверное, ему здесь недоставало охоты на дикарей, и он отыскал других дикарей прямо у своего порога. А еще он подобрал людей схожих убеждений, и они основали традицию. Традиция ведь очень важна – ты согласна, Грир? Мы все нуждаемся в порядке и преемственности. Думаю, Конраду понравилось бы, что ты встретишь свой конец здесь, у Конрадовой пади. У водопада, названного его именем.

Меня сильно трясло, я не могла с этим совладать.

– Значит, сейчас я умру?

– О да, похоже на то, – ответил он так, словно бы я спросила, пойдет ли вечером дождь. – Я и в самом деле подумывал, не пощадить ли тебя, – утром, когда увидел, как ты справилась с рыбой. Я подумал, может быть, из тебя все же выйдет Средневековка. Но потом я нащупал гидрокостюм и убедился, что ты подготовилась к борьбе против меня. Ты так и осталась дикаркой – вся, до мозга костей.

– И мою смерть ты тоже представишь как несчастный случай? – Зубы у меня клацали от холода и страха.

– Разумеется. Теперь это, конечно, сложнее. В феодальные времена в нашем слове никто не мог усомниться. Теперь намного сложнее. Больше всяких контор, которые занимаются расследованием. Но полицию все еще удается убедить. В Лонгкроссе слово джентльмена все еще значит немало. Несчастная оступилась – упала и утонула. Дело закрыто.

Он шагнул ко мне, отдалившись от вершины водопада. Прямо по Шерлоку Холмсу все, шепнул мне обезумевший от страха внутренний голос. «Собака Баскервилей». Фильм про Лох-Несс. И наконец – схватка двух смертельных врагов над водопадом.

– Т-ты видел фильм о Шерлоке Холмсе – «Игра теней»? – спросила я, пытаясь выиграть хотя бы еще минуту.

– И что ты хочешь о нем сказать? – спросил он, не сводя с меня взгляда хищника.

– Не то чтобы великий фильм, – пустилась я излагать, – и не слишком близок к тексту. Но один эпизод вполне точен. Шерлок и Мориарти в Швейцарии, и Роберт Дауни – он играет Шерлока (поверь, я тоже сначала сомневалась, но он оказался вполне сносным в этой роли) – заманивает Мориарти к Рейхенбахскому водопаду. И там последняя схватка, они оба падают с обрыва.

Я болтала, что в голову взбредет, а Генри подкрадывался ко мне, как в той детсадовской игре, когда все замирают и пытаются подобраться к водящему, когда он отвернется.

– А Ватсона играет Джуд Лоу (опять-таки вроде бы не очевидный выбор, но он тоже оказался удачным). Он возвращается в Лондон, такой грустный, и они даже организуют похороны и поминки, а затем Ватсон пишет рассказ о последнем приключении Шерлока и печатает слово «конец», и тут раздается звонок в дверь, пришел почтальон, Ватсон выходит из кабинета, чтобы ему открыть, а когда возвращается, обнаруживает, что кто-то допечатал вопросительный знак после слова «конец». Ватсон улыбается: один дополнительный знак, один удар по клавишам подсказывает ему – плохой парень погиб, а хороший выжил. А ты, Генри, как раз плохой парень.

Генри только головой покачал, продолжая на меня надвигаться.

– Ты в очередной раз доказала, как опасно сравнивать свою жизнь с кино, – прокричал он, заглушая грохот воды. – Сегодня дети проводят по четыре часа в сутки онлайн. Живут в наушниках, полностью отрезанные от реальности. Не могут толком поесть, пока не сфотографируют еду. Не могут насладиться концертом, если не снимут его на видеокамеру, а когда видят знаменитость, спешат сделать селфи с ней. Больше нет надобности хранить собственные воспоминания – об этом позаботится «Фейсбук». Все тут же вываливается в Сеть, и люди воспринимают жизнь сквозь экран размером с игральную карту, вместо того чтобы жить. И ради чего? Жизнь – это не всегда кино, Грир.

– Не всегда, – признала я. – Но то, что происходит сейчас, очень похоже.

И я закричала что есть мочи, обернувшись к мосту, где слегка мерцал красный огонек, означавший, что «Сарос 7S» ведет запись.

– Вам все удалось записать?

– Да! – крикнула мне в ответ с моста Нел. – Все записано!

Шафин и Нел выступили из засады, перегнулись через парапет. Нел держала в руке «Сарос» и теперь направляла его луч прямо на Генри. Вода, кипевшая вокруг наших ног, стала белой как молоко.

Нел высоко подняла смартфон, ткнула какую-то кнопку, и гаджет заговорил голосом Генри:

– Случалось и погибали. В разные годы – не так уж мало набралось. И все это были «прискорбные несчастные случаи». С детишками из семей, которые не могли тягаться с нами.

Генри вскинул руку – в точности как я, когда понадеялась, что кто-то из Средневековцев сжалится и вытащит меня из озера. Но он-то не просил помощи. Он приказывал.

– Отдай мне это, – внятно, угрожающе произнес он, словно учитель, отбирающий контрабанду у непослушного ученика.

Таков был его напор, что на миг я испугалась: как бы Нел не сбросила смартфон в подставленную ладонь.

Но она лишь головой покачала.

– Бесполезно, – сказала она. – Даже если отберешь у меня телефон, видео уже загружено на «Сарос Орбит». Это спутниковая система хранения, абсолютно надежная.

– Как видишь, технологии тоже неплохи – главное, применять их с умом, – подхватил Шафин.

Генри потерпел поражение. Ему следовало это признать. Рухнуть наземь, зарыдать, молить нас не разоблачать его, не допустить публичного скандала. Но ничего подобного он делать не стал. Он выпрямился во весь рост, более гордый и грозный, чем когда-либо, глаза его сияли безумным, фанатичным огнем.

– Вы не можете победить, – заявил он. – Наш порядок никогда не будет нарушен.

– Да неужто? – отозвалась Нел. Крепкий орешек эта девчонка. – Один раз ткну в экран, и видеозапись отправится в «Ютьюб», «Фейсбук», «Снэпчат», «Твиттер» и «Инстаграм». К утру твое признание услышат все. Станешь сенсацией интернета. Все кончено, Генри. Твоему миру пришел конец. Добро пожаловать в мой мир.

Генри отступил на шаг – ближе к обрыву, – словно желая увеличить дистанцию между собой и этим приговором. Но все-таки он не сдавался.

– Наш порядок сохранится, пусть и без меня! – крикнул он.

Шафин ответил ему угрюмо, насмешливо:

– Настал новый порядок.

Мне кажется, следующие несколько мгновений навсегда – сколько я проживу – останутся у меня перед глазами. Считается, что перед смертью все, что видишь, замедляется, как будто прокручивается замедленная съемка, так вот, это чистая правда. Я повернула голову к Шафину, когда он прокричал эти слова с моста, и на миг оторвала взгляд от Генри, а тот сделал еще один шаг к обрыву. Тогда, лишь тогда я осознала, что он только что сказал: «Пусть и без меня».

И я поняла, что сейчас произойдет.

Я развернулась стремительно, мокрые волосы хлестнули меня по лицу, спотыкаясь, я бежала, разгребая ногами воду, спешила к Генри, как только могла, а вода замедляла мое продвижение, словно зыбучий песок, и голос – мой собственный голос – орал:

– НЕ-ЕТ!

Жизнью клянусь, всегда готова это повторить: я успела дотронуться кончиками пальцев до пальцев Генри, а потом мои пальцы скользнули, я упустила его. Я видела, как он завис в пространстве – на секунду, на час, на вечность – невероятно сильный, полный грозной власти. В эту долю секунды наши глаза встретились – он уходил непобежденным. Раскинув руки, словно на кресте, он сделал еще один шаг – с обрыва над водопадом.

И словно какая-то сила вернула меня во двор Паулина, когда я бросила монету в средневековый колодец. Монета падала, падала в темноту, я все ждала, когда же она с плеском коснется воды. Генри и монета – падали вместе. Время над водопадом Конрада растянулось до бесконечности, рев водопада оглушал нас – мы так и не услышали, как Генри упал на камни внизу.

Глава 30

По правде говоря, то, что было дальше, я помню плохо.

Нел говорила мне, что я рухнула там же, на вершине водопада, и Шафину пришлось брести ко мне по колено в воде, и он только-только успел подхватить меня, пока я сама не соскользнула с обрыва. Он поднял меня и унес в «Лендровер», припаркованный на мосту для вьючных лошадей. Смутное воспоминание о том, как я побывала в объятиях Шафина, у меня сохранилось, но особой романтики в этом не было. Я оцепенела от холода и шока, и вообще мне все еще казалось, что смерть близка.

Очевидно, в темноте до самого замка «Лендровер» вела Нел. Говорю же, эта девчонка полна сюрпризов. Поездку я тоже не запомнила, как не запомнила и тот момент, когда Шафин и Нел, надев на меня что-то из своих вещей, чтобы прикрыть гидрокостюм, внесли меня, трясущуюся в ознобе, в дом, и как слуги забегали туда-сюда, и притащили мне халат, и укутали одеялами, и устроили перед огромным пылающим очагом в главном зале, не помню, как все тот же престарелый семейный врач пришел осмотреть меня.

Зато я помню, как намного позже возвратились Средневековцы и не сумели скрыть тревожного изумления, завидев меня живой. Помню, как они пустились, каждый на свой лад, придумывать отговорки:

– Боже, мы так за тебя тревожились…

– Ты не помнишь, как ты упала в реку? Мы все пытались тебя вытащить…

– А потом тебя затянуло под лодку Генри, и ты пропала…

– Мы думали, ты утонула…

– Мы все это время искали тебя…

Вот что они меня искали, в это я вполне могла поверить, только вовсе не затем, чтобы спасти.

Потом – чуть позже – Куксон, это я тоже запомнила, первым спохватился:

– А где Генри?

Шафин в упор поглядел на меня и чуть заметно покачал головой.

Несколько Средневековцев отправились за ним. Лара вернулась и сказала:

– Гены все еще нет дома.

Тогда на поиски отправился Идеал.

Потом они вызвали полицию.

Потянулись часы перед камином Большого зала – я мелкими глотками пила горячие напитки, завернувшись в белый махровый халат, и отвечала на все вопросы увертками и ложью, и мы часами ждали результатов этих полицейских поисков, ждали с нарастающим ужасом, ведь мы знали, каков будет этот результат. Наконец меня отпустили и позволили отправиться в постель.

Я еле вползла в «Лоутер» и даже не стала зажигать свет. Снаружи на подъездной дорожке стояли полицейские машины с включенными мигалками, каждое мгновение тревожная вспышка подсвечивала комнату. Я села на кровать, измотанная до полусмерти, со стены на меня глядел Джеффри, и в этом синем свете выражение его морды вдруг показалось мне приветливее прежнего. Взгляд мертвого оленя вроде бы смягчился, нос округлился, кончики рогов казались не столь острыми. Он словно бы сдался, смирился.

– Да, ты все понимаешь, – печально сказала я Джефф ри. – Олень святого Айдана спасся, став невидимкой, но тебе этот фокус не удался, верно? Вот и мне тоже. Весь семестр я старалась держаться как можно незаметнее, старалась ничем не выделяться. Но быть собой уже означало быть другой, этого оказалось довольно, чтобы Генри наметил меня жертвой. Лучше было бы превратиться в копию Средневековки, во всем уподобиться им – или же тебя отделят от стада и загонят.

Впрочем, Нел пробовала мимикрировать, и ей это не помогло: оказалось, не все у нее получается как надо. А Шафин был заведомо другим, потому что принадлежал к другой расе – с тем же успехом он мог бы принадлежать к другому виду живых существ.

И вдруг я поняла, что не могу больше оставаться в комнате наедине с Джеффри. Мне срочно требовались мои друзья, новые мои друзья. Я выскочила из «Лоутера» и побрела по коридору в «Рэби», комнату Шафина. Тихонько постучала и открыла дверь. Нел уже была там, пристроилась на подоконнике рядом с Шафином. Очевидно, она почувствовала себя такой же одинокой и растерянной, как и я. Мы долго молчали. Говорить было не о чем. Только ждать и наблюдать. Я села рядом, и мы так и сидели, глядя себе под ноги.

Тело Генри доставили около полуночи. Я увидела, как из универсала вытащили носилки и перенесли их в стоявшую наготове «скорую помощь». Но ясно было, что никакая медицина уже не поможет. По фильмам всем это знакомо – если человек еще жив, в каком бы состоянии он ни был, лицо его оставляют открытым, наверное, чтобы он мог дышать. Тело Генри было укутано полностью, с головы до ног. Мы все следили за тем, как носилки скользнули в машину «скорой помощи». Захлопнулись дверцы, кто-то расписался на официальной бумаге, и «скорая» отъехала. Мы смотрели ей вслед, пока она не скрылась из виду. Юноша погиб, и хотя он был злодеем и хотя его смерть предотвратила множество новых несчастий и даже смертей, все же он был чьим-то единственным сыном.

Я первой прервала молчание.

– Мы все убийцы! – выдохнула я.

– Нет, – мягко, но решительно возразил мне Шафин. – Это было самоубийство.

– Надо было спуститься за ним, – сказала я. – Надо было сразу же отправиться на поиски. Вдруг он был еще жив? Вдруг мы могли еще его спасти?

То обстоятельство, что я сама после падения Генри чуть не свалилась следом, нисколько не притупляло ужас моей вины.

– Да как? – заспорила Нел. – Мы бы не смогли спуститься по водопаду. Сама знаешь. Ты еле-еле поднялась там на обрыв. И после падения с такой высоты выжить не было ни малейшего шанса.

Я понимала, что это правда, я ведь и сама, пока лезла наверх, думала: если сорвусь – мне конец.

– К тому же нам надо было вытащить тебя, – напомнил мне Шафин. – Не ухвати я тебя в последний момент, ты бы и сама свалилась с обрыва. А если бы мы не отвезли тебя как можно скорее в замок, могла бы умереть от переохлаждения. – Он смутился и добавил: – Я не изображаю из себя героя, говорю, как есть.

– И Генри хотел умереть, – добавила Нел. – Он сам спрыгнул.

– Да, но к этому его вынудили мы, – настаивала я. – Мы накинули петлю ему на шею. Пригрозили унижением – разоблачением перед всем миром, да еще с помощью тех самых технологий, которые он презирал. Соцсети, полиция, пресса. Он не мог этого пережить.

Тут я спохватилась и обернулась к Нел:

– Ты же не выложишь его признание в интернет?

– Теперь нет, – сказала Нел, и я поняла, что это означает. Теперь, когда он мертв.

Шафин задернул тяжелые шторы, отгородив нас от синего света, и мы все рухнули на его постель. Ничего неприличного – мы все были в пижамах, да и нам словно снова стало по пять лет. Нел вытащила «Сарос 7S», смартфон лежал у нее на ладони, и мы почтительно взирали на него. В серебристом сердце смартфона – технология, которая спасла мне жизнь. Без него наш план не был бы осуществлен. Волшебный, мощный, дружественный человеку маленький приборчик превратил плоскую карту из комнаты управляющего в трехмерный цифровой образ Лонгмера и окрестной территории. Он запомнил термальный образ моего тела (как-то так объяснила Нел) и ежесекундно отслеживал мое положение в пространстве, пока я каталась в лодке с Генри, то есть я ни на минуту не оставалась без присмотра, Шафин и Нел все время знали, где я. Камера обладала ночным зрением, поэтому Нел смогла снять меня и Генри над водопадом, не включая фонарик. Смартфон поддерживал связь со спутником и выкладывал на «Сарос Орбит» каждую улику, что требовалась нам для обличения Генри де Варленкура – от фотографий страниц из охотничьего журнала до признания на камеру. А теперь мне требовалось одно: отрубиться. И в этом гаджет тоже готов был нам помочь. Я точно знала, что нам всем нужно.

Мы сдвинули головы над телефоном и почти до рассвета смотрели клипы на «Ютьюбе», пока не уснули там же, в комнате Шафина. Мы смотрели всякую ерунду из интернета, кошек, играющих на пианино, неудачные пируэты скейтеров. Мы смотрели конкурсы «Кто смеется последним», конкурсы манекенов и конкурсы на выбывание. Смотрели дэббинг, смотрели на чихающих животных, перебрали тонны замшелых мемов. Долбежная музыка, тупые электронные звуки отражались от тканых обоев, нестерпимо яркие краски мерцали на тяжелых шелковых занавесях постели, помнившей Елизавету I. Как ни странно, в такой форме, наполняя его старинный средневековый дом своим дикарским мусором, мы поминали Генри.

Мы впустили в его дом целый мир.

Утром, прежде чем разойтись по своим комнатам, мы должны были принять решение.

– Как мы поступим?

Объяснять этот вопрос не требовалось. Я хотела знать, покажем ли мы видеосъемку полиции.

– Будем молчать, – сказал Шафин. – С охотой-стрельбой-рыбалкой покончено, без Генри они невозможны. Зачем же позорить семью, от этого нам лучше не станет. Его отец, наверное, тоже негодяй, но мама-то вполне может оказаться приличной. Она лишилась сына – отнесемся к ней с уважением. Будем молчать о съемке, если только нас не попытаются обвинить в его смерти. Пока никто даже не знает, что мы были с ним в момент его гибели. Если это откроется, тогда мы предъявим доказательства, что он совершил самоубийство.

Но полицейские так до этого и не докопались. Тот, который говорил со мной – акцент у него был аристократический, почти как у Генри, – вел себя очень деликатно, словно ему было меня жаль и допрашивать вовсе не хотелось. Я сказала, что плыла на лодке вместе с Генри, свалилась за борт и доплыла до берега, а Генри больше не видела.

– Наверное, он отправился меня искать, в темноте, и вот…

И тут вдруг неожиданно для самой себя я разревелась. Даже притворяться не пришлось. Наверное, меня как раз настигло понимание, какой ужас произошел в ту ночь.

Инспектор откашлялся, как это делают светские люди, когда им не по себе, и неуклюже погладил меня по руке.

– Не надо себя винить, – произнес он в этой своей манере «челюсти сжать и не сдаваться».

Но я себя винила.

Ведь я и правда была к этому причастна.

Уже утром, закончив с допросами, нам, дикарям, разрешили вернуться в школу. Средневековцы решили дождаться лорда и леди Варленкур из Лондона, а нас – Нел, Шафина и меня – полицейский отвез в СВАШ на патрульной машине. Повезло, что не Идеал. Если б он догадался, что это мы расправились с его любимым хозяином, он бы разбил машину вместе с нами.

Второй раз я проехала весь путь между школой и замком в глухом молчании, только на этот раз я была даже рада тишине.

СВАШ II

Глава 31

Следствие пришло к выводу: Генри де Варленкур, сын Ролло де Варленкура, 17-го графа Лонгкросса, во время ночной рыбалки упал с обрыва над водопадом и утонул.

Официально нам ничего не сообщали, но мы читали газеты: раз начав пользоваться «Саросом», мы не могли запихать его обратно в ящик Пандоры, даже когда находились в школе. В этом смысле Генри, возможно, был прав.

Итак, в обеденный перерыв мы нашли в Бе́де пустую аудиторию и обшарили все главные новостные сайты. Всюду портрет Генри, такой роскошный, смахивавший на Гэтсби – во фраке, с белым галстуком. Вокруг школы кружили папарацци, снимали из-за железных ворот все, что удавалось поймать в кадр. Заголовки вопили: «Светская СВАШ скорбит о лучшем ученике», «Трагедия в аристократической школе с годовой платой в 50 тысяч». Появилась страница в «Фейсбуке», созданная кем-то, кто вовсе не знал Генри, но был покорен его красотой и гибелью. Его внешность, принадлежность к высшему обществу и таинственная смерть пробуждали воображение. Какие-то сумасшедшие девчонки в Польше грозились спрыгнуть с вершины водопада, в Оксфорде и Кембридже студенты проводили в память Генри де Варленкура вечеринки – обед в смокинге на берегу озера, затем ночная рыбалка. Шестиклассники пробирались в Лонгкросс, нарушая границы частного владения, и делали селфи над водопадом. Одна девица из Портленда, штат Орегон, запостила видео, как она, сжимая в руках фотографию Генри, рыдает четыре минуты и двадцать три секунды по часам – пока R.E.M. исполняет «Ночное купание». Мы все смотрели это представление на экране «Сароса», сидя в комнате Нел.

– Кошмар какой, – сказала я. – Генри был бы вне себя.

– Теперь он сделался интернет-звездой, – ответила Нел. – Нам для этого и пальцем не пришлось шевельнуть.

– Он – царь Сизиф, – напомнил Шафин. – И он не смог удержать камень на вершине. Камень сорвался и сокрушил его.

Я хорошо понимала, о чем говорит Шафин: Генри хотел остановить новый мир, который остановить невозможно.

Но ведь не только Генри пытался запретить волне набегать на берег. Аббат (который в целом очень мило себя вел в этой истории) написал нашим родителям о смерти Генри. Не позвонил. Не сообщил по электронной почте. Он написал от руки письмо родителям каждого из нас. Папа все еще снимал фильм в Южной Америке, так что письмо, думала я, так и валяется в пустом холле нашего маленького дома на Аркрайт-террас, по крайней мере до Рождества там пролежит. Вот и хорошо. Я пока не могла сообразить, как я буду рассказывать папе обо всем, что случилось. Прежде я всегда говорила ему правду, такой между нами был уговор, но ведь на этот раз я не смогу папе признаться. Это станет первым утаенным от него секретом. К тому же если бы папа знал, что произошло – всю эту историю с «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ», – он бы прыгнул в первый же самолет и примчался спасать меня, а мне бы вовсе не хотелось срывать его с интересной работы. Шафин и Нел тоже не посвящали родителей в кровавые подробности. Каждый по своим соображениям. Шафин, мне кажется, не хотел, чтобы его отец вновь пережил то, через что ему самому пришлось пройти в отрочестве. У Шанель все несколько сложнее: она, я так понимаю, хотела и дальше учиться в СВАШ, а если бы посвятила в эту историю родителей, они бы ее тут же выдернули из привилегированной школы и у Шанель осталось бы такое чувство, будто она не выдержала испытания. Вообще-то, я уверена, родители забрали бы из СВАШ всех нас троих, если бы знали все как есть, а никто из нас этого не хотел. Мы же только что подружились. И вот, по разным причинам и по одной общей, мы предпочли молчать, и этот секрет еще теснее сплотил нас.

Как выяснилось, отсрочка, обеспеченная бумажной почтой, всем нам троим сыграла на руку. Тот момент, когда нам отчаянно требовалась помощь родителей, миновал – да, в ту ночь, когда Генри погиб, я бы все отдала за то, чтобы папа обнял меня, как только он один умеет. А к тому времени, когда с моими друзьями связались их родители, шок уже прошел, и Шафин и Нел хотели попросту учиться в школе дальше, и все мы, заговорщики, держались вместе. Да и в любом случае нам предстояло увидеться с родителями всего через шесть недель, в длинные рождественские каникулы, тут и мой папа должен был вернуться из Чили, Нел поехать к своим в Чешир, а Шафин в Раджастан. До той поры мы отчаянно нуждались друг в друге. Никто больше не мог бы понять, через что мы проходим, какое испытываем чувство: что переживаешь, когда ты убийца, но все же не совсем, когда ты и виновен, и невинен, сожалеешь о смерти Генри и радуешься, что его больше нет.

Школьное начальство считало, что нам всем нужна помощь психолога – это со стороны братьев на редкость прогрессивно. Вызвали нам специалистку. Она оказалась в школе единственной (кроме Аббата), кого не полагалось именовать «братом». Так-то она миссис Уоллер, но нам велела звать ее Шейлой. Это уж и для меня чересчур современно. «Шейла» была хиппи со встрепанными курчавыми волосами, вся в шарфиках и бусиках – и намерения у нее были самые лучшие. Мы встречались в небольшом кабинете, раньше я в этом уголке школы не бывала. Там стояло два стула и невысокий стол, на нем весьма выразительно дожидалась большая упаковка бумажных платочков. Шейла, наверное, была бы разочарована, если бы не удалось довести меня до слез. Все допытывалась: «Что ты чувствуешь?» Но я и сама не знала, что я чувствую. И уж никак не могла ей объяснить, что сначала чуть не влюбилась в Генри, потом он перестал мне нравиться и все же немножко нравился, а потом я его убила. Не могла рассказать про то, как Генри меня поцеловал и сказал, что я красива, а теперь я понимаю, что он лгал, а потом Шафин сказал мне, что я красива, и я решила, что он говорит правду. Не могла поделиться признанием Шафина: он отправился на «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ», чтобы защитить меня, а прежде годами уклонялся от Приглашения. Я не могла ей сказать о том, что с тех пор не дождалась от Шафина больше ни слова о моей красоте или о том, зачем он поехал в Лонгкросс, потому что, ну, понимаете, мы тут вместе кое-кого убили и у нас появились более серьезные темы для обсуждения, например, удастся ли нам избежать тюрьмы. Не могла я сказать и о том, что некая (небольшая) часть меня жаждет подойти к Шафину и сказать: «Слушай, как ты знаешь, мы тут одного парня убили, вынудили его спрыгнуть с водопада – так вот, давай забудем об этом на минуточку, я хочу тебя спросить, что ты конкретно имел в виду, когда сказал мне – ночью, перед тем, как мы совершили это отвратительное преступление, – что я красива и что ты приехал в Лонгкросс специально, чтобы защитить меня?» Я стала бояться этих встреч с психологом, доброй и благожелательной Шейлой. Приходилось громоздить одну ложь на другую, я только что не узлом завязывалась, стараясь запомнить, каким вымыслом ее уже угощала, и в итоге общение с психологом не только не пошло на пользу, а лишь усугубило стресс. Шафин и Нел чувствовали то же самое. Мы нуждались только друг в друге и ни в ком больше.

Аббат вроде бы думал примерно так же. Он вызвал нас, троих убийц и пятерых уцелевших (и до странности хладнокровных) Средневековцев в свой отделанный панелями кабинет, предложил рюмку хереса – у аристократов это заменяет чашечку чая – и благосклонно произнес перед нами нечто вроде проповеди.

– Я давно уже преподаю, – заявил он, поправляя на плечах мантию и глядя на нас поверх узких линз очков, словно любящий дядюшка. – И я убедился, что в подобных ситуациях для молодых людей лучше всего будет нормальность, привычный ход вещей и восстановление порядка.

Мы с Шафином и Нел обменялись взглядами. Часто ли он сталкивался с подобными ситуациями в школе? Как бы этот славный Санта-Клаус отреагировал, если бы мы растолковали ему, что каждый несчастный случай, с каким ему пришлось иметь дело в последние тридцать лет, был злонамеренно подстроен на «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ»? Все это были жертвы Генри и предков Генри. А теперь сам Генри погиб.

– Мы могли бы отправить вас по домам до второго триместра, но, проконсультировавшись с полицией и с миссис Уоллер (то есть с Шейлой), я пришел к выводу, что разлука со сверстниками не пойдет вам на пользу.

Я так точно не хотела разлучаться со сверстниками. Только не теперь. Мы, трое убийц, теперь были навсегда вместе, связанные общей виной. Каждую свободную минуту мы проводили втроем, обсуждая свои проблемы. Я старалась не забывать и о школьной работе, но с ней было сложно. Иногда во второй половине триместра я задумывалась, можно ли человека лишить стипендии – уж очень скверно я училась. Задним числом я думаю, меня щадили из-за этой истории с Генри, а то бы давно отправили домой. В моих эссе днем с огнем не удалось бы найти смысл, и мои жалкие усилия становились совсем уж ничтожными из-за того, что мне мерещилось. Помните фильм «Шестое чувство», там такой смешной малыш видит мертвецов? В такого малыша я и превратилась. Мне казалось, будто я там и сям вижу вдруг Генри. То посреди встречи регбистов на зеленой травке у корпуса Беды я видела, как в игру вмешивается Генри, то его светловолосая голова мелькала в часовне или же фалды тюдоровского плаща скрывались за углом в тот самый миг, когда я поворачивала голову. Уж не побывал ли он на собственных похоронах, как Том Сойер?

Мы-то на его похороны не были приглашены. Прежде всего, мы же не считались близкими друзьями Генри, никто из родственников нас в глаза не видел, нас всего лишь позвали в Лонгкросс на один уикенд. Тем лучше: едва ли я бы смогла это выдержать. На похоронах не место убийцам покойного. Но мы знали, что отпевание состоится в Лонгкроссе, в той самой церкви, которую я видела тогда с крыши замка, и соберутся все окрестные семейства. Аббат поехал и Средневековцы. Мы видели, как они отбывали в пятницу утром из школы, целый кортеж черных седанов. Весь тот день я воображала заупокойную службу и похороны, примерно в духе «Крестного отца-3». Женщины в черных кружевах рыдают, все бросают на гроб комья земли и розы. Мужчина, вылитый Генри (в профиль), смотрит на гроб своего сына, его лицо – живая картина боли. Рядом с ним сидит прекрасно одетая дама, слишком хорошо воспитанная, чтобы проливать слезы. Ролло де Варленкур и его жена. Впрочем, на самом-то деле я так никогда и не увидела родителей Генри.

Но призрак Генри не оставлял меня в покое. В особенности я сделалась одержима тем фильмом, о котором начала ему рассказывать в самом последнем нашем разговоре, над водопадом, прямо перед тем, как Генри свалился. Теперь, поскольку это оказались наши последние слова и тем самым они приобрели особое значение, я бы предпочла, чтобы мы поговорили о по-настоящему хорошем фильме, о «Гражданине Кейне» хотя бы. Но, подозреваю, с последними разговорами всегда так: никто ж заранее знать не может, что уже все, так что многие люди испускают дух, поговорив о списке покупок или о стирке. Но этот последний разговор о дурацком фильме про Шерлока Холмса снова и снова приходил мне на ум. Я все время возвращалась к той сцене, когда Шерлок падает в Рейхенбахский водопад, но на самом деле не погибает, возвращается домой и прячется в комнате Ватсона, а потом, когда Ватсон заканчивает рассказ о последнем приключении друга и печатает слово «конец», Шерлок выходит из укрытия, пока Ватсон отвечает на звонок в дверь, и добавляет после слова «конец» вопросительный знак. Когда я писала школьные эссе (от руки, техникой пользоваться не полагалось) и оставляла их на парте в Лайтфуте, я все опасалась, что, вернувшись, обнаружу внизу страницы вопросительный знак, приписанный размашистым почерком Генри. Ведь мы же не видели его тела. Только запечатанный мешок. А может быть, он и не умер. Порой, очень редко, если я оставалась в комнате одна, когда Господи-боже отправлялась играть в теннис или еще во что-то, я подходила к окну и резко отодвигала достававшие до пола шторы, проверяя, не прячется ли там Генри. Честно, я уже с ума сходила. Подумывала уж, не возобновить ли беседы с Шейлой, пусть поковыряется у меня в мозгах.

Глава 32

Я думала, когда мы вернемся в СВАШ после рокового уикенда в Лонгкроссе, Средневековцы не захотят с нами и словом перемолвиться. Я ошибалась.

Не могу сказать, чтобы с нами обращались совсем уж по-доброму, но и травить нас не покушались. Вокруг нас троих словно образовалось силовое поле. Средневековцы нас как будто бы даже боялись. Они знали, что Генри вытолкнул меня из лодки и что я видела, как они все предоставили мне тонуть, но, я так понимаю, не знали, что именно произошло между нами тремя и Генри. Они знали только, что я осталась жива, а погиб Генри. Мне бы хотелось знать, в какой мере их тревожил вопрос, много ли Генри успел мне рассказать, прежде чем отправил меня в Лонгмер: если они хоть иногда смотрели кино, они должны были бы знать, что злодей всегда чувствует себя очень свободно, зная, что жертва обречена и ей можно уже поведать любую тайну. Как Шестипалый в «Принцессе-невесте», который объясняет Уэстли устройство машины боли, прежде чем ее включить. Средневековцы могли подозревать, что и Генри поступил так же. А вдруг я буквально знаю, где спрятаны трупы. Вот они и вели себя очень вежливо и осторожно. Девочки сдержанно-приветливо общались с Нел и со мной, парни были вполне обходительны с Шафином. Забыты все дразнилки, Плейбой из Пенджаба и Шерфонная Шанель. Школьная жизнь продолжалась с виду нормально.

Даже как-то чересчур нормально.

Хотя в интернете посторонние люди громко оплакивали Генри, в СВАШ о нем, казалось, горевали намного меньше, чем следовало ожидать. Даже Лара не была вроде бы так уж убита горем. Она потеряла «Гену», парня, который ей нравился, которого она, пожалуй, даже любила – вместе со всем тем, что она любила еще больше, вместе с Лонгкроссом, всеми этими землями и дивным домом и кучей денег. Я решила, что она держит свое горе в себе.

– Бедная Лара, – сказала я Шафину и Нел однажды, наблюдая, как Лара – признаться, весьма бодро – играет в лакросс.

Нел удивленно обернулась ко мне:

– Неужели ты ее жалеешь?

– Нет, – сказала я, – не ее.

– Так что, его?

Генри, подразумевала она. Мы всегда подразумевали Генри, когда говорили Он или Его с таким нажимом, словно писали это слово с большой буквы. С большой буквы об этом дьяволе – словно о Боге.

– Ты же не жалеешь о нем, правда? – настойчиво переспросила Нел.

Я обдумала ее вопрос. Если я о чем и жалела, так о том, что симпатичному Генри, тому, кто поцеловал меня на крыше и учил рыбачить, не суждено было жить. Но я нисколько не жалела злого Генри, настоящего Генри. Так что я покачала головой:

– Нет. А ты?

– Нет. Я рада, что его больше нет. Теперь все ребята в безопасности. Кого мне жаль, так того парня из Африки и девушку-стипендиатку. Их убили. Не он их убил, это было раньше, я знаю. И все же я бы предпочла, чтобы его разоблачили.

– Теперь уж лучше нет, – заметил Шафин. – Если бы начали глубже вникать в затеи Генри, добрались бы и до нас. Наверное, нам повезло, что полиция вроде бы оказалась не слишком эффективной.

Шафин выразил ту самую мысль, что преследовала и меня.

– Ты тоже так думаешь?

– Что я думаю? – переспросил он.

– Тебе кажется, что все это вышло слишком просто? Нас всех допросили, но как-то уж очень легко мы отделались.

– Ты о чем? – вмешалась Нел.

– Ну, я много смотрела кино. Очень много. И когда кто-то погибает по непонятным причинам, всегда происходит очень подробное расследование, с участием и полиции, и коронеров, и прокурора и так далее. Они конечно же должны были основательно меня трясти – я же последняя видела его живым. Должны были задать еще миллион вопросов. Зачем я надела гидрокостюм? Почему ни Генри, ни я не забросили удочки и не пытались поймать рыбу до того, как я «случайно» упала за борт? Как он попал к водопаду, если удили мы в озере? Эти вопросы должны были бы интересовать полицию, они должны были бы интересовать Средневековцев и, уж конечно, семью де Варленкур.

– Да что ты такое говоришь?

– Дело явно постарались замять. Очевидно, Средневековцы не захотели раскрывать секреты «Охотъ, стрельбъ, рыбалкъ», но похоже, все остальные тоже об этом молчат. Как бишь говорил Генри: «Британский истеблишмент».

Лара выиграла очко и исполнила короткий победный танец вместе с Эсме и Шарлоттой, они скакали и обнимались, болтались в воздухе хвостики светлых волос. И что-то было неправильно.

– То есть я-то рада, что никто не стал в это вникать, нас сняли с крючка (слишком поздно я заметила рыболовную метафору), но выглядит это странно, и все тут.

Матч закончился, и мы побрели в школу, черные тюдоровские плащи развевались и липли к ногам. Шафин угрюмо произнес:

– Ну так и рано пока расслабляться. Предстоит судебное расследование. Нам остается лишь надеяться, что ничего не вскроется.

Я забыла про судебное расследование. А ведь сколько раз видела это в кино. Обязательно проводится судебное заседание и решают, в чем же причина подозрительной смерти. Я схватилась за живот. Ох, еще ждать и думать. Кажется, так я долго не выдержу.

Нас – Шафина, меня и Нел – на заседание суда не допустили, потому что нам еще не было восемнадцати. Всех Средневековцев, поскольку они учились в выпускном и были уже совершеннолетними, на суд пригласили. Мы смотрели им вслед, они поехали вместе с Аббатом на школьном минибусе. Выглядело это зловеще, словно они отправлялись на какую-то ритуальную и страшную экскурсию.

Потянулись долгие часы ожидания. Мы, как могли, притворялись, будто для нас это обычный школьный день. Но после обеденного перерыва автобус вернулся, и мы перестали делать вид, будто способны говорить о чем-то другом.

– Пойдем спросим! – решила я. – Вы со мной?

Шафин и Нел обменялись взглядами:

– Конечно да.

Мы знали, где искать Средневековцев. Они всегда тусовались во дворе Паулина, и в этот раз они были там, собрались стайкой, словно вороны, греющиеся на зимнем солнышке.

На миг, пока мы шли к ним, мне померещилось, что и Генри стоит там, среди своей малочисленной свиты. Сердце заколотилось: неужели я наконец-то смогу разглядеть тот фантом, что меня преследовал? Но, подойдя ближе, я убедилась, что голов всего пять и та светлая в центре принадлежала Куксону. Он опирался на край колодца, как прежде Генри, он теперь занимал позицию вожака Средневековцев. Он даже стал похож на Генри, волосы посветлели (он что-то с ними сделал?), похудел (неужто занялся собой?). Он постригся и сделал ту же прическу, что у Генри, и даже натянул под черный тюдоровский плащ гольфы в черно-белую клетку, именно такие, какие предпочитал Генри.

– Я сама, – сказала я.

Нел и Шафин зависли на краю двора. Я чувствовала, как чувствовала все время после нашего возвращения из Лонгкросса, что я обладаю некой властью, окутана плащом неуязвимости, словно в «Битве титанов». У меня имелись улики против Средневековцев – они же не помогли мне, когда я бултыхалась в озере, – и они меня опасались, тем более что не знали, много ли мне известно. И все же, когда я приближалась к ним, ступая по траве и ощущая на себе пять пристальных взглядов, я занервничала почти так же, как в первый день в школе. Вместе они смотрелись так, как обычно: уверенные в себе, на все имеющие право, не подпускающие чужаков. Надо было отделить от стаи одного. Если тебе требуются ответы, обращайся к главному, всегда советовал отец.

– Куксон! – позвала я достаточно дружелюбно. – Можем поговорить?

Он оттолкнулся от края колодца, не вынимая рук из карманов, и меня пронзило воспоминание: точно таким же манером Генри в Лонгкроссе отталкивался от стенной панели. Жуть. Куксон легким шагом двинулся мне навстречу, и мы сошлись посреди двора, словно на дуэли драться собрались. За спиной каждого чуть в отдалении маячили секунданты.

Куксон остановился, принял и впрямь дуэльную позу, и я вдруг почувствовала, как возвращается прежняя враждебность, а плащ неуязвимости спадает с моих плеч. Что произошло во время судебного заседания? Затронуты ли мы?

– Слушай, Куксон, – неуверенно начала я.

– Вообще-то я Генри.

Это меня сбило с толку. Я давно забыла его имя. Все это время его звали Куксон, ведь Генри может быть только один. И вот, пожалуйте, Генри дубль два.

– Генри, – повторила я. Само имя меня пугало. – Я… мы просто хотели узнать. Чем кончилось заседание.

Он уставился на меня, его глаза казались синее прежнего, более похожими на глаза первого Генри. На миг мне почудилось, что он откажется отвечать. Потом Генри-два нехотя сказал:

– Коронер пришел к выводу, что это смерть в результате несчастного случая.

Я хотела убедиться:

– И какова же причина?

– Несчастный случай в результате добровольного риска, – произнес он с оттенком превосходства. – Коронер считает, что Генри забрался на вершину водопада по своей воле, а значит, и упал по собственной вине. Это и есть несчастный случай.

Несчастный случай. Да весь наш уикенд в Лонгкроссе был таков. Хотели веселых приключений, а вышло злоключение.

– Что-нибудь еще?

– А что еще? Ужасный несчастный случай, – подчеркивая каждое слово, повторил Генри. – Вот и все.

Значит, на том и делу конец. Я замерла, пытаясь осмыслить полученную информацию. Холодный ветер раздувал тюдоровские плащи, на деревьях вскрикивали грачи. Мне потребовалась по меньшей мере минута, чтобы вполне понять услышанное.

Значит, дело закрыто и нас сняли с крючка.

Оборотная сторона: Средневековцы тоже отделались без последствий.

Огромное облегчение смешивалось с острым разочарованием. Нет, я вовсе не хотела, чтобы во время расследования обнаружились и потрясли все подробности «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ», но все же, как ни странно, теперь мне казалось, будто меня подвели. Будто ничего не изменилось.

В часовне зазвонил колокол, призывая учеников на послеобеденные уроки. Лара окликнула Куксона – соблазнительным голосом, сирена она и есть сирена.

– Гена, – позвала она. – Идем! Мы на греческий опоздаем.

Я похолодела. Геной она звала Генри. Только ей, подружке, разрешалось сокращать его имя. А теперь она передала имя и свою любовь второму Генри – тому, кто развернулся и направился к ней, уверенность пружинила в каждом его шаге. Он наклонился (неужто даже в росте за неделю увеличился?) и поцеловал ее в губы. Взявшись за руки, они двинулись к корпусу Гонория, а я так и осталась стоять, разинув рот, посреди двора. Шафин и Нел подбежали ко мне, и мы все втроем глядели вслед Средневековцам.

Шафин негромко присвистнул.

– Король мертв, – чуть ли не почтительно выговорил он. – Да здравствует король!

Нел вздохнула:

– Это опять про Сизифа?

– Нет, – сказал он. – Или да. Не совсем. «Король мертв, да здравствует король» – так в Средневековье объявляли о смерти короля и воцарении нового. Чтобы народ ни на миг не оставался без короля. Все чувствовали себя в безопасности, и претенденту не оставалось шанса захватить престол. Традиция, преемственность, все как Средневековцы любят.

– Ты о чем? – спросила Нел.

– Разве ты не видишь, что происходит? Они без промедления перешли от одного Генри к другому. Даже королева, в данном случае – Лара, соединилась с новым королем. Как в «Гамлете».

Он был прав. В театре я эту драму не видела, но в кино с Кеннетом Браной после похорон его отца его матери (Джули Кристи) понадобилось меньше времени, чтобы связаться с дядюшкой Клавдием (Дерек Джекоби), чем Гамлету на монолог «Быть или не быть».

Я кивнула.

– И таким образом, – сказала я, – порядок восстановлен.

В этот миг луч слабого зимнего солнца проник во двор и словно бы подсветил заодно мой тормозной мозг.

– Порядок, – повторила я. – Вот оно что.

Я ухватила обоих моих товарищей за черные рукава их плащей.

– Куда мы бежим? – спросил Шафин.

– В комнату Нел. Скорее.

Глава 33

К счастью, соседки Нел в комнате не было.

Мы все втиснулись в комнату, и я заперла за нами дверь. Я даже шторы сдвинула. Затем усадила друзей на кровать Нел.

– В чем дело? – спросила Нел и Шафин одновременно с ней. – Да что случилось-то?

– Нел, – мрачно выговорила я, – где твой телефон?

Нел отперла ящик и достала «Сарос 7S». Одно прикосновение – и смартфон ожил, издал приветственный и несколько инопланетный сигнал.

– Включи то видео, – настойчиво попросила я. – Признание Генри. Надо кое-что проверить.

До сих пор я запись ни разу не просматривала. Это было нелегко, словно смотришь по второму разу трагический фильм, заранее зная конец. Так я смотрела во второй раз «Виноваты звезды» и все не могла поверить, что этот парень, Гас, так и умрет от рака, хотя я уже видела этот фильм и знала, что умрет. И сейчас я смотрела запись с тайной надеждой, что я неправильно запомнила слова Генри.

Смотрела, как я сама, промокшая, трясущаяся, по колено в стремнине, беседую с Генри на вершине водопада. Слышала собственный голос, перекрывающий шум воды, орущий:

«Все сняли?»

И видела, как меняется лицо Генри, в ракурсе сверху, когда он оборачивается на громкий крик Нел, прямо в смартфон:

«Да! У нас все есть!»

Видела, как исказилось его лицо в тот момент, когда луч мощного фонаря «Сароса» поймал Генри и вода под ним превратилась в молоко и Генри понял, что весь разговор заснят и записан. Он смотрел теперь прямо в камеру. Меня затрясло. Он словно бы смотрел прямо на меня, и мне вдруг очень отчетливо показалось, что он и сейчас меня видит. Я заерзала на кровати, следя, как Генри вытягивает руку – с нее каплет вода – в сторону камеры.

«Отдай мне это», – тихо, угрожающе говорит он.

А в ответ громкий, нахальный голос Нел.

«Бесполезно, – сказала она. – Даже если отберешь у меня телефон, видео уже загружено на „Сарос Орбит“. Это спутниковая система хранения, абсолютно надежная».

И Шафин подхватывает:

«Как видишь, технологии тоже неплохи – главное, применять их с умом».

И дальше тот запомнившийся мне момент, ужасный момент, когда Генри выпрямился, еще более мощный и грозный, чем прежде, его глаза засверкали безумным, фанатичным светом.

«Вы не можете победить, – сказал он. – Вы не можете сломить наш порядок».

«Стоп! – сказала я. – Прокрути еще раз».

Нел ткнула наманикюренным ногтем в таймлайн. Генри совершил в воде несколько па, двигаясь назад в прошлое, а затем снова заговорил.

«Вы не можете победить, – сказал он. – Вы не можете сломить наш порядок».

На этот раз Нел не остановила запись, и мы выслушали ее краткий и убедительный монолог о силе соцсетей. Затем Генри произнес последнюю свою фразу:

«Наш порядок сохранится, пусть и без меня».

И голос Шафина:

«Теперь наступит новый порядок».

Нел остановила запись, они оба, Нел и Шафин, уставились на меня.

– И что? – спросил Шафин. – Мы и так знали: Генри одержим идеей порядка. Помнишь тот ланч в день охоты, когда он объяснял, что низшие виды подлежат сокращению? Мы для него были низшим видом, и, когда мы одержали верх, с этим Генри смириться не мог. Он был одержим идеей природного порядка, подчинил ему свою жизнь – и в итоге пожертвовал жизнью.

Я покачала головой:

– Вслушайтесь.

На этот раз я вынула смартфон из рук Нел и сама проиграла последние слова записи.

– Наш порядок сохранится, – сказал Генри, – пусть и без меня.

Я обвела глазами друзей:

– Теперь поняли? Он сказал: «Наш порядок». Не порядок вообще. Порядок с большой буквы.

– Не понимаю, – честно призналась Нел.

Но Шафин уже обернулся ко мне, широко распахнув глаза:

– Их Порядок! Что-то вроде монашеского ордена, секты.

– Но что это за секта? – изумилась Нел.

– Посмотри вокруг, – предложила ей я. – Олень святого Айдана. Школа в честь святого Айдана. Эти рога повсюду. – Я поднесла к голове ладони, большие пальцы уперла в виски, остальные растопырила. – Орден оленя.

– И каждый из них в этом состоит, – подхватил Шафин. – Все Средневековцы.

– Не только Средневековцы, – напряженно выговорила Нел. – Братья тоже.

– Братья? – всполошилась я.

– Да, – кивнула Нел. – Пусть я не такая умная, как вы (она отмахнулась от наших вежливых возражений), зато я интересуюсь модой и обращаю внимание на аксессуары. То кольцо, что носил Генри, – золотая печатка с рогами? Оно есть у всех братьев, и у мужчин, и у женщин.

Настал черед Шафина.

– Идем! – велел он нам. Вернулся его командирский тон, Шафин снова стал похож на принца Каспиана. Мы сразу же поднялись и пошли за ним.

Мы вышли из Лайтфута. Солнце уже заходило, когда мы шли через двор часовни. Потом мимо Паулина – там не оставалось никого из Средневековцев, – затем через двор Беды к Гонорию. Корпуса СВАШ, темные, нависающие, словно заключили нас в грозные объятия. И словно глаза – следили за нами освещенные окна. Мы проскользнули в Гонорий, дальше по лестнице наверх, в комнату Шафина. Мальчиков селили в отдельные комнаты, ведь в их распоряжении было четыре корпуса, это у девочек только один. Так что тут не приходилось волноваться, не подслушает ли сосед. Открылась тяжелая дубовая дверь, и я увидела комнату, где никогда прежде не бывала. Очень красивая, дубовые панели, изумрудно-зеленые шторы – Шафин сразу же их задернул.

Он отпер ящик стола и вытащил нечто черное, тяжелое. Мы все уселись на кровать в таких же позах, как только что сидели в комнате Нел, только теперь мы сблизили головы не над смартфоном, а над книгой.

Над большой книгой в сафьяновом переплете, без названия, только дата на корешке.

Охотничий журнал из Лонгкросса за шестидесятые годы.

– Ты забрал его сюда?! – вскрикнула я.

– Я же сказал, что заберу.

Он щелкнул выключателем прикроватной лампы, и мы все замерли, глядя на книгу в его руках, которую окружило гало золотого оттенка, словно это было святое писание какое-нибудь.

1960–1969.

Десятилетие «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ». Десятилетие, когда весь мир стремительно менялся. Свингующий Лондон, «Битлы», Англия выиграла Кубок по футболу, в моду вошла стрижка «Видал Сэссун», люди высадились на Луне. А тем временем в Лонгкроссе окаменелости сохранялись в том виде, в каком они существовали тысячу лет назад, и динозавры продолжали писать чернилами на роскошной бумаге охотничьих журналов. Шафин почти с нежностью провел длинными пальцами по корешку книги, погладил золотые цифры. Он словно бы медлил, боясь того, что откроется внутри. Но вот он решительно взялся за дело.

– Пора, – сказал он. – Посмотрим, как давно все это началось.

Он раскрыл книгу, держа ее на коленях, и мы все склонились над ней.

Шафин переворачивал желтеющую бумагу, и мы просматривали страницу за страницей рукописную чернильную паутину. Я тихо присвистнула. Сотни записей, в каждой – птицы, рыбы или олени, погибшие в определенный день. Буквально книга мертвых. И среди животных – имена, имена людей, детей, которых точно так же, как нас, заманили, а потом превратили в дичь. Наверху каждой страницы, во главе – другие имена: охотников, которые преследовали своих одноклассников, увечили их, ломали и даже убивали.

Шафин перелистывал страницы, пока не дошел до нужного года.

– Тысяча девятьсот шестьдесят девятый, – выдохнул он. – Юстициум первого триместра.

Он повел пальцем вниз по строкам, и я увидела через его плечо ту запись, которую мы нашли ночью в библиотеке, в тот раз, когда нас чуть было не застиг Идеал. Вот оно – имя индийского принца, из-за которого – из-за того, что случилось с ним много лет назад – я рискнула жизнью, лишь бы остановить Генри. Больше ради него, чем даже ради Нел и Шафина.

– Аадхиш Джадиджа, – указала я. – Здесь.

Шафин слегка покачал головой, не поднимая глаз.

– Я не отца ищу, – сказал он. Повел пальцем выше, к верхнему краю страницы. – Господи! – вырвалось у него.

Я заглянула ему через плечо: «Протокол Ордена Оленя, Лонгкросс-холл, Юстициум Михайлова триместра, 1969».

– Значит, так оно и есть, – сказала Нел.

– Не в том дело, – нетерпеливо отмахнулся Шафин. – Имена!

Я проследила за его пальцем и прочла имена охотников, присутствовавших в тот роковой уикенд 1969 года.

– «Ролло де Варленкур, Мастер Охоты, – прочла я. Отец Генри, это ожидаемо. Но дальше. – Чарлз Скелтон. Миранда Петри. Серена Стайлс. Франческа Моубрэй».

Братья. Все до одного.

Брат Скелтон, учитель истории, расписывавший нам битву при Хаттине. Тот самый, который так переживал за пунктуацию, мы прозвали его пунктуационной полицией. Брат Моубрэй, преподавательница классических языков, это она рассказывала нам о том, как пятьдесят псов растерзали Актеона. Брат Стайлс, тоже преподававшая историю, с ней мы добрались до Джанни Висконти, охотившегося не на животных, а на людей. И во главе – Ролло де Варленкур, Мастер Охоты.

– Пятеро, – подытожила я. – Ровесники, все бывшие ученики. Они все заодно, они все участвовали в «Охотъ, стрельбъ, рыбалкъ». В школе они были Средневековцами, а когда выросли, все, кроме отца Генри, стали братьями. Так этот цикл возобновляется, Порядок сам себя поддерживает и добрые старые времена – как говорил Генри – не кончаются.

Шафин посмотрел на меня:

– Как далеко охотничьи журналы уходят в прошлое? Ты не обратила внимание?

Я призадумалась:

– В Средние века, запросто.

– Господи! – сказал Шафин. – Это началось, еще когда Средневековцы были в самом деле средневековыми.

Он все еще просматривал книгу.

– Смотри! – ткнул он в случайную страницу.

«Протокол Ордена Оленя, Юстициум Михайлова триместра, 1962, Бэддсли-мэнор. Юстициум триместра Хилари, 1967, Полесден-кросс. Юстициум Троицына семестра, 1965, Дербишир-хауз».

Он поднял глаза:

– Выходит, это распространено гораздо шире. Не только Лонгкросс.

– Так и должно было быть, – кивнула я. – На протяжении тысячи лет не каждый же год тут учился в старших классах кто-то из де Варленкуров. Случались между ними зазоры – и тогда другие вожаки Средневековцев приглашали в свои замки на тот же кровавый спорт.

– Но у них всех есть одно общее, – сказал Шафин.

– Школа, – закончила его мысль Нел.

– Секта управляет школой, – подхватила я. – И школа подпитывает секту.

– Теперь вожаком стал Куксон, – сказал Шафин. – Генри ведь так и говорил: Порядок продолжится, пусть и без него.

– Так не будет! – Я поднялась. – Шафин, бери журнал. Нел, бери телефон.

– Куда мы идем?

Я уже стояла у двери.

– Настала пора все рассказать Аббату.

И вдруг пальцы мои замерли на ручке двери, похолодели.

– Нет, погодите! А вдруг он тоже в этом замешан?

– В журнале его нет, – напомнил Шафин.

– И он не носит перстень-печатку, – добавила Нел.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда идем.

Глава 34

Аббат просмотрел признание Генри с начала и до конца, не промолвив при этом ни слова.

Он зажал себе рот левой рукой, лицо окаменело от ужаса. Нел была права: на левой руке Аббат не носил перстень-печатку, лишь простое обручальное кольцо из золота. Правда, и это меня чуточку удивляло, ведь никто никогда не видел Аббатису (так ее, наверное, надо было бы называть). Впрочем, может быть, она умерла. Ведь Аббат был не так уж молод, а после того, как посмотрел видеозапись, и вовсе выглядел стариком.

Видео закончилось, повисло долгое молчание, лишь глухо тикали часы с маятником на каминной доске.

Мы все трое сидели в глубоких кожаных креслах, а по другую сторону стола из красного дерева – Аббат. Он был в мантии, мы все – в тюдоровских плащах. На стенах дубовые панели, ряды книг на полках, над головой дипломы и сертификаты в рамках. Наверное, мы все вместе выглядели словно картинка из рекламного проспекта СВАШ. Более цивилизованного разговора и представить себе невозможно. Вот только увиденное Аббатом – дикарство в чистом виде.

Он довольно долго молчал. Потом снял очки, потер переносицу. Вид у него сделался немного чудной, как бывает, когда человек все время носит очки и вдруг появляется без них. Он выглядел разбитым.

– Бедный Генри, – печально произнес он. – Под конец он совсем растерялся. Простите меня: я не подозревал, что это было самоубийство.

Аббат вернул очки на место, помигал, точно сова, и пристально уставился на нас.

– И все это правда? Это чудовищное… развлечение? Трудно поверить.

– Все правда, – сказала я. – Мы прошли через это в тот Юстициум в Лонгкросс-холле.

– Меня травили собаками, – выдавила Нел.

– Меня подстрелили, – продолжил Шафин.

– А меня бросили в озеро Лонгмер – и так и не выудили, – завершила я.

Аббат сложил руки перед собой, переплел пальцы.

– Расскажите мне эту историю последовательно.

И мы выложили ему все. Нел первая начала, потом Шафин рассказал свою часть истории, я закончила. На это ушло столько времени, что снаружи успело стемнеть. Слушая нас, Аббат делал пометки на листах толстой кремовой бумаги – у него целая пачка лежала на столе.

– И этот Порядок, который Генри упомянул под конец, – Аббат указал перьевой ручкой на телефон, – что он означает?

От Аббата ничто не ускользнет. Он сразу понял, что Генри говорит о какой-то секте, он, в отличие от нас, не пропустил слова о порядке мимо ушей. Тут-то я поняла, насколько он умен – впрочем, иначе бы он не сделался директором такой престижной школы.

– Это Орден Оленя, многовековой культ смерти, основной ритуал – охота на школьников, – сказала я. – Орден был основан еще в ту пору, когда крестоносцы, в том числе Конрад де Варленкур, начали посылать детей на обучение к братьям. Генри сам сказал: Конрад сражался с неверными и на родине искал себе других дикарей, чтобы и с ними сражаться. С тех пор это и ведется.

– В шестидесятых мой отец учился в Лонгкроссе, – вставил Шафин. – Аадхиш Джадиджа, единственный темнокожий парень на всю школу. Его пригласили в выходные Михайлова семестра тысяча девятьсот шестьдесят девятого года на «Охотъ, стрельбъ, рыбалкъ». И подстрелили. Напугали, сломили его дух.

Голос Шафина задрожал, на миг я испугалась, не расплачется ли мой друг.

Аббат ласково посмотрел на него:

– Ваш отец рассказал вам об этом?

– Нет, – с сожалением ответил Шафин. – Мой отец ни разу и словом не обмолвился за все эти годы. Извращенное чувство чести – ябедничать нельзя, как бы тебя ни мучили. Он и мне ничего не сказал. Но вот это — все рассказало.

Шафин выложил на стол охотничий журнал. Одним пальцем, словно ему было противно прикасаться к этой книге, он развернул ее так, чтобы выведенная золотом дата оказалась перед глазами Аббата. Затем он щелчком раскрыл книгу на той самой странице, где начинался 1969 год.

Аббат прочел – и побелел. Он откинулся к спинке кресла и тяжело вздохнул.

Кажется, смартфон, инструмент новой технологии, еще не до конца его убедил, но охотничий журнал, документ из того мира, к которому он сам принадлежал, добил Аббата. Книги – его криптонит[42]. Теперь он полностью осознал заговор, который существовал в его школе – прямо у него под носом.

– Полиция видела эти улики? – спросил он. – Журнал и… фильм?

Мы переглянулись.

– Нет, – сказала я.

– Вы хотите обратиться к полиции?

Как ни странно, такая мысль нам и в голову не приходила. Мы так тщательно старались избежать внимания властей в связи со смертью Генри, что и не думали сами преследовать Средневековцев с помощью закона.

– Оставим на время давние дела братьев, – предложил Аббат. – Поговорим о ваших сверстниках.

Он взял лист, на котором вел записи, и прочел вслух:

– «Генри Куксон. Пирс Холланд. Шарлотта Лачлан-Янг. Лара Петрова. Эсме Доусон».

Как список победителей – только извращенный, не в добром деле, а в дурном. Аббат помахал страницей в воздухе.

– Поступки этих пятерых, несомненно, свидетельствуют о жестокости, но можно ли вменить им покушение на убийство? – Он посмотрел на Нел. – Начнем с вашей истории, мисс Эштон.

– Ну-у, – пробормотала Нел, – в первый день, в день охоты, Генри накинул мне на плечи свою куртку – и он же спустил собак. Все остальные… нет, они ничего не делали, пока не начали меня искать.

– Они помогали искать вас?

Нел поежилась.

– Да, но они получали от этого удовольствие. Понимаете? Это было продолжение охоты.

– А как было с вами, мистер Джадиджа?

Шафин тоже смутился:

– В день стрельбы по фазанам меня ранил Генри. Не кто-то из них.

– Они попытались вам помочь, когда вы были ранены?

– Да, – с трудом выговорил Шафин. – Они взялись отнести меня домой.

– Вот как, – столь же мягко проговорил Аббат. – А что скажете вы, мисс Макдональд?

Я успела обдумать свой ответ.

– Они ничего не делали. Но о том и речь. Они и пальцем не шевельнули, чтобы помочь мне выбраться из воды. Но и не толкали меня в озеро – это сделал Генри.

Я уже догадывалась, как это будет: мое слово против свидетельства пятерых.

Аббат покачал головой:

– Судя по вашим словам, предъявить им обвинение будет не просто. В худшем случае они – соучастники в попытке убийства, однако доказать это будет невозможно, тем более если все пятеро согласуют свои показания. Тем не менее я бы погрешил против своего долга, если бы не посоветовал вам обратиться в полицию. И заверяю вас, в этом случае вы также можете рассчитывать на всемерную поддержку школы.

Я представила себе этот кошмар – допросы, давление, родители все узнают, СМИ все узнают. Папарацци и так осаждали школу, а тут начнется кошмар. Мы переглянулись. Я прочла ту же мысль на лицах друзей и ответила от имени всех нас:

– Нет. Не нужно полиции.

– Хорошо, – сказал Аббат. – Тогда вот что я предложу, но, разумеется, решать предстоит только вам. Генри, несомненно, виновен, но Генри мертв, и он сам лишил себя жизни. Братья, насколько я понимаю, тоже несут ответственность, но я недостаточно знаю закон, чтобы сказать вам, возможно ли им предъявить обвинение за то, что произошло почти полвека назад, – тем более если вы не станете показывать полиции эту запись. В любом случае в моей власти их уволить и они будут уволены – для этого мне помощь закона не требуется.

Аббат похлопал по черному сафьяновому переплету охотничьего журнала, слегка зазвенело обручальное кольцо.

– С вашего разрешения я оставлю охотничий журнал у себя и предъявлю его братьям в качестве улики против них. Они добровольно уйдут, без скандала, и я заменю их лучшими учителями из государственных школ. Выпускникам СВАШ эти вакансии не будут предлагаться. Что касается молодых людей, – он снова бросил взгляд на тот список, – я, разумеется, поговорю с ними, и они будут лишены статуса префектов. Они будут проинформированы о том, что против Генри существуют серьезные улики и эти улики будут переданы полиции, если произойдут новые правонарушения такого рода. Но я думаю, лучше было бы не губить пятерых молодых людей и не осуждать их безвозвратно, ведь теперь, избавившись от дурного влияния своего лидера, они вполне могут исправиться. Мы могли бы позволить им завершить учебный год и сдать экзамены. Боюсь, исключение лишь поощрит в них наклонность к агрессии – особенно учитывая их привилегированное происхождение, – в то время как потрясение и возможность измениться могут принести благой плод.

Мне это показалась разумным. Теперь, когда рядом не было Генри, у Средневековцев появился шанс стать более-менее приличными людьми.

– Я не имею возможности расследовать другие предполагаемые случаи убийства, на которые намекал Генри. Но мы видим, что в обоих известных случаях, в шестьдесят девятом году и сейчас, тон задавали де Варленкуры, и вся эта охотничья забава, если уместно ее так называть, учреждена Конрадом де Варленкуром после возвращения из Третьего крестового похода. Генри де Варленкур мертв, а такого рода организации, лишившись своей главы, обычно распадаются. Братья и префекты – Средневековцы, как вы их именуете – всего лишь последователи. Рыба гниет с головы, и Порядок мог бы продолжаться лишь в том случае, если бы сохранилось руководство.

Я подумала о том, как Генри Куксон быстро превратился в нового Генри, но спорить с Аббатом не стала. Такое облегчение, когда кто-то – да, извините, взрослый – берет на себя столь непосильную ответственность. Вот я и не перебивала Аббата.

– Итак, в надежде навести лучший порядок (если позволите мне использовать такое выражение), я сейчас же назначаю вас всех новыми префектами Школы Святого Айдана. Поздравляю!

Он перегнулся через стол и по очереди пожал каждому из нас руку.

На том все мысли о Куксоне выскочили у меня из головы. Я почти не могла в это поверить. Я, Грир Макдональд с Аркрайт-роуд – Средневековка. Я оглянулась на друзей и увидела на их лицах отражение моих собственных чувств. Они раскраснелись от удовольствия.

Затем Шафин почтительно обратился к Аббату:

– Могу я кое-что предложить?

Аббат развел руки, словно приглашая:

– Конечно, мистер Джадиджа. Отныне мы заботимся о школе вместе.

– В таком случае, – не слишком решительно выговорил Шафин, – я думаю вам… нам… следует изменить подход к приему новых учеников. Нужно принимать больше цветных…

– И больше ребят неаристократического происхождения, – подключилась Нел. – Не только старые деньги, но и новые.

– И тех, у кого нет денег, – уточнила я. – Нужно больше стипендий для учеников из государственных школ. Одна стипендия в год – слишком мало. – Вдруг меня осенило: – Назовем это стипендиями де Варленкура в честь Генри. – Пусть благодаря сумасбродствам Генри умные ребята из государственных школ получат доступ в СВАШ с ее фантастическими возможностям. – Ему бы это не понравилось!

Впервые за весь наш разговор в глазах Аббата вновь замерцала смешинка, словно у Санта-Клауса.

– Да уж. Но мне кажется, это правильный способ обратить трагическую историю к добру.

Он встал и расправил мантию на груди.

– Если вы готовы мне довериться, мы преобразим СВАШ в ту школу, какой она должна быть. На это потребуется время, однако наш девиз гласит: Festina lente. Поможете мне?

Мы снова обменялись взглядами и улыбнулись Аббату.

Нел пошла к себе в комнату убрать «Сарос», а я проводила Шафина до Гонория. Над двором Паулина уже поднималась луна, и я остановилась у колодца посмотреть, не увижу ли отражение луны. Но нет, по-прежнему не разглядеть было, где там вода.

– Насколько же он глубок? – спросила я.

Шафин тоже заглянул в колодец, наши головы сблизились, мы вместе смотрели вглубь – вглубь – вглубь – туда, куда я однажды бросила монету и не услышала, чтобы она ударилась о воду. Точно так же и Генри упал, и мы не слышали удара, когда он долетел до воды. Тогда я подняла голову и посмотрела не вниз, а вверх – на ясное небо, луну и звезды. Наконец-то я собралась с духом и сказала Шафину то, что уже несколько недель собиралась сказать:

– Прости меня.

– За что?

– Все это могло бы кончиться гораздо быстрее. Надо было мне сразу понять, что творится. Если бы я не позволила Генри меня охмурить… В первый же вечер, когда они принялись издеваться над Нел и ее «мамулей», я же видела, как Генри наслаждался травлей. Нет – даже еще раньше. На уроке истории, когда они принялись за тебя. Но я ничего не хотела замечать. А потом, после охоты на Нел, он повел меня на крышу дома. Там такая дверь, открывается из длинной галереи прямо наверх, и он показал мне свой мир.

– Грир, – мягко заговорил Шафин, – не надо…

– Я пытаюсь тебе объяснить, – отчаянно заспешила я. – На следующий день я не смогла найти эту дверь. Тогда я не могла тебе признаться, но теперь я понимаю. Думаю, в глубине души я сразу поверила Нел. Но я боялась – если я поверю Нел, если подниму шум, то никогда уже не вернусь в Нарнию.

Шафин молчал и внимательно ко мне приглядывался.

Я слегка пожала плечами:

– Глупо звучит, да?

– Нет, – тихо ответил он.

– Я слишком увлеклась их миром.

Он прислонился к колодцу.

– Раз уж наступила ночь признаний: я тоже был неправ. Я думал, Генри хочет задержать наступление нового мира. Но это не так. Он хотел вернуть тот мир, который давно ушел.

Я прижала к холодному камню ладонь.

– Что ж, будем справедливы: кое-что хорошее в их мире все-таки было.

– Конечно, – сказал Шафин. – В том-то и заключается их главное преимущество. Не тебя одну им удалось соблазнить.

Я посмотрела на Шафина, ожидая пояснения.

– Моего отца… меня…

– Тебя? – этого я не ожидала.

– О да.

На минуту я призадумалась.

– Наверное, в идеальном мире удалось бы сохранить лучшее из старого и добавить лучшее из нового. Но возможно ли это?

– Посмотрим.

Он повернулся ко мне лицом.

– Закончится этот учебный год, и у нас останется еще выпускной год в СВАШ. Festina lente.

Шафин улыбался нечасто, но так обаятельно.

– Поспешай не торопясь.

И он запустил пальцы мне в волосы и поцеловал меня.

Эпилог – год спустя

В последний день Михайлова полутриместра мы с Шафин и Нел заранее договорились собраться и вместе пойти на мессу перед Юстициумом.

Двор Паулина купался в октябрьском солнце, но уже ложились длинные тени. Я явилась первой и, растолкав призраки прошлогодних Средневековцев, подошла к колодцу и оперлась на его край. Здесь мы с Шафином впервые поцеловались.

Странный это был год в СВАШ, братья один за другим увольнялись, власть Средневековцев слабела. Аббат сдержал свое слово. Новые учителя, все умницы, глубоко преданные делу, интересовались только своими предметами и своими учениками и совершенно не признавали самозваный статус кучки сверхпривилегированных ребят. Уж не знаю, что Аббат им сказал, но Куксон, Пирс, Шарлотта, Эсме и Лара сделались все как шелковые и дружно решили, что у них на ближайшее время одна задача: вести себя тихо и готовиться к экзаменам. Все они сдали выпускные на высший балл, и гибель любимого друга этому не помешала. Интересно, где они теперь, в какой компании начали новый учебный год? В Оксфорде, наверное, или в Кембридже, в Дурхэме или Сэндхерсте, в каком-нибудь древнем институте, в замке, похожем на отцовский.

Все братья покинули школу до Рождества. Ради соблюдения приличий устроили большое прощальное собрание, каждому подарили золотые часы с девизом Festina lente. Вся школа пропела им ту дурацкую песенку: «Они все прекрасные парни». Только Шафин, Нел и я не пели.

На Рождество отец Нел, жизнерадостный северянин в новеньком костюме и с кучей драгоценных аксессуаров, приехал за ней на золотом «Роллсе» и подарил Шафину и мне по новенькому «Саросу 8» только за то, что мы оказались такими хорошими друзьями для его дочери. Телефон был дивный, цвета розового золота и толщиной с картонку. Но я закрыла ящик Пандоры. Став Средневековцами, мы смягчили неписаные правила насчет использования телефонов и компьютеров, и все же я не забывала Генри, который так ненавидел современный мир, что не смог в нем жить. Я решила почаще оставлять телефон в ящике стола и поменьше отвлекаться от Реальной Жизни.

Тем более что в Реальной Жизни у меня был Шафин.

Читатель – теперь мы с ним были парой.

С его отцом я тоже познакомилась летом, я побывала в Раджастане, в его доме в горах Аравали над горным поселением Гуру Шикар. Сначала я никак не могла мысленно соотнести принца Аадхиша Бхарамал Качваха Джадиджу, достойного седовласого индийского джентльмена, и того запуганного подростка, о чьей судьбе я сокрушалась в библиотеке Лонгкросса. Но я старалась понравиться ему. Я очень надеялась, что мы с ним подружимся, – не только потому, что я рисковала жизнью в том числе и за мальчика, которым он некогда был, но и потому, что мы с Шафином… Да, все хорошо: Аадхиш и в самом деле ко мне проникся. Он был любезен, улыбчив, и пожить в его дворце – это было замечательно.

Целое лето с Шафином, он в белой рубашке, я в воздушном платье, мы бродили по дворцовым садам с белыми павлинами, фонтанами, тиграми, точно Жасмин и Аладдин в – ну да, в «Аладдине».

А осенью вернулись префектами в школу, совсем не в ту школу, какой она была, когда мы поступали.

Аббат сохранил все лучшее, традиции старинного учебного заведения, основанного святым Айданом Великим, и устранил все дурное, в том числе кровожадный культ с охотой на одноклассников.

Я вышла к колодцу Паулина, и долго ждать не пришлось – вот уже Шафин и Нел пересекают двор с разных сторон. Их гольфы можно было разглядеть даже отсюда – став Средневековцами, мы избавились от предписанных красных. Я выбрала серебристые с узором в виде черно-белых кинохлопушек. Нел дерзко натянула шокирующе-розовые чулки от Шанель с золотым логотипом – маленьким двойным С. Шафин предпочел тигриные полоски, и я всегда при виде этого узора улыбалась, вспоминая историю про «сына тигра».

И вот мы стоим рядом, все трое, вдыхаем осенний воздух, впереди длинные выходные, Юстициум первого семестра. Впервые за сотни лет никто не поедет в Лонгкросс или в иной знатный замок, чтобы там превратиться в добычу на охоте, стрельбе или рыбалке. Все дети разъедутся по домам, как и должно быть. Я и сама ехала к папе, в новую квартиру на Салфолд-квейз рядом со студией Би-би-си. Посреди современного пейзажа из стекла и железа. Ни холмов поблизости, ни деревьев, ни леса.

Колокол зазвонил, призывая на церковную службу, ученики по двое, по трое заспешили через двор в часовню. Кто-то помахал мне – новенькая по имени Тиша. Я была с ней немного знакома, она оказалась в первой партии учеников, набранных на стипендию де Варленкура, которую учредил в школе Аббат. Я машинально помахала в ответ, и Тиша поспешно зашагала к нам. Я невольно вздохнула – так хорошо было втроем, совсем не хотелось видеть кого-то еще. Но ведь не могла же я просто прогнать Тишу. Она была единственной чернокожей девочкой в школе, я сразу взяла ее, так сказать, под свое крыло. Старалась быть для нее старшей подругой, которой мне так недоставало, когда я сама только что поступила в школу. И если теперь ее отшить, то чем я лучше белокурых средневековых бестий? Я повернулась к ней и растянула рот в улыбке.

– Привет, Тиш, – сказала я. – Как дела?

– Великолепно! – воскликнула она, и меня даже чуточку смутил такой восторг.

– Правда великолепно, – повторила она.

– Точно? – спросила я.

– Точно! – ответила она, и ее лондонский акцент сделался еще слышнее. – Похоже, я поднялась на новую ступеньку. Те ребята, из-за которых я переживала – близнецы, – мне кажется, они стали ко мне хорошо относиться.

Она прямо вся светилась изнутри.

– Отлично, – сказала я. – Это и правда хорошая новость.

Я понимала, понадобится время, пока новые стипендиаты приживутся в школе, но надо отдать должное Аббату, он правильно приступил к делу.

– Куда-нибудь едешь на Юстициум?

– О да! – выдохнула Тиша, но пояснять не спешила.

– Будем ждать фоток на «Инстаграме», – сказала я.

Она слегка нахмурилась.

– Нет, – сказала она. – Вряд ли. Я тебе лучше открытку пошлю.

– Супер, – кивнула я. – Веселись.

Она улыбнулась – у нее была прекрасная, сияющая улыбка.

– Спасибо, думаю, мне понравится.

И тут колокол зазвонил с удвоенной частотой, это означало, что до начала службы осталось пять минут. Тиша развернулась и побежала следом за одноклассниками. Я пошла за ней – задумчиво.

В часовне многое переменилось, и в то же время все было как прежде. Мне припомнилась прошлогодняя служба в то утро, перед отправлением в Лонгкросс. Тогда мы трое сидели в часовне кто где. Теперь мы не одиноки, пусть и сплотила нас тяжелая история. Случайно мы устроились там же, где я сидела в прошлый раз, – прямо под витражом с изображением святого Айдана и оленя. Белый олень смотрел на меня, пока длилась служба, смотрел почти так, как бедняга Джеффри.

Год назад мы сидели тут в черных тюдоровских плащах. Теперь перед нами в коричневых мантиях сидели новые братья. Аббат, как и год назад, поднялся, чтобы прочитать проповедь. В который уж раз предстояло выслушать речь об основателе школы Айдане и его олене. «День сурка». Мысли мои бродили где-то. Я слегка повернула голову, чтобы рассмотреть витраж со святым, но вместо этого мой взгляд, как и год назад, уперся в чей-то идеальный светловолосый затылок. Раковина уха, коротко остриженные блестящие волосы, черный воротник тюдоровского плаща. Сердце замерло.

Генри де Варленкур.

Нет, конечно же это не он. Я резко себя одернула: «Не дури, Грир!» Этот парень не мог быть Генри, пусть он со спины и был на него похож, но он помельче, и сидел он с предвыпускным классом, где Тиша, он на год меня моложе. Я перевела взгляд на девочку рядом с ним, и сердце снова пропустило удар. Вылитая Шарлотта – со спины. «Да тебе опять мерещатся призраки», – сказала я себе. Попыталась встряхнуться, но не могла оторвать взгляд от этой пары. И тут, словно почувствовав, как я буравлю взглядом их затылки, оба обернулись – и кровь застыла в моих жилах.

У обоих лицо Генри.

Не только у парня – у девушки тоже.

Одно мгновение они смотрели на меня с пугающе одинаковым выражением лица. Потом оба одинаково усмехнулись – в точности как Генри год назад.

Я отвернулась, пытаясь унять сердцебиение. Часовня, друзья, братья – все исчезло. Я перенеслась в Лонгкросс, там была ночь. В голубом лунном свете Генри и я скользили по Длинной галерее, сняв обувь, высокомерные предки де Варленкуров смотрели со своих портретов на стене. Вместо голоса Аббата, читавшего все ту же проповедь, я услышала голос Генри в галерее: «В детстве мы частенько это с кузенами проделывали. Они близнецы, мальчик и девочка, немного меня моложе. Они тут молнией проносились. Так весело!»

Близнецы.

С лицом Генри.

Неужели де Варленкуры?

Я заерзала на скамье, судорога сжимала горло. Боялась, что меня стошнит. Снова пришлось как-то себя успокаивать. Нет, конечно же они не могут быть Варленкурами, это уж чересчур. И даже если они родственники Генри и выглядят точно прямиком из «Сияния»[43], это еще не значит, что и они – дьяволово семя.

Нет, уговаривала я себя, в СВАШ больше не приютится зло. Теперь мы — Средневековцы, все братья ведут себя просто прекрасно, и я научилась доверять Аббату. Я подняла глаза и посмотрела на читавшего проповедь Аббата. Он осуществил реформы, которые нам обещал, пусть и читает все ту же проповедь. Я следила, как он поправляет очки на носу, приступая к чтению из «Жития святого Айдана», лежавшего перед ним на пюпитре. Взяв себя в руки, я перестала смотреть на этих жутких близнецов, клонов Генри. Полностью сосредоточилась на истории оленя, которого святой Айдан сумел средь бела дня скрыть от охотников. Голос Аббата звенел, ясный, искренний, Аббат словно помолодел.

– «Благословенный святой, когда выжлецы подбежали совсем близко, дотронулся рукой до оленя и сделал его невидимым. Таким манером выжлецы, ничего не заметив, пробежали мимо, не коснулись зверя ни единым зубом, после чего Айдан вновь сделал оленя видимым для человеков, и шерсть его, и рога стали зримы, и олень отправился своим путем с миром».

Пока он читал, мое сердце прекратило так отчаянно стучать, знакомые слова помогли успокоиться. Аббат протянул руку, чтобы закрыть том жития, его рука на миг замерла поверх кожаного переплета. В этот миг над моей головой луч низкого зимнего солнца ударил в единственный кусочек окна, который не был окрашен, – там, где был изображен олень-невидимка. Луч света прошел через прозрачный бок невидимого оленя и достиг драгоценного камня на обручальном кольце Аббата, камень вспыхнул огнем. Как «В поисках утраченного ковчега», когда Индиана Джонс находит Колодец Душ благодаря лучу дневного света.

Драгоценный камень Аббата – рубин, цвета крови из жил, цвета предписанных формой СВАШ гольф. В луче солнца рубин превратился в световой меч. И тут я увидела, что кольцо-то не обручальное. Оно больше походило на перстни пап и королей. Такое кольцо целуют подданные, принося присягу. Это знак главы чего-то – церкви. Королевства.

Секты.

Загремел орган, мы поднялись, чтобы спеть завершающий мессу гимн.

Пронзительные голоса школьников звенели у меня в ушах, и под эти звуки обрывки мыслей и воспоминаний вдруг начали складываться в моей голове.

Олень святого Айдана сделался невидимкой средь бела дня.

Аббат не носил перстень с печаткой, но у него на том же пальце было кольцо.

Никто никогда не видел жену Аббата.

В охотничьем журнале было написано: «Мастер Охоты, Ролло де Варленкур».

Брат Скелтон подчеркивал разницу между: «Ганнибал вел войну со слонами» – и «Ганнибал вел войну, со слонами». Запятая, говорил брат Скелтон, очень важна, она меняет смысл предложения.

Мастер Охоты и Ролло де Варленкур – два разных человека, а не один и тот же.

Я таращилась на Аббата, пока у меня слезы на глазах не выступили, я не в силах была поверить тому, что нашептывали мне мои собственные мысли. Потом я перевела взгляд – перед глазами все расплывалось – на те ряды, где сидел младший класс.

И безусловное знание обрушилось на меня.

Близнецы-блондины в предвыпускном.

Оба – клоны Генри де Варленкура.

Тиша сказала, раньше у нее с ними отношения не складывались, но теперь все хорошо.

Тишу куда-то пригласили на Юстициум.

Напоследок Генри сказал: «Наш Порядок сохранится, пусть и без меня».

Эти бессмысленные обрывки проносились в моей голове, один цветной осколок за другим, пока не сложились в ясную картину. Я с трудом дождалась, пока допоют псалом, ухватила Шафина и Нел за руки и потащила их во двор. С отчаянно бьющимся сердцем я спешила к колодцу Паулина, за четыре зеленых лужайки от всех прочих обитателей школы, где я могла им все рассказать. Рассказать, что последние слова Генри де Варленкура были полной, пугающей правдой.

КОНЕЦ?

БЛАГОДАРНОСТИ

Меня с детства учили говорить спасибо. Итак:

Спасибо моему сыну Конраду за уроки тинэйджерской речи.

Спасибо моей дочери Руби за поразительные факты из жизни животных.

Спасибо моему партнеру Саше за энциклопедические познания в области кинематографа.

Спасибо друзьям Конрада, Грир и Шафину, одолжившим персонажам свои имена.

Спасибо великому знатоку кино и прекрасному парню Нику Лоусону.

Спасибо Терезе Крис, суперагенту и верному другу.

Спасибо Эмме Мэтьюсон и Талье Бейкер из «Бонниер» – редакторам с орлиным зрением.

Спасибо Джеффри, который начал свою жизнь в нашем доме в качестве украшения рождественской елки и дорос до говорящей головы с рогами над камином.

Так, пора остановиться, я начала благодарить елочные игрушки.

Я изучала сайты об охоте, стрельбе по фазанам и рыбалке в поисках терминологии и прочей информации. Все ляпы в книге мои, а не их.

В этой книге я ссылаюсь на множество фильмов, но самое сильное впечатление на меня произвел фильм «На охоте» (1985), снятый по роману Колгейт. Если вы – дикарь, рекомендую вам фильм. Ну, а если Средневековец – стоит книгу прочесть.

М. А. БЕННЕТТ

Марина Фиорато, пишущая под псевдонимом М. А. Беннетт, родилась в Манчестере и выросла в Йоркшир-Дейлс. Она изучала историю в Оксфорде, а затем в университете Венеции, писала диплом по пьесам Шекспира как историческому источнику. Затем она занималась искусством и работала иллюстратором, актрисой и кинокритиком. Она разрабатывала визуальные туры для рок-групп, в том числе для U2 и Rolling Stones. Отпраздновав свадьбу на Большом канале Венеции, Марина поселилась в Северном Лондоне. Сейчас у супругов растут сын и дочь.

Твиттер @MarinaFiorato, дополнительная информация на сайте www.marinafiorato.com

Примечания

1

Беда Достопочтенный – бенедиктинский монах двойного монастыря Святых Петра и Павла в англосаксонском королевстве Нортумбрия (современный Джарроу).

2

В обеих черных комедиях действует трио популярных и злобных старшеклассниц.

3

Фильм «Царство небесное» (2005) посвящен как раз Третьему крестовому походу. Историческая драма Шекспира «Генрих V» («голос отца» подразумевает либо экранизацию 1989 года, либо знаменитый фильм 1944 года с Лоуренсом Оливье в главной роли) относится к более поздней эпохе Столетней войны между Англией и Францией (XIV–XV века).

4

«Прошу Вас ответить».

5

Coronation Street, британский сериал, начавшийся в 1960 году и продолжающийся поныне, изображает жизнь обычных жителей провинциального городка.

6

Носферату – вампир в романе Брэма Стокера «Дракула». Так же называется классический черно-белый фильм ужасов 1922 года. Вампиры активны ночью, а днем спят в гробу.

7

«Госфорд-парк» (2001) – исторический детектив, возвращающий нас в эпоху Агаты Кристи. Легкое ранение во время стрельбы по фазанам оказывается предвестием двойного убийства.

8

В «Таксисте» (1976) Роберт де Ниро играет социопата, который постепенно сходит с ума и становится убийцей.

9

В диснеевском фильме «Красавица и чудовище» (1991) дворецкий, превращенный в каминные часы.

10

«Темный рыцарь» (2008) входит в новую трилогию о Бэтмене (в обычной жизни – Брюс Уэйн).

11

«Принц Каспиан» (2008) – второй фильм в цикле экранизации «Сказок Нарнии» Клайва Льюиса. Каспиан – законный наследник пришедшего в упадок королевства.

12

«Остаток дня» («На исходе дня», 1993) – фильм по роману Кадзуо Исигуро, его действие, как и сюжет «Готсфорд-парка», разворачивается в начале тридцатых годов. На приеме, который готовил безукоризненный дворецкий Стивенс, британские аристократы вели переговоры с эмиссарами Гитлера.

13

«Морис» (1987) – фильм по роману Э. М. Фостера, действие происходит в Кембридже до Первой мировой войны.

14

«Это уже не Канзас, Тотошка» – мем из «Волшебника страны Оз» (Дороти и ее собачку Тотошку ураганом перенесло из Канзаса в волшебную страну). Книга и ее продолжение экранизировались многократно.

15

«Пригоршня праха» (1988) – фильм по роману Ивлина Во. События опять-таки происходят в тридцатые годы: на охоте под копытами коня погибает сын владельца имения.

16

«Возвращение в Брайдсхед» (2008) – фильм по роману Ивлина Во.

17

«Первый рыцарь» (1995) – фильм на сюжет мифов о короле Артуре, его жене Гвиневре и рыцаре Ланселоте.

18

«Эскалибур» (1981) – фильм о короле Артуре.

19

Вероятно, «старая версия» – фильм 1983 года, позднее Грир будет ссылаться на новый сериал о Шерлоке Холмсе.

20

«Молчание ягнят» (1991) – триллер по роману Томаса Харриса. Психиатр и серийный убийца Ганнибал Лектер помогает ловить другого серийного убийцу.

21

По роману Стивена Кинга было снято два одноименных фильма – в 1976 и в 2002 годах Одноклассники, сговорившиеся против Кэрри, выбрали ее королевой бала и в момент торжества облили кровью. Кэрри отомстила, пустив в ход способности к телекинезу. Одним из главных врагов Кэрри была ее мать.

22

«Разум и чувство» (1995) – фильм по роману Джейн Остин, действие происходит в начале XIX века. Обаятельный Уиллоуби бросит юную и наивную Марианну, и та едва не умрет от горя.

23

«Сумерки» (2008) – фильм по роману Стефани Майер о влюбленном вампире и его семнадцатилетней подружке.

24

«Ребекка» (1997) – фильм по роману Дафны Дюморье, действие происходит в начале века. В какой-то момент молодая жена подозревает своего мужа в дурном умысле, но на самом деле во всем виноваты другие – первая, покойная жена и ее преданная служанка.

25

«Гордость и предубеждение» (2005) – фильм по роману Джейн Остин. Элизабет Беннет отказала мистеру Дарси, считая его гордым и злым человеком, но начала его понимать после того, как увидела его замок и имение.

26

«Лев, колдунья и платяной шкаф» (2005) – первый фильм в цикле экранизации «Хроник Нарнии» Клайва Льюиса.

27

Канье Уэст – чернокожий рэпер, считается одним из величайших артистов XXI века.

28

Студия «Илинг» в Лондоне выпустила ряд комедий в 1947–1957 годах, объединяемых как своего рода жанр комедии Илинга.

29

«Золотой глаз» (1995) – фильм о Джеймсе Бонде. Бессмертный британский шпион борется в числе прочих с Ксенией Онатопп, бывшей советской летчицей и членом преступного синдиката.

30

«Индиана Джонс. В поисках утраченного ковчега» (1981).

31

«История рыцаря» (2001) – в этом фильме средневековый сюжет смешивается с современными элементами.

32

Быстро-быстро (хинди).

33

«Плетеный человек» (1973, римейк 2006). Полицейский подозревает, что все жители острова участвуют в языческом культе с человеческими жертвоприношениями. Он прав, однако намеченная жертва – не девочка, которую он пытается спасти, а он сам.

34

«Степфордские жены» (1975, римейк 2004) – фильм по роману Айры Левина. В Степфорде живут идеальные жены-киборги. Эта идея развивалась в фильмах о степфордских мужьях, детях и т. д.

35

«Призрак оперы» (2004) – фильм по одноименному мюзиклу. Призрак – внешне урод, но гениальный композитор, безжалостный убийца, великодушный к тем, кому покровительствует.

36

Госпожа озера одарила короля Артура мечом Эскалибуром.

37

«Там, где течет река» (1992). Братья, выросшие в семье священника, ни в чем друг на друга не похожи, но их объединяет страсть к рыбалке.

38

«Дневник памяти» (2004) – мелодрама, основные события которой происходят до и после Второй мировой войны. Полюбившие друг друга молодые люди из разных социальных слоев после семи лет разлуки воссоединяются во время лодочной прогулки.

39

«Дом у озера» (2006) – фантастический фильм, в котором соединяются живущие в разное время влюбленные.

40

«Говардс Энд» (1992) – фильм по роману Э. М. Фостера. Снова английская усадьба начала ХХ века. Богачка Хелен взялась покровительствовать бедному и талантливому Леонарду и лишь сломала ему жизнь. Первые три аллюзии Григ представляют ее более могущественной (богачка, помощница, покровительница), чем ее спутник в лодке.

41

На лодочной прогулке Нери пристрелил среднего сына Корлеоне, Фредо.

42

Криптонит – вещество с планеты Криптон, лишающее сил Супермена.

43

«Сияние» (1980) – фильм ужасов по роману Стивена Кинга, полный призраков, трупов и гостей из прошлого.

Content

М. А. Беннетт
Охота

СВАШ I

ОХОТЪ

СТРЕЛЬБЪ

РЫБАЛКЪ

СВАШ II

Эпилог – год спустя

БЛАГОДАРНОСТИ

М. А. БЕННЕТТ

Примечания