Питер Кэри

Вдали от дома

© Чистопольская К., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

От автора

За одним или двумя исключениями я всю жизнь писал о своем австралийском наследии, исследуя наше колониальное прошлое, наше возможное будущее, представляя 1878, 1975, 1932 годы, или, порой, как в «Необычной жизни Тристана Смита», я смотрел на нашу историю через искривляющие линзы, в соответствии с которыми, «мы скажем тебе, что сейчас 426 год, а ты должен все устроить». Действие романа, который вы сейчас держите в руках, происходит в далеком 1954 году, о котором я знаю чуть больше многих.

В прошлом я придумывал толстяков и графинь, воров и художников, мошенников, наследниц, врачей, выполнявших аборты, взломщиков, китайских травников, и, хотя всегда старался признать необычные обстоятельства вторжения, колонизации и иммиграции, которые сделали нас теми, кто мы есть, я – по причинам, которые этот роман вскоре драматически изобразит, – избегал прямой конфронтации с расовым вопросом: с тем, что значит быть белым австралийцем.

Это роман, который я замышлял всю жизнь, не зная, как его написать. Надеюсь, он окажется лучшим моим трудом, но даже если он мне не удался, я рад, что прожил достаточно долго, чтобы не испугаться трудностей.

Мне было бы стыдно, окажись все иначе.

Бахус-Марш, в 33 милях от Мельбурна

1

Девушке нелегко одолеть одного отца, а между мной и предметом моих желаний их стояло двое, и желала я – чтобы не тянуть кота за хвост – славного паренька по имени Коротышка Бобс.

Первый отец был мой собственный. Когда он узнал, что я, его крошка Айрин, его мышонок, его миниатюрная мадемуазель, сама предложила пожениться мужчине ростом в пять футов три дюйма[1], он поперхнулся хлопьями «Пшеничные».

Отец Коротышки был вторым. Он выскочил с порога, пытаясь всячески угодить. Я была красоткой, бобби-дэззлой[2], пока в коридоре возле вешалки он не дал мне повод съездить ему по лицу.

Сестра была старше меня и «опытнее». Она не могла понять, зачем мне такой маленький муж. Я планирую вывести стайку мышей? Ха и еще раз ха. Беверли сама была пять футов и два с половиной дюйма ростом и вечно расторгала помолвки, то с долговязым Лёрчем, то с великаном Дино, то со знаменитым футболистом, чье имя мне хватит соображения не называть. Я бы побоялась пожать ему руку, не говоря уж о всяком прочем.

Беверли сама постелила себе постель и получила то, чего можно было ожидать: тридцатичасовые схватки и головы с тыкву. Мои детишки были крошечные и хорошенькие, в папочку, безупречные в смысле пропорций, ладных ручек-ножек, розовых щечек, унаследованных от Коротышки, улыбчивые в меня. Сестра не могла вынести моего счастья. Она годами искала доказательства «липы». Когда ее первый муж сбежал в Новую Зеландию, она написала мне злобное письмо, дескать, я больше интересуюсь своим мужем, чем детишками. Она говорила, что ее мальчики для нее – всё. Она-то знала, писала она, что я вышла замуж за Коротышку только из-за денег. Она была расстроена, конечно. Как же иначе? Она вышла замуж за мерзавца. Развод оставил ее «без гроша», так что теперь она просила разрешения вернуться в отчий дом, который мы обе унаследовали и продаже которого ей всегда удавалось помешать. Возможно, нам с Коротышкой пригодились бы эти деньги? Она не спрашивала. Изменили бы они нашу жизнь? Конечно. Я согласилась на номинальную ренту и оставила свои чувства при себе.

Беверли любила говорить, что я своенравна, эту мысль она переняла у мамы. Но маме нравилось мое своенравие. Она приходила в восторг, когда я добивалась своего. Конечно, она была почти такой же, мама-то, а еще у нее были уж такие ровные зубы и красивые скулы – за ее улыбку можно было отдать все на свете, даже купить ей стиральную машинку. Она убедила папу приобрести «форд», и именно так Коротышка оказался у нашей двери в Джилонге, в штате Виктория, в Австралии. В Европе праздновали День Победы, 8 мая 1945 года.

Никто никогда не узнает, как мама планировала использовать «форд». Ездить в Колак к сестре после церкви? Даже отец не мог в это поверить. Не важно. Он все равно выписал чек продавцу, Дэну Бобсту, который, как я обнаружила, когда открыла дверь в День Победы, приложил к машине «бесплатные» уроки вождения от своего сыночка. О боже, ну и видок был у этого сыночка, стоявшего на нашем крыльце с картонным чемоданом тем воскресным утром. Оказалось, он будет жить у нас.

Увы, бедная мама, ей так и не довелось вставить ключ в зажигание; все были так опечалены и заняты похоронами, и потому никто не сказал молодому человеку, что он должен уехать. Ему негде было остановиться, и он распаковал свое «портманто» и «ожидал указаний», как он позже любил вспоминать. «Форд» был припаркован возле дома, без всяких признаков, что он – часть наследства.

Маму похоронили на кладбище Маунт-Данид, и наш новый жилец был единственным, кто помог мне разобрать ее вещи. Он не напоминал о машине или уроках, которые собирался давать усопшей. Он спросил меня, умею ли я водить. Я ответила, что, если бы он пришел домой в шесть вечера, мы бы напоили его чаем. Посреди всей этой тоски ладный краснощекий мужчина был большим утешением, от которого я не могла отказаться. Я затаила дыхание. Состряпала ему ужин, а он дочиста все подъел на своей тарелке и помог мне вытереть посуду. Он был опрятным. Когда я плакала, он меня утешал. Он рассыпал тальк на полу в ванной.

Ночами на Вестерн-Бич, когда слышался скрип сиротливых якорных цепей старых военных судов в заливе Корио, он рассказывал мне истории о своем отце, представлявшиеся ему смешными. Они оказались важней, чем я думала. Как бы то ни было, у меня глаза пылали огнем, когда я слушала, что славный паренек сломал руку, крутя винт чертова отцовского моноплана, и что старый лиходей научил его приземляться, сидя за ним в кресле штурмана и колотя по хрупкой сыновней спине кулаком, пока тот не выжимал штурвал вниз, как следовало; что он бросил его у пары старых холостяков-ирландцев в Булленгаруке, пока те учились водить купленную у него машину. Сынка прозвали Коротышкой, хотя порой он бывал Заком, как называют в Австралии шестипенсовик, то есть полшиллинга, или пол-«боба», раз отец его Бобст. Забудьте. Он всегда был Коротышкой, боже правый, и меня, похоже, отправили на землю любить твое измученное тело и бесовски веселую душу.

Как я могла предсказать, милая Беверли, куда приведет меня желание моего сердца? Когда я впервые увидела Коротышку, наш папа был еще жив. Мои малыши еще не родились. Я не умела водить машину. Эра борьбы «холдена» против «форда» еще не наступила. Не начались еще даже заезды «Вокруг Австралии» – испытания надежности «Редекс»[3], величайшие австралийские ралли века, до которых я еще доберусь.

Я вышла замуж в тот же день, как получила водительские права. Сама довезла нас до Уоррагэла, проехав сотню миль. После мы переехали в Сейл, потом в Бэрнсдейл, и Коротышка продавал «форды» для своего отца, который всегда обсчитывал его на комиссионных. Мой муж был идеален почти во всем, и я поняла это прежде, чем узнала про его дар, а это последнее, чего ждешь от продавца автомобилей: он не умел лгать – или так казалось. Он никогда не преувеличивал, разве что ради шутки. Был смешным, дерзким. Поведал мне, что развил в себе навык не получать по морде, а это очень кстати, учитывая, в каких барах он обтяпывал дела.

Мы жили в пансионах, снимали комнаты и поедали стада баранины, но были невероятно счастливы, даже когда его отец обитал в соседней комнате. Порой мы смеялись до колик, катаясь по ковру воскресными вечерами. Этого с лихвой бы хватило любому.

Мой свекор вечно меня подлавливал. Я не говорила Коротышке о папашиных омерзительных предложениях. Он никогда не слышал о них, слава богу. Не замечал муж и его оскорблений в свой адрес. Дэн Бобс не был красавцем, но так злоупотреблял расческой, что в итоге растерял всю шевелюру. Коротышке было чуждо тщеславие. Он до бесконечности выслушивал, как негодяй хвастается своими похождениями. Я выносила это на протяжении многих лет, пока старик не нашел в Мельбурне женщину, способную его вытерпеть. Когда он объявил в «Уоррагэл экспресс» об уходе на пенсию, я не осмеливалась в это поверить.

Дэн всю жизнь клеил вырезки в памятный альбом. Он первым в Австралии получил летную лицензию. Летал на самолетах, и о нем писали, когда он их разбивал. Участвовал в гонках на «фордах» из Мельбурна в Сидней. Продавал машины от фермы к ферме в затхлом коровьем округе Гиппсленд и на вулканических равнинах Санбери, где работал по старинке: оставлял сына давать уроки вождения. Неужели он махнул на все рукой? Или его «пенсия» была лишь очередным поводом для заметки?

Эдит было уже семь. Ронни только родился. Я уложила малыша в коляску, чтобы помочь его деду перенести пожитки в трейлер. Ронни проснулся мокрым и голодным, но я не подошла к нему, пока не накрыла брезентом замасленное барахло Дэна. И даже тогда ямедлила, глядя, как красный свет габаритных огней исчезает за углом дома.

Вскоре мы получили открытку от «Миссис Доналдсон», которая представилась «домоправительницей» старика. Потом пришел конверт, в котором содержалась вырезка из «Рекламы Мордиаллока». Папаша стал продавать утиль. Миссис Доналдсон сообщила, что у них «грандиозный» задний двор. «Дэнни» повесил табличку на ворота: «СТАРЕЙШИЙ АВИАТОР В МИРЕ». Продавал списанное военное снаряжение и, по случаю, подержанные автомобили. Он сделал еще одну табличку: «ЕСЛИ НЕ МОЖЕТЕ НАЙТИ ЧТО-ТО ЗДЕСЬ, ЭТОГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ НА СВЕТЕ». Нам доставили фотографию: мы увидели, что он «усовершенствовал» переднюю веранду, и теперь ее поддерживали пропеллеры аэропланов.

ОТСТАВНОЙ АВИАТОР ПОСЕЛИЛСЯ НА УОТТЛ-СТРИТ.

Дэн никогда бы не попросил у нас денег впрямую. Вместо этого он появился с водяным насосом для «форда» 1946 года. Коротышке он был не нужен, но мне никогда не удавалось убедить его отказать отцу.

Беверли говорила, что я всегда настаиваю на своем, но в действительности своего добивалась Беверли, отказываясь устроиться на работу или отступиться от нашего дома в Джилонге. Денег за него хватило бы, чтобы открыть автосалон, но Коротышка никогда не задавал мне вопросов, никогда не спорил, никогда не настаивал.

Когда Дэн оставил нас, чтобы изводить миссис Доналдсон, я обнаружила, что сдается дом в Бахус-Марше – это городишко в сельской местности, с которой Коротышка был хорошо знаком. Коротышка надеялся открыть свое дело – торговать подержанными автомобилями, чтобы мы наконец-то стали дилерами «Форда». Я выбрала дом, имея это в виду. Там были большой двор и сарай вдоль всего забора. Коротышка был по уши доволен.

Можно сказать, что с этого и начинается история: на месте нашего предполагаемого автосалона, под чутким наблюдением соседа – светловолосого холостяка с мощной пастью и отсутствующим задом в обвисших штанах, с помятым лицом и глубокими морщинами на лбу. Он застиг меня в комбинезоне и с гаечным ключом в руке. Сам он держал дуршлаг, своего рода приветственный дар, и, глядя, с какой печальной нежностью он общается с детьми, я думала, что, возможно, мне бы не стоило быть с ним доброй, ибо все в этой жизни начинается с доброты.

Садиться ему на шею в наши планы не входило.

2

Миссис Бобс ничего обо мне не знала, например, что я был учителишкой и недавно меня отстранили за то, что я чуть не выкинул из окна класса озорного ученика. Она не знала, что меня разыскивали судебные приставы, что я был постоянным участником «Радиовикторины Дизи» и о моих победах во всеуслышание сообщали каждую неделю. Она не знала, что во мне боролись плотское желание и раскаяние, а мой домишко из вагонки формально представлял опасность пожара, ибо его пол и столы были завалены книгами и газетами. Предполагаемому посетителю пришлось бы боком протискиваться по коридору между незаконно подвешенными книжными полками, растянувшимися от входной двери до раковины. Кухонный стол являл собой катастрофу: на нем громоздилось сырое белье и научные журналы вперемешку с заплесневелыми бульварными романами, главным героем которых был следователь Наполеон Бонапарт («Бони») из полиции Квинсленда.

«О, книжный червь», – скажет она потом.

Всю жизнь я прожил в Австралии с убеждением, что это ошибка, что мое место не здесь, а в части глобуса с немецкими названиями. Я жил в ожидании, что со мной случится что-то великолепное или что-то возникнет, как бог из машины[4], и я был в этом смысле, как пассажир на пустынной платформе, готовый запрыгнуть в пролетающий мимо поезд. Я сбежал из Аделаиды, когда следовало оставаться дома, в пасторате. Я женился, хотя был бы счастливей один. Я бежал от неверной жены, оставил единственную работу, которая мне подходила, и приехал в Бахус-Марш преподавать в хулиганистом втором классе. И как пасторский сын, я все еще ожидал спасения с нетерпением, от которого сводило пальцы в тесных ботинках. Я определенно ждал новых соседей, хотя и не воображал ничего подобного.

Ночь перед их приездом была отмечена жутким знамением. Фургон для перевозки лошадей проплыл мимо окна моей спальни, и появились две человеческие фигуры. Я перевернулся на бок, ожидая увидеть лошадиную морду, но, когда двери открылись, я не увидел ничего, кроме кухонных стульев.

Я вновь провалился в сон. В том мире я увидел двери фургона, стеганые, с кнопками, словно банкетка. Они медленно открылись, и я увидел мужчину и мальчика, выносящих матрас. Пошатываясь, они спускались по трапу, и я не сразу понял, что их неустойчивость была вызвана не ношей, а смехом. Я крепко спал. Я улыбнулся, когда они провальсировали во двор. Они миновали уборную и сбросили свой комичный груз под грецким орехом. Только тогда я понял шутку: матрас не был матрасом. Это был громадный толстый змей, усатый, как сом, аккуратно сложенный для переноски, свернутый вокруг себя улиткой. Мужчина и мальчик размотали змея, словно добровольцы-пожарные, прокладывавшие брезентовый шланг по Мэйн-стрит.

Затем мужчина рванул в дом, держа безмятежную змеиную голову под мышкой. Хотя это был не мистер Дизи, ведущий радиовикторины, у него были похожие офицерские усы. Мальчик беспомощно семенил позади, придерживая, что мог, пока не рухнул на пол и завертелся, будто его щекотали.

Последние несколько лет я внимательно относился к снам, а потому решил, что этот весьма важный. Еще во сне я подумал: было время, когда у змей были перья.

Я проснулся, исполненный света и счастья, которые не исчезли, когда я услышал недовольное квохтанье кур, собравшихся под дверью. Я сожалел, что их специально выводят столь глупыми. Сожалел, что заставлял бедных тварей ждать. Я загладил вину, собрав особое угощение: муку, отруби, рыбий жир, и добавил коровьего молока на два шиллинга, размешав все в ведре рукой. Помылся. Открыв заднюю дверь, обнаружил на пороге петуха. Кур нужно покормить первыми. Петух это знал. Он шел на принцип и знал, почему я гонял его по двору. Пол нагонит тебя везде, особенно если пытаешься от него бежать.

Я смотрел, как клюют несушки, и вдруг услышал возню по соседству: настоящие, живые дети бегали по заброшенному дому. Я был в пижаме. Босиком, а земля была холодной. Фургон с лошадьми исчез. Удивительная машина была припаркована под просторным навесом.

Я не бросился к соседям как сумасшедший. Оделся как следует, в клетчатый твидовый костюм для сада и резиновые сапоги. Убрал тележку с передней веранды и выкатил ее на улицу подобрать коровьи лепешки, оставленные животиной по дороге на ярмарку. Вернулся домой, срезал цветную капусту. Собрал яйца, которые снесли для меня куры. Пробил новую дырку в ремне. Помыл яйца и сложил их в то, что осталось от моего брака – в облупившийся эмалированный дуршлаг. Я не преподнес этот дар, как чужак, с главного входа. Вместо этого я воспользовался увитой плющом калиткой в боковом заборе – памятнике старой дружбы между парикмахером (чьим наследникам принадлежал мой дом) и жестянщиком, который сдавал жилье по соседству.

Я вздрогнул, обнаружив маленького мальчика и девочку, игравших в зарослях дикой мяты. Они нашли свежеснесенное куриное яйцо, подтверждавшее, что мои клуши имели привычку нарушать границы. Возможно, я заговорил с ними, а может, и нет. Я повернулся к навесу, скорее даже павильону, простиравшемуся вдоль всего заднего двора, раньше принадлежавшему жестянщику. Там, в тени, стоял автомобиль: двухцветный «форд-кастомлайн». Конечно, тогда я еще не знал марку, но он был такой новенький и сверкающий, что вобрал все небо – горы белых кучевых облаков – в свои выпуклые крылья.

Я слышал голоса мужчины и женщины, а еще песню остывающего металла.

– Держи.

– Нет, другой.

Должно быть, они мыли посуду: она мыла, он вытирал, стоя у раковины.

Меня неотвратимо тянуло к автомобилю. Сначала я сказал «доброе утро», а затем «куу-и»[5]. А потом оказался под навесом, который стал приютом шумнокрылых голубей. Затем я услышал другой неприятный звук, словно канцелярский шкаф волокли по цементному полу, и вот они уже кричали из-под «форда», удивительная пара в выцветших рабочих комбинезонах, лежа на тележках автослесаря, идолы со сверкающими серебряными гаечными ключами в руках.

Мистер был где-то пяти футов двух дюймов росту, а она еще меньше. Ее волосы столь взъерошены и кучерявы, что ее можно принять за мальчика, если бы не другие признаки, свидетельствующие об обратном. Цвет лица у ее мужа ровный, сияющий, как у девушки. Но речь не об этом. Новоприбывшие уставились на меня, и я каким-то образом понял, что им, как видениям, не требовалось говорить.

«Я Вилли Баххубер», – сказал я, ибо война закончилась чуть меньше десяти лет назад и лучше всего сразу покончить с немецкой темой.

3

«Я Вилли Баххубер», – говорит незнакомец, благослови его бог. Почему я почувствовала благодарность? Потому что он не назвался Уильямом Бахом или Билли Хьюбертом. То есть он был совсем не как мой свекор герр Даниель Бобст, который проживал свои дни в страхе, что его сочтут кислокапустником[6]. Дэн изменил фамилию «Бобст» на «Бобс», а затем притворился авиатором, словно и впрямь служил королю Англии. Когда он вышел на пенсию и занялся утилем, то еще больше поддерживал это фальшивое представление, бахвалясь оболочками снарядов и другой обезвреженной техникой.

Но Дэн уже исчез из нашей жизни вместе со своим убеждением, будто его сын родился на свет, чтобы действовать по его указке. Я не пила обезболивающие уже месяц и знала почему. Нет Дэна. Всё. Коротышка наконец-то был сам себе хозяин, деловито мерил шагами гараж и понимал помаленьку, что я сказала ему правду: мы сможем поставить здесь три автомобиля. Мне так нравилось видеть его счастливым.

Осенний воздух был сладок от прелой листвы. Белая курочка искала червячков. Я даже не удивилась, как она сюда попала. Белая курочка, зеленая трава, голубое небо. Моя Эдит попрощалась с пансионной едой. Она нашла одичавшую цветущую канну позади прачечной. Ронни выкопал мокрый, скользкий теннисный мячик, которым случайно попал в соседа. Мистер Баххубер держал в правой руке дуршлаг, но поймал мячик, отбив его грудью. В дуршлаге лежала цветная капуста и перекатывались яйца, но он мягко отбросил мячик в сторону моего сына, который уже сбежал и преследовал рыжую курицу в нескошенной траве. Я положила гаечный ключ в карман. Эдит прыгнула на наседку Ронни, и та вспорхнула. Кто слыхал про такое? Белая курица с орлиными крыльями. Она уселась на жестяную крышу нашего дома. Нельзя было не рассмеяться.

– Простите, – сказал сосед, и я поняла, что это его наседка.

– Баххубер, – повторил он, напомнив, что я еще не представилась.

– Мы Бобсы, – сообщила я, кивнув на мужа, который смахивал с нашей машины пыль бельгийской метелкой из перьев.

– Его занимают только автомобили, – сказала я.

Он не мог сдержаться, милый Коротышка. Его машины должны быть чистыми. Он мог ездить по самым пыльным дорогам на самые отдаленные фермы, но всегда до прибытия находил ручей, брал замшу, ведро и закатывал рукава. Он показывал свои автомобили в наигрязнейших условиях, но они всегда сияли, как и он сам.

Сосед был высоким и гибким, с худыми руками. Он еще ничего не сказал про дуршлаг, и я не хотела спешить с выводом, что это для нас, но он был приятным на вид, с тонкими светлыми волосами, которые приходилось отбрасывать назад. Когда он хмурился, все лицо собиралось вокруг шнобеля. Его сразу хотелось как-то утешить.

Он сказал:

– Может, я внесу это в дом?

Он имел в виду дуршлаг, и я последовала за ним внутрь, пытаясь вспомнить, куда упаковала крафтовский чеддер. Воскресенье. Все магазины закрыты.

В доме был кавардак и свинарник, грузчики оставили гидроподъемник в коридоре, а кухонный стол – в гостиной. В спальне обвалилась штукатурка – я не заметила это, когда покупала дом. Теперь только я увидела, что печь покрыта вонючим жиром. Я включила газ, но он не зажегся. Я истратила с десяток спичек и последней обожгла палец, пока не признала, что газ не подключен.

Между тем сосед исчез. Возможно, ему стало стыдно за меня, но мы бы наладили быт. Гидроподъемник был шести футов в длину, весил тонну, но я выкатила его в заднюю дверь, через порог и дальше по садовой дорожке. Наконец его остановил гравий.

Ронни реквизировал соседский дуршлаг и собирал яйца среди канны. Сам сосед вновь стоял у забора. Он поднял брови, возможно, указывая на кухонное полотенце на своем плече. Склонен к комическим выходкам – лишь бы не чересчур.

Мне не на чем было готовить, но у нас имелся хлеб, где-то завалялись сыр и яблоки. Я ощущала легкость и счастье, оттого что нас всего четверо. Затем я услышала шорох шин по гравию и увидела, как к нашему хозяйству подъезжает «плимут» 1926 года, снабженный печью для производства древесного газа, которые использовались в военное время ради экономии бензина. Такая большая цилиндрическая топка. Из нее через крышу к двигателю змеилась труба. Кто ездит на таком в 1953 году?

Стекло со стороны водителя медленно опустилось, а машина резко остановилась передо мной, окутывая двор белым чадом.

Мой свекор разменял седьмой десяток – одной ногой в могиле, но он шагнул в наш двор в своем привычном хлопковом плаще, пахшем мочой и уксусом. Как он нас нашел? Он выпустил хрупкую цыпочку в мехах и на высоких каблуках. Должно быть, миссис Доналдсон. «Дурная», – думала я, глядя, как она раздает детишкам ячменный сахар.

Никто не звал мистера Баххубера, но он уже стоял на подножке «плимута», исследуя хлам на крыше, среди которого, похоже, обнаружил старый воздушный винт. «Уэстленд Уоллес»[7], – объявил он, словно ждал от меня аплодисментов.

Детки взяли меня за руки, милые малыши.

Сосед закрыл глаза и заговорил без приглашения: «Мистер Дэн Бобст, обнаружив поломку двигателя в своем “Уэстленд Уоллесе”, находчиво совершил посадку возле станции Джаррамонд, затем пересел на велосипед “малверн-стар”, на котором проехал пятнадцать миль до Орбоста за необходимыми вещами для починки». Словно умный деточка, читающий стишок.

Тень лукавства скользнула по лицу свекра. Он сунул руку в карман штанов, чтобы вынуть визитку, которую заберет назад, когда та сослужит свою службу. Визитка зеленая и выцветшая. На ней подобие «Уэстленд Уоллеса», как на Британской имперской выставке в Буэнос-Айресе. А над этой картинкой в полинявшем небе стоит усатый авиатор в кожаном шлеме и очках.

Опасный Дэн Бобс, старейший авиатор в мире.

– Спасибо, мистер Бобс, – сказал мистер Баххубер. Я огорчилась, увидев, с каким благоговением он держал визитку. – Но я точно знаю, кто вы.

Кто бы мог вообразить, до каких пределов доходит самовлюбленность Дэна Бобса? Настроение у меня совсем испортилось.

«Находчиво совершил посадку возле станции Джаррамонд, затем пересел на велосипед “малверн-стар”, на котором проехал пятнадцать миль до Орбоста, где…» – Ронни сжал мою руку и взглянул на меня, обеспокоенно улыбаясь, выставив напоказ зубы и распялив глаза, – «купил кусок мыла, который требовался, чтобы восстановить протекший бензопровод».

Вы могли подумать, что Дэна озадачит, как совершенно чужой человек смог воспроизвести эту статейку наизусть, но любопытство не было его сильной чертой. Он раздулся, как кобра, триумфально оглядев тех, чьи бумажники намеревался облегчить.

– Я хочу представить вам свою коллегу, миссис Доналдсон, – сказал он.

Когда домоправительница шагнула вперед, Коротышка убрал коробку с багажника «форда» и ретировался в направлении дома. Дэн и его «коллега» едва это заметили. Они наседали на Баххубера, словно тот был лакомым куском пудинга с говядиной и почками.

– Вы в моторном бизнесе? – спросил Дэн.

– Нет, нет, ничем таким интересным не занимаюсь.

Я прервала их, но он взглянул на меня так, словно это собака заговорила.

– Винт – настоящий красавец, – сказала я.

– Поговори с мужем, – ответил он, но я должна была отказаться от «подарка».

Я улыбнулась, залебезила и завиляла хвостом. Сказала, что мы не можем себе это позволить, что у нас нет даже места, где его хранить. Меня тошнило от самой себя.

– Было бы преступлением, – заявила я, – предоставить его воздействию стихий.

Дэн отвернулся к Баххуберу:

– А у вас какая машина?

– Всего лишь велосипед, – сказал Баххубер. – «Малверн-стар».

Опасный Дэн затем объявил, что он лично знавал сэра Губерта Оппермана. «Оппи» выиграл знаменитый заезд Париж – Брест – Париж на «малверн-стар».

– В 1931 году, – добавил сосед.

Это взбудоражило Дэна:

– Я был знаком с Томом Финниганом. Когда-нибудь о нем слышали?

– Надо же, – сказал Баххубер. – Сам мистер «Малверн-стар».

– Открыл свое дело на Гленферри-роуд.

– Да, дом 58.

Дэн тревожно стал рыться в бумажнике. Затем передумал:

– Выкатывайте свой велосипед, – приказал он. – Посмотрим.

– Это старая рухлядь.

– Вы не пожалеете, Баххубер.

И простофиля ушел все с тем же кухонным полотенцем на плече, вышагивая по палой осенней листве с дорожки на улицу. Чертовы клуши выстроились на границе его дома.

– Папа, – сказала я.

– Не выпрыгивай из штанов. Боже.

– Мы без денег, папа.

Миссис Доналдсон срочно вынула еще конфет, модных шоколадок от «Даррел Ли». Мне пришлось их принять.

– Вы не открываете здесь дело? – спросил Дэн. Он стоял на подножке, спиной ко мне, доставая свой никчемный подарок. – У вас нет подъемника. Нет даже бензоколонки. Надо было мне сказать.

– Мы бы не стали просить у тебя денег, – ответила я. – У тебя своих бед навалом.

Это его насторожило:

– Каких бед? – Он качнулся ко мне. – Нет у меня никаких бед. Я не такой, как некоторые. Я не начинаю дела, не имея опыта. Не ускользаю, чтобы состязаться с родным отцом.

– Ты же сказал, что ушел от дел.

– Не нужно было так таиться, – настаивал он.

– У нас не было твоего телефона.

– Парень воображает, что может стать дилером «Форда»? С таким-то домом? С пятью фунтами в банке? Думали, никто не проведает? Думали, я уже не общаюсь с парнями из «Форда»?

– Они оценивают его заявление. Мы заполнили бланк.

– Они от вас офигели, только и делов, – выдал Дэн. – «Отзови своего пса, Дэн», – сказали они.

– Не называй своего сына псом.

Не следовало так говорить с Дэном, но, к счастью, вернулся Баххубер с велосипедом, и весь его интерес переметнулся туда.

– Люблю велосипеды, – объявил он, скручивая веревку в руке. – Ей-богу, да. У самого был велосипед.

– Да, – сообщил бедолага, – вы брали «малверн-стар» в самолет.

– Нет, слушай.

Сосед покладисто улыбнулся.

– Я дам тебе сорок фунтов за велосипед. Могу продать тебе «форд-кастомлайн», прямо как этот. Идет? Я не так далеко живу. Любая проблема – и я мигом тут.

– Да, но я принес кое-что для вас, мистер Бобс.

У соседа в корзине лежала прекрасная старая книга. На обложке блистала золотая картинка старого самолета, а называлась она вроде бы «Аэронавтика», только на каком-то иностранном языке. Конечно, Дэн ее хотел, но он отпрянул, вскинув руки:

– Больше пятидесяти за велик не дам, – заявил он.

Сосед прижимал книгу к груди, словно Библию.

– Я не умею водить.

– Я вас научу.

– Мне не нужно.

– Правда? – спросил Дэн, и я распознала неприятные нотки. – Чем вы зарабатываете на жизнь?

– Я школьный учитель.

Тогда-то Дэн и потерял интерес. Я видала это раньше уже много раз. Он взобрался на подножку и развязал последнюю веревку. Поднял пропеллер и, крутанув его, буркнул, заставив бедолагу признать это:

– Кто-кто?

– Школьный учитель.

Мистер Баххубер был вынужден встать на колени, чтобы поставить пропеллер на землю. Он заметил, что кок[8] обшит медью, которую когда-то закрепили либо винтами, либо заклепками, их головки были тщательно зашлифованы.

– Чудная работа.

Дэн прикрыл рукой улыбку, оскорбительный жест, чтобы все видели.

– Учителишка.

– Верно.

– А это твои клуши на крыше?

– Боюсь, что так.

– Нельзя позволять им тут гадить, тут детки. Их мать подтвердит, верно, мамочка? Это негигиенично. Вы раньше держали кур? Нет? Хитрость в том, приятель, что нужно подрезать им крылья.

– Да, все никак не соберусь.

– Любой дурак это сможет. Нужны только ножницы, и вообще-то они у меня есть.

Когда я возразила, он обрушил свой гнев на меня:

– Ты мать или кто?

Я услышала, как хлопнула дверь. Коротышка вернулся, не зная, что я разожгла пожар. Я обещала, что больше никогда не буду спорить с Дэном, но сейчас мне было плевать.

– Если мистеру Баххуберу нужна помощь с курами, я готова подсобить.

– Можешь подрезать крылья?

Я улыбнулась этому наглецу в лицо.

– Папа, – сказал Коротышка, – прости, но нам не нужен пропеллер.

Это он в первый раз. Я чуть не расплакалась.

– Тебе нужна реклама, сынок. Можешь быть дилером «Форда» сколько влезет, никто не заметит. Пропеллер – это, как говорят, продвижение товара.

– Не могу себе позволить, – повторил Коротышка.

– Пятнадцать фунтов? Конечно, можешь. Ты ведь хочешь, чтобы люди знали про твой бизнес? Ты хочешь, чтобы в городе о тебе говорили? Даже если местный совет заставит тебя его убрать. Вырой яму в газоне.

– Папа говорит, его друзья в «Форде» отклонили твое заявление.

– Не стоило идти в «Форд» втайне от меня, – сказал Дэн. – Мне за тебя стыдно. Думаешь, тебе дадут представительство? В такой-то дыре?

Коротышка покраснел, но улыбнулся бодро и ясно:

– Мы поможем тебе снова его привязать. – Затем он поднял винт, и я подумала: «Какой красавец».

Дэн кивнул миссис Д. Та моментально развернулась и с извиняющейся улыбкой в мою сторону засеменила по гравию к машине. Мгновение спустя «плимут» выехал на дорогу.

Пропеллер согнул моего мужа и, казалось, одолеет его, но нет, он поднял его, как штангу. И швырнул к забору:

– Пятнадцать фунтов, – крикнул он.

Сосед разинул рот.

– Слава богу, что я не родился сильным, – заявил муж, – а то бы уже кого-нибудь убил.

4

Малышом в пэйнхемском пасторате я вскарабкался на кухонную раковину и вывалился в окно, по счастливому стечению обстоятельств, соскреб кусок мяса под лопаткой и не задел головушку. Порой в последующие годы, в душе например, я исследовал кратер в своей плоти и развлекал себя вопросом, что он пророчил: жизнь в бегах от собственной скучной натуры в поиске острых ощущений – я так и буду прыгать, когда нужно оставаться в безопасности и покое? Именно такое желание, теперь я уверен, меня физически тянуло к Аделине Кёниг, высокой темноволосой красавице, с которой я прогуливал уроки в старших классах и исследовал забродившую грязь и травы у реки Торренс, где она текла мрачно и неторопливо у местечка, которое тогда еще звалось Пэйнхемом. Я был пасторским сынком, и меня не интересовали деньги. Меня не впечатляло богатство Кёнигов или их статус в «Дойче-Клабе», но рядом с Аделиной меня словно подключали к электросети: ее подданному так же была важна связь с ней, как электрическому фену или дрели.

Миссис Боббсик была такой же.

У ее мужа розовые щеки, черные как смоль волосы, всегда ненормально весел, словно ребенок в цирке. Как я завидовал его жизни.

Миссис Боббсик зажигала спички, и ее неудачи меня смешили. Я мог предложить тушеное мясо на неделю вперед, семь ужинов для одного на каждый неминуемый вечер, – оно ждало в холодильнике. Мои мысли, очевидно, были безумны.

Дома я поставил обед на плиту, убрал книги с обеденного стола, заменил их другими. Я сомневался, что моя личная библиотека заинтересует эту семью, но также знал, что тут были тома, которые полюбятся всякому: в основном на французском, но иллюстрированные изящными гравюрами – красота механического века, вязальные машины, автоматы, аэропланы с перьями на крыльях. Мне на руку, что в моей монолингвистичной стране нет рынка для этого языка.

Миссис Боббсик не нравился ее свекор. Я мог слушать его весь день. Если он и пытался продать мне автомобиль, что тут такого? Будь у меня возможность, я бы заплатил ему за пропеллер. Я бы подвесил его к потолку по диагонали за рояльную струну. В то же время я поразился, когда крошечный ясноликий мистер Боббсик ШВЫРНУЛ ценный предмет к забору. Насколько иной жизнью жили они, подрезая клушам крылья, чиня аэропланы мылом, решая быть дилерами «Форда», не прося ни у кого разрешения, одни, как канатоходцы, не прячась от судебных повесток.

Что бы Опасный Дэн сделал с повестками? Он бы заплатил алименты на ребенка, рожденного не от него? Он бы выдержал двойное оскорбление: подвергся бы насмешкам как рогоносец и вдобавок понес бы постоянное наказание – платить за плод измены? Я не жалел, что ушел из мира Аделины, но мне было стыдно, что я уполз, как червяк. Я удрал из Государственной библиотеки Виктории (где чувствовал себя прекрасно, как дома) и скрылся в Бахус-Марше, где старшая школа поспешно сплавила мне свой худший класс.

Юристы искали меня через викторину мистера Дизи, но Дизи много в меня вложил, и по этой причине мы всегда делали запись заранее и непредсказуемо. Приставы прибывали, когда шоу выходило в эфир, а я уже был далеко. Когда вы поймете обманчивую природу викторинных призов, этих огромных чеков размером с дверь, которые Дизи дарил на публике, вы будете готовы биться об заклад, что он сам раз или два убегал от приставов.

Пользуясь простой уверткой: не читая почту и не подходя к двери, – я оставался в безопасности, пока не подвесил за щиколотки из окна класса юного Беннетта Эша.

Что будет теперь? Дисциплинарный трибунал потребует от меня, как в церкви моего отца требовали от беременных девушек – предстать перед конгрегацией?

Признаешь ли ты, Аделина Кёниг, что открыто грешила перед богом и оскорбила его паству?

Молишь ли ты бога, ради спасения Христа, чтобы он простил твой грех, и просишь ли прихожан простить тебя?

Намерена ли ты изменить свою жизнь и с помощью Святого Духа жить в соответствии с божьей волей?

Или ты просто сбежишь и не скажешь никому о своей беде?

Старшая школа Бахус-Марша была двухэтажным зданием из красного кирпича предположительно в эдвардианском стиле, отделенная от овала[9] Мэддингли двухрядной дорогой, по которой ездили пятитонные грузовики с углем, рассыпая понемногу из своего груза на железнодорожном переезде, ускоряясь по пути неизвестно куда. Я уже разбил благородное сердце своего отца. Если бы он встал на той стороне оживленной дороги как-то после полудня ранней осенью 1953 года, он был бы сокрушен, узнав, что именно я, его любимый сын, вывесил тринадцатилетку из окна второго этажа.

Я сожалел. Я вечно сожалел. Я прибыл в Бахус-Марш за четыре года и три месяца до этого. У меня будто бы не было ни жены, ни даже девушки. Имя у меня было очевидно немецкое, но я не был, как любой мог убедиться, трусом. В первый год я играл крайним нападающим за Бахус-Марш, и в «Экспрессе» написали, что я был «быстр и скользок, как угорь».

Потом Батч Дэли назвал меня кислокапустником.

Меня звали Баххубер. «Прими это как шутку», – сказали они.

Я улыбнулся, и меня неверно поняли, как я и добивался. Вскоре я повредил ахиллово сухожилие. Это казалось единственным безопасным решением. И именно таким существом я стремился стать всю свою жизнь. Я стал таким мастером по части избегания конфликтов, что до сих пор кажется невероятным, что меня победил ребенок.

Второй класс старшей школы был до моего приезда печально известным средоточием буйства и гама, медленно закипавшим котлом, им заправляли мальчишки, которым ежегодно отказывалось в переходе в третий класс и которые пребывали теперь в чистилище, ожидая дня, когда смогут законно положить конец своему образованию. «Мне уже четырнадцать, хрена с два вы теперь меня тронете».

У меня была степень, но не было педагогической подготовки. К моему удивлению, я оказался успешным учителем неприкасаемых. Директор был благодарен, но что втайне думали обо мне дружелюбные коллеги, я никогда не смогу узнать. Инспекторы департамента образования, однако, меня любили: Очень хороший учитель, работающий честно и усердно в сложной среде.

Поэтому я не ожидал, что меня погубит Беннетт Эш, которого я давно укротил. У Беннетта грязь въелась в худые запястья, а под сломанными ногтями, уверен, скопились гниды. Именно Беннетт, сидя в первом ряду, куда я его поместил, обвинил меня в том, что я держу «балтов» в классе.

С чего бы вы начали?

Я спросил его, кто такие, по его мнению, балты.

Он думал, что это побегайцы, сэр. Он имел в виду беженцев, людей, которых выгнала из дома война.

Я мог бы проводить его к карте мира, с розовой Британской империей и другими лоскутками. Мог бы показать ему, что балт – это краткое название балтийца, человека из стран Балтии. Но смог бы он хотя бы найти Балтийское море?

Как я мог «научить» его, что австралийское правительство умышленно обозначило перемещенных лиц «балтами»? Именно так слово проникло в его лексикон. Сколько недель потребовалось бы, пока он понял бы, что австралийское правительство отбирало светлокожих «нордических типов» как будущих граждан и что они были названы балтами, чтобы сбить всех с толку?

Конечно, у меня были свои старые шрамы и страхи, мое глубокое чувство неприкаянности: я не отсюда, это не мой пейзаж, меня лишили моей родной земли, которую так тщательно изображал Каспар Давид Фридрих[10].

Я спросил Беннетта, знает ли он, что такое «нордический тип».

– Вы никогда нас этому не учили, сэр.

– Хорошо, сядь. Верни носовой платок в карман.

Тогда Сьюзи Уинспир, чей отец был дантистом с медленной старомодной дрелью, сказала, что Сиппе ван Ханраад – нордический тип.

Сиппе, во втором ряду, был вообще-то голландцем. Он был высоким, с тонкими светлыми волосами и быстро схватывал уроки.

– Да, – сказал Беннетт Эш, подняв бородавчатую руку, – Сиппе – балт, сэр. И ваш любимчик.

Он намекал, что волосы Сиппе почти совсем как мои.

– Да, Беннетт, что такое балт?

– А как насчет вас, сэр? Почему вас впустили?

Я спокойный человек, был таким всю жизнь. Я схватился за каблук подбитого гвоздями ботинка мальчишки, лишил парня равновесия и вытолкнул его тело из окна, держа его там, пока он рыдал и вопил.

Он был некрупным, но тяжелым. Он извивался и раскачивался, и я ощутил ужас своих неотступных кошмаров, населенных не только змеями, но и существами вроде поссумов[11], которые бы родились детьми, если бы я их не убил. Реки в моих снах были полны рыбы, которая рвалась, словно влажный картон. Я часто ходил во сне, но в классе, вывесив ученика из окна, я бодрствовал. Ничего подобного ранее не случалось, если не считать неожиданного припадка, который вынудил меня разорвать свой брак.

Позднее утверждали, что я отказывался втащить Беннетта Эша назад в класс, пока он не пообещал не размножаться. Это неправда. Как только я вернул его назад, я дал диктант, просто чтобы всех успокоить. Любой теперь может сказать, что я упустил ценный момент, когда мог преподать урок, но Беннетт жил в мире, где правда сдохла бы от жажды.

Я рос мирным, горячо любимым ребенком, с большой страстью к атласам, но о них не слыхивали, даже о заплесневелой дешевой разновидности, в тени завода по производству сгущенки, где жил Беннетт Эш. И никто не стал бы обсуждать в этом невежественном городке высоким либо низким стилем мысли правительства о небританской миграции в монокультурную Австралию. Никого не заботило, что значит нордический или балтийский, никто не видел параллелей между правительственным отбором «нордических типов» и привычкой забирать более светлых детей у аборигенок и отдавать их в белые семьи с полной уверенностью, что полукровки никогда не родят «черных» – самообман расизма, который никак не опирается на генетику.

Директор пришел ко мне, только когда отзвенел последний звонок, и я обнаружил, что он закрывает мне выход, позируя, подумал я, водя крупным указательным пальцем вдоль пульсирующей вены на бледной яичной скорлупе головы, которую я увижу снова гораздо позже в работе Георга Гросса[12].

– Знаешь, сколько идиотов будут рады узнать, что ты сделал?

Должно быть, я вздохнул. Или задел его как-то иначе.

– Ты ведь сам знаешь, Вилли? Весь Марш будет теперь об этом говорить.

– Да.

– Им это понравится, – сказал Гарри Хатнэнс, выплевывая слова и продолжая улыбаться. – Они скажут, что парень это заслужил. Но все они не на моей должности.

– Прости, Гарри.

– С семьей Эшей занимается социальный работник. Ты это знал? Она захочет защитить своего клиента.

– Клиента?

– Это не смешно. Да, Беннетт – ее клиент. Она захочет обратиться в наш дисциплинарный трибунал.

– Гарри, не делай этого.

– Вилли, у меня нет выбора. Ты мне его не дал.

– Может, я поболтаю с его отцом.

– Ты и близко не подойдешь к этой семье. К счастью, я могу слегка воздействовать на трибунал.

Я никак не мог проверить, правда ли это. Но Хатнэнс определенно не хотел бы терять учителя, который мог справиться с мальчиками из второго класса. Мой предшественник ударил его в нос перед отъездом.

– Мне придется тебя отстранить, Вилл. Прошу, не хмурься так.

– С оплатой?

Он остро глянул на меня, и я знал, о чем он думает. Баххубер богач. Он получает крупные призы за викторины.

– Ты не поверишь, сколько бумажек нужно заполнить для трибунала.

– Какого рода отстранение?

– Может, подумаешь над учебным планом по шерсти, пока не работаешь?

Ну конечно же, он хотел поторговаться со мной. Шерстяное расписание было его обязанностью, не моей. Это была бюрократия, не педагогика. Ему было вменено искоренить полное невежество школьников старших классов в вопросах шерсти и ее ключевой роли в истории штата. Источником указаний был департамент образования штата в Мельбурне, но какие политические силы стояли за этой чехардой? Кто бы знал?

– Это ерунда, – заявил я ему. – Ты сам так сказал. Это скорее твой конек, Гарри.

– Если остаешься на зарплате, должен что-то делать. Что-нибудь придумаешь. Я уверен. Ты можешь разработать лучший план, чем кто-либо еще в школе, определенно лучше, чем я.

– Все равно ты его потом перепишешь.

– У меня не будет времени. Клянусь. Ты дашь мне время заниматься трибуналом. Ну же, пойди мне навстречу. С полной оплатой, ладно?

Его тошнило от моей воображаемой жадности. Я не мог его винить. Он не знал цену всех этих фальшивых чеков Дизи. Директор выпрямился и застегнул свой блестящий костюм, протянул влажную руку.

– Я могу спасти твою шкуру. Обещаю.

Он был слаб, и его слово ничего не стоило, я не верил ему ни секунды. Так почему я поехал домой в таком странном приподнятом настроении? Ощутил ли я наконец то состояние, о котором говорил Себастьян Ласки? Был ли я теперь пуст внутри, бесформен, как вода? Возможно ли, что я был счастлив, оттого что вновь разрушил подмостки и висел теперь из другого окна, дрожащий от головокружения, на волоске от своей настоящей жизни?

5

Я сдала наших детей в очередную чужую школу, но думать могла только о проклятом пропеллере. Очевидно, я не была нормальной матерью. И все же пропеллер представлял опасность для всех нас, не в последнюю очередь потому, что кто-то проснулся среди ночи и втащил чертову штуковину под навес. Я должна была решить, что он сам туда пришел? Что его перенесли эльфы? Или что мой муж все еще оставался рабом своего отца?

– От непогоды, – сказал Коротышка.

И взглянул на меня, расхлябав ртом.

От чертовой непогоды? Зачем мы утащили детей за сотню миль от всего, что им было знакомо? Не для того же, чтобы они смотрели, как их отец таскает пропеллер Дэна, словно крест господень. Я любила Коротышку, конечно же, любила, но мы не собирались возвращаться к былому холопству.

– Хочу сбросить его на свалку, – сказала я.

В ответ он поцеловал мою руку, и я увидела, что он бы пустил мой гнев на самотек. Как травяной пожар вдоль дороги, сказал бы он. Чертовски смешно. Ха-ха. Но не всякий травяной пожар остается на обочинах, как это всем известно. Он может бушевать на протяжении миль, акров, от Марша до Мордиаллока, уничтожая заборы на своем пути, и сжечь некий двор, принимающий утиль, дотла.

Мой свекор владел конюшней и службой такси и, возможно, продал много «фордов», но он никогда и близко не подобрался к франшизе. Его приятели в «Форде» пили с ним, слушали его байки о полетах, но он был искусный ловкач и сошел бы в могилу, так и не став официальным дилером чего бы то ни было. В семьдесят пять лет он все еще состязался с родным сыном.

Дэн боготворил Генри Форда донельзя. Коротышка страдал той же болезнью. Поэтому он был рад позволить «Форд Мотор Компани» ковыряться в нашем банковском счете, наших долгах, кредитной истории, а теперь, пока они решали, достаточно ли мы хороши, чтобы стать их официальным дилером, пока нам не давали новых автомобилей, Коротышка ездил на поезде до Балларата и покупал там подержанные машины у Джо Тэкера. Вы бы испугались за Коротышку, увидев, как он входит в паб, который Джо Тэкер называл «своим кабинетом»: все эти обветренные лица, владельцы молочных ферм, спекулянты со скачек, букмекеры, тараканы, выживающие на запахе разлитого пива и бычков сигарет. Я видела это только раз и решила, что его там пришлепнут, моего Коротышку. Он был слишком мал, слишком аккуратен, а его ботинки слишком элегантны, но меня убедили принять и понять, что он был свой в отеле «У Крэйга». Он был странным и непредсказуемым существом, вы и представить не можете: сдержанный и хорошо одетый, он становился безумным зверьком, когда выключали свет. Никто бы не поверил, если бы когда-нибудь узнал или услышал, силы небесные. Его рот.

Итак, я подвезла его на станцию, и припарковала машину, и вышла с ним за руку на платформу, и обернула клетчатый шарф вокруг его шеи, и застегнула его пальто из верблюжьей шерсти. Я поцеловала его. Он поцеловал меня. Возможно, это был не лучший момент говорить то, что я сказала, но я все же сказала это. Мы не должны ждать одобрения «Форда». Мы обойдемся без них. Мы перешли в эру «Настоящего австралийского автомобиля», «Дженерал Моторс Холден». Шла борьба «холдена» против «форда», и «форд» был обречен проиграть. Нужно сказать «Форду», чтобы он заткнулся, добыть дилерство «Холдена» в Бахус-Марше, пока оно еще было доступно.

Коротышка выслушал мое богохульство. Он не спросил, почему я так уверена в получении франшизы «Холдена». Он сказал, что подумает об этом, но, очевидно, ему не терпелось сбежать от моих речей. Он поцеловал меня в глаза и сказал, что любит, но его задело, что я назвала его «нервной Нелли».

Он сел на поезд. Я сначала заехала в кооператив, а затем к мяснику, где люди пытались разузнать, кто я. Они очень хотели доставить товар домой, но я не дала им адрес. Все хотят знать о твоих личных делах.

Я приехала домой, сразу встала под навес. А там пропеллер медным коком отбрасывал блики, словно какой-нибудь мерзкий католический святой. Вообще-то я не собиралась выбрасывать его на свалку, сегодня или когда-то еще, но теперь я забежала внутрь и сорвала пуховое одеяло с нашей брачной постели, и вернулась под навес, где накинула его на крышу «кастомлайна», прикрутив бечевкой через открытые окна. Мой отец продавал овец и скот, и все детство я провела в разъездах от фермы к ферме в сезон урожая. Я привязала одеяло крепко, словно тюк сена.

Вид розового стеганого одеяла сильнее бы огорчил Коротышку, чем грязь на покрышках, но это останется моим женушкиным секретом.

Пропеллер оказался тяжелее, чем я ожидала после того, как муж подкинул его в воздух. Но я бы передвинула его, дюйм за дюймом, по бетонному полу. Конечно, я понятия не имела, как подниму его на крышу. Но если бы меня было так легко привести в уныние, я бы еще оставалась девственницей-невестой. Я так дела не делала – не принимала поражение на старте. Менее чем через полчаса пропеллер уже аккуратно опирался на машину.

В действительности я не надеялась застать мистера Баххубера дома – он был учителем, будний день, – но я вошла в садовые ворота, встала у задней двери и постучала. Никто не ответил. Более воспитанная женщина сдалась бы, но я проскользнула сбоку и – каким потрясением для меня было обнаружить его, глядящего из окна своей спальни.

Мне никогда не приходило в голову, что такой вежливый, приятный человек скрывается от закона. Я подумала только: слава богу.

Он встретил меня у кухонной двери, выбритый и сверкающий, а я так спешила заполучить его помощь, что ему, должно быть, почудилось, будто произошел несчастный случай. Я дала ему бечевку и, как он после мне сказал, он так понял, что это для жгута, и даже когда я привела его под навес, не смотрел в сторону пропеллера.

– Вы не поднимете его? – спросила я.

– Это?

«Что же еще?» – подумала я.

– Вы не могли бы уложить его на крышу?

Он сказал, что может, но не двинулся.

Я спросила, не нужна ли ему помощь.

Нет, не нужна. Он обнял пропеллер, поднял горизонтально и уложил на одеяло, и я увидела, что винт оставил масляное пятно на его одежде, и мне стало стыдно, так что я промолчала об этом.

– Это все, что вы хотели?

– Я сама смогу привязать.

Но он провел длинными пальцами по пропеллеру, словно сам его чистил:

– Знаете, что это за древесина, миссис Бобс?

– Понятия не имею, – сказала я.

– Это клееный белый дуб. Видите, как тесно сжато волокно?

Я взглянула в эти странные немецкие глаза:

– Откуда вы знаете? – спросила я.

Конечно, я была совершенно не в курсе, что мой сосед прославился благодаря викторине. Он знал все, как оказалось: историю Египта и вулканов – и когда он увидел, что я хочу привязать пропеллер, то отверг мою бечевку, и я позволила ему взять собственную веревку – почему нет? – и узнала, что веревки делают из пеньки, хлопка, кокосового волокна, джута или соломы. И признаюсь, это было мило – с какой нежной простотой мы говорили о веревке. Я отошла в сторону и позволила ему закрепить винт.

Когда он закончил, я спросила, не сможет ли он сказать, где находится свалка.

– Свалка? – Он поднял брови. Уставился на меня. У меня покраснели щеки.

Я сказала, что он посадил пятно на красивую белую рубашку. Извинилась.

Он даже не взглянул на пятно.

– Нельзя везти винт на свалку, – сказал он.

Он был не виноват, что не знал мой характер. Я объяснила, что должна это выбросить. Без вариантов.

– Я присмотрю за ним, – ответил он. – Буду рад.

– Нет. Я должна от него избавиться.

Он сложил руки на груди и восхищался пропеллером, будто это была статуя Девы Марии. Я повторила, что мне жаль. Но так обстояли дела.

– А что думает мистер Бобс?

Я спросила его, где свалка.

– Кто-нибудь его подберет, – заметил он.

Я поняла, к чему он клонит. Нашла ножовку в большом зеленом ящике. Положила ее в кузов:

– Вы скажете, где свалка?

– Вы ведь не собираетесь его резать?

Теперь он улыбался, едва-едва. Его нос был чуть широковат, но в идеальной пропорции к челюсти. Его голова склонилась набок, он наконец начал понимать, кто я.

– Как вы снимете его с крыши?

– Я справлюсь.

Он явно думал, что я не смогу, поэтому залез на пассажирское сиденье. Не знаю, почему я ему поверила. Просто поверила. Я выехала со двора и остановилась на улице:

– Налево или направо?

– Налево.

Повернула в направлении католической школы, потом направо на Гисборн-роуд, где оставила шинный след. Он хорошо это принял.

– Мистеру Бобсу не нужна машина?

Наш сосед ничего про нас не знал, поэтому я сказала ему, как Коротышка с двенадцати лет продавал машины Генри Форда. Как он был лучшим сельским продавцом в штате. Именно он уговорил «Форд Мотор Ко» предложить весьма надежный дифференциал, который помогал фермеру одолевать грязную горку. Коротышка приехал в Марш, уверенный, что «Форд» назначит его дилером. Я не волновалась. Если этого не случится, «Форд» был не единственным камешком на пляже.

Сосед направил меня к краю овала Дарли, и я съехала на гравий, переключила передачу и выжала газ, чтобы посмотреть, что он скажет. Вскоре мы уже поднимались по голому холму с пыльной вырубкой. Открывался великолепный вид от коричневой травы на роскошные огороды и извилистые берега реки Лердердерг.

В самом центре находилась обнесенная забором яма, приют для ворон, мясных мух и двух мужчин.

– Приехали, – сказал он.

6

Когда миссис Бобс нашла меня, заглянув в окно моей спальни, на ней был комбинезон, который невероятно ей шел. Еще я заметил белую фуфайку, в какие одевают малышей, обвязанную кружевом вокруг горловины.

Кто бы захотел стать мужчиной, запертым в своей коже, вместо компании – молитва да грязные мысли? Это и есть божий план, чтобы хорошие мужчины покупали срамные фотографии на верхних этажах модных магазинов по Литтл-Бурк-стрит?

Она ждала у задней двери и объяснила, чего хотела от меня. Поразительно, как комбинезон подчеркивает тело, хотя намерение как раз обратное. Я никогда не был любителем флирта или адюльтера. Сказал, что должен идти на работу. Она даже не услышала мою ложь. Она хотела, чтобы я уничтожил прекрасный пропеллер, который хороший человек сохранил бы как память. Он должен стоять в витрине Мельбурнского музея. Я мог бы сам написать табличку: Пропеллер «Уэстленд Уоллес». В 1933 году это был первый самолет, пролетевший над Эверестом в составе экспедиции Хьюстона. Это великолепно – разрезать воздух так высоко над миром.

Я был прав, но я бы сделал все, о чем бы она меня ни попросила: сжег бы лопасти «Эола» Адера[13], к которым маньяк Адер присобачил перья.

Я забрался в ее машину, как она предложила. Знакомый запах мыла «Пирс»[14]. А потом, боже правый, она опустила свою ножку – пятого или даже четвертого размера, и гравий градом полетел в забор. Я вывесил ребенка из окна класса. Не зная этого, она мне улыбнулась.

Я редко оказывался пассажиром автомобиля, так что мне было не с кем ее сравнивать. Миссис Бобс управляла весьма ловко, хотя нос ее висел почти вровень с рулем, проверяла зеркала: справа, слева, по центру. Мне это напоминало воробьиный клев.

– Придержите шляпу, – сказала она и завизжала шинами по Гисборн-роуд. Поезд ее мужа уже покинул Бэллан, сказала она. Она подчеркивала наличие мужа. Сморщила милый носик, вдавила педаль, как говорят, и обогнала пятитонный грузовик, направлявшийся к кирпичному заводу в Дарли. Она сказала мне доверительно, что лучше бы ее муж продавал «холдены», а не «форды». Американская фирма «Дженерал Моторс» недавно начала производить «холден», который, как она утверждала, был «Настоящей австралийской машиной». Коротышка Боббсик, как я узнал, всю жизнь служил делу Форда. Миссис Боббсик только что получила информацию, которая могла заставить его передумать.

– Я бы назвал вас парочкой электростанций.

– Нас не отличишь от куска мыла, – сказала она (очень довольная), и мы подъехали к свалке Дарли. Это было печальное зрелище, место для совершения преступлений: ворота и сразу внутри маленькая хижина, не больше уборной. Дымящийся сорокачетырехгаллонный барабан крутили двое мужчин: Келвин, управляющий (чей мощный живот был скрыт кожаным фартуком), и жилистый мужичок в помятой шляпе, севшей безрукавке и шнуровом ремне. Он щеголял в пыльных ботинках-говноступах.

Миссис Бобс не остановилась попросить разрешения, но проехала прямо и решительно встала на ручном тормозе. Она тут же выскочила из машины и начала подпрыгивать, чтобы развязать веревки, до которых не могла дотянуться. Если это должно быть сделано, лучше сделать это быстро.

Я поднял приговоренный пропеллер с одеяла и позволил миссис Бобс направить меня к его последнему пристанищу: среди спутанной ржавой проволоки, битой керамической плитки, свежих обрезков досок.

«Готово», – подумал я. Отвернулся, скрутил свою веревку, распутал ее бечевку и одеяло, прежде чем аккуратно уложить все на заднем сиденье. Раньше я считал свалку оптимистичным местом, одним из великих демократических институтов Марша. Не нужно платить за вход, можно забрать, что хочешь. В любые выходные можно было наблюдать четыре поколения одного семейства, избавлявшегося от бутылок, или свежескошенной травы, или последней коляски, или устраивающего частную охоту за сокровищами в открытой яме, где можно найти маслобойки, или сепараторы Лаваля[15] и другие штуковины (мама, мама, что это?) неизвестного происхождения и назначения. Деревенский инженер угощал своих модных гостей на сервизе со свалки Дарли. Его происхождение не было тайной. Он восхищался этой добычей не меньше, чем восьмидюймовыми колесами от коляски, которые привели его сына к победе в детских гонках на самодельных каталках.

Я повернулся и увидел, что она держит в руке ножовку. Келвин и его сподручный жарили сосиски и не интересовались происходящим. Я был свидетелем попытки миссис Бобс снять кок с пропеллера. Она нашла уязвимое место, где заканчивалась медная обшивка.

У нее был не тот инструмент для работы. Мне ничего не оставалось, кроме как смотреть и смахивать мясных мух с лица, а она прорезала винт до середины и только тогда отказалась от ножовки. Затем она выбрала кирпич, чтобы атаковать пропеллер, ее шея и щеки горели от задора. Когда она достигла убийственного разделения частей, я вспомнил, что утверждалось, будто Лавуазье[16], когда его голову отрезало гильотиной, моргнул двадцать раз, чтобы дать сигнал слуге. Я молился, чтобы это оказалось неправдой.

– Вы не знаете моего свекра, – сказала она. – Иначе бы вы так на меня не смотрели.

Я был слишком взволнован, чтобы говорить о Лавуазье, так что не огорчился, когда нас прервали ответственный за санитарную утилизацию и его напарник. Келвин подобрал ампутированный кок, и на секунду я подумал, что тот спасен, но затем он бросил его в бездну.

Когда миссис Боббсик вернула ножовку в машину, я заметил на себе враждебный взгляд приятеля Келвина и принял его за осуждение. Я поспешил присоединиться к сообщнице, не сознавая, что он следит за мной.

– Дерьмократ, – сказал он, явно радуясь, что застал меня врасплох. – Не знаешь, кто я, верно?

– Не думаю, что имел честь.

– Никакой чести, – подхватил он, и я узнал по таким же злым глазкам отца Беннетта Эша.

Миссис Бобс завела двигатель.

– Я знаю, где ты живешь, – пригрозил Эш, открывая пассажирскую дверь. – Залезай, – скомандовал он, и я услышал, как жестоко жизнь срезала с него мясо и оставила со шнуровым ремнем и в севшей безрукавке.

– Я вывешу тебя из окна, хренов балт.

Миссис Бобс включила первую передачу. Я захлопнул дверь. «Форд» яростно прошелся по лужам, проехал по перерытой бульдозером земле и выскочил в ворота.

– Что это было? – спросила она.

Я не решался подать голос для ответа.

– Боже, ну и ублюдок.

Миссис Боббсик ехала аккуратней, чем раньше. Она замедлилась, затем замедлилась еще. Обогнув овал Дарли, съехала на обочину.

– Вот, – сказала она.

Подала мне платок.

Если она думала, что я плакал, это было не так, но я не мог взглянуть на нее прямо. Наконец я признался ей в том, что обещал никогда не упоминать.

– Он такой же родитель, как и вы, – сказал я. – Если бы он поступил, как я, то сел бы в тюрьму.

– Полагаю, у него мерзкий сын.

– Он всего лишь мальчик.

Я бережно свернул платок и отдал ей. Она взяла меня за руку, и в жесте, который удивил нас обоих, поднесла ее к губам.

7

Однажды я поцеловала отца Слокома в его лысое темечко.

В другой раз я поцеловала мальчика-телеграфиста, потому что мне сделали предложение. Из этого ничего не вышло. Я поцеловала мороженщика. Еще я проехала от Джилонга до Барвон-Хэдс в запасном колесе «модели Т» и получила предупреждение. Я могла выпасть и погибнуть, но после эту историю рассказывали всякий раз, как к нам приходили гости. Когда отец работал овцеводческим агентом, мы часто бывали в Киппенроссе, которым владели Робинсоны. Как-то во время сбора урожая миссис Робинсон отправила меня на выгул с эвкалиптовым чаем и сконами[17] для мужчин. Я обнаружила их в центре ста акров пастбища, среди стогов сена. Было так жарко, что я спряталась от солнца в стог. Папа с трудом нашел меня спящей – в какой-то момент моя нога высунулась из сена. Меня искали несколько часов.

Моя мать была поцелуйщицей. Она целовала меня в маковку, когда я молилась.

В любом случае я поцеловала не руку, а запястье. Мои губы лишь слегка коснулись тонких светлых волос, и я заметила морщинистые костяшки, словно его пальцы тоже хмурились. Рука была худой, очень изящной и темной у костяшек и под ногтями, но мне не требовалась исповедь на Гисборн-роуд, чтобы ощутить к нему жалость. Я видела, как он пялился своими голубыми глазами из окна спальни. Именно об этом я думала, когда поцеловала его несчастную печальную руку. Я хотела сказать этим: вы хороший человек, что бы вы ни сделали. Мне никогда не разрешали завести лошадь, но я подумала, что он похож на лошадь, которая прижимает к голове уши, запертая в стойле.

Когда я вернулась со свалки, мне нужно было распаковать груду картонных коробок, а еще были двое детей, которым требовалась своя доля любви, милым солнышкам. У Эдит все хорошо, но у Ронни день не задался. Я поняла это прежде, чем увидела, что его класс отпустили и он вышел из ворот в шортах и одном гольфе. Как можно потерять гольф и сохранить ботинок?

Эдит стояла за ним, качая головой.

Я спросила Ронни, не дразнил ли его кто.

В ответ он исполнил глупый танец, посреди улицы, перед всеми. Он выглядел безумным, тыча пальцем то в свою голову, то в попу, высовывая язык. Непозволительно беспокоиться о том, что думают о вас люди, но я взяла его за руку и потащила домой, а Эдит поспевала за нами, повторяя: «Что ты собираешься делать?»

Конечно, я должна была усадить их обоих, и испечь им печенье, и налить по стакану молока, но мне нужно было позвонить знакомому в «Дженерал Моторс Холден», пока Коротышка не вернулся домой. Если бы он меня застукал, я бы заработала алую букву или дурацкий колпак.

Трудно представить, будто громадная компания вроде «ДМХ» знала всех людей, которые продавали автомобили конкурентов, но они знали моего Коротышку благодаря его репутации. «Они» – в смысле, мистер Данстен. Данстен сказал, мой муж был «классным», как лучший стригаль, который может постричь четыреста овец в день. (Число мериносов совсем другое, конечно.) Откуда-то мистер Данстен знал всю бухгалтерию Коротышки, словно счет в крикете: столько-то продаж в Уоррагэле, столько-то в Сейле. Я была рада слышать, когда только начала общаться с мистером Данстеном, что тот хотел взять Коротышку «на борт». Как и я, он верил в будущее с «холденом».

Он был весьма прям со мной, или мне так казалось. Он не скрывал вопрос денег. Если вы хотите быть дилером, у вас должны быть дом, мастерская, механики, запасные детали. Он поделился примерами их «программы кредитования», по которой они бы финансировали наш товар в шоу-рум.

Коротышка уже имел похожий разговор с «Фордом», и в результате мы уселись за стол: заполняли формы, собирали банковские счета и налоговые декларации. Он ни разу не усомнился, что мы получим франшизу «Форда». Кто откажет продавцу с его репутацией?

Я опасалась его уверенности: ему будет больно, если откажут. Мне пришло в голову, что я улучшу наш счет, если вынужу Беверли наконец-то продать общее наследство. Она долго им пользовалась, и я сказала об этом Коротышке, но, возможно, он подумал, что не станет брать деньги у женщины. В любом случае иметь дело с Беверли – невелика радость. И я оставила затею.

Но когда я сообщила об этом имуществе мистеру Данстену, он очень обрадовался. Очевидно, он поручил оценить наш старый дом, потому что, когда я позвонила в другой раз, он уже знал, что тот находится прямо в заливе Корио и от него открывается «мощный» вид. Забавно, залив Корио всегда вызывал у меня меланхолию.

Я никогда не видела, какая у Данстена дверь в кабинет, но он подчеркивал, что она всегда открыта. Мы могли получить кредит на девяносто дней в акцептной компании «Дженерал Моторс». «Форд» между тем хотел знать о нас все больше и больше. Пришла пора ввести Данстена в курс дела, и я усадила Ронни слушать сериал «Супермэн», а Эдит должна была нарисовать картинку для школы, так что я закрылась в кухне.

– Да? – сказал оператор.

Я сообщила ей, что мне нужен междугородный звонок в Мельбурн. Он начинался с букв «ХП». Хамбаг-Пойнт.

– У вас Бахус-Марш, 29?

Я подтвердила.

– Должно быть, вы миссис Бобс.

Я не знала еще мисс Хоар, но в каждом городке есть такой персонаж, который подслушивает всех день напролет. Я слышала ее дыхание на линии, когда телефон звонил в кабинете Данстена в «ДМХ». Коротышка убил бы меня, если б узнал.

– Слушаю? – проговорил Данстен.

Мисс Хоар сказала:

– У меня для вас междугородный звонок.

Я повесила трубку.

Мы ели омлет с тостом и гороховый суп, мы трое, все вместе.

Газовая плита теперь работала, но мне не нравилось тратить газ, я уложила детей спать и рассказала им сказки о плутовском вомбате, которые придумал их отец. У плутовского вомбата была огромная задница, и дети над этим очень смеялись. Она правда была большой? Насколько большой? Плутовской вомбат всегда засыпал в опасных местах. Он всегда был голоден. Плутовской вомбат проснулся однажды утром и услышал запах жарящегося бекона. Или было Рождество, и плутовской вомбат сидел на трубе и думал, как достать печенье, оставленное Санта-Клаусу.

Я не думала о поцелуе. Меня беспокоил пропеллер. Мне не стоило его пилить. Вот что значит быть пьяной? Ты просыпаешься и думаешь: «Боже правый, что я наделала? Что обо мне подумают люди? Заслуживаю ли я еще любви?»

Я сидела и ждала мужа. Это ужасно, когда женщина ждет коммивояжера в ночи, не ведая, где он. Конечно, пабы закрываются в шесть часов, но есть бары, которые еще работают при своего рода военном затемнении. Будь вы мотыльком, вы бы их не заметили. Вы бы проехали через Бэллиэнг или Мирнийонг и никогда бы не догадались о незаконной деятельности, которая в них процветает. И удачи, если вам потребуется полицейский, потому что копы прячутся в пабе со всеми остальными. Были и другие очевидные опасности, о которых я и думать боялась. Я включила радио, но не могла слушать. Шла викторина, но кто хочет чувствовать себя глупее, чем он уже есть?

Потом вошла Эдит и объявила:

– Плутовской вомбат только что описался.

Что ж, по крайней мере это меня заняло: отмыть бедного малыша, и найти сухое белье, и прочесть ему «Дом на Пуховой опушке»[18], пока его сестра не прекратила жаловаться, и они оба уснули.

Я отнесла грязное белье в прачечную, и сполоснула его, и положила в котел. Настало девять вечера, потом десять. Провернула белье через гладильный каток, нашла прищепки и повесила простыни на веревку.

Включила неоновые огни под навесом, и вернулась в кухню, и сидела там, глядя в окно. Свет заливал пустой двор, а человек по радио вел «Кросби[19] по заявкам». Я нашла свое пальто и сидела, дрожа, за кухонным столом.

Мне не следовало делать это с пропеллером. Сама напросилась на неприятности.

8

Есть много разумных причин, почему мужчину могут привлекать женщины, неуравновешенные по своей природе. За их лицами интереснее наблюдать, их взгляд столь непредсказуем. Они всегда сложнее, динамичнее, опасней. Если смотреть с этой стороны, моя личная история обладает определенной логикой.

Я лежу в постели один со страницами «Океании», № 3, март 1953 года, но от индекса (Берндт[20], Элкин[21], проч.) меня отвлекли мысли о Кловердейл, моей сопернице в викторине Дизи. Мистер Дизи звал ее мисс Кловер.

– Слушатели, на арене Кловер.

«На арене» было оскорблением, которое всегда разжигало дремлющий огонь в ее глазах, но ни она, ни я не могли противостоять мощи мистера Дизи, который задолго до викторины был коммивояжером – продавал сигареты «Ротманс»[22]. Он по-разному держал нас на крючке.

Кловер была примерно моего возраста, высокая и грациозная, как зонтичный эвкалипт, ее кожа на длинных ровных ногах, не затянутая в чулки, сильно блестела – как у довольного теленка. Порой в студии она снимала туфли, и мне было дозволено разглядывать ее ногти на ногах, словно морские ракушки на пляже.

Каждую неделю мы стояли с ней за большими пушистыми микрофонами, и Дизи сообщал аудитории, что она вот-вот «заберет корону» или «уделает короля». Я знал, что он не мог этого допустить. Кловер, с другой стороны, как и слушатели, верила, что я каждый месяц уносил домой тысячи.

Кловер видела, как мне дарили чек. Она понятия не имела, что меня заставляли его рвать, что большие деньги были наживкой для растущей аудитории и, наконец, – постучим по дереву – крупного спонсора, который сможет включить в свой рекламный бюджет настоящие призовые деньги. Сейчас мы рекламировали автодилера христианских израилитов, сеть уцененной одежды для мужчин и химчистку с точками в семи пригородах. Дизи рассчитывал вскоре от них избавиться. Он подписался на службу рейтинга Нильсена[23] и следил, как медленно растут наши показатели. А пока тратил «начальные инвестиции», развлекая рекламных менеджеров «Колгейта», «Дженерал Моторс», «Данлопа» и Австралийского совета по молочным продуктам.

Придет время, обещал он, когда причалит и мой корабль. Я был на «первом этаже», то есть, как я предполагал, пока еще не спущен на воду.

– Они не дадут выиграть женщине, – сказала Кловер на прошлой неделе, когда Дизи ушел отлить. – Я на шоу, только чтобы проиграть.

Мы всегда были, так или иначе, «в эфире». То есть Малышка Дизи никогда не снимала свои наушники, и я не мог пригласить Кловер в кино так, чтобы отказ не был ею услышан. Но даже в самой безопасной среде я бы никогда не осмелился признаться, что завидовал ее еженедельным чекам в двадцать фунтов, которые в итоге все-таки оказывались на ее банковском счете.

– Думаю, вы не правы, – сказал я.

– Вы хороший человек, Вилли, но ваше мнение в действительности ничего не значит.

Эти слова едва ли покажутся привлекательными, но истинный ответ весь ушел в голос, чистый голос. Ее лицо почти не шевельнулось. Почему эта неподвижность столь соблазнительна?

– Так хочет публика, – сказала она мне, произнося слова как обычно: словно она очень устала, всю ночь читая Спинозу.

– Дайте мне выиграть один раунд, – просила она. – Это изменит мою жизнь.

Это бы не изменило ее жизнь вовсе, но она была чрезвычайно привлекательна, маленькая битница с короткой и пушистой стрижкой: волны, мягкие локоны, как у Джины Лоллобриджиды в «Ночных красавицах». Проблемы страсти, том ХХI.

– Если бы я вам действительно нравилась, – сказала она, – вы бы дали мне выиграть раунд.

Я желал ее, безмерно. Она была столь стройной, что могла перекрутить юбку задом наперед и обратно. Порой она совершала это: победоносно, с насмешкой и размахом, возможными только на радио – одновременно на публике и тайно. Пять очков мисс Кловер. И она вырывается вперед.

– Если вы победите в следующем раунде, – спросил я, – вы пойдете со мной на танцы?

– Если я выиграю раунд, я буду вытворять разные вещи.

Малышка Дизи, должно быть, это услышала. Я скоро это узнаю. А теперь, лежа в постели с «Океанией», я вызвал образ этого зовущего рта. «Я буду вытворять разные вещи», – обещала она.

«Кто бы захотел быть холостяком?» – думал я. Фары осветили потолок моей спальни, и я увидел мотылька, и услышал хриплый двигатель мощной машины. Она медленно проехала мимо, а затем застучала и забулькала под навесом, где ей было дозволено продолжать.

Ночь разорвал крик измученной женщины.

Тогда, простите меня, я стал подглядывать из темной кухни, а волосы на моих руках и шее зашевелились. Соседний двор был омыт неоновыми огнями. Воздух зелен, как трава. И там, под навесом, стоял, как я позже узнаю, «ягуар-икс-кей 120»: длинный, утонченный, жемчужно-белый, с округлыми крыльями, увенчанными сигнальными лампочками, сливавшимися с передними фарами, и длинным капотом. Он был столь прекрасен, будто возник из космоса. Водитель появился, как на ладони, и я подумал, что он, должно быть, замерз, пока ехал с откинутым верхом. Конечно, он был в пальто из верблюжьей шерсти и желтом шарфе, но этого было бы мало на Пентлендских холмах. Была машина продана или куплена, этот вопрос даже не пришел мне в голову. Ход моей мысли был продиктован душераздирающим воплем.

Миссис Боббсик вошла под навес на освещенную сцену, метнулась, молотя руками, ее пеньюар развивался позади, словно хвост кометы. О господи! Она его била. По голове. В грудь. Он пытался ухватить ее за запястья.

«Не лезь не в свое дело». Да, так я и подумал и выдохнул, когда мистер Боббсик достал до выключателя и сцена потухла.

– Ты кретин, – кричала она.

Их можно было услышать в торговых дворах, аж у католической церкви через дорогу от государственной школы № 28.

Я уткнулся в «Океанию» № 3 от марта 1953 года. Где нашел план исследования археологической структуры Восточного Мелтона, всего в десяти милях от Бахус-Марша.

Сова прокричала «мопок»[24].

Я мог представить себе археологию в Греции или Месопотамии, но никак не на пастбищах тоскливого Мелтона. Однако тут предполагалось, что исследование общинной земли или сада ручья Короройт (который я завтра пересеку на поезде) откроет «в избытке реликвии местного населения». Это удивило образованного человека, учителя.

Я вернулся в кухню за стаканом молока. И оттуда случайно увидел весьма щеголеватого мистера Боббсика, актера в свете фонаря на заднем крыльце, входящего в дом, дабы возлечь со своей женой.

Чтение было моим обезболивающим.

Из «Океании» я узнал, что археолог предлагал раскапывать знаменитые поместья Рокбэнк и Динсайд, которые когда-то были огромными пастбищами У. Дж. Т. Кларка, богатейшего человека в Австралии. На землях Кларка в Мелтоне двадцать тысяч овец стригли каждый год. Поблизости, за сегодняшними пороховыми заводами, «Океания» предсказывала обнаружение древних аборигенских захоронений, артефактов, мусорных куч, изрубленных эвкалиптов, из которых туземцы вырезали каноэ и щиты.

– Болван, – услышал я.

Я сел в своей односпальной кровати и увидел, сам того не желая, Боббсиков в их кухонном окне, сцепившихся в битве, как казалось. Потом стало темно. Потом сетчатая дверь Боббсиков хлопнула, и я увидел, как мне представилось, женщину верхом на мужской спине, то ли смеющуюся, то ли плачущую, бьющую мужа по голове. Это было совсем не эротично, но света хватало, чтобы увидеть их на лужайке, спотыкавшихся, во весь рост. Затем они гонялись по кругу внутри яркого параллелограмма освещенного гаража, и теперь мужчина ухал, насмешничал, дурачился, дурачился, дурачился, а женщина, без сомнения, смеялась. «Океания» не могла с этим состязаться.

Из дома напротив послышались крики очевидного страдания, и затем сетчатая дверь хлопнула снова и снова, и на свет выбежали двое детей, сначала мальчик, за ним девочка в белой сорочке, волочащейся, как у Эль Греко, плачущая и умоляющая, ищущая родителей, которые вскоре упали на залитую луной траву под гнетом детской нужды в них, а я, один в ночном воздухе, в пижаме и ночных носках, был непомерно напуган.

Того, что было сказано, я не услышал. Что было понято, я не мог угадать. Теперь отец катал на спине высокую светловолосую девочку, чьи ноги едва касались земли, а маленький мальчик разъезжал на маминых плечах, и я тревожился, пока мне не пришло в голову, что, возможно, Боббсики были счастливы.

– Ты дурак, – кричала Айрин Бобс.

И целовала мужнины руку и рот.

Дети визжали от смеха и вошли в святилище с цементным полом, шлепая тапками. Коротышка взялся за одну гаражную дверь, а жена за другую, вместе они медленно заслонили яркий свет.

Всю ночь я читал. Это меня успокаивало. Я все еще был увлечен этим, когда ассенизатор прошел под моим окном забрать свое еженедельное «ведерко меда».

Я спал: я вновь был внутри отцовской церкви в Аделаиде. Моя мать была сильно опечалена, так как полиция обнаружила странные провода под скамьями.

Я проснулся, услышав, как спортивная машина бормотала на дорожке у дома, увидел, как миссис Боббсик резвится возле нее в пеньюаре.

Петух со своими девушками ждал у задней двери. Я сделал сэндвич с яйцом с собой в поезд.

9

Милый Коротышечка был честным, хотя его правда управлялась бурными эмоциями, а объяснения его действий могли быть слегка неточными, как в случае приобретения «ягуара-икс-кей 120».

Он заявил, что сначала увидел «ягуар» припаркованным на Лидиард-стрит возле станции Балларат. Сказал, что просто «наткнулся» на него. Ладно. Но он отказывался признать, что «икс-кей 120» сразу его зацепил. Тут он походил на мужа, признающего, что пялился на женские ноги, но настаивающего, что делал это без особого интереса.

Мой муж просто прошел мимо самого быстрого серийного автомобиля в мире?

Извините, нет. Он таращился, как и все остальные. И его маленький хитрый мозг рассуждал так: какая сволочь из Балларата импортировала «икс-кей 120» и припарковала здесь, чтобы другие бесправные водители, продавцы из магазинчиков и разносчики из мясных лавок истекали слюной? За «яг» можно было умереть. Он был брошен нагим, незащищенным, с откинутой крышей, так что любой подмастерье сантехника мог прикоснуться к обивке из красной кожи, открыть ящик для перчаток из орехового дерева и заглянуть внутрь. Конечно, мой муж желал его, как желал дилерства «Форда», не важно, было ли это мудро или даже возможно. Кто бы не захотел иметь все, что сердце пожелает? Кто сейчас был занят уговорами сестры, что их совместное наследство должно быть продано, дабы Коротышка мог стать дилером?

Очевидно, Джо Тэкер выставил «яг» как приманку, чтобы Коротышка прошел мимо него по дороге от поезда до гостиницы «У Крейга». Так я сказала, чтобы оправдать его глупый поступок.

Но нет, о нет. Мужа оскорбили мои оправдания. И если я думала, что он пал жертвой мерзавца Тэкера, сказал он, я понятия не имею, кто он и что.

Ладно. Я была «У Крейга» всего раз, в ресторане, не в баре, куда женщинам вход воспрещен, чтобы мужчины могли ругаться и говорить сальности без помех. Там я встретила знаменитого Мерзавца Тэкера, с бритым подбородком – что скобленая картофелина, в неряшливом пальто. Он сказал, что посадит меня в карман, гадкий любезник. Он сказал, что принял нас с Коротышкой за Малышей из Страны игрушек[25], и, возможно, мы именно такими ему и представлялись. Но по сравнению с чумазыми ирландскими фермерами и ипподромными спекулянтами мы сверкали, как искусные жокеи на пути к кубку.

Коротышка учился плавать в грязных водах, с детства надышался затхлым спертым воздухом. В этом отравленном озере его ждал Джо Тэкер.

Тэкер был отморозком с большими и проворными кулаками. Коротышка был самым успешным продавцом «фордов» в сельской Виктории. Он пересек замызганный ковер к дальнему углу Джо Тэкера. У Коротышки был пронзительный взгляд, он был собран, розовощек, набриолинен и в элегантных ботинках. Мы оба договорились, что он купит «форд-кастомлайн» у этого мошенника в углу.

Собутыльником Тэкера оказался букмекер, но видок у него был, сказал Коротышка, как у богача, способного нанимать громил для своих разборок. Он был крупней Тэкера, уткнулся в барную стойку животом, выпиравшим из жилета, настоящая золотая цепь держала часы. На нем был серый шелковый галстук и белая рубашка – чуть свободней, чем требовала его шея.

Он, мистер Грин, сокрушал чужие пальцы при рукопожатии.

Джо пил пиво, по неизвестным причинам смешанное с томатным соком. Он объявил, что у него для посетителя есть три машины на выбор, все «форды-кастомлайны», все припаркованы в двух шагах. Один из них двухцветный. Мы бы не стали брать двухцветный, сказал Коротышка. Обсуждая этот вопрос, Коротышка ощутил себя объектом неучтивого внимания букмекера.

– Ты Бобс, верно? По прозвищу Коротышка?

Этот мистер Грин был большеголовым, лысеющим, с грубым красным ртом. Он поднял бровь столь изящную – можно подумать, цирюльник час над ней бился.

– Сынок знаменитого Опасного Дэна? Маленький проныра, который выиграл суд против собственного отца.

Даже я была в курсе, какой позор он имеет в виду. Я сознавала, сколько боли это до сих пор вызывало, и, если хотите знать мое мнение на этот счет, могу сказать, что для Дэна было типично винить сына за то, в чем тот не был виноват. Даже грубиян Грин понимал, что ситуация была смехотворной. Они попросили паренька быть свидетелем на защите и не объяснили, какую ложь ему требуется произнести.

Много лет назад Дэн обязался доставить на самолете этого самого мистера Грина на скачки в Балларат. Коротышка хорошо это помнил. Он стоял на летном поле в Хамбаг-Пойнт, когда увидел Грина, забиравшегося в «Морис Фарман»[26]. Именно объемы пассажира делали событие столь знаменательным: огромный живот в одежде, сшитой на заказ, большие красные губы, шестнадцать стоунов[27], не меньше. Коротышка смотрел, как самолет пытается преодолеть забор в конце взлетной полосы. Менее отчаянный пилот повернул бы назад, но Дэн получил свои деньги, и ничто не вынудило бы его сдаться.

Авиатор и букмекер пробирались сквозь моросящий дождь и неожиданный холод. Медленно набирали они высоту, преодолевая расстояние между шпилями Мельбурна и Балларата. Пролетели две тысячи футов, но поднялись лишь чуть выше крыш. Конечно, букмекер пропустил скачки. Опоздал на два часа.

Грин предъявил Дэну иск за потерю дохода.

В суде адвокат Дэна вызвал Коротышку как свидетеля и спросил его: «Ваш отец не мог ожидать такого затруднения?»

Но конечно, Коротышка сказал, что он должен был его ожидать. Как только увидел пассажира, его размеры.

– Ты сказал правду, – произнес Грин годы спустя в гостинице «У Крейга», все еще не веря, что кто-то мог быть на такое способен.

Отчетливый запах рынка в Алфредтоне вмешался в разговор. Это Джо Тэкер шаркал ботинками. Кто мог ожидать, что это дикое существо закончит свою жизнь богачом с огромным домом на озере Вендури, и «бентли», и всеми картинами, которые когда-то висели в кофейном дворце «У Рейда»?[28] (Кто бы мог представить, что Грин погибнет от огнестрельных ранений?)

– Что возвращает меня к моему вопросу, – сказал Джо. – Поэтому я и хотел, чтобы Коротышка встретился с вами, мистер Грин.

Коротышка сказал, он собирался только взглянуть на «кастомлайны». Именно он был человек «Форда» и пришел, чтобы купить «форд». Он думал: «Почему Джо мне подмигивает?»

– У мистера Грина, – сказал Джо, – есть автомобиль, который он хочет продать сегодня.

У Коротышки был список потенциальных клиентов в кармане. Его целью было заключить сделку до вечера. Он повторил, что его интересует только «форд-кастомлайн» с малым пробегом.

Мистер Грин рассмеялся. Коротышка не связал его с «ягуаром». Грин проверял свой виндзорский узел[29], расстегивал и застегивал шикарный костюм. Он был крайне собой доволен.

– Но у вас ведь не «кастомлайн»? – настаивал Коротышка.

Грин подтвердил: все верно.

– Я парень «Форда», – заявил Коротышка.

– Похоже, вы упускаете возможность, – сказал Грин.

– Как угодно.

– Конечно.

– Нет-нет, вы не понимаете, – вскричал Джо Тэкер. – Это Коротышка. Он ваша единственная надежда.

– Это ваш «икс-кей 120»? – спросил Коротышка.

Конечно, он был его.

Я знаю своего мужа. Знаю, что он думал. У него не было права купить «ягуар». Он хотел только поводить его. Это была его мечта. Он никогда не смог бы продать этот автомобиль в Марше. Джо был из школы продавцов автомобилей, которая называлась «Давай!». Давай, попробуй разок. Давай, сядь за руль. «Давай, приятель, ты сможешь». И тут он бросил тяжелый медный ключ на стойку бара. Коротышка не притронулся к нему. Никогда не знаешь, глядя на него, как колотится его сердце.

– Назовите сумму, – сказал он Грину, и подбородок букмекера выдался вперед, почувствовав крючок.

Грин сказал: вы знаете справочную цену, мистер Бобс, но Коротышка был уже в той зоне, когда он не сознавал, что эти люди были на двенадцать дюймов его выше. Справочная цена была ему известна лишь приблизительно, и какой восторг – вовсе не беспокоиться о ней.

– Если хотите наличными сегодня, мистер Грин, сумма должна быть разумной.

Грин сказал, что возьмет восемьсот, но уже не улыбался.

Коротышка бывал весьма беспечным в вопросах денег, когда речь шла о финансовых потоках и наличном капитале в анкете будущего дилера, но в деле он – калькулятор. Он не знал точных цифр, но знал, что в Австралии очень мало «икс-кей 120». И если бы ему удалось заполучить его за семь сотен, он смог бы наварить в три раза больше, чем за один «форд-кастомлайн». Конечно, он рубил сук не по себе, но даже в приступе головокружения его подсчеты были просты.

– Займете мне? – спросил он Джо Тэкера.

– Сколько при тебе наличных, Коротышка?

Он еще даже не прокатился на «икс-кей 120», но при нем было сто пятьдесят фунтов, которые дала ему я, и он выложил их все. Джо предложил занять ему еще пятьсот пятьдесят до завтрашнего вечера. Если «ягуар» к тому времени не продастся, Коротышка вернет машину и заплатит процент за кредит. Они обсудили процент и подсчитали все на папиросной бумаге.

Это была азартная игра, а мы условились, что никогда не пойдем на такое.

Это была не игра, настаивал Коротышка позднее. Посреди переговоров он видел мысленным оком перспективы для этой машины: Хэллорен, строитель, которого он мог найти ближе к вечеру в бэлленской гостинице «У Долана», в дамской комнате отдыха с лицензиатом, миссис Морин Хэггерти. Хэллорен был дамский угодник и ездил на «ситроене-лайт 15», милом инженерном чуде, но без шика, как «яг».

– Откуда ты мог это знать? – вопила я той ночью.

– Это дар, – заявил он. – Я был рожден с ним.

В другой день это могло оказаться правдой. На этот раз это могло обернуться катастрофой. Он приехал в Бэллен поздно. Припарковал «икс-кей» с откинутым верхом напротив трансформаторной будки, которая, хоть и была уродливой, давала выгодное освещение. Как в шоу-рум, думал он.

Оказалось, что он ошибался, очень ошибался, но меня не было в гостинице «У Крейга», чтобы спасти нас. Муж наслаждался собой. Он видел, как Тэкер и Грин на него смотрели. Он принял жадность за восхищение. Они тоже его не поняли, а я могла объяснить им, если бы мне было дозволено присутствовать. Суть была в том, что Коротышка Бобс, житель Бахус-Марша из штата Виктория, оседлал прыгучую кошку и погнал на ней по Пентлендским холмам, держась на самоубийственных поворотах «как дерьмо на простыне», как он порой выражался. Это была единственная ошибка Коротышки: верить, что он может иметь все, что пожелает. Именно так птицы влетают в оконное стекло, а женщины беременеют. В этом нет смысла – хотеть того, чего вам не дозволяется иметь.

10

Когда я проходил мимо старшей школы, директор выскочил, словно кукушка из часов: махал мне, бежал среди своих роз, вылетел на дорогу, где ездят грузовики с углем.

Я подумал, что теперь он меня уволит. Спросил:

– Как там трибунал?

Он выдохся, его высокий лоб покрылся испариной, как дыня в холодильнике.

– Ты составил программу?

– Я еду в город.

– Мог бы составить в поезде, – предложил он. – Час в один конец. Легкотня.

Знал ли он уже мою судьбу? Пил ли он мою кровь, пока меня не порубили на отбивные? Я мог бы понять его расчет, но ведь он в руки не возьмет программу, написанную мной. Я сообщил ему это.

– Разумеется, учить будешь ты, – заявил он.

И я осмелился почувствовать надежду. Спросил о дате трибунала.

– Вилли, поверь мне, – сказал он, и я подумал: «Нет, он прохвост». – Они напишут тебе, когда придет время, – продолжил он. – Просто займись программой, а я займусь тобой.

– Как они пришлют мне письмо? У меня даже нет почтового ящика.

Хатнэнс поднял бледно-имбирные брови, и да, конечно, я молол чушь. Почтальон бросит конверт на веранду вместе с остальными угрозами, где он постареет и скукожится среди палой листвы.

– Ты обещаешь мне составить курс?

Я уже слышал поезд возле кладбища Роусли. Дал ему слово и вновь вскочил на велосипед.

В поезде я подумал: «Зачем я пообещал?» Я был пасторским сынком и всегда держал слово, и вот я уже думал об овцах-мериносах, гадал, не украли ли первое австралийское стадо у короля Испании. Нет, как оказалось, а ведь это была бы основа для интересной программы.

Из-за вечно менявшегося времени записи викторины (удобство, которое перестанут предлагать, когда Дизи получит национального рекламодателя) я приезжал в город в разные часы, но вне зависимости от времени, освещения, погоды, коричневого засушливого лета, влажной зеленой зимы ландшафт вдоль железнодорожных путей всегда был безотрадным и голым: кроличьи норы, эрозия, плантации ветрозащитных хвойных полос в виде буквы «Г» по углам одиноких пастбищ, желтые гравийные дороги, разрезавшие красную землю, – мышиного цвета овечья деревня постепенно сменялась непримечательным дальним пригородом Западного Мельбурна.

Обложка «Океании» № 3, насколько я помню, была благонадежно скучна, без намека на ее взрывную суть. Когда я начал изучать предлагаемое исследование археологической структуры Восточного Мелтона, я ни о чем не догадывался, но вскоре увидел тот самый ландшафт за окном таким, каков он был всегда: забытое поле колониальной битвы, пропитанная кровью земля, место жестокого «контакта» между черными туземцами и белыми империалистами. Если это не было государственной тайной, то вполне могло бы быть.

Сто двадцать один год назад, до прибытия овец, до фабрик, эти вулканические равнины – я узнал об этом только сейчас – были покрыты «буйной растительностью» и «колыхавшейся багрянисто-коричневой кенгуриной травой»[30], «высотой человеку по плечо, и растущей плотно, как овес». Темнокожие охотники-собиратели не знали, что белые планируют остаться здесь навсегда. Никто из них не мог поверить, что человеческое существо может «владеть» животным, особенно таким вкусным, как овца. Или что овцы съедят все, что привлекает кенгуру и валлаби[31]. И так далее.

«Очень хорошо, – думал я, – я составлю тебе чертов план о шерстяной промышленности. Буду рад сдержать слово».

Охотники-собиратели убивали овец белых людей и ели их. Какой подарок для департамента образования Виктории.

Беннетт Эш, слушай внимательно.

И здесь, прямо возле железной дороги, рядом с тракторным заводом Мэсси Хэрриса, силоса для муки Дарлинга, пыльной камнедробилкой и угрожающим созвездием фабрик по производству взрывчатки, начались убийства.

Олений парк, так называли это место.

Сэр, сэр, я был там, сэр.

Да, гостиница «Олений парк». Где олени?

Не знаю, сэр.

Там никогда не было оленей. «Олени» – это был милый синоним убийства. Гостиница «Олений парк» служила теперь «водопоем» для коммивояжеров на берегу ручья Короройт.

Моя запланированная классная экскурсия прошла бы вдоль ручья позади порохового завода и там внимательно изучила бы (Рис. 1) эвкалипт мелкоплодный с держателями для ног, врезанными в ствол. Юный кандидат наук предполагал, что они использовались для сбора меда. Где же сейчас мед?

На уроке про шерсть можно изучать археологию, не только Рис. 1, но и Рис. 3, соседний эвкалипт камальдульский, с высоким шрамом в форме каноэ. Бородавчатыми пальцами Беннетт Эш смог бы прочувствовать раны, оставленные шерстью.

Когда поезд миновал станцию Солнечная, я, должно быть, выглядел усердным занудой. Я взял карандаш и бумагу и начертил решетку из тринадцати квадратов, в каждом – урок истории продолжительностью час десять минут. Кто мог догадаться, что я не более уравновешен, чем мясная муха, бьющаяся о стекло? Винить ли в этом мисс Кловер?

Несбыточные надежды Кловер – использовать чек Дизи, чтобы отправиться во Флоренцию и проводить там по три часа в день в Уффици или Палаццо Питти. Несбыточные? Но разве мужчины не летают по небу и не водят автомобили со скоростью сто тридцать миль в час? Почему женщине не делать то же? Может ведь Дизи заполучить наконец своего спонсора? Возможно, уже на днях мне будет разрешено обналичить чек? Может, Кловер поедет со мной в Италию, чтобы поселиться там вместе? В любом случае была Кловер, и был Палаццо Питти, когда я въезжал в чайное кафе радио 3UZ.

Я обнаружил ее уже в студии, лицо обрамлено черным воротом водолазки и волнистыми волосами Феллини. Вермеер бы добавил окно, чтобы придать света ее глазам. Она сузила их, и ее рот сдвинулся на миллиметр по краям, и я дал бы ей все, о чем бы она попросила.

Еще я подумал: «Ты полный кретин. Ты полностью ее придумал. Вечно ты так делаешь».

Тем не менее мне было очень уютно, пока она меня изучала. Я испытал волнующее чувство, будто расческа прошлась по волосам.

Я спросил ее, что она читает, а она задала мне тот же вопрос, и я рассказал ей про «Океанию», но все время думал: «Это тот день, когда я наконец-то решусь?» Я понятия не имел, что сделаю.

Дизи и Малышка Дизи сидели в аппаратной. Что из того, пусть слышат, как я говорю то, что должен? Разве я от этого умру? Я сказал:

– Возможно, нам с вами пора отправиться на танцы.

Глаза Кловер блеснули и наполнились энергией (это можно было бы принять за отражение прожекторов в будке). Она кивнула Дизи, вопросы у него были записаны на желтых карточках. Смотрела, как он перемешивает их привычным жестом. Он вышел из аппаратной. Кловер улыбнулась мне, и я подумал, что мог бы смотреть в это лицо вечно: в Уффици, в Питти или «У грека Джорджа» в Бахус-Марше. Дизи вошел с криком: «Все выше и выше!» Это не требовало отклика. Это «Все выше и выше» было его торговой маркой, его позывным, им самим, и, когда он выкладывал вопросы надписью вниз на зеленый войлок стола, он знал свое дело. По знаку его тяжелого окольцованного пальца Малышка Дизи начала запись.

Дизи пропел свои позывные, и представился и, восьмую неделю подряд пышно приветствовал мисс Кловер, которая, возможно, на этот раз уделает короля. В тот момент это казалось жестоким, но кто знал, что случится потом?

– Играйте или уходите, – прокричал он. – Сначала дамы.

Он закатал рукава и выбрал карточку «наугад», и я бы никогда не узнал, был вопрос случайным или нет. Конечно, он вел двойную игру, но он всегда полагался на то, что я знаю ответ, и у нас никогда не было мошенничества такого рода.

– Первый вопрос для Кловер, претендентки: кто изобрел первую циркулярную пилу?

Она изобразила «напряженное размышление», хотя это – она никогда не могла понять – не производило никакого звука. Дизи говорил слушателям, что она хмурится «как ищейка», хотя ее лоб был гладок, как мрамор. Он держал шумный кухонный таймер у микрофона. «Первую… циркулярную пилу». Он говорил тем же «задушевным» голосом, как когда вел «Кросби по заявкам». Затем он начал обратный отсчет, и Кловер, без предупреждения, опустила плечи и провела пальцем по своей боттичеллиевской шее.

«Ну конечно, она знает», – подумал я. Должна знать. Циркулярная пила была изобретена женщиной. Можно положиться на нее в таких вопросах, и было непростительно в данной ситуации обойти ее. Но меня с крючка не спустят. Я был сам себе злейшим врагом, но я рабочая лошадка, а потому дал первый ответ по частям, так, как меня учили.

– Она была изобретена Шейкер, – сказал я.

– Боже правый, – вскричал Дизи.

– Женщиной.

– И он выходит вперед.

Глаза моей соперницы теперь блистали чувствами. Она кивала мне, улыбалась, подбадривала. Но к чему это приведет, когда шоу закончится? Она понятия не имела, как я хотел проиграть.

Что понял Дизи, я не знаю. Он хлопнул себя по голове. «Н-но!» – крикнул он.

Все мои мысли были теперь только о Кловер. Что происходило за тем пушистым микрофоном? Я не мог разобрать.

Дизи был мной озадачен, без сомнения. «Все выше и выше!» – кричал он.

Он задал вопрос о копировальной бумаге. Я взглянул на Кловер, и мне показалось, что она кивнула. Копировальная бумага была создана, чтобы помочь слепым людям писать.

– Он выходит вперед.

Но я не хотел быть победителем.

– Что так мрачен, гений?

Когда шоу закончилось, я получил фальшивый чек, а Кловер – настоящий и попросилась в туалет.

До меня медленно дошло, что я не смогу пригласить ее в кино сегодня. Она оставила ключ в двери туалета и сбежала вниз по лестнице на улицу. Затем меня, конечно, позвали угоститься сэндвичами в «Виндзоре» с мистером Дизи, который в странном припадке однажды поцеловал меня в рот.

Мы оба были подавлены. Мистер Дизи удержался от обычных докладов, но я предположил, что «Кока-Кола» прекратила клевать и «сорвалась с крючка вместе с наживкой». Даже когда он признался, что его старший сын прошел предварительный отбор в кандидаты на парламентских выборах, он оставался жалок.

Я набросился на второй сэндвич с яйцом за день и вновь сел в людный поезд в 4:58 вечера, прибыв в Марш в так называемый «Валкий час».

11

Валкий час начинался ровно в шесть вечера – после в пабах нельзя продать ни бокала пива. Парламент полагал, что этот закон вынудит пьяниц вернуться домой к обеду в лоно семьи. Случайным последствием стало «лакание в шесть часов», когда все пенные бокалы, заказанные еще до запретного мгновения, выстраивались в ряд и выпивались один за другим в так называемый срок благодати. Грех не должен над вами господствовать, ибо вы не под законом, а под благодатью[32].

Когда «срок благодати» заканчивался, начинался Валкий час. Как мне мог объяснить Беннетт Эш: «Я не успел этого сделать, сэр, отец пришел после Валкого часа».

В Валкий час я ехал на велосипеде по темным улицам домой. Палая листва лежала в кучах и горела, и под накрапывавшим дождем возникали печальные запахи влажной угольной пыли, и пепла, и плесени. Грозные фары жгли мне спину, и я горбился в мороси. Пересек мост над рекой Уерриби, проехал мимо холодного бесцветного бассейна, все еще размышляя над страницами «Океании».

Исключая некоторые гравюры и почтовую марку, на которой изображен Джимми-Фунт[33], я никогда не видел аборигена. Все они были далеко, в пыльной истории или в жарких землях – бросали камни в проезжающие мимо машины. Но если они когда-то жили вдоль ручья Короройт, то возле Уерриби тоже, прямо здесь, за раздевалками этого пустого хлорированного бассейна. Там, где я сейчас ехал на велосипеде, они бродили в пору, когда Иисус висел на кресте.

Возле отдаленной парикмахерской Эрика Редропа я ускользнул от бампера летящего грузовика, затем незаконно проехал по пешеходной дорожке до лавки Саймона, где уличный фонарь освещал одинокого мальчика, как мне вообразилось, прятавшегося под крышей веранды мясницкой лавки. Еще одна жертва Валкого часа?

– Мистер Баххубер.

Слава богу, это был мистер Бобс. Я пересек главную улицу, когда на меня обрушился полуприцеп: пневматический тормоз харкнул, переключилась передача – и он помчался вниз по Стэмфордскому холму. Когда я оказался в безопасности, высокий луч фар выхватил Боббсика с набриолиненными волосами, вставшими дыбом, как в книжке комиксов. Что же с ним случилось?

– Я человек без машины, – плакал он.

– Тогда мы оба в одной лодке, – произнес я беспечно, но унюхал выпивку и подумал: «Боже правый, это же Икар, упавший в море».

– Это невозможно, мистер Баххубер. Так говорят эксперты.

– Запрыгивайте. – Я указал на переднее колесо, тем самым давая понять, что могу подвезти его до дома.

Слишком поздно я увидел, что при нем был мешок, который он прихватил с собой, когда залез на раму. Он чуть не опрокинул нас в сточную канаву.

– Держитесь ровно, мистер Бобс.

Он не мог быть тяжелым, но то, что он вез в мешке, мешало держать равновесие. Однако я все равно поехал.

– В стране картофельных фермеров никогда не продашь «икс-кей яг». – Он повернулся, чтобы обращаться ко мне напрямую. – Но спросите меня, где «яг»?

Он был взрослый человек, отец семейства. Было бы грубо приказать ему сидеть тихо.

– Спросите меня, он в рукаве? Нет. Но должна быть встречная продажа. Куда я припарковал встречную продажу?

– Держитесь, мистер Бобс. Позади машина.

– Нет встречной продажи, – кричал он. – Но это невозможно.

Я слышал, как завизжали шины, застучали дворники. Затем, когда машина проехала мимо, он пнул в ее сторону ногой:

– Видите тут встречную продажу? Если найдете ее, именно на ней я потерял деньги от сделки.

Мы были напротив апартаментов, возле людной дорожки перед гостиницей «Королевская». Я накренился влево, вихляя, свернул на Янг-стрит, благополучно добрался до Беннетт-стрит, где он высоко поднял свой мешок.

– Я совершил невозможное, – сказал он, вероятно, собираясь продемонстрировать фокус, хотя в результате «малверн-стар» ударился о глубокий цементный сток, и мы все полетели – люди и железо, и приземлились жестко, спутавшись вместе.

Сточные воды наполнили мои ботинки. Я еще не знал, что порвал новые брюки от «Флетчера Джонса», но чувствовал, что ободрал голень и ладонь. Сосед полз дальше вдоль стока, волоча за собой мешок. Там он сел, скрестив ноги под фонарем, и кровь капала с его бриолина.

– Ну же, – сказал я. – Я доведу вас до дома.

– Никакого дома, – ответил он. – Слушайте. Сначала я думал, что продам его Хэллорену. Это было прошлым вечером.

Он бы не сдвинулся, что бы я ни делал. Наконец мы уселись вместе, скрестили ноги в стоке. Дождь все шел. Я узнал, что Хэллорен был идеальной перспективой во всех смыслах: обладал не только доходом, но и известной страстью к последним моделям. Однако строитель-пижон был выше шести футов росту, и в результате, когда он втиснулся на сиденье водителя, его «крупная башка» торчала над лобовым стеклом.

Приятели немилосердно освистали его из темного пролета паба.

– Втяни голову, – кричали они. И: – Втяни локоть.

Но ни голову, ни локоть нельзя было втянуть в автомобиль, а колени клиента согнулись под приборной панелью и терлись о руль. («Я вам не акробат», – сказал он.) Он не умел с легкостью переключать передачи, но в то же время любил читать «Вилз» и «Модерн Мотор»[34] и не мог отказать себе в шансе дать легендарному двигателю волю на дороге.

Увы, на настоящем испытании ему не хватало слуха и чуткости вести без синхронизатора, и приятели-выпивохи подбадривали его всякий раз, как он вымучивал стон из коробки передач. Ни сделки, ни продажи, ни удачи, и Бобс должен был ехать домой к своей миссус на автомобиле, который он не мог с легкостью объяснить.

– Прошлой ночью, – сказал он, – я разбился и сгорел.

По глупости я попросил его объяснить. И он продолжил рассказ о том дне, пока даже я не потерял терпение и не подпер его дворовым забором. Дал ему свой платок стереть кровь.

Потом он занялся сбором того, что высыпалось у него из мешка:

– Сосновые шишки, – объяснил он. – Ими лучше всего разжигать огонь.

Я выровнял переднее колесо, и вместе мы пошли, оба промокшие до нитки: я вел велосипед, а он позади тащил свои шишки.

Миссис Бобс, должно быть, услышала, как заскрипели ворота. Она встретила нас красноглазая, заплаканная, в домашнем халате. Дети были перепуганы, мальчик выл в тоске, а бледная дочь утешала мать, которая, похоже, уверилась, несмотря на все доказательства, что она теперь мать двоих сирот.

Мое присутствие не уняло вдовье горе. Она усадила мужа на кухонный стул.

– Невозможно, – сказал он.

– Да. – Она омыла его рану и помазала ее красным бальзамом и желтой настойкой и встала перед ним на колени. – Мой милый маленький Коротышка, что они сделали? Что случилось с машиной?

Только потом она увидела мешок и пнула его своей тапочкой.

– Что это?

– Сосновые шишки, – сказал он. – Для камина. Если я могу это, то смогу делать все.

– У нас газовая плита, – ответила она.

Я ощутил, что пора покинуть слишком личную сцену, но меня призвал мальчик, который закатал свои пижамные штаны, чтобы я мог нанести на его кожу тот бальзам, каким пользовали отца.

Девочка заварила чай.

Волосы продавца теперь лежали гладко на идеальной голове. Его лоб и брови были выкрашены в красный и желтый. Внезапно он уселся на линолеумный пол, усадил сопливого малыша на колени и вытер ему лицо. Малыш хотел сосновых шишек, но отец вынул толстый белый конверт из внутреннего кармана.

– Пусть сестренка поможет тебе посчитать.

Я оставался за столом между мальчиком и девочкой, пока они считали самую большую стопку наличных, что я когда-либо видел. Десятифунтовые банкноты, огромные пятерки, все на кухонном столе.

– Я бы никогда не продал его, – сказал Коротышка, все еще сидя на полу. – Невозможно.

Миссис Боббсик села на колени возле мистера Боббсика, то гладя его по голове, то целуя его руку.

– Я думала, ты разбился в этой жуткой машине.

– А разве я не сказал, что сделаю это? Утром?

– Ты сказал, что вернешь ее назад и заплатишь процент. И поговоришь с «Фордом» о нашей франшизе.

– А что я вместо этого сделал?

– Заключил великолепную сделку, конечно.

– Это сделка? – спросил мальчик, и хотя он продолжал повторять вопрос, никто ему не ответил.

– Но кто? – спросила жена. – Не Хэллорен, тогда кто?

Несмотря на очевидное обожание семьи, вернувшийся герой не хотел, как я постепенно понял, говорить, кто дал ему эти купюры, теперь собранные в три кучки в соответствии с достоинством.

Миссис Боббсик пихнула его в плечо:

– Кто?

– Можно мне чашку чая?

– Это была миссис Маркус?

– Сначала чай.

Но лицо миссис Боббсик посуровело.

– Что она попросила вместе с машиной? Она хоть умеет водить такой автомобиль?

Муж пожал плечами.

– Полагаю, она снова захочет уроки вождения.

– У нее есть права.

– В прошлый раз права тоже были.

– Айрин, – взмолился он.

– Ты там пил? С ней? В Маунт-Эгертоне? Сосновые шишки, – кричала она. – У нас газовая плита.

– Я продавец.

– Ты оставил машину у нее? А как же регистрация и страховка? Она не подвезла тебя в Марш?

Что-то случилось. Все изменилось. Внезапно детям было пора в постель. Миссус выпроводила их вон, закрыла за собой дверь, снова открыла.

– Ты ублюдок, – сказала она. – Это она дала тебе сосновые шишки для камина? Ты должен был позвонить «Форду».

«Не лезь не в свое дело», – подумал я.

12

Приезд Боббсиков поставил под вопрос мои нормальные и ненормальные привычки. Например, никакой стук или шум автомобиля раньше не убедили бы меня высунуться навстречу приставам, затаившимся на моей передней веранде. Теперь меня вытащил из укрытия сыночек Боббсиков, играющий деревянным грузовичком.

– Бобби, – вскричал я.

Он спрыгнул с веранды и задумался, добежит ли до ворот. Я показался в полный рост, с сухими лепестками гортензии на штанах.

– У меня гонки, – выговорил он наконец.

– С кем?

– С сотней грузовиков. – Он нахмурился. – Вокруг этого стула. Я Ронни.

– Можно мне поиграть?

Он решил, что это возможно, и я пополз по веранде, пачкая вторые лучшие штаны.

Несколько дней спустя я услышал очень слабый стук в дверь – скорее даже царапанье. Явно не пристав. Скорее, мальчик с грузовиком приглашает на гонки. Когда я увидел, как под дверь проталкивают почту, я улыбнулся.

Я потянулся, но полинявший конверт ускользнул. Ронни выуживал меня, словно ябби[35], которого можно выманить из ручья куском бараньего жира на веревочке. «Маленький шельмец», – подумал я. Подождал, пока конверт появится снова, и схватил его.

– Поймал, – вскричал я, открыв настежь дверь.

Боже правый. Это была мисс Кловердейл, голыми коленками стоявшая на экземпляре мельбурнской «Сан»[36].

В высшей степени немыслимо, чтобы она вдруг здесь очутилась. Она должна была быть в тридцати трех милях отсюда, преподавать историю в Женском методистском колледже. Но теперь она смотрела на меня, стоявшего в дурацких шлепанцах, в этом доме, на этой улице.

– Вы не читаете почту?

На передовице «Сан» было изображено облако-гриб. ИСПЫТАНИЕ ЯДЕРНОЙ БОМБЫ В ВУМЕРЕ. Чудовищные испытания в Маралинге, но мне было абсолютно неинтересно. Мой позвоночник звенел от возбуждения.

Затем она, Кловер, в моем коридоре, а потом в гостиной, выбирала книги, как посетитель аукциона. Ее лодыжки сверкали в сумраке.

– Итак, – объявила она. Ее глаза были дики и черны. – Чего вы от меня хотите? – задала она вопрос. Она взяла мой экземпляр Мориса Бассе «En Avion Vols et Combats»[37] и изучала обложку, прежде чем отложить том в сторону.

Она выбрала другую книгу и отложила ее тоже, и я увидел, что она была невероятно зла или, возможно, напугана. Нам была внове эта интимная ярость.

– Что с вашими чертовыми танцами?

– Вы сбежали, – сказал я.

– Я ждала.

– Нет.

– Да, вы вылетели из «Виндзора» и посмотрели прямо на меня. А потом притворились, что не увидели.

– Ради бога, было темно.

Она положила прохладную руку на мою щеку и тут же ее отдернула. Вернулась к книгам. Я увидел, что моя гостиная была крысиным гнездом, а пол не слишком-то чистым.

В этом убогом доме я мечтал сжать руками ее гибкое тело, воображал, что ее юбка соскользнет, как лепесток, на мой родной пол. Я представлял, как скажу: «Я люблю тебя», и вот она тут, а я уже не уверен, что люблю ее, и я ощутил не близость любимой, но скорлупу непохожести. Она перемещалась от стола к полкам, отбросив «Сан» с облаком-грибом, изучала мои книги, возможно, представляла их одинокого владельца в дырявых носках возле уличных развалов и в аукционных домах, понимала, что я не тот, за кого она меня принимала, а жалкий мшелоимец, глядящий в бездну бесплодной жизни.

– Вам стоит открыть книжный магазин.

– Может, и открою.

– Это из Государственной библиотеки Виктории.

В самом деле. Это был «подарок» из отдела картографии.

– Так вы вор? – Она сняла туфли, как часто делала в студии, и я был поражен, увидев ее великолепные ноги на моем грязном полу.

– Я правда не видел вас возле «Виндзора». Думал, вы сбежали.

– Покажите мне дом, – решила она и понесла туфли по коридору.

– Не входите в кухню.

Разумеется, она прошла прямо в кухню, где линолеум был липким, как мухоловка.

– Сахар, – объяснил я.

И она отлепляла безукоризненные ноги от моего клейкого пола, соединяясь с ним и вновь прерывая связь, глядя при этом на мой садик.

– Им следует подрезать крылья.

У меня был облупившийся эмалированный таз, в котором я смывал землю с картофелин, и теперь я наполнил его теплой водой из-под крана. Обошел по краю засохшую сахарную лужу, поставил таз на стол и принес полотенце с куском мыла.

– О, Вилли, – сказала она, и ее верхняя губа чуть набухла. – Ты собираешься меня искупать?

Она смеялась надо мной, а мне кровь ударила в голову, и я едва мог ее разглядеть. Она села на самый крепкий из моих кухонных стульев. Я смело поставил таз с водой у ее ног, а она с любопытством взглянула вниз. Она передала мне мыло, и я не мог понять ее взгляд, но она не отворачивалась, даже когда ставила голые ноги в воду.

Хотел бы я, чтобы это был новый кусок, а не старый обмылок. Я встал на колени. Поднял ее левую ногу. Она позволила мне эту близость. Я омыл ее розовые подошвы и мягкие тени между пальцами. Намылил круглую легкую пятку, а затем лодыжку, и когда наконец взглянул вверх, то увидел ее вдумчивый взгляд. Она потянулась и коснулась моей щеки, и тогда я встал, и она встала, и я взял ее сухую руку в мою влажную, и пропал из этого мира.

– Ты меня видишь, Вилли?

Я повел ее назад в коридор.

– Мы танцуем?

– Здесь пол чище.

Она выказывала исключительно любопытство к тому, куда я ее вел, – к незастеленной холостяцкой кровати двух футов шести дюймов шириной с книгами среди простыней.

– Почитай мне, – сказала она, и по практическим причинам я почувствовал облегчение, и обнаружил персидского поэта, и мы легли вместе на измятую постель, и она положила голову мне на грудь, и я гладил ее волосы левой рукой, держа чуть набрякший от воды том – правой. Это были двенадцать газелей персидского поэта Хафиза.

Я читал, а она целовала меня в щеку, и мое тело сводило откровенное желание.

– Продолжай, – сказала она.

И я продолжил.

Когда стремлюсь за ней вослед – бежит, как от огня,

Когда же от нее иду – то злится на меня.

И если у дороги я, желанием влеком,

Как пыль, прильну к ее ногам, – промчится ветерком.

Полпоцелуя был сорвать я с уст ее готов,

В итоге же досталась мне лишь сотня сладких слов[38].

– Сахар, – сказала она.

Когда Хафиз закончился, я должен был читать Неруду, потом Кристину Россетти, потом э.э. каммингса, потом Уолта Уитмена, потом Джона Донна, потом Шекспира, и мы вставали, чтобы поесть тостов с маслом, пока не закончилось масло и не начало темнеть. Наши желудки урчали. Я ушел покормить кур и вернулся с яйцами, но она выросла на птичьей ферме и не выносила их вкус. В сумерках мы втайне дошли до Гелл-стрит, мимо забегаловки горбуна с рыбой и чипсами, а оттуда вышли на главную улицу. Я не навязывался ей, но я был мужчиной, а потому меня переполняли расчеты: я надеялся вопреки всему, что Фрэнк Бенеллэк не закрыл дверь своей аптеки. Слишком поздно. Мы медленно прошли по главной улице, не касаясь друг друга. Кловер сложила руки на груди и вспоминала истории про Джотто. Мы с восторгом обнаружили, что оба мы обожали необузданную автобиографию Бенвенуто Челлини. Возле здания суда ее локоть наткнулся на мою руку. Она пребывала в восхитительном бешенстве из-за того, как покровительственно Вазари писал об Уччелло[39].

Стемнело, но кузнец еще работал. Звон его молота всегда на мой слух звучал как песни ворон-свистунов[40], малюровых и флейтовых птиц и дарил городу обманчивое чувство покоя. Единственная машина медленно проехала мимо нас. Вторая аптека была закрыта. Для меня это в любом случае стало бы испытанием – просить то, чего я хочу, у людей, которым я известен как холостяк. После аптеки был жестокий дантист, а после дантиста – карамельная лавка миссис Хэлловелл, затем автозаправка Саймона с лесом бензонасосов разных видов: некоторые со стеклянными резервуарами и ручными помпами – «Нептун», «Калтекс», «Голден Флис», «Плюм», «Эмпол»[41], печальные и выцветшие, затасканное имущество на продажу или на съем.

На другом углу находилось старое кафе «Мерриму», считавшееся греческим, хотя владел им Бен Калво, еврей, выживший после захвата Салоников немецкой армией. Стрижка Бена благодаря Эрику Редропу не льстила его ушам и не пыталась скрыть глубокие борозды на шее и черепе. Когда мы вошли в кафе, стало ясно, что он нас ждал. Улыбка завладела его загорелым лицом, морщины сбегали вниз, к ухабу мощного носа. Я смутился еще до того, как он потребовал представить его даме. Дальше стало еще хуже.

Когда Кловер поздоровалась, Бен вскричал: «Голос!» Взял ее за руку безо всякого разрешения и повел показывать фотографии местных легенд в рамках: Карр, знаменитый местный велосипедист, Джексон, который выиграл «Стэвелл Гифт»[42], крушение Опасного Дэна на ипподроме Бахус-Марша, затопленная главная улица, гостиница «Тюк шерсти», где дилижансы «Кобб энд Ко» меняли лошадей, и тут он указал на место моего фото – бледный лоскут на стене.

– Попросите, чтобы он разрешил мне снова его повесить, – сказал он Кловер. – Почему нам не восхищаться им?

– Думаю, он в бегах, – сказала она кокетливо.

Я подумал: «Прошу, не поощряй его. Он захочет к нам присоединиться», – но он был вежливым человеком. Он знал, что я не пью, но, возможно, чтобы помочь в моих ухаживаниях, подал нам запретного вина в чайных чашках. Мы сидели за отгороженным диванами столом возле окна на Грант-стрит и пытались поверить, что домашняя бормотуха – кьянти, а мы во Флоренции и смотрим на Дуомо, а не на автозаправку Саймона и что наши профили в раме окна над дорогой – великолепные портреты герцога и герцогини Урбино, Федериго да Монтефельтро и его жены Баттисты Сфорцы[43].

Мы легко обошли наше прошлое. Мы не обсуждали еретические лютеранские церкви Аделаиды или птичьи фермы в Данденонге, но мы, как мне кажется, были очень счастливы друг с другом и потому не увидели, как миссис Боббсик припарковала машину напротив. Я был потрясен, когда заметил свет на верхнем этаже лавки Саймона и увидел совсем иную картину, обрамленную ярким окном: миссис Боббсик в объятиях незнакомца.

13

Уже в первом браке моя сестра начала врать о домашних расходах и открыла банковские счета «на черный день» не только в Джилонге, но и в Колаке и Уинчелси. Она хранила кольца с предыдущих помолвок и знала их стоимость при перепродаже. Она всегда была замужем, а потом брошенной. Она бы оскорбилась, скажи я ей, что она сама виновата, ведь за мужа держатся, поскольку он сокровище, и чем верней это, тем больше за ним будут охотиться другие женщины. Нужно «обойти» других женщин, так бы я сказала.

Так что я собиралась дать миссис Маркус урок вождения и вернуть ей сосновые шишки. Я ей так и сказала, прямо в лицо: мне не составит труда разжечь огонь в собственном доме.

Я вернулась домой к обеду и обнаружила, что звонит наш тяжелый черный телефон. Под ним лежали все бумаги Коротышки – ни у кого больше не было такого почерка: в финансовых расчетах и именах предполагаемых покупателей строчные и прописные буквы перепутаны и составляют особый язык.

Это был мистер Данстен.

– Ваш муж никогда не станет дилером «Форда» в Бахус-Марше.

Я подумала: «Что я наделала?»

– Франшизу перенесли в другое место. – Он так ликовал, что меня тошнило.

– Откуда вам знать?

– Если он хочет играть, то должен играть с «ДМХ». Вы ведь этого и хотели, миссис Бобс. Все, как мы надеялись. Само собой. QED[44]. Сегодня он человек «Холдена».

Я подумала: «Бедный милый Коротышка. Предан собственным ужасным отцом, а теперь и женой тоже».

– Мы поймали лучшего сельского продавца в штате. Поймали шельмеца.

– Не называйте его так.

– Я с уважением.

– И вы его не поймали. Ему даже не нравится «Холден». Вы его не знаете.

– Ничего личного, миссис Бобс, но именно это называется «шах и мат». Вы были важным игроком в команде.

Именно в этот момент я разрушила нашу жизнь. Данстен сам играл важную роль, как и Тэкер и мистер Грин, но именно я открыла им дверь.

Ко всему прочему, у меня был капитал. Я ожесточила свое сердце против собственной сестры, потому что сочла это правильным, потому что полдома были моими, потому что она злоупотребляла моей щедростью и каталась в Мельбурн, тратя деньги в «Майер» и в «Джорджис»[45].

– Вы знаете, что будущее вашей семьи с «Холденом», – сказал Данстен. Он говорил медленно, глубоким голосом. Успокоил бы этим тявкающего пса. – Мы ближе с каждым днем, Айрин, – продолжил он. Он никогда не называл меня раньше «Айрин», но я не возражала. Он сказал, что собирается в Балларат сегодня и проедет через Марш в шесть вечера. – Вы не угадаете, что я вам покажу, – заявил он. – Все сходится.

«Ух», – подумала я.

– Андерсон – моя кузина, – сказал он.

Андерсоны – большое семейство в Бахус-Марше. Конечно, я знала это имя.

– Она замужем за Джорджем Хэллореном.

Конечно, я знала Хэллорена. Он построил скандальную «пристройку» для миссис Маркус.

– Хэллорен собирается ремонтировать автозаправку Саймона.

Он сказал, что автозаправка Саймона – идеальная площадка для дилерства: магазинчик на углу, бензиновые баки уже установлены, подъемник на месте, и неудачная фабрика велосипедов так и ждет, что из нее сделают мастерскую. К тому же там был чердак, который, по словам кузины, можно превратить в уютную квартирку для «собственника и семьи».

– Аренда не будет стоит ни пенни, пока вы не войдете во владение.

– Мы не можем себе это позволить.

– Можете. У вас будут деньги от дилерства и акцептной компании «Дженерал Моторс», которая будет вас финансировать.

В мою защиту: об этом мы и говорили с Коротышкой, когда еще жили в пансионе в Бэрнсдейле. Наш собственный «Бобс Моторс» с выставочным залом на четыре автомобиля, в котором всю ночь напролет горит свет.

– Мой муж сойдет с ума, – сказала я. – Он не выдержит долгов.

– Нет, нет. Не волнуйтесь. Приходите и взгляните.

– Не нужно его недооценивать, мистер Данстен. Он не робкого десятка, поверьте мне.

– Я буду в Марше сегодня в шесть. Приходите. Когда вы увидите, то поймете.

«О боже», – подумала я. Я не знала, где Коротышка. Он должен был говорить с «Фордом» утром, но еще не вернулся.

– Не думаю, что «Форд» сообщил мужу.

– Сообщил.

Тогда почему его нет? В каком он пабе?

– Миссис Бобс, – сказал Данстен, – будь вы моей женой, я был бы очень, очень вам благодарен. Я знал бы, что вы спасли мне жизнь.

Я условилась встретиться с Данстеном ранним вечером, предполагая, что Коротышка вернется к тому времени и поедет со мной. На закате его все еще не было дома. Миссис Уилсон через дорогу была не слишком-то дружелюбна, но сказала, что дети могут посидеть у нее за столом на кухне. И я поехала к Данстену одна.

Его голос предполагал высокого неторопливого мужчину, но в темноте дверного проема у Саймона он пах мятой и виски и оказался жилистым лысым парнем с двухдюймовыми усищами. Он топал ногами, и хлопал руками, и испугал меня.

Луч фонаря скользнул по тяжелым стальным стропилам и бетонным полам. Что я должна была думать? Я могла разглядеть темную гору стульев, составленных друг на друга до потолка. Включился свет. Я увидела чайные ящики и верстак, где кто-то вытачивал подставки для книг на токарном станке. Я сказала Данстену, что решать не мне. Я бы могла лучше судить о корове.

Он сказал, что я пойму ценность этого здания, если поднимусь наверх, и там он наконец повернулся ко мне лицом. Боже правый. Он собирался сделать мне предложение? Он протягивал мне бархатную коробочку.

– Мы хотим поблагодарить вас, – сказал он.

Я подумала, что это жемчуг, но то была дорогая ручка с гравировкой – моим именем.

– Нет, я не могу.

– Вы должны.

– Никто никогда не должен узнать, – сказала я, и это была правда.

– Никому и не нужно знать, – согласился он и схватил меня за руку, и я велела ему прекратить, но его рот выглядел таким распущенным и темным под густотой усов.

Он был женатый человек. Он носил кольцо. Он целовал меня, пихал меня в живот своей штукой, болван, оставлял гадкий привкус во рту.

Я оттолкнула его, но, не обращая внимания на это, он обслюнявил мою щеку, и я посмотрела вниз на Грант-стрит и увидела в окне грека мистера Баххубера, глядящего прямо на меня.

– Мы немедленно поедем домой, – сказала я. – Вы расскажете об этом моему мужу.

Данстен шагнул назад, словно оценивая меня, кто я такая, что он сделает со мной или я с ним. У меня порвался чулок. Пусть пялится.

– Вы думали, что я обманщица, – сказала я. – Вы думали, я обманываю супруга, доверяясь вам. Я ошибалась. Мне не следовало это делать.

– О нет, это всего лишь перьевая ручка, от всех нас в «ДМХ».

Я не удосужилась назвать его лжецом или сделать большим врагом, чем он уже был. Сказала ему ехать за мной на своей машине, но когда мы повернули за угол на Гисборн-роуд, подумала: «А вдруг Коротышки еще нет дома? Или он пьян?»

Я съехала на обочину и подождала извращенца, пусть подъедет и заговорит со мной.

– Вы должны вернуться позже, – сказала я. – Я должна сказать ему, что сделала с сестрой.

Он стоял там в темноте и смотрел на меня. Таков был Данстен. С самого начала он думал, что я наказание.

14

Я ждала мужа. Глупая викторина закончилась, а затем «Кросби по заявкам», а затем пара фар осветила проезд, и я встала у задней двери и увидела, что мой Коротышечка жив. В ярком свете гаража я смотрела, как он проводит привычный осмотр шин и «Дуко»[46].

Он встретил меня у двери, и я обняла его, зная, как болезнен отказ.

– Никакого «Форда», – вот и все, что он сказал.

– Ну и хорошо, – сказала я. – Найдем что получше.

Я ткнулась носом за его прекрасное ухо, и он даже не успел снять пальто, как я поведала ему, что сделала с родительским домом. Моя доля целиком для него, сказала я.

Он сказал, что я удивительная женщина. Я полностью поменяла расстановку сил.

Было приятно видеть, что передо мной не сломленный человек, как я боялась, а тот, за кого я вышла замуж, кого я любила. Он сорвал крышку с бутылки. Оскалился. Он дразнил меня. Он нашел денежку, и я позволила ему расслабиться.

Мы допили пиво, я помыла бокалы, и мы были мужем и женой, в теплой постели, пока ветер свирепствовал вокруг, но он не сказал бы, что я изменилась. Я не очень беспокоилась об этом. Он думал, я рассчитываю, что он купит больше подержанных автомобилей у Джо Тэкера. Так он думал.

Ранним утром зазвонил телефон, и я решила, что это, должно быть, Тэкер. Но это был Данстен, он просил мистера Бобса, будто не знал меня.

Ронни уже встал, и я выпроводила его в гараж помочь мне вощить шины. Наконец вышел Коротышка в полосатой пижаме. Я отослала Ронни обратно в дом.

– Это был «ДМХ», – сказал он.

– Что они хотели?

– Странное время выбрали, не думаешь? На следующий день после «Форда»? – Он смотрел на меня с подозрением. – Откуда-то он это знал.

Я ждала, нервничая.

– Его зовут Данстен.

– Это твоя революционная идея? Ты переходишь в «ДМХ»?

– Айрин, – сказал он, – я подписал бумаги на Испытание «Редекс».

За Испытание не давали денег. Это все было для хвастунов и позеров, людей, которые упивались типографской краской и заголовками, народных героев, которые могли себе позволить роскошь славы. Это было для любителей саморекламы как Опасный Дэн. Это было так называемое испытание надежности, которое изнашивало обычные массовые автомобили и заставляло их делать то, к чему они никогда не были предназначены.

Конечно, это весьма привлекательно для Широкой Аудитории. Двести безумцев колесят по континенту Австралии, более десяти тысяч миль по глухим дорогам, столь ухабистым, что можно разломить шасси надвое. Я высказала мужу свое мнение.

– Я знала, что ты так скажешь, – ответил он. – Но мы заработаем себе имя.

– У нас есть имя. Мы Бобсы. Пора перейти к «Холдену».

– Но у нас есть деньги от родительского дома.

Я подумала: «Теперь он испортит все, что я сделала».

– Я забрал вчера заявку. Ушел из «Форда» и поехал в Мельбурн. Ради бога, послушай. «Форд» подрезал мои продажи. Я должен к чему-то стремиться.

– Мне жаль, что не вышло с «Фордом», – сказала я. – Но мы не играем. Таков был уговор. Нам нужно зарабатывать.

– Успокойся.

– Нет, это мои деньги.

– Ты сказала, они для меня.

– У нас двое детей. Это вокруг Австралии, восемнадцать дней. Ты останешься ни с чем.

– Не понимаешь? Это может нас прославить. Это ценно. Парень решил, что это хорошая идея.

– Какой парень?

– Данстен. Он понял, что дело хорошее. Если мы станем дилерами «Холдена».

– Ни за что.

А он смеялся:

– Оно у нас в кармане, – произнес он, поднял меня в воздух и понес, ступая по гравию босиком. – Скажи, что это невозможно. Франшиза «Холдена». Испытание «Редекс». Ты ж моя красавица, Айрин. Ты спасла нашу шкуру.

И он целовал меня, и все мои чувства спутались из-за всего, что я знала и чего не знала. Как мы можем отправиться в поездку и оставить детей? С чего он взял, что мы победим?

– Поговори с Данстеном, – сказал он. – Послушай его.

– Мы не можем открыть дилерство и сбежать.

– Это займет несколько месяцев подготовки. Как раз здание будет готово. Мы вернемся с испытания к новой шоу-рум.

Я не спросила его, какое «здание», ведь, конечно, я знала.

– Так этот мистер Данстен. Он присмотрит за Ронни и Эдит? Он будет укладывать их в постельку и выслушивать их молитвы?

– Я разберусь. У нас впереди месяцы, чтобы все уладить.

– Ты уедешь и оставишь меня.

– Мы будем сменять друг друга за рулем, – сказал он, глядя глубоко и ясно, и сквозь тонкую пижаму я чувствовала, как он меня хотел. – Увидишь, – сказал он. – Мы прославимся.

Кто бы мог подумать, какое впечатление произведет наш образ, эта личная сценка, на стороннего наблюдателя?

Кто мог вообразить, что образованный школьный учитель сочтет это смятение идеальным примером современной жизни?

15

Так я в первый раз увидел Данстена. Я не знал его имени, конечно, но предпочел бы никогда не видеть миссис Боббсик в объятиях этого мерзавца. Меня мутило от мысли: «Коротышка – рогоносец». И я, который прежде жаждал его жену, теперь мечтал совершить некий акт неожиданной доброты, помыть его машину, например, – что угодно.

В кафе Кловер не смогла постичь причины моего огорчения:

– Она тебе нравится?

Как я мог объяснить? Что мне нравился образ Коротышки Боббсика, его «ягуара», его жены, его детей, катающихся в траве среди ночи.

– Ее муж мой друг.

Верхняя губа Кловер сморщилась, и мне захотелось положить туда палец, на завораживающую родинку. Ей это не понравилось.

– Примета красоты, – сказал я, но она убрала мою руку.

– Это знак греха, по словам матери.

– Очень убедительно.

– Нет. Не смешно.

– Твой грех?

– Именно. Я сказала маме: если это не мой грех, значит, твой. Она ударила меня по лицу.

– Ха.

– Именно.

Я подумал: «На каких неведомых ветрах наши души перенеслись в наши тела?»

– Идем, – сказала она. – Пора.

Пора что? Когда мы встали из-за стола, я подумал: «Ты ее не знаешь. Ты скажешь, что любишь ее из-за чего-то бессмысленного, вроде красивой ключицы».

«Кости», – думал я, когда мы вышли во тьму Гисборн-роуд, поднялись на холм, где воздух был влажным и прохладным и пах гниющей листвой и испражнениями скота и патрульных лошадей, которые недавно прошли по дороге. Кобылья моча – афродизиак для жеребцов, так говорит Бен Калво. Хозяином кафе он стал, подзаработав на скачках, так что, возможно, это и правда.

Двери в аптеки были заперты, но мы шли, словно они были открыты нашему желанию, рука в руке, мимо кладбища англиканской церкви, где остановились поцеловаться. Влечение делает мужчину нечестным с собой, это хорошо известно. Я боялся скользкой неопределенности фальшивого чувства, удобного случая, того, что это не до конца правда.

Мы вошли в парадные ворота моего дома, протиснулись между гортензиями, я вдыхал запах ее мягкой шеи, воображая комнаты и дома за пределами моей жизни.

В грязной темноте я приметил спящих клуш, меловые комки на крыше.

– Я подрежу им крылья, – сказала она, – прежде чем уйду.

Войдя внутрь, я оглох от беспокойства из-за аптеки и моего искореженного плеча. Я опустил жалюзи и зашторил повсюду окна, а она улыбалась мне, и я надеялся, что она не заметит мой жуткий шрам. Она сбросила туфли. Я не мог представить, о чем она думала.

Скажем, мы в Италии, и что?

В кухне мы обнялись, и она прижала меня к себе, и вдыхала мое дыхание, и говорила, что именно так узнается, тот ли с тобой человек. Она была так гибка и невероятно красива и нежна, и ее руки были сомкнуты на моих лопатках – она вошла в мою жизнь.

Я сказал, что мы не можем сделать то, чего оба хотим.

– Это положено говорить девушке.

– Только не без «штучки».

– У тебя отличная штучка, как я чувствую.

Мои вены и артерии готовы были взорваться, но я предпочел бы убить себя, чем играть в эту игру. Затем мы оказались на полу спальни, среди книг, как подростки, и я сказал, прямо, просто, что проблема в отсутствии презерватива.

Она ответила, что есть много способов обтяпать дельце, но она не понимала, что я таков, каков есть, потому что когда-то был мальчишкой. Я взмыл в секунду, как воробей. Пролил свое семя, но не на землю.

Я доверил свои тайны этим сверкающим внимательным глазам. Я признался. Нам с Аделиной Кёниг было всего по двадцать лет, когда она забеременела, и мы сбежали в Мельбурн. Я решил, что мы родим там ребенка. Но Аделина, медсестра, нашла врача, который делал аборты. Я даже не знал, что такие люди существуют.

– Бедные дети, – сказала Кловер. – Как ужасно. Вам пришлось собрать уйму денег.

Я был тронут, что она благосклонно отнеслась к моим уродливым тайнам. Я признался, что взял взаймы у Себастьяна Ласки, которого знал недостаточно хорошо, чтобы просить о многом, но он не единожды снисходил до руин моей жизни, чтобы меня спасти.

– Ты привлекательный мужчина, – сказала она. – Тебя всегда будут прощать.

Она помогла мне снять рубашку, и не оставалось выбора, кроме как показать шрам, жестокую рану, как трещину в бетонной плите. Она лизала его, насколько могла глубоко. Она любила меня. Она так сказала. Она сосала мои соски, словно я был девчонкой. Я стонал. Я думал: силу влечения нельзя отрицать, ее нельзя остановить или заглушить – она настойчива, как вода, текущая сквозь крышу, и найдет свой путь в темноте, на заднем сиденье автомобиля. Нечего бояться, сказала она, нет, подумал я, только того, что вынуждает тебя это делать: впиваться когтями в деревья, драть кору, словно ты мартовский кот, это слепая и жестокая потребность, радость, но кто бы не захотел избавиться от нее. Мне жаль католических священников, страдающих мукой пола: поток желания находит путь в океан, не различая плохого и хорошего, и если он оказывается плохим, то такова его безжалостная природа. Дельце было обтяпано по живому.

Часы спустя, все еще на полу, мы говорили и говорили, целовались и плакали, и мою рану нужно было изучить, и мое замешательство у кухонного окна было пережито вновь, и Аделину Кёниг тоже следовало описать.

– Это значит «король»[47], – сказала она.

– Верно.

– Но у тебя должен быть еще ребенок. Поэтому ты прячешься от приставов.

– Он оказался не моим ребенком. – «Вот-вот, – подумал я, – она перестанет меня любить».

– Как ты можешь быть уверен, что он не твой сын?

– Просто скажем, что ребенок был рыжим, а моя жена нет. – Я видел, что она готова спорить, а я бы этого не вынес. – И рыжеволосый мужик постоянно отирался в моем доме.

– Что сказала Аделина?

Хотел бы я, чтобы она не называла это имя.

– Ты бросил ее, верно?

– Ты не понимаешь, – сказал я, но увидел ее лицо и осознал, что она понимала.

– Бедный Вилли.

– Уверен, она страдала, и он тоже страдал, бедный негодник.

– Сколько тебе лет, Вилли?

– Двадцать шесть.

– Ты слишком молод для всей этой вины. Вот. Смотри. Ты готов.

В самозащиту я проявил внезапный интерес к цветному атласу моей бабушки – атласу Священной Римской империи. Я разложил его перед ней, и она восхищалась им, и выслушала мое непоколебимое убеждение, что мне не место там, где меня родила мать. У меня не было причин находиться на горячих улицах Аделаиды военного времени, когда мой истинный дом должен быть на атласе империи Габсбургов, на землях Венгрии.

Никакая карта Аделаиды не могла вызвать такую тоску, какая поднималась из глубин вселенной этого атласа, который, раскрашенный вручную в слегка необычной, даже эксцентричной манере, имел мягкие оттенки плотно сотканного персидского ковра, где наша красная Венгрия оказалась серо-коричневой, Зальцбург был цвета высушенной соломы, Хорватия бледно-розовой. Богемия, как и другие государства, была, как лиса, коричнево-пестрая. Искрошенное побережье Далмации на юге было цвета, известного как ярко-фиолетовый.

– Ну конечно, милый.

Она сама не принадлежала Данденонгу.

Вот ее роскошная шелковистая нога согнута под темным треугольником волос, блестящим от росы, а вот все земли, населенные разными народами: немцами, венграми, испанскими евреями, цыганами и магометанами, которые изумляли мое детское воображение. Бабушка рассказывала, что наш предок, венецианский вельможа, был призван заседать в Императорском совете в Вене.

Что он там делал и что с ним стало, нам никогда не узнать, но именно благодаря ему у меня были странно скошенные «итальянские» пальцы на ногах, и хотя я унаследовал светлые волосы от отца-пастора, они становились «каштановыми, даже средиземноморски-ягодными» под австралийским солнцем.

Также и Кловер: ее кожа была оливковой, но сама она не знала, как утверждала, откуда это взялось. Думала, что ее дедушка запечатлен в каком-то стихотворении Вордсворта, возможно, в «Траутбеке», и перечитывала его книги, но никогда не находила ни стихотворения, ни мальчика.

Ее мать была «настоящей кокни» в Боу, но адрес в ее свидетельстве о рождении разбомбило в пыль во время Второй мировой. Бывают шотландцы и ирландцы с оливковой кожей, полагала она. Ее прабабушка ненавидела де Валера[48], так как тот не снимал шляпу перед принцем Уэльским. У нее была сорочья история: яркая галька, но без почвы. «Мы ничего не знаем. Это L’État australien[49], – сказала она. – Вспомни рыжеволосого ребенка. Он ведь может никогда не узнать, как появился на свет?»

Я сказал ей, что отец был американским медбратом в Мельбурнской королевской больнице, нашим другом. Хороший медбрат, думал я, хороший друг, мне казалось.

– И трахал твою жену, – сказала она.

Боже правый, как я мог защититься от такой жестокости?

– Ты мог убить его, – сказала она, играя с моими пальцами на ногах, ероша карты. – Кто знает, от каких убийц мы произошли?

Возможно, вы ожидали, что меня это оттолкнет, но все же это воображаемое убийство было выражением страсти, выражением поддержки, любви, возобновлением неутоленного желания, и боже, хотя не берите в голову, она вытянула из меня тонкую влажную нить, и был не один способ обтяпать дельце, и стены были тонкими, и мне не было дела, как она фыркала или призывала Господа.

Когда мы наконец встали с пола, Священная Римская империя лежала в клочьях, но хотя бы на какое-то мгновение мне было плевать.

16

Когда муж сказал мне, что ему нужно «съездить кое-куда», я решила, что это связано с показушным Испытанием «Редекс». Мне ни на секунду не пришло в голову, после всего, что я сказала, после всего, что сказал он, что он попробует вернуться к «Форду». Это было предсказуемо, конечно. Так же обстояло дело с его отцом: он всегда возвращался ради очередной взбучки.

Было утро. Эдит отстаивала свое право сдать рисунок, на котором все дети пурпурные. Никто не носит пурпурный, сказала учительница. Скорей всего, она была стара и упряма. А Эдит – что Эдит. Она «просто заметила», что у Барбары Рэдфорд пурпурные полоски на свитере. Учительница ответила, что лицо у Барбары Рэдфорд не пурпурное. Эдит не хотела идти в школу.

Ронни носился по дому. «Туточки-тамочки», как он любил говорить. У него прежде никогда не было настоящих ботинок, он был до одурения счастлив: вылетал на улицу расколоть лед в лужах и возвращался, чтобы размазать грязь по ковру.

Я отвела их за руку в школу. Вернулась, намереваясь сделать междугородний звонок, узнать, что Данстен сказал Коротышке, а Коротышка ему.

Дома я обнаружила, что у соседа случилась куриная резня. Огромные белые цветы, мертвые груды тряпок, мертвые, как додо, а посреди всей этой внезапной смерти в огороде в шерстяной шапочке цветов Бахус-Марша стоял мистер Баххубер, прижимая мертвое существо к груди.

– Мы подрезали им крылья, – сказал он.

В первое бесполетное утро его курам нанес визит соседский кокер-спаниель. Не вижу тут своей вины, но я ее почувствовала. Не стала спрашивать, кто это «мы».

Коротышка между тем ехал со скоростью девяносто три мили в час навстречу новому унижению.

Я была дома, занята разговором с Данстеном. Спросила его, почему он согласился на «Редекс». Ему нужно к чему-то стремиться, ответил Данстен. Разве дилерства недостаточно? – спросила я. Он рассмеялся.

В Джилонге шишки спросили моего мужа, зачем он приехал, раз ему не назначено.

– У меня есть капитал, – сказал он.

– Это хорошо, приятель.

– К тому же я собираюсь выиграть Испытание «Редекс».

– Да, но мы передали франшизу, все подписано.

– Отмените.

– Приятель…

– Никто не сравнится с моими продажами.

Почему же, спросили они, продавец вечно воображает себя центром вселенной. Это не так. «Форд Мотор Компани» требовался дилер в Бахус-Марше с деловой хваткой, как они выражались, и с внушительным капиталом, с практическими знаниями и опытом сбыта, с рекламными способностями, с опытом в недвижимости. А продавцов было двенадцать на дюжину.

Коротышка не обиделся, так он сказал. Прежде его уже оскорбляли эксперты. Если дилерство невозможно, он сделает его возможным. Без сомнения, он их раздражал: кричал, не понимая, что утратил былые преимушества.

– Дайте мне шанс, – просил он. – У меня есть капитал.

Сказать правду, его состояние было недостаточным. К тому же он мог услышать это и от них: проблема заключалась в путанице с «Бобс Моторс».

– Какой путанице?

– Старик открылся в Мелтоне.

– Нет же.

– Да, открылся.

– Он открыл что?

– Автосалон.

Я так и вижу его рот, бедняжки.

– Ну и что?

– Брендинг, – сказали они новое слово, которое пришлось объяснять. – Мы не можем работать с двумя «Бобс Моторс». Не можем. Когда увидите салон, вы поймете.

Конечно, было не важно, что Дэн открыл собственный салон подержанных автомобилей на Мельбурн-роуд. Но это имело значение для моего мужа. По правде, его это задело.

– Прости, Коротышка.

Ему стоило вернуться домой ко мне. Вместо этого он помчался поболтать со своим мучителем. Сорок три минуты спустя он обнаружил автосервис с флюоресцентной оранжевой вывеской «БОБС ДЛЯ ФОРДА».

Конечно, у Дэна не было франшизы, не было никогда и быть не могло. Он был захудалым дилером подержанных автомобилей с одной машиной и депозитом, написанным побелкой на ветровом стекле.

– Зачем ты со мной так? – спросил Коротышка.

Ответ был: мерзавец не мог удержаться. Он повел хорошо одетого сына на задний двор, где, рядом с сараем, в котором хранились аккумуляторы, показал пропеллер, спасенный со свалки в Дарли.

– После всего, что я для тебя сделал, – сказал он.

17

Я был взволнован, да, но не так, как представляла себе миссис Боббсик. Как я мог сказать ей, что, даже копая могилы, я был счастлив. Я был любим. Я любил в ответ. Это было все, чего я всегда желал, безнравственная правда, в которой я никогда не смог бы никому признаться. Я вонзал лопату глубоко в землю, разрезая собственный картофель, и все время думал о Кловер – решительный взгляд ее поблескивающих из-под ресниц глаз и ноги теннисистки затягивали меня глубже.

Я прислонил лопату к стене дома. Вымыл руки. Отдраил пол и заправил постель. Подмел переднюю веранду и сжег судебные письма с требованиями алиментов. Оставил только конверт, на котором значилось «Департамент образования штата Виктория». Его я прочел, пока одевался на запись.

«Дорогой И-так-далее. Поскольку вы не смогли явиться по требованию, у трибунала не было выбора, кроме как отстранить вас без сохранения содержания, начиная с даты нарушения. Если хотите подать апелляцию, можете представить секвестрованную защиту на собрании 10 декабря 1953 года».

Что такое секвестрованная защита? Мне было плевать. Я мечтал лишь вернуться к Кловер и в студию.

И что за викторину мы записали – настоящий танец, мы словно парили над полем жасминовых и апельсиновых соцветий. Дизи, должно быть, выдавал мне предупреждения, но я едва его замечал. Так продолжалось до последних минут, пока я не заметил его свирепый взгляд. Он все шоу на меня так смотрел? Возможно. Но он был странный человек с необычным прошлым и широкими кольцами на здоровенных пальцах, и я никогда не пытался по-настоящему «понять» его. Когда Малышка Дизи перемотала пленку, Дизи пригласил меня на чай. То есть он схватил рукав моей куртки и, не прощаясь с хмурящейся Кловер, потянул меня вниз по лестнице, весь путь до Коллинз-стрит, не замедляясь, протащил по Спринг-стрит и через главный вход в гостиницу «Виндзор».

Официантка спросила Дизи, не хочет ли он сконы с топлеными сливками.

– Никаких сконов, – сказал он. – Чай.

– А вам, сэр?

– Он будет чай, – сказал Дизи и принялся жевать свои усы, пока официантка не ушла. – Ты ее трахнул? – спросил он.

– Что?

– Трахнул, выебал, перепихнулся. Ты с ней сношался? – Он показал крупные зубы и свирепо мотнул головой. – Да или нет?

Я подумал: «Что дает тебе право так со мной говорить?»

– Удивительно, – сказал он, – никогда не видел такого откровенного траха. Она потеряла искру. И ты тоже. Будь я спонсором, я бы отозвал свою рекламу. Боже, Вилли. Не сри в своем гнезде. Не сейчас.

Я подумал: «Я не твой пес».

– Это должно быть состязанием, – шипел он. – Мы не подправляем вопросы. В этом суть. Никто из вас не знает, что случится дальше. Ты хочешь уничтожить ее, или ты забыл? Она хочет убить тебя. В этом суть. Поэтому мы ее выбрали.

Честно говоря, я подумал, что он рехнулся, когда он сжал крепкими руками мягкую пачку сигарет без фильтра, кроша табак на белую скатерть «Виндзора».

– Куда ты смотришь? На это? – Он держал пачку, сдавив между большим и указательным пальцами. – Что это?

– Сигареты «Филип Моррис».

– Помнишь слоган? – спросил он. Его глаза слишком ярко горели.

– «Нечего терять, кроме кашля курильщика»?

– Да. – Он глядел на меня, делано подняв брови. – Что скажешь, если национальная викторина будет называться «Нечего терять»?

– Они подписывают?

– Я вот настолько близок. «Нечего терять» представляет «Филип Моррис». Мы запишем сегодняшнее шоу заново. Я не могу показать им этих воркующих голубков.

– Будет настоящий призовой фонд?

– Настоящий чек. Настоящие деньги, которые сможешь положить в банк. Мы перезапишем в среду. Ясно? Ты хочешь убить ее. Comprendez vous?[50] Хочешь работу?

– Да, – сказал я, но, если честно, уже не был уверен.

– Тогда разозлись.

Я подумал: «Бедное чудовище, больное жадностью».

Было холодно, на Спринг-стрит моросил дождь, но вот она, моя милая, в обрамлении темного дверного проема в ярко-красном пальто.

– Ты ждала.

– Ну конечно.

Я подумал: «Она захочет узнать, что мне сказал Дизи». Стало легче, когда оказалось, что нет. У нее был холодный нос и теплый рот, и мы купили два двухпенсовых билета на трамвай 15 и вскоре, несколько минут спустя, вошли в многоквартирное здание на Куинз-роуд. Возможно, вы знаете такие, они всегда разделены тонкой садовой дорожкой с пунктиром слепых белых статуй и меланхоличного топиария, в «испанском стиле», который раньше казался мне столь потерянным и лишенным любви. Мы вошли непорочно, брат с сестрой, как мог увидеть весь мир.

Затем дверь закрылась, мы заперлись, и опустим остальное. После Кловер спросила, нравится ли мне жить с подрезанными крыльями, и я ничего не сказал про убийства. Я сказал, что люблю ее, и доказал это снова. Мы лежали на ароматных простынях, благоухавших жасмином, ее волосы вились на моей груди. Она поцеловала меня в нос. Она узнала, что Аделина живет в Праане. Она видела ее, сказала она, и моего сына тоже.

Другой мужчина встревожился бы, но я доверял ревности.

– Она в телефонной книге, милый. Твой рыжеволосый мальчик, – сказала она. – О, бедный-бедный Вилли.

Она использовала тайный код, и теперь я мог доверять ей абсолютно. Она полностью знала мою подлинную историю и показала, что принимает мое катастрофическое прошлое. Я дремал в надушенной постели и смотрел с гордостью и тщеславием обладателя на ее гибкое спортивное тело, когда она перемещалась по крохотной кухне, а затем принесла мне грибы на тосте, и я поцеловал ее земной маслянистый рот, одновременно такой странный и такой знакомый.

Зачем мне жаждать ее смерти? Я бы предпочел ей проиграть.

Мы перешли от грибов к игристому «Рейнгольду». Истина в вине, ей-богу, всего полбокала. Мы обсуждали наши сбережения, стоимость жизни в Италии. Я был воздухоплавателем, и избавлялся от балласта, и, сбрасывая мешки, поднимался, пока снова не превратился в подростка, который может стать всем, кем пожелает.

Я сказал ей, что у нас появился спонсор. Откуда-то она уже знала. Мы согласились проводить выходные вместе. Я вернулся в Бахус-Марш, и некому было мне указывать, как тратить свое время. Департамент образования потерял надо мной всякую власть, и все же, как многие мужчины, оказавшиеся безработными, я не мог вынести безделья.

Теперь каждый день я приезжал в Мельбурн сразу после полудня и заходил в Государственную библиотеку Виктории, пока Себастьян Ласки обедал. Таким образом, я пока не сталкивался с библиотекарем, ответственным за атласы, и не оправдывал свое необъяснимое занятие. А поскольку он никогда не занимал стол и оставался в своем кабинете над Литтл-Лонсдейл-стрит, я мог затребовать карты скотоводческих владений, которые расстилались как смертоносное лоскутное одеяло поверх земель, в действительности принадлежащих племенам. Здесь, под великолепным куполом Нормана Дж. Пиблза, я мирно записывал координаты знаменитых владений Динсайда и Рокбэнка. Это была карта убийства, конечно же. Чем еще мне было заняться?

В Бахус-Марше я убрал целую стену книг и обклеил гипс калькой. Столовая с бездомными томами выглядела как после бомбежки – разруха, которая позволяла существовать будущему.

Мы перезаписали. Ну и шоу. Кловер нападала на меня, а Дизи ополоумел. Он был аукционистом, дирижером филармонии, гарцующим злодеем в плаще. Затем, как он обещал, мы подписали настоящие контракты. Когда все было сделано, я сидел в аппаратной, пока Кловер записывала первые рекламные ролики. «Нечего терять, кроме кашля курильщика». О боже, у нее был подходящий голос. Трахаю ли я ее? Разумеется.

Теперь мы проводили викторины с настоящими призами. Чеки обналичивали. Я проводил выходные в сладком возбуждении, будни после полудня – в библиотеке и в дороге на Короройт, где охранники химического завода, оправившись от изначальной паники, добыли разрешение сопровождать меня к определенным деревьям, чья кора, как они считали, использовалась аборигенами для производства каноэ.

Я был так занят собственным счастьем, что почти не видел Боббсиков, и узнал об их приключениях, только когда миссус заглянула ко мне.

– Кхе-кхе, – крикнула она, стуча в кухонную дверь. – Нечего терять.

Они слышали меня по радио, сказала она. Они так гордились знакомством с известной личностью.

Ее возбуждение касалось не только моего успеха. Они с мужем были теперь дилерами «Холдена» или почти были. Они планировали стать героями дерзкого Испытания «Редекс». Только представьте. Вокруг всего континента, в сопровождении новостных камер и фотографов.

Я обнаружил свое невежество в вопросах «Редекса», и она была счастлива меня просветить. Известные бренды: «Форд», «Холден», «Плимут» – выбирали себе гладиаторов, вооруженных против быков и кенгуру. Они оклеивали уродливыми картинками новехонькие машины. «Кастрол Ойл». «Эс-Пэ-Си». «Лукас Бэттери». Они напишут «Бобс Моторс» с одной стороны. Ей нужно к адвокату. Кхе-кхе, сказала она. Пока-пока.

Я выехал на велосипеде с записной книжкой к ручью Короройт.

Ветер дул в спину, и я плыл по шоссе, полностью отдавшись этому символизму. Почти десять миль я летел, пока на длинной равнине возле Эксфорда, там, где растут эти непостижимые заморские кактусы в углу овечьего пастбища, чертову шину не прокололо, – и я упал и разодрал колено. Но даже тогда удача была на моей стороне, ибо упал я прямо напротив автомастерской, которую недавно разукрасили – к моему прибытию. Там я обнаружил одинокую бензоколонку «Калтекс», двухцветный «форд-кастомлайн», ядовитая желтая краска была разбрызгана повсюду на цементном терминале. Ветровое стекло «форда» было азартно разукрашено побелкой: «Возможен низкий первый взнос».

Когда я подошел, из офиса появился старик со слесарным молотком в руках. На нем были массивные ботинки в масляных пятнах и светло-серый халат. Когда его тонкие седые волосы взъерошил ветер, я узнал прославленного авиатора.

– Это ты, Джимми, – сказал он. Я не сразу свернул с ним за угол, и он обернулся. – Мне тебя понести?

Так я заметил то, что было скрыто от моего взора, – восточная стена с люминесцентными буквами выше человеческого роста: БОБС МОТОРС. Там же находился кран и шланг, большая стальная ванна, куда помещали шину, чтобы определить утечку воздуха, воздушный компрессор и сарай с аккумуляторами, о который опирался пропеллер, столь жестоко изувеченный миссис Боббсик.

– Проходи, Джимми. Держи.

Он уже снял переднее колесо с моего велосипеда. Шину освободил так же быстро. Потребовал шланг для сжатого воздуха и надул камеру, и не без ворчания опустился на колени, чтобы погрузить ее в ванну. Мы смотрели, как пузырьки воздуха выходят из прокола, пока западный ветер пускал пыль нам в глаза. Глядя на его суровое выражение лица, я думал о Борее, боге ветра, которого порой изображали как жестокого старика в развевающемся плаще. О Борее говорили, что у него змеи вместо ног.

– Вот, – сказал он. – Полагаю, ремонтный комплект у тебя с собой.

– Простите.

Он не критиковал меня за такой промах, и все же, когда он исчез в сарае, где хранились аккумуляторы, я ощутил суровое осуждение. Он вернулся без объяснений и принялся за работу: высушил камеру, омыл ее бензином, отметил прокол белым иксом, прикрепил маленький черный прибор к ране. Бросил мне коробок спичек.

– Займись делом, – сказал он.

Я зажег спичку и поднес ее к заплате, поразившись разгоревшемуся пожару, который, шипя и плюясь, танцевал вокруг прибора.

– Это вулканизирующая заплата, ты знал?

– Нет.

– Я думал, ты школьный учитель, Джимми.

– Я Вилли.

– Я знаю, кто ты, – сказал он. – Думаешь, я бы тебя забыл?

Он повесил змеившуюся камеру на сиденье, и пока вулканизатор остывал, мы стояли спиной к широкой вывеске, глядя на вулканическую равнину. Брезент на пролетавших грузовиках трещал, словно паруса в шторме, но обзору мешал сарай для аккумуляторов, к которому был прислонен искореженный пропеллер, излучавший страдание.

Конечно, это был великолепный образец. Он был злонамеренно поврежден. Я не мог не испытывать чувство вины.

– Как мой мальчик? – спросил он наконец. Он смотрел на меня серыми влажными глазами. – Я скучаю по шельмецу.

– Думаю, у них все хорошо, – сказал я.

– Слышал, он сбежал к «ДМ». Собирается продавать «холдены».

– Они выглядят счастливыми.

– Неужели? Ты никогда не водил «холден».

– Я не водитель, да.

– Да, я знаю. Ко мне вчера заезжал один парень, Джим Вудолл, с Лонг-Форест-роуд. Я спросил его, как вам «холден»? (Возможно, ты не знаешь, Джимми, но при небольшой нагрузке на кузов «холденом» трудновато управлять.) Джим сказал, что был крайне недоволен управлением, но затем положил пару мешков цемента прямо на заднюю ось. Это почти помогло. Потом он подумал: почему нет? – и убрал заднее сиденье, заполнив пространство цементом, гравием, водой, словно прокладывал садовую тропинку. Когда все застыло, он вернул на место заднее сиденье, и дело сделано! Передай это малышу Коротышке, – сказал Опасный Дэн, словно собирался улыбнуться. – А он пусть передаст это в «ДМ», если хочет заработать. Вудолл купил «форд» на прошлой неделе. Так что опять-таки, – продолжил он, – он хоть представляет себе, чем будет зарабатывать на жизнь?

– Думаю, да. Они выглядят счастливыми.

– Счастливыми, с мисс Лесбидружки? Ты хоть видел, как она одевается?

– Они собираются участвовать в ралли. В лагере царит возбуждение.

– И что это за ралли? Не «Редекс» ли?

– Именно оно, полагаю.

– Цирк. – Дэн затушил сигарету о землю. – Как они могут себе это позволить?

– Возможно, я ошибаюсь.

– В «холдене»?

– Думаю, да.

– Думаешь?

– Почти уверен, да.

Дэн молча взял камеру.

– Он не водитель, – сказал он.

Взглянул на меня. Я помалкивал. Он надул шину и бросил ее в ванну.

– Как ты, сможешь сам ее надеть?

– Не одолжите пару монтировок?

– Одолжить? – Он уставился на меня.

– Простите.

– Вот дерьмо, – сказал он, доставая монтировки из кармана халата. – «Эф-джей холден».

– Спасибо, мистер Бобс.

– «ДМ» помогают ему деньгами?

– Не знаю.

– Чья это была идея? Кто сделал это с моим пропеллером? Ты сообразил, что это, как только его увидел. Ты знал его ценность, я понял. Так скажи мне, Джимми, ты представляешь, что чувствует отец? Я ведь его воспитал. Не спрашивай про его мать. Не спрашивай, чего это стоило. Годы самопожертвования брошены мне в лицо. Я держу здесь пропеллер, чтобы все видели, что я терплю. Люди в ужасе. Люди, которые думали, что знали его. Они думали, что им нравится старина Коротышка, но потом они взглянули на это. Удачи им, – сказал Дэн, и я понял, что он вновь говорит о Боббсиках. – Как они могут пойти на это чертово Испытание «Редекс» с двумя детьми? Не говори мне, что мисс Лесбидружки останется в стороне?

– Я не знаю.

– Дай мне это чертово колесо.

Я подумал: «Почему вдруг со мной все так разговаривают?»

Он приладил камеру и довел до нужного давления с помощью насоса.

– Послушай-ка. Слышишь? Это компрессор. Его называют «Бесплатный воздух», – сказал он горько. – Они приходят сюда. Не хотят покупать бензин. Можно мне бесплатного воздуха? Послушай компрессор, по-твоему, он бесплатный?

«Иди трахни себя», – подумал я. Улыбнулся. – Сколько я вам должен, мистер Бобс?

– Я дилер «Форда», – сказал он, хотя это было не так.

– Да.

– Иди, – сказал он. – Расскажи своим друзьям.

Я выдержал рукопожатие и отправился, куда собирался, подталкиваемый вперед порывами ветра, но чем дальше я ехал, тем больше думал, как эта щедрость обернется наказанием, когда придется возвращаться домой. Я развернулся и вновь проехал мимо «Бобс Моторс», низко опустив голову, задрав зад, ноги уже в агонии. Там, возле бензоколонки «Калтекс», стоял Борей, глашатай зимы в развевающихся одеждах. «Что за чудо Коротышка, – подумал я, – идущий против этой мощи».

18

За чаем каждую пятницу мы, Бобсы, собирались возле радио, и слушали викторину, и ели горячие сэндвичи с сыром, и уютно сердились, что дурная старшая школа уволила нашего знаменитого соседа. Он был «гебий», как сказал Ронни. Но кто бы мог догадаться об этом, судя по тому, как он жил? Его узкий коттедж из вагонки был уныл, как самоубийца. Крыша была ржавой, краска облупилась. С улицы не видно ни намека на славу, а по жизни он был просто холостяк со старомодными велосипедными клипсами, которыми защищал штанины от попадания в цепь. Его то встретишь в кооперативе покупающим масло, или он толкает свой «малверн-стар» вверх по холму Гелл-стрит, или катил тележку, полную навоза, который он собрал у торговых рядов. Он был очень широк в груди и плечах, и хотя из-под шортов выглядывала пара тонких мальчишеских ног, в обычном костюме его можно было принять за работягу с кирпичного завода. Но когда Коротышка взял на себя труд сосчитать все его выигрыши, стало ясно, что наш сосед должен быть богачом.

Я огорчилась, когда он начал проводить выходные вдали от нас, в Мельбурне, со своей «невестой», как он ее называл. Кем она была? Когда мы услышали Боба Дизи («А теперь встряхнитесь, ребята»), мы догадались, что мисс Кловердейл была его суженой.

Баххубер был нашим соседом, но мы лучше узнали его по радио, и передача «Нечего терять» стала нашим семейным развлечением и образованием. Поэтому мы вложились в словарь и сражались за обладание им.

– Он лажает, мам. Он не знает, как пишется «кот», – и так далее.

Если кто-то когда-то задавался вопросом, почему человек с образованием, как у Коротышки, говорит «Это кардинальная ошибка», – это благодаря изучению словаря. «Убиквитарный» было еще одно словечко оттуда же. Он принес словарь в нашу постель, и я часто просыпалась, когда тот выскальзывал из его рук и грохался на пол.

Несмотря на это, я любила словарь, но была заворожена состязанием между мужчиной и женщиной на викторине. Дизи явно предпочитал Баххубера. Он был королем. Я никогда не желала, чтобы он потерял свою корону, но – скажу начистоту – мечтала, чтобы мисс Медовый Голосок добилась успеха. Не скажу, что Боб Дизи насмехался над ней, но он явно давал раскрыться ее сопернику – как бы он ни был мил, – и выходило, что мужчине от роду положено побеждать.

«Лучше уж женись на своей невесте, – думала я. – Она так же умна, как и ты».

Я болела за мисс Кловердейл так бурно, что семья дразнила меня. Когда я заметила, что ее вопросы становятся сложнее, чем его, я так и сказала. Например: В каком году у Австралии было внутреннее море?

Мисс Кловердейл ответила: шестьдесят тысяч лет назад, до того как сюда пришли люди со стороны Новой Гвинеи. «Какие умные у них будут детки», – подумала я. Но нет. Ее вопрос вызвал один из этих жутких звуков: длинный скрип, затем удар, словно дерево рухнуло на землю.

– Мама? – запротестовала Эдит. – Мама! Они сговорились против нее.

– Неправильный ответ, – закричал Коротышка.

Не знаю, с чего он так обрадовался.

– Что скажет король? – вскричал Дизи.

– Правильный ответ: 1827 год.

У Боба Дизи был такой счастливый голос, он меня бесил.

– Что скажете, слушатели, да или нет? Австралия с внутренним морем? Садитесь за телефон. Позвоните нам. Вам нечего терять.

– Позвони им, – молила меня Эдит.

Но мы не были богаты, и никогда бы не стали звонить по межгороду ради забавы. Мы собрались возле светящегося радио и слушали, как телефоны звонят в тридцати милях от нас. Народ голосовал за Кловер, что было полным невежеством, как мы узнали.

– Король огорчен, – урчал Дизи. – Видели бы вы его лицо, слушатели. Ему жаль, что он прав, что он победил прекрасную даму. Ему жаль, что он выиграл пятьсот фунтов.

Затем он позволил Баххуберу просветить нас: некий Мэслен нарисовал в 1827 году карту. Он обозначил на ней внутреннее море, хотя в действительности в том месте были только чернокожие и пустыня. Там никогда не было внутреннего моря. И все же карта этого безумца хранилась в Государственной библиотеке Виктории, внутреннее море существовало, и нашего соседа признали правым. Вот чепуха.

Сильные пожары бушевали в Булленгэруке и Маунт-Маседоне в начале лета. Сирены звенели весь день, и жаркий ветер дул с севера. За эти несколько недель, когда запах дыма стоял даже в парикмахерской, местное общественное мнение восстало против соседа. Новое решение свободно высказывалось в кооперативе и на почте. Баххубер был хорошим парнем. Он хорошо поиграл. Пусть теперь победит дама.

Мистер Данстен, очевидно, не следил за викториной. Что же до важности пятницы, об этом он тоже не догадывался. Он решил, что ему найдется место за обеденным столом, что было бы верно в любой другой вечер, когда он мог приехать со своими планами, контрактами, схемами притока денежных средств, запчастями. Я была бы тиха, как мышка, и слушала бы его, и подливала бы ему пива, и меня не тошнило бы от пены на его густых усах.

Когда я потребовала тишины из-за «Нечего терять», он оскорбился. Затем, когда он наконец прислушался к радио, то заметил только призовой фонд.

– Вы должны были мне сказать, – заявил он. – Вы живете по соседству с банком.

– Мы бы никогда не воспользовались этим.

– Верно, – сказал муж.

– Боже. – Данстен взглянул на Коротышку, словно тот должен приструнить жену. – Я говорю лишь с точки зрения притока средств. Нам не повредит небольшое вложение в фирму.

«Нам?» – подумала я, но муж не смотрел мне в глаза.

Буду честна, Данстен шел нам навстречу. Он нашел нам спонсоров для Испытания «Редекс». Он выдал нам «эф-джей холден», демонстрационную модель, до того как франшиза оказалась у нас в руках. Коротышка использовал ее, чтобы продать рекордные семнадцать машин. Так что спасибо, мистер Данстен, полагаю, хотя наш успех привел к такому напряжению, что семья перестала спать. В эти дни нам приходилось ездить за сорок миль до «Дженерал Моторс» и самим забирать автомобили. Когда мы забирали одну машину, было еще ничего: я подвозила Коротышку с торговыми номерами, а затем мы оба везли машину к нам. Чтобы забрать два автомобиля, нам нужно было сесть на поезд до Мельбурна, а затем взять дорогое такси до «ДМ». Семье не помешал бы еще один водитель.

Из-за этого мы дважды пропустили викторину. Должно быть, мы были где-то в промышленной темени на Дайнон-роуд, за Западным мельбурнским стадионом, когда бедный Вилли Баххубер потерял свой трон. Мы даже не заметили, как это случилось, только внезапно он оказался на заднем дворе, сносил курятник и складывал проволоку и разбитые доски перед домом. Прочти мы об этом в газете, мы бы знали, что с ним сталось, но у нас были свои заботы, и не в последнюю очередь они касались сестры, которая утверждала, что я ввергла ее в нужду, заставив продать дом в Джилонге. Она сказала, что теперь ей приходится жить в фургоне на Барвон-Хэдз.

Между тем мисс Кловердейл стала чемпионкой, а Вилли Баххубера заменил другой соперник. Как я могла жить с ним дверь в дверь и не знать? Его сердце было разбито. Его жизнь была разрушена, но меня занимало только, что Ронни упал с грецкого ореха и сломал руку. А Эдит сражалась за сертификат на обучение плаванию от «Гералд»[51].

Порой мы были вынуждены приезжать домой на новых «холденах» по дорогам, только залитым гудроном – ерунда, пока не поймешь ценность нового автомобиля и опасность, которая ему грозит. Когда мы въезжали на участок с влажным гудроном, то плелись со скоростью пять миль в час, но даже это не могло спасти нас от крошечных кусочков битума, прилипавших к низу автомобиля и застывавших, пока мы неслись через мост Энтониз-Каттинг к дому. Какой кошмар. Это был аврал: каждый брал по тряпке и бутылке эвкалиптового масла. Я не стушевалась позвать нашего гения-соседа. Кхе-кхе, крикнула я, не понимая, как его это ранит.

Если он похудел, я этого не заметила. У меня была тряпка и бутылка масла наготове, и бесцеремонно я сказала: простите, муж заплатит вам за ваше время. Нам нужно смыть гудрон, пока он не застыл, из-под колесных ниш, с дисков, покрышек, с нижней части дверей.

Я трудилась над передним крылом, а Баххубер занялся дверью.

– Насчет «кхе-кхе», – начал он.

– Мы очень гордимся, – ответила я.

– Мне крышка, миссис Бобс.

А затем пришли Эдит и Ронни, Ронни в гипсе, плачущий, потому что я его не забрала, а ему было запрещено идти домой одному, а Эдит выкручивала ему здоровую руку и заставила пройти мимо католической церкви, торговых рядов, дома, полного нелегальных коммунистов.

Я вытерла сыновние слезы, и заварила чай, и пыталась помочь Эдит с задачками на деление столбиком. Вернулась к Баххуберу, когда он, сидя на корточках в траве, вдумчиво снимал пятнышки битума.

– Вы ведь не дадите этой женщине победить вас, мистер Баххубер.

– Дело сделано, миссис Бобс.

Я подумала: «Все не так плохо, она ведь его невеста».

– Оставьте это в семье, – сказала я, но увидела его лицо и до меня дошло. «Боже правый, – подумала я, – почему жизнь так несправедлива?» Не мне было утешать его. И я привлекла к задаче Коротышку.

После чая дети были вымыты, спокойны и счастливы, а Коротышка слез с телефона и читал им, и малыши льнули к нему в крошечной постельке Ронни. Сосед был дома, я видела свет. Я вымыла посуду и обнаружила, что мое семейство спит, как зверьки в норке. Разбудила Коротышку, дала ему пятерку и бутылку пива и отправила к соседу, а сама подкралась снаружи и встала на проезде в темноте, чтобы слышать их голоса. Затем Ронни позвал: «Мама, мама, мама». Он опять описался, бедолага. Когда он переоделся в сухое и уснул, я вскипятила котел в прачечной, не торопясь постирала простыни и пижаму, провернула их через каток, повесила сушиться – забудь про росу и молись о солнце.

Я была уже в постели и с кремом на лице, когда Коротышка лег рядом.

– Какой удивительный парень, – сказал он, но он ничего не узнал о его разбитом сердце.

19

В самом деле стучат. Тук-тук-тук! Кто там, во имя Вельзевула? Тук-тук! Кто там у задней двери? «Это я», – ответил мистер Боббсик.

Отчего же не с парадной?

Моя унылая холостяцкая кухня завалена мертвыми и умирающими тарелками, жареной бараньей ногой – какой это оттенок зеленого?

Тук-тук:

– Мистер Баххубер.

Я увидел тень. «Птицы, – решил я, – бродячая стайка». Но нет, боже правый, меня посетил фокусник.

– Это всего лишь я.

Всего лишь? Это был изумительный карлик, жонглирующий тремя апельсинами и зажавший бутылку пива меж коленочек.

– Мистер Бобс, – сказал я. – Прошу, входите.

– Кот в сапогах, – объявил он, остановившись, чтобы подарить мне апельсин, и вежливо прошел по коридору в гостиную, где поставил пиво перед моей личной картой.

У всех на улице окна были открыты – ловили легкий ветерок, но я крепко заперся, и в моей гостиной было влажно, как в курятнике. Коротышка Бобс, джентльмен, даже носом не повел. Он продавал автомобили ирландским холостякам, которым некогда было следить за домом, то есть он был не склонен к осуждению. Он явился ко мне, как ангел, светящийся в лимонно-желтом пуловере, сухой и сладкий, как пудра «Джонсонс Бейби». Его щеки были широки и свежевыбриты, волосы гладки и черны, а глаза сверкали озорством. Я подумал: он как девчонка, такой хорошенький и легкий, как он слушает тебя, пока ты еще и слова не сказал о своей беде.

– Сначала пиво, – сказал он. – А апельсины на десерт.

Я всегда пью с сожалением, но он уже обрадовал мое сердце, и я нашел два чистых бокала и открывашку, а он тут же занялся кошельком. Предложил мне пятерку, от которой я отказался, и совершал загадочные добродушные жесты, пока наконец, как ребенок на дне рождения, я не обнаружил пять фунтов за собственным ухом.

– Это на удачу, – сказал он. – Вам не повезло, как я слышал.

Что он слышал? Что он знал? Что я постучал в дверь Кловер и обнаружил ее в компании пожилой женщины, и они ели мою запеканку с тунцом? Никто не двинулся. Никто ничего не сказал. Было невозможно полностью понять ситуацию, кроме одного момента: я не нравился, и меня не желали.

Позже оказалось, что Кловер была продавщицей в магазине, а не школьной учительницей, но узнай я об этом раньше, полюбил бы ее все равно. В день, когда ко мне пришел Коротышка, я все еще жил среди руин Якоба Буркхарда[52] и «Культуры Италии в эпоху Возрождения». Изящная призрачная головка еще отдыхала на моей воображаемой груди.

Я не сразу понял, что он пришел в мой дом с единственным мотивом, который можно ожидать от добросердечного сына Великой депрессии, готового заплатить бездомному за рубку дров. Он компанейски уселся на полу, скрестив ноги, и наполнил оба бокала. Почему он упомянул Кота в сапогах? Он не знал. Он не опознал знаменитую фразу кота: «Константино, не печалься, я обеспечу твое благополучие и пропитание и собственное тоже».

И все же, очевидно, он чего-то хотел. Он был тих, как человек, который молчит от желания. Будь он девушкой, я бы не сомневался, в чем дело, но он не был девушкой и не хотел возвращаться домой, и наконец я понял, что он увидел карту, которую я создаю, и ждал, что я поведаю ему о ней.

Я не притронулся к пиву, и, очевидно, он это заметил, потому что наполнил собственный бокал дважды, но сначала настоял, чтобы я взял апельсин, и смотрел, как я его чищу: как мой пастор-отец, оставляя спиралевидную змею, действие, от которого сладко ныло сердце по дому.

– Нам тоже иногда не везло, – сказал он, но затем отвлекся, оглядывая мою душную гостиную, которая, должно быть, казалась ПСИХУШКОЙ, с любопытными слоганами, мыслями и цитатами, пришпиленными к ни в чем не повинной стене. Например, БОЛЬШАЯ, ТЕМНАЯ СТРАНА, слова, которыми Алессандро Спина описывал итальянский взгляд на собственную истекающую кровью Ливию, но, конечно, я имел в виду другое. Коротышка Бобс приблизился к моей карте, крадучись, словно кот, вновь, не глядя, наполнил бокал. Моя картография включала измерение, обычно не указываемое на бумаге, – слои времени, то, как дерево со шрамом от каноэ вступало в отношения с щедрыми залпами. Зная, что он навсегда бросил школу, едва ему исполнилось четырнадцать, я не ожидал, что он заинтересуется научными примечаниями, и откуда мне было знать, что его привлекло почти физически: тщательно прорисованная автостоянка гостиницы «Олений парк», и вверх до Балларат-роуд, и оттуда по волнистому гравию до Диггерз-Рест и Санбери, вверх по дороге Киппенросс, фермы в Мелтоне, где близнецы Робинсоны разыгрывали врача, который не мог найти шрам от аппендикса, вырезанного всего неделю назад.

– Вы землемер, Баххубер?

– Боже правый, нет.

Он допил очередной бокал пива и налил снова, не теряя интереса к стене:

– Чем собираетесь зарабатывать теперь?

– У меня есть сбережения.

– Не хотите работать на меня? Это прозвучит слегка странно. У вас есть напольные весы?

– Да.

– Не могли бы вы снять одежду и встать на них?

Я рассмеялся. Я не понимал, что меня посетил продавец, и потому вскоре я уже шел с ним по коридору, еще не сознавая, что встану перед ним голышом, и он, полностью сосредоточенный на своей цели, не будет интересоваться моим телом, моим членом, худыми ногами, шрамом. Он достал огрызок карандаша и записал мой вес.

– Дело в том, – сказал он, и я вернулся к нему в гостиную. – Дело в том, Баххубер, что мы втроем весим меньше, чем команда из двух человек.

Позже я узнаю, что для Коротышки вполне нормально проскакивать некоторые шаги в мыслительном процессе. Про себя он уже предложил мне присоединиться к «Редексу» в качестве штурмана. И когда я спросил его, к чему это все, он уже был на шаг впереди меня.

– Бензин, – сказал он. – Мили на галлон.

Для этого я разделся?

– Я, миссус и вы. Втроем, вместе. Два водителя, один штурман. Мы все равно будем весить меньше, чем Лекс Дэвидсон и Томми Фокс, понимаете?

Я был «мы»?

– Не говорите, что старшая школа возьмет вас обратно.

– Нет.

– Вас ждет какая-то викторина?

– Никто меня не ждет.

– Я вас жду, – сказал он. – Мы вас ждем. Вы – то, что нужно.

«Боже правый», – подумал я.

– Мне не помешает помощник забирать машины из «ДМ».

– Я даже водить не умею.

– Я добуду вам права. Не волнуйтесь. Дело в том, приятель, что вы эксперт в нужной области. Вы умеете читать карты.

– Но ваша жена?

Тут он достал вторую бутылку:

– Она зажарит мои яйца с беконом, если услышит. В смысле, она плохо это воспримет. Никогда не говорите ей это, но Айрин не умеет читать карты. Слыхали выражение «женщина-водитель»?

Слыхал.

– Чтобы водить машину, нужна задница, и ее зад идеально для этого подходит.

Я покраснел? Он это заметил?

– Вождение – это искусство, – заявил он. – Не каждый физически или душевно способен хорошо это делать. Моя миссус водит лучше, чем любой мужчина, с которым мне доводилось ездить.

Я не хотел думать о ее заднице.

– Никогда ей этого не говорите. Но мы не хотим, чтобы она стала штурманом.

Его преследовала эта мысль, признался он мне, приятель, с того дня, как он забрал документы на «Редекс». Этот вопрос нужно было решить, и он не осмеливался оскорбить женский пол.

– И вот он вы. – Он поднял бокал, баночку из-под джема с нарисованными на ней нарциссами. – Вы просто чертово чудо: парень, который читает карты, а еще, что еще? Скажите.

– Что?

– Говорит четко.

– Моя мама плохо слышала.

– Вот оно: у всего в этом мире есть причина. Что до карт, вы определенно унаследовали эту способность.

Я не поведал ему, что ни мать, ни отец не ориентировались в пространстве, а мой брат-нацист вечно терялся по дороге к товарищам-арийцам в долине Бароссы[53]. Вместо этого я позволил себе бокал пива и страдал от жуткого похмелья, которое продолжилось до полудня следующего дня: тут я обнаружил себя возродившимся в качестве штурмана «эф-джей холдена», пока Коротышка Боббсик летел как сумасшедший по грязным лесистым дорогам Брисбен Рейнджес[54] и камешки рикошетили от автомобиля, а огромные деревья заслоняли мне вид, когда он проскальзывал смертельные извивы. Мы проносились как молния по прямым пролетам с крутыми поворотами, нас подкарауливали головокружительные бездны. Он выполнил поворот на ручном тормозе над пропастью, и при остановке голова моя еще качалась, как у пластиковой собачки.

Во время всего этого «обучения» ожидалось, что я буду держать стопку записей, которыми он снабдил меня, и спокойно читать их под рев мотора.

– Видите, – сказал Коротышка. – Это у вас в крови.

20

Беверли сказала, она бы никогда не смогла жить в Марше. Она бы сдохла от скуки. Мне городок подходит идеально, признала она, ведь моя жизнь – одна прямая линия. Я была миссис Посредственность. Ее жизнь похожа на ронган, гугли, бози[55] – крикетный мяч, который, казалось, должен полететь в одну сторону, а летит в итоге в другую. Это про нее, думала она, но в итоге именно я оказалась миссис Ронган. Хоть мне этого и не хотелось.

Все, кто приезжает в Марш, удивляются, какой это милый городок. Его трудно заметить – он притулился возле Энтониз-Каттинг. Если и существует военный мемориал красивее, чем наша аллея Славы, я никогда о ней не слышала. Все деревья на аллее были посажены в честь погибших мальчиков. У каждого дерева есть имя. Погибшие мальчики стали огромными вязами, они соединяются кронами над дорогой и дарят ощущение покоя. Так вы въезжаете в город. Вы проезжаете под ними, словно идете между рядами церкви, мимо яблочных садов, местных контор, игроков в боулинг на траве.

Можете бродить по широким улицам и глазеть на нашу скучную жизнь. Вы не найдете звука восхитительнее звона молота в кузне. С другой стороны, для вас может оказаться неожиданностью, что с чертовой миссис Гатри из государственной школы вполне станется выдать ваших детей на руки деду.

В день, когда приехала Беверли, полиция искала моих похищенных детей. В кухне было так тихо и тревожно, что наши тикающие часики «Уэстклокс» действовали мне на нервы. А затем, боже правый, тишину разорвало. Железо заскрипело, дерево затрещало, я почувствовала ногами, как пол задрожал, словно лишился несущей основы.

Снаружи в трех футах от задней двери я увидела автомобиль с длинным алюминиевым прицепом, часть которого была вскрыта, как банка с сардинами.

Два унылых мальчика вылезли из машины. Я была поражена, узнав сыновей сестры. Фонси и Тео оглядели мой дом с ненавистью. Они были темными от загара, в купальных костюмах, как и водитель – Беверли, которая щеголяла в ярко-розовом слитном купальнике безо всяких украшений и в туфлях на высоких каблуках.

Она ободрала фургон, провезя его вплотную вдоль всей длины моего дома. Между тем Баххубер стоял у забора, приподняв в знак приветствия помятую шляпу. Мужчины дураки. Сестра улыбнулась и кивнула, задрав носик, который слишком часто нахваливали.

– Э-гей, – позвала она меня.

Э-гей? Я ждала объяснения, извинения. И первое, что она сказала, когда подошла ко мне?

– Симпатичный мужчина, – заявила она.

Даже когда я обратила ее внимание на повреждения, она объявила, что мне повезло в отличие от нее. Теперь ее фургон серьезно сломан, а дому требовался лишь мазок краски. Телефон зазвонил. Я решила, что это полиция. Телефон замолчал. Баххубер пялился, как я подумала, на аккуратный зад Беверли. Он не видел, что натворил фургон? Не видел предупреждение, на лбу у нее написанное, то, как склонялось ко мне ее тело, словно голодный зверек, и отдергивалось (настороженно отдалялось), ожидая страшного отпора? Любой слушатель викторины знает, что некоторые плоды сообщают птицам о том, что они ядовиты. Можно было бы ожидать, что король викторины сможет раскусить мою сестру, но нет: он снял шляпу и улыбнулся. Так вот как мисс Кловер украла у него шоу?

«И он вырывается вперед, – подумала я, – мистер Умелец отправляется чинить и исправлять, прислонив лестницу к моей стороне забора».

Я провела сестру в кухню, где она уже не могла производить впечатление на публику. Она не спросила о моих детях, а стоило. Она ничего не слышала, пока не нашла радио и не уселась за столом с пепельницей и сигаретами. Когда я заговорила, она на меня цыкнула. Ей требовалось послушать скачки.

Ее мальчики исчезли в гараже, где в ожидании их грязных пальчиков стоял новехонький «эф-джей холден».

Я заварила чай и услышала, как сестра проиграла ставку. Будь у меня лишь половина мозгов, я бы все равно поняла, почему у нее нет денег.

– Он одинок? – поинтересовалась она.

Я сказала, что сосед учитель, то есть его зарплата не удовлетворит ее потребности.

– К нему приходят женщины, – сообщила я.

И тут появился чертов Баххубер, постучал в сетчатую дверь. С ним была лестница и коробка с инструментами, он готов был по-соседски помочь моей израненной стене. Я бы предпочла его не впускать, но тут была мисс Джилонг, цокающая по линолеуму изящными туфельками.

– Беверли Глисон, – представилась она.

Ей было тридцать пять лет, и она была в купальнике.

– Вилли Баххубер, – ответил он.

– Какое музыкальное имя.

– Как Бах, вы хотите сказать?

Беверли улыбнулась и нахмурилась одновременно. Я сказала Баххуберу, что у нас с миссис Глисон есть дело, и потащила распутницу в гостиную.

– Что ты делаешь? – зашипела она.

Я сказала ей держаться от него подальше. Он достаточно исстрадался.

Конечно, она заявила, что я втюрилась в него, и я чуть не залепила ей пощечину, но зазвонил телефон, и это был констебль «Крендель» МакИнтайр, которому позвонил Рон Дёрэм и сказал, что Дэн Бобс бедокурит у реки Лердердерг.

– Что с детьми?

– Не волнуйтесь, – сказал он, – они с дедом.

Он был болваном. Ничего не понимал. Я бросила трубку, чтобы разобраться с сестрой и ее грязной ухмылкой. Если мое лицо и было красным, то совсем не по той причине, что она предполагала.

Я спросила ее прямо:

– Куда ты едешь?

Иными словами: пожалуйста, уезжай.

– Стоянки для фургонов не так дешевы.

– Бев, я получила столько же, сколько ты. Не могла ты уже все истратить.

– Я последовала твоему совету, – сказала она, краснея, и поделом. – Деньги вложены. И где я теперь должна жить? Скажи.

И конечно, она была моей плотью и кровью. Я вроде как вынуждена позволить ей остаться с ее чертовым фургоном. Она бы не причинила беспокойства, честно. Но она бы жгла мое электричество и ела мою еду. Ее дети дрались бы с моими. Она бы захламила мой двор, который пока был нашей шоу-рум.

Констебль Крендель вновь позвонил:

– Вы знакомы с Теодором Глисоном и Альфонсом Глисоном?

– Можете поговорить с их мамой, – сказала я, – когда приедете ко мне.

Во время этой беседы Бев утрировала свою бедность, подсчитывая скудную мелочь в кошельке. Я жалела, что Коротышки нет здесь, чтобы зачитать ей закон о нарушениях порядка, но он был в Футскрэе, инспектировал второй топливный бак, который должен был уместиться в кузов.

Поэтому он пропустил вторжение своего отца на нашу кухню. С ним пришли наши дети, с ног до головы в грязи. Затем констебль Крендель, который не отказался бы от чашки чая. Затем Тео и Фонси с пушком над верхней губой, с глазами бесстыжего подростка. Последним вошел сам Баххубер.

И все они вломились в мой дом без приглашения, а затем, без разрешения, словно он сам по себе был подарком, этот ублюдок Дэн вытряхнул на пол мешок, полный рыбы.

Видел бы его сын, что он творит.

21

Миссис Боббсик бросала на меня гневные взгляды.

Бог ветра раскинул руки над своим уловом.

Там были красноперки, ей-богу. Двадцать или даже тридцать. Беверли Глисон досталась крупная, минимум десять фунтов, переливавшаяся оливковой зеленью, с широкими вертикальными полосками антрацитового на спине и яркими красно-оранжевыми брюшными и задними плавниками. Она засунула пальцы в жабры и подняла рыбину, и я увидел гладкую бледную сторону ее коричневой руки.

– Хотите попробовать, какая тяжелая, мистер Баххубер? Не знала, что они вырастают такими крупными.

Имело ли какое-то значение, что эта же рыба была постоянным спутником моего пухлого отрочества? Конечно. Иначе почему я внезапно перенесся на заросшие сорняками берега таинственной реки Торренс, извивавшейся вдоль кромки Пэйнхема, окаймленной чертополохом, и ржавым гофрированным железом, и жгучей крапивой, и сочным жирным паспалумом, отдающим затхлостью нашего неопытного желания?

Я был слишком молод, чтобы покупать презервативы в аптеке – надо мной бы посмеялись, – но на Кинг-Уильям-стрит работал продавец газет Берт, он продавал их нам, мальчишкам, из-под полы по штуке – по две не без грязных шуток. У него были редеющие рыжие волосы и потная голова. Это как надеть носок на банан, сказал он.

Красноперка, Perca fluviatilis[56], которая теперь покрыла линолеумный пол Боббсиков, была той самой рыбой, колонизировавшей реку моего детства. Мой папа пастор учил меня ловить ее с удочкой и банкой червей. Он так и не узнал, как близко мы стояли к месту совокупления. Он показал мне, как снимать кожу с красноперки (не считая, что рыбу необходимо сначала убить). Было что-то очень тревожное в этой трепещущей, бьющейся в судорогах плоти.

– Положи ее, – приказала миссис Боббсик сестре. – Иди умойся, – сказала она сыну.

Повернулась к полицейскому, чей мизинец был изящно загнут вокруг ручки чайной чашки.

– Сад вызвал вас с жалобой? – спросила она его.

– Они это начали, – заявила Эдит, – мы просто рыбачили.

– Это не рыбалка. Это бойня.

Эдит обхватила свою грудь худыми перепачканными руками:

– Дёрэмы там были, мам.

– Да. Река проходит через их владения.

– Мы просто дурачились, высматривали в воде рыбу, а дед сказал, мы сможем съесть ее, если поймаем, и мистер Дёрэм сказал: «Удачи, приятель, их никто тут не ловит. Они слишком умны для нас. Прячутся под корягами».

– На помощь! – вскричала Беверли, когда красноперка освободилась, соскользнув на линолеум.

– Прекрати, – сказала миссис Боббсик. – Ты давно не ребенок.

Беверли Глисон встала перед рыбой на колени. Только большое брюхо мешало той исчезнуть под холодильником.

– Как я и говорила, – сказала Эдит, – пока меня не прервали. Нам разрешили. Дед сказал им, у него есть булькающая штука, чтобы привлечь рыбу…

Бог ветра ненадолго отвлекся на склоненную фигуру миссис Глисон, но повернулся, когда его упомянули.

– Дед, – сказала миссис Боббсик. – Тебе придется уйти.

– Дед сказал, рыба придет взглянуть на бульки.

– Дед бросил хлопушку в ручей, – вскричал Ронни.

Я единственный не понимал, что они обсуждали динамит?

– Всем нравятся хлопушки, – заявил Опасный Дэн, который позже скажет то же самое в «Сидней Морнинг Гералд».

– Взрывы не покрываются рыболовной лицензией, – сообщил констебль. – Не то чтобы это учитывалось в вашем случае, мистер Бобс, если вы меня понимаете.

– Иди умойся, – сказала миссис Боббсик Эдит. – Ты тоже, – обратилась она к сестре.

– Дед разбомбил ручей! – закричал Ронни. Он запустил руки в пах и поднял одну ногу в воздух.

– Иди уже, – сказала миссис Боббсик, – если хочешь писать, иди.

– Бум! – кричал Ронни. – Бум! – Побежал по садовой дорожке и захлопнул за собой дверь сортира.

Браконьер купался в славе. Он стоял посреди своего улова и раскачивался на каблуках, засунув руки глубоко в карманы плаща. Он поднял бровь, заигрывая с Беверли, и достал из кармана плаща то, что когда-то было сосиской, обернутой в жирную коричневую бумагу, Landjäger[57] моей матушки, если быть точным. Если тут кто и был к нему враждебен, он этого, казалось, не замечал.

– Все любят хлопушки.

– О Господи Иисусе, – сказала миссис Боббсик. – Эдит, иди в ванную. Сейчас же. Иди. Папа, поговорим снаружи?

– Брось. – Дэн кинул Landjäger внучке. – Это не опасно.

– Убирайся.

Миссис Глисон смотрела на меня, я отвернулся.

– Я просто дразнюсь, – сказал Дэн. – Баххубер, вы ничего не говорите.

– Оставьте мистера Баххубера в покое, все вы! – вскричала миссис Боббсик, одновременно пытаясь вырвать Landjäger у дочери.

– Это всего лишь гелигнит, – сказала Эдит. – Он не опасен, мам. Дед мог взорвать сортир, пока там сидит Ронни.

– Ты мог, мог, папа?

– Я устраиваю розыгрыши. Никого никогда не ранило.

Воздух колыхался, а губы миссис Боббсик стали тонкими и сжались от ярости.

– Папа, – сказала она. – Выйди. Немедля. Поговорим.

Бог ветра сжал кулаки:

– Хочешь драться, как мужик?

Миссис Боббсик широко раскрыла сетчатую дверь:

– Прошу, папа, прошу.

– На «Редексе» ты будешь жалеть, что не умеешь обращаться с гелигнитом.

Миссис Боббсик отпустила дверь, и та закрылась:

– Что ты имеешь в виду? Что там с «Редексом»?

– Возможно, я стану вашим соперником.

– Ты не посмеешь.

– Я участвовал в испытаниях автомобилей, когда тебя еще на свете не было.

Миссис Боббсик села:

– Тебя нет в «Редексе».

Старик широко оскалился:

– Мы будем по-дружески соперничать.

– Ты можешь оставить Коротышку в покое?

– Я говорил с приятелем, Мюрреем, он участвовал в прошлогоднем «Редексе». Нахваливает взрывчатку, что я ему дал.

– Дай нам пожить, папа.

– Мюррей говорит, дорога от Клонкарри тянется на восемьдесят миль. Она такая узкая, что, если машина впереди сломается, ты застрянешь без гелигнита. Возьми коробку. Научись расчищать дорогу. Я понимаю, что ты нервничаешь, – сказал он миссис Боббсик.

– Хватит дышать ему в спину.

– Это никому не повредит.

– Ты только и делаешь, что вредишь.

– Я занимался этим долгие годы. Можешь бросить эту штуку в огонь и прыгнуть на него. Его специально подрывать надо. Итак, окунаешь в гелигнит палочку длиной с карандаш по середину, а затем нужно купить детонаторы. Это опасные штуки, – сообщил он Ронни, когда тот вошел. – «Деты», как их называют. Храни их отдельно от гелигнита, и все будет тип-топ.

Бог ветра положил вторую палку гелигнита на кухонный стол:

– Поиграй с ней, – сказал он миссис Глисон. – Ну же. Покрути.

Ронни тут же схватил гелигнит и принялся танцевать с ним по кухне, ударяя им себя по голове, пока мать не шлепнула его по ногам – тогда он уронил гелигнит и убежал прочь в слезах.

– Я почищу рыбу, – сказал я.

– Я помогу, – сказала Беверли. – Должен же у них быть нож.

Мне не оставалось выбора, кроме как встать рядом с ней, пока она исследует кухонный шкаф. Ее плечи пахли кокосом, а я приметил нож с деревянной ручкой, и она вложила его в мою ладонь и сомкнула мои пальцы.

Детей выпроводили с кухни, и я принялся чистить рыбу, стоя у стола. Миссис Боббсик была в саду. Дэн рассказывал Беверли про гелигнит, та время от времени понимающе кивала.

Тем не менее именно она отправилась искать муку для обвалки. Я сделал продольные надрезы с каждого бока. Поймал спинной плавник между большим пальцем и лезвием, а затем, как знахарь, поднял его в воздух. Затем засунул пальцы в рану, поднял всю плоть и снял кожу, как носок с ноги, замерев на секунду, когда миссис Глисон, извинившись, оставила Опасного Дэна.

Она взяла у меня филе и обмакнула сладкую белую плоть в муку. «Почувствуй тяжесть», – подумал я, не совсем понимая, что сейчас происходит. Это было невозможно.

22

Тянулись дни, полные суеты и хлопот. Баххубер сдал экзамен на права в полиции Бахус-Марша, где его спросили, какого цвета апельсин. Он помогал поставлять новые автомобили покупателям и был всячески полезен, хотя и не всегда доступен, когда нам было нужно.

Наконец оказалось, что он посещал библиотеку в Мельбурне, исследовал маршрут «Редекса», в частности дороги к северу от Рокхэмптона, потому что, как он сказал, никто из нас по ним не ездил. Сам так решил, не спрашивая, но угадал.

После ужина он показал карты и записи. Сестра возбудилась сверх всяких приличий. Теперь у нее была чертова указка.

– Это более чем академический интерес, – сказал он.

Коротышка запал на слово «академический».

«Только из академического интереса», – переспрашивал он Баххубера, который так и не понимал, что над ним подшучивают.

«Редекс» определенно подарил моему мужу надежду, но «только из академического интереса» я тоже любила водить машину. Порой я побаивалась, что меня оставят. Бессонными ночами я воображала, как ускоряюсь вдоль поймы реки, которую описывал Баххубер: заросли бригалоу[58], камни, летящие из-под колес других машин. Это было мое приключение, на «Хрустальном шоссе»[59], названном так из-за осколков ветровых стекол, рассеянных на обочине. Оно было неровным, испещренным канавами, его пересекали ручьи. Когда мы услышали, что его также называют «Отрезок ужасов», то решили, что это из-за дорожных условий. Баххубер не оспаривал этого, пока детей не уложили спать. Тогда он выдал все без утайки.

Коротышка не притронулся к пиву, пока слушал жуткие истории.

– Неужели это правда? – спросил он.

Беверли горячо закивала. Я подумала: «Ей-то почем знать?»

Баххубер сказал, что целые семьи сбрасывали с вершин утесов, расстреливали, детям разбивали головы дубинками. На Гулболбе более трехсот человек застрелили или утопили, и это называлось «рассеяние»[60].

– Это правда случилось?

Нет, это были черные люди. Это случилось сотню лет назад. Для меня это звучало как ужасы из Библии. Не из современности. Итак убейте всех детей мужеского пола, и всех женщин, познавших мужа на мужеском ложе, убейте[61].

– Помоги мне бог! – вскричал Коротышка, который расстроился бы и слушая историю распятия. – Нам-то это зачем?

Он крайне внимательно изучил восемьдесят миль через Кимберли, от Мардоварры до Холлз-Крик, восемь страниц маршрутных карт, на каждом листе изображена вертикальная черная змея пути, изрезанная тонкими прямыми линиями с предостережениями о песках, водных переправах и воротах на дороге.

– Мы знаем, в какую сторону открываются ворота! – вскричала Беверли, словно это она составляла карту, словно она перелетела на метле две тысячи миль через красную пустыню до Кимберли, будто она понимала их важность для нас, водителей, которые вынуждены сталкиваться с этими препятствиями, крадущими у нас время. Тем не менее: знай мы, в какую сторону открываются ворота, мы бы точно знали, где остановиться, развернуться или проехать вперед.

– Разрази меня гром, – сказал мой муж. – Ты умный шельмец, Баххубер. Как ты это узнал? От почтальона?

Баххубер посмотрел на моего мужа с прищуром, и я подумала: он станет штурманом, а я останусь дома мамочкой. Признаюсь, я почувствовала себя обманутой Коротышкой. На этом этапе все влюбились в Баххубера, включая, должна сказать, мою сестру. Ночью мы слышали их сквозь стены из фибры[62], через проезд. Конечно, нас это совершенно не касалось, но мы были супружеской парой, и весь стресс и напряжение, связанные с «Редексом», притупили наши чувства. Как же печально было лежать на спине, не касаясь друг друга. Я думала, что он предал меня.

Он отдалился, и я оплакивала те годы, когда мы прижимались друг к другу ночи напролет, нашу славную жизнь, которую мы разрушили, привнеся «Редекс» в нашу постель. Я ощущала Коротышку рядом со мной, неспящим: я не нравилась ему, но он меня хотел.

Беверли и Баххубер меня разбудили. Было четыре утра, я пошла в кухню и заварила чай. Рано или поздно она проскользнула бы назад в свой фургон. Я открыла заднюю дверь и ждала. Крикнула мопок. Луна выползла из-за облака. Грязная кошка выслеживала мышей среди канны. Наконец я услышала мягкий стук сетчатой двери у Баххубера, а затем ржавую петлю садовых ворот. Включила свет сзади, чтобы она увидела, как я иду по тропинке к прачечной, и подождала возле котла.

Она пришла босиком, держа в руке скомканные грязные чулки. Ее макияж размазался. Волосы в пучке растрепались. Я забрала у нее чулки и молча положила их в бетонную лохань.

– Он очень наивный, – предупредила я ее. – Это все видят.

– Наивный? – Она усмехнулась. – Ему двадцать шесть лет.

– Ему причинили боль.

– Бедняжка Айрин, – сказала сестра. – Мне так жаль.

И я вспомнила, почему вечно с ней ссорилась. Я мечтала о старшей сестре, которая приглядывала бы за мной, но этого никогда не случалось: она всегда брала то, что могла взять, а меня унижала. Я предложила ей устраивать свою жизнь подальше от моего дома.

Она уставилась на меня. Я ответила ей взглядом. Раньше я бы оттаскала ее за волосы.

– Ладно, – сказала она наконец.

Побежала по гравию в фургон, а мне остались только ее грязные чулки.

На следующий же день она начала помогать по хозяйству. Ходила за покупками. Готовила. Подмела строительную пыль с пола новой шоу-рум и стерла наклейки «Пилкингтона»[63] с витринных окон. Она не собиралась отказываться от Баххубера. Так, вероятно, она думала.

Конечно, она все равно раздражала, но теперь она помогала детям со школьными проектами. Мельбурнский «Аргус»[64] выпустил цветные приложения, посвященные королевскому визиту, и Беверли устроилась на полу гостиной с бумагой для рисования и банкой домашнего клея, вырезая изображения «королевской короны», «скипетра» и «державы».

Она также изменила прическу, чтобы спровоцировать комментарии, как она похожа на королевскую персону. С мальчиками она вырыла яму посреди заднего газона – без разрешения. Там она приготовила ягненка на горячих камнях, как было описано в «Уименз Уикли»[65] – «по-маорийски»[66]. Готовка ей никогда не удавалась, но буду справедлива: она зарабатывала свое место у нас.

Баххубер убедил ее, что она разбирается в картах. Он позволил ей поучать нас о «Своде австралийских карт». Признаю, там были интересности, например карта с Австралией сверху и Европой внизу, а также карты исследователей, на которых отсутствовал пролив Басса и Тасмания была присоединена к материку, карта Мэслена с внутренним морем или та, в которой вся страна была составлена из лоскутов пастбищных угодий.

– Это познавательно, как словарь, – сказал Коротышка, но он никогда не любил учиться.

Также нам приходилось слушать их в спальне. Это меня расстраивало, и я пыталась показать Коротышке, как я его люблю, что он навеки мой муж, но почему-то у нас ничего не вышло.

В темноте я услышала, как он сказал:

– Я видел, как ты на него смотришь.

Я не удостоила это ответом. Всю ночь мой разум был занят «Редексом». Я думала о воздушном фильтре «холдена», который засорится пылью австралийской глуши. Решила, что отправлю детей в пансион. Утром мне стало стыдно. Я взяла грязные чулки Беверли, положила их в сумочку и поехала к мастерской Саймона, которая стала нашей новой шоу-рум. Подняла капот и увидела чертов воздушный фильтр, большой черный цилиндр с барашковой гайкой наверху. Я даже не была в спецодежде, просто в складчатой серой юбке и голубом кардигане, и я чувствовала, как подмастерье смотрит на меня, гадая, что делает эта глупая женщина. В действительности женщина оказалась гением. Она открутила центральную гайку и подняла крышку, вынула сетчатый цилиндр, отделила главную часть от головки клапана, вылила масло, заткнула свой хорошенький хлопковый платочек в открытый карбюратор, омыла фильтр и главный отсек бензином. Затем, когда все стало сверкающе чистым, она вынула платок, растянула грязные сестрины чулки над сеткой цилиндра и – дело сделано – вновь собрала воздушный фильтр, который будет работать.

Я обнаружила возле себя молчащего подмастерья.

Он спросил:

– Ваш муж знает, что вы делаете?

Как мужчина, сейчас он об этом уже не помнит.

23

Мальчик Бобсов лежал на траве на заднем дворе и глядел в небо. Я прекрасно знал, что он чувствует, или по крайней мере так думал, глядя, как транспортный самолет рассекает ясное безоблачное небо. Это же невыносимое запустение заполняло мои детские дни. Эта печаль вечно таилась где-то, и ее вызывало к жизни что-то неожиданное – например, мелкие черные муравьи, которые совсем не знали о моем существовании и спешили по цементной плите с неизвестной для меня целью. Я ощущал похожую печаль, изучая заплесневелый бабушкин атлас, эти лоскуты европейских народов, чьи красные и лиловые тона были моим исконным домом.

Затем Германия объявила мне войну. Мы, лютеране, были преданными подданными Британской империи, но в старшем брате взыграла немецкая кровь. Видно было, как его мускулы боролись сами с собой. Он был худ, как пастор, но гораздо выше и сильнее, и от вечной злобы его шея выдавалась вперед. Он купил мотоцикл и приезжал на нем на собрания. Праздновал день рождения Гитлера, маршируя вверх и вниз по главной улице Хандорфа. Плюнул пенящейся смолой на наш портрет короля Англии в раме и осмелился улыбаться, когда отец запретил бабушке – хрупкой и бледной, как фарфор, – убрать это преступление.

Я писался в постели. Меня задирали в школе. Отец отправил запрос на карту мира в «Нэшнл Джиогрэфик» в 1943 году – ему представлялось, что она меня успокоит. Когда она прибыла, война уже закончилась, и Карл наконец-то, после стольких усилий с его стороны, стал одним из двух урожденных южноавстралийцев, которых интернировали.

Мои родители переживали за него, и я добавил им страданий, бежав из дома, не попрощавшись и не объяснившись. (Я думаю об этом почти каждый день.) Моя жизнь состояла из страха и хаоса, но когда я прибыл в Мельбурн, то обратился к картам, как к родителю.

Зайдя в кабинет Себастьяна Ласки, я открыл дверь настежь и захлопнул так энергично, что драгоценные эскизные карты Тиндейла[67] поднялись в воздух и воспарили губительно близко к распахнутому окну.

– Вилли-вилли[68], – назвал он меня, услышав мое имя.

Вряд ли я когда-либо вновь выказывал столько энтузиазма.

Себастьян был картографом-библиотекарем в Государственной библиотеке штата Виктория. Такая была в те годы библиотека, когда не было должных правил каталогизации и на немногочисленных полках хранились местные сокровища, так что вероятно, это звучное звание Себастьян придумал себе сам. Это был широкогрудый мужчина с ногами, как заборные столбы, которые он оставлял голыми в любую погоду, даже когда иней покрывал пригородные газоны. У него была длинная челюсть, широкие высокие скулы и коротко стриженные седые волосы, уродливый шрам протянулся из угла рта почти до глаза. Я представлял его воином, которого неудача или позор вынудили удовлетвориться этой оседлой ролью.

Себастьян нанял меня своим помощником. Бог знает, чему бы он меня в итоге научил, не сбеги я вновь, на этот раз от Аделины, которая была причиной моего изначального побега из Аделаиды.

Мне был двадцать один год. Себастьян быстро полюбил меня, думаю, как любят бездетные мужчины. С ним мы читали карты, к примеру Виллема Блау «Terra Sancta quae in Sacris Terra Promissionis olim Palestina»[69]: его ученость населяла их призраками других схем, включая перемещение населения, извлекая жестокое вторжение Homo sapiens в земли, за которые потом соперничали христиане, иудеи и мусульмане. В этой выцветшей сепии я видел истребление неандертальцев, которые переселялись не из неутомимой жажды исследовать мир, но спасаясь от безжалостного врага.

Я знал его всего неделю, когда попросил помочь мне с кризисом, вынудившим нас бежать из Южной Австралии. К кому еще я мог обратиться? Какой неосторожный путь я мог выбрать? Я попросил одолжить мне пятьдесят фунтов, чтобы заплатить за нелегальный аборт.

Себастьян привел нас с Аделиной к себе домой, познакомил с женой. Должно быть, мы казались им сиротами – мы и были ими. Они кормили нас супом такими большими ложками, что те едва помещались нам в рот.

Себастьяну я доверил не только свою вину и муку, но и беспокойные чувства, вызываемые у меня картами. Это горе, сказал он. Предложил Юнга: Я очень остро ощущаю свою зависимость от вещей и вопросов, которые остались незавершенными и не отвеченными моими родителями и далекими предками.

Мне часто кажется, что существует некая безличная карма, которая передается от родителей к детям.

Я всегда был убежден, что просто обязан ответить на вопросы, которые судьба поставила еще перед моими прадедами, что должен хотя бы продолжить то, что они не исполнили[70].

Мой отец так и не узнал, куда я исчез. Я стольким ему обязан.

Себастьян отвез нас к специалисту по абортам в своем ржавом «хиллмен-минксе», а затем вернул домой. Он оставил нас с горшочком жаркого и пельменями. В то благословенное время я был его протеже, и он познакомил меня с пивом и взглядами на относительность добродетелей, которых придерживались Фрейд и Юнг – помню этот предмет наших разговоров в гостинице «Альбион» в Карлтоне. Здесь каждый вечер по пятницам, когда я все еще был счастливо женат, я узнал много ценного, включая то, что не стоит стоять на пепельнице, которая может захлопнуться на моей лодыжке столь же жестоко, как кроличий капкан. Именно в «Альбионе» я услышал, как он сказал: «Не слушай старого диггера[71]». (Потому что откуда бы еще кто-то узнал, что этот странный чужак воевал за Австралию?)

Обнаружилось, что я не переношу алкоголь и должен удовлетворяться одним бокалом. Семь жидких унций тут же срывали мои запреты, и я раскрывал Себастьяну такое, о чем никогда не говорил ни одной живой душе. Кажется, он поразился, узнав, что порой во сне я превращаюсь в реку. Попросил разрешения записывать. Кто еще на свете говорил бы со мной так? Благодаря Себастьяну я понял, что Фрейд ошибочно считал бессознательное архивом вытесненных сексуальных желаний, которые вызывают патологию или душевную болезнь, но его кумиром был Юнг. Мне очень повезло, сказал он. Было бы травматично признаться в моих снах про змея фрейдисту, но юнгианец может распознать в них благословение. Мой гигантский змей был отражением Всемогущей и Вездесущей силы «Бога», который живет в каждом человеке. Мои змеи часто имели усы, из-за чего он прижимал меня к груди, и он был столь крепок и велик, что никто в агрессивно гетеросексуальном «Альбионе» не смел сказать и слова.

Фрейд считал религию бегством и ошибкой, утверждал Себастьян. Верно же было совершенно обратное. Религия была «непосредственной связью» между всеми народами, между нами с черными и другими, известными как «дикари». Хотя все религии различались, говорил он, архетипы и символы оставались теми же. «Ваш змей – не ваш пенис, – заявил он, – это бог».

Оглядываясь назад, я подозреваю, что он был из польской аристократии. Поразительно, что я так и не спросил его об этом. Я невежественно воображал его шрам военным ранением, хотя тот, очевидно, был получен на дуэли в Гейдельберге или Бонне. Себастьян был из старинного рода, полагаю, и перевез те гигантские суповые ложки через океан по причине, о которой я никогда не узнаю.

Он сказал мне, что Юнгу приснилась Первая мировая война в ноябре 1913 года, до ее начала. Великому человеку приснилась карта, по сути, великий потоп и смерть тысяч людей. Он видел, как кровь покрывает северные и нижние земли между Северным морем и Альпами. Он видел мощные желтые волны, дрейфующие обломки цивилизации, бесчисленных утопленников в море крови.

Помню, как вышел из «Альбиона» тем желтым зимним вечером. Я все еще вижу угол Лигон-стрит и Грэттен-стрит и точно помню целые предложения, процитированные Себастьяном. Я искал, но так и не нашел их в книге. Он сам их придумал? Был ли мой учитель безумен?

Тот вечер был в июне 1950 года. Себастьян и его махонькая женушка были двумя из трех наших добрых друзей в Мельбурне – третьим был Мэдисон Ли, первый медбрат и первый чернокожий, с которым я познакомился. Какой диковинкой был Мэдисон в тот год, когда политика Белой Австралии действовала в полную силу! За несколько лет до этого правительство не желало выпускать чернокожих солдат на берег, но Мэдисону разрешили остаться как «личности выдающихся достоинств», что, как он утверждал, было недоразумением. По правде, сказала Аделина, он спас сына австралийского генерала. В любом случае он работал в ту же смену, что и Аделина. Он был ее и моим другом. Он готовил острые блюда по-луизиански с ябби из ручья Мерри. Видимо, это было étouffée[72], хотя мы никогда о таком не слыхивали. Еще он пел после ужина в квартире в Восточном Мельбурне. Его «Мона Лиза» звучала лучше, чем у Нэта Кинга Коула[73]. Раз или два он приводил девушку, но привычки у него были убежденного холостяка. Я имею в виду его изящество, его изысканность, его щегольскую чистоплотность, боль и томление его бархатного голоса.

Мне было легче оттого, что он находился рядом, когда у Аделины отошли воды, и спокойней, что он поехал с нами в больницу. Он составил мне компанию в приемной, где мы ели пироги с мясом и пили фанту с беспечностью невинных мальчишек.

Но когда появился акушер в операционной форме, тут же стало понятно, что что-то пошло не так. Я увидел это на узком, словно выточенном лице врача: какой-то выверт, гнев – и подумал: «Они оплошали, она погибла». Я взглянул на Мэдисона, и он увидел то же, что и я. Врач хотел говорить со мной.

– Нет, – сказал он, – наедине.

Я проследовал за ним по коридору, ненавидя свои дурацкие скрипучие туфли. Не знаю, куда мы пришли. Была ли это «смотровая»? Помню люльку, недовольную медсестру. Они оба посмотрели на меня с жутким сочувствием. Я подумал: «Я выращу ребенка один. Буду заботиться о нем вечно».

Но затем я увидел, что это н наш ребенок. Он был черным, с густыми черными волосами.

Доктор сказал, что ему жаль.

В моей голове бушевала песчаная буря. Я покинул комнату и потерялся в больнице. Появился в кухне, затем была улица и бесчеловечные трамвайные пути, мокрые от летнего дождя. Я был бурей ярости и горя, вилли-вилли, двадцати одного года, собирался совершить поступок, который займет секунду и будет длиться всю жизнь.

От Сиднея до Таунсвилла, 1300 миль

1

Через две недели автомобили «Редекса» стартуют из Сиднея. Мы переехали из частного казана в общий котел. В шоу-рум кипела работа, тут храм Автомобиля «Редекса» номер 92. Когда-то скромная загородная машинка, наша демонстрационная модель стала свирепым зверем, четырехглазым, с защищенными сеткой головными фарами. Мы приделали мощный кенгурятник и нанесли наклейки «Калтекса» и «Эс-Пи-Си»[74]. Коротышка продавал с витрины, принимал заказы в спекулятивном сером костюме. Никто, казалось, не понимал, что я тоже буду водителем.

Машина обречена порвать одну-другую рессору. Замена привела бы к потере баллов. Вечерами мы облачались в комбинезоны и возвращались к тренировкам: меняли шины и рессоры.

По ночам муж в трусах проделывал зарядку канадских летчиков, а я лежала в постели, и смотрела на него, и гадала, сколько денег заплатить Беверли, чтобы уговорить ее остаться с детьми. Я лежала в темноте, воображая ее лицо, как она с наслаждением мне откажет.

Ах, она ждала этого, заявила она, когда я затронула тему. Она понимала ситуацию, сказала она мне. Я использовала Баххубера, чтобы оставить ее в Марше, а теперь она вынуждена стать моей няней. Что ж, ей опротивел Баххубер. Что я думала об этом?

Я сказала, что это грустно, конечно.

– Я что, глупая? – поинтересовалась она.

«Да, – подумала я. – Я глупая. Мне бы пришлось остаться дома».

– При чем тут Баххубер? – спросила она. – Давай, – сказала она. – Колеси по стране. Мне больше негде жить.

Спасибо тебе, боже, добрый милый Иисус, будь благословенно твое спасение.

Баххубер носил шорты даже в холодную погоду, а моей сестре не нравились его ноги. Коротышка учил его, как убирать стремянку рессоры, класть доску между ушком подвески и землей, затем натягивать пружину так, чтобы ушко достигло точки, где можно приладить стремянку. Я собиралась за руль. Серьезно собиралась. Набрала запасных зажимов на вторые листы, чтобы уменьшить упругость подвески, когда будем проезжать ухабы и стиральные доски.

Русский шпион изменил своей стране[75], и газеты полнились фотографиями московских громил, пытавшихся втащить его жену в самолет. Бен Калво прибежал в шоу-рум с последними новостями, твердя да-да-да, «Не беспокойтесь о русских. Взгляните на это».

Там была привлекательная женщина с выпяченной грудью. Гленда Кловердейл стала чемпионкой «Нечего терять». Я бы не поверила ей ни на мгновение.

Кончился сезон яблок. Я составила огромную карту Австралии для шоу-рум, а Беверли перехватила ее у меня. «Прости, – сказала она. – Подумала, что больше в этом смыслю». Затем она забрала моих детей, чтобы те помогли ей раскрасить карту. Сначала мне было приятно.

Двоюродные братья наконец-то заинтересовались Ронни и Эдит. Вместе они написали на окне ИСПЫТАНИЕ РЕДЕКС 1954 люминесцентным оранжевым. Сделали зеленые флажки, чтобы отмечать продвижение Автомобиля № 92 по земле черных, которую не пересекал еще ни один «холден». Мне не нравилось, что мои детки жмутся к тете, и она, конечно, это знала. Но я получила то, что сама хотела, разве нет?

После чая местные семьи стояли в темноте улицы и пялились в окно шоу-рум, пока дети добавляли подробности на карте: РЕШЕТКА[76], КАНАВА, ПЕРЕПРАВА, ГЛУБОКАЯ ПЫЛЬ и т. д.

Я собирала шиллинги для телефонных будок вдоль дороги. Прятала подарки детям, которые они находили бы каждый день, пока меня нет: ленты для Эдит, например, или миленькое колечко. Я купила значок шерифа для Ронни. Раскошелилась на «Волшебное пианино Спарки»[77], настоящий «альбом» с тремя десятидюймовыми пластинками, шесть сторон, общее время звучания двадцать минут.

Коротышка не хотел везти лишние шины на крыше, но у нас не было выбора. Запасной бак горючего занял слишком много места, тут мы тоже ничего поделать не могли. Коротышка занял каждый дюйм пространства. Мы смеялись над Баххубером, пакуя атлас его бабушки и книгу под названием «Ответ Иову»[78]. Он обладал первой быстросохнущей рубашкой, что я видела.

Данстен все еще путался у нас под ногами, но я ожидала, что мы скоро от него избавимся. Баххубер не взял штанов, только рубашки и шорты. Он предпочитал быть босиком, чем в потных туфлях.

Наша страна убивала белых людей, осмелившихся пересечь ее, бедняги Бёрк, и Уиллз, и Лейкхардт[79]. Теперь мы столкнемся с землей-убийцей. Нас ждали дороги с пылью в два фута глубиной. Мы собирались обогнуть весь наш смертоносный континент в той же машине, на которой Джо Блоу[80] ездил на работу. Нам было неприятно слышать, что Баххубер сравнивал нас с псами, которые метят свою территорию мочой.

Мы появились на первой полосе «Бахус-Марш Экспресс»: Коротышка и я вместе со всеми «холденами», которые уже успели продать. Признаюсь, это было восхитительно. Я воображала, что это и есть слава. Мне позвонили из мельбурнского «Аргуса». У них было заявление от соперницы, известной как Бабуся Конвей: «Мой девиз – никогда не трогать двигатель, – сказала она. – Вечно кличешь беду, поднимая капот».

Прокомментирую ли я эту чепуху?

Я отказалась, и Коротышка разозлился. Сказал: «Очнись, Айрин». Мы участвовали для дела. Я должна быть готова к Сиднею, где все узнают, что я женщина-водитель. Учитывая вышесказанное: конечно, Коротышка был сыном своего отца, и когда он наконец направился из Марша в Сидней, то организовал эскорт новых владельцев «холденов», которые сопровождали его из города по аллее Славы. Он решил, что это будет «достойно статьи».

Я хотела, чтобы дети проехали с нами эти первые несколько миль. Но затем оказалось, что Эдит с Элис Тадболл шили форму для девочек-скаутов, а Ронни с кузенами куда-то пропал. Я не позволила этому все испортить. Не обиделась, когда наш штурман влез на заднее сиденье и принялся изучать свод правил «Редекса», словно это чтение поможет нам победить.

– Тебя укачает, – сказал муж.

– Нет, не укачает, – ответил Баххубер.

И вот такой скукой началось Испытание «Редекс» – тихо и обыденно, как воскресная поездка. Я не знала, что задумал Коротышка. Мы выехали из нашей милой плодородной долины, и я не предполагала, что скоро превращусь в ронган. Впереди нас ждал подъем с равнины вверх по Красотке Салли (спящему лысому вулкану), по дороге, на которой вскипал радиатор, с опасным участком – крутым поворотом возле вершины. Я не могла дождаться, когда почувствую наш двигатель в деле.

Впереди не было автострад, только шоссе Юм с желтыми гравийными обочинами, порванными ремнями вентиляторов, тормозными следами фур – двухрядная дорога с мостами, слишком узкими для двух автомобилей. Шоссе провело нас через улицы зажиточных городков: Эероа, Вайолет-Таун, Гленрован, Беналла, Уонгаратта. Мы прибыли в Джасс, в Новом Южном Уэльсе, по дороге, под завязку утыканную работающими ночь напролет кафе для водителей грузовиков, мастерскими с запчастями и автомобильными магазинами.

– Видите, – сказал наконец Баххубер.

Он имел в виду придорожный столб.

Мы не ответили.

– Шестьдесят три мили до Янга. Это Лэмбинг-Флэт.

– Это факт?

Я не знала про так называемые мятежи в Лэмбинг-Флэте[81]. Да и откуда? Они случились столетие назад, кажется. Вдоль дороги на Лэмбинг-Флэт жили тысячи китайских золотодобытчиков.

– Бедолаги, – сказал он с чувством. Эти мерзкие белые золотоискатели снесли палатки китайцев и своровали все, что нашли внутри. Была стрельба, и полиция атаковала с шашками наголо, один человек погиб.

Я подумала: «О нет». Сжала мужнину руку, но он все равно остановил машину.

– Вылезай, – сказал Коротышка нашему штурману. – Да, ты. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– Конечно.

– Просто прогуляйся немного. Скажи мне, что видишь.

Я подумала: «Он уедет. Оставит Баххубера в Джассе».

– Нет, не надо, – сказала я.

Коротышка ждал за рулем.

– Пожалуйста! – попросила я.

Между тем Баххубер торчал на дороге, глядел в окно пекарни. Затем он встал на сплошной двойной, а мимо него с обеих сторон летели машины.

– Милый городок, – сказал он, когда вернулся.

– И? – спросил Коротышка. – Что ты увидел?

– Хорошие здания времен Золотой лихорадки, – начал он. – Все деньги вложены в суд и пабы.

– Есть китайцы?

– Ни одного. – И он оскалился, зубы такие белые на загорелом лице.

– Кровь?

– Ни капли, рад доложить.

– Ты штурман, – сказал Коротышка. – Ты говоришь о том, что происходит сейчас. Мне плевать, что случилось сто лет назад.

Мне было стыдно. Я улыбнулась нашему бедному штурману, чтобы он знал, что я за него.

Коротышка влился в поток машин.

– Я был шофером у китайского травника, – сказал он. – Мой отец продал ему «модель А». После я жил с его семьей на Литтл-Бёрк-стрит. Мистер Гун, так его звали.

Я подумала: «Вот она, еще одна пытка, о которой он мне не рассказывал».

– Умный был человек, этот травник, – продолжил муж. – У него была маленькая вельветовая подушечка, он клал на нее руку пациента и нежно ее гладил. Гуны хотели, чтобы я поехал с ними в Китай. Если бы отец не нуждался во мне, я бы так и сделал. Так что когда ты говоришь мне про все эти дела, ты понятия не имеешь, что я думаю. Я за всю свою жизнь не видел, чтобы с детьми обращались с такой добротой.

И тогда я полюбила его, полюбила больше, чем когда-либо. Он вырос без матери, был воспитан жестоким отцом. Он был чудом, в таком дерьме сохранил способность любить. А теперь он на Испытании «Редекс». Это было немыслимо. Знаки на дороге поменялись с белых на желтые, и мы оказались в другом мире. Мы ехали к старту, вдоль омытого дождем узкого шоссе под облаками цвета засаленной шерсти, через широкие, пропитанные влагой зимние фермы, нескончаемую зелень пастбищ, далекие горы Большого Водораздельного хребта.

В Миттагонге – в семидесяти милях от Сиднея – я увидела поджаренный на солнце песчаник, камедные деревья с корой, как слоновья кожа: я оказалась в водительском раю. Именно здесь мы впервые услышали рев мотора. Не грузовик, но что-то большое. Он звучал, как трактор, летящий со скоростью сто миль в час.

И тогда мы увидели его проезжавшим мимо: ублюдка, дьявола, осу из грязевого гнезда. Дэна Бобса, врага счастью моего мужа. За ним ехала полицейская машина с мигающими маячками. Ублюдок, ублюдок. Я бы убила его, если б могла.

2

Я заказал себе свод правил «Редекса» и дорогой арифмометр «Курта»[82], чтобы подготовиться к своей роли. Боббсики дразнили меня из-за книги, так как считали правила очевидными, а что до арифмометра «Курта», они о таком и не слыхивали.

«Курта» был прекрасен так же, как и линзы «Цейс», но я ни за что не купил бы его в обычной жизни. К счастью, «Редекс» – это состязание, где средняя скорость значит все. Как неустанно повторяли официальные представители, это не ралли, а изнурительное испытание механизмов в «условиях глубинки».

То есть мы должны доказать, что наша машина надежна. Если мы прибудем минутой раньше, потеряем очки. То же, если приедем позже. Задачей «Курты» было постоянно рассчитывать скорость, требуемую для прибытия вовремя. Я вводил предписанную среднюю скорость, официальное расстояние, показания одометра, приведенную скорость в милях в минуту. Потом никто уже не шутил об этом.

В своде правил указывалось, что оценивается исключительно надежность. Нельзя производить серьезную перестройку двигателя, трансмиссии, шасси или подвески. Детали были покрашены специальной краской, видимой под ртутной лампой. Нас повсюду поджидали проверяющие, докучливые, как полицейские.

Что до самой полиции, она нас ненавидела. Она знала то, чего не признавал свод правил: все водители были маньяками и намеревались состязаться в скорости, сжигать друг друга дотла, мчаться от 100 миль в час, вырываться вперед, наверстывать время, чтобы порой давать себе передышку или устраивать починку и наладку, но всегда, что бы они ни говорили в интервью, заставлять других участников «глотать пыль».

Мы въехали в Сидней на скорости 30 миль в час.

3

Ни Коротышка, ни я никогда прежде не были в Сиднее. Не смейтесь. Мы никогда не видели гавань Дарлинг, Мост, трамвайчик на Бондае, паромы, никогда даже не покупали фунт креветок. Как муж сказал уличному фотографу, мы были начинающими предпринимателями из Бахус-Марша.

Мы впервые попробовали устрицы «Килпатрик»[83]. Чуть не забыли, зачем приехали. Это был шок: в конце дня въехать на Сиднейскую выставку и увидеть, против чего мы пошли – двести шестьдесят семь суровых соперников, снабженных массивными кенгурятниками, в боевой раскраске, расположившихся на грязном гоночном треке внутри павильона. Лекс Дэвидсон, Джек Брэбем. Все доки собрались на забег[84]. Пресса была там, камеры вспыхивали разом, кластерами, как на поле боя. Кошка может взглянуть на короля, так что мы подошли к команде Джека Дэйви. Он сказал: «Привет всем!», как он это делает на радио. Через две машины сгрудились кинокамеры, мечтающие о славе. Дэн Бобс все еще участвовал в гонках с фальшивыми зубами и фальшивой улыбкой, в обнимку с двумя хорошенькими девушками из команды «Уименз Уикли».

– Придется отдать ему должное, – сказал его сын. – Он не сдается.

Сдайся. Откажись. В урне я нашла утренние газеты.

БЕЗУМНОЕ ЛИХАЧЕСТВО ПЕРЕД ЛИНИЕЙ СТАРТА

Мистер Бобс наткнулся на камень и повредил крышку на дифференциале, из-за чего потерял много масла. В Беналле он наполнил картер трансмиссионным маслом и рванул в Миттагонг, где ему поставили новый дифференциал. Он наверстал потерянное время благодаря сержанту Коуди и констеблю Уизерзу, которые патрулировали шоссе – они и сопроводили бывшего авиатора на выставку, где его уже ждали почитатели.

Дэн Бобс, прочла я, «хорошо известен моторному братству». Не думаю, что это так. Он также «лукавый проказник», шутник, персонаж, подозреваемый в розыгрышах с гелигнитом в предыдущих автоиспытаниях, из-за чего его и прозвали Опасным Дэном.

Репортер узнал о существовании второго водителя мистера Салливена («мой маленький англичанин», по словам Дэна Бобса), а также сообщил бывшему авиатору, что его сноха едет в «холдене» № 92.

– Женщины могут носить комбинезоны сколько вздумается, – заявил Бобс, – но они не могут учить свекра, как яйца трескать.

Сообщалось, что он не терпел, когда женщины «засоряют состязание».

– Не волнуйся об этом, – сказал муж. – Забудь.

Как обычно, он не понимал, что его отец готов уничтожить нас любым доступным ему способом.

Баххубер нашел пансион в десяти минутах от линии старта. Хозяин был после инсульта, так что не отдал нам лучшее кресло перед радио. Мы не могли слушать новости Эй-би-си, поэтому хозяйка взяла на себя труд обеспечивать нас газетами по утрам, по шиллингу за каждую. Также нам не позволили пользоваться ее телефоном, и мне пришлось вернуться на выставку, где красные телефонные будки выстроились возле туалетов, предлагая на обозрение единственного человека, которого я не хотела видеть.

Дэн, окруженный своими подданными, снял шляпу и поклонился мне.

Водители столпились у телефонных будок, звеня монетами в карманах, словно их гениталии были из серебра. Эти же шутники считали смешным, что я ношу комбинезон. Мне было плевать. Я ждала. Только добравшись до телефона, я увидела, что мой свекор в соседней будке – устраивал представление, салютуя мне. Я отвернулась и услышала, что Ронни пошел к магазинам купить лимонад, а Беверли все еще в парикмахерской. Дэн теперь нагнулся, завязывал ботинки, не заботясь о тех, кому не терпелось поговорить с женой. Я проигнорировала его в пользу Эдит, которой была нужна помощь с рецептом клецок в золотом сиропе. Мы как раз занялись маслом, когда раздался громкий удар.

Я не знала, на каком я свете.

Будка Дэна подпрыгнула в воздух. Упала на бок. Я увидела трубку в траве.

Мой телефон сдох. «Бедняжка Эдит, – подумала я, – бедная девочка». Побежала сквозь поток слепящих вспышек. Я была в слезах, когда вернулась к Коротышке.

Сказала, что его отец пытался меня убить.

Мне было сказано расслабиться. Подрыв туалетов – излюбленная шутка Дэна. Он меня убил? Нет, не убил. Если бы хотел, он бы это сделал. Я лежала без сна много часов, думая, что муж должен был за меня заступиться. Я проснулась, обнаружив свое фото на первой странице. Уродливая женщина в комбинезоне, рот как порванная рогожа.

«РЕДЕКС» НАЧИНАЕТСЯ УДАРНО.

Я была Айрин Бобс, напарницей-водителем «холдена» № 92. Я была «по чистой случайности» снохой Опасного Дэна Бобса. Во время вчерашнего взрыва мистер Дэн Бобс вел «серьезный разговор» с сержантом «Диком» Уортингтоном из полиции Нового Южного Уэльса. Двое мужчин находились на значительном расстоянии от пострадавших телефонных будок.

Репортеры уже обошли всех участников-мужчин. Они добрались до Бабуси Конвей (машина № 28), которая была очень рада сообщить свое мнение обо мне. Я должна перестать устраивать розыгрыши. Я должна носить юбку. Я должна водить осторожно, и тогда не придется подражать всем мужчинам, которые погнали вперед, чтобы починиться перед контрольным пунктом.

Журналисты застали меня за работой возле машины. Я прокомментирую?

Нет.

Мой свекор плохо отзывался о женщинах-водителях. Что я думаю об этом?

Учитывая, что он пытался меня взорвать, я сказала, что он, должно быть, слегка нервничает.

Планирую ли я победить его, хотели они знать.

Я сказала, что я его порву. Будь я футболистом, это было бы нормально, но теперь меня прозвали ВОИНСТВЕННОЙ БОБС.

Коротышка, казалось, ничего из этого не слыхал. Он хотел купить мне хорошенькое платье для фотографов, но нам нужно было посетить лекцию по безопасности на дорогах от Совета безопасности на дорогах и Транспортного отдела полиции. Мы проверили воздух, шины, воду, масло, закрепили все, что могло разболтаться. Я воспользовалась помадой для фотографов, которые так и не пришли.

Переднее сиденье должно находиться на удобном расстоянии ног водителя, так что штурман вынужден приспосабливаться, и колени Баххубера согнулись и уперлись в приборную панель, где им и придется оставаться восемнадцать дней. Он разбирался с хитроумным прибором, подсчитывая, как поддерживать рекомендуемую среднюю скорость 22 мили в час.

Мы выехали с установленным интервалом одна минута, после чего пришлось вытерпеть истерику от полиции Нового Южного Уэльса. По закону мы должны были ползти, и нас обогнал поток воскресных водителей и хвастунов в низких «холденах» с обрезанными кулачковыми валами. Их младшие братья подкрутили светофоры, чтобы мы останавливались и подписывали альбомы для автографов.

Баххубер начал выдавать нам инструкции, основываясь на арифмометре «Курта». Мы увидели море в Ньюкасле, а затем кружили по бушу, обгоняя фуры. Затем ландшафт переменился, и медленные коричневые реки начали петлять и змеиться в аляповатой зелени. Между Тари и Коффс-Харбор нас застиг ливень, затем были ананасы и бананы, как в чужой стране с ярко-зелеными холмами, и шоссе было грязным, как выпас свиней. Местные проявили характер и поменяли дорожные знаки, но надо отдать должное «Курте» – он был прекрасен. Коротышка вел. Я вела. Штурман был спокоен и ровен.

Я привезла нас в Брисбен после тысячи миль воскресного вождения. Коротышка, к счастью, пропустил мои комментарии сиднейской прессе. Той ночью мне приснилось, что я родила ребенка, которого суд постановил у меня забрать. Мое преступление не называлось.

4

Это были тропики со всеми вытекающими. Сотни потных миль я дышал миссис Боббсик в шею – кожа у нее, как у сестры. Это была суровая дорога с валунами, пересохшими ручьями, приливными каналами, выбоинами, глубокими ямами, заросшими кустарником поймами рек, редкими холмами, хотя самое большое затруднение вызвала путаница из-за двух противоречащих друг другу официальных карт. В этом скандале пятьдесят машин были несправедливо оштрафованы, а их команды потеряли двенадцать часов отдыха, подавая на апелляцию против нечестности и непрофессионализма. Мои два водителя, напротив, легко нашли пансион и телефон позвонить детям. Штурман заслужил большой почет.

Пришло время целомудренного сна под остывающей машиной. Никто не знал моих снов. Утром явился муженек Боббсик, гладко выбритый, благоухающий «Олд Спайсом» и детской присыпкой, его черные волосы приглажены на идеальной голове. Хорошо ли я спал? Как лунатик – но я этого не сказал.

– Молодец, – одобрил он.

Сегодняшняя дорога будет кошмаром. Он не нуждался в соблюдении средней скорости.

– А как насчет потайных контрольных пунктов?

– К черту эти тайные контрольные пункты, – вскричал он, натягивая желтые замшевые перчатки. – Машина сдохнет, – сказал он.

Официальная карта описывала дорогу как «волнообразную», что означало серию скатов, на которых машина взлетала. Эта дорога «волнилась» сквозь заросли тоскливой субтропической бригалоу, коричневой травы, сонных ручьев, чьи убийственные альтер эго когда-то разорвали берега и оставили изрезанные склоны и каменистое дно, которое я бы никогда не осмелился пересечь на автомобиле. Я полностью доверял способностям Коротышки, хотя его глаза всего на несколько дюймов выглядывали из-за руля. Карта сообщала о ПЕРЕПРАВАХ И ВНЕЗАПНЫХ ОБРЫВАХ, и я держал голову прямо, когда нас заносило и вело, а руль скользил под идеальными желтыми перчатками водителя.

На прямом отрезке 2,5 мили нас обогнал Фрэнк Клейниг на «пежо 203», затем рабочая команда «Хамберских суперснайперов», которые были достаточно милы, чтобы помахать.

Миссис Боббсик настояла на остановке. Она боялась проколоть шину из-за повышенного давления на жаре. Они сняли сорок фунтов – муж две шины, жена остальное. Нас обогнала команда Кена Табмена.

Теперь миссис Боббсик села за руль. У нее была милая горбинка на носу. Она сообщила, что «старый шельмец» висит у нас на хвосте.

– Пропусти его.

Но ее носик не был готов уступить.

– Это не ралли, – сказал ее муж.

Мы ехали в пыли Табмена, и Дэн, старая серая акула, атаковал нас сзади. Дорога была узкой, ухабистой, украшенной разбитыми ветровыми стеклами. У нее были мягкие края, и я боялся, что мы скатимся с них. Коротышка вцепился в переднее сиденье и высматривал кенгуру.

Глаза миссис Боббсик слезились от пыли или из-за семейных проблем.

Коротышка повторял: пропусти его, пропусти.

– СЪЕЗЖАЙТЕ В ДРЕНАЖНЫЙ КАНАЛ, – сказал я.

Она проделала это великолепно, грациозно скользнув вбок, так что серый «плимут» медленно проехал мимо. Она вся залилась краской. Кто бы мог подумать, что это будет казаться танцем, пусть даже с пылью и опасностью и ее мужем, дышащим мне в ухо.

– УХАБЫ. 9 МИЛЬ, – объявил я.

Я подумал: вот оно. Наконец-то настоящая жизнь.

Затем был мощный удар, и я узнал жестокую пощечину гелигнита. Внутренности подступили к моему горлу, а задница размазалась по дороге.

– Контролируемый взрыв, – сказал Коротышка. – Прими как шутку.

– РЕШЕТКА через два километра.

Теперь стиральная доска, в пыли «плимута». Я ждал второго взрыва, пока мы дребезжали от тряски шестьдесят миль в час, а миссис Боббсик выкрикивала слова на «Б», «Х», «П», «Е», словно женщина в родах.

Боже, она меня взбудоражила. Я бы не пропустил это ни за что на свете.

5

К тому моменту, я полагала, в мои комментарии сиднейским журналистам уже заворачивали рыбу с картошкой фри. Если так, этого было мало, чтобы спасти меня от наказания. Муж читал мне сиднейскую прессу в Брисбене. Не сказал ни слова. Варился в этом тысячу двести миль. Только когда мы трудились над перегретыми шинами, он решил, что пора поговорить.

Он разочарован, заявил он.

Дело не в том, что я сказала о его отце. Дело в ущербе, который я нанесла нашему имени. Для этого ведь мы поехали на «Редекс». Я-то думала, мы здесь для того, чтобы ему было к чему стремиться, но я ошибалась. Мы участвовали в «Редексе», чтобы «прорекламировать» знаменитый бренд.

От него несло Данстеном.

Он сказал, нужно иметь сноровку в общении с репортерами. Одно дело критиковать его отца, но возможно, я могла бы поучиться у Дэна, как он использовал газеты. Это своего рода искусство.

Искусство. Дрянь. Он выбил у меня почву из-под ног и сам не знал, что натворил.

Мы остановились в Тулуа, как-то так писалось это местечко, всего в нескольких милях от милого пляжа, которого я так и не увидела. Там была заброшенная автозаправка и работающая телефонная будка. И я узнала, что у Ронни корь. Беверли ждала, что позвонит врач, так что освободи линию.

Вновь оказавшись на дороге, я спросила мужа, что нам теперь делать. Он сказал, надо наверстывать время.

Считается, что с Гладстона начинаются чудеса Большого Барьерного рифа. Я помню трубы кораблей и свое отчаяние из-за того, что врач до сих пор не прибыл в Бахус-Марш. Мы были в полутора тысячах миль от Ронни. В этот день я вела на том самом «Отрезке ужасов», уместно названном за каждую минуту проезда. Неожиданное утешение пришло от Баххубера. Я была так благодарна за его ободряющий жест, когда мы упали в ручей и ударились бронированным дифференциалом о камни.

– Отличный ход, – сказал он.

Затем вел Коротышка, выдавливал скорость, но его сильно вело на поворотах, и он чуть не врезался в «плимут» Дэна: тот перевернулся и лежал посреди сахарного тростника. «Не останавливайся, – подумала я. – Мы не можем позволить себе такую роскошь». Как же было грустно ощутить торможение. Он все еще оставался отцовским псом.

6

Первые аборигены, которых я увидел, раскачивали «плимут» Дэна. Когда я перешел дорогу, машина перевернулась и вновь встала на колеса, подрагивая, дымясь в гнезде сахарного тростника. Рыжеволосый напарник-водитель уже сидел за рулем.

Пока Дэн проверял все стекла автомобиля, новые друзья алчно его облепили.

Трудно было понять, о чем шла беседа, хотя голоса спасителей становились все напряженнее.

Был там мужичок потише, лет шестидесяти, не высокий, как его младшие приятели, но широкий в плечах и с грудью колесом, с выдающимися бровями, с красными полузакрытыми глазами, седой растительностью и озорным настроем. Молодые мужчины держались стаей, настойчиво договаривались, колебались, но не отклонялись от курса. Дело было в Дэне, у которого, как он заявил, не было бакшиша.

Старик не проявил интереса к этой размолвке. Все его внимание сосредоточилось на мне.

Я протянул руку. Он пожал ее.

– Где ты вырос?

– Под Мельбурном. Далеко.

– Чертова река Ярра, – сказал он без желания объяснять. Затем вдруг он дернул меня за волосы. В тот момент мне показалось это странным. Теперь мне это кажется еще страннее.

– Настоящий белый, – сказал он.

– Я Вилли. Вилли Баххубер.

– Никакой ты не Баххубер, – заявил он.

Кожа на голове болела, но он улыбался. При мне были водительские права, я ему показал.

– Настоящий белый, – улыбался он.

Прошло много дней, прежде чем я понял, что он знал больше меня. В любом случае я бы никогда не допустил мысли, что он говорит с сарказмом.

Я подумал, боже. Возможно, его предки были убиты белыми людьми.

– Гулболба? – спросил я, потому что в моем представлении холм был в этой местности.

– Баххубер, – ответил человек.

Возможно, я неправильно произнес «Гулболба».

– До свидания, – попрощался я. Двигатель «плимута» зарычал. Воздух был полон взметнувшейся пылью. Мои голени заныли от ударов гравия. Молодые мужчины бросили пару камней в улепетывающий «плимут», а затем повернулись к Коротышке, который уже держал руку в кармане.

Старик еще раз хотел дернуть меня за волосы, но я был уже готов к этому, и он засмеялся, когда я перехватил его запястье.

Вернувшись в машину, я взял в руки планшет и карту. Ничего не сказал про трагическую историю людей, которых Коротышка обозвал «бунгами»[85].

10,2 МИЛИ. НАЛЕВО, НАПРАВО, ПОВОРОТ НА РУЧЕЙ.

Дорога была жесткой. Ушло восемнадцать минут, прежде чем мы достигли места, где показался обзор на ручей, и я увидел на западе, среди переплетенных, омытых водой стволов деревьев другую машину с «Редекса», «холден», агрессивно украшенную гоночными стикерами, с номером, который мне лучше не упоминать. Машина застряла носом вниз, почти вертикально, уткнувшись в почти пересохший ручей. Перевернутые автомобили скоро станут обычным делом, но в ту секунду это казалось невозможным. Задние колеса были запрокинуты в воздух, обнажая рессоры, словно гениталии трупа. Коротышка тихо затормозил и заглушил двигатель. Дал знак выйти из машины и оставить миссис Боббсик.

Мы позвали «ку-и». У ручья было тихо, никаких птиц, кроме унылого курравонга[86], который кричал, как потерявшееся дитя. Вскарабкались по сучковатому стволу дерева, лежавшему в ручье, в открытое окно водителя – маршрутные карты разбросаны спереди и сзади, а в зажигание вставлен ключ. Стоял сильный запах бананового пюре.

Разбитый автомобиль выглядел столь опасно покалеченным, что я бы не осмелился приблизиться к радиатору, но Коротышка, представив, что это он мог разбиться насмерть, объявил, что радиатор почти остыл.

В нем сейчас было что-то до странности вороватое: он влез по ветхому стволу дерева на затапливаемый берег и стоял, как дух леса в желтых перчатках, левая рука подпирает правый локоть, а правая касается ярко-красного рта.

– Скажи ей подъехать сюда на машине, – объявил он наконец.

– Как?

– По тропе, по которой мы прошли.

– Она не сможет сюда проехать.

– Просто скажи ей, Вилли.

В первый раз он назвал меня по имени.

7

Машина остановилась, муж пропал. Баххубер стоял у моей открытой двери, извинялся, что разбудил: случилась авария. Не могла бы я подъехать на машине по тропе у ручья. Я так и сделала, полагая, что это миссия милосердия.

Но затем Коротышка объявил, что мы должны снять листы рессор. Я спросила, не собирается ли он сделать свою жену расхитительницей могил. Он подмигнул, и я поняла, что он решил как-то схитрить.

Мы с Баххубером старались раскачать каркас точно так же, как это делали в Бахус-Марше. Воняло гнилой листвой, и запах еще держался на нашей одежде, когда мы прятали ворованные рессоры и клипсы под своим задним сиденьем.

Никто не говорил мне, что мы сможем воспользоваться этими рессорами без штрафа. Муж держал это от меня в тайне. Наблюдатели «Редекса» наносили радиоактивную краску на детали автомобилей. И если мы поставим украденные рессоры, счетчик Гейгера это распознает. Глядя на этот обман, я думала о миссис Маркус.

Оставалось еще шесть часов езды до Таунсвилла, и, припрятав рессоры, мы заторопились: скорей, ну же, жми на газ. Я сказала, что меня зовет природа. Он ответил: очнись. Я подумала: он потратил время на помощь отцу, теперь может потратить немного и на меня. Демонстративно взяла первую страницу газеты с моим интервью подтереть зад. Если он и заметил, то не прокомментировал.

Штурман наверняка думал, как и все мужчины: я должна снять комбинезон и остаться голой, как Ева, прямо на трассе. И я прошла подальше вверх по ручью, где скопились сломанные ветки, листва, деревья, вынесенные потопом. Я взяла с собой садовую лопатку, но наткнулась на огромное дерево, вырванное с корнем, из-за чего рядом осталась воронка шесть футов глубиной. Копать не пришлось. Я раскачивалась над воронкой в чем мать родила, цепляясь за корень дерева, измазанный глиной.

Зов природы оказался лишь шепотом. На стенах воронки всего в футе от поверхности я увидела корни, опутавшие кости. Первая рассыпалась в моих руках, и я увидела множество других – кладбище, тошнотворно. Дело в том, что это были не животные. Их было так много, должно быть, черные.

Я вытащила человеческую челюсть. Вернулась. Поспешила надеть комбинезон. Я женщина настырная. Вернулась в раскоп, где смогла достать человеческий череп из потревоженной почвы.

Он был крошечный, хрупкий, готовый вот-вот рассыпаться, как яйцо эму. Я мать. Я знала, каково держать нежного младенца, и понимала, что это скорее всего маленький мальчик, а все эти кости вокруг него – его семья. Он был вполне чистым и очень легким и, казалось, обратится в пыль, если я буду неуклюжа. Я сунула лопатку в задний карман и взяла его обеими руками, и понесла, осторожно, словно чашу с водой, назад сквозь сухой кустарник и травы.

Придя к машине, я показала им, что у меня было.

– Ничего, – сказал Коротышка. – Я поведу.

Ему больше нечего было добавить.

Штурман открыл мне заднюю дверь, но затем встал передо мной, вглядываясь в моего маленького приятеля, так давно погибшего. У Баххубера, как обычно, за ухом был заложен карандаш, и теперь он достал его, и я отдернула от него головку. Но нет, он сказал, что хотел только указать мне на круглую дырку, прямо там, где раньше было ушко, которое слушало воду в ручье.

Бог знает, почему я плакала о том, что случилось так давно. Муж пытался понять, но это была не наша вина. Мы не знали этого негритенка.

Я не вела машину следующие шесть часов, но чувствовала злую стиральную доску на дороге, словно мы ехали по шпалам. Чуяла запах листвы с ручья, напоминавший о скотобойне и сыромятне из детства. Бедный малыш, я держала его по-матерински, ладонью – затылок. Затем дорога углубилась в заросли сахарного тростника футов двенадцати высотой. Мы были насекомыми, летевшими сквозь заросли травы. Порой появлялся просвет, порой нет. Затем мы лениво ехали в утренней мгле, когда фермеры поджигали тростник. Пепел влетал в открытые окна. Они называли его «Бёрдекинский снег». В дыму я держала головку и слушала рев тростникового пожара.

Я нянчила череп, пока мы проезжали нескончаемые тростниковые плантации. В тропических городках виднелись трубы, и беспокойные мельницы, и серые потрепанные дома, построенные на столбах. Раскидистая бугенвиллея, такая большая и старая, что опрокидывала решетки, на которых вилась.

Наконец, в сумерках, мы зарегистрировались на Таунсвиллской выставке. В гигантских фиговых деревьях над нашими головами тучи лорикитов ссорились из-за того, кто с кем и где будет спать. Для меня это была чужая земля.

Когда муж узнал, что я собиралась отнести череп в полицию, он приказал Баххуберу сопровождать меня.

Я была бы благодарна, пойди он со мной сам.

Нет, ему нужно встретиться кое с кем.

«Осторожно, чтобы он тебя не покусал», – не сказала я.

Выставка находилась в Уэст-Энде Таунсвилла, а полиция – минимум в двух милях от нее. У местных было вдоволь времени поглазеть на меня. Вот женщина в комбинезоне. Разрази меня гром. Полицейский участок был огромным, как фабрика, и мы нашли там сержанта, сцепившегося с потрепанным чернокожим, и пришлось подождать, пока его не сопроводили в «спальное помещение», прежде чем заявить о нашем деле.

Не скажу, что сержант смеялся или ухмылялся, но ему явно было неприятно и трудно понять, чем он может помочь команде «Редекса».

Что я намеревалась ему сказать? Неужели это такая загадка? Кем-то было совершено преступление.

Баххубер указал на пулевое отверстие.

– Ваш друг – криминалист? – спросил меня полицейский. Затем Баххуберу:

– Похоже, у вас личный интерес к черным расам, приятель.

– Неужели?

– Одного взгляда на вас достаточно, приятель. Это очевидно.

– И что же вы видите?

– Может, это не ясно там, откуда вы приехали, приятель. Но здесь у нас, что называется, глаз наметанный.

Я спросила, при чем тут черные расы.

– Вы с юга, миссус? Ваш парень белый человек с юга?

Я подумала: «Мы здорово посмеемся над этим вечером».

– Что ж, похвально. Удачи вам обоим. А что до этого, – он подтолкнул ко мне головку, – считайте это сувениром. Возможно, выручите у себя за него шиллинг-другой. Что смешного, Джимми? – И он таращился на Баххубера, пока тот не отвернулся. – А теперь, – повернулся он ко мне, – вот что мы сделаем с вашей находкой.

Из глубокого ящика он достал толстую книгу записей с множеством листочков копирки. Взял ручку со стальным пером, какие лежат на почте, и написал в форме: «Череп ребенка-аборигена найден возле ручья Фаннел / Финч Хэттон».

Я не спрашивала его, как он узнал, что ребенок был аборигеном, или как угадал название местности, и у меня не было выбора, кроме как принять клочок бумаги вместе с черепом. У него нет места для хранения, заявил он.

Я понесла маленькую картонную коробку в тропическую ночь и полагаю, мы оба думали, что коп, должно быть, псих. Мне было неловко, и я придержала язык. Воздух вонял летучими лисицами, и я видела, как они застилают небо над выставкой, словно бомбардировщики на рейде.

Команды «Редекса» собрались в гостинице «Уэст-Энд», где маленькие летучие мыши пировали насекомыми возле ламп. Паб был как сверкающий свадебный торт, построен в декоративном стиле былых времен. Общий бар находился на первом этаже, но все команды собрались наверху, столпились на широкой веранде, облокотившись на чугунную цветочную балюстраду. Муж пребывал в приподнятом настроении, позвал нас присоединиться к нему.

Я чувствовала себя глупо с картонной коробкой и спрятала ее под лестницей. Затем единственным препятствием оказалась зеленая жаба – огромная, как обеденная тарелка, сидевшая, выпучив глаза, на лестничной площадке. Я вежливо обошла ее. Наверху я нашла барменшу, которая потребовала, чтоб я выбрала себе пойло, и я сказала, что буду пиво, и спросила Баххубера, что будет он.

– Сертификат при вас? – спросила она.

– Мы не местные, – ответил он.

Я сказала, что у меня тоже нет сертификата.

– Вам не нужен, милочка, но он знает, о чем я.

Конечно, я проигнорировала эту чушь. Заказала пиво себе и лимонад своему штурману.

– Ну, это ему можно, – сказала она, и какие бы бумажки она до этого ни требовала, больше они ей были не нужны. Должно быть, она увидела, как нас тепло приняли сливки общества, знаменитые водители с их военными историями, например, как чей-то «хиллмен» кувыркнулся трижды, пока не скатился с насыпного гравия, а «вангард» слетел с ухаба и приземлился с таким грохотом, что вылетело окно. Мы были элитной командой, которая не потеряла ни одного очка. Менее чем через минуту я оказалась в нескольких дюймах от Лекса Дэвидсона и Джека Брэбема, которые вскоре стали нашими друзьями.

И вот он стоял посреди всех возвышавшихся героев, шибко непростой парень, за которого я вышла замуж. Красавчик Коротышка Бобс снова светился изнутри, предводитель в Испытании «Редекс» 1954 года, тыча пальцем в грудь Джека Дэйви.

Снова над ним посмеивались как над «начинающим предпринимателем» из Бахус-Марша. Его понимали, привечали, он парил над Таунсвиллской выставкой, и я не видела причины задумываться о его мошенничестве с ворованными рессорами.

Через Топ-Энд, 1600 миль

1

Боббсики забронировали для себя номер в гостинице. Мне была выделена койка в заброшенном военном бараке, где я подмел лягушечьи экскременты с пола, выдавил лимонный сок в уши и на пальцы ног, натянул простыню на голову и наконец распрямил ноги. Когда вернулись пьяные команды, мой разум был уже далеко, петлял где-то на бесконечных дорогах.

Уши чесались от комариных укусов. Во сне я стал черным в суде. Полагаю, сон спровоцировал тот болван в полицейском участке, доведенный до истерики собственной расовой чистотой.

Меня обвиняли в шпионаже. Подвели к судье, который был «знатоком рас» – уродливый термин засел у меня в голове. Я думал, что обладаю знанием всех маршрутов, троп, дорог, древних и современных трасс, словно вен и артерий и внутренностей креветок. «Курта» развалился. Я ползал по полу суда в поисках винтиков – невозможно, они слишком малы, чтобы их удержать.

В бараке началось состязание по пердежу.

Между тем в моих снах у меня были сотни карт, но я больше не был уверен, какой маршрут является официальным. Беверли почему-то была здесь. Она грязно пошутила про маршрут, трах и резинку. Дала мне ластик, и я должен был стереть маршруты «Вакуум Ойл», и «Шелл», и «Эссо», или меня ждал позор. Миссис Боббсик была рядом, шептала, что готова убить за победу. Она показала мне странную отвертку – в знак доверия. Крошащийся ластик уничтожил свирепые линии иссиня-черных раздавленных муравьев. Я называл повороты на иностранном языке – ahe phlupwa. Подумал: надо это запомнить.

Мое лицо в зеркале для бритья, белое как всегда.

За завтраком в бараке мужчины пришли к мнению, что миссис Боббсик превзошла себя. Она слишком много выпила. Хвасталась, что победит. Я ушел оттуда к нашей машине, где дремал посреди беспорядка на заднем сиденье, пока не приехал красноглазый Коротышка с «Алка-Зельцером». Я сопроводил миссис Боббсик к газетному киоску, и мы обнаружили себя в числе фаворитов. Миссис Боббсик ждала телеграмма, и меня тоже.

ПРОШУ СООБЩИ О ГИГАНТСКИХ ВОМБАТАХ. БЕВ.

То есть она грозила донести сестре о моих проблемах с ночным зрением. Я должен был уже им признаться, но можете спросить любого полупрофессионального водителя или просто изучить тормозные следы на длинных прямых участках шоссе, где усталый мозг спроецировал гипнагогическую чепуху на дорогу, лежащую впереди. Я хороший штурман, это уже доказано. Но порой ночами я видел то, чего не было.

Когда мы вернулись на выставку, машины уезжали с минутным интервалом, а копы газовали на мотоциклах «триумф 500». Наше отправление через двадцать минут.

– Просто смотри, как я поеду, – сказала миссис Боббсик, прекрасная, красноглазая, со спутанными волосами.

2

Когда мы пересекали континент с востока на запад, малыш лежал в безопасности между нами, в картонной коробке. Баххубер вел меня по сухой прибрежной земле – холмы и низины, бесплодные равнины, заросшие красной кенгуриной травой. Деревьев было больше, чем я ожидала. Бог знает, какое убийство было погребено там, свернулось калачиком в их корнях.

Двухуровневые повороты.

На 29,5 ДРЕНАЖНАЯ ТРУБА и ДЛИННАЯ ОДНОПОЛОСНАЯ ТРАССА.

Затем тальковая пылевая буря. Затем смена почвы. Срезаем между серыми берегами. Мы бились о запекшуюся глину, попадали в длинные выбоины с камнями и корнями. Говорят, настоящая Австралия прекрасна, но я не соглашусь.

Мой свекор был побежден, разделан под орех, стерт в порошок. Он уже потерял сотню очков, но теперь заполнял собой мои зеркала заднего вида. Он не мог обогнать нас, даже если бы я согласилась уступить. По краям трассы была высокая песчаная насыпь.

Он атаковал меня. Я ударила по тормозам. Он загудел. Муж приказал мне расслабиться и не выпрыгивать из штанов.

– Не смей так говорить, – сказала я.

Баххубер коснулся моего колена.

– Сдайте влево, – сказал он.

Я так и сделала.

Тревожный звук из выхлопной трубы, хотя как я могла расслышать что-то в таком шуме?

Коротышка попросил меня пропустить отца:

– Он просто развлекается.

«Ха и еще раз ха», – подумала я.

– Сдай в сторону для него. Пусть проедет.

– Нет.

– Это не ралли, миссус.

Дорога теперь расширилась и «плимут» поравнялся с нами, и я увидела его напарника-кокни за рулем. Командир опустил окно, несмотря на пыль. Я увидела, как его рот раскрылся, и он делал мне знаки, чтобы я тоже опустила окно.

– Он хочет нам что-то сказать.

Баххубер толкнул меня.

– ДРЕНАЖНАЯ ТРУБА, – сказал он.

– Водишь, как девчонка, – крикнул Опасный Дэн, и мы оба ударились о трубу, и я крутанула руль так близко, что между машинами нельзя было и лезвие воткнуть.

– Я его убью, – пообещала я. – На следующей остановке я его урою.

– Кошечка, – муж вступился за своего отца.

Я подумала: «Не это. Не сейчас. Я билась за тебя годами».

– Тебе лучше поддержать меня, – сказала я. – Я твоя жена. – Он похлопал меня по плечу, и я подумала: «Ты понятия не имеешь, что я чувствую».

Баххубер выкрикнул:

– РЕШЕТКА.

Карта показывала дорогу, но в действительности ее не наблюдалось. Это была расчищенная полоса в зарослях кустарника, с размывами, длинными участками песка, неожиданными ухабами, слепыми гребнями[87], решетками для скота и животными-камикадзе. У нас были шины «Данлоп» для бездорожья, спасибо Коротышке за это. Спасибо Коротышке и за миссис Маркус. Он ожидал худшего. Мы не могли избежать выбоин, дохлых кенгуру, пыли – «бычьей пыли», как ее называют. Мы проехали мимо стольких разбитых машин, что я сбилась со счету. Если бы от пыли толстели, я бы набрала тонну.

Автозаправка была через сотню миль, в Чартерз-Тауэрз. Городок оказался столь же потерянным и разбитым, как и те брошенные автомобили. Главная улица состояла из запущенных старых магазинчиков, мусорных куч, заросших сорняками и криптостегией, потрепанных некрашеных домов на сваях. Автозаправка представляла собой старую лесопилку, сгоревшую при какой-то трагедии, и осталась лишь одинокая бензоколонка.

Когда мы подъехали, я увидела «плимут» старого мерзавца, припаркованный напротив на узкой улочке. На тротуаре собрались обычные зеваки, но у меня в руках была монтировка. Я собиралась ему отплатить.

Я разбила его поганое пассажирское окно, только чтобы он увидел свою кару. Там сидел маленький англичанин. Мой свекор был за рулем.

В тот момент я не знала о его сердечном приступе. Да и откуда? Когда я ударила по ветровому стеклу, я думала, что он жив. Это его разбудит, подумала я.

Зеваки набросились на меня. Какой-то олух схватил меня за плечи. Я вывернулась, но это был город скотоводов: погонщики да станционные смотрители, им не составило труда забрать монтировку у женщины.

Наконец до меня дошло: он мертв. Я решила, что это из-за меня. Ветровое стекло разбилось на тысячи мелких осколков, и когда они его уложили, я услышала стук старого черепа о тротуар. Его вставную челюсть нигде не могли найти.

Там был неуклюжий пухлый полицейский, в шортах и белых гольфах, помогавший напарнику-водителю. Должно быть, интеллигентишка, подумала я о маленьком англичанине – единственное, что пришло мне тогда в голову.

Я увидела, как муж прикладывает голову к отцовской груди. Глаза старика широко распахнуты, рот открыт. Смерть не пошла ему к лицу.

Всю свою замужнюю жизнь я старалась защитить Коротышку от зломыслия его отца, а тот делал все, что мог, чтобы удержать сыночка в клетке. Это стало целью моей жизни – добиться, чтобы муж познал уют любви. Теперь казалось, что все было напрасно. Он при всех рухнул на мертвое тело. Негде уже было прятать его неослабную тайную любовь.

Я не выказала недовольства его горем, но сама ничего такого не чувствовала. Я была водителем в ралли, на которое пожертвовала наследство. Когда я пересекла дорогу к нашей машине, я знала, что мы можем потратить на скорбь час. Но затем обнаружила, что автомобиль не заводится, аккумулятор сел, а реле-регулятор вышел из строя.

Я сказала маленькому англичанину найти гробовщика. Глаза у него были голубые-голубые, но они не глядели на меня. Собралась толпа, бог знает, откуда они все взялись. Я попросила Баххубера найти гробовщика, и он вернулся сопроводить меня в пыльный магазин с кованым балконом на втором этаже, где продавались шляпы и ботинки, а главная по галантерее была также директрисой похоронного бюро.

Я похоронила родителей с промежутком в месяц. Знала, что нужно сделать для Дэна. Выбрала гроб и ручки. Выписала чек на бальзамирование, и у нас осталось еще три четверти часа. Баххубер ушел искать, от кого бы прикурить автомобиль.

Галантерейщице не повезло с кожей – очень белой, это была самая обгоревшая директриса похоронного бизнеса, какую только можно вообразить. Я выписала ей чек, чтобы она отослала гроб миссис Доналдсон в Мордиаллок. Благодаря бальзамированию лед не требовался. Я оплатила телеграмму в Мельбурн наличными: признаюсь, не хотела сообщать новости по телефону. Это было неправильно, да. Я не мыслила здраво.

Была середина зимы, но в Чартерз-Тауэрз стояла жара: в тени мусорной кучи я нашла безутешного мужа – в желтом свитерке и водительских перчатках, потерянного для всего мира.

Обняла его, но он не хотел объятий.

Я рассказала ему, как все организовала, что Дэн скоро будет с миссис Доналдсон.

– Что я по-твоему за человек? – спросил он.

Я сказала, что люблю его. Я отдала бы свою жизнь за него и его стремления. Поступала так с первого дня.

– Я не могу просто уехать и оставить отца.

Женщина получше согласилась бы с этим. Возможно, более здравомыслящая женщина. Но я не могла позволить Дэну Бобсу победить нас, как он того хотел.

– Ты не можешь сдаться, – сказала я.

– Это мой долг.

Я сказала, что у него долг перед собой и семьей, которая пожертвовала всем, лишь бы он мог победить.

Люди слушали, полагаю. Но с чего мне переживать, кто слушал меня в Чартерз-Тауэрз. Я спросила мужа, что я, по его мнению, за человек. Я оставила наших малышей – ради чего? Потратила наше наследство – на что? Не ради того, чтобы сдаться на полпути.

– Ладно, – сказал он, – тогда езжай.

Его глаза стали чужими, и я думала о сестре, которую никогда не понимала прежде. Можно выйти замуж за мужчину, не зная, кто он.

– Тогда отвали, – сказал он в первый и последний раз в своей жизни.

– Да, так и сделаю.

– Реле-регулятор отвалился в чертовом ручье, – сказал он, словно извиняясь.

Я ответила, что проверю это, и пусть он не волнуется, и поняла, что мы действительно расстаемся, а я ни разу за пятнадцать лет не спала с ним врозь и ждала его на кухне, ждала, что он вернется домой из Моррисона, или Бэллана, или Уоллеса, или Баниньонга, все эти годы я держала его в своих объятиях. Теперь я превратилась в тростниковое поле, полыхающее в ночи.

Мой свекор умер. Муж сказал мне отвалить. Вилли-вилли спустился на главную улицу Чартерз-Тауэрз, небольшой, всего десяти футов ростом или около, грязно-красный ветроворот, который танцевал и раскачивался, и казалось, это он выплюнул из своей сердцевины скотовода, хотя, без сомнений, тот просто ковылял по улице, когда на него напал вилли-вилли. Он шел к нам, на тротуар. Это был черный человек, высокий, как Баххубер, в чистой клетчатой рубашке и белых молескиновых брюках, одна нога короче другой. Я заметила его интерес к моему штурману и увидела, как они общаются: черный человек был крайне настойчив, хоть и смотрел Баххуберу через плечо единственным здоровым глазом.

Я не придала этому значения, но когда наступил ужасный момент, и я бросила мужа на улице, а он даже не назвал меня по имени, когда я вернулась к нашей машине, чтобы выиграть гонки, которые не были гонками, до меня медленно дошло, что черный человек сидит в машине.

Он пил, и определенно вонял выпивкой, и я испугалась, а Баххубер не сказал ему убираться, и я покинула Чартерз-Тауэрз на большой скорости, горло мое сжималось от горя, ведь я была волевой и должна была сделать то, что решила.

Я была не права. Я была стервой. Я выплакала все глаза на скорости пятьдесят миль в час. Налево, направо, налево, переезд. Два ручья и поворот на железнодорожных путях. Мой штурман должен теперь меня защищать.

3

«Боже, что сталось со мной, – думал я, – у меня черный калека на заднем сиденье, а плачущая белая женщина ведет машину, превышая законную скорость».

Между «Южным Крестом» и «Усадьбой»[88] она дважды повернула назад, и оба раза я думал: «Слава богу, мы все вернемся, поцелуемся и помиримся, устроим достойные похороны, а у детей будут родители». Но нет, нет, ей нужно было победить. Она выкручивала руль, и мы вновь оказывались на «Редексе», пробирались в пылевых облаках к Маунт-Айзе, и мне ничего не оставалось, кроме как считать щелчки одометра до этих жутких решеток и дренажных труб. Мы проезжали мимо автомобилей, новехоньких из шоу-рум, теперь разбитых. Нас трясло и качало, как пилюли в бутылке аспирина, но мы потеряли лишь дверную ручку, да еще трос спидометра, который был бы важен, будь водитель хоть слегка заинтересован в средней скорости в час. Кости мои вбило в задницу. Макушка отваливалась от головы. Мы взлетали на ухабах, но листовые рессоры еще держались. В Пентленде грязь была липкой, как ириска, дюжина соперников увязла в ней по двери, пара шантажистов с тракторами предлагали их освободить. Среди местных, устроившихся на пикник, виднелась растяжка на тросе: ГРОБОВЩИК ГОТОВ КОПАТЬ.

Черный парень выжидающе наклонился вперед, я поймал взгляд его желтовато-красных глаз и подумал: «Не представляю, каким он меня видит». Но возможно, то же можно было сказать об Айрин Бобс, которая врывалась на поле боя, переключая на низшую передачу, наращивая обороты, когда мы грохотали, бились о скрытые камни, отбрасывали назад мокрую грязь, даже на «вангард-спейсмастер 53» – с его экипажем мы подружились в последний вечер в пабе. Пока все шло хорошо.

В Беттс-Крик находилась почта, основанная в 1884 году. Ни души не видать. Из-за состояния реле-регулятора миссис Боббсик не заглушила мотор и бросилась внутрь позвонить Беверли. Двигатель временами похаркивал, и я думал: «Никто не остановится помочь нам, если мы заглохнем». Засунул свежие чулки в воздушный фильтр.

Скрючившись за рулем, миссис Боббсик кашляла и плевалась, и нас ждали четыреста миль до Маунт-Айзы, переправы через ручьи и – что еще хуже – соперники, отключившие стоп-сигнал, чтобы провоцировать аварии сзади. Ни один конкурсант не забудет пыль на той части пути, покрывавшую все поверхности, и жестокий перестук камней, словно злой дух с кувалдой колотит по днищу вашей машины. В Таунсвилле меня, похоже, сочли черным. Всегда ли они настороже в поисках примет нечистой крови? Столкнувшись с этим «образованием», я, как никогда, чувствовал себя потерянным.

Наш пассажир на заднем сиденье сообщил, что будет рад сесть за руль, что вызвало у миссис Боббсик длинную тираду: она прочла лекцию о его весе, сколько на него уходит горючего, как мало он делает и почему ему было бы лучше бродить в пыли с «твоими приятелями». Весьма вероятно, что она использовала выражение «мертвый груз».

Когда я снова поймал его взгляд, он отключил все датчики, и я не мог засечь человеческий сигнал. «При прочих равных люди одной расы отличаются друг от друга в мере знакомства, или контакта, с расой в целом». Так сказал кто-то очень давно. Лучше бы это было неправдой, но в данный момент путешествия наш пассажир был очень похож на черного, и я не мог видеть ничего сверх, кроме намека, что он пережил некую хирургическую операцию на языке.

Мы пробирались дальше через пустыню, крутясь и вертясь меж медного цвета холмов. Это было сердце нашей страны, я никогда не видел ничего более каменистого, пустого, бесконечного, безжизненного – за исключением хищных соколов, кружащих, пока мы сидели каждый в своем коконе, и наши паутины боли и личной биографии оставались скрытыми друг от друга. Мы были в 89,3 мили от Маунт-Айзы в то опасное время суток, когда пасущийся у дороги скот расплывался, как подводные тени, а густо-пурпурное небо проливалось на минеральные породы, и самый уравновешенный человек начинал видеть призраков. Мы были на 50,6 ПЕРЕПРАВА 49,8 Л/П ПЕРЕЕЗД ЧЕРЕЗ РУЧЕЙ.

Миссис Боббсик никогда бы не повезла нас в воду, не войдя в нее сначала сама, и по этой причине она переоделась в шорты, и я углядел ее милые лодыжки в неверном желтом свете фар, совсем как у ее сестры в иной ситуации. Вода дошла ей почти до колен.

Я не нуждался в инструкциях, что в обычных обстоятельствах, с рабочим реле-регулятором, мы сняли бы пояс с вентилятора двигателя. Теперь он разбрызгает воду по всей электрике. Покинув Чартерз-Тауэрз, мы пересекли множество ручьев, некоторые были опасными, но она всегда сначала входила в них, всегда намечала самый безопасный курс. И даже если вода проливалась через двигатель, Коротышка умел уберечь электрику и наш хворост оставался сухим.

Теперь мы накренились у берега набок, и я вдруг почувствовал поток воды в ногах. И все же казалось, что мы прорвемся. Мы качнулись раз, другой и заглохли.

– О нет, – вскричала она. – Дерьмо, блядь.

Казалось, нет смысла спасать маршрутные карты, которые остались плавать на полу. Мы покинули корабль, и я сел рядом с крошечным водителем на берегу, слушая, как двигатель шипит в своей ванне. В воздухе пахло горящим деревом, но если где-то и бушевал лесной пожар, огня было не видать, и мы оказались пассивными жертвами, наблюдавшими, как сумерки глотают нашу победу. Миссис Боббсик побила комаров на своих голых ногах, а потом спросила, где прячется тот черный парень.

Я решил, что он ушел. Почему нет? Это его страна. Насколько я знал, он не умрет от голода или жажды. Он может прокормиться на этой красной земле, словно в бакалейной лавке.

Скоро нас атаковали соперники по «Редексу», и мы столкнулись с другой опасностью. Я выработал драгоценные батарейки в фонарике, пока махал им, чтобы они держались подальше от нашей машины. Конечно, они не остановились помочь нам. С тайной паникой детей, брошенных в темноте, мы смотрели на их красные габаритные огни. Они бежали от нас через хребет, их фары светили сквозь кустарник.

Позже должна была взойти луна, но когда позади нас зашумели люди, стояла кромешная тьма. Затем я почуял дыхание как с заднего сиденья. Когда я понял, что он не один, волосы на моей шее встали дыбом. Я сидел очень тихо, и наш бывший пассажир уверенно взял фонарик из моей руки, поднял капот и уставился на аккумулятор. Миссис Боббсик нервно вцепилась в меня. В тот экстремальный момент мне все еще хватало сил ощутить ее грудь, прижавшуюся к моему плечу.

– Инструменты, – потребовал мужчина.

– Не давай ему их, – сказала миссис Боббсик. – Они их продадут.

Я не хотел предавать ее, но выдал им меньший из двух наших наборов. Затем смотрел, как он выбрал подходящий гаечный ключ и снял с батареи провода.

– Что он делает? – вскричала она, хотя подошла очень близко и знала ответ.

У нас забирали аккумулятор.

– Они продадут свинец.

– Мадам, – сказал наш бывший пассажир, – мы прогреем его.

– Баххубер, – вскричала она.

Я понимал свою задачу как мужчины, но что я должен был делать? Я отдал наш фонарь «грабителю», и мы пошли вдоль ручья, а затем вниз, где должен быть биллабонг[89] во влажный сезон, но теперь там было хорошо скрываться от ветра. Здесь я различил группу черных, примерно дюжину, включая детей, сидящих у костра, и двух худосочных желтовато-бурых псов, заканчивающих ужинать.

Наш пассажир поставил свою ношу возле костра.

– Батарей плохой, – сказал он. – Нужно сделать его лучше.

Даже если бы я мог его одолеть, в этом не было смысла. Два его подельника, один всего лишь подросток, а другой – крепкий бородач постарше, явно меня не боялись. Теперь они вытащили из кустарника какие-то странные бревна, опутанные проводами. Положили их параллельно сбоку от костра, а сверху – кусок ржавого рифленого железа.

– Не позволяй им, – сказала миссис Боббсик, дергая меня за руку.

Я подумал: «Не позволять им что?»

Наш пассажир взял аккумулятор и положил его, как жертву, над огнем.

– Останови его. Вилли.

Было так приятно, что она назвала меня Вилли, но то была непрактичная просьба, и я не мог сделать ничего более мужественного, чем встать вопросительно рядом с ним.

– Лесной генератор, – сказал он мне. – Мы остановимся и починим его, лесной доктор. – Впервые он улыбнулся.

Миссис Боббсик протолкнулась поближе к огню, и ее лицо осветилось, как у Кловер, когда она говорила о Караваджо. Позже она скажет, что была напугана не только из-за аккумулятора, но из-за враждебных взглядов, смотрящих из темноты.

Когда аккумулятор «Лукас» – Лукас, Князь Тьмы, как говорится[90], – когда «Лукас» 12 вольт поместили на рифленое железо, ее плечи опали, и костер проявил глубокую усталость на ее перепачканном лице. Именно тогда двоих детишек, двух девочек, примерно пяти и десяти лет, отправили накинуть ей на плечи одеяло.

Она явно боялась грязи. Девочки в любом случае не обрушились на нее с утешениями. Они наблюдали за ней с безопасного расстояния, присев на корточки, обвив руками колени. И только когда взошла луна, бросив спутанные тени от чайного дерева на их лица, стало возможно различить их добрые намерения.

Аккумулятор наконец-то сняли с жара и поставили на землю перед нами. Нам сказали, что «он» (батарей) теперь силен, и я наконец понял, что они использовали тепло, чтобы запустить электроны.

Когда «грабитель» вернул нам аккумулятор, тот был слишком горячим, чтобы взять его в руки. Но я бросился с ним сквозь лунный свет к машине, а миссис Боббсик держалась рядом и шептала:

– Кто он? Знахарь? – спросила она. – Что дальше? Чего они хотят?

Она все так же была главной. Он знал фокус, но именно миссис Боббсик должна присоединить провода. Аккумулятор гневно заискрил, и она вдруг разозлилась.

– Ты с нами или нет? – спросила она благодетеля.

– Мы сидеть тут, – сказал он, кажется.

– Не ждать, – ответила она. – Дальше Маунт-Айза. Сильно спешить.

– Заведи его, – приказал наш пассажир, делая жест, словно запускал двигатель.

Конечно, мотор завелся, и, конечно, генератор включил фары.

– Лохи Петерсон, – сказал он и пожал ей руку.

– Айрин Боббсик, – ответила она.

Спустя час после того, как заглох наш двигатель, мы вернулись на трассу: только я, и Айрин Боббсик, и ее беленькие коленочки.

4

Запах гоночного автомобиля, смрад, дым, фу – вы никогда не найдете рецепта этого зловония в «Уименз Уикли», но ингредиенты включают бензин, резину, пыльцу, пыль, апельсиновую кожуру, раздавленный банан, подмышки, носки, мужское тело. Я ехала в ночи с испорченным реле-регулятором. Фары светили то ярче, то тусклее в зависимости от оборотов двигателя. Под нами была пыль двух футов толщиной. Она казалась гладкой и мягкой, но «холден» ударялся и бухал, как алюминиевая шлюпка, бьющаяся о скалы. Чудо, что подвеска не расплавилась. Порой я видела амортизаторы перед нашей машиной, раскаленные добела, светящиеся, как рентгеновские лучи. Скот появлялся из темноты, и если бы я сбила кенгуру, если бы я убила нас всех, что тогда? Что бы мои сын и дочь сказали обо мне? «Что мама о себе возомнила? Должно быть, она была эгоисткой, только о себе и думала».

Мне вспомнился Данстен. Вряд ли он думал обо мне.

Порой мои мысли покидали трассу, крутились вокруг маленьких черных девочек, их драгоценного одеяла. Я его даже не сложила. Не поблагодарила их. Воображала, будто повела себя достойно, пройдя по голой твердой земле и аккуратно положив одеяло к их ногам. Я съела кофеиновых таблеток и изюма.

В «эф-джей холдене» было нераздельное переднее сиденье, и мой штурман порой сильно прижимался к картонной коробке. Я думала о маленьком мальчике и что мы должны с ним сделать. Думала, что Баххубер хотел меня. Я была в этом уверена. Нельзя находиться так близко к человеку и не думать о таких вещах. Я лежала в постели и слушала его с сестрой и воображала то, чего не следовало.

Он тоже был на кофеине. Он выл волком о гигантском змее, толстом, как нефтяная бочка. Он видел то, чего не было, сообщал об аборигенах, бегущих вдоль дороги в длинных белых рубашках.

Мы чуть не пропустили дренажную трубу. Белые семена бакхариса летали в темноте, словно перья из разорванных подушек. Именно эти семена принесли мне моих малышей. Я никогда не жалела об этом, никогда не желала большего. Я никогда не ожидала, что буду столько смеяться, так чувствовать, и мы делали с нашими телами нечто невообразимое. Он был первым человеком на земле, приникшим туда ртом. Я думала, он изобрел это.

Что он задумал, женившись на мне? Он учил меня водить. Он был успешен и весел, но кто угадает, что происходит в голове у другого человека. Он носил рубашки с длинным рукавом, всегда застегнутые, чтобы скрыть шрамы. Сигаретные ожоги. Их видела только я, я плакала над ними в нашу первую брачную ночь. Поэтому он так сверкает, поняла я тогда. Поэтому он шутит. Я прижала его прекрасную голову к груди и не представляла масштабов ущерба.

Мы никогда не говорили о том, что с ним делали, и он рассказывал о своих ранах не больше, чем о своей матери. Виновником был либо сам Дэн с его бесконечными сигаретами, либо священники и холостяки, с которыми Дэн его оставлял. Сколько шрамов нужно, чтобы научить клиента водить? Это сделало его таким хитрым?

Я думала, что моя задача – спасти мужа от его беспомощной сыновней любви. Я была его женой, его защитницей. Я всегда хранила эту священную клятву. Но когда он захотел бросить «Редекс» ради того жестокого хвастуна – нет, нет, ни за что.

Я сломала рессору на обнаженной породе в 38,9 мили от Клонкарри, четко обозначенной. А почему меня не предупредили? Потому что Баххубер переел кофеина и видел мегафауну. Что это было?

Чтобы починить рессору, нужно сделать так, как учил Коротышка, когда мы лежали под машиной вместе. Мы были близки по необходимости, плечо к плечу, снимали стремянку с маслянистой рессоры. Не могло быть никаких церемоний, когда он подставлял кусок дерева между ушком рессоры и землей, и его грубая рука терлась о мою щеку, и затем мы натягивали рессору и тянули ушко вдоль деревяшки до тех пор, когда можно было вставить стремянку, и тогда мои губы были на его губах. Боже правый, довольно, не выдержу больше и тридцати секунд.

– Мы никогда не заговорим об этом.

Он вновь стал выкрикивать РЕШЕТКА, и ПОВОРОТ, и РУЧЕЙ, и двумя часами позже мы подъехали к контрольному пункту Маунт-Айзы, и только масляное пятно на моей груди могло поведать сказ о тех минутах, и тогда Баххубер положил руку мне повыше попы и крепко притянул к себе. Мы зарегистрировались. Затем я была леди-босс, раздавала приказы и заправлялась. Проверила компрессионный тормоз двигателя, что оказалось пустой тратой денег. Водители «Редекса» с узкими талиями и закатанными рукавами выглядели гораздо менее холеными, чем когда мы их видели в последний раз. Они махали нам. Мы делали вид, будто Коротышка спит на заднем сиденье. Я нашла телеграфиста по имени мистер Гилберт, работавшего допоздна ради водителей. Написала: КОРОТЫШКЕ БОБСУ ПОХОРОННОЕ АГЕНСТВО МЭССОН, ЧАРТЕРЗ-ТАУЭРЗ. ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ПРОСТИ ПРИБУДУ ДАРВИН ЗАВТРА.

Штурман уснул под машиной, а я на заднем сиденье, это видели все.

Утром с почты я позвонила детям. Беверли утешала. Мистер Гилберт вышел из-за угла, чтобы доставить телеграмму от Коротышки. НЕ ВЪЕЗЖАЙ В ПУНКТ ДАРВИНА ЖДИ У ВОДОЗАБОРА РУЧЬЯ БЕРРИ 181,1 МИЛИ НА КАРТЕ Т-Д 14. К. БОБС.

Я подумала, слава богу. Он едет забрать меня, но как он заплатит за самолет? Я телеграфировала МЫ НЕ ПОТЕРЯЛИ БАЛЛОВ, но не потратилась на ЛЮБЛЮ.

В кемпинге были открытые души. Там я подглядела полуголого Баххубера. Жуткий шрам, ободранная плоть, рана, сделанная чем-то вроде ложки для арбуза.

Я скатала пальто и одеяла на заднем сиденье, чтобы на контрольном пункте решили, будто третий член команды просто спит. Нам помогли завестись какие-то чернокожие, которым мы заплатили десять шиллингов, но они решили, что этого мало.

Когда мы выехали из Маунт-Айзы, штурман прикоснулся к моей щеке тыльной стороной широкой ладони.

– Не воображай себе, – сказала я.

«Ягуар» проехал мимо со скоростью девяносто миль в час. Я буду жать газ до отказа до отметки 181,1 МИЛИ НА КАРТЕ, что бы там ни случилось.

5

Баххубер был нервным водителем. Только доброта вынудила его предложить сесть за руль между Маунт-Айзой и Дарвином. Дорога была асфальтовая, как он заметил. И я ему позволила, мне пришлось. Сама виновата, что пришлось гнать часами, не сомкнув глаз. Я теряла время. Меня замедляли стада скота, четыреста голов зараз, по пути на корабль в Дарвине, а следовательно, и к своей смерти. Наша средняя скорость должна была составлять 44 м/ч, но нельзя ехать через стадо, а пастухи-аборигены вели их с той скоростью, с какой им хотелось.

Животные уходили с дороги ночью, но все равно оставались одинокие бычки, и кенгуру, и призраки, видимые только моему штурману. Он сказал, что земля когда-то была населена валлаби двадцати футов ростом.

Когда мы подъехали к Дарвину, меня вновь затормозил скот. Их эскорт из мясных мух присел попировать на моем потном лице. В их компании я въехала на место рандеву, указанное в телеграмме: У ВОДОЗАБОРА РУЧЬЯ БЕРРИ 181,1 МИЛЯ НА КАРТЕ Т-Д 14. Тут я и остановила машину.

Из-за чертова реле-регулятора мне пришлось оставить двигатель включенным. Я ждала. Не видела ничего, кроме красной земли, одинокого забора с колючей проволокой, набора старых знаков АЭРОДРОМ ЛИВИНГСТОН, ХАМПТИ-ДУ НЕ СЮДА[91], которые я не понимала. Еще был знак ПИЛОТСКАЯ СТОЛОВАЯ, открытый гараж, задушенный алламандой с яркими зелеными и желтыми цветами. Должно быть, тут погибли мальчики, японские или австралийские, или и те и другие, а теперь в их так называемую пилотскую столовую вторглась толпа чернокожих и негритят. Быки и погонщики шли мимо.

Итак, я ждала мужа. Быки натыкались на машину, и я чувствовала их теплое, мягкое касание. Проходящие аборигены-пастухи не знали, что эта потная белая женщина всегда может почти безошибочно оценить быка.

Мы чесались и били мух, а минуты шли. Наконец к нам подъехал автомобиль, фары светили сквозь пыль. Неужели это он, в «фольксвагене»? Он остановился впереди, нос к носу.

Не он. Где же он? Водитель был болваном и лопухом: новенькая шляпа «Акубра», тесные шорты, жирные ноги, новехонькие пастушьи ботинки со вставками из резинки по бокам. Именно это называлось Южным Чудом.

– Откройте, – закричал он.

Только когда он оказался среди инструментов и канистр, я узнала его.

– Мистер Данстен.

– Нет, нет, – он подмигнул мне в зеркало заднего вида. – Я мистер Ширер из Балларата.

Но это был Данстен, бледный, как похоронный агент, с жирными усами, занявшими всю верхнюю губу. Он пихал в меня чем-то, маленькой посылкой, обернутой пурпурной гофрированной бумагой. Я, конечно, вспомнила предыдущий случай, когда он хотел показать мне свою «признательность».

– Сможете поставить новый реле-регулятор?

– Вы еще в «ДМХ»? – спросила я его, потому что была озадачена его присутствием столь далеко от места, где он должен быть.

– Если в «ДМХ» узнают об этом, я покойник.

Я спросила, говорил ли он с мужем.

– Увидите, – сказал он, и я подумала: «Что за новый обман?»

– Вы говорили с ним?

– Никто меня не видел, и никто со мной не говорил, ясно? Включая вас. Сможете приладить новый реле-регулятор? Его покрыли волшебной пылью, если вы меня понимаете.

– Это реле-регулятор?

– Нет, это чертов жемчуг.

– Меня нужно будет потом подтолкнуть. Да, я смогу приладить.

– Сами?

– Где мой муж?

– Вы единственный конкурсант, который бросил своего водителя.

– Где он?

– Не выпрыгивайте из штанов. Он в пути. Итак. Можете приладить реле-регулятор? У вас есть инструменты?

Когда Данстен задал этот последний оскорбительный вопрос, Баххубер повернулся на своем сиденье, чтобы взять набор поменьше.

– Что до вашего штурмана, – сказало Южное Чудо, – его разыскивает полиция.

Вилли рванул инструменты и притянул их к себе на колени:

– У вас неверный взгляд на ситуацию, – сказал он тихо. Он поднял крышку и предложил мне выбрать инструмент, держа красную металлическую коробку, словно в ней было песочное или шоколадное печенье. Я выбрала то, что мне нужно для работы.

– Вдруг вы победите, мистер Баххубер? – спросил Данстен. – Газеты будут смотреть на ситуацию так же, как и я. Вы подумали об ущербе? Вы учли свое место в команде?

Я сказала ему, что уже потеряла водителя. Он хочет, чтобы мы лишились еще и штурмана?

– Вы не теряли водителя, миссис Бобс.

– В последний раз я видела мужа в Чартерз-Тауэрз.

– Да, и в следующий раз, когда увидите его, будьте с ним чертовски ласковы. Это будет в Бруме. Если кто-то спросит, он никогда не покидал машину. Он будет там, когда мы пересечем финишную черту.

Мы? Я спросила его, почему человек из «Дженерал Моторз» в «фольксвагене» и почему он в трех тысячах миль от положенного места?

– Я на вас поставил.

– Неправда.

– Спросите мужа, когда увидите его.

Я подумала: «Меня обдурили. Выставили идиоткой. Все знают, что меня обманули».

– Кто дал вам спонсоров? Вы хоть знаете?

Нет, я не знала. Я могла заплакать, но не стала – перед этим существом, которое не отличит реле-регулятор от своей задницы.

Выключила зажигание. Нажала кнопку капота, взяла инструменты и реле-регулятор. И конечно, мой штурман собирался помочь мне с горячей электрикой, и я приветствовала его, его нежную близость и сдержанность. Я доверяла его чувствам ко мне. Доверяла его достоинству и спокойствию.

– Ты! – вякнула ядовитая чернильная крыса с заднего сиденья. Так-то он обращался к моему дорогому и честному другу. – Ты Виллем Аугуст Баххубер?

Я сказала Данстену отстать от бедняги. Мы ехали двадцать четыре часа, и если он прекратит ныть на мгновение, если нас когда-нибудь толкнут, мы сможем доехать до контрольного пункта вовремя и дать батарее зарядиться.

– Ты подставил свою команду, – сказал он. – Ты не платишь алименты?

Я спросила его, работает ли он еще в «ДМХ».

– В этой машине есть вопросы поважней.

– Вас зовут Данстен, не Ширер.

– Заткнись, – сказал он и повернулся к Баххуберу. – Твоя жизнь – полная дрянь. Когда мы победим, репортеры найдут твоих жену и сына. Ты правда хочешь сделать это с мистером и миссис Бобс? Ты все изгадишь.

– Не на того напали, мистер Данстен, – ответил он.

И я была рада, что он вышел из машины, и рада, что он ушел дальше по дороге. Он подобрал камень и бросил его высоко вверх. Я никогда не видела, чтобы он выходил из себя, но поняла, что когда это случится, это будет сильный взрыв. Я сказала Данстену отвалить, оставить нас. Небывалый для меня случай.

6

Алкоголь точно мне не требовался, но пиво у Боббсиков слыло лекарством от всех болезней, и Айрин попросила сопроводить ее в паб, потому что чувствовала себя «некомфортно» с Данстеном.

Я сказал, что ей стоит держаться подальше от этого интригана.

Это никак не выйдет, так она выразилась. Но мы могли выпить здесь, сказала она, имея в виду старую гостиницу «Ларапинта»[92], хотя совсем недавно она громко критиковала ее. (Она никогда не видела такого грязного места. Мне повезло, что я спал в машине.) Это правда, гостиница была грубой и грязной, угнездившейся на длинных толстых сваях возле железнодорожной станции в кислых испарениях от скотобойни и вина в кувшинах. На ней рекламировались «морские виды», и они в самом деле имелись: Тиморское море исчезало в сумерках за поломанным кустарником и травой. На самом видном месте, через улицу, знак сообщал, что ЗАПРЕЩЕНО ПИТЬ, ИГРАТЬ И МОШЕННИЧАТЬ, хотя это очевидно, относилось к людям, скопившимся позади объявления – разбросанным кучкам чернокожих, собравшихся вокруг дымящих костров.

Из-за присутствия миссис Боббсик ее сопровождающим пришлось пить в так называемой Девственной гостиной. Слава богу, подумал я, когда увидел общий бар, переполненный спорящими жестколицыми белыми. Я гадал о единственном черном парне среди них. Он выглядел в точности как батарейный лекарь, спасший наши шкуры. Это и был он. Наверняка. Он смотрел на меня с противоположного конца бара. «Лучше уходи отсюда», – подумал я.

Затем ядовитый потный Данстен сказал миссис Б, что он надеется, что она закрыла машину. Если нет, ее обглодают, как куриный скелет. Я вызвался проверить.

Этот чертов взгляд ждал меня по возвращении уже не в общем баре, а в Девственной гостиной, где черный прислонил свою длинную спину к стене. Он приветственно поднял бокал с пивом.

– Батарейный доктор?

– Мистер Редекс.

Конечно, я пожал ему руку.

Пенни пролетел через зал и ударился о барную стойку. Только позже я сообразил, что причина этого – во мне.

– Ты быстро передвигаешься. Лохи. Лохи Петерсон?

– Лохи. Выпей со мной.

Конечно, я не пил, но не хотел его обижать. Я обернулся, обнаружив бармена с лицом под цвет стены, уже внимательно присматривавшегося к нам.

– Регистрационный номер, – потребовал он.

– Он с нами, – крикнул Данстен. – За мой счет.

– Не важно, пусть хоть с чертовым принцем Уэльским. Мне нужно его свидетельство об освобождении.

– Не понимаю, – сказал Данстен.

– Да и с чего вам? – ухмыльнулся бармен через плечо, наливая бокал молодой женщине, татуировавшей себя гвоздями или штопальными иглами.

– Гав-гав, – сказала она и засмеялась.

– Слушай сюда, – сказал Данстен.

– Все нормально, приятель, – сказал бармен. – Я вижу, вы с юга. Я спрашиваю, приятель, есть ли у этого парня пропуск, регистрационный номер?

Я повернулся, обнаружив, что меня пристально изучают красно-желтые глаза Лохи Петерсона.

– Лучше пойдем, – сказал он.

– Вы обслуживаете меня, – встряла миссис Боббсик. – Можете обслужить и моего штурмана.

– Покажи им, Лохи, – предложил бармен черному, и тот замешкался, изучая меня, и наконец достал из глубины брючного кармана потрепанную бумажку, которую белый, не обращая внимания на влажную поверхность, расправил рукой на столе, чтобы я смог прочесть: Свидетельство об освобождении. Этот документ позволяет носителю, ПОЛУКРОВКЕ аборигену, известному как ЛОХИ ПЕТЕРСОН (1) покидать станцию Куомби-Даунз, (2) свободно ходить по городу и не быть арестованным, (3) посещать корабль или гостиницу (возможно, он не будет обслужен – на усмотрение владельца). NB: общение на туземном языке запрещено.

– Пей в другом месте, – сказал чернокожий. Он мотнул потрепанной красивой головой, все морщины которой стремились к точке соединения лба с носом. – Гораздо лучше пить в другом месте, иди со мной.

У Айрин челюсть отвисла. Данстен нетерпеливо передернулся. Мой водитель приказал бармену дать мне, что я хотел.

Думаю, я не забуду этот момент, как переводил взгляд с одного действующего лица на другое, поначалу удивленный масштабом их ошибки. Татуированная женщина лаяла, как собака, когда бросили пенни[93]. Но почему? Бармен делал вид, что необычайно занят пивным краном, тайком поглядывая на меня.

– Идем со мной, – прошептал доктор Батарея, хотя это приблизительные его слова, и я не уверен, что он сказал тогда и потом, так как его произношение было мягким и нечетким, речь звучала, будто его собственный мелодичный язык, не похожий на мой. Он заговорил снова, и в баре так жутко запахло ненавистью и злобой, что мне не нужно было понимать ни слова, достаточно было сообразить, что смеяться не над чем.

Гостиница была построена на сваях, обитых жестью, и к моменту, когда я оказался в темном земляном подвале у лестницы, мне не хватило времени, чтобы разобраться в ситуации, до меня лишь дошло, что на меня напали, но кто и почему, я не знал. Это устроил эксперт, скажете вы, ибо это было дело дарвинского бармена, так же как и таунсвиллского полицейского – упражнять изощренную дискриминацию. Он «прочел» мою физиогномику, полагаю, с той же уверенностью, как предыдущая барменша, согласившаяся подать мне лимонад. Это было невероятно обидно.

– Дай меня пять фунтов, – сказал доктор Батарея. – Выпьем в лагере.

Вот шельмец, подумал я. Открыл кошелек и, поскольку я никогда не держал в нем денег, он был пуст, как я и ожидал.

Айрин спустилась к нам.

– Возвращайся.

– Ему там плохо, – сказал Лохи. – Там не любят черных.

– Не глупи, – сказала она, маленькая, аккуратная, испуганная. – Возвращайся, Вилли. Я не могу оставаться одна с Данстеном.

– Мы двое побудем здеся, миссус. Дай меня пять фунтов. Один кувшин, шесть пива. Бедняга будет пить ланга лагерь со мной.

– Ты даже не пьешь, – сказала она мне.

– Он вернуться, заглянуть ко мне, посмотреть одно дело.

– Вилли?

Пьющий народ наверху произвел угрожающий грохот, колотя рабочими башмаками по полу. Я взглянул на милое личико Айрин, ее большие влажные глаза и увидел, что она больше боится Лохи, чем Данстена.

– Я сделаю, что хочешь, – сказала она. – Я на твоей стороне.

Она была такой крошечной в полинявшем комбинезоне.

– Ты правда хочешь, чтобы я купила кувшин?

– Кувшин портвейна, – сказал доктор Батарея. – Шесть пива. Двадцать семь шиллингов.

– Ты знаешь, что делаешь? – спросила она, отсчитывая деньги в большую розовую ладонь.

Вообще-то я шел в гости к жителям Дарвина, которые этим вечером собрались у костров возле моря, на ухабистой Бэгот-роуд.

Ковыляя по песку, доктор Батарея объяснял, что сегодня не лучший день для визита, но ничего страшного. Старики весь день ждали «того парня» из морга. Там они встретили толпу полиции, которая не выдавала тело родственникам, законодателю и уважаемым людям. У копов были белые гольфы на волосатых ногах. Они сказали, что мертвец все еще находится под опекой государства. Он был «государственным аборигеном», и они будут заниматься им мертвым так же, как занимались его «противозаконным поведением» при жизни.

Кувшин и пиво были выданы, и все печати проверены. Теперь доктор Батарея, в изящных ботинках с резинкой с боков и молескинах, опустился рядом со стариком со спутанными волосами, сидящим скрестивши ноги в грязных пляжных туфлях и пыльных штанах. Ко мне он был учтив, но не дружелюбен, но они с доктором Батареей тут же зашептались, пока их друзья – что было весьма заметно – отвернулись, словно меньше всего на свете собирались подслушивать. Наконец кувшин перешел к следующему человеку, который передал его, все еще закрытым, далее по очереди, пока я не потерял его из виду.

С шестью бутылками пива обошлись иначе. Они определенно стали собственностью старика, и он распределил их по своей весьма четкой системе. Он открыл первую бутылку и налил пиво в большую эмалированную кружку. Я решил, что серьезность пьющих связана с грустью «по поводу мертвеца», и уважительно присел сбоку – скрючившись, неудобно, меня кусал гнус – и не понимал, что именно я, Вилли Баххубер, был причиной их хмурости и беспокойства. Когда от меня потребовали выйти на свет, поближе к костру, я был как тонущий человек, которого удивляет расстояние, с которого он обозревает свою текущую ситуацию.

Я услышал тихий прибой океана и подумал об Индонезии, где-то там, за дымкой. Услышал, как разбилось стекло. Двое мужчин дрались у отдаленного костра, катались в пламени. Лохи все время оставался рядом со мной, постоянно тихонько отхлебывая. Он говорил, и его слушали, и ему было что сказать. Я расслышал слово «Редекс» и гадал, не рассказывает ли он про аккумулятор, который он излечил. Я не был готов стать предметом исследования. Тревожные, неожиданные прикосновения к моему лицу. Толпа держала зажженные палки, чтобы лучше меня разглядеть. Я их хорошо видел. Действительно, некоторые выглядели такими же белыми, как и я. Женщина плакала. Я позвал доктора Батарею, но именно он теперь изучал меня, дергал на мне рубашку, и я ощутил себя лишенным времени и пространства, и свернулся клубком, и покатился по песку, где и нашел меня свет фонарика, моя маленькая храбрая Айрин Бобс, которая вышла в неизвестность тьмы, чтобы разыскать меня.

7

Можно было подумать, Данстен женился на моем муже, так он говорил. Он знал все секреты Коротышки, больше, чем я. Он был главным, ясно? Он запретил мне идти за Вилли, когда тот пропал в ночи. Меня изнасилуют, сказал он, хватая меня за запястье. Разрубят топором. Он набросился на меня, а затем бежал от последствий. «Ждите здесь», – сказал он.

Не знаю, что случилось, только весь бар отвернулся от моего доброго друга и члена команды. Они были глупы и злы, как компания в старшей школе Джилонга. «Ты с нами. Ты нет. Ты нам не друг». Время было почти перед закрытием. Я ждала Данстена, пока тот общался с двумя полицейскими, но затем он поднял бокал, этот ублюдок.

Очевидно, я предоставлена сама себе. Протиснулась между шестичасовыми пьянчугами, когда они вывалились на улицу, прямо на свет фар изможденных водителей «Редекса», подъезжающих к гостинице, чтобы переночевать. Побежала через государственный газон к морю, нашла желтую песчаную тропу, змеившуюся в зарослях чайных деревьев.

– Айрин, – позвал Данстен.

Что ж, мне полегчало. Позади меня был он. Лучше поздно, чем никогда. Он присмотрит за мной, думала я, но нет – он вручил мне чертов фонарь.

– Смотрите под ноги, – сказал он. – Тут битое стекло.

Да, я боялась чернокожих. Не понимала, что означал полицейский фонарь для тех, кто появится в его белом луче.

Покружила возле кустарника. Наконец, нашла аборигенов, как фотографии из «ЛАЙФ»: другая раса, пойманная в момент задумчивости. Но увидев Вилли, я не узнала его, да и как я могла? Белый человек с обнаженной грудью, скрученный, как морской конек, высохший на песке.

Я подумала, он умер. Возможно, я закричала. Тут же меня окружили шепоты: «Не плачь. Не плачь. Они присматривать за парнем». Все взялись поднимать белого человека на ноги, объясняя мне аккуратно, но крайне серьезно:

– Он рехнуться. Он пить.

Чем еще это объяснить?

Все это время волны нежно плескались о берег. Дым был сладким, а воздух мягким и пах дешевым вином, но они «приглядывать за белой леди», которой, как до меня постепенно доходило, была я. Итак, нас сопроводили, подталкивая и подбадривая весь путь до дороги, а затем вежливо до гостиницы. То есть до цементного водостока на противоположной стороне дороги. Асфальт был ничейной землей. На дальнем берегу стоял белый усатый человек, которому сто лет назад стоило сообщить, что ему не идут шорты.

– Вы выезжаете в четыре утра, – сказал Данстен.

Спасибо, что сообщили мне о моей работе.

Теперь он последовал за мной без приглашения, и хотя не сказал ни слова, его т-с-с звенело за мной, как насекомое в ночи. С чего это он взял, что он главный?

Я знала дорогу без его подсказки: вверх по пожарной лестнице, потом по сетчатому полу площадки высоко над спрятанным под листвой двором, где среди перепачканных грязью машин «Редекса» тяжело блевал какой-то одиночка. Данстен последовал за мной внутрь и выбрал одну из кроватей.

Я сказала ему убираться. Это был номер для команды.

– Айрин, будь разумной.

В туалете, в унитазе, я обнаружила еще одну огромную зеленую жабу. Смыть ее не получилось. Я вернулась и обнаружила, что Данстен переместился в мою постель, руки на картофельных коленях, пялится на человека, лежащего напротив.

– Ты чиста, – сказал он зло. – Ты это знаешь? Все остальные потеряли баллы.

– Как же мне не знать?

– Ты просто не можешь сидеть за рулем еще двадцать восемь часов. Я запрещаю.

– Это мне решать.

– Нет, не тебе. Я встречу тебя у того старого аэродрома, когда ты пройдешь контрольный пункт. У ручья Берри. Мы вместе поедем в Брум.

– Нас дисквалифицируют.

– Только если узнают. Не узнают. Коротышка приземлится в Бруме за час до нашего прибытия. Вреда не будет.

– Нет.

– И там твой штурман оставит гонку.

– Это не вам решать.

Вилли смотрел на Данстена безо всякого выражения.

– Ради бога, – сказал ему Данстен, – проявите благородство. Айрин, ты слышишь меня?

– Для вас я миссис Бобс.

– Вы можете победить, если все не испортите. Ваш бизнес прославится. Ваша жизнь переменится навсегда. Я помогу вам вести машину до Брума. Когда Коротышка приземлится, вы пройдете контроль. Тогда, миссис Бобс, я потребую, чтобы этот парень ушел.

– Он штурман.

– Он чертова помеха.

Я подумала: «Этот бумагомаратель желает исключить самого талантливого члена команды».

– Мистер Данстен, ваше начальство понимает, что вы предлагаете?

– Начальство? Какое еще начальство? Эта машина интересна людям поважнее «Дженерал Моторс». Если вы придете первой, ею заинтересуются другие лица. – Его усы и открытый рот были похожи на ухмылку актинии. – Айрин, – сказал он, – у вас были весьма неравные шансы, когда вы покинули Сидней. Вы оказались великолепным вложением.

– Коротышка поставил мои деньги?

– Не стоит говорить Коротышке, что я вам сказал. Сейчас у нас проблемы похуже. Надень чертову рубашку, мужик.

Вилли широко открыл рот и оттянул нижние веки ногтями.

– Он бросил своего черного сына. Возможно, он сам черный.

Мой штурман громко застонал, дважды перевернулся и сел прямо, глядя на меня.

– Айрин, – сказал Данстен. – Вы понимаете, что случилось в пабе?

– Миссис Бобс.

– Он полукровка, миссис Бобс, вы не понимаете? Его разыскивают за неуплату алиментов, он известный прелюбодей.

– Ха-ха, – вскричал штурман и застучал босыми ногами по линолеумному полу.

– Он якшался с преступными элементами в Дарвине. Полиция знает, кто он. Он полукровка, или квартерон, или окторон, или макарон[94], мне плевать. Будь вы спонсором «Редекса», вы бы хотели, чтобы он представлял вас?

– На двухшиллинговой марке изображен чернокожий. Его зовут Джимми-Фунт.

– О, черт, приди в себя, Айрин. Тебе осталось спать семь часов.

– Я думала, это «Настоящий австралийский автомобиль»? Тогда абориген – как нельзя кстати. В любом случае вам лучше уйти.

– Хочешь, чтобы я сообщил твоему мужу, что ты собираешься сделать?

Я подумала: «Данстен – это стыдная болезнь, данная мне в наказание за неверность».

– Да, – сказала я. – Да, хочу.

Он захлопнул за собой дверь, его новенькие каблуки застучали по площадке.

– Я не черный, – сказал мой штурман. – Это невозможно.

Он сидел, обернув плечи простыней, густые светлые волосы стояли дыбом, словно его ударили током. Я подумала: «Да кому какое дело, что тут думают в Дарвине?»

– Я знаю своего отца, мать, дедушку с бабушкой. Я похож на отца. Я его сын, понимаете. Почему все пытаются свести меня с ума?

– Конечно, ты не черный. Мне это не важно.

– Думаете, мне это не важно?

Теперь я взглянула на него и увидела глубокую тревогу на его лбу, собравшиеся в гофру морщины – такие же я видела у пьяниц на пляже.

– Будь ты черным, ты все равно лучший штурман на Испытании «Редекс».

Он заплакал: медленно, мягко, оставляя грязные разводы на перепачкавшихся в дороге щеках. А затем, честно, не оставалось ничего, кроме как выключить свет и обнять его.

– Ну же, – сказала я. – Залезай.

– От Дарвина до Рождественского ручья, – сказал он.

Он имел в виду завтрашний кошмар.

– Знаю.

– Шестьсот шестьдесят девять миль. Холлз-Крик, Мардоварра, Брум, Порт-Хедленд.

– Я бы доверила тебе свою жизнь.

– Я вас не подведу, – сказал он, и я бы не подвела его тоже.

Я крепко прижалась к его спине и стала массировать его голову, шею, напряженные плечи. Я его убаюкала.

Тихо-тихо снова вернулась в ванную, сняла занавеску душа и наконец-то подобрала ею жабу. Должно быть, она решила, что настал ее смертный час, но я вынесла ее наружу и оставила искать свою свободу.

Закрыла дверь на два оборота и легла рядом со своим дорогим штурманом. Я была измучена.

От Дарвина до Брума, 1200 миль

1

Автомобиль-лидер Испытания «Редекс-1954» в грязевой корке, потрескавшейся, как высохший колодец, был взломан. Миссис Боббсик мылась в душе, когда я это обнаружил – в четыре утра, под бриллиантовыми звездами: задняя дверь была открыта настежь, пара ботинок с резинками по бокам стояли аккуратно параллельно, отдыхали у правой задней шины. Кто-то спал внутри и даже похрапывал.

Двенадцативольтная лампа на потолке осветила доктора Батарею на заднем сиденье: худые лодыжки скрещены, сладко посапывает. Моей неизбежной задачей было теперь объяснить без грубости, что он должен оставить свое ложе. «Бог знает, – думал я, – как он это примет?»

И все же он проснулся довольным, ни капли не смущенным, что привычный запах гоночной машины заглушили ароматы бара. Он деловито натянул ботинки на неожиданно нежные ноги и тщательно изучил щетину на длинном подбородке. Нет, он не собирался уходить. Он пришел к вам, ребята.

Я объяснял, что нам нужно выиграть Испытание «Редекс».

– Конечно, конечно.

– Мест нет, – сказал я.

Теперь, когда он поместил свою белую пастушью шляпу на ее привычное место, я увидел, что его силу воли не побороть. Больной глаз был мягок и раним, но здоровый отражал жесткий нрав, из-за чего мне будет трудно настаивать на том, что Айрин беспокоит вес пассажира и потребление бензина.

Ночь была долгой: мой милый водитель вертелся, шептал и извинялся у меня за спиной. Какая же это пытка – чувствовать так много, а делать так мало. Около трех часов ночи я собрался с духом и занял вторую кровать. Возможно, она восприняла это как отказ. Я не хотел бы этого.

А теперь, утром, это милое личико при всех склонилось ко мне, извиняясь и бросая вызов, показало припухшие усталые глаза, посиневшие губы, пятно улыбки и отвернулось.

– Что за черт, – сказала она. – Пусть едет. Может работать за Коротышку.

К доктору Батарее она обращалась на языке, которым пользуются белые южане в такой ситуации: «Ты прятаться под одеяло», – сказала она, и он волшебным образом подчинился.

Она опустила все окна и уселась, маленькая, аккуратная, на место штурмана. Теперь я должен везти ее, так как ей нужно отдохнуть.

Это была легкотня, сказала она: первый этап на юг – длинная и прямая дорога, как из Бахус-Марша в Мельбурн.

Я поместился за высоким тонким рулем, рядом с аварийным запасом «Эджелл» и второй коробкой («Ардмонские груши в сиропе»). И вот, когда стартер закрутился, я оказался в компании не только доктора Батареи, но и детского черепа, жертвы невежества и убийственных технологий. Я помнил об этом физическом объекте, перекатывавшемся в коробке, когда мы выехали со стоянки на дорогу и когда мы проезжали через контрольный пункт Дарвина, я помнил о нем, ощущал историческую суть как «зло».

Батарея, слава богу, не знал, какой запрет мы нарушали. Он лежал тихо под одеялом, исполняя роль спящего напарника-водителя.

Вскоре я следовал за воронками фар на пустом асфальте, приоткрывая завесу темноты, пока рваный край горизонта не появился на востоке.

Обворожительная миссис Боббсик бормотала во сне. Доктор Батарея пел, мягко, с достаточной уверенностью, казалось, чтобы поднять солнце из песка и прогнать тени с равнины.

Если определение пустыни (И он вырывается вперед) – это зона, где выпадает меньше 9,75 дюйма осадков в год, то была еще не пустыня, но почва красная, кустарник редкий, а горизонт очень-очень далекий. Впереди нас ждут суровые условия, стиральные доски, бычья пыль, твердые породы, но сейчас наши единственные враги – гипнотическая волнистая поверхность асфальта, да склонность заблудившихся бычков укладываться на дороге в тени облаков.

Рассеянность была опасна, и, конечно, я неизбежно пал ее жертвой. Я уже был одурманен бессонницей и некой экзистенциальной легкостью, в которой мое «Я» слетело с меня, словно тень.

Конечно, мне не требовался сертификат, чтобы доказать невеждам, что я немец. Основы моей жизни не так легко пошатнуть, но, как на промокшем склоне холма после дождя, я чувствовал скользкую опасность. Но все должно обернуться хорошо, чувствовал я. Доберемся до Кэтрин, затем до Брума. Каждая миля приближала нас к стабильности. Этот ландшафт никогда не станет моим, да я бы этого и не хотел. Мои драгоценные детские карты показывали немецкую деревню на каждой восьмой дюйма, а здесь я вел машину двести миль, не встретив ни одной живой души. Я не мог даже вообразить, где этой душе отдохнуть, поспать, поесть. Легко сказать, как часто повторяла моя бабушка, что черные жили охотой на кенгуру, но часто ли тут увидишь кенгуру, и кто мог есть эту сухую траву и узловатые деревья с их серыми ветвями и жесткими листьями?

Песни доктора Батареи не приносили мне успокоения. Всякий раз, как я думал, что он устал, он заводил снова, делая паузы лишь в моменты особого резонанса, которые ощущались как разбалансированное колесо, но были вызваны следом чужих шин «с развитым профилем». После финальной неистовой трели он нагнулся вперед и положил руки в шрамах на мое сиденье.

Он хотел знать, едем ли мы в Куомби-Даунз.

Куомби-Даунз был пастбищным участком в тридцати милях от Мардоварры. Он значился на моей карте, но оставался вне маршрута. Я передал ему маршрутную карту, которую он вроде бы прочел.

– Моя земля.

Мы уже ушли с асфальта, и теперь дорога постоянно раздваивалась. Здесь карта была бесполезна, и я находил путь методом проб и ошибок среди низких каменистых холмов. Я подумал: «Мы разрежем шины на ленты».

– Может, вы заехать в Куомби-Даунз, – сказал он.

Не следовало брать его в машину.

В зеркало заднего вида я увидел его полуприкрытый глаз, задумчивый лоб. Я ударился поддоном сквозь защиту, «Ардмонские груши» взлетели и приземлились на пол. Мгновенно глаза Айрин раскрылись, доктор Батарея насел на нее: «Мы едем ко мне, Куомби-Даунз». И так, пока она не закричала: «Боже!»

В зеркало заднего вида я видел глаза Батареи, безжалостные. «Дальше и дальше», – говорил он.

«Ни за что», – подумал я.

2

«Пятьдесят четыре автомобиля увязли по оси в русле ручья за двенадцать миль до Кэтрин, но усталость, а не грязь оставит моих детей сиротами», – думала я, когда ждала междугородного звонка в Бахус-Марш возле почты в Кэтрин. Я только что узнала, что водитель (И. Робертс) и штурман (Р. Гибсон) из «морриса-майнора» (Новый Южный Уэльс) пострадали, врезавшись в дерево. Гибсон был найден без сознания командой «форда», которая отвезла его на станцию Вейв-Хилл, где о нем заботилась сестра Кеттл из Медицинской службы Северной Территории. Роберт сломал несколько ребер. На его месте могла быть я (А. Бобс). Почти оказалась. В моем случае меня разбудил замолкший двигатель, и я обнаружила себя за рулем посреди лагеря черных: собаки повсюду, темные лица косились на огни фар. Айрин, ты подвергла опасности себя и всех остальных.

– Бахус-Марш на линии, – сказал оператор.

– Ронни? – спросила я и услышала его голос, сдавленный удушьем. – Что случилось, любимый?

Его ответ был как звук воды в пережатом шланге:

– Сдайся.

Затем трубку схватила Эдит. Сказала, что кузены украли у него что-то. Возможно, его лучший мраморный шарик.

– Это был ТОМБОУЛЕР[95], – плакал он издали, а затем уже громко рыдал мне в ухо. – Они разбили его чертовым молотком.

– Не ругайся, милый.

– Мама, они его нарочно.

– Что говорит тетя Беверли?

– Она встречается с дядей Кевином.

– Кто такой дядя Кевин?

– Какой-то дядя. Откуда мне знать? – сказала Эдит, сама на себя не похожа. – Мама, ты должна вернуться домой. Пожалуйста, возвращайся. Нужно быть добрей к папе. Бедный папочка. Он плакал.

– О, милая, что он тебе сказал?

– Я не дура, мама. Ты знаешь, что случилось. Дедушка умер.

– Да, это очень печально.

– Тебе не нравится дедушка.

Я подумала: «Убью этого засранца Коротышку».

– Милая, мы скоро вернемся. Осталось еще восемь дней.

Она не повесила трубку. Никогда бы не стала так делать.

– Восемь дней! – закричала она, и что-то разбилось, а затем связь прервалась, и мой мочевой пузырь уже разрывался, и за мной ждала команда «пежо»; оператор пыталась восстановить связь, но думаю, я обидела ее, когда – вся эта вода, галлон каждый день – после всех ее усилий, мне пришлось уйти. Когда я вернулась, парни из «пежо» заняли линию, а наш бак вновь был полон (хотя не был, как мы позже узнаем).

Из Кэтрин начиналась хорошая гравийная дорога, и Вилли вел, а мне стоило поспать, но я не переставая думала о том, что Коротышка сказал детям, и мы уже были в двухстах милях от Брума, и так называемый доктор Батарея набросился на неприкосновенный запас продукции «Эджелл» с открывашкой. Я тоже была голодна, но не хотела, чтобы руль сделался липким. Затем Баххубер запутался в тросе 3/8 дюйма. Именно тогда я узнала, что доктор Батарея – автомеханик в Куомби-Даунз. Я легла на горячую землю и уснула, пока мужчины распутывали трос, намотавшийся на заднюю ось и рессоры.

Я проснулась и узнала, что тормоза и рессоры не повреждены. Снялась с места на скорости, не боясь, что могу разбиться и погибнуть, а мои дети будут ненавидеть меня за эгоизм и вырастут, веря, что я бросила их отца в горестный час.

Мы проехали развилку на Куомби-Даунз. Никто не попросил выйти из машины. Вскоре после этого я клюнула носом, всего на секунду, и проснулась в испуге. Приказала Баххуберу сесть за руль.

Когда я проснулась в другой раз, вел доктор Батарея. Я слишком устала, чтобы удивляться.

Следующий раз: мотор молчит, вороны каркают. Мне сказали, что у нас закончился бензин, но доктор Батарея вымолил галлон у проходившей мимо машины.

У Баххубера сна не было ни в одном глазу, он подсчитал, что мы окажемся в аэропорту раньше самолета. Я подумала, что должна сесть за руль, но все равно проснулась на сиденье штурмана. На этот раз мы остановились на чахлых задворках Брума.

Доктор Батарея прикончил упаковку «Эджелла» и открыл банку консервированных груш «Ардмона». Там он обнаружил череп бедного погибшего мальчика. Кто знал, что он примет это близко к сердцу? Но я нарушила закон. Я была неправа. Я была чокнутой картией[96]. Машина остановилась по его требованию. Он вышел. Я проскользнула за руль и увидела в зеркалах заднего вида, как он улепетывает от злых духов: месит пыль в обратном направлении с щегольскими ботинками в руках.

Моей проблемой были не злые духи. Я чуть не пропустила аэродром – неудивительно, учитывая, что самый большой знак сообщал: ТУАЛЕТЫ. За ним находились ниссеновский барак[97] и полоска асфальта с единственным существом (с животом, нависавшим над слишком тугими шортами), маршировавшим вверх и вниз. Бог знает, как он оказался тут раньше нас, но это был Данстен.

– Щас вернусь, – сказал Вилли и направился к туалету.

Данстен побежал за ним внутрь, мне плевать, с каким намерением. Я бы справилась с Данстеном большим числом способов, чем тот мог вообразить.

На мгновение машина заняла все мое внимание. Не хотела, чтобы меня критиковали за грязь, а поскольку у внешней стены туалета был кран и садовый шланг, я принялась за работу.

Есть определенное удовольствие в том, чтобы смывать присохшую пыль и грязь, мерзкую кожу дохлых тварей, мотыльков, ос, пчел, видеть, как все эти отходы льются из-под подкрылков.

В Бруме не хватало воды? Возможно, но ничто не вынудило бы меня оставить наш автомобиль грязным, разве что шум самолетного двигателя и вид оцинкованной железной коробки, пробивавшейся сквозь прибрежный бриз.

Данстен пропрыгал мимо меня, вынеся свою напыщенную задницу на край полосы, и он все еще стоял там, ждал, как преданный пес, когда самолет подлетел к забору из колючей проволоки, помешкал в воздухе, а затем упал на асфальт так жестко, что шасси согнулось. Это было почти так же изящно, как столкновение уборной с землей.

Выруливание, единственный кольцевой двигатель нацелен прямо на нас, вынуждая отступить к сараю. Дверь открылась прежде, чем заглох пропеллер. Еще не было лестницы, трапа, но пассажир не собирался ждать. С чемоданом в руке он прыгнул, запнулся, и – пытаясь бежать – неистово похромал к нам.

Это был Коротышка.

Я не ожидала, что почувствую, увидев его. Я и забыла, как он прекрасен, какой грациозностью обладает – ее не уничтожит боль или травма. Когда он подошел ко мне, я подумала: «О, Коротышка, милый Коротышка». Я была уставшей и грязной и воняла, но не сомневалась, что сейчас мы, несмотря ни на что, будем нежны друг с другом. А затем он побежал мимо меня, и Данстена тоже, налетел на Вилли Баххубера, который выходил из ниссеновского барака, думая всего лишь о том, где бы высушить руки.

Коротышка налетает на него, будто по воздуху. Вскоре они катаются по земле вместе. Коротышка пытается ударить Вилли по голове, а Вилли держит его за запястья. Данстен вмешивается, затем отступает, посасывая ладонь. Остается только грязной и воняющей потом женщине разнять их водой, словно псов.

Не благодарите, что я спасла вас от вашей ребячливости. Нет, конечно, нет.

Баххубер промок, и под белой рубашкой проявились физические черты, обычно скрытые. Затем, обращаясь ко мне, словно я была третейским судьей, он протянул руки, как мальчик, протестуя против откровенной несправедливости. В состоянии этой священной обиды он удалился в ниссеновский барак. Я ждала. Такси, ярко-зеленый «эф-джей холден», оставляло оранжевый шлейф пыли, пролетая сквозь унылые, лишь наполовину используемые пастбища. Когда такси сворачивало на шоссе, мне и в голову не пришло, что мой единственный настоящий друг, штурман, внутри, и что я теперь одна, без поддержки, вынуждена предстать лицом к лицу со своим браком с Коротышкой Бобсом.

3

Мне нравился Коротышка Бобс, но я не собирался сидеть в машине с драчливым маленьким хорьком, который винил меня в том, чего я не делал. Водитель такси оставил меня на раскаленной улице из одно- и двухэтажных деревянных хибарок, которые прятали свою торговлю под глубокой кромкой веранд. Брум был для меня чужой землей. Тротуаром служила красная земля, здания были серебряными, истертыми вековой солью и песком. Магазины, и склады, и бакалейные лавочки тревожно взгромоздились на трехфутовые столбы, ожидая королевских приливов, скрепленные вместе, чтобы защититься от циклонов. Именно здесь я оставил карту «Редекса».

Такси исчезло за дальним поворотом, и я услышал клаксон грузовика – нет, то был павлин. Он спрыгнул с веранды и отправился вниз по улице, вереща, а перед гостиницей «Косулий загон» раскрыл перья в дикой приапической дрожи.

Эта гостиница – длинная и низкая с глубокой верандой, своего рода романтический загородный паб, который можно увидеть на полотнах Дрисдейла[98], – напомнила мне неприятный случай в баре «Ларапинта». Я ощутил на себе тяжелый взгляд скрывавшихся там пьяниц. «Нет, – подумал я, – вы не спросите у меня собачью лицензию». Я вспомнил о срочном деле и бежал в проулок Шеба, не зная, что это за место. Я не читал азиатские символы и не понимал лиц людей смешанных рас, которые исчезали, как только я приближался.

ПАНСИОН ЧЭНА ЛУНА ДЕПА. ОПЛАТА ВПЕРЕД.

Если бы владелец не сидел в рангунском[99] кресле-качалке, то убежал бы от меня тоже, но он был иссохший старик, а кресло – очень глубокое, и он остался, как того требовало притяжение.

Я указал на знак.

– «Косуля» лучше, – сказал он.

Это меня удивило, но я не мог верить ему на слово.

– Лучше иди туда, – сказал мистер Чэн Лун Деп.

Но от меня не отделаться даже запахом дохнущих креветок. Я взобрался по ступенькам веранды к мистеру Чэну, на чьем лице было больше морщин, чем на скорлупе грецкого ореха.

– Что за работа? – Его глаза были узкими, и темными, и очень живыми.

– Не работа. Я хочу комнату.

– Что ж, полно места.

Он был маленьким человечком со странными конечностями и мясистыми ушами, большими, как абалоны[100].

– Что за работа? – спросил он, и я последовал за его огромными ногами. – Скотобойня?

– Нет.

– Жемчуг нет, – сказал он. – Жемчуг ушел к черту.

Теперь мы вошли в полированную тень коридора, и я понял, что он говорит: его обычные клиенты были ловцами жемчуга всех национальностей, матросы и коки.

– Прастиковая пруговица, – сказал он.

Пластиковая пуговица убила жемчужный бизнес. Теперь у него есть свободные комнаты, без проблем.

– Плати сейчас, – сказал он, и его руки были такими же, как уши и ступни, и я заплатил ему много, но затем он захотел еще два шиллинга на аренду москитной сетки, а я не собирался поддаваться.

– Сетка нет, – сказал я.

– Ладно. Не тарахтеть.

Я решил, что он имел в виду «без траха». Согласился.

Он дал мне тяжелый железный ключ и позволил самому исследовать «чистую комнату», вонявшую сигаретами и грогом. Из открытого окна я увидел головокружительную пристань и вдохнул не только запах подыхавших креветок, но и сладкий запах дыма и имбиря. «Боже, – подумал я, – что я устроил себе на этот раз?»

Мебели не было за исключением единственной койки, на которую я улегся читать банковские выписки со счета, гадая, что случится со мной дальше, думая о миленькой Айрин Боббсик по дороге на юг к Порт-Хедленду. Бог знает, что она скажет мужу, когда они останутся одни при свете фар.

Я спал много часов. Стемнело, и я увидел желтые керосиновые лампы на палубах и крышах кают, песчаные дюны, синие и черные, как ночь.

Я вновь погрузился в сон и проснулся, чтобы противостоять ужасному беспорядку, в который я превратил свою жизнь. Мне скоро двадцать семь, а я вновь канул в небытие. Я без руля и ветрил, мне не к чему пристать, сказать «вот кто я», с такой-то работой, таким-то делом, такими-то убеждениями, такой-то женой, ребенком, будущим. Я ни то ни се. У меня нет какой-то неистовой страсти – к богу, например. Когда я представил свою жизнь с Аделиной, то увидел пригородный дом и жизнь за книгами. Библиотека в этом смысле была идеальна, и в то время, когда я работал с Себастьяном, мне казалось, что вот оно: мы с ним вместе составим четкую систему классификации – почему бы нет? Никто в Англии не занимался этим должным образом – а мы бы наконец построили, собственными руками, если бы потребовалось, зал картографии, где наши сокровища не встраивались бы в помещение, предложенное доминирующей культурой книг.

Я услышал мягкий стук косточек маджонга, и музыку из граммофона, и концертину, и пьяное пение. Вот что я представляю себе, когда слышу «Отель разбитых сердец». Мне было так одиноко, что я мог умереть.

Когда-то я был королем викторины. Я был хозяином наполненного книгами дома. Теперь это для меня потеряно. Я крутился и вертелся, гадая, как мне добыть мои несчастные сокровища из Бахус-Марша: бабушкин атлас, жестокое письмо Аделины, – прежде чем вернутся Боббсики.

Кто-то жег китайские палочки. Комары кусали сквозь простыню. Разум продолжал перечислять список моих катастроф. Лишь об одном думать я не мог.

К полуночи я созрел заплатить за сетку и постучал к старику Чэну. Но он не открыл.

– Не тарахтеть, – сказал он. – Я спать.

Я вернулся к комарам mano e mano[101]. Они были полны крови. Я убивал их. Я бы полетел в Перт сразу же утром. Зачем мне оставаться здесь, где со мной спорят о том, кто я? Какое мне дело до трат или усилий, которые потребуются для прорыва пространства? Пятнадцать тысяч миль вниз по побережью до Перта. Затем разрезать как бритвой низ континента, через Нулларбор. Займет это день или два? В любом случае я вернусь в зеленый и привычный Бахус-Марш, где меня вновь будут принимать за белого человека.

Я писал сбивчивые письма во сне, с закольцованным повествованием.

Наутро мистер Чэн сообщил, что в Бруме нет конторы авиакомпании. Полагаю, он наслаждался, наблюдая мое удивление. Но нет, сказал он, конечно, я могу купить билеты у его друга, немецкого торговца жемчугом.

Он привел меня к торговцам жемчугом, когда собственники еще не прибыли. Вместо них я встретил клерка, молодого англичанина, еще мальчика, и я понимал каждое его слово. Теперь я ценил его ясность. Когда он сказал, что в его власти продать мне столько билетов, сколько мне требуется, я потянулся пожать ему руку.

Его звали Тоби. Он был высоким, с голубыми глазами и длинной верхней губой, с извилистой улыбкой. Каким милым и знакомым он казался. У него была надежная книга с ценами билетов, он прошелся по ним с линейкой и выписал цены на конверте, что (хотя он собирался поступать в Оксфордский университет) сопровождалось многочисленными зачеркиваниями и переписываниями.

«Бедный симпатяга, – думал я, – он тупица».

Я сосчитал в уме, и Тоби с облегчением услышал, что общая сумма слишком велика. Скомкал конверт и бросил его в урну.

– Честно, – сказал он, – это грабеж среди бела дня. Не знаю, как люди платят. – Он предложил просто пересечь дорогу к автозаправке «Шелл», где полно парней, заправлявшихся для поездки на юг. – Кто-то будет рад подвезти белого человека, – сказал он. («Ах», – подумал я.) – Поболтать в дороге. Я сам так пересек Нулларбор.

Вскоре он занялся пластиковым пакетом авиалиний: стал пихать в него содержимое офисной урны.

– Джентльмен всегда путешествует со своим багажом, – заявил он, бросая внутрь увесистую точилку, которая до этого была прикручена к столу.

– Удачи, – сказал он.

Он мне понравился. Я не знал его. Никогда бы не узнал. Тоби был направляющим в экзистенциальной машине для пинбола, богом, который отправил меня к моей судьбе. «Все будет хорошо», – подумал я.

Я перешел Карнарвон-стрит к заправке «Шелл», где удачного старта не вышло. Я представился человеку, заливавшему бензин, человеку, наполнявшему радиаторы, в открытые окна – людям, собирающимся отъехать. Высказал свою просьбу. Меня исследовали и отвергали. Признаюсь, я не брился. Признаюсь, глаза мои были красными, но застенчивому человеку непросто выставлять себя на такого рода оценку. Я чувствовал родство с «фордом» из «Редекса», который тягач втащил внутрь на ночь. Там он лежал напротив стены, стекла разбиты, решетка радиатора перепачкана кровью, что свидетельствовало о столкновении с кенгуру или бычком.

Я подошел к пожилому джентльмену, высокому, в хаки, с большим носом и крупными красными губами.

– Я возьму тебя, – сказал он. – Возьму тебя до придорожной закусочной «Косуля». Для начала. – Позже он заявил, что напомнить об этом было моим делом. Не его задача останавливаться и помнить, что он сказал.

– Я Гаррет Хэнгер, кстати.

– Я Вилли Баххубер.

Мы устроились в его «моррисе-майноре», на крыше которого было полно шин, а заднее сиденье забито картонными коробками. Он был Слугой Народа, как он вскоре признался, на скучной работе в правительстве Западной Австралии. Проводил одинокие дни, как этот, «проверяя ловушки, – сказал он, – доставляя канцелярские принадлежности».

У Гаррета был большой длинный нос, который страдал от многолетних солнечных ожогов, но его голубые глаза были молоды и невероятно пытливы.

– Итак, поведай мне, юный Вилли Баххубер, – сказал он, – как ты попал в Брум.

«Слава богу, – подумал я, – ему интересно. Все будет хорошо». Если бы не его склонность смотреть на меня, а не на дорогу, я бы счел его идеальным подарком судьбы.

Я с готовностью рассказал ему о том, что не раскрыл бы никому: сначала обо всей заварухе с Беннеттом Эшем и увольнением с работы, – этой истории он громко аплодировал.

– О, молодец, Баххубер, – поддержал он. – Вот бы я был таким.

Этим он поощрил мое безрассудство.

Он всегда восхищался школьными учителями, заявил он, но у нас никогда не будет хороших учителей, если мы не внемлем гениям. Он подтвердил, что у меня точно есть это качество, и признаюсь, мне пришлась по вкусу его лесть, и мы тряслись по стиральной доске, и я не так внимательно следил за дорогой, как следовало.

Я признался, что до вчерашнего дня был штурманом в Испытании «Редекс». Он сказал, что отдал бы все, лишь бы оказаться на моем месте.

Я сказал, что вылетел из команды.

Он ответил, что не удивлен. Он часто думал о том, чтобы поучаствовать, но никогда не находил людей, с кем бы мог поладить в дороге. Пошутил насчет изгоняющего ветра. Я не возражал.

Он хотел услышать истории про «Редекс». Я выдал ему: про гелигнит, аккумулятор, лед для упаковки гроба, трос, запутавшийся в тормозах. Ему все понравилось. Он решил, что нам обоим стоит поучаствовать в следующем году, и я был беззаботен и счастлив и согласился с ним. Почему бы нет?

В ходе беседы мы затронули вопрос, чем занимается мой отец, и он вновь был восхищен.

– Миссионер лютеранской церкви, – сказал он.

Я сообщил, что мои дядья миссионеры, но отец горожанин.

– Тут ты, возможно, ошибся, Баххубер, – сказал он.

– Думаю, я бы знал.

– Чертовски верно, ты должен знать, – сказал он, – согласен. – Так он обнаружил характер, который предположительно мешал ему найти водителя-напарника. Он не сдавался насчет моего отца. Наконец я заявил, что он должен прекратить.

Он предложил мне оранжевый леденец «Спасатель», и я его взял.

Дорога к тому моменту ухудшилась. Я смотрел, как он справляется с переправой: это было так же пугающе, как дорога из Мардоварры. Полное дежавю, сказал я: тот же мертвый зверь, сломанный забор.

Когда он засмеялся, я забеспокоился:

– Это не дежавю, – сказал он, – это та же дорога.

– Нет, это дорога в Перт.

– Дорога в Перт была возле кафе «Косуля».

– Но вы собирались меня там высадить.

– О, тебе стоило сказать.

– Я его не заметил.

Он вновь рассмеялся:

– Боже правый. Ты не заметил? Между Брумом и Мардоваррой больше ничего нет, а ты не заметил.

– Вы сказали, что высадите меня там.

– Что ж, я забыл, – сказал Гаррет Хэнгер.

– Как вы могли?

– Как вы могли? – передразнил он, но затем смягчился. – Mea culpa[102], приятель. La Condition Humaine[103]. И так далее.

– Но что мне делать?

Я ожидал, что он предложит отвезти меня назад, но он не сбавил скорость.

– Все как-нибудь уладится, – сказал он и улыбнулся красными дерзкими губами. Далеко простирались одинокие и ровные пустоши.

Развилка на дороге

1

Никто не предупредил меня, что на равнине Нулларбор так холодно. Но опять-таки как же мой брак? Кто мог предположить такой поворот на дороге?

В пятистах милях к востоку от Перта я писала у заднего колеса и слушала, как муж «чистит автомобиль». Перевод: выкидывает все, к чему прикасался Вилли Баххубер. Каждая мелочь, каждый пакет чипсов, кофеиновая таблетка и прочее указывали на другого мужчину. У меня ничего не было со штурманом, но муж, очевидно, считал иначе.

Такое поведение началось на теплой красной почве Кимберли. Продолжилось к югу от Перта. Повернуло налево через низ континента, на серые голые известняковые равнины. Писая за пределами видимости моря, я слышала жутковатый стон океана. Порой я ощущала, как призраки рыщут по пещерам под моими ногами.

Коротышка откопал запачканные маслом шорты Баххубера. Я сказала ему, что не делала ничего дурного. Он выбросил их в пыль. Это был еще не конец. Всегда оставались запасы сухой апельсиновой кожуры, например. Он бы выбросил и череп мальчика, только вот я ему не позволила.

Ладно, отдай его аборигенам, сказал он. Но чернокожие боялись злых духов, спящих в костях. Я сообщила об этом мужу. В ответ он пошутил об идолах и вуду. Он был беспощаден, давил и давил. В Перте мы услышали дурацкий хит-парад, песню о коробке, от которой женщина не могла избавиться. Он никогда не слышал ничего смешнее, особенно если изменить слова:

Однажды в тропиках сырых по пляжу Бонди я гуляла,

Гигантский ящик я нашла, каких я раньше не видала,

Что там в коробке посмотреть решилась,

крышку приподняв:

Я там увидела ля-ля, оно глядело на меня,

А там в коробке ля-ля-ля, его ужасен взгляд.

Коротышка выглядел так, будто мог петь: ясноглазый, с щечками, словно яблочки, с приглаженными темными волосами. Он мог быть эстрадным певцом, как Синатра, но ему никогда не удавалось попасть в ноты. Даже когда я любила его безоговорочно, голос у него был хриплым и ломаным. А теперь, на мрачной равнине, с дырой в глушителе, которая затрудняла беседу, его дребезжащий голос звучал жестоко и насмешливо.

– Прими это как шутку, Айрин, – говорил он.

Я к антиквару подошла, чтоб предложить ему товар,

Но побледнел, едва взглянув в мою коробку, антиквар,

И прокричал на весь квартал, коробку выбросив в траву:

Пошла ты с этим ля-ля-ля, не то я копов позову,

Иди подальше с ля-ля-ля, не то я копов позову.

Там было много куплетов. Песня продолжалась до жемчужных врат, и, конечно, святой Петр не пустил бы с этой коробкой в рай.

Я ожидала, что Нулларборская равнина окажется выжженной пустыней, и все еще считала так в Перте, даже когда мерзла в шортах на почте, слушая, как Коротышка развлекает по телефону детей новыми историями о Плутовском Вомбате. Он не сказал, что сбил вомбата, и нам пришлось стаскивать его с дороги, бедняжку, – мертвого, шелудивого, с гноящимися глазами. Это были наши малыши, и он мог предложить им только любовь и поддержку, и это так контрастировало с тем, что он испытывал ко мне, что мне пришлось уйти и оставить его придумывать, как объяснить отсутствие мамочки. Я не могла прикидываться счастливой. Я бы расплакалась, услышав их прелестные голоса, так что развернулась и затерялась среди людей, ищущих номера междугородних телефонов. Если я и открыла справочник Аделаиды, то только случайно. Конечно, я притворялась, и посмотрела единственное имя, которое знала в Аделаиде, и оно было там – Баххубер, пастор, но у меня не было ручки, так что я просто вырвала страницу и засунула в кошелек.

Наша машина появилась на первой странице пертской газеты «Уэст Острэлиен»; я не чувствовала, как что-то выигрываю, но когда мы поехали дальше на запад, в городок Кулгарди, в городишко Калгурли, то оказались лидерами группы на пустой равнине. Мы прибыли в одинокий Норзмен в четыре утра и обнаружили, что единственная улочка переполнена людьми, а все магазины сияют, и меня бесило, как люди улыбаются и машут нам. Все они не ложились спать, чтобы нас увидеть. Было несправедливо ненавидеть их за зубоскальство на обломках нашей семьи.

– Привыкай, – заявил мне муж. – Это будущее. – Я больше ему не верила. Думала, мы разведемся, как только вернемся домой. Из-за чего? На пустом месте.

Когда сверкнула вспышка, показалось, будто его лицо сверкнуло в ответ, и он будет светиться популярностью всю дорогу до Сиднея. Я бы не могла привыкнуть к такому, я была в ярости, что он поверил гнусному Данстену, который, очевидно, наплел ему с три короба. Я бы предпочла быть виновной в прелюбодеянии. Хотя бы повеселилась.

Писая на безлюдном Нулларборе – никаких признаков человеческой жизни, – я услышала самолет высоко в облаках. Представила, что в нем Вилли. Он бы не стал смеяться над моими чувствами.

Так и продолжалось, снова и снова: мы с Коротышкой кричали друг на друга под шум ревущей выхлопной трубы, закапываясь все глубже, хотя больше всего хотели выкарабкаться из ямы, которую сами вырыли. Мы ехали в ясном лунном свете, с окнами, напрасно закрытыми от известняковой пыли, которая плыла, как дым, в сучковатом кустарнике, забивалась в глаза и ноздри. Наши чувства были будто бы неизвестны нам ранее, стенали из-под дороги.

Я снова пописала. Взяла руль.

– Я партнер? – спросила его.

Мои ботинки были забрызганы, и я чувствовала себя отвратительной и уродливой.

– Предполагается, что ты моя жена, – ответил он.

«Предполагается», – отметила я.

– Да, но не твой партнер?

– Говорим прямо, Айрин. Мы вложили деньги в синдикат, ясно?

– Чьи деньги?

– Ставки были неравны, – признался он.

– Кто еще в этом синдикате? Те балларатские хрычи? Джо Тэкер? И тот мужик, букмекер?

Я гадала вслепую и испугалась, увидев, что права.

– Ты замечаешь, что я не задаю вопросов?

– Спрашивай.

– Я не стал бы опускаться до такого.

– Возможно, тебе стоит.

Мы обогнали «спейсмастер 138», брошенный, одинокий в свете фар, обернутый вокруг столба перед решеткой. Милю спустя мы получили третий прокол и взялись за работу. Ветер сыпал мне песок в глаза, и я думала: «Будь у Австралии задница, именно здесь она бы делала свои дела».

Конечно, Коротышке такое никогда не пришло бы в голову.

– Что-то же можно с этим сделать, – сказал он ранее. Он имел в виду Нулларбор, что можно сделать что-то полезное с этим песком, с чахлым сучковатым кустарником, с майоллом, малли и мулгой[104].

– При бережной и доброжелательной организации, – добавил он.

Если я и была раздосадована, то пыталась не показывать этого. Так он смотрел на все, и я любила его за это.

Седуна – рыбацкий городишко в двенадцати сотнях миль от Брума, в четырехстах от Перта, двухстах от Аделаиды. Там было несколько автомастерских – все заняты поломками «Редекса», включая «плимут» Уолли Бишопа, который шел вторым. Никто не мог взяться за нашу выхлопную трубу.

Когда мы выехали из Седуны, начался дождь, и я подумала: «Слава богу, он прибьет пыль». Но дорога скоро превратилась в скользкое месиво, а дождь бил шквалами по машине.

На закате мы миновали несчастные группки чернокожих, на людях было тряпье цвета цемента. Мы так устали, сменяли друг друга на сон и вождение каждые полчаса.

– Не испорть все, – сказал он.

Я подумала: «Что, по его мнению, с нами стало? Кто будет нашим соседом в Бахус-Марше?»

Аделаида казалась такой прекрасной, словно прошла химчистку. Мы прибыли на два часа раньше, нашли мастерскую в Клемзиге, чтобы починить глушитель, заменить смазку и масло. Я вынула коробку «Ардмона» с заднего сиденья и почувствовала, что муж на меня смотрит.

– Куда это ты собралась?

«Ах, – подумала я, – испугался».

– Встречусь кое с кем по одному делу, – заявила я, и он встал возле бензозаправки с открытым ртом, глядя, как я ловлю такси.

«Бум-бум, – подумала я, – вот тебе».

Конечно, таксист был рад подвезти водителя «Редекса», к тому же он узнал меня. Миссис Коротышка, сказал он, но к счастью, он был не любопытен. Он лишь хотел рассказать мне о срезанном до трех четвертей распредвале, который он прилаживал к своей машине – там, дома.

Затем Пэйнхем, где, как я вскоре узнала, Вилли впервые любил девушку, позади простеньких пригородных коттеджей, между итальянскими садами и этим домом из телефонной книги, с верандой, переоборудованной в спальню, закрытой сеткой, с цветочными клумбами и одинаковыми бетонными дорожками по сторонам.

Не скажу, почему я так умилилась, но я знала, что могу принести сюда своего малыша и с ним хорошо обойдутся. Я не понимала, что это значит для меня, но когда наконец прошла по этим парным бетонным дорожкам мимо гортензий и увидела старого пастора с пышными жесткими седыми волосами и длинным внушительным подбородком, в круглых очках с проволочными дужками, когда я увидела, что он нес мандарины в шляпе, я доверилась ему полностью.

2

Мой обожженный солнцем водитель – словно длинноногая пташка, вечно ковыряющая каждого встречного жучка или червячка. Возможно, он обернется «оригиналом», а может, окажется скучным типом, но пока мы не проехали придорожное кафе, он представлялся любопытным и словоохотливым, изобретательным, провинциальным, дружелюбным, и мне не пришло в голову, что его стоит бояться.

– Я не штурман, – сказал он. – Это была твоя задача.

– Пожалуйста, отвезите меня назад.

Он облизал губы и напомнил мне этим пса, нервно избегаюшего драки.

– Я живу здесь и сейчас, – заявил он. – А ты как?

– У меня есть дело в Перте.

– Расслабься. Ты слишком молод для дела. Ты здесь и сейчас. Что это там?

– В смысле, те холмы? Вы не могли бы притормозить?

– То, что ты называешь «холмами», – древние коралловые рифы. Это твое «сейчас», которое ты даже не видишь. По сравнению с этим, – сказал Гаррет Хэнгер, взглянув на меня честными и возбужденными глазами, – Перт – ничто. Он тебе наскучит за день. Это для тебя же, – продолжил он мягче. – Вот, возьми еще конфетку. Нет места краше юга. Ты говорил с людьми, пока был в Бруме?

Айрин Бобс бы его не вынесла. И Кловер тоже.

– Со старым китайцем, – сказал я.

– Ну и сколько старых китайцев ты знал прежде? – спросил он, устремившись вперед, оставляя позади длинный шлейф желтой пыли над тоскливым кустарником. Он сообщил мне, что индонезийцы прибыли в Брум на проа[105] сотни лет назад. Они ловили беш-де-мер[106] и коптили его на берегу. Там водились жемчуг и жемчужные раковины. Японцы и малайцы ныряли за ними. Китайцы торговали. Белые люди устраивали обычный бизнес, который включал клубы, в которые не пускали всяких темных личностей. Так возник некий Солнечный клуб. Мне стоит послушать Моряка Дэна. Он замедлился ненадолго, а затем опять припустил.

В субботу в Солнечном клубе

Вальс и джиттербаг[107], —

пропел он. – Ничего подобного нигде нет. Индуисты, мусульмане, христиане. Порой все живут в одном доме вместе: мужчины, женщины, дети, – все вежливо соблюдают Рамадан и Рождество. В Бруме могут прочесть твою родословную по носу и вискам. Что, мужик, ты краснеешь. Нашел там девушку? Конечно, белые должны нервничать из-за тебя.

– Прошу прощения?

– Никому не нужен атавизм, верно?

– В смысле, черный ребенок? – спросил я прямо.

– Есть прекрасные мулатки, – сказал он быстро. – Ты им понравишься с первого взгляда. Ты станешь своим в Бруме: светлые волосы, и все такое. Ты парень нарасхват. За тобой бегать будут. Блондин – это как приворот. И все равно. Все равно. Управляющий в Куомби-Даунз, ты с ним скоро встретишься. Он блондин, чистый меринос, свеженький с юга. Ты играешь в крикет? Умеешь сильно подавать мяч?

– Я скорее спиннер[108], – ответил я. Мой разум покинул пределы машины и давным-давно был в Мельбурне, видел сочувствие в глазах акушера Аделины.

– Он тебя полюбит, – сказал Гаррет.

– Кто?

– Конечно, он ненадолго. Такие не задерживаются. Но пока есть хороший управляющий, все счастливы. Ты будешь счастлив. Миллион акров и пятьдесят тысяч голов скота.

– Куда мы едем? – спросил я, и каким-то образом он понял, что я побежден.

– Можешь идти несколько дней, но так и не покинешь владения, – сообщил он. – Черные будут брать тебя рыбачить и охотиться. Милые люди. Поможешь им добывать лесную еду, и они станут твоими друзьями навсегда. У тебя есть фотоаппарат? Найди себе фотоаппарат. Будешь учить их английскому. Никакого пиджина в классе, но ты полюбишь их, чудные детки. Ты не представляешь, что увидишь. Попроси их показать тебе ущелье Гейки.

Он не сказал мне, что с учителем на станции Куомби-Даунз случился нервный срыв.

К тому времени солнце уже светило за нашими спинами, и мы кружили между красными скалами, отмечавшими подъезд к станции, и я дозрел до того, чтобы стать учителем, только что с юга, которого с готовностью принимают сахибы в Перте.

– Это самая большая станция для погрузки скота в мире.

– На которую вы поставляете канцтовары?

– Именно, приятель.

Мы нашли путь среди обнаженной красной железной породы и выехали на широкую равнину-пастбище, испещренную термитниками и разделенную одной жесткой линией забора. Впереди стояло одинокое дерево, словно огромная пивная кружка, а под ним была припаркована машина, в которой я опознал обгоревший остов когда-то знакомого мне участника «Редекса» «пежо» № 62 Макса Доналдсона. Черная дверь открылась, когда мы подъехали, и из обломков появился пассажир.

Чертов доктор Батарея. Черт возьми. Он поковылял к открытому окну Гаррета и насмешливо салютовал ему.

– Слышал, ты тут бродил, – сказал мой водитель.

Доктор Батарея припал к окну, отгоняя мух, посмотрел вдаль.

– Уже вернуться, босс.

– Видал старого Кузнечика?

Гримаса чернокожего предполагала, что вопрос неприятный:

– Да, увидеть этого парня вот-вот.

– Может, он позволит тебе починить мои тормоза?

– Он сказать, пристрелить меня в другой раз.

– Может, он ворчит, этот парень.

Капитан Батарея коснулся шляпы, приветствуя меня, и я подумал: «Как этот калека смог добраться сюда так быстро?» Вспомнил про «знатоков» А. П. Элкина, которые бегают, на фут поднимаясь над землей.

– Это мистер Баххубер, – сказал водитель.

Батарея не подал виду, что мы уже знакомы.

– Он такой злой, подстрелить учителя, – сказал доктор Батарея. – Он в больнице.

Гаррет поднял свой длинный нос, Батарея понял это движение и ухмыльнулся.

– Этот парень здесь? Он учить?

– Запрыгивай, – сказал Гаррет.

– Может, я встретить старого Кузнечика другой раз.

– Спрыгнешь, когда захочешь.

Старина исчез, и я не понял, что он уселся на задний бампер и держался за багажник, когда мы въехали в деревню, где стояли заброшенные автомобили, грязные лачуги, бульдозер, пустые скотные дворы. Он проезжал, как генерал, в облаке красной пыли промеж жалких железных построек, мимо мастерской, врезанной в известковую скалу, мимо хижин лагеря черных, сквозь строй женщин, несших на головах бочки с керосином. Проехав прямо по сгоревшему сараю и так и не увидев ни одной из пятидесяти тысяч голов скота, мы прибыли к «Большому дому» – низкому зданию с широкой крышей и стенами из гофрированного железа, защищенному забором из колючей проволоки. За этим заграждением стоял управляющий Куомби-Даунз, светловолосый, обожженный солнцем фермер, чей пригожий вид был сильно подпорчен попугайским носом.

– Ты где, блядь, пропадал, ублюдок? – спросил он нашего пассажира, и, конечно, это был Картер по прозвищу Кузнечик. Он ударил себя по ноге мухобойкой. – У нас тут большой шмон. Блядский «шев» вышел из строя три блядских недели назад. Лохи, приятель, так нельзя. Тебя ищут копы. С освобождением или без, тебе повезло, что тебя не закрыли.

Я выбрался из машины, держа в руках пакет авиалиний, но хотя управляющий вышел из своего загона, он еще не был готов ко мне.

– Приятель, нельзя просто сваливать, когда вздумается.

– Прости, босс.

– Что теперь будешь делать?

– Нужны запчасти, босс. Чинить «шев».

– Я дам тебе чертовы запчасти. Их доставили самолетом. Уже десять недель тут лежат. Куда это ты собрался?

– Поговорить со старым «шев».

– «Шев» не там.

– Нет, босс, там.

Заявив это, он повернулся и поковылял назад по разбитой дороге, а управляющий, когда ничто его уже не отвлекало, повернулся, чтобы официально меня приветствовать.

– А ты, блядь, кто такой?

– Это мистер Баххубер, – сказал Гаррет Хэнгер, – школьный учитель прямо из Мельбурна.

Картер засиял. Он пожал мне руку, и взял мой «багаж», и проводил меня за забор, и там, на широкой веранде, представил меня молоденькой женщине, тоже блондинке, которая поливала цветок в кашпо.

– Мельбурн, – представил он меня.

– Миссис Картер, – ответила она.

Мы собрались в большой темной комнате, слегка пахнущей керосином и влажной шваброй. В центре стоял стол с ножками в виде лап, во главе его находился огромный черный стул, инкрустированный жемчужной раковиной. Большой прямоугольник закоптелого ситца – пунка[109] – висел над столом и постоянно крутился туда-сюда, разнося неаппетитный запах говядины и жира. В тенях притаился его двигатель – чернокожий мужчина с красивым лицом, дергающий за веревку. Я уклонился от взгляда его сверкающих глаз.

Я «присел», как мне сказали. Школьный инспектор, которым оказался этот мерзавец, вынул «кое-что» из саквояжа, и босс изучил бутылку, словно она была редкой и ценной маркой.

– Элис! – крикнул он. – Элис!

Тут же появилась аборигенка в выстиранной одежде и с неприступным лицом. Она поставила передо мной стакан, который мне пришлось отодвинуть.

– Не для вас, Баххубер? Вы ведь не будете скучать по опере? Нет. Последний парень скучал по опере, – сказал Картер. И я увидел, что пунка-валла[110] внимательно прислушивается, так что я понял, что он слышит в отличие от слуг британского раджи, которых набирали среди глухих.

– Бедолага, – сказал Картер. – Ваш предшественник был, что называется, идеалистом. Вы идеалист, мистер Баххубер? Нет, это ничего. Я не чудовище. Конечно, я виню штат Западную Австралию, учебный план или как там он называется. Никто не хочет учить этих засранцев ничему практическому. Если бы департамент образования видел то, что видит Гаррет, они бы это поменяли. Гаррет знает, что я хочу, верно, Гаррет? Дайте мне пацана лет двенадцати, и он будет работать скотоводом два года спустя. Все хорошо, приятель, я их не похищаю. Мы ладим. Я могу поладить с кем угодно. Конечно, с грогом тут проблемы. Они не могут пить, как белые.

– Итак, – сказал я, – я так понимаю, у вас есть свободное место.

– Не волнуйтесь, – уверил он, – я покажу, что к чему. Вы должны познакомиться с оригиналами, коммунистами. Здесь их было пятеро, но я стал стрелять им по радиаторам. Ни один из них не работал, но они подбивали моих людей бастовать, чтобы им платили. Знаете, скольких я кормлю? Чертовы полторы сотни. Если настанет день, когда придется платить, я просто прогоню их с земли.

Я почувствовал, что только пунка-валла угадал мое негодование. В тот момент я воображал его тамилом – из-за острого тонкого носа.

Я сидел за столом у Картера в хмурой тьме, но затем прибыли керосиновые лампы, и при желтом дымном свете он разрезал огромный ростбиф. Два тихих светловолосых ребенка присоединились к нам, но мне не назвали их имена.

Гаррет хлебал свою добрую порцию рома и позволял себе защищать департамент образования, как и ожидалось.

– Видите, мистер Баххубер, – сказал Картер, – я могу поладить с кем угодно. Спросите миссус. Скажи им, Джэнет. Я лаю хуже, чем кусаю.

Миссис Картер наградила меня усталой улыбкой, и я понял, что нет силы, которая сможет удержать меня в этом аду. Я встану рано и буду дежурить у «морриса-майнора», пока не починят тормоза.

3

Возможно, я плакала из-за разваливающегося брака, а может, от напряжения в нескончаемом Испытании «Редекс». Но скорее всего дело было в том, что этот хрупкий старый пастор нес мандарины в точности так, как его сын, когда предложил нам яйца в приветственный дар. Это был отец Вилли, и конечно, он утешил меня, его рука легла легко, как листок, на мое плечо.

– Милая леди. – Он освободил меня от картонной коробки. – Вам определенно нужна чашка чая.

Он отвернулся, не зная даже, кто я, черт возьми, такая. Я последовала за ним. Его фигура была прямая, узкоплечая, поступь слегка норовистая. Я пыхтела сзади по бетонной дорожке, мимо пыльного, выцветшего на солнце «форда-префекта», мимо компостной кучи, и вошла в гараж, который уже много лет не видел автомобиля.

Типичный образчик «папиного сарая», в котором теперь хранились столярные принадлежности, садовые горшки, инкубаторы и засыхающие растения, например «петушиные хвосты»[111], свисающие с балок.

Локтем он подвинул деревянный рубанок и поставил коробку «Ардмоны» на верстак. Что я собиралась ему рассказать?

Там стоял шаткий карточный столик, табуретка и кухонный стул. Он подал мне стул и занял табуретку, и налил черного чая в откручивающуюся крышку термоса. Не было ни сахара, ни молока.

– Итак? – спросил он.

Когда он увидел, что я хочу открыть коробку, то достал карманный нож с костяной ручкой, старой и пожелтелой, разрезал изоленту, которой мой муж ее скрепил. Тогда я поняла, что должна говорить быстро.

– Я миссис Бобс, – сказала я. – Из Бахус-Марша. Под Мельбурном.

Но коробка уже открылась, и он увидел.

– Я надеялась, что вы похороните его как полагается?

Его челюсть удлинилась, губы сжались. Я извинилась.

– Вы приехали из Мельбурна?

– Верно, но его народ не хочет к нему прикасаться.

Он прикрыл веснушчатой рукой рот и подбородок.

– Его народ?

– Аборигены.

– И вы из Мельбурна. Но приехали сюда?

– Простите, мистер Баххубер. Мне некого больше просить. Видите ли, мы участвуем в Испытании «Редекс». – Последнее было ошибкой, приведшей только к путанице, и чтобы разобраться в ней, ушло время. – Я знаю вашего сына, – выдала я наконец.

Он произнес резко:

– Какого сына?

– Вилли.

– Откуда вы знаете Вилли?

– Я видела его несколько дней назад. В Бруме.

Он выглядел ошеломленным.

– Мы участвуем в гонках.

Он повернулся к картонной коробке и достал череп с его ложа из рваной газеты.

– Но это, – сказал он аккуратно, – это маленький ребенок.

– Но ведь его нужно похоронить?

Он ответил не сразу:

– Вы знали нашего Вилли?

Кто не запутается, сколько бы ему ни было лет? Он меня совершенно не знал. Никогда не слышал о Бахус-Марше и о том, что его сын жил там. Он хоть знал, что Вилли стал учителем?

– Бедный Вилли, – сказал он, пробегая рукой по черепу, гладкому, как яичная скорлупа, замешкавшись возле отверстия. – Я сослужил тебе плохую службу, дружок.

Его бледные глаза хотели от меня чего-то, что я не могла назвать.

– Это был ужасный поступок для христианина. Я думаю об этом каждый день.

– Мне так жаль.

– Да, – сказал он нетерпеливо (он не хотел сочувствия). – Но, видите ли, он чувствовал себя здесь как дома, был таким довольным, правда. Он убежал, о, он убежал, миссис… хотите посмотреть его комнату?

Я не могла тратить время, но да, я должна была увидеть комнату, и пастор уверенным жестом опустил череп назад в гнездо. Закрыл коробку и положил поверх широкий деревянный рубанок. Затем взял меня за руку, уже без капли нетерпения, и вывел на солнечный свет. Незадолго до этого шел дождь, и капли блестели на мангольде, и новенькие ступеньки позади его дома были ярко-желтыми.

Ему не нужно было говорить мне, что его жена умерла. Печального состояния кухни, маленьких пластиковых пакетов для очистков, висящих на дверных ручках, было достаточно, чтобы сообщить: «Я сейчас один». Он поторопил меня в зал, а затем в затхлую комнату, поднял в ней темно-коричневые голландские жалюзи и осветил, словно выцветшую фотографию, сделанную в дни, когда еще не было «Кодахрома», пустую и чистую спальню с потускневшими спортивными призами, крикетным мячом и тремя томами детской энциклопедии, занявшими длинные полки над крошечной партой. Сильно потрепанный медвежонок отдыхал на подушке, и на стене над ним был пришпилен поржавевшими плоскоголовыми канцелярскими кнопками черно-белый рисунок замка. Я предположила, что он сказочный, но, честно говоря, у меня от него пошли мурашки.

– Германия? – спросила я.

– Его замок на Рейне.

Я подумала: «Где его игрушки?»

Старик уже опускал жалюзи:

– Я не доверял ему достаточно, чтобы сказать, – признался он. – И каким-то образом он должен был это чувствовать, не думаете? Он был теплым и ласковым, но не мог полагаться на нашу любовь. Это ведь понятно? Почему же еще он убежал с девушкой? Мы бы ее тоже любили. Со всеми малышами, с каждым.

Комната была мрачной, но пока он не проявлял желания оставить ее.

– Я не мог сказать ему, что он нам не родной.

– Понимаю.

– Нет, боюсь, вы не понимаете. Он был аборигеном. Понимаете проблему? Миссис?..

– Бобс.

– Миссис Бобс, зачем мне было удручать его этим, когда он так хорошо вписался? В Аделаиде? Я думал, что щажу его. Но затем он одарил бедную девушку черным ребенком. Что он подумал? Куда он делся? Мы видели ее потом, но его – уже нет. Все эти годы мы любили его, заботились о нем, и в то же время мы были термитами у основ его жизни. Мы разрушали его.

У него был испуганный, встревоженный, обвиняющий взгляд.

– Я бы хотела его вернуть, – произнесла я, думая, как бы все прошло, будь он еще нашим любимым штурманом, как необычно было бы увидеть воссоединение этой семьи.

– Тогда что это в коробке, и почему вы пришли сюда уличить меня? Я должен был сказать ему. Должен был найти его народ. Пришло письмо с расспросами, знаете, из Мардоварры. Честно, я не видел смысла. Ребенком с ним очень плохо обращались, знаете. Когда он появился у нас, он был ужасно болен. Он мог погибнуть. Правда. Я думал, зачем беспокоить его тем, о чем он не помнит?

– Это была та рана на плече?

– Ах, вы знаете о ней? Он не знал, откуда она у него. Мы придумали смешную историю.

– Но потом у него родился ребенок.

– Если бы только они не сбежали. Если бы я был там, если бы я был там. Что я натворил.

Он проводил меня назад через весь дом. У меня заканчивалось время.

– Мистер Баххубер, можно от вас позвонить?

– Я больше не священник. Когда людям нужен мой совет, они просто приходят. – И он улыбнулся, и я поняла, что не смогу вызвать такси.

Вернувшись в гараж, он поднял деревянный рубанок с картонной коробки:

– По крайней мере оставьте мне это.

Я подумала: «О боже, он рехнулся».

– Мистер Баххубер, это не Вилли.

– Как же это может быть Вилли? Это дитя.

– Да.

– Для ясности, миссис Бобс из Бахус-Марша, по закону я ничего не могу сделать для этого бедняги. У нас нет ни доклада коронера, ни свидетельства о смерти. Вы словно нашли его на дороге.

– Да.

– Мы совершали ужасные вещи, вы это знаете?

– Да.

– Не только немцы, вы понимаете.

– Да.

– Знаете, миссис Бобс, часто случалось, что член моей общины просил меня хранить какую-то вещицу, письмо, фотографию, которую ему не хватало духа выбросить, но он боялся, что семья найдет ее после его смерти. Много раз я принимал такую ношу.

– Да.

– Так что я сохраню вашу.

– Но это неправильно.

– Не существует ничего правильного, – сказал старик, – есть только много, много зол, и порой мы не можем сделать ничего лучше, кроме как молиться о прощении.

В сарае он выпил чай, не вспомнив, что налил его для меня.

– Видите ли, его сын нуждается в нем, – продолжил он. – Мальчик оторван от корней. Мать вышла замуж снова, за какого-то американца, черного, кажется, эдакого закоренелого холостяка. Правильно ли это? Лучший ли это выбор?

– Мистер Баххубер, простите. Мне нужно уходить.

Он не укорил меня, но склонил голову набок и нахмурился.

– У меня нет телефона, – сказал он.

– Знаю.

– Да, но подождите. У меня есть номер.

Я ждала. Я не могла опоздать. Он рылся на верстаке среди стружек, банок с гвоздями и обрезками дерева. Наконец достал плотницкий карандаш и написал им на обрезке бруса с желобком.

– Если у вас есть новости о нем, – попросил он, – сообщите мальчику или его матери. Так вы их найдете.

Я не хотела брать. Мне пришлось. Я должна была остаться с ним. Мне было пора. Я поцеловала его и почувствовала, как он напрягся.

– Простите, – извинилась я за нежеланный поцелуй, за все: мою грубость, невозможность остаться. Я уносила тяжкую вину по бетонной дорожке, назад на пустые улицы Пэйнхема, где наконец, задыхаясь, в панике, я дошла до автозаправки, и там, в грязном офисе, с дверью, измазанной жирными пальцами, обнаружила свою фотографию на стене, и толстая, вся в масляных пятнах женщина рада была довезти меня до старта. Затем она поцеловала меня, и я совсем не возражала.

4

Где бы он ни плавал: по Атлантике, северу Тихого океана, Берингову морю, – когда приходит время покинуть великие океаны и возвращаться домой метать икру, лосось способен найти дорогу назад к реке, в которой он родился. Считается, что он использует магниторецепцию (Он выходит вперед), чтобы определить местоположение своей реки, и когда он уже почти подплыл к ней, то переключается на обоняние, чтобы найти устье и затем район нереста, где был зачат. (Слушатели, заткните уши.) Даже бактерии могут обладать этой магической способностью превращаться в активные живые карты. В этих случаях бактерия демонстрирует поведенческий феномен, известный как магнитотаксис, при котором она ориентируется по магнитным полям Земли. (А вам нечего терять, кроме кашля курильщика.)

Разумно предположить, что Штурман Баххубер имел капельку магнитотаксиса в своих костях, но мой опыт предполагает обратное. Ибо я был случайно доставлен на мое место нереста и не видел, не обонял и не чувствовал его. Я понятия не имел об этом. Я был раздражен и обеспокоен этими уверенными отсылками к моей расе. Я боялся Картера и его рома. Опасался одиночества, пыли и грязи, разбитых красных дорог, начинающихся из зарослей спинифекса и акации, и кипящей почвы. Огромный дизельный генератор стучал всю мою первую ночь. Собаки никак не затыкались. Я крутился и вертелся, и комары кусали меня, и желудок бурлил, и я паниковал, что просплю и упущу свою поездку со школьным инспектором на «моррисе-майноре». Это не обсуждалось. Таков изъян в моем человечьем замесе – вечно бежать.

Но я не стану снова преподавать, по крайней мере не здесь, где меня будут держать в пыльной глинобитной «учительской резиденции», развалине первопроходцев с гофрированной крышей, наброшенной на обветренные стены. Дурных планов была уйма, но ни один не помог бы прогнать запах какой-то дохлой или подыхающей твари, змеи, наверно. Кто-то гневно кричал в ночи, затем какой-то дикий зверь царапал стену. Конечно, я хотел убежать.

Утром я обнаружил, что моя «спальня» представляла собой кладовку, забитую старыми двигателями и всяческим хламом. Я обнаружил надворную уборную, которую никак не удавалось найти ночью, и вынес свои фальшивые вещи – мятую газету и точилку – наружу, на утомленный воздух, к одинокому известняковому утесу, свидетелю четырехсот миллионов кошмарных лет.

Знаю, знаю: жизнь была повсюду вокруг меня, а я был белым человеком, картия, который видел только смерть. Я помчался сквозь несостоявшуюся плантацию растений, которых не знал, и, сумев открыть хитроумные ворота, прибыл на переднюю веранду Картера. На бетонном полу, влажном и чистом, когда я впервые его увидел, теперь были разбросаны банки из-под пива, битое стекло, и из этого хаоса медленно поднимался на ноги Картер. Он был небрит, конечно, и его желтые волосы представляли собой соломенное гнездо, но он подтянул брюки на бедра и наставил на меня попугайский нос, и в этот момент я понял статус учителя в Куомби-Даунз.

Я не заметил крикетный мяч, этого и не предполагалось.

– Лови, – крикнул он, и с силой швырнул его. – Как тебе?

Боже, как заныли руки, но я вернул его привычным жестом, словно оскорбления были пустяком для человека вроде меня.

– Я хотел поболтать с мистером Хэнгером.

– Уехал, приятель, – сообщил он уже более дружелюбно.

– Нет, – ответил я, – он собирался починить тормоза до отъезда.

– То же самое он и мне сказал, приятель, – заявил он, подавая свой ответ как «совпадение». – Из-за этого мы и поссорились, раз уж ты упомянул об этом. Удивительно, блядь. Я спросил его, что это, по его мнению, станция техобслуживания? Конечно, он слуга Королевы, и я не прочь покормить его, попотчевать грогом, но у меня есть дела. Он хочет бесплатного механика? У меня два стада на пути в Брум. Пятьсот голов. Восемь миль в день. Пять человек на стадо. Знаете, сколько ветряных мельниц мы потеряли в прошлый сезон дождей? Вот мой чертов день, приятель: смазывать ветряные мельницы маслом, а никого дельного не осталось.

– Где мистер Хэнгер?

– Я не видел смысла удерживать его. Он оставил тебе это отправить письмом в Перт. Удачи, приятель.

Это был контракт для меня от департамента образования Западной Австралии. Подписывать или нет – для меня значения не имело.

– Воскресенье. Вихатной тень, – сказал он насмешливо, используя единственные аборигенские слова, которые я от него услышу.

– Что?

– Возможно, ты хочешь подмести в своем доме. Сходи в магазин, выпиши себе, что хочешь, и не жалуйся на цены, их устанавливают в Мельбурне. Возьми сетку от москитов. Располагайся как дома. Попроси горничных показать тебе школу. Отлично ловишь, – закончил он. – Впишешься, я чувствую.

Я выглядел таким простаком? Он не первый, кто совершал эту ошибку.

Резиденция школьного учителя в Куомби-Даунз, как выгоревшая машина «Редекса», как многие другие механизмы: ветряные мельницы, генераторы, колодцы, – столь неудачные предприятия белых, разбудили во мне глубочайшую меланхолию, усилившуюся самим фактом отъезда предыдущего учителя, одиноким пыльным ботинком у двери, открытой банкой «Двух фруктов», ободок которой почернел от пирующих муравьев, коллекцией бутылок виски, спрятанных в шкафах, заводным граммофоном – без пластинок – с иглами, разбросанными по полу. Под кроватью я обнаружил «Полное собрание либретто великих опер», которое, как и грязные почтовые открытки, почернело от плесени, пало жертвой сезона дождей.

Я нашел метлу и размазал пыль. Налил воды из бака и потер жирную раковину. Открыл холодильник, обнаружил источник вони – гниющее мясо, от которого я бежал с позывами к рвоте.

Картера не было в доме, чтобы принять мою жалобу, вместо этого меня опросила так называемая горничная, Элис Томпсон, пятидесяти лет, с острым проницательным взглядом и ногами, тонкими, словно палочки. Она была без туфель, но в чистейшем цветочном платье, воскресной шляпке и с брошкой.

– Керосин закончиться, – сказала она, когда я объяснил ей про гниющее мясо.

– Нет, холодильник, – настоял я, – он сломан. Плохое мясо.

Она дала мне понять, что починит его.

– Я думал, вы собираетесь в церковь.

Но похоже, церковь была забита белыми мужчинами, и когда она пришла ко мне в учительскую резиденцию, шляпки на ней уже не было, и она несла половую щетку и тяжелое ведро, от которого шел пар.

– Как же церковь? – спросил я, хотя очевидно, что церкви не предполагалось, и она взяла гниющее мясо, капающее на пол, и вынесла в уборную во дворе.

Это был керосиновый холодильник, конечно, и у него закончилось горючее, и доктора Батарею уже вызвали его починить, хотя, будучи доктором Батареей, он искусно избегал любого задания, которое считал ниже своего достоинства.

– Ты сильный? – был его первый вопрос ко мне, и я подумал, что он сравнивает мою праздность с тяжелым трудом горничной.

– Знаю, – признался я, – это стыдно.

Ковыляя в своем особом стиле, добрый доктор вынес на середину комнаты кухонный стул.

– Старая нога негодная, – скорчил он гримасу, усевшись.

– Слишком много молодых жен у парня, – заметила Элис.

Старина одарил ее плутоватой улыбкой:

– Я очень сильный, – заявил доктор Батарея. – Три жены, – сообщил он мне.

– Бедный старик, – сказала Элис. – Юная Олив говорить, она предпочесть молодого парня для этой работы.

Эти непристойные шутки продолжались в обе стороны, пока я не понял их сути. Заправить холодильник было нелегко. Сначала кто-то должен передвинуть его в центр комнаты. И этот «кто-то», похоже, не доктор Батарея.

– Ты сильный, Билли, – заявил он мне.

Элис скребла бледно-розовые пятна, смеялась и качала головой.

Но если мной и пользовались, я не возражал. Я сдвину его, не важно, сколько он весит. Я буду следовать инструкциям, отскоблю и очищу блок подогрева. После я узнал, как подрезать фитиль, зажигать его и возвращать чудовище на место, не опрокинув.

– В другой раз я прилажу тебе шланг, – сказал доктор Батарея.

Конечно, не будет никакого другого раза. Я очень скоро уеду.

– Налей топливо в бак, – приказал он. – Завтра покормишь его с этой стороны.

Элис ушла и вернулась с куском фанеры, на которой лежали хлеб, мармелад и лоснящееся масло, и все это она поставила на кухонный стол с хромированными ножками. Налила мне крепкого черного чая и добавила сгущенки. Настояла, чтобы я присел и поел, и ждала, пока я не подчинился.

Между тем я слышал, как Батарея проверяет пустые бутылки в буфете в спальне. Я сказал Элис, что ей не нужно прислуживать мне. Она покачала головой, взяла нож и намазала консервное масло мне на хлеб. Пальцы у нее были очень темными, сухими и стертыми. Она поймала мой взгляд и внезапно улыбнулась, но мгновением позже ее лицо изменилось, рот открылся, и она застонала.

Вбежал доктор Батарея. Элис быстро взяла себя в руки. Что-то очень странное происходило между ними. Батарея требовал, чтобы я вышел, но я упрямился.

– Идем с нами, – говорили они поодиночке и вместе.

– Зачем?

– Увидишь, – сказала Элис и приложила свою влажную руку к моей щеке.

Ее улыбка была мне непонятна.

Не было ни тени, ни покоя. Даже в саду возле дома не росло ни деревца, только пунка-валла с чернильно-черными глазами пялился на меня из дверей прачечной.

Несколько разбитых камней размечали нашу дорогу, которая иначе не отличалась бы от остальной земли.

– Куда она ведет? – спросил я.

Подумал: «Что они хотят со мной сделать?»

– Увидишь.

Свирепость их намерений не вязалась с обстоятельствами. Я решил, что будет удобно, если у меня заболит зуб и Картеру придется отвезти меня к дантисту, а тот обычно принимает в городе, и тогда я сяду в автобус или поймаю машину. Со мной все будет хорошо, думал я. Я приложил руку к челюсти, предвкушая режущийся зуб.

5

«Ты действовал за моей спиной», – не сказала я Коротышке прямо. Я не спросила: «Что, по-твоему, я делала с ним, с Баххубером? Какую ложь наплел тебе Данстен? Ты сознаешь, что твой так называемый приятель, ублюдок, прижимался ко мне в темноте?»

«Я была твоей женой, обещанной до смерти».

«Ты был моим мужем. Ты отнес мои деньги к букмекерам в гостинице “У Крейга”».

В итоге оставалась моя сестра, только она меня понимала. Муж ждал меня в машине, думая, что я говорила с детьми, но я общалась только с Беверли. Никогда нельзя предвидеть будущее.

6

На юге я был человеком с большим авторитетом. Я никогда не видел ганью[112], но (Он вырывается вперед) знал, что это аборигенское слово, означающее небольшое временное укрытие, построенное из коры и ветвей деревьев, обычно с живым деревом в качестве главной опоры. В Куомби-Даунз ганьей называли хижину, построенную не из коры, а из ржавого гофрированного железа и картона. В такой хижине нельзя выпрямиться в полный рост. Нельзя мыться внутри. В ней нет ванной, ничего нет, кроме единственной колонки в лагере с водой из скважины, отдающей сероводородом, которую качает бряцающая ветряная мельница «Южный Крест»[113]. В сезон дождей хижины протекали, но тогда же появлялись ручей и озерцо, в котором можно мыться. Теперь, когда дети катались с берега ручья, они приезжали на сухой песок.

Я сказал, что у меня болит зуб, но никто не услышал. Ветер поменял направление и донес дым и запах готовящихся костей и требухи, единственную порцию говядины, которую давали в лагере. Я сел в горячую грязь, пристыженный своей чистотой, надеясь никогда не узнать вкус толстопузого варана, лежащего на углях. Элис коснулась моего запястья тыльной стороной ладони, и я подумал: «Если ей нужны не деньги, то что?» Она погладила мою руку, и дети принесли мне маршрутные карты из разбившегося «пежо» № 63. Они хотели автографы. «Ах, – подумал я, – вот в чем дело».

– Напиши «Дядя “Редекс”», – потребовала она, и я так и сделал, и кого бы не тронули эти маленькие мальчики с гладкой блестящей кожей, сопливыми носами, с их надеждой и застенчивостью?

Весь лагерь видел машины в киножурнале «Мувитона», сказал доктор Батарея. В этом богом забытом месте показывали фильмы, в сарае с железной крышей и спинифексом, обвившим мелкую проволочную сетку на открытых краях. Проектор приносил братец Макс, который показывал фильмы об Иисусе, а также киножурналы, и все смеялись и хлопали машинам «Редекса», которые катились мимо, подпрыгивали, грохотали. Что ж, моя ценность повышалась.

– Настоящая звезда кино, – сказал доктор Батарея что-то в этом духе.

Вообще-то он сказал что-то вроде «его настоящая звезда кино» или «во настоящая звезда кино», но я не буду вас путать.

Элис сообщила, что пойдет во «вторую церковь». Я заявил, что у меня болит зуб, и мне дали красную жвачку. Когда Элис вернулась, доктор Батарея дразнил ее из-за Библии. «У черного бедняги нет книги. Иисус – весь бумага-бумага, люды, маска. Так, Элис? Он лучше, чем черный ублюдок?»

– Лохи, ты грязный мерзавец, – сказала она, и, конечно, они знали друг друга всю жизнь.

Элис положила Библию себе на колени, и коснулась моей щеки, и ущипнула меня за руку, и смотрела, как побледнела кожа, а затем вновь наполнилась кровью. Ее черная кожа так не делала, она мне это показала. Вот, мы были разные. Очевидно. Многие люди пришли продемонстрировать эту правду.

Время шло то мирно, то нет. Мимо прошел пунка-валла, заводной двигатель – остановился, только чтобы быстро взглянуть на меня. Я оставил разговоры про зубную боль. Мне было приятно смотреть, как играют дети. Ветер поменялся, принес к нам запах потрохов, и мы перемещались, как крабы, под плачущим камедным деревом.

Я был готов к неудобству и скуке, но не к тому, что случилось дальше.

Представьте себе человека, бреющегося перед зеркалом. Вы знаете, с чем столкнетесь. Но затем вы видите не привычное отражение, а голову незнакомца на ваших плечах. Вы касаетесь своих губ, возможно, пугаясь того, как ваш палец отражается на чужом лице.

Или возьмем иной сюжет. Вообразите, что вы смотрите в лицо незнакомца и видите свое отражение, только вот вы белый, а он черный. Ведь вы укусите себя за руку, как я, или ткнете ножом?

Не встряхнет ли вас это, как бы выразился мой отец, словно соль и перец, когда вы увидите пытливое вопрошание в глазах двойника?

– Он давно тебя ждать, – сказал доктор Батарея.

У меня на руках волосы встали дыбом.

– Да, – выдавил я.

– Ты сниться ему. («Ы сниться ему», – если быть точным.)

Элис, не стесняясь, плакала. Доктор Батарея вытер глаз.

Двойник заговорил со мной. Если я не слышал его четко, то это оттого, что испугался и не знал, что бывает такое имя, как у него, что для детей полукровок было обычно получать имена не своих отцов, а вещей, оставшихся лежать в грязи.

– Лом, – повторил он.

– Вилли, – представился я, и мы пожали руки.

Позже я узнал, что он лагерный драчун и заядлый карточный игрок, играет на деньги. Теперь, когда он бесстрашно мне улыбался, я мечтал бежать от его жуткого присутствия. Его улыбка не дрогнула, но взгляд стал глубже, когда он положил руку на мое плечо, а затем его тонкие пальцы коснулись моей ключицы, и я не мог сопротивляться ему или отодвинуться, и тут он достиг моего шрама… и ликующий крик сорвался с его губ.

Кора у корней белоствольных деревьев была как потрескавшаяся грязь, как крокодилья кожа. Лом обнял меня. Элис причитала и била себя по голове. Батарея забрал камень из ее рук. Я подумал: «Что я наделал?» Лом потрепал меня по щекам. Женщины били себя и сыпали себе в рот песок. Их лица были напряжены, скукожились. Их тела грудасты и широки. Вместе с худощавой Элис они составляли хор неземного горя и вонзались в мое раненое плечо, словно в кусок говядины.

Доктор Батарея заявил, что Элис – моя мать, но конечно же, я знал свою мать.

Я сказал, что у меня болит зуб.

Я узнал, что у меня три матери, и все они были здесь.

Но я был из Аделаиды. Я сообщил им.

Нет, я был не из Аделаиды. Это была не моя земля, моя земля здесь. Я родился у реки, возле этого кровяного дерева[114]. Конечно, я увидел дерево, но я также видел песок, брошенные одежды, печальную груду гофрированного железа, голодного желтого пса, вылизывающего свои болячки.

Когда женщины отпустили меня, доктор Батарея надел свою красивую шляпу на мою голову, и почему-то меня это утешило. Лом приказал детям отстать от меня, а женщинам замолчать. Тогда доктор успокоил меня, словно я был конем, который удерет и сломает ногу, если с ним неправильно обращаться.

– Элис – сестра твоей матери, значит, по закону черных она твоя мать.

Будь я конем, я бы поверил этому глубокому густому голосу: слова были потерты, как приречная галька. Так я узнал имя своей матери. Ее звали Полли. Она была обещана брату доктора Батареи. Она была «очень живой и озорной, как дитя».

Хозяином в Куомби-Даунз в те годы был Большой Кев Литтл. Он выбрал Полли себе в горничные. Ей не платили зарплату, только давали муку, чай, сахар да ситец на платье. Она была вполне довольна, как считал доктор Батарея. Она была достойной «девушкой для дома», сначала на кухне, но затем в Большом доме – застилала постели, подметала и работала в прачечной. Однажды миссус дала ей поносить воскресную шляпку. Ей нравилась миссус. Ничего плохого не случилось бы, только вот миссус не нравился сезон дождей, и она уехала на праздник к своим людям.

Доктор Батарея сказал, что Большой Кев не заботился о том, что правильно, а что неправильно. Он был королем своего Травяного замка. Делал то, что хотел. Он подстрелил председателя профсоюза «по ошибке», и ничего ему не было. Так же, казалось, он соблазнил или изнасиловал мою мать. «Как они всегда делают», – сказал доктор Батарея.

У меня свело желудок.

– Везде: миссионеры, учителя, не важно. Белые парни жадны до наших женщин.

«Мой Деди» – так доктор Батарея называл своего брата (который был моим дядей «среди черных», и моим Деди тоже). Его Деди пошел в Большой дом сказать картии, что нельзя красть его жену.

– Я его растил, – сказал он хозяину.

– Его?

– Твою мать. Твой Деди вырастил его, – сказал он.

– То есть ее? Он растил ее?

– Да, да. Твой Деди вырастил его. Учил ее братьев Закону. «Он мой».

– Полли была его?

– Да. Твой Деди сказал картии: «Он мой, Он мне обещан».

Я пощажу читателей-картий и не буду учить их аборигенскому языку, в котором женщин называют «он». Не важно, суть истории чужаку было не так трудно понять: Кев Литтл был царьком, сидящим на своем троне, инкрустированном перламутром. Он был насильником и пьяницей. Извинился за недопонимание. Он не знал, что девушка была обещана. Какая досада. У него оставалась для нее работа, но утром он отправит Полли домой с наилучшими пожеланиями и так далее.

На другой день, продолжал доктор Батарея, Большой Кев послал за моим Деди, обещанным мужчиной моей матери. Сказал, что у него заболел бычок возле скважины 60 и ему нужна помощь. Высоко в небе парили ястребы, и мой Деди видел, что это правда. Они ехали три или четыре часа до скважины. И там был бычок, уже дохлый, и ястребы рвали его на части.

Хозяин приказал моему Деди слезть с лошади и пристрелил его при свидетелях, которые не осмелятся говорить. Он даже не слез с лошади, но приказал дяде разрезать мертвого быка и спрятать труп моего Деди в туше. Мои родственники забрали его позже, во время счета скота, когда пришлось отделять человеческие кости от бычьих.

Лицо доктора Батареи было словно камень.

– Вскоре, – сказал он, – ты родился на земле.

Когда я родился, узнал я, моя мать выкопала яму и положила меня в нее. Она прикрыла меня пеплом и землей с термитника.

– Так следовало поступать по Закону на этой земле. Ты слишком выделялся. У тебя была белая кожа, она сделала тебя черным, как уголь. Но будь осторожен, придет Опека и украдет ребенка, заберет его на юг и вырастит как белого[115]. Слишком многих детей забрали отсюда, – сказал доктор Батарея. – В лагере вечно стоял плач. Можно было услышать, как матери плакали ночами по своим малышам, а Кев Литтл выходил на веранду и стрелял из ружья, велел им заткнуться.

– Твоя мать потеряла своего мужчину, она не хотела терять тебя, – как-то так сказал Батарея, и все вокруг меня были ее сестрами, которые думали, что они мои матери, и жили в нищете, без ванной или душа, ножей и вилок, стульев и столов. Они видели, как я пришел в этот мир, говорили они, наблюдали, как вышло мое скользкое влажное тельце, как я заголосил. Я не мог сомневаться в них, но я все еще любил мать, которая была маленькой белой женщиной с седыми волосами, отхлебывающей слабый чай из стеклянной чашки, ту женщину, что оттирала пол кухни хлоркой.

– Твоя мать держала тебя возле себя и своих сестер: Элис, Бетти, Джуни, все время с ними, и когда он уходил на источники (вон там, возле деревьев), чтобы добыть камыши и лесной лук, он оставлял тебя ланга куламон[116].

– В тот день Кев Литтл отправил старого Эрика Портера искать быка на мясо, мы называем их убийцами. У Эрика катаракта. Он достаточно видел, чтобы отстреливать быков, но не более.

– Ты был маленьким, и ты плакал, а она была матерью, и ей приходилось копать, чтобы наполнить корзину, и был чертовски сильный ветер, который мы зовем вилли-вилли.

– Христиане говорят, что это дьявол, но мы знаем, что это орел, мы знаем, как ее зовут. Вамулу, клинохвостый орел. Она схватила тебя острыми когтями и забрала, чтобы съесть.

– Что сталось с нашим ребенком? Мать побежала. Они услышали, как ты плачешь в небе. Верни нам ребенка.

– У Эрика был 0,303[117] Кева Литтла. Я убью орла. О нет, ты убьешь чертова ребенка.

– Глупые женщины, хватит кричать. Он стрелять, и пуля пролетать мимо младенца. Есть, попал в орла.

– Вамулу бросает тебя. Ты упал ланга заросли. Малыши, дети, охотились на змей, и младенец чуть не упал на них, они вернули тебя в лагерь. Он особенный, этот малыш.

– Ты быть особенный, но берегись. Все еще оставались парни из Опеки, хуже любого орла. Они приходить в лагерь, детей прятали. Знаешь Моисея в камыше? Дочь фараона находить младенца. Да, только не дочь, а два шахтера, с лошадью и телегой. Они забрали тебя у Полли и ругали ее, потому что у тебя было ранено плечо, и они смыли все лекарство, и положили тебя в повозку. Забрали полукровку. Сказали, что отвезут тебя к врачу. Мать шла за повозкой всю дорогу до Дерби. Жестокие засранцы. В итоге они позволить ей нести тебя, но только чтобы отдохнуть самим. Двести миль она надеяться, ей оставят ребенка, но когда ты в Дерби, они украли тебя совсем.

– Когда твоя мать узнать, что ты на корабле, она взбесилась. Вскоре она пыталась сжечь полицейскую прачечную, и они поймать ее и посадить в тюрьму, и когда она вернуться к нам, то была очень худой. Даже мабарн[118] не мог помочь ей. Она стала еще тоньше. Затем она родила нового ребенка от белого и снова совершила поджог, и ее опять посадили. Она проиграла, умерла в тюрьме. Мы очень плакали в лагере.

Три маленьких мальчика, Питер, Ленни и Оливер Эму, привели меня домой в резиденцию учителя. Мы прошли мимо Картера, который стоял за забором из колючей проволоки, играл в крикет со своим сыном и дочкой. Он крикнул, что мне следует помыться. Я подумал: «Он стоит на месте Кева Литтла». Боже, лучше бы я этого не знал. Меня мутило от мысли, кем я должен быть. Я начал записывать свое понимание себя, но предложения выходили путаные, витиеватые, их было невозможно исправить. Я все еще держал в руке карандаш, когда меня вывернуло наизнанку в дворовом сортире.

7

Машина Бобсов прошла девять тысяч миль с тех пор, как мы покинули выставку в Сиднее. Оставалось семьсот миль до полного круга. И вот, в четыре утра, мы проехали через Пентлендские холмы всего в двадцати милях от Бахус-Марша. Этот путь мы совершали много раз: через Маунт-Эгертон, мимо Маунт-Баниньонг, вниз через водохранилище ручья Пайкс, где Ронни поймал красноперку, мимо поворота на Блэквуд, куда мы брали детей покачаться на подвесном мосту и пили пенящуюся воду из скалы, мимо паба в Мирньонге, где у Хэллорена не получилось водить «яг» – иной мир для нас сейчас.

Наши детки не спали, ждали нас у подножия Стэмфордского холма, и я не знала, что почувствую, не понимала, даже когда это уже происходило: уличные фонари светили перед восходом солнца, Беверли, вся разодетая, ждет меня, дрожа от холода. Она потратила оставшиеся деньги на полотняный транспарант с моим большим портретом. Конечно, Коротышка там тоже был, только меньше. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МИССУС И МИСТЕР РЕДЕКС. Я улыбалась, как кукла. Обняла мою маленькую серьезную Эдит, а Ронни подлетел и обвился вокруг меня. Чувствовали ли они, что случилось с их мамой? Им это тоже казалось неправильным? Ронни прижался так крепко, что его пришлось отдирать, чтобы я могла обняться с Беверли.

Их одноклассники из государственной школы подарили мне полевые цветы в банке из-под арахисового масла.

Эдит спросила меня, в чем дело, но я не хотела говорить. Мы шли на пятнадцать минут раньше назначенного времени, но внезапно мамочка с папочкой должны были рвануть со всех ног. Мы исчезли, даже не проверив, как идет стройка мастерской. В темноте я миновала знакомую главную улицу, полицейский участок, суд, аптеку Беналлэка, но только в пекарне Джонни Бёрда горел свет, и я въехала в тоннель темных деревьев – аллею Славы, наш военный мемориал, где каждое дерево – чей-то сын.

Впереди нас ждала слава. Я не хотела ее даже тогда, чем отличалась от мужа, все еще светящегося от восхищения, которое он получил в Бахус-Марше.

В моей сумочке лежал обрезок доски, вагонка, с мельбурнским телефонным номером миссис Баххубер, записанным плотницким карандашом. Я не чувствовала необходимости сообщить о его существовании. Так же и Коротышка ни слова не сказал о своих покупках в «Генри Баксе»[119]: лимонная безрукавка из овечьей шерсти, «Харрис Твид», шляпа порк-пай, красный шелковый шарф для фокусов.

Коротышка и пастбища прятались в темноте. Мельбурн пылал на горизонте, когда мы пересекали мост Короройт, заброшенные здания фабрики взрывчатки справа. Я сказала себе, что должна поговорить с миссис Баххубер, чтобы ее успокоить, но кого я обманывала? Почему я вечно вмешиваюсь в дела других людей?

Пригороды появились из темноты, и мы были в Футскрэе, со скотобойнями с одной стороны дороги и Флемингтонским ипподромом – с другой, у подножья крутого мрачного парка со зловещими желтыми фонарями.

Там стояла телефонная будка, и я остановилась, хотя всегда считала, что в парке скрываются убийцы. Коротышка не мог спорить с этим, ведь у нас было свободное время. Мы могли провести эти минуты с детьми, но теперь ему придется подождать здесь, пока солнце всходит над грязной рекой, и я бросила монетки в телефон, нажала кнопку, А или Б.

Про себя я произнесла саркастическую молитву военного времени: «Не паникуй, Текс, помни Перл-Харбор».

– Здравствуйте, – произнесла сонная женщина.

Я сказала, что звоню насчет Вильяма Баххубера.

– Что случилось? – спросила она, удивив меня встревоженным тоном.

– Я нашла Вильяма Баххубера, – сообщила я.

– А кто вы?

– Я миссис Бобс из Бахус-Марша.

– Да. И что вы хотите, чтобы я сделала?

– Я бы хотела поговорить с вами.

– Сейчас нет еще шести утра.

– Мы в Испытании «Редекс». Покидаем Мельбурн завтра рано утром.

Коротышка вышел из машины, проверял масло и воду. Он неверно представлял, с кем я говорю и почему.

У женщины была правильная речь, словно она получила образование при монастыре:

– Не вижу смысла, – сказала она.

«Аделина», – подумала я.

– Возможно, ваш сын хотел бы знать о своем отце?

– Это ведь зависит от отца, верно? Он может позвонить нам, когда захочет.

– Справедливо. Конечно. Я думала…

– Да?

– Мы могли бы встретиться? Вы не передадите мне фотографию мальчика?

– Зачем мне вам ее давать?

– Я мать, – сказала я, хотя это было бессмысленно.

– У него было шесть лет. Он никак не давал о себе знать.

– Миссис Баххубер, я знаю, что случилось.

– О, уверена в этом, – заверила она, и я вообразила все, что она могла представить. – Он поступил жестоко с собственным сыном.

– Он неверно все понял.

– Да, я знаю, что он решил. Нужно быть слепым и глупым, чтобы подумать такое о своем друге.

– Вы про медбрата?

– Вообще-то он уже врач. Доктор Мэдисон Ли. Наш друг. Он обязан Мэдисону. Мы все ему обязаны.

– Вы встретитесь со мной?

– Зачем?

– Мистер Баххубер был нашим соседом в Бахус-Марше. Затем он стал нашим штурманом в «Редексе». Номер нашей машины 92. Мы с мужем полюбили его.

– Это очень мило с вашей стороны.

– Наша стоянка в Сент-Килде. Королевский автомобильный клуб Виктории на Эспланаде. Это…

– Да, я знаю, где это.

– Там сейчас, наверно, машины.

– Да. Стоят.

– Вы будто их видите.

– Слушайте, никто из нас не хочет заново в это влезать. Мы покончили с Вилли Баххубером.

– Номер нашей машины 92. Это «холден». Я миссис Бобс.

– До свидания, миссис Бобс.

Я вернулась к машине и обнаружила мужа за рулем. Сочла это пустяком, а двенадцать минут спустя на контрольном пункте его облепили фотографы. Его называли «ЛИДЕРОМ ИСПЫТАНИЯ». Я не возражала.

Я зарезервировала гостиницу «Принц Уэльский» на Фицрой-стрит, но бронь потеряли. Так что нас ждал Королевский автомобильный клуб Виктории. Я улеглась на переднем сиденье, как щенок в витрине зоомагазина, по которой стучат пальцами всякие болваны. Прикорнула, а проснувшись, обнаружила, что муж переоделся в новое, и впервые увидела настоящую шляпу порк-пай в полном великолепии. Если б вы видели его спутников, то решили бы, что он среди своих: Артур Данстен, Джо Тэкер, букмекер Грин, как уголовники или наводчики на скачках позировали перед камерами. Муж словно был их талисманом, и его зубы идеально рифмовались с решеткой радиатора «холдена».

Никто не сказал мне, что существуют карты финального маршрута, которые до этого держались в секрете. Они списали женушку, это было очевидно, хотя не знаю, какое право они имели. День был хмурый, небо затянуло большими серыми тучами, которые шли через залив от Уильямстауна, и меня выбросило к этому морю бурлящего гравия, публика пялилась на меня, на мою жуткую прическу, красные глаза. Там была худая женщина с бесцветными ресницами и хорошеньким личиком, которое она портила тем, что хмурилась. Я подумала: «Не смотри на меня». Рядом с ней был ребенок, красивый черный мальчик в клетчатой рубашке и подвернутых джинсах, а за ней стоял мужчина, видимо, отец. Он был черен как ночь и обладал грациозностью, которую не ожидаешь увидеть в Автомобильном клубе или даже на Экленд-стрит, если уж на то пошло, и все трое уставились на меня, и у меня свело живот, когда я поняла. Лицо мое было грязным, ногти в масляных пятнах. Когда я подошла к ним, они ждали, не двигались, не делая первый шаг, не заговаривая, неумолимые, как забор.

– Я миссис Бобс.

– Доктор Ли, – представился черный человек.

Американец. Не слишком сентиментальным будет сказать, что его руки показались мне добрыми?

– Миссис Ли, – представилась миссис Баххубер, и я была удивлена, ведь я считала доктора холостяком, так говорили. Однако не было сомнения в том, как его рука лежала на плече мальчика. Именно он подбодрил его подойти ко мне.

– Я тот мальчик, – сказал он так серьезно, что я улыбнулась. Он был возраста Ронни. У него было гибкое тело, как у Вилли, и здоровая черно-коричневая кожа, не то что у доктора – иссиня-черная. – Меня зовут Нил.

А потом я не знала, что делать.

Ветер с залива холодил и пах водорослями. Ноги мальчика были худыми, как у отца, и он дрожал, а я думала: «Что я наделала?»

– Ты когда-нибудь видел машину «Редекса»?

Он покачал головой.

– Хочешь посидеть за рулем?

Он повторил вопрос маме, которая взяла его за руку, и я открыла все двери и усадила его за руль, пригласив всех внутрь. Доктор, казалось, не хотел испачкать красивую одежду, но в конце концов оказался обычным мальчишкой, соблазненным легендой о «Редексе». Я решила прокатить их, почему нет.

Конечно, я была грязной, но было слишком поздно стыдиться. Я посадила мальчика с матерью впереди, вытряхнула покрывало для доктора и завела двигатель с таким мощным рокотом, что Данстен спрыгнул с капота, на котором прихорашивался для прессы. Коротышка посмотрел недоверчиво, но не удостоился объяснения, куда это его женушка увозит машину. Данстен был его секретом. У меня был свой.

Я повезла их на прогулку вниз по дороге к Порт-Филлип-Бэй, аж до Брайтона и обратно, и нам не нужно было говорить ни о чем, кроме машины и ее скорости, и победим ли мы, и сколько миль осталось до Сиднея, и я хотела рассказать мальчику, что он сидел на месте отца, но это было не мое дело.

Я купила ему мороженое на Экленд-стрит, а когда мы вернулись в Клуб, решила, что нужно дать ему что-то на память, и нашла маршрутные карты и блокноты штурмана, которые прятала от мужа. Я сказала ему, что мы должны победить, и карты войдут в историю. Сказала, что их составил штурман, который хотел, чтобы я отдала их ему. Я смотрела, как он брал их своими красивыми ручками с каким-то светлым чувством, хотя и не знала точно, что он ощущал.

– Нам пора, – сказал он. – Спасибо за прогулку.

Он был вежливым симпатичным мальчиком – вот и все, что я знала, и что я еще могла сделать: я смотрела, как эти трое – красивый иссиня-черный мужчина, блондинка с бесцветными ресницами и серьезный сынишка Вилли Баххубера пробирались сквозь толпу и машины.

8

Без машины я был обречен учительствовать, запертый в известняковой пещере, в которой прежде хранились военные запасы: пыльная школа без книжек и доски или даже обычной карты, чтобы показать дальние пределы империи.

Волею случая у моих учеников были свои маршрутные карты – из машины «Редекса». Ими обменивались, как бумажными банкнотами. В этом смысле они вели себя совсем как дети из Бахус-Марша, которые столь же ценили азиатские экспортные ярлыки с фабрики сгущенки. Класс в Куомби-Даунз умел читать карты не лучше, чем класс в Марше – писать китайские иероглифы. Они не смогли бы даже нарисовать в пыли Австралию. Это, решил я, будет моим подарком для них. Я научу их чему-то полезному до побега.

Я взял на время атлас у мрачной дочки Картера и как-то вечером после чая (как они называли эти посиделки) побелил самую гладкую стену пещеры. Поскольку мой предшественник накопил мешки сухих чернил разных марок, я смешал порошок, пока стена сохла. Затем нашел филеночную кисть на веранде в своей резиденции. Вернулся в пещеру, где и изобразил голубую карту Австралии, простиравшуюся от Тасмании у моих ног до мыса Йорк на уровне моей головы.

Свет керосинки привлек докучливых крылатых насекомых и ухмылявшегося Картера, который пришел выдать свой комментарий с галерки. Бог знает, как он стал таким зловредным.

Считался ли он красавцем в Западном округе штата Виктория? Неужели все самые завидные скотоводы были светловолосы и с попугайскими носами? Что, гадал я, давало ему такую уверенность в своем невежественном мнении?

– Они необучаемы, – сообщил он.

– Предоставьте это мне, – ответил я.

– Вы не знаете зверя, Баххубер. Чернокожий – чертов гений в ориентировании.

Я подумал: «С чего это овцевод из Виктории так разбирается в людях из Кимберли?»

– Словно мир – его футбольное поле, – продолжил он. – Он знает, кто позади него, кто впереди. Он чувствует все на 360 градусов. Он таков в лесу. Но дайте ему чертову карту, приятель, и он ни черта не поймет.

Как приятно будет доказать этому мерзкому созданию, что он не прав.

Филеночная кисть идеально подходила для написания букв, особенно для «Мельбурна» с его четкими прямыми линиями. «Сидней» вышел удовлетворительно, «Брисбен» даже лучше. Когда я закончил «Таунсвилл», мой мучитель ушел пить дальше, а написав «Капитан Кук, 1770 год», я вымыл кисть.

Я уделил две недели урокам географии, но прежде ко мне прибыл пунка-валла с посланием. Он извещал меня, что вскоре большое стадо скота, пятьсот быков, пройдет мимо моей пещеры. Поэтому я должен отпустить маленьких засранцев, чтобы те побежали к своим отцам и братьям – королям и принцам в ковбойских шляпах.

Пунка-валла звали Томми Тейлор (или Портняжка Том[120]), его руки были худы и гибки, как веревка, которую он дергал. Я спросил его, не будет ли со стадом повара.

Парням нужно есть.

Как путешествует повар?

У него должна быть чертова повозка.

«Побег», – подумал я, отложив в сторону мел.

Так в разгар дня я устроил комический спектакль, бегая между бычками в поисках повара, который уже прибыл в лагерь за день до этого. Меня спас Лом и вывел к безопасности – в лагерь, а затем увлек игрой в карты.

Позже, в Большом доме, начальник отчитывал меня: «Я не возражаю, если ты разнюхиваешь в лагере, приятель, но нельзя приходить в мой дом с чесоткой».

Я был расстроен. Сказал, что мне нужно к дантисту.

– Успокойся, – сказал он. – Вымой руки.

Недавно в лагере, похоже, разразилась эпидемия чесотки. Никого не допускали к хозяйскому столу без мытья мылом «Спасательный буй». Картер сам практиковал то, что проповедовал, и покидал свой стул каждую перемену блюд. И какой это был стул. У меня по коже ползли мурашки, когда я сознавал, что этот трон знавал широкий зад насильника, который меня зачал. Я думал: если Картер знает, что я полукровка, он должен меня отпустить.

Я спросил, не остался ли этот стул со времен Большого Кева Литтла.

– А что вам известно о Большом Кеве?

«Ничего», – решил я:

– Он был управляющим до вас?

– Он был легендой Кимберли, приятель. Слыхали историю про муку?

Миссис Картер стрельнула глазами в его сторону.

– Ладно, мать. Он сможет рассказать это в церкви.

У мальчика с девочкой были отцовские волосы и розовая кожа. Никогда не видел, чтобы дети так мелко резали свою еду.

– Это было тридцать лет назад, после сменилось двое управляющих, – сказал Картер. – Нет, слушайте. Большой Кев вез в машине парней в Мардоварру после стрижки. Сказал: приходите ко мне в бар, и я угощу всех вас, засранцев, выпивкой.

Миссис Картер щелкнула языком. Я не хотел слушать, что было потом.

– Всех вас, парней. И он сидел в гостинице «Перекресток» до полуночи, но за все время ни один из парней не пришел выпить с ним. По той простой причине, что черных не пускали в бар. Но они были ребятами Кева, и он ожидал, что они придут, куда он им приказал. Это было неразумно, но он был эмоциональным человеком. Когда он закончил пить, то заплатил по счету, как обычно, но был оскорблен, и это не выходило у него из головы.

Он идет к грузовику и начинает гудеть, пока наконец ребята не возвращаются, и едет домой, не говоря ни слова. Но дорога длинная, и к тому времени, как они подъехали к перекрестку на Девятой миле, его оскорбленные чувства взяли верх.

– Ладно, вы все. – Он остановил грузовик.

Двигатель работал. Фары светили. Он выстроил ребят в шеренгу и отчитал, как чертов главный сержант. Говорил: вы такие да эдакие. И: вы неблагодарные. Его легко было обидеть, Большого Кева. Он говорит: я предлагаю вам выпить, и никто не приходит. А они в ответ: ах, босс, знаете, мы не белые. Нам нельзя там пить.

– Ах, – говорит он, – вот в чем дело?

– Да, босс, мы ведь черные.

И Кев идет назад к грузовику. И кричит одному из них: подними муку сюда, Гектор. Выстави на свет. У Кева всегда был за поясом нож, и вот он разрезает мешок и поднимает его, весом в центнер, и идет вдоль шеренги и посыпает каждого мукой.

– Ладно, – говорит он, – теперь можете со мной пить.

Садится в грузовик и уезжает. Какой характер у Большого Кева Литтла. Таких больше не делают.

Элис была сестрой моей матери. Она положила боссу в тарелку серую говядину и белый картофель. Я посмотрел на ее изможденные черные руки, а потом на свои, руки Кева Литтла, с ножом и вилкой. Подумал: «Руки Орлака».

Я слишком много читал. Мне стоит заткнуться. Я могу быть занудой из-за того, что знаю. Но «Руки Орлака» поставил Роберт Вине в Австрии в 1923 году. Орлак – великолепный пианист. Он теряет руки в железнодорожной аварии. Его жена обращается к хирургу, который пересаживает ее мужу руки недавно казненного убийцы, и, конечно, те живут своей жизнью. По правде, мне никогда не нравился фильм, но теперь у меня были руки Кева Литтла, и мне пришлось выбежать вон.

Когда я считал себя немцем, то страдал от фантомной тоски по дому, которая придавала определенный тон моей душе. Но теперь, когда я оказался там, где родился, и наконец-то узнал имя своего отца, изводящее меня чувство превратилось в раздирающую боль. Я плохо спал. Просыпался в страхе. Паника, как рассеянная молния, озаряла мне и день и ночь, и в итоге я предпочитал сидеть за столом с Картером, чем размышлять, кто я. Лучше было находиться с учениками, которые заходили за мной каждое утро, держали мою белую руку, будто любили меня и нуждались во мне, звали дядей Редексом и болтали со мной или приносили, скажем, ужа, учили меня, как он зовется, показывали, как он извивается в красной пыли, оставляя скорописный след.

Мы провели первый школьный час в душе и прачечной, а затем они переоделись в школьную «форму», которая состояла всего лишь из шортов и майки, купленных в «Колз»[121] в Перте.

Но я встретил неожиданное сопротивление в географии. Я не привык к неудачам, и мне не понравилось, что Картер пришел понаблюдать. Раз или два, когда мой класс расходился по домам, он приводил своих сына и дочь и проверял, как они помнят названия штатов и городов. Вот оно, они могли то, чего не могли мои ученики.

Деревья начинали цвести: лесной апельсин, какая-то акация. Я узнавал их названия. Записывал. Затем крокодилы и змеи откладывали яйца, и я провел урок английского об этом, воспользовавшись возможностью научиться их языку. Только тогда я обнаружил, на скольких языках говорили в пещере: все они были разбитыми горшками, черепками, сметенными в кучу, – включая маленького Чарли Хоббса, который оказался одним из десятка потомков вырезанного племени. Они были военнопленными, не упомянутыми в департаменте образования.

На большой белой стене я добавил дорогу из Мельбурна в Сидней, и это нашло применение в арифметике. Эпидемия чесотки прошла, оставив тусклые черные отметины на идеальной коже моих детей. Теперь они рисовали машины в движении – им это очень нравилось. Я составлял задачки, в которых верным ответом было, что машина едет двести миль в час.

Я опасался змей, но на закате уходил в одиночку на длительные прогулки, когда костры лагеря отбрасывали нездешние отблески, и чуждое мне место моего рождения было столь же мрачным и унылым, как тюремный двор. Пастор знал, конечно, что дом моих предков – не какой-то Schloss[122] в Германии. Тогда что же он чувствовал, пришпиливая гравюру к стене моей спальни? Никакой жестокости, конечно, и все же он кормил меня ложью. Знал ли он, что меня схватил орел, а затем уронил в лагерь с хижинами и останками ржавых машин с выбитыми стеклами? Огорчился бы он, увидев, как я наконец наткнулся на свое наследство – фамильный трон? Простите мою горькую шутку. Это было заднее сиденье из разбитой машины. На нем я восседал в вечерних сумерках в глубоком отчаянии из-за того, что не могу научить свой класс географии.

Это был плохой день для охотников лагеря, а может, они поели днем, как порой делали, или ничего не было, кроме муки и воды, чтобы наполнить их желудки. Я обнаружил доктора Батарею сидящим возле своей хижины с Оливером Эму, его внуком, и застенчивым маленьким Чарли Хоббсом.

Я сел. Доктор Батарея обратил на меня свой больной глаз.

– Видишь длинный? – Он указывал на забор, который простирался от Большого дома до горизонта. – Что это?

– Ты про забор?

– У черных нет забора. Ни забора, ни чертовой карты. – Как последнее меня укололо. Услышать, что на мою карту обозлились друзья. – У белого забор и карта, – сказал доктор Батарея.

– Белый разрезать мою страну, – продолжил он, считая на длинных пальцах. – Карта землемера. Белый люд. Западная Австралия. Южная Австралия. Картия запереть ворота. Черные остаться вне.

Я почувствовал, что краснею.

– Зачем этим детям карта? – старик настаивал, и каждый учитель может представить, что я чувствовал.

– Чтобы они не потерялись, – ответил я, но он не деликатничал со мной.

– Как они могут потеряться ланга земля? Ты ничего не знаешь, Билли, – сказал он недобро.

Он был хранителем многих историй. Эта касалась духа предков, который был змеем.

Оливер взял мою руку в знак поддержки, и я почувствовал себя неудачником, ощутил его печаль обо мне, свою потерю лица.

– Змей и человек. Оба, вместе, – сказал он.

Доктор Батарея одобрительно кивнул. Он сбил грязь с куска лагерного табака и засунул его за щеку. Сказал, что змей-предок искал, где бы ему поселиться. Он вынимал бумеранги из своего тела, и бросал их, и пробовал воду там, где они падали. Этими бумерангами предок создал заливные луга и ручьи.

Оливер, все это время внимательно слушавший деда, иллюстрировал его рассказ, рисуя палкой на земле. Это была карта, вскрикнул я. Чертова карта. Разве это не карта?

– Нам не нужна карта, – сказал доктор Батарея. – Это моя страна. История – кто следовать Закону, знать, где источники. Этот змей-человек хочет живую воду для лагеря. Она зовется джила. Белый не видит живую воду, не знает историю страны. Может, этот белый умереть здесь от жажды, ланга джила, ланга живая вода.

Оливер снова взял мою руку, и я гадал, кто я: тот глупый белый или черный, унаследовавший историю. В любом случае я был учителем. И не хотел, чтобы меня принижал старейшина. Так что я настоял, что рассказ был как карта, как находить воду.

Но старый шельмец не собирался помогать мне, и я оставил лагерь, зная, что Картер прав, и мне не удалось научить третий класс географии.

В ту ночь я зажег керосинку и стер границы штатов на школьной карте. А затем нарисовал береговую линию и оставил идеальное белое поле. Здесь я предложу ученикам изобразить пути предков. Я не стану называть их картами.

На другой день я привел в класс Батарею и пригласил его нарисовать свою историю для всех. Возможно, он был первым черным старейшиной, вызванным в эту комнату, и мои ученики знали это, были тихи и внимательны. Он разломил кору, чтобы сделать кисть. Окунул ее в чернила и нарисовал свою историю Сотворения на стене.

Оливер Эму писал названия мест, которые упоминал дед. Маленький Чарли Хоббс не знал алфавита, но я заметил, как серьезно он следил за пальцем, выводящим ДЖИЛА.

Позже я предложу написать по этому уроку сочинение на 10 000 слов, но сейчас у меня были дела поважнее. В первую очередь мне пришлось пригласить доктора Батарею в свою резиденцию и объяснить, что я хочу, чтобы он и другие старейшины помогали в классе. Я подал ему чай и анзакское печенье[123], объяснив свой план.

Он слушал крайне внимательно и задавал много вопросов, в основном его интересовала оплата.

Я сказал, что мне жаль, но оплаты не будет.

Он был пастухом у Большого Кева Литтла, сказал он. Он был лучшим пастухом. Его отправляли сгонять скот без белых. Он был так хорош, что мог в итоге управлять фермой. Затем его лошадь пала, и Большой Кев оставил его на пять дней в лесу с открытым переломом ноги.

– Они прикончить меня, Билли. Я больше не мог ходить. Может, ты купить джип.

Тогда я понял, что это была его цена. Он придет в мой класс, а за это я дам ему джип – так он называл любой автомобиль. Затем я смогу отвезти его на его землю, и он проведет требуемые ритуалы. Он это серьезно? Он верил, что я так богат? Или он просто оценивал ущерб, который ему причинили в Куомби-Даунз?

– Если бы у меня был джип, – сказал я.

Сделал упор на «если бы». Мы согласились, мы поняли друг друга прекрасно.

9

Вскоре было решено, что доктор Батарея приведет в мой класс еще двоих стариков, и я заплачу им несколько шиллингов из своего кармана. Оба потом присоединились к группе, которая стала известна как «охотники дяди Редекса» и кроме меня (дяди Редекса) включала Старину Мика и Питера Стокмана. Я бы никогда не подумал приобщить к ним и так часто заглядывавшего к нам пунка-валла, но он, очевидно, думал иначе и приходил без приглашения, маяча в задних рядах класса в странном наряде: в жилете, при галстуке и в ситцевых пижамных штанах – никогда не видел его таким в иных обстоятельствах. В любом случае дети игнорировали его, и всякий раз перед уходом он произносил негодующую речь на пиджине, которая, несмотря на английские слова, была столь же недоступна моему пониманию, как и племенные языки. Я решил, что его жалоба касалась того, как с ним обращаются другие.

Теперь я подталкивал детей к рассмотрению «вопроса чернокожих». Я не поощрял их рисовать ковбоев и индейцев, за что они раньше ожидали похвалы. Когда старики прибыли в класс, мои ученики неожиданно для меня потеряли свою привычную живость. Когда я дал старикам чернила и филеночную кисть, дети стали очень тихи и внимательны, и я подумал: «Конечно, они ждут благоговейно». Они знают, что еще слишком малы, чтобы их посвящали в тайны Закона. Но позже они подходили ко мне по одному и доверительно сообщали, что опасаются, что меня будет «ругать» босс.

Старики, с другой стороны, были явно довольны, что их авторитет замечен в школьном классе, в пространстве белых. Их присутствие означало, что занятия теперь можно вести на смеси языков, и я бы потерял контроль, если бы шестнадцатилетняя Сьюзи Шаттл не стала моим доверенным переводчиком. Мать Сьюзи была из речного племени, а отец – из пустынного, так что помимо весьма приличного английского она бегло говорила на пиджине и племенных языках. Именно благодаря ей уроки могли состояться. Она переводила рассказы старейшин, помогала разбирать их рисунки, концентрические круги, следы странствующих ног, ускользающую каллиграфию радужного змея. Ей давалось это естественно, и она сама даже назначала наказания, когда считала, что это требовалось.

В смысле познаний я был на уровне четырехлетки. Красавчик Старина Мик (с великолепными военными усами) сообщил мне, что доктор Батарея, по сути, является моим отцом и должен передать мне знания о моей земле. Он познакомит меня с джила, а затем я узнаю о своем древнем долге.

Я сказал, что должен работать.

Он убедил меня, что это займет «пару дней», и за это время я кое-чему научусь, но нужно оставить своих белых людов дома.

Когда доктор Батарея прибыл во влажной темноте субботнего утра, я не смог сказать ему, что все его тщательные планы о моем образовании – потеря времени. Я собирался бежать из Куомби-Даунз при первой же возможности. Так, по сути, я принял кольцо с предложением о помолвке, не собираясь идти к алтарю, и с нечистой совестью наблюдал его благодушное настроение, возбужденную радость, когда он паковал коробок моих спичек и две пустые банки из-под молочного порошка «Солнечный свет» в свой рюкзак.

Конечно, спросите вы, я должен был ожидать, что увечье помешает ему выполнить задачу? Но он не колебался. Он отправился в путь с такой живостью, подпрыгивая и громыхая, как пугало. Это я был нерешителен. Мне пришлось следовать за ним.

Только когда он объявил привал, я понял. Его нога была сломана. Он никогда не смог бы повторить этот путь. Он сел в красную пыль спиной к ферме, и я спросил его, как мне помочь ему достичь цели.

Размышляя над моим вопросом, он снял шляпу:

– Хочешь помочь мне, Билли?

– Конечно.

– Я помню кое-что, – сказал он. – Может, попробуем.

– Конечно.

– Когда я был маленьким.

– Да?

– Мой дед плохой живот, должен был смотреть землю. – Он снова надел шляпу. – Мой Деди нести его.

Я оглядел раскаленную пустую землю и пожалел, что сказал то, что сказал.

– Сколько миль?

– Недалеко. Тебе решать, Билли.

Дома фермы были еще очень близко. Я слышал генератор и лай собак. Конечно, я мог вернуться домой, и никто бы меня не винил.

И все же у меня были руки Орлака, так что я понес его, спотыкаясь, с горечью в сердце вспоминая о пропавших исследователях: Бёрке, Уиллзе, обезумевших от жажды и голода белых мужчинах, бредущих навстречу своей смерти.

– Спрашивай, я все расскажу, Билли.

– Спасибо, приятель, это очень щедро.

И старина говорил мне в ухо: я узнал, что к джила обычно опасно приближаться. Она унюхает меня. Со мной все будет хорошо, сказал он. Не волнуйся, сказал он. Вотри в свои руки грязь. Тогда со мной ничего не случится. Он расскажет мне все. Мой предок был длиннобородым змеем. Он мог наслать беду или даже смерть. Мы пели, когда приближались к нему. Не какую-то песню, а правильную, которой доктор Батарея выучился от брата своего отца.

Огромное солнце поднялось ввысь, и доктор Батарея отяжелел и больше мне не нравился. Он потребовал, чтобы я высматривал низкую седловину на западе.

Я был хорошим человеком, сказал он, сильным и добрым. Он будет заботиться обо мне, учить, защищать от опасности. Это почти утешало, пока я не потерял седловину из вида. Тогда, должно быть, я слеп, как чертов картия, сказал он, и я почувствовал, что мной помыкают.

Затем где-то около полудня – я чувствовал себя так, как лошадь под нерешительным ездоком, – он засомневался.

– Ты потерялся.

Он не ответил.

– Боже. Лохи. Ты потерялся.

– Нет, сейчас это земля дьявола, – сказал он. – Больная земля. Взгляни на эти чертовы акации. Это плохо.

Я решил, что он винит меня, и хотя он никогда не считал меня ответственным за грехи моего биологического отца, тогда я этого еще не знал. Он был теперь моим отцом, взявшим меня на встречу с джила, передававшим знание, чтобы я мог поддерживать в этой земле жизнь. Сейчас она была заброшена. Кровяного дерева не было. Оно всегда росло рядом с джила. Теперь оно исчезло. «Что ж, – подумал я, – я не виноват».

Затем он вдруг слез с моей спины и поскакал в заросли мулги, так что я увидел: его боль, как пружина, вынуждала его подпрыгивать выше. Он сорвал ветку, которой стал подметать землю между камнями. Это были мертвые дети, сказал он. Скоро мы увидим кровяное дерево. Нужно развести огонь, чтобы сообщить змею, что мы идем.

Когда заклубился белый дым, из мулги лениво поднялся клинохвостый орел, и оказалось, мы должны следовать за ним. На краю зарослей мулги земля стала песчанистой. Я выглядывал легендарную джила, но не находил ни утешения, ни уверенности, ни источника или ручья. Только сожженный пень, теперь в поросли новой зелени, предлагал какую-то тень. Я подумал: «Я позволил этому безумному старику привести меня к смерти».

– Вон, – вскричал доктор Батарея, тыча пальцем. – Кровяное дерево.

Это было печальное зрелище, но не для него. Нет, сказал он, мы не потерялись. Он был там, где и должен был быть. Он выпрямился во весь рост, подняв голову. Я впервые заметил, как поразительно широка его грудная клетка. Без каких-либо предварительных слов он запел со страстью, удивившей и тронувшей меня.

Затем он заговорил, и я предположил, что он представляется духу предков.

– Что ты видишь? – спросил он, наконец закончив. Его глаза были яростны и ярки. Он взял меня за плечи и увлек вперед. – Смотри, смотри, что ты видишь?

Земля была мертвой, без намека на влагу, запустение, куда ни глянь.

Доктор Батарея шел впереди меня, припадая к земле, как на охоте, но с тихой песней. Он собрал ветки кустарника, иглы мулги, спинифекс и поджег их – неосторожно, подумал я, а затем он стал танцевать вокруг меня, окуривая дымом, белым, как муслин.

– Это верное место?

– Копай. Ты сильный, копай.

Я взял жестянку и копал, пока мои пальцы не стерлись, а горло не обложило пылью – оно стало как наждак, песок потемнел, а затем, когда солнце стало клониться к вечеру, я уже работал внутри ямы. На четырех футах я достиг влажного песка, а в шести футах – воды.

Доктор Батарея заполз ко мне вниз, и мы стояли и ждали, пока вода очистится. Затем он набрал воды в рот, откинул голову назад и выпустил в воздух фонтан, и чистая вода упала на его пыльное лицо с бакенбардами. Затем он разделся донага. Взял вторую банку и облил грязью и водой свою голову, искореженную грудь и тело, а потом я – стесняясь своей уродливой раны – поступил так же.

Никто не просил меня и не говорил так делать. Грязь была теплой, потом остыла, а потом я сел на корточки и пил живые воды джила.

Этому не было английского имени.

Мы разожгли огонь. Доктор Батарея убил камнем большого варана. Положили в костер мулгу и выкопали места для сна, а когда я проснулся продрогшим рано утром, доктор Батарея сидел надо мной. Возможно, он спал.

Сегодня воскресенье, не обращай внимания. Мы должны следовать тропой змеиного предка, чье имя нельзя произносить, куда бы он нас ни завел, в страну, описанную в картах Т. Гриффита Тейлора как «Скудная до бесполезности». Почву истоптал копытами скот, и она подверглась эрозии. Мы обсудили внешние границы суровых пейзажей, похожие на воронки от бомб, утыканные заборными столбами, чьи монументальные гнезда знаменовали безрассудство дела белых. У меня не оставалось выбора, кроме как нести своего учителя, и думаю, мы оба чувствовали этот символизм.

Наконец к вечеру я увидел дым, а около часа спустя – огонь лагеря, а затем – невероятно – машину.

– Видишь его, Билли? Джип.

Я мог разглядеть человека, ей-богу. В этом чудовищном одиночестве это было престранное зрелище.

– Может, теперь ты обрадуешься?

Человек позвал нас: «Куу-и». Я подумал: «Это вовсе не чертов джип. Это машина», – и я забыл весь этот бред с водой и грязью, ошметки которой еще липли к моей коже. Я подумал: «Скоро я буду в Перте». Это был пьянящий момент, но вскоре я увидел чертовы наклейки и узнал сгоревший «пежо» «Редекса», который впервые увидел по дороге в Куомби-Даунз, и задался вопросом, почему мне пришлось выдержать этот путь, чтобы наткнуться на него. Рядом с машиной стоял человек, который обчистил меня при игре в карты.

Лом оскалился, его губа поднялась так же, как всегда поднималась моя губа – забавная мышца, которую Кловер считала «милой». Он взял меня за руку и провел к «пежо». Я был разгорячен и устал, и, возможно, в истерике. Я смотрел, как Лом вынимает внутренности приборной панели – расплавленную массу спутанных проводов, пластиковых разъемов и конденсоров.

Провода воняли костром и сгоревшим пластиком. Я не хотел к ним прикасаться, но Лом выдал их мне, словно они были особым даром – как мясо ехидны, деликатес, который берегли для стариков.

– Мы найти его брата, Билли, – сказал доктор Батарея. – Тогда мы его запустить.

Что ж, конечно, Лом был моим кровным родственником, но под «братом» доктор имел в виду что-то иное: брата «пежо», такую же модель, на свалке.

– Мы сделать тебе джип, – сказал Лом. – Мы добыть его брата. Он в Дерби. Те же провода стоить шестьдесят. Это все. Он чертовски хорош, как новый.

Я почуял запах масла и резины и другой жизни. Вот оно, они отведут меня на свалку, и я сбегу.

10

Себастьян Ласки

Оценщик редких книг, карт, древних манускриптов.

26 Гленхейвен-Корт, Бокс-Хилл, Виктория. Тел. БВ-9628

Мой милый, милый Вилли-Вилли, я так беспокоился о тебе многие годы, и твое письмо – источник великой радости: он жив! – и, как ты можешь ожидать, некоторой обиды. Разве ты не знал, что мы любим тебя? Неужели нужно было заставлять нас ждать пять лет? Или больше? Сколько раз мы гадали, что на тебя нашло. Ты всегда был таким своенравным и беззащитным.

Твоя Аделина ужасно страдала, как ты мог ожидать, и, конечно, мы поддерживали с ней связь и старались помогать ей в ее трудной социальной ситуации. Как мужчина, который сам оставил женщину, я понимаю, что ты порицаешь себя, но прошу, пойми, ни один из твоих бунтарских поступков не заставил нас беспокоиться о тебе меньше.

Теперь ты, как вилли-вилли, перенесся в дебри Западной Австралии. Ты неожиданно узнал о своем отце и стал учителем в каком-то готическом классе. Мы сами никогда не ожидали, что окажемся в конце жизни в Terra Australis, а потому понимаем твою ситуацию. Порой мы можем потягаться, чья жизнь менее правдоподобна.

С тех пор как мы виделись, я пережил небольшой удар, ничего страшного, но теперь я вожу с дверной ручкой, воткнутой в руль, если ты понимаешь, о чем я. Мне совсем не трудно заехать в Бахус-Марш, и если там есть кто-то, кто поможет мне погрузить книги, это будет легкой задачей.

Мой вопрос: каков их конечный пункт назначения? Это будет необычная библиотека, я уверен, но ты не сказал, что хочешь с ней сделать. Мы с Ингрид (бесконечно) обсуждали ее судьбу и родили великолепную идею. Я напишу тебе, как только узнаю, что она, как говорят в Мельбурне, выполнима.

Я искал происхождение слова «Куомби», которое мне кажется аборигенским, но не из этих мест. Как оно могло переместиться из Тасмании в Кимберли?

С нетерпением жду твоего ответа и, уважь старого друга, подробного отчета о твоих триумфах и катастрофах.

Мы оба посылаем тебе наши теплые пожелания, дорогой наш Ураган Вилли.

Себастьян

11

В Сиднее нас ждали толпы – мы были воинами в доспехах из песка и грязи, с разводами на ветровых стеклах. В АД И ОБРАТНО, и так далее. Сначала нам пришлось справляться со Снежными чертовыми горами. Простите мой французский.

Первая сотня миль была легкой, строго на восток по шоссе. В Орбосте мы взяли на север, в горы: двести миль со снегом, лежащим на земле. «Ехать со скоростью более 25 миль в час небезопасно», – сказала полиция.

Тоскливый Орбост был прилизан дождем и весь в коровьих лепешках. Мы наполнили баки, и напарник сообщил мне, что я не могу быть штурманом. Это не мое, сказал он. За все годы совместной жизни он никогда не говорил со мной так.

Я вела. Я вела хорошо. Затуманенное ветровое стекло было не очистить, и мне оставалось только опустить окна и ускоряться по горным дорогам, пока нос мой внутри леденел, словно в него засунули замороженные бобы. Коротышка стал реинкарнацией своего отца – пьяным от славы, нетерпеливым, беспокойным, уже воображавшим, какой фокус он покажет, когда мы пересечем финишную черту. Он не смог разобраться с картой, и я ехала окольными путями над пропастью.

Он кричал. Винил карту. И так далее.

Критиковал меня за то, что еду слишком быстро. В то же время я была слишком медленной. Он не позволил мне остановиться в Куме возле почты, где я могла бы поговорить с Беверли.

На головокружительной дороге в Адаминаби ветровое стекло помутнело, появились разводы, царапины. Мы проезжали крутые спуски под снегом и дождем. При спуске с горы Талбинго обычных тормозов не хватало и я пользовалась ручным и переключала передачи, чтобы сдерживать скорость, но вместо этого мы выдавали сорок, затем пятьдесят и шестьдесят миль в час по скользкой дороге.

– Боже, Айрин.

Я думала, мы погибнем.

Осторожно, осторожно я приблизилась к дорожным заграждениям, но потом они закончились, и нас уже ничего не сдерживало: я слышала, как глина и скалы скрежетали, распарывали вопящее тело «холдена».

Коротышка хранил суровое молчание.

Я выбрала не ту сторону, когда вышла с тропы. Мои детки, мои малыши, вы будете жить сиротами, с бородавками и въевшейся грязью и одиноким Рождеством.

Глаза Коротышки – влажное желе, так ему и надо.

По крайней мере я не убила Вилли.

Я потеряла сцепление и юзом пошла на сплошную двойную, чтобы откатиться от горного водоотвода. Обрыв был в тысячу футов. Я встала. Белый туман. Затем ничего не видно, кроме четырех белых кроликов, которые оказались ногами ломовой лошади посреди дороги. Туман рассеялся, и далеко-далеко под нами показалось низкое широкое здание с надписью «Гостиница “Талбинго”» на гофрированной крыше.

Коротышка покинул машину и провел оценку ущерба, словно страховой агент.

Когда я открыла дверь, лошадь начала ссать.

Вскоре мы вошли в паб, где мне позволили воспользоваться телефоном прямо в баре. Я держала большую черную трубку обеими дрожащими руками, слушая, как операторы общаются между собой: один в Куме, другой в Бахус-Марше.

– Это номер Коротышки Бобса, – кричал Бахус-Марш. – Он на Испытании «Редекс».

– Правда? – сказал оператор Кумы. – Это вы звоните? Вы «холден»?

– О, миссис Бобс, – кричала мисс Хоар из Марша. Я так и видела ее – в плиссированной юбке и толстых чулках, колесящей на велосипеде по Гисборн-роуд, возвращавшейся домой на ланч. – Вы еще не победили, миссис Бобс? Мы так гордимся.

– Где ты? – спросила моя печальная дочь.

– Как вы? – спросила я, зная, что миссис Хоар повторит все, что я скажу.

– Лучше возвращайся, – сказала Эдит.

– Мы будем в Сиднее завтра.

– Тогда скажи Ронни. Скажи ему, мама. Тетя Беверли удрала. За нами смотрят кузены.

Сквозь окно, сквозь туман я видела мужа. Он набрал ведро теплой воды и мыл побитую машину. «Болван, – подумала я. – Оставь грязь». Эдит сказала, что Беверли с тем «дядей», кем бы он ни был. Я ответила, что срочно найду Беверли.

Мисс Хоар соединила меня с констеблем Кренделем из полиции Бахус-Марша. Это был тот парень, который принес домой десятифунтовую красноперку.

– Не знаю, что я могу сделать для вас, миссис Бобс.

С чего мне было ожидать, что он окажется чванливым? Он был мил со мной раньше, а теперь я прославляла Марш.

– Можете найти мою сестру? – спросила я.

– Не думаю, что это моя работа.

Я поразилась, услышав его брюзгливый тон. А не стоило: я обращалась к нему, словно он мой слуга. Обо мне писали в газетах, я считала себя выше его. Так он слышал меня, когда я объясняла, что Беверли бросила моих детей одних.

– То же можно сказать и о вас, миссис Бобс.

– Я на «Редексе», вы это знаете.

– Подвергаете опасности малолетних. Верно?

«О боже, прости, что нуждаюсь в тебе», – подумала я. Я была встревожена, и все это слышали: по телефону и в пивном баре гостиницы «Талбинго».

– Прошу, констебль. Простите. Я думаю, у нее мужчина.

– Да, мы знаем об этом, миссис Бобс.

– Вы можете что-то сделать?

– Предоставьте это мне, миссис Бобс.

Я могла бы спросить, что он имел в виду. Могла извиниться за то, что оказалась на передовице мельбурнской «Сан». Он повесил трубку, а я осталась ждать звонка оператора Кумы о счете, и владелец паба заметил мою тревогу и налил мне виски.

Я выпила, заказала еще звонок, и можно было положиться на мисс Хоар, что она узнает названный мной номер.

– Баххубер, В., – вскричала она. Вместе мы слушали, как телефон звонит в пустом доме.

– Все хорошо, миссис Бобс? У вас расстроенный голос.

Я решила, что лучше прервать разговор.

12

В бледном свете утренней зари меня хитростью выманили на веранду учительской резиденции, откуда я увидел «пежо» «Редекса». Возле него собрались Батарея и Лом, Оливер Эму, Чарли Хоббс, весь мой класс, как они всегда выглядели до утреннего душа: кожа еще пыльная, волосы матовые, их лагерная одежда желтовато-болезненно-сера.

Верно, как я уже говорил, Лом был черным человеком с моими чертами лица, но еще у него была развязная походка худосочного ковбоя. Он был тревожащим меня Другим, спортсменом, согнувшим свое гибкое тело за рулем, где, очевидно, его ждал ключ. Железное чудовище дало вспышку, выпустило пламя, а затем закачалось на рессорах в облаке масляного дыма.

Вовеки после этого «пежо» будет любовно зваться «джипом». Теперь оно было очищено и отполировано, обрело брутальную внешность ракеты или гоночной машины, или великого австралийского пулемета «Оуэн» с его мрачной металлической обоймой. Серийный автомобиль стал военным. У него не было ветрового стекла. Жар вздул краску и превратил ее в переливающееся масляное пятно. Внутренности пахли серой и дымом. Пол был металлическим, рычаг переключения передач не имел ручки и заканчивался резьбой, ждущей моей руки.

Это была своего рода презентация. Лом вложил ключи мне в руку. Затем Сьюзи Шаттл (моя лучшая ученица, переводчица и помощница) вышла вперед, чтобы подарить мне от всех студентов картину – мой портрет в виде призрака, «пежо» и бородатый змей.

Я изготовился произнести речь, но мотор закашлял и смолк. Бак был пуст.

– Типон, – сказал Батарея.

– Сифон, – сказала Сьюзи Шаттл, и я понял, что они могут снабдить меня бензином, сколько мне потребуется.

– Еще полно сока, – сказал доктор Батарея, и я приладился к его походке, когда мы пошли к школе мимо усадьбы, огороженной колючей проволокой, где дети Картера «учились на открытом воздухе». Каждый день бедняги сидели перед педальным радио, как маленькие глупыши на колесе, и пока моя компания бежала и кувыркалась в туманном воздухе, я слышал, как дети босса пели школьную песню.

Порознь, но вместе, порознь, но вместе,

Таков девиз нашей школы и гордость наших сердец.

Дочка Картера была серьезна и прилежна – она не одобряла меня – но дважды за обедом ее братишка подрывал позицию отца предательским подмигиванием. Я был бы рад ему в своем классе, особенно сейчас. Не будет преувеличением сказать, что я мог бы спасти его душу.

После моего посещения джила на ферме стали заниматься укрощением лошадей. В то же время в моей пещере начала проявляться диаграмма, для которой я смешивал чернила и делал кисти из палочек и коры. Схема была четкой, синей, ветвистой. Она показывала, что черные в Куомби-Даунз были не одним кланом, но тремя языковыми группами, двух из них лишили земель предков, и всех их систематически унижали скотоводы. Я не мог узнать это сам. Это мне сообщили они, а они узнали друг от друга, от Старины Мика, Питера Стокмана и деда Оливера Эму доктора Батареи, которые еще жили на земле своего народа. Большинство моих учеников были этого лишены. Их предки были убиты, их земли стали недоступными. И конечно, я наконец-то увидел, что вся аборигенская культура основывалась на земле, путешествиях, тропах, теперь перерезанных заборами. И тогда я понял, что Куомби-Даунз был своего рода тюрьмой, в которой зачастую было невозможно блюсти нравственные и религиозные законы поющей земли, и тогда причина их апатии стала очевидна. Они были изгнанниками, их лишили смысла их жизни.

Если бы Гаррет Хэнгер увидел нашу путаную диаграмму, ему бы пришлось уволить меня на месте. Конечно, западноавстралийский департамент образования дал четкие инструкции не поощрять «отсталые поверья». Они платили мне двадцать фунтов в неделю, чтобы я стирал прошлое, осовременивал черных, делал их как можно белее в надежде, что мальчики вырастут в пастухов, домовых слуг и пунка-валла.

Заново обретя свой авторитет, старейшины сообщили, что не хотят, чтобы женщина была их посредницей, но это было не в их власти. От Сьюзи Шаттл я узнал, как клинохвостый орел, сидя на спине у змея, создал великую реку, чье название я теперь позабыл. Именно она сравнивала джилы с бугристой спиной варана: каждый бугорок – отсылка к древней истории, не упоминавшейся ни в одной маршрутной карте. Радужный змей создал ущелье Гейки, которое, как она сообщила мне, называется Данггу. Теперь у меня был джип, сказала она, и дядя Лом отвезет нас посмотреть на него, обмажет жиром скалу в Данггу. Так он обеспечит уловы баррамунди. Он покажет нам отметины великого потопа на стене ущелья. Мне было ясно, что Сьюзи, с ее энергией и едва скрываемой горячностью, была прирожденной учительницей, которая прославится в нескольких поколениях, и было поразительно наблюдать, когда в конце школьного дня она переодевалась в лагерную одежду – робу изгнания.

Мой день закончился, как и всегда – я подметал следы ног и известняковую пыль. Доктор Батарея, как я заметил, остался. Возможно, у него была история не для женских ушей. В любом случае у него имелось что-то на уме, что он сообщит, когда будет готов. Он сел на корточки в тени шкафа.

Я подмигнул ему.

Он поскреб длинный подбородок.

– Чертовски хороший джип, – сказал я.

Он кивнул.

Я сказал ему:

– Теперь я могу смыться на юг.

Его рот не шевельнулся.

– Спасибо, – сказал я.

Старина вынул свой кисет, но теперь смотрел на меня здоровым глазом.

– Думаешь, ты утащишь джип? – спросил он.

Ну он же его «утащил». Теперь моя очередь. Я решил, что пора улыбнуться. Когда я отвернулся, чтобы повесить метлу на стену, я не знал, что старый черт подкрался ко мне сзади. И, обернувшись, жутко испугался, оказавшись с ним нос к носу.

Он прижал меня к стене, и я ощутил мощную пружину гнева в его руке.

– Лохи сильно зол, – сказал он. – Ничего смешного. Ты чертов белый босс, – продолжил он, и я почуял запах лагеря, его жар. – Всегда так. Черный давать подарок. Ты ничего не давать в ответ.

– Я нес тебя, – сказал я.

– Я нести тебя, – передразнил он. Сплюнул никотиново-желтую, большую каплю на пол класса. – Чертов картия, – сказал он и отвернулся, его хромота усиливалась жестокостью его гнева. Он направлялся назад, в укрытие лагеря, но я не собирался его отпускать, пока он не нагнулся подобрать ржавую трубу, и тогда я передумал.

Лагерь был местом моего рождения, но он жил по правилам, которые мне никто не мог объяснить. Почему, например, человек стоял смирно, пока ему протыкали бедро? Почему проигравшего в драке атаковала толпа женщин, и он не оборонялся от их кулаков и ног? Почему? Зачем? Я уже и так злоупотреблял их гостеприимством.

Улыбками и извинениями не купить любви. К черту это. Я вернулся в свою резиденцию, думая в основном о бензине и как его достать. Я был не рад найти Кузнечика Картера на моем водительском сиденье, беспечно курящего, ждущего меня, конечно.

– Вижу, ты нашел себе новое занятие.

Я был не в настроении слушать лекцию.

– Они тебе скучать не дают, приятель.

Я спросил, что он имеет в виду.

– Ты шофер, приятель. Плаваешь. Стреляешь. Сейчас они тебя любят. Сколько ты заплатил за починку машины?

Шестьдесят фунтов, чтобы выбраться отсюда. Я бы заплатил и двести.

– У твоего предшественника был фургон «Комби». Он потратил всю свою зарплату на бензин, бедолага. Они свели его с ума, приятель. Буквально. – Он задержал на мне взгляд, пока я не отвернулся. – Знаешь, сколько здесь стоит бензин? – Мне было плевать. Он все равно назвал сумму. Улыбнулся, затушил сигарету о рулевую колонку и встал со мной рядом. – Они играют тобой, приятель.

– Знаю.

– Ах.

Я подумал: «Что “ах”?»

– Миссус беспокоится о тебе. Чем ты питаешься? Раньше ты приходил на чай.

– Не хочу злоупотреблять гостеприимством.

– Не покупайся на эту чушь с марда-марда[124]. Ты белый человек, приятель, что бы ты ни думал.

– Что это значит?

– О, брось, Билли. Все уже знают эту историю. Дай лагерю передохнуть, а?

– Даю.

– Что случилось с твоим хромым приятелем? Я думал, вы подеретесь.

– Ничего.

Мерзкий мужик смотрел теперь на свои бицепсы и пачку сигарет, заткнутую за закатанный рукав.

– Тогда приходи на чай.

Он был моим единственным возможным источником бензина, а потому, пожалуй, самым важным человеком в моей жизни. Так что, конечно, я пошел и с облегчением обнаружил там компанию. Во-первых, полицейского. Его звали Бастер Торп, и он прибыл с мулами, лошадьми и «боем», который сейчас находился в лагере. Они собирались проделать семьсот миль до гряды Короля Леопольда. Кроме него было три молодых джакару[125], белых, конечно, и довольно красный пилот из Дакоты, которого занес в Дерби вилли-вилли.

Полицейский заметил «пежо» «Редекса». И я предоставил Картеру объяснять, как он оказался брошенным здесь, и спрашивать полицейского о его законном статусе. Когда было установлено, что по закону на машине нельзя ездить по общественным дорогам, Картер со значением на меня уставился. Знал ли он, что я задумал? Если честно, мне было плевать, что он себе вообразил. Я был готов отчалить в темноте, и если «пежо» лишь способствовал бы моему аресту, он бы послужил своей цели.

Бастер Торп питал обычную для полицейского неприязнь к командам «Редекса», которых называл хвастунами.

Я хмурился и смеялся, когда от меня того ждали. Чувствовал, что Элис смотрит на меня из-за занавешенной двери. Она принесла мне еду.

До вечера Картер ни слова не сказал о «Редексе». Это было удивительно, ведь «Редекс» был главным источником южных спортивных новостей, которые он узнавал по педальному радио, QED Куомби-Даунз.

Бастер Торп рассказывал истории о машинах «Редекса», их глупой скорости на дорогах провинциальных городков, и об Опасном Дэне, которого, очевидно, он никогда не встречал. Дэн взорвал на выставке сортир с человеком, как он сказал.

Миссис Картер беспокоилась, что кто-то может погибнуть.

Юный Гвинн выбрал момент представить гостям мистера Редекса. Он узнал о «Редексе» от отца? Сомневаюсь. Возможно, это был порыв личного бунта или же просто желание увидеть, как гости восхищаются тем, что Куомби-Даунз приютил знаменитость.

– Он выиграл, – кричал он, заливаясь краской даже под волосами.

Я подумал: «Бог мой. Возможно ли это?»

– Выиграл что? – вскричал Картер, поднимаясь, высоко держа большую бутылку пива, считая пустые бокалы, наполняя их, – раз-два, – произнес он, – и три. И четвертый тебе, а тебе, – обратился он ко мне, – ничего, трезвенник.

Миссис Картер показала мне свои милые десны и кивнула. Итак, Боббсики из захолустья стали национальными чемпионами. Картеры, должно быть, знали об этом уже несколько недель.

– Машина номер 92? – спросил я мальчика. – «Бобс Моторс»?

– Ты победил.

– Иди вымой руки, – сказал Картер сыну. – Давай. Скорее.

«QED, – подумал я, – благослови господь ясноликую миссис Боббсик в ее комбинезоне и фуфайке. Она всю ночь целовала меня в шею».

13

– О, миссис Бобс, где же ваш прелестный муж? – так обратилась ко мне стюардесса, провожая меня к моему месту.

– С ним не соскучишься, – говорили они, замечая мои опухшие глаза. – Миссис Бобс, вы должны гордиться.

– Конечно, детки тоскуют по маме, – говорили они. – Как жаль, что вы не могли остаться в Сиднее и повеселиться.

– Вы доверяете ему, миссис Бобс? – спрашивали они (укол локтем, подмигивание), и я знала, что они видели фотографию в утреннем «Телеграфе».

Коротышка Бобс в клубе «Шашки», его лицо между грудей так называемой экзотической танцовщицы. ПОБЕДИТЕЛЬ ЗАБИРАЕТ ВСЕ. А я была там, когда его снимали, за столом, и меня даже не включили в фотографию команды поддержки: Артур Данстен, бывший работник «Дженерал Моторс», мистер Ф. Грин, знаменитый букмекер, и мистер Джо Тэкер, который теперь называл себя «собственником мотеля в Балларате».

Я ехала на крыше «холдена» и махала толпам на Парраматта-роуд, но в итоге оказалась в гостиничном номере, звонящей своим детям, или точнее, дочери. Ронни был заперт в прачечной, «играл с кошкой».

Я гордилась, что дала мужу то, чего он желал. Он был счастлив. Он был на седьмом небе, и никто не знал, какой это был кошмар: публика колотила по машине, отрывала наши «дворники» как сувенир Испытания «Редекс-1954». Это были не гонки, но клетчатый флаг[126] присутствовал, и Коротышка выкарабкался из водительского окна – что за цирк – и присоединился ко мне на крыше, где публично проделал свой фокус с красным шарфом. Я скалилась, пока у меня не заболело лицо.

У ПОБЕДИТЕЛЯ ЧТО-ТО СПРЯТАНО В РУКАВЕ.

Вы можете увидеть его на фото, запечатленным на крыше рядом с бестолковой женой.

Я купила особое платье в «Гоуингз». Оно было в духе Травилла[127], сказали мне, ярко-красное с облегающим лифом пуш-ап и завязками на шее. В «Шашках» была большая попойка. Можно сказать, я сглупила, уехав раньше. Сказала, что из-за детей, но не хотела скалиться, как дурочка, пока он грязно флиртовал. В гостиничном номере я долго плакала. Данстен и Грин доставили его в наш номер в четыре утра всего в помаде и вонявшего, как барный пол.

И это он был в ярости. Представьте. Я выставила его дураком.

Стюардесса предложила мне чай с печеньем, и я отвернулась – стыдно быть несчастной нюней, ведь еще совсем недавно я была героиней на огненных колесах, в заснеженных горах вела машину без тормозов.

Нервная Нелли никогда прежде не летала на самолете. А теперь она напугалась тряски в «Викерз Вискаунт»[128], таком же, что разбился в Хобарте на Рождество.

Нужно было остаться на ужине до конца. Нужно было сидеть между Грином и Данстеном и выставлять напоказ свою грудь, но я была слишком занята тем, что меня предали.

Мы приземлились на аэродроме Эссендон, на темном поле ждало два такси. Первый водитель пришел в ярость от моей просьбы проехать тридцать миль до Бахус-Марша. Он никогда не отработает обратную дорогу. Он пропустит чай.

Второй был не лучше.

– Куда?

– В Бахус-Марш.

– Не знаю, право.

– Я не собираюсь рожать на заднем сиденье.

Каким жестоким представлялся мир. Какой жалкой я оказалась, стоя в свете фар. Я забралась на заднее сиденье и заплакала.

– Все хорошо, милая? – спросил он.

Как я могла объяснить или оправдать себя? Я сказала, что мой муж умер, а потом завыла, словно это была правда, выла и хлюпала и сморкалась всю дорогу до Рокбэнка, до мастерской Дэна. Мы въехали в Марш по авеню Славы. Я вышла на Лердердерг-стрит, возле торговых рядов, где вдохнула влажный холодный воздух своей настоящей жизни. Я чуяла запах грязи и напуганного скота и думала о милом благородном Вилли Баххубере с его ручной тележкой и лопатой, увидела свет в наших окнах, но прошла мимо и пробежалась пальцами по соседской изгороди из бирючины. Конечно же, Вилли уже дома, он должен был вернуться. Я чувствовала это всем своим существом. Так нежно, нежно я подняла щеколду его ржавых ворот. Медленно, словно не хотела шуметь, распахнула их. Я улыбалась по-настоящему. Его влажные невскрытые письма лежали на полу передней веранды, белые, будто кости.

Сначала я осторожно постучала, но затем уже не могла больше скрывать своих чувств.

14

Письменное доказательство победы «Бобс Моторс» в «Редексе» настигло меня благодаря Элис, которая вынула мельбурнские газеты из мусорки в Большом доме и доставила их прямо на мой кухонный стол, где разгладила их мятые страницы, и – тут ее умное лицо стало милым от шкодливости – прочла истории и подписи к фото, чтобы узнать, как связан со мной каждый персонаж.

Я сделал ей сладкий чай, и она касалась фотографий, а затем моего лица. Не будет фальшью сказать, что мы по-своему любили друг друга. Мы определенно разделяли чувства к Картеру, который «сильно завидовал» мне. Но на нее будут ругаться, если она задержится, так что она вздохнула и встала, и я проводил ее до ворот. Там я ждал, пока не услышал собак, возвещавших ее прибытие в лагерь.

Это был душный вечер, и я вновь остался один, наблюдал насекомых, убивавшихся о кухонную лампу. Я взял свою единственную книгу, безвкусную «Историю мировой оперы», когда услышал шаги на передней веранде.

Мгновение спустя три гостя завалились в мой дом: доктор Батарея, Лом, худощавый пыльноволосый Том Тейлор в жилете и галстуке. Когда они вошли, я увидел, что каждый несет по два кувшина из-под крепленого вина, наполненных прозрачной красноватой жидкостью, предположительно бензином.

«Молотов», – подумал я.

У меня были плетеные кресла, но доктору Батарее, как обычно, было гораздо удобней на полу, и я последовал его примеру. Затем впервые мне представили по имени Тома Тейлора, который с тем же напряженным видом столько вечеров сотрясал опахалом воздух над моей розовокожей головой. Теперь он пожал мою руку, и я был поражен, что рука у этого свирепого человека неожиданно мягка и гибка.

Помимо двух огнеопасных кувшинов пунка-валла принес мешочек из пеньки и, принявшись шептать и делать знаки доктору Батарее, аккуратно отложил его в сторону. Поскольку чернокожим было запрещено по вечерам посещать дома белых, эта делегация очевидно имела серьезную цель, из-за которой мужчины собрали совещание, часто кашляли и прочищали горло.

Доктор Батарея, как самый старший, начал говорить в основном на школьном английском. Он сказал, что хотя они дали мне машину, они все согласились, что не позволят мне ее утащить.

Далее, сказал он, я должен оставаться на земле, которой принадлежу.

«Нет, ни за что», – подумал я.

Лом, пожалуй, был менее агрессивен. Он сказал, что теперь меня можно научить тайному Закону.

Том пунка-валла не сказал ничего. Я решил, что он не знает английского. Что до меня, у меня в запасе было несколько слов на пиджине: «земля», «огонь», «хорошо», «плохо», «еда», «сядь», «подойди». Я кивнул ему, но он остался холоден, и наконец я понял, что это было начало переговоров: они предлагали мне что-то и что-то забирали – мою машину, от которой зависела моя будущая жизнь.

Я показал им, что знал ценность того, что они предлагали. Сказал, что польщен тем, что они собрались учить меня. Мы трое, сказал я, объединены узами крови, но «я вырасти» без знания Закона. «Парни из Опеки» сделали меня настоящим белым. Моя позиция была такова, что я был «слишком испорчен», чтобы получить знание Закона. (То есть их торг был бесполезен.)

Лом затем заговорил с пунка-валла, и я понял по повторению определенных слов, что он переводит мою речь. Я был встревожен тем, что свирепый мужичок рассмеялся, а затем быстро заговорил, глядя прямо на меня. Подозреваю, это был очень жесткий разговор, пока Лом не переложил его на свой лад. В переводе он сказал, что когда пунка-валла был маленьким, он исполнял Закон, и мир бы длился вечно. Но теперь мир погибнет. Он просил прощения за то, что мне придется услышать.

Давным-давно Опека прибыла в грузовом фургоне с клеткой из тех, что используются для скота. Пунка-валла было около пяти лет. Мать сказала ему беги-беги-беги. Он побежал к отцу, который бросил в него пыль и сказал уходи-уходи-уходи, отвали. Он бросился в спинифекс, но Опека поймала его и бросила в клетку. Они забрали его в приют в Дерби. Всю дорогу он кричал. Где его мать? Где его отец? В приюте его обрызгали ядом и украли его одежду. Он жил там долго без своего народа. Затем приют закрылся, и Опека передала его приемным родителям. Приемная мать привела их в большую комнату с постелью. Он никогда в жизни не видел такого. Даже Опека была удивлена. Комната для короля. Затем Опека ушла и приемная мать сказала: идем со мной, и отвела его в маленький фургон на заднем дворе, полном сорняков, в котором она растила проказу, как он решил, может, сифилис и другие плохие болезни.

Той ночью в фургон пришел мужчина. Есть доказательства того, что он делал с малышом, сказал Лом, глядя в пол. Ночь за ночью. Это записано в судебных книгах, которые хранятся в Сиднее, или Большом Лондоне, или где там еще. Эти книги никогда не делали никому добра. Понял ли я? Его использовали и насиловали ночь за ночью, пока не перевели в другой приют. К тому времени его уже доконали. Когда он сопротивлялся, его пороли. Когда сбегал, морили голодом. Бросив школу, он стал пьяницей в Дерби, а потом пьяницей в Мардоварре. Он бывал и в тюрьме, и на воле, пока наконец не нашел свою мать, но он утратил ее язык, и говорил только на ублюдочном языке.

Я должен остаться в Куомби-Даунз, он хотел донести до меня это. Я был еще не слишком стар для Закона, сказал переводчик. Старый Закон забыт молодыми. Он был хозяином нового Закона. Он научит меня ему, но ему потребуется машина.

«Негодяй», – подумал я. Я читал «Океанию». Читал Теда Стрелоу, а потому понимал, что новый закон невозможен.

Он вырывается вперед.

«Основательность их [аборигенских] предков не оставила им ни единой зоны, не наполненной существами из их воображения. Традиция и тирания стариков в религиозной и культурной сфере практически задушила их творческий порыв; и никакой внешний, способный освободить туземцев от этих коварных оков стимул никогда не достигал Центральной Австралии. Практически не подлежит сомнению, что туземные мифы перестали создаваться много столетий назад… Они во многих отношениях не столько примитивная, сколько вырождающаяся раса».

– Не существует нового Закона, – сказал король викторины.

– Он говорит, что мы все дохлые, – сказал Лом. – Сейчас он тебе покажет.

Пунка-валла снял галстук и жилет и показал такие раны, по сравнению с которыми мое плечо выглядело комариным укусом. Его блестящая спина носила отметины сыромятной плети – иссеченная, вздутая, переплетенная кожа. Я был потрясен, конечно, и почувствовал благодарность, когда он прикрылся.

– Ты учишь детей, – сказал он тихо, снова накинув рубаху. – Я научу тебя новому Закону. Ты будешь учиться у главного.

– Он не отрежет тебе член, – успокоил меня доктор Батарея. – Его закон не режет. Он нарисует его на тебе без крови.

– Это книга Закон, Билли, – оскалился Лом. – Можешь читать ее, дядя Редекс. Новый Закон.

Я был шокирован свидетельством пытки, но это не ослабило мое желание сохранить машину. Они хотели украсть ее у меня. Их притязание на новый Закон было выдумано, чтобы послужить этой цели.

Я спросил их, откуда взялся новый Закон. Если это книга, должно быть, это христианская Библия.

– Из земли, – сказал Том Тейлор.

– Кто вам его дал?

– Калш.

Позже я узнаю, что речь шла о почтенном антропологе Артуре Кристиане Калче. Привлечение ученых оказалось неожиданным шагом, но я не готов отдать за это машину, которая, очевидно, была моей по праву. Кроме того, я не такой дурак, чтобы вовлекаться в тайное знание, обладание которым легко может подвергнуть мою жизнь опасности.

Лом открыл кувшин с бензином.

– Понюхай, – сказал он.

– Помоги нам, Билл, – сказал Батарея, выражение его лица стало мягким и вдумчивым. – Мы поможем тебе. Так будет лучше для тебя.

– Мы показать тебе страну, Билли. Мы все еще охотиться.

Я заметил, что им потребуется больше бензина, чем есть в кувшинах.

– Ты дать денег, – сказал Лом мягко, – мы найти тебе много бензина.

Какую бы сделку я ни заключил, она представлялась очень скользкой. Я дал им восемнадцать фунтов – все, что у меня было. Затем, когда мы все пожали друг другу руки, я потушил лампы, чтобы заговорщики могли уйти в темноте. Я сел на веранде, слушал обычную ночь в Куомби-Даунз, разноголосицу лагеря, настойчивый гул педального радио Картера. Собаки лаяли. Сова кричала. Я заметил еще одну черную фигуру у ворот.

Это была Элис, которая вернулась сообщить мне, что Том Тейлор был очень плохим человеком. Плохим для всех. Для христиан и для стариков. Его Закон плох. Он чокнутый.

Затем она встала на колени, и я понял, что должен встать рядом. Отец наш, сказала она, который на небесах.

Снова оставшись один, я зажег керосинку и обнаружил оставленный на полу сахарный мешок, который пунка-валла принес с собой. Видев, как осторожен он с ним, я знал, что это не по забывчивости. Он хотел, чтобы я нашел содержимое: внушительный кошель из коры, украшенный белым орнаментом и подвязанный определенно человечьими волосами. Внутри я обнаружил книгу, не христианскую библию, но что-то тоньше: распухшая, кровоточащая, поврежденная водой, это, как я наконец понял, продравшись сквозь искусный рисунок из чернил и охры, была «Океания», № 43, за октябрь 1952 года. Там с помощью охряных указателей мое внимание быстро привлекла статья «Нативистские движения в Западном Кимберли» Артура Кристиана Калча, ученый труд, часто упоминавший некоего «Портняжку Тома». Я был по меньшей мере заинтригован.

15

Антропологи могут скептически относиться к культам или отрицать саму их возможность, но мне не верится, что это единственный случай, когда предмет антропологического исследования увидел опубликованную статью о себе, или что адресат «Океании» № 43, как любой человек, живущий своей обычной жизнью, не был поражен, что его упомянули в печати.

«Портняжка Том» явно был Томом Тейлором, или пунка-валла. В статье утверждалось, что он определенно обладал «новым Законом», и этот факт, по мнению автора и к его восхищению, окончательно доказывал, что австралийские аборигены не отличались от других народов, пострадавших от колониального гнета. «Немногие общества под иностранным давлением молчаливо принимают такое положение дел. Возражения проявляются в общем антиколониальном настрое, в конкретных освободительных движениях».

Статья в «Океании» рассказывала, как отдельные выжившие в Западном Кимберли совершили налет и украли христианскую библию, завладели Ноевым Ковчегом и превратили его в инструмент сопротивления против белых угнетателей. Не знаю, можно ли это назвать культом, Законом или религией, но об этом определенно сохранились записи.

Призраки предков, как я узнал из «Океании», появились перед Портняжкой Томом и дали ему ковчег. Его не было ни на одной из карт белых, но говорилось, что он находится где-то поблизости от старых торговых путей за Мардоваррой. На нем хранилось золото, драгоценности и кристаллы. Бывший портной при миссии объявил себя хозяином Закона Ковчега, возвещавшего, что великий ливень затопит его страну, что это будет дождь из Святой Воды, которая сделает кожу черных белой. Черные будут готовы к наводнению и взберутся в ковчег, а все картия утонут. Ковчег был не выдуманным. Он отсылал к священным доскам[129]. Это был настоящий ковчег, у него было свое место, которое хранилось в тайне, и тайна была такой суровой, что? если бы вы увидели его случайно, вас следовало убить.

Поскольку пунка-валла не был популярной личностью в лагере, я сомневался, что у него много последователей. И все же он обладал определенной злой властью, а потому я был не рад оказаться в центре его внимания.

У доктора Батареи больной глаз, но другой-то здоров, и его уважали за меткость: он всегда возвращался в лагерь с добычей для тех, чей тотем запрещал есть кенгуру. Ему лишь нужна была машина, чтобы ездить стрелять в лес. Он мог водить сам, как он часто говорил, и поэтому я хранил бегунок в кармане, чтобы моя драгоценная «бригантина» всегда была мне подконтрольна.

Лом тоже охотился, но, что важнее, он был отцом четырех девочек, а потому у него были свои виды на мою машину. Другой учитель – мой бедный предшественник – возил мальчиков и девочек к Пятнадцатой миле, где всегда, даже в засуху, бил источник, в котором можно было купаться. Поскольку погода стояла невыносимо жаркая, я проехал по следам его «фольксвагена» к воде, и вы никогда не угадаете, сколько учеников влезло в этот «пежо»: пятнадцать внутри плюс еще на крыше. В эти счастливые деньки я поражался, во что превратилась моя жизнь: быстрее, быстрее, дядя Редекс – их босые ноги свисали там, где раньше было ветровое стекло, и по бокам.

Пока я жил в Куомби-Даунз, мне было не избежать этой обязанности. Картер выделял нам бензин, и порой это был подарок, а порой он добавлял его к моему магазинному счету, но никогда не давал больше четырех-пяти галлонов – этого не хватило бы, чтобы украсть машину и сбежать. В результате нам вечно не хватало, а осадки засасывало из бака в карбюратор за мили до дома, и на следующей неделе приходилось заниматься возвращением машины к жизни, переноской доктора Батареи, и бензина, и пластиковой чаши, в которой омывались детали. Я был лишь одним из многих прислужников.

В моей жизни не было лучшего класса, но это не значит, что я перестал готовить побег, собирать бутыли и кувшины бензина, припрятывать их за обрезками досок в кладовке, где Элис и обнаружила их, зайдя по делу.

Она взяла меня за руку и привела к заначке, и впервые я не мог вызвать у нее улыбку, как ни дурачился. Она беспокоилась, как меня могут наказать за пособничество в дурном деле Тома Тейлора.

Что до того дела, я все еще не могу рассказать больше, чем всем известно, но в своем собственном классе я обнаружил новые свидетельства сопротивления, которые прежде отрицались белыми антропологами. И узнал я об этом от самого застенчивого ученика, Чарли Хоббса.

Чарли был маленьким, изящным, хрупким мальчиком с большими темными глазами, и хотя по большей части боязливым, он мог обрадовать ваше сердце милой улыбкой. Он предпочитал сидеть в задних рядах, поближе к выходу, в самой жаркой части комнаты, откуда мог быстрей убежать, и там он и сидел в то самое утро, с Оливером Эму по одну руку и Сьюзи Шаттл – по другую.

Чарли пришел к нам с отцом, который работал в другом владении компании. История, которую он поведал классу, была как листок, который ветер сорвал в сотнях миль отсюда в Виктория-Даунз: семья Чарли была потомками выживших в массовом убийстве. Он был одним из тех, о ком Картер отзывался как о «беспроблемных».

Его голос был тих, как крылья мотылька, и я не расслышал ни слова, что он сказал. Полногрудая Сьюзи Шаттл, в чье ухо он это шептал, Сьюзи Шаттл повторила каждое слово четким сильным голосом, оказывая ему честь, которой никогда не удостаивались другие дети. Она не поправляла его английский, не пыталась связать его «капитана Кука» с историческими фактами, в соответствии с которыми тот бы просто ковырялся у берега. Она оживила обиженный шепот Чарли сарказмом, и негодованием, и многими другими регистрами, которые ни за что не выжили бы в классной записи, но которые до ужаса легко вообразить при чтении.

Капитан Кук приплыл из Большой Англии. Он добрался до Сиднея. Привез все книги из Лондона, Большой Англии. Привез много людей, много лошадей, винтовок, бычков. «Ах, это хорошая страна. У вас есть рыба?» Да, у нас много рыбы, кенгуру, всего. Капитан Кук огляделся. «Очень милая страна. Есть тут еще люди?»

«О да, есть племя в лесу, ищет рыбу и пищу. Много еды, старикам привольно».

Капитан Кук взял большой корабль. Взял пристань. Навел ружья и стрелял там недели три.

Перестрелял всех людей. Женщин стреляли-стреляли, [sic] детей били. Затем он собирает свое снаряжение, возвращается на корабль, чтобы проплыть наверх вокруг Австралии. Заходит в этот залив. Там большое племя аборигенов.

«Это мы страна. Мы никогда не хотеть, чтобы белый приходить сюда. Мы готовы к тебе. У нас большое копье».

Капитан Кук вставил пулю в обойму, начал стрелять в людей, как в Сиднее. «Очень красивая страна, – заметил капитан Кук. – Поэтому я расчищаю от людей, убираю их».

Капитан Кук проплыл морем вокруг. «Я хочу построить здесь свой дом. Я хочу привезти сюда лошадей».

Капитан Кук посылать стрелять много людей. Лошади скакать по всей Австралии, охотиться на всех этих людей. И все же люди сбегать все равно. Их не поймать. Лошади не могут скакать по крутым местам или в пещерах.

Верно. Мы хорошо подготовиться к белым. Наши люди очень, очень раздражены. Они не хотят здесь белых людей. Они бить их копьем, убивать их.

Они бороться с белым. У них было копье, а у белого винтовка. Если белый приходить без ружья, не мог их окружить, не мог убить всех людей. Они никогда не давать ему честный бой.

Капитан Кук считает: «Это больше не страна черного. Она принадлежит мне, – сказал он. – Я устрою здесь свой дом. В любом месте». Он уже привез сюда много книг из Большой Англии. Они добыли эту книгу для капитана Кука из Англии. И это его Закон. Книга принадлежать капитану Куку, то есть все принадлежать капитану Куку.

Старики очень испугаться белых людей из Большой Англии. Они очень-очень печальны, бедняги. Любой, кто болеть, болеть животом или головой, капитан Кук приказывает: «Не давайте ему лекарств. Не давайте ему лекарств. Когда они сгорбятся, старики, убейте их. Когда они на работе, хорошо, пусть работать. Но не платите им. Пусть работают бесплатно. Если придут дети, пусть пастух их убьет. Мы все еще держим этих людей, не даем им уйти. Если кто-то заболеет, мальчик, любой, слепой, не давай им лекарства. Отведи его в сухую канаву и забей».

Сьюзи Шаттл коснулась ручки Чарли и прошептала ему в ухо.

– А после этого, – сказала она (и внук доктора Батареи записал), – женщины, женщины рожали ребенка, ему не разрешали растить ребенка. Просто убивать ребенка.

Чарли теперь дрожал, все видели, что суть этой истории была слишком огромна для его худосочного тела, и он заплакал, и Сьюзи Шаттл и Оливер Эму плакали с ним, весь класс притих, а я испугался того, что наделал, но также расчувствовался и разозлился и пообещал им, что сделаю все, что могу, что начну сейчас и не остановлюсь, сколько бы это ни заняло времени, пока не запишу всю эту сагу на стене.

Я не думал о Кузнечике Картере или западноавстралийском департаменте образования. Я не думал ни о чем, кроме своей ярости, и, ослепленный уверенностью в собственной правоте я совершенно забыл, что сам написал КАПИТАН КУК, 1770 ГОД, и что теперь надпись спряталась, как мина, под побелкой.

16

Себастьян Ласки

Оценщик редких книг, карт, древних манускриптов.

26 Гленхейвен-Корт, Бокс-Хилл, Виктория. Тел. БВ-9628

Милый Вилли-Вилли, «Океания», окропленная кровью и охрой? Ты меня сразил. На что бы пошел наш любимый управляющий коллекцией, лишь бы взять в свои руки в перчатках этот «жертвенный объект»? Полагаю, теперь он ему недоступен (и тебе тоже, что, возможно, одно и то же). Ты проявил поразительный талант к навлечению на себя бед. Я пишу «бед», думая не об Аделине или твоем сыне – хотя они никогда не покидают моих мыслей, – но о нашем недавнем визите к домохозяину в Бахус-Марше, которого мы нашли в состоянии великого беспокойства о твоем местонахождении. Он уже прорекламировал дом: «свободная недвижимость» – и ощутил крайнее облегчение, когда мы с Доротеей прибыли забрать твою библиотеку. Он показался нам достойным человеком (для рантье), но счел необходимым дважды напомнить мне, что нам не заплатят за труд. В то же время он уточнил, что не обладает законной властью передать мне твои вещи и прочее имущество. Он разрешил эту проблему, хитроумно объявив, что мы пришли как будущие жильцы, и потому он оставит ключи на своем столе, чтобы мы сами все осмотрели. Сказав так, он напечатал РАЗРЕШЕНИЕ НА ОСМОТР и подписал его, и мы въехали на холм Лердердерг-стрит с вероятным намерением незаконного присвоения имущества.

Он предупредил нас о состоянии твоей кухни, которое показалось мне (если не Доротее) ожидаемым для отчаявшегося в твоих обстоятельствах. В любом случае мы были библиофилами, а не кухарками, и в конце концов, приехали за твоей библиотекой.

Для этого мы привезли с собой того, кто унаследует ее у тебя, юного Нила. Доротея сочла это психологически непродуманной идеей, но Аделина уже сказала малышу, что мы собираемся сделать, и после он ни о чем больше не мог говорить, кроме как о тебе, своем отце, и где ты жил, и обо всех книгах, которые он теперь прочтет или продаст на свое усмотрение. Я счел это нормальным, а Доротея – странным.

Ему всего шесть, но, проведя много суббот за прилавком матери на рынке Южного Мельбурна, он разбирается в торговых делах. Твоя жена – я думаю, ты должен это знать – обладает редким вкусом, и на ее заваленном прилавке мы всякий раз находили какое-нибудь сокровище. Мы никогда не покупали из жалости (как она явно думала), но только из восхищения: отыскать ар-нуво в такой дали от Европы. В любом случае не сомневаюсь, что твои книги вскоре найдут путь на тот прилавок и сослужат полезной цели.

От мысли о своем наследстве малыш светился и прыгал в сыром кабинете арендодателя, а этот джентльмен, со своей стороны, не сводил глаз с черного ребенка, первого в его жизни, как он сказал мне sotto voce[130].

Доротея была в бешенстве, но очень тиха на протяжении беседы, стояла рядом с Нилом, положив руку на его плечико, очевидно, воображая великий ущерб, который ему могли нанести этим расизмом, но все оказалось не так. Когда мы прибыли в твою резиденцию, все было мило, как в рождественское утро. Очень забавно было слушать его умные вопросы, к примеру о переплетах.

Как, удивлялся я, сын может полюбить отца посредством пыльной книги? Что ж, может, и любит. Он был также до странности любопытен насчет ценности своего наследства, и вскоре я объявил запрет на все оценки, пока книги не вернутся в Сент-Килду.

Доротея, конечно, упорно не давала мне утруждаться, будто коробка с книгами спровоцирует второй удар. Это сущая чушь, хотя, должен признать, я стал менее эффективным механизмом, чем прежде.

Мы были в разгаре пыльной работы, когда у меня появилась новая причина поразмыслить о твоем таланте находить беду, ибо нас атаковала дерзкая малышка, безусловно, привлекательная, хоть и была одета, словно для кадрили. Это была миссус из соседнего дома, ей требовалось знать, кто мы такие.

Когда мы представились твоими слугами, она практически обвинила нас во вранье и потребовала доказательств, которые мы, очевидно, не могли предъявить.

Ты вернешься домой в Бахус-Марш, сказала она с пылом ранней христианки.

Я сказал, что, по нашим данным, все не так, и затем по ее трепету стало до неловкости понятно, что у тебя с ней какая-то близкая связь. Доротея пнула меня в лодыжку, и я мог лишь настаивать на правдивости своего утверждения. Она ушла в расстроенных чувствах, и нам оставалось только наполнить фургончик книгами. Я стоял на страже на улице, готовый объясняться с полицией.

Вместо этого вернулась миссус из соседнего дома, с красными глазами, сокрушенная – она несла чайник, молоко, печенье и чашки на подносе, который оставила на передней веранде. Тогда Нил и увидел ее, и оказалось, он встречался с ней раньше в Мельбурне, она была водителем «Редекса», а ты, боже правый, был штурманом.

Поскольку мы знали, что ты даже не умеешь водить, то были ошеломлены этим новым твоим амплуа. А затем удивились еще больше, узнав, что дерзкая миссус познакомилась с Нилом и Аделиной и благородным Мэдисоном. Увидев все эти связи, я подумал, что не повредит дать ей желаемое – твой адрес в Куомби-Даунз.

Теперь мои лодыжки посинели, и жена сообщила мне, что я старый дурачина, но сомневаюсь, что эта воздыхательница постучит в твою дверь.

Доротея крайне беспокоится о тебе, шлет тебе свою хмурую любовь. Я спас для тебя несколько «Океаний» из твоего хлипкого домика, вместе с виршами Э. Б. Патерсона, которые скажут больше, чем в моих силах, о том, как мы тоскуем по тебе.

Чтобы справиться с тоскою, написал ему письмо я.

С ним мы встретились в Лаклане, там в одной из деревень

Парень стриг тогда овец, и потому я на конверте

Вывел «Клэнси из Разлива» и отправил в тот же день.

И пришел ответ досрочно, прямо с утреннею почтой

(Словно накорябан пальцем, густо смазанным золой.)

Хоть написано неровно, приведу его дословно:

«Укатил ваш Клэнси в Квинсленд, не сказавши нам

кудой».

Себастьян

17

В Бахус-Марше ночи стали жаркими. Пожарным было чем заняться. Близилось Рождество, сосновые ветки привязали к столбам веранды гостиницы «Судебная». В ней предлагался ланч со скидкой (стейк на кости за пять шиллингов), и я была рада, что меня избавили от задачи готовить для Коротышки и его «сподвижников». Именно в этом пабе, предположительно, у Коротышки родился план купить «Государственные уцененные шины».

От сделки попахивало Тэкером, Грином и Данстеном и всеми этими мясными мухами, которые слетелись на нашу жизнь. Если бы Коротышку предоставили самому себе, ему хватило бы дилерства с франшизой.

Синдикат заработал большие деньги на своей ставке, хотя действительная сумма выигрыша колебалась в соответствии с объемом выпитого пива, или луной, или приливами в Оушн-Гроув. Сол Грин похлопал меня по руке и сказал, что я беспокойный мышонок.

После этого я заткнулась и старалась изо всех сил, чтобы бизнес в Бахус-Марше пережил всю эту славу и удачу. Многие вечера я сидела в шоу-рум одна. Конечно, посетители не ожидали найти там женщину. Порой они меня и не видели. Просили продавца, я отвечала, что это я, и они глохли. Это оборачивалось трудностями для всех участников, но я мило улыбалась, начала носить юбки, и если мне удавалось втиснуть в их руку чашку чая, у них появлялось время понять, что я знала свое дело. Я никогда не спорила и не возражала. Никогда не говорила, что я, миссис Бобс, тоже победила в Испытании «Редекс». Девять раз из десяти я подкатывала автомобиль к дому потенциального покупателя «после чая, чтобы ваша миссус могла прикинуть, как ей размер». Порой дом был на картофельной ферме в Булленгаруке, тогда я брала с собой и детей. Я не была Коротышкой, но и недотепой не была. Мой муж оказался достаточно щедр, чтобы сказать так, и мне нравилась похвала. Мне также нравилась моя занятость, поскольку новые требования жизни отвлекли меня от неких разочарований. Мне было почти тридцать, и, конечно, медовый месяц закончился. Увы, чем более умелой я становилась, тем чаще и свободней отлучался мой муж.

Я никогда не думала, что жизнь окажется сказкой. Связанные вениками сосновые ветки завяли и потеряли свои иголки. Синдикат основал компанию с ограниченной имущественной ответственностью, чтобы купить сеть шинных магазинов с пятью точками сбыта в мельбурнских пригородах. Мистер Грин объяснил, что ипотека была «самофинансируемой», что бы то ни значило. Он только что сколотил состояние, когда Райзинг-Фаст[131] не смог победить во Флемингтоне, но меня он не убедил. Я ждала краха, который задерживался.

Но в конце концов, какого черта.

Я позволила Коротышке нанять «офис-менеджера», который прежде работал кассиром в «Национальном банке». Неделю спустя он решил, что новый работник бесполезен, но все равно оставил его в офисе, а сам уехал гоняться на катерах в Порт-Филлип-Бэй. Вроде бы это было «по делу», и присутствовали наши соперники по «Редексу» Джек Мюррей и Джек Дэйви.

С чего мне было жаловаться?

«Шины Бобса» получили тридцать секунд рекламы на 3UZ, на той же станции, что и «Радиовикторина Дизи». «У Коротышки Бобса есть кое-что в рукаве», привязчивый слоган как ничто способен прославить вас на барбекю. Вечерами он показывал фокусы, и не то чтобы он стал похож на отца, но эти представления очень его возбуждали, в глазах появлялся блеск, он обнажал ряд чистых ровных зубов.

Однажды субботним утром я была в шоу-рум, не спеша принимала верный заказ, когда позвонила Эдит и сообщила о «варии»: брат отказывался есть свою болтунью.

– Это не может подождать?

– Как хочешь, – сказала она. – Они таскают вещи в фургон.

Клиент был раздосадован, и как я позже узнала, поехал прямиком в Балларат и купил «форд» за наличные. Но я примчалась домой через минуту, обнаружив на дорожке Ронни вместо сестры. Каким он был храбрецом, отправился со мной разбираться с ворами. И что за дикая и непонятная команда воров – двое балтов, очевидно. Лицо мужчины было изрублено шрамами, тело перекошено. Его жена была маленькой и отчаянной, как бойцовая рыбка.

– Это частная собственность, – сказала я, и больше уже ничего не вспомню, но естественно, я была взволнована, и чем больше чуши я слышала, тем больше расстраивалась, и мой милый дорогой Ронни утащил меня с передней веранды домой, где Эдит была слишком занята телефоном, чтобы готовить для балтов чай.

– Это Дженис, – прошипела она, имея в виду Дженис Кокс, свою новую лучшую подружку.

Я вернулась на веранду, и неожиданно там появился черный ребенок. Что я сказала на это?

– Я Нил, – представился он и протянул руку, как прежде.

– Ты меня помнишь?

– Да.

Балты сказали, что приехали за книгами его отца. Я говорила с ними, как обычная женщина. Налила им чаю, смутилась, увидев, что молоко свернулось. Они притворились, что не заметили, но они заметили. Ронни спросил Нила, видел ли он когда-нибудь двухцветный «кадиллак», и Нил ответил нет, и они тут же ушли и вернулись с глянцевым американским каталогом, которым нас снабдил Данстен.

Поскольку Ронни был грубиян и скандалист и за всю свою жизнь не встречал чернокожего мальчика, я была рада видеть, как он внимателен к гостю.

Должно быть, именно тогда мне пришло это в голову. Ведь доброта смягчит мою боль, и, увидев их на пыльном полу в коридоре, как они, прислонясь спиной к стене, поглаживали глянцевые «кадиллаки», я поняла, что мы можем пригласить Нила на выходные.

Конечно, я не торопилась с этим, как потом утверждал Коротышка. Я определенно не спрашивала мнения балтов, но все видели, что мальчики станут закадычными друзьями. Я не потворствовала и не вмешивалась. Напротив. Я сначала проверила чувства Ронни, затем Эдит. На этой стадии она была крайне сговорчивой. Жалобы начались после первых выходных.

Она потом говорила, что ей было за меня стыдно. «Как ты скалишься и заискиваешь перед ним. Можешь прекратить, мам?»

Кто о таком слыхивал? Дочка стала ревновать к мальчику, она возражала против любой доброты, которую я выказывала, в большом и в малом. Она была в бешенстве, когда я осмелилась потрепать его по головке, и оттого, что я поехала в Мельбурн, чтобы забрать его и затем отвезти обратно домой.

«Твоя ручная мартышка», – сказала она, и я ударила ее, и она не говорила со мной несколько дней, пока отец не вернулся домой – тогда она возвратилась к человечеству: уселась у него на коленях и щекотала его. Ей повезло, что у нее есть отец, сказала я ей. Это тоже ее очень обидело, но признаться, я ждала выходных, когда Аделина одалживала нам Нила Баххубера, как я называла его про себя. Для нее это, конечно, было облегчением, ведь ее муж в действительности не был ей мужем, она работала шесть дней в неделю и продавала безделушки по воскресеньям.

Честно, я никогда не думала о цвете кожи мальчика. Конечно, он меня шокировал, когда я впервые его встретила, но меня больше встревожил его приемный отец, черный и изнеженный, приятно пахнущий, с такими сухими и мягкими руками.

Осенью я довольно часто бывала в Мельбурне с двумя мальчиками, и тогда мне пришлось ощутить общественное мнение – на заднем сиденье такси, скажем, когда на меня пялился водитель со своими грязными мыслишками, воображал, что это я натворила. Сколько раз меня спрашивали, откуда я родом, сколько лет мальчикам и куда они ходят в школу?

Ронни был шумным и задорным, а Нил осторожным и аккуратным, но им было ничуть не скучно вместе. Как жаль, что Вилли так и не смог увидеть, как они листают его тисненные золотом иностранные книги. Но не об этом я думала, когда фотографировала их.

Снимок все равно вышел не слишком удачным, как множество фотографий, снятых на «Бокс-Брауни»[132]: два мальчика в купальных костюмах, серый штакетник на заднем плане, обнимают друг друга за плечи, щурятся на солнце.

Да, один черный, а другой белый, но никто не упоминал это, когда я забирала конверт из аптеки. Конечно, всем известно, что они просматривают все фотографии, которые печатают. В любом случае что плохого они могли подумать? Я «что-то натворила». Но что? Что я могла?

Я положила снимок в конверт и подписала его для отца Нила. У него было на это право. Я ничего от него не требовала. Я не была родственницей его сына. Прошу, скажите мне, что странного в том, чтобы предложить утешение одинокому человеку?

18

Я ждал его – сезон дождей, каждое раскаленное утро и каждый вечер, пышущий жаром камней, и все же не был готов ни к их плотности, ни к безбрежности, ни к грохоту по крыше, ни к стиранию всех расстояний, ни к воздуху, высосанному из моих легких, словно меня намеревались убить. Этот дождь соответствовал температуре крови.

Он полировал стволы деревьев, пока те не начинали блестеть. Биллабонг появился из ниоткуда, прямо возле лагеря. Он принес с собой тромбонные крики лягушек, всплески, хохот. Мои межкультурные ученики плескались, и ныряли, и чистили зубы палочками, и прибывали за парты чистыми и сверкающими. Говорили, что мост на Переправе в опасности. Пейзаж из окна моей спальни представлял собой ожерелье островов в водовороте навозного цвета. Я думал о Томе Тейлоре и его ковчеге.

В это неподходящее время семьи начали покидать лагерь для исполнения церемоний и других предписаний Закона в своих землях. Оливеру Эму не нужно было никуда идти. Это была его земля, и вскоре его ждет посвящение, и я видел его тихое опасение и восторг, по мере того как близился день. Затем внезапно его парта опустела, и я узнал, что он сбежал к миссионерам, которые забрали его, чтобы защитить от «варварских практик». Совсем как одна из тех девушек, как сказал его дед, что бежали от своих старых мужей. Все загублено, горестно говорил доктор Батарея. Мальчику достанется, когда он его найдет.

В классе было сухо, но порой в моих снах я слышал, как вода струится по известняковым стенам. Именно вода, конечно, создала эту школьную пещеру, не эрозией, но с помощью угольной кислоты, вода, соединенная с двуокисью углерода. Он вырывается вперед. Я думал: все эти медленные переселения не закончились с приходом капитана Кука. Пещеры еще создавались. Кимберли был испещрен ими. В одной из них, думал я, пунка-валла хранил свой тайный ковчег со всеми сокровищами. Именно из пещер вроде моей великий Знаток (он же Голубь, или Джандамарра, или же черный Нед Келли[133]) производил свои смертельные рейды на полицию Кимберли.

Джандамарра знал «язык пальцев», на котором беззвучно общался со своими последователями, пока они окружали белых полицейских. Я тоже узнал «язык пальцев» и «язык палок» и поощрял своих детей рисовать палочки, пока вода поднималась в биллабонге и ручьи обрушивались в прежде сухие и каменистые канавы. Все ученики, мальчики и девочки, могли имитировать следы животных и рептилий, и я предлагал им окунать пальцы в чернила и рисовал с ними, всегда забирая бумагу, прежде чем они ее портили. Когда ребенок создавал «лучший» рисунок, я лично переводил его на известняк.

– Как публичный туалет, – сказал Картер, когда увидел рисунки на стене класса, роскошный сине-белый, словно фарфоровый узор, «Сагу о капитане Куке», записанную мной слово в слово, колонну от земли до неба, карты охоты предков, простиравшиеся горизонтально по чистому белому пространству, на котором когда-то значились бульдозерные линии шоссе белых. «Не терпится увидеть лицо Гэвина, – сказал управляющий. – Он наложит в штаны».

Он был, как обычно, мерзок, но что-то еще озаряло его носатый лик – восторг шкодливого мальчишки, задумавшего шалость. Он все еще считал меня малодушным любителем бунгов, полукровкой, если не трусом, но был восхищен тем, что я пока не рехнулся и не взорвался. Он наблюдал за мной, выжидая, я словно был интересной историей, еще не подошедшей к развязке. Ему не верилось, что я до сих пор удерживаю его интерес.

Конечно, я уже уеду, когда вернется Гэвин, но мне бы тоже хотелось посмотреть на посрамленное обветренное лицо инспектора, когда он наконец-то поймет, что образовательное учреждение может быть милее церкви. Пыльная школьная пещера исчезла, и на ее месте было – что? Например? Древняя часовня, созданная боснийскими христианами, скрывающимися от турок?

Пока дождь продолжался, доктор Батарея оставался моим учителем. Еще не поздно, повторял он мне, стать настоящим черным. Я его сын, и он покажет мне тайные доски, когда наше племя даст добро, а пока мы сидели на корточках среди пустых бутылок в его хижине, и он учил меня, например, что летучие лисицы – спутники радужных змеев Времен Сотворения. «Когда змеи унюхать летучую лисицу, он знать, что пора. Он молод, этот старый змей. Он веселый, Билли. Он очень занят сейчас, высовывая голову из воды».

В хижине было никуда не деться от запаха «Осеннего» коричневого шерри и мускусной летучей лисицы, и я видел Радужного Змея внутренним взором: его пасть широко открыта, извергает молнии и слюну.

– Головастики плавают в его плевках, – заявил доктор Батарея, передавая древний Закон, или дразня меня, или и то и то разом.

Плевки были дождем, сказал он. Теперь люди-молнии наконец-то проснулись. «Видишь, дядя Редекс. Женщины-молнии сверкают молнией все чаще и чаще. Взгляни на них сейчас. Пар идет в облака. Личинки и лягушки – хозяева дождя. Они поют радуге больше, больше. Спускается дождь. Воды темные и грязные», – проговорил он, а я был глупым засранцем, добавил он, и лучше мне держаться подальше от водоворотов, иначе меня затянет и я утону. В лагере скорбели по многим погибшим.

Картер пришел в мою резиденцию наполнить холодильник лишним пивом. Я спросил его между делом (это был лучший стиль с ним), почему люди отдыхают в это время года, когда им тяжелей всего путешествовать в свои далекие земли при потопе. Конечно же, в сезон дождей детям лучше сидеть в школе. Сухой сезон лучше для отдыха.

– Не будь дураком, – сказал он, – мы работаем не для их удобства.

«Я дурак», – думал я. Все это для чертовых скотоводческих компаний. Сейчас на ферме так мало работы, что они могли получить свои драгоценные каникулы. Должно быть, это экономия для фермы, которой приходилось тратиться людям на чай, сахар, говядину, муку с личинками. Но когда наступил сезон дождей, мои кровные родственники вернули рабочую одежду в магазин Энни. Она написала всем расписки и спрятала их в банку из-под печенья «Брокхофф», чтобы люди могли потребовать одежду по возвращении. Если бы меня не забрал орел, такой была бы моя жизнь, думал я, напуганный голой правдой их вскрывшейся анатомии: высокие, тонкие и толстые, дети, мужчины и женщины, морщинистые, с шокирующей неоспоримой откровенностью и фигурами, столь же выразительными, как человеческие лица.

Большинство жителей лагеря ушли, зато вернулись скотоводы. «Товоды», как их называют. Последними прибыли те, кто находился в трехстах милях от лагеря, когда начался потоп, и им пришлось медленно ехать в дождь, их рубахи и штаны вымокли, лошади барахтались в топях.

Дни добавлялись к их путешествию, когда приходилось обходить недавно взбушевавшиеся ручьи. Их солонина скисла. К концу дня они садились на корточки вокруг шипящего костра, держали шляпы над сковородой, чтобы не вымок их хлеб.

Миссис Картер с детьми уехала далеко на юг, на сухие жаркие равнины Корангамайта, где они не увидят черное лицо ни в этом году, ни в следующем. И поскольку Картер пригласил в дом белых пастухов на рождественскую попойку, мой холодильник вскоре опустеет, ибо не осталось сдерживающего влияния миссус.

Мне пришлось присутствовать, зная примерно, как пойдут дела. Я приду рано, когда все еще трезвы. На этом этапе меня сочтут приемлемым, возможно, интересным, даже достойным восхищения, но мою работу будут считать тратой времени, и очень скоро кто-то почувствует необходимость сообщить мне об этом, без обид. Заметят, что я не пью. Придется объяснить, что я не воинствующий трезвенник. «Ты никогда даже не пробовал?» – захотят они знать.

Будет нечестно с моей стороны производить обобщения о народе в Куомби-Даунз, но всегда найдется, в любом сборище белых мужчин на этой ферме, определенное число людей с патологическими или психотическими тенденциями, и именно они, казалось, задают тон. Возможно, было бы иначе, если бы у меня хватило духу противостоять им открыто. Наверно, это слабая отговорка, что я всегда мог положиться на то, что Картер раскроет мои тайные мысли, чем он занимался весьма успешно на рождественской попойке, собрав группу для обследования пещер. Так, полагаю, он вынудил меня высказаться. Я должен быть доволен шоком, который вызвали надписи на стене, но я не был готов к жестокой враждебности в ответ на «Сагу о капитане Куке».

Мой уход сопровождался молчанием, столь грозным, что, вернувшись в свою резиденцию, я запер дверь.

Вскоре они придут за пивом из моего холодильника, и мне придется открыть. Поэтому я сел за кухонный стол и попытался читать глупую книгу об опере. Когда раздались выстрелы с веранды Большого дома, я не принял их на свой счет, но когда возле моего автомобиля приземлился камень, я подпрыгнул. Затем над головой загрохотало. «Кирпич», – подумал я, но это могло быть что угодно. Потом раздался стук в дверь, такой слабый, царапающий, что у меня волосы на руках встали дыбом. Я загасил керосинку и взял фонарь. Задвижку было не открыть тихо, и я с шумом отодвинул ее и широко распахнул дверь, которая ударилась о стену. В луче фонаря стояла Сьюзи Шаттл. В чистой школьной одежде посреди ночи. Я подумал: «Она была в школе, оделась в лучшую одежду. Как хмуро ее лицо.

– Им нужен врач, – сказала она.

Мой фонарь обнаружил молодую пару с младенцем, левый глаз у него был закрыт и гноился. Одна сторона его лица покраснела и распухла от инфекции. Сьюзи не знала, что я уже израсходовал свои запасы бензина, когда возил ее родичей на охоту. Она не знала, что я боялся выезжать в такую погоду, боялся, что меня смоет и я утону.

– Малыш умрет, – сообщила она.

Я пригласил своих молчаливых посетителей за стол и приказал сесть. Отправив Сьюзи заваривать чай, я пошел по лужам с пустым кувшином из-под бензина, зная, конечно, что с кувшином мы никуда не доедем, но надеясь, что посреди счастливого празднования цель моего визита станет ясна. Обо мне говорили. Не стоит вспоминать что. Я ждал, пока Картер победит молодого джакару в костяшки[134], из-за чего рука у парня и так уже была вся синяя и помятая.

– Ты болван, – сказал он мне, когда получил свою победу, но дал мне ключ от замка на бензоколонке.

Затем я действовал, будто правда поеду в дальнюю больницу. Я посадил родителей и их младенца на заднее сиденье, а Сьюзи на переднее и убрал лист гофрированного железа, которым заменял отсутствующее ветровое стекло. Вода лилась по моим коленям, двигатель стрелял, дождь припустил снова, и я думал только о том, как подъехать к заправке на ферме.

Я провел там много часов со стариной Батареей, и, конечно, он счел весьма полезным научить меня работе генератора. Теперь я пробудил чудовище к жизни, обеспечив электричеством лампы, а затем и бензонасос. Я подумал: «Миссис Боббсик восхитится моими умениями». Вставил ключ в замок. Он не подошел. Я подумал: «Я спасен. Нет нужды топиться», – но услышал нарушенное дыхание младенца и сделался слугой иного страха – что убью его из-за своей неловкости.

Сьюзи Шаттл была со мной, когда мы вошли в Большой дом, и именно она набросилась на Картера, который замер с пивной бутылкой в нескольких дюймах от надутых губ.

– Ты что тут делаешь? – спросил он, и я удивился, что он обратился к Сьюзи.

– Ты дал нам не тот ключ, хозяин.

– Может, проблема в дырке, – произнес Картер, и я списал его тон на выпивку.

– Нам нужен правильный ключ, – сказал я.

До этого было много крика и свиста, но теперь наступило молчание. Я ожидал, что меня побьют, и поразился в разгар всего этого, что мне плевать.

– Прекрати, – сказала Сьюзи. – Нам нужен чертов ключ. Младенец погибнет.

Картер пытался схватить ее за коленку, но она отступила.

– Барри, – сказала она.

– Что?

– Где твоя миссус, Барри?

Было невероятно, что она говорит с ним так, не просто повышает голос, но фамильярно использует его имя, чего я никогда прежде не слышал. Она была моей сильной, умной ученицей, всего шестнадцати лет, но ее глаза горели, и она не боялась, и я понял, что Картер почему-то послушается ее.

– Ты немного злишься, – сказала она мягко, – но ты можешь спасти ребенка. Барри, прошу.

– Дело твое, – сказал он. Это был странный выбор слов, подумал я, для хозяина фермы, обращавшегося к девочке из лагеря. Он засунул руку в карман и заковылял по комнате к тому беспорядку, который называл своим кабинетом. Там он повозился с бюро, из которого наконец вынул единственный ключ на кольце, и покачал им перед моей удивительной ученицей.

– Но не воображай себе, девчушка.

– Спасибо, – сказала она.

– Понимаешь, о чем я?

– Да.

– Тебя ждет большое будущее, Сьюзи, – сказал он и выбросил ключ в ночь.

19

В безлунной темноте между больным младенцем и крошечной больничкой пролегала набухшая река Мардоварра, и ее коричневые границы пенились вниз по течению возле Двухмильного моста. Конечно, родители малыша должны рискнуть и пересечь его. И я тоже. Но у школьницы нет причин взбираться на конструкцию, которую может смыть в любой момент. Я сказал ей уходить, я заберу ее, когда вернусь.

«Пежо» пах влагой, и плесенью, и гниющей рогожей. Я вдохнул и включил первую передачу. Мои фары и глаза были полны дождя, но я все еще мог разглядеть светлую фигурку этой волевой девочки, бредущей по мосту спиной вперед, жестами показывающей мне, что она меня поведет. Мост всегда был временным, без перил, но конечно, моя стойкая ученица пережила много сезонов дождей и была знакома с подобными ситуациями. Я сказал себе: «Вилли, там всего пара дюймов воды. Не будь Южным Чудом».

О младенце, чью жизнь мы намеревались спасти, я честно ничего не помню, кроме той самой призрачной жизни, которая в любую секунду могла отлететь в ночь.

Течение было сильным. Вода омывала ей икры. Плывущее по течению дерево ударило в кузов, и заднее колесо сместилось. Мать сидела за мной, быстро говорила что-то на своем языке. Я сжался за рулем и не смел поднять глаз, пока наконец передние шины не начали месить грязь, а передо мной не появилась тропа.

У меня осталось лишь самое смутное воспоминание о темной больнице, а затем о злых лагерных собаках, которые напали на меня, когда я пытался найти медсестру. Наверно, я был пьян от адреналина. Не помню особого удовлетворения, когда малыш оказался в надежных руках. Насколько я знал, нам не нужно было вновь рисковать поездкой по мосту. Я мог остаться там на неделю (скорее на две), пока вода не сойдет, и когда я вернулся и вновь посмотрел на затопленный мост, это показалось самым мудрым решением. Но у моей пассажирки имелась личная заинтересованность.

– Держись, босс, – сказала умная хитрая деточка, выбралась из машины и захлопнула за собой дверь.

Я был учителем, она ученицей, но это была ее земля. Было благоразумным довериться ее суждению, что она найдет переправу. Мне река казалась иным зверем с тех пор, как мы ее пересекли. Вода не просто поднялась, в ней было больше мусора, который теперь удерживал шины – понемногу, на дюйм или меньше, но достаточно, чтобы они потеряли сцепление и позволили воде завладеть мной. В середине потока край моста был даже неразличим, и я рулил против течения, чувствуя, как «пежо» хочет задрейфовать.

Девочка сделала два беспечных спотыкающихся шажка, и я подумал, что она пропала, но она вновь появилась, и с этого момента у нас обоих не было альтернативы, кроме как пробираться к берегу. Она оступилась второй раз, и я решил, что потерял ее, но затем она схватилась за бампер и, пока я смотрел, вскарабкалась, как речная нимфа, на дымящийся капот.

Когда мои шины закрутились в приветливой грязи, я увидел ее великолепные смеющиеся белые зубы, и она вползла в машину прямо сквозь отсутствующее ветровое стекло, а ее одежда вымокла и прилипла к ней, словно шликер в студии скульптора.

Она влезла на пассажирское сиденье, высунула в окно сандалии и вылила из них воду, а я подумал: «Однажды, Сьюзи Шаттл, ты станешь важной женщиной».

Но затем я вернулся в Куомби-Даунз и к тому, что стало моей «нормальной» жизнью.

Первое дело у меня было с пунка-валла, которого я обнаружил сидящим на керосиновой бочке не с той стороны моих ворот. В этот ранний час он должен был работать в прачечной, но Картер отсутствовал, разбирался со сломанной ветряной мельницей, и мой гость бесстрашно уселся у входа. Он сидел лицом к моей парадной двери, колени почти упирались в оскорбительную «сетку от бóев»[135]. Зачем он ждал меня, он не говорил, но, будучи пунка-валла, злился, потому что сам я не мог догадаться. Не хочет ли он чаю? Нет, не хочет. Он перекинул свою худосочную ногу через колено, и я увидел его голодное детство и узнал о шрамах на его заскорузлых икрах.

Когда пришло время занятий, я с ним попрощался. Он все еще торчал на своем посту во время ланча, к нему присоединился кучерявый Лом, который сильно контрастировал со своим взвинченным другом. Да, Билл, конечно, он хочет чаю.

Я вернулся с чайными приборами и увидел, что керосиновая бочка переставлена так, что превратилась в стол, и нежную тень мне давал полудохлый побег цезальпинии.

Каждый из гостей взял поразительное количество сахара, чему я больше не удивлялся, а затем последовало одно из тех компанейских молчаний, к которым я привык в Куомби-Даунз.

– Хорошая машина, а? – Лом наконец оскалился, и я подумал, что он, конечно, знает, как мы ездили ночью через затопленный мост.

Рядом дымился «пежо», словно ведро старой рогожи.

– Хорошая машина, – сказал я.

Он надел шляпу.

– С электрикой нормально, не волнуйся.

– Спасибо.

Лом сдвинул козырек кепки назад и объяснил, что он сделал, чтобы изолировать электрику. Техническая болтовня мной очень приветствовалась, но была невыносима для пунка-валла, который вставлял в разговор саркастические шпильки, пока – вдруг – не выплеснул недопитый чай на землю. Он уставился вдаль, мимо меня. Плюнул. Начал долгую воинственную жалобу, затем резко остановился.

Лом похлебывал чай с привычной невозмутимостью.

Голос пунка-валла поднялся на новый высокий регистр, и когда достиг истинной кульминации в своем негодовании, Том плюнул во второй раз.

Так. Снова стало тихо, и я спросил Лома, что я сделал, чем оскорбил его приятеля.

Он нарисовал что-то на земле и стер длинными пальцами. Объяснил, что Томми дал мне в дар бензин. Пунка-валла кивнул и закрутил свои длинные черные волосы вокруг пальцев, связал их, и я посмотрел в его желтые белки. Лом переводил. Это был подарок, сказал он. Теперь я его истратил. Будь я настоящим черным, я бы знал, что от меня ожидалось.

Я объяснил, что мы должны были спасти младенцу жизнь.

Пунка-валла прекрасно меня понял.

– Чушь, – сказал он. – Я даю тебе. Ты даешь мне.

После некоторого раздумья он добавил:

– Младенец чушь.

Я положил руку на сердце и сказал, что отплачу за подарок.

Он сказал, что давал мне шанс, который никто бы не дал, ни Лохи, никто. Он мог сделать из меня настоящего черного. Теперь он меня научит. Без этого я буду один. Никто не захочет жениться на мне. Никто не захочет моих детей. На ковчеге у меня было бы много жен.

Трудно будет преувеличить, как жестоко это ударило по обнаженному нерву моей жизни, по полночному страху, что я всегда буду ниоткуда. Как одиноко и изнурительно было жить в моей шкуре, проводить ночи, наклеивая прессованные растения в большую записную книжку, переписывая названия, которым меня научил класс, просыпаться каждое утро потрепанным, оторванным от мира, знающим, что я ничей.

Я сказал, что понимаю ценность того, что он мне предлагает.

Он вскочил на ноги. Плюнул. Ушел. Потом, как уже проделывал однажды на моих глазах мужчина в лагере, возвращавшийся к источнику своей обиды, объявлявший о злодействе, сотрясая палкой или топором, призывавший свидетелей рассудить его дело, он вновь подбежал ко мне и остановился на расстоянии фута.

Затем все его жестокие черты смягчились и глаза увлажнились. Он надоит больше сока и принесет мне. Он сохранит мне место в своем тайном ковчеге. Он говорил по-английски, очень ясно. Я могу взять много книг, много люда из Сиднея, Большого Лондона, откуда пожелаю. Много драгоценностей и кристаллов уже есть в ковчеге. Я могу взять больше вещей из этого дома. Там было место для радио, керосинового холодильника. Если я не возьму эти вещи, их смоет, всю резиденцию и Большой дом Картера тоже.

Я поблагодарил его.

Но понял ли я, что он мне дает?

Я думал, да.

Затем он повторил. Картер, дети Картера, джакару, полицейские, опека, все картия утонут. Рождественские ели загорятся. Уже очень скоро, сказал он, и я вообразил полыхающие рождественские ели, воспаряющие к небесам, и как их глотают облака.

Важно было, чтобы я его слушал. Но мне нужно было в класс. Я неуклюже извинился. Показал на небо. Нет дождя, сказал я. Все закончилось. Я улыбнулся, давая понять, что мы можем обсудить апокалипсис в другой день.

– Чушь, нет дождя, – Портняжка Том кричал на идеальном монастырском английском. – Кончился. Ха! – кричал он. – Ха! Ха! – Он повернулся к лагерю и затем вернулся. Сорвал ветвь цезальпинии и выглядел так, будто собирается меня высечь. Вместо этого он встал на нее и втоптал в грязь. – Погоди. Увидишь. Большой дождь. Эта девочка, ее смоет.

– Какая девочка?

– Та твоя жена. Ей будет конец. Старый Кузнечик забрал ее в дом. Они утонут в его чертовой постели.

Чтобы отплатить ему, я спросил, как насчет чертовой машины, ее тоже смоет?

– Ты манда, – сказал он мне, и я увидел его обложенный язык, словно у какаду в темном рту. – Бедный глупец, ты. Лучше закрой сегодня дверь.

Том Тейлор всегда ходил быстрей, чем обычный человек, теперь он припустил вдоль боковой стены моей резиденции и исчез из виду.

Я спросил Лома, возможно ли, что пунка-валла только что угрожал мне меня отпеть.

Лом достал сверток вонючего жевательного табака. Сказал, что черный может отпеть только черного. Выбрал кусок табака и бережно положил его за щеку. Сказал, что если белого человека можно отпеть, его можно убить, многих картия, Картера, например, Большого Кева Литтла, их бы жирные почки исчезли, их внутренности наполнились бы змеями и кристаллами. Сказал, все бы эти белые умерли.

Но не забыл ли он, что я черный?

Ах да, сказал он. Он отвернулся от меня, смотрел на восточный горизонт, где вновь собирались мягкие кучевые облака.

– Может, ты пойти с ним, – сказал он. – Он научить тебя немного Закону.

– Фальшивый Закон, – сказал я.

Я давал понять, что знаю больше, чем кажется.

– Безопасней дружить с ним, Билл.

Конечно, я не хотел сталкиваться с любыми опасностями, которые влекло за собой следование за парией, но не хотел также, чтобы такой яростный человек стал моим врагом. По этой причине я вскоре нанес пунка-валла визит с подношением из чая и сахара, вполз на руках и коленях в крошечную дверцу.

Я ожидал, что он предложит чай. Этого не последовало. Затем – какой выбор у меня был? – я сказал, что подвезу его к ковчегу.

Он принял это, но я видел, что чаю не будет.

Я вернулся в учительскую резиденцию и гадал, когда прибудет бензин, и кто его принесет, и кого я мог оскорбить, но все эти сложные тревоги вскоре позабылись, когда моя последняя гостья не принесла бензин, а привела свою сердитую дочь, Сьюзи Шаттл.

Только тогда я узнал, что у Сьюзи есть шанс быть принятой в Королевский колледж сестринского дела в Перте, и ее мать настояла, чтобы она попросила Кузнечика Картера написать рекомендательное письмо. Картер был только рад стараться. Он тут же нанял Сьюзи прислуживать в доме после школы.

Я подумал: «Какая катастрофа», но затем вновь понял позицию матери. Учитель был слаб и бесполезен, но теперь, когда хозяин не исполнил обещание, я был ее единственной надеждой. Бумаги были у мистера Картера. Они лежали на его столе.

Разве мог я не предложить помощь?

20

Случай несдержанности, как с Беннеттом Эшем, был исключением из правил. Обычно я редко теряю самообладание. Гораздо чаще, если уж на то пошло, бывало иначе. Например, когда меня называли «кислокапустником» в Бахус-Марше, я оставался добродушен, ждал довольно долго, пока не получил «травму», которая позволяла мне покинуть футбольную команду без обид. Такова была моя привычка общения или же бессилие. Итак, я отправился навестить Картера в тот вечер, полностью уверенный, что мы утрясем вопрос дружески.

Я дремал, ожидая, когда он вернется после трудового дня, и было уже поздно, когда фары его «шев» осветили стену моей спальни, и я услышал мягкие голоса рабочих, возвращавшихся в лагерь.

Я предоставил ему уйму времени на помывку и удивился, наконец войдя в Большой дом и миновав грязный обмылок «Спасательного буя» в тазике, когда увидел хозяина, сидящего за столом в одиночестве, в ослепительном свете шипящей керосинки поедающего тунца из банки. Его унылое лицо было в смазке, а на бутылке рома остались следы мыла и машинного масла. И над всем этим колебалась пунка, и тепловатый воздух ходил туда и сюда. На ничейной полосе между теменью и светом я обнаружил взгляд Тома Тейлора.

Картер уже говорил, когда я вошел.

– Мой старик, – рассказывал Картер, – был механиком в Уорракнабиле. Я думал, что избавлюсь от всех этих мартышек в смазке, когда отправился работать на земле. – Только сейчас он заметил меня. – Смотри, – произнес он и поднес мокрые руки к свету. – Ветряные мельницы. Чертовы ветряные мельницы, приятель. Ты знал, что Иниго Джонс умер?

Иниго Джонс, конечно, был самый знаменитый предсказатель погоды в Австралии.

– Юпитер, – сказал он. – Сатурн, Нептун и Уран. Урина, – продолжил он. – Господи, Билл, посмейся шутке.

Он захотел, чтобы я сел. Я сел. Он подвинул ко мне банку с тунцом.

– Боже, я скучаю по ним, – сказал он. – Стоило уехать домой на Рождество, пока можно было. – Он выпил. – Шевелись, – приказал он, и я решил, что он требует, чтобы я ел масляную рыбу, но он смотрел на пунка над головой.

Он повернулся на широком инкрустированном стуле, чтобы обратиться к Тому Тейлору, который стоял за его плечом и дергал веревку. Пунка-валла задрал подбородок, и я увидел, что глаза его сильно сузились, когда он ускорился, и я подумал: «Какое отвращение, должно быть, он питает к управляющему фермой». Он кивнул мне? Возможно.

Картер между тем опрокинул бокал, но умудрился не расплескать его. Конечно, мне следовало вернуться в постель, ведь было очевидно, что он не в состоянии написать рекомендацию, но я вообразил, что ему будет приятно свалить этот труд на меня.

Я не сознавал, что он уже создал неподходящий альянс с моей ученицей? Сознавал. Понимал ли я, что он не захочет ее отпускать? Да, да и да. Тогда какого черта я выбрал этот момент, чтобы сообщить ему, что получил письмо из Королевского колледжа сестринского дела?

– Нет, неправда, – не поверил он.

– Они написали мне, – сказал я, хотя был неискушен во вранье и уже этим превысил свой лимит.

– Если бы они написали тебе, болван, я бы видел чертово письмо.

Я сказал, что, должно быть, он его пропустил. Они написали мне, потому что до сих пор не получили рекомендации для Сьюзи Шаттл. Теперь он смеялся, а я уже запутался, опрокидывал свои фигуры на доске, в то время как он играл в собственную свободную анархическую игру, где все могло прыгать на три клетки зараз.

– Ни одно письмо не приходит и не уходит из Куомби-Даунз без моего ведома. Разумеется, они никогда не писали тебе. Они никогда не слышали о тебе, ты, мелочь тупоголовая. Я знаю, что ты задумал.

Итак, я устроил путаницу, хотя это, как ни странно, привело к тому, что у Картера поднялось настроение. В самом деле, он начал напевать «Припозднившуюся Сьюзи», которая в тот год была хитом.

Признаешься ли, дочка,

Мамаше и отцу,

В том, что тебя молочник

Не поведет к венцу?

Но не фальшивое пение было ужасным, а похотливые губы, открытое заявление о совокуплении с ребенком у него на службе.

Поток желчи пронесся по моему телу. Я видел тварь на ее грязном инкрустированном троне и мог убить ее.

– Ты пришел убедиться, что малышка Сьюзи получит рекомендацию. Верно?

– Я могу написать, если вы заняты.

– Боже правый, – вскричал он, поднялся с сиденья и, кренясь, прошел к столу в завалах, оставив меня напротив пустого трона со спинкой, неким геральдическим щитом, на котором я разобрал грубое подобие краба.

Он сбил со стола пресс-папье.

– Сам давай, черт, угощайся, – сказал он. – Сиди, где сидишь. Расслабься.

Он сунул письмо мне в руку, и я решил, что победил. Но это был запрос о рекомендации, ничего более.

– Думаешь, я идиот? – Он нависал надо мной.

– Ничуть.

– Она тот еще корешок, приятель. Думаешь, я глуп?

Этимология слова «корень» в старофранцузском – «шум, рев, мычание», и даже перейдя в австралийский, оно до сих пор вызывает видения неприкрытого полового сношения.

– Милый сочный корешок, – сказал он и тем самым подписал себе приговор.

Я спросил его, как давно он получил запрос.

С позапрошлой почтой, полагал он. Сезон дождей задержал две последние доставки.

Кто-то скрывался в кухонной пристройке. Пунка крутилась туда-сюда. Картер держался позади меня, перемещаясь, когда я поворачивался.

– Я могу написать ее за вас, – предложил я, – и принести на подпись утром.

– О, ты можешь принести ее мне, правда? У тебя тоже шариков не хватает?

– Просто пытаюсь помочь.

– Это называется психотический срыв. Просто появляется из ниоткуда.

– Почему бы нам не сесть?

– Почему бы тебе не отвалить? Только тронь ее еще, я тебя к чертям уволю.

– Барри, ты все не так понял.

– Мистер Картер для тебя.

– Мистер Картер.

– Она не хочет быть ебаной медсестрой. У нее работа в Куомби-Даунз. Зачем ей другая?

Наконец он показался, я мог его видеть. Меня тошнило от бледного свечения его кожи, живота над поясом, порочности его тела, но я все еще идеально себя контролировал. Даже когда он смял письмо, я остался спокоен.

Но затем он врезал мне по голове, и я почти потерял ориентацию. Я схватил его за предплечье и нашел его более мускулистым, чем ожидал. Он вытянул меня со стула, но я поставил ему подножку, и он упал, тяжелый, на спину, и мы катались по полу, и я видел босые ноги пунка-валла и чуял запах рома, чувствовал омерзительную близость, когда мы катались по моей семейной истории под обеденным столом, а затем он запутался в стуле, который закачался, опрокинулся и упал, и я увидел, как, словно конфетти, рассыпалась жемчужная раковина, когда бумагу заткнули мне в рот.

– Я отвезу тебя в чертову больницу, – сказал он.

Я рыгнул. Его верхняя губа была вдавлена в попугайский клюв, обнажала десны, розовые, как и ноздри.

– Знаешь, что мы делаем с недоумками вроде тебя? У тебя будет психотический срыв к тому времени, как я привезу тебя в Брум. Я заявлю, что ты обезумел. Ты не знаешь, как это просто. Там получишь своих бунгов, сколько пожелаешь.

Смятая бумага резала мой рот и мешала дышать. Я икнул, но его колени были на моих плечах, и он дернул меня за ноздри.

– Лучше извинись.

– Извините.

– Сдайся.

Я сказал, что сдался, и он отпустил меня, но он не ожидал такого исхода, и теперь был напуган и смотрел дико.

– Ты самое унылое дерьмецо, что я когда-либо видел, – сказал он. Он стоял очень близко, и было бы проявлением слабости отодвинуться. – Ты мог получить пять лет за рукоприкладство.

– Подпишите пустой лист бумаги. Я напишу на нем письмо.

– Ладно, – сказал он и ударил меня рукой по шее. Я всегда был скользким, как змея, и взял на себя его вес, его жир и мышцы, и ударил им, головой вперед, об опорную колонну внешней стены, столкнув его с инкрустированным стулом Кева Литтла, который теперь обнаружил свою хилость, и треснул, и расщепился, и выдал мне одну тяжелую ногу – дубину с такой изящной рукояткой. Ей я и избил ублюдка.

Его белая рука треснула, как мангровый краб, малая берцовая кость тоже, а с ними вся моя жизнь выломилась из скорлупы и показала наконец свою тайну – свою истинную и окончательную форму.

Воздух был очень тих. Прогремел гром. Бережно пунка-валла помог мне встать на ноги, и теперь мне была лишь одна дорога.

Картер лежа стонал, пока дождь падал, как подшипники, на металлическую крышу. Затем я оказался снаружи под ливнем, где доктор Батарея передал мне кисет. В ужасе я смотрел, как Том Тейлор сцеживает бензин прямо из «шев» в «пежо», а затем увидел юную Сьюзи и моего брата Лома, и было ясно, что они мои друзья и не бросят меня сейчас. Я захватил свои записные книжки. На заднем сиденье было место еще для девяти кувшинов. Ковчег станет моим убежищем.

21

Мне было восемнадцать лет, когда я наконец-то увидел своего отца, Виллема Аугуста Баххубера. Первая встреча произошла на взлетно-посадочной полосе в Бруме в невероятный ливень, и ее длительность определяли приближавшийся циклон и необходимость дозаправки. После двух лет свободы, в основном проведенных в пещере гряды Оскар, мой отец был исхудалым пугалом в мокрых шортах и футболке, одиноким и незащищенным посреди бури, пока полицейский эскорт ждал его в укрытии запотевшей машины.

Я не ощущал никакой связи с этим странным белым человеком с пружинистыми пшеничными волосами, подстриженными над глазами, и привычкой смотреть вниз, когда от него ожидали взгляда вверх.

Он стал, странным образом, моим долгом, и если бы не мой выдающийся опекун, я никогда вовсе не узнал бы своего отца. Мэдисон, однако, вырос, воображая, что его собственный отец был его кузеном, и хотя он редко вмешивался в весьма специфические представления моей матери о воспитании ребенка, в этом вопросе он использовал свое влияние. Я должен узнать Вилли Баххубера. Поэтому меня отправили познакомиться с его книгами в Бахус-Марш, поэтому я провел столько часов, пытаясь понять их. Я и продавал их, конечно, когда Мэдисон помог мне признать в них источник пропитания вроде бесплодных трофических яиц – некоторые жуки оставляют их исключительно для прокорма потомства.

Чтобы прибыть на ту встречу в Бруме, пошатнувшую мое равновесие, я совершил три утомительных перелета из Мельбурна со своим другом Ронни Бобсом и его матерью. Поскольку моя мама никогда больше не хотела видеть моего отца, миссис Бобс вызвалась помочь, и именно миссис Бобс оплатила все билеты, и миссис Бобс единственная не скучала. Напротив – она была в истерике.

Мой отец, возможно, был, как многие предполагали, въедливым, честным антропологом-любителем, но он также был образованным, крайне начитанным человеком, интеллектуалом, чью душу глубоко исковеркали практики этнических чисток в моей стране. Вроде бы ничего общего с этой плачущей женщиной в соседнем ряду салона. И все же я скажу в ее защиту, что она всегда была теплой и любящей с детьми. Она готовила мне сэндвичи с джемом и водила нас с Ронни на Королевскую мельбурнскую выставку. Очевидно, что-то очень серьезное произошло между ней и моим отцом, но я все еще не имел четкого представления, что это могло быть. Что до мистера Бобса, я правда ничего о нем не знаю. Он был знаменитым дилером автомобилей и радиознаменитостью, какое-то время о нем писали в таблоидах, но у меня не осталось о нем воспоминаний, кроме, конечно, той жуткой рекламы по телевизору, в которой он светился. Не будет оригинальным сказать, что он казался акробатом, скорее сверкающей деревянной марионеткой, чем человеком.

Ронни остался на борту самолета, а меня сопроводила в этот потоп его мать. Я помню, что дождь был теплым, мои туфли промокли. У отца не было зонтика, и его рука была влажной. Он не поцеловал меня, хотя, казалось, собирался, но затем передумал. У меня было сильное ощущение, что он хотел что-то сказать, но рыдания миссис Бобс как-то этому помешали. Я злился не потому, что она исказила нашу естественную встречу, а потому, что мне было стыдно за нее.

Вероятней всего, я сообщил о ее поведении матери, которая, в свою очередь, положила конец всем этим спонтанным заплывам и барбекю. Если я не увидел больше Бахус-Марш, то определенно по своей вине. Это была печальная потеря, но не травма. Гораздо серьезней то, что мне пришлось свыкнуться с открытием, что мой так называемый немецкий отец был носителем генов, которые сделали меня аборигеном. Слава Мэдисону. Он положил свою личную жизнь на мою защиту.

Это оказалось невозможным, но я не желал, чтобы меня узнавали по цвету моей кожи или ограничивали им. Долгое время я считал, что он никак на меня не повлияет, и возмущался теми, кто полагал иначе. Когда моя мать захотела, чтобы я изучал медицину, я так и сделал, благоразумно заработав стипендию. А какой человек может изучать медицину в Австралии, не думая об аборигенах – а значит, о катарактах, анемии, болезнях сердца, диабете, астме и пневмонии. Я так часто сердился на друзей, которые беспечно заключали, что я выбрал свою практику и своих пациентов из-за цвета собственной кожи. Неужели недостаточно клятвы Гиппократа или общности с человечеством? Разве это не те факторы, которые следовало принять во внимание?

Моему отцу дали десять лет во Фримэнтле, максимальный приговор за тяжкие телесные повреждения. Я писал ему регулярно, как требовал Мэдисон, и полагаю, мои письма были скучны и почтительны, как от ребенка из школы-интерната. Я читал его письма с таким же энтузиазмом, как и писал свои, и чуть не пропустил, что отец хотел рассказать мне о своей «маленькой школе», которую он основал в Куомби-Даунз. Почему мне было так трудно проявить интерес? Стыдился ли я его? Был ли я, возможно, напуган его одиночеством и нуждой? Когда он выразил надежду, что я навещу его старую школу, я вряд ли даже воспринял это как просьбу.

Я сдал выпускные школьные и вступительные университетские экзамены с отличием. Меня приняли на медицинский факультет Мельбурнского университета. Мой отец продолжал преподавать в тюрьме, и поскольку многие его ученики неизбежно были аборигенами, он продолжал коллекционировать истории, составляя не-карты и диаграммы. Еще он, как я позже узнал, регулярно писал для журнала «Уокэбаут»[136] под псевдонимом Орел.

Читал ли хоть один антрополог в то время его колонки? Сейчас они гораздо известней. Действительно трудно представить писателя, столь часто упоминавшегося и постоянно принижаемого. Сейчас бы мы сказали, что он сообщал о тайных культах противостояния белой колонизации. Экспертное мнение в то время заявляло, что такие культы не существовали. Настаивать на них означало гоняться за сенсациями или попросту врать, таким людям верили не больше, чем, скажем, Дэйзи Бейтс[137], чьи сказки о каннибализме аборигенов все еще списывали на ее потребность удовлетворять омерзительные аппетиты массовой прессы.

Мой отец никогда не гонялся за омерзительными аппетитами. Он был скорее человеком, которого раздирали противоречивые желания: с одной стороны, записывать, а с другой – хранить тайну. Так он раскрывал или ссылался на культ Ковчега, культ Неда Келли или «Сагу о капитане Куке», но затем, когда мгновение восторга пролетало, его единственным желанием было вышвырнуть все это с глаз долой. По моему опыту, это сводило с ума.

Я был обижен, потому что он так никогда и не поблагодарил меня за время и траты, которые мне потребовались, чтобы наконец посетить Куомби-Даунз. К тому времени волшебный класс превратился в побеленный сарай, и никаких следов не осталось от его трудов, за исключением слов «капитан Кук»: чернила разложились и проступили на поверхность, но уже не голубыми, а призрачно-оранжево-кровавыми.

Любой, кому известна затянувшаяся катастрофа в сфере здравоохранения аборигенов, не удивится тому, что доктор Батарея и пунка-валла умерли, а Лом попал в больницу, страдая от тяжелейших последствий острого диабета. Конечно, я понимал печаль своего отца, но я был ребенком и мечтал о его благодарности.

Освободившись во Фримэнтле, не дав мне об этом знать, он заказал винтовку и снаряжение и вернулся в ту же пещеру, в которой его когда-то арестовали. Каким-то образом ему удавалось прокормиться.

К тому времени как мои друзья из Дерби вывели меня к гряде Оскар, где состоялась моя взрослая встреча с Виллемом Баххубером, он создал копию той самой пещеры, своей классной комнаты. Он сделал это исключительно для меня, настаивал он, и это был «чертов геркулесов подвиг». (Спасибо, папа.) При помощи побелки, чернил, палочек и кистей он тщательно воспроизвел «Сагу о капитане Куке» и все карты и анти-карты и диаграммы, которые сообщили ему его ученики. Тут же, на земле Джандамарра, он узнал много историй о тропах Времен Сотворения, и наша первая настоящая встреча, когда мы смогли посидеть вместе, проходила в сокровищнице, в музее, внутри черепной коробки, украшенной голубыми ковчегами, и точками, и линиями.

Я воспринял это как есть – как акт любви, знак доверия.

И все же доверие моего отца имело пределы, как я обнаружил, когда наткнулся на заржавевший «пежо» «Редекса», заросший акациями. Регалии «Редекса» все еще можно было разобрать, как и номер 62. Конечно, я обрадовался. Но первым порывом Вилли было задвинуть это подальше. Это никак не было связано с «Редексом». Только несколько дней спустя он признался мне, что именно на этой машине он бежал из Куомби-Даунз.

Почему он не рассказал мне об этом?

Ну, это было неинтересно.

Ржавая развалюха опиралась на крупный выход породы, которая отличалась не только формой, но и тем, что на этой широкой девонской известняковой земле она была богата железом. Это был монолит протяженностью где-то с футбольное поле с гладкими прямыми боками, как лезвие топора или, как я позже подумал, как перевернутый ржавый корабль.

Я был врачом, а не антропологом, но я довольно читал, а потому знал, что такие особые камни часто играли роль в историях Сотворения (или метаморфозах, например). Я имею в виду, что то, что представляется камнем, порой оказывается чем-то большим.

Держа это в уме, я спросил отца, не является ли эта скала в действительности ковчегом пунка-валла. В конце концов, путешествие «пежо» закончилось здесь.

Вилли был не слишком-то веселым человеком, но этот простой вопрос надолго его рассмешил, сверх разумного объяснения. Когда он отдышался и отплевался и отохал, он стал дразнить меня, что я говорю, как белый, несу суеверную чушь. Он постоянно возвращался к этому в последующие дни, пока я наконец-то не заключил, что был прав.

Но что за скала без истории? Без Закона? Без ритуала?

Я верю, что отец собирал эти тайные догматы. Именно они занимали полки в его пещере, так называемые «книги земли», кассеты С90 и С120. Последние были зажеваны и так испортились, что их уже было не спасти, а потому оказались не более интересны «экспертам», чем «книги земли», которые они сочли написанными в период нервного срыва.

У меня есть преимущество: я читал эти «книги земли», которые кажутся мне отнюдь не продуктом нервного срыва, но попыткой Вилли Баххубера сохранить и передать то, что он обнаружил, и в то же время выполнить свои обязательства хранить тайны. Он написал о ковчеге столь откровенно, что я не сразу понял: он имеет в виду не тайное местоположение культа пунка-валла, но скорее свое собрание заметок, дневниковых записей, пленок, сведений о культуре, которой он посвятил жизнь, защищая память от злонамеренного уничтожения. Если мой отец не был понятен, господин профессор, то не потому, что у него был нервный срыв, а потому, что он должен был записать правду и сохранить ее в тайне. То, что может показаться признаками безумия, должно быть понято теми, кто знаком с алхимической литературой, как письмена, функция которых утвердить, что наша родина – чужая земля, на чьем языке мы еще не заслужили права говорить.

Благодарности

Эта книга не могла быть написана без щедрости и веры в нее Фрэнсис Коуди, прекрасного редактора и по случаю также моей жены. Еще я в долгу перед многими другими людьми, для которых сначала был чужаком. Из всех них особенно важно имя антрополога Кэтрин Волан.

Когда мы с Фрэнсис путешествовали в Кимберли, именно Кэтрин стала нашей спутницей и учительницей. Позже, посредством сотен электронных писем, она стала нашим добрым другом. В Бруме она представила меня Пэт Лоув и Говарду Педерсену (и если наше сотрудничество не включало ничего более сложного, чем откупоривание винных бутылок, книги Пэт и Говарда остались моими близкими спутниками с тех самых пор). В Фитцрой-Кроссинг (его вымышленное название – Мардоварра) Кэтрин отвела меня к Кэролин Дэйви, Дэвиду (Буллену) Роджерсу и их дочери Натали Дэйви. Мои аудиозаписи хранят память об этих важных встречах.

Позже Кэтрин предположила, что Стив Киннан более чем компетентен для вычитки рукописи. Стив – марда-марда из земли Мирровунг в Восточном Кимберли. Он старший исследователь в Научном институте Нулунгу Университета Нотр-Дам в Бруме. Он также автор отмеченных призами мемуаров. Именно так я и познакомился наконец с ним – на изящных и трогательных страницах «Теневых линий».

Джорджина Кларсен – доцент истории в Воллонгонгском университете. Она кандидат исторических наук, а в качестве неожиданного бонуса имеет диплом по автомобилестроению. Она много писала о женщинах в Испытании «Редекс» и сейчас исследует вопрос о том, как австралийская национальная культура и автомобильная культура развивались бок о бок в первой половине ХХ века. То есть она была и остается превосходным источником.

Именно Джорджина познакомила меня с Хэлом Молони, когда он заканчивал свою историю Испытания «Редекс». Она также знала аделаидского историка Тома Гара, который стал моим постоянным советчиком при написании книги. Когда моя болезнь помешала нашему большому приключению в Нулларборе, Том взял меня в другие путешествия – в библиотеку, и мы вернулись с многочисленными сокровищами, среди которых был труд Деборы Бёрд Роуз, который познакомил меня с переложениями белых историй колонизации, например о капитане Куке и Неде Келли. История капитана Кука в этом романе взята полностью из свидетельства Хобблз Дэнэйярри, которое Дебора записала в Виктория-Даунз, а позже столь основательно разобрала. Она уверяет меня, то Хобблз был бы крайне счастлив, если бы эта история обрела новую аудиторию. Отрывок, который я использовал, слегка подредактирован.

Я также благодарен Р. Грэму Кэри, который был не только теплым и щедрым дедом, но и пионером австралийской авиации, чей характер в корне отличен от придуманного Опасного Дэна Бобса. Я прошу прощения у миссис Петровой за возвращение в прошлое. Я в долгу перед поэтом Полом Кейном, который перевел те двенадцать газелей персидского поэта Хафиза, Лоис Цвек, Кингсли Палмером, Майлзом Хоумсом, Полом Кэри, Леоном Сандерсом, Йеном Мэдденом, Дженис Кэри, Триш и Кеном Клэрингболд, Кейт Мэттьюз, Сью и Гарри Смит, Родом Бейкером и, наконец, «Л. и Дж. Билдерс» за то, что они добавили второй этаж к старшей школе Бахус-Марша в одном дешевом предложении.

Примечания

1

Примерно 1,6 метра. – Здесь и далее прим. перевод.

2

Bobby-dazzler (австрал.) – крупный самородок, а также великолепный, сногсшибательный человек или вещь.

3

Первые испытания надежности присадки к топливу REDeX проводились в штате Новый Южный Уэльс в 1952–1953 годах. Это были не гонки, однако опоздавшим присуждались штрафные очки. Первое ралли Вокруг Австралии в 1953 году захватывало только восток и центр (Элис Спрингз), однако в следующем году маршрут был проложен через весь материк: Сидней, Брисбен, Рокгемптон, Маккей, Таунсвилл, Маунт-Айза, Дарвин, Брум, Микатарра, Мадьюра, Мельбурн, Сидней.

4

Бог из машины (лат. deus ex machina) – счастливая развязка, неожиданное спасение.

5

Куу-и – оклик, возглас австралийских аборигенов, также употребляемый и англо-австралийцами.

6

Kraut (от нем. Sauerkraut) – кислая капуста, так англичане презрительно называли немцев во время Первой и Второй мировых войн.

7

«Уэстленд Уоллес» – британский двухместный биплан общего назначения, использовался в армии Великобритании вплоть до 1943 года как буксировщик мишеней.

8

Кок – обтекатель воздушного винта, необходимый для уменьшения воздушного сопротивления движителя. Как правило, имеет коническую или полусферическую форму.

9

Овал – лужайка овальной формы, на которой обычно занимаются спортом, окруженная треком для бегунов и/или велосипедистов.

10

Фридрих, Каспар Давид (1774–1840) – немецкий художник, представитель романтического направления.

11

Поссум – сумчатое млекопитающее семейства кускусовых, обитает в Австралии, Тасмании, Новой Гвинее и ряде других островов.

12

Георг Гросс (1893–1959) – немецкий живописец, график и карикатурист.

13

«Эол» – названный в честь греческого бога ветра летательный аппарат на паровом двигателе французского инженера Клемана Адера. В 1880—1890-е годы были созданы Эол I, II и III.

14

«Pears Transparent Soap» – одна из старейших компаний по производству мыла, была основана Эндрю Пирсом в Лондоне в 1798 году, первая начала выпускать прозрачное мыло.

15

Сепаратор – аппарат, производящий разделение продуктов на фракции с различными характеристиками (например, отделить моторное масло от воды или вино от осадка). Центробежный сепаратор был изобретен шведским ученым Густавом де Лавалем, который получил патент в 1878 году. Используется в молочной промышленности при производстве сливок, обезжиренного молока и других молочных продуктов, когда нужно разделить белки, жиры и жидкие компоненты молока; а также при производстве спирта, пива и проч.

16

Антуан Лоран Лавуазье (1743–1794) – французский естествоиспытатель, основатель современной химии. Во время Великой французской революции выступал как сторонник конституционной монархии, за что был казнен. По легенде, он договорился с Лагранжем, что если останется в сознании после отсечения головы, то будет моргать, и моргал 30 секунд.

17

Сладкие булочки, традиционно выпекавшиеся в Шотландии и на юго-западе Англии, но очень любимые и австралийцами. Их часто едят с маслом, сливками и джемом.

18

Милн А. А. Винни-Пух. Дом на Пуховой опушке.

19

Гарри «Бинг» Кросби-мл. (1903–1977) – американский певец и актер.

20

Рональд (1916–1990) и Кэтрин (1918–1994) Берндт – австралийские антропологи.

21

Адольфус Питер Элкин (1891–1979) – англиканский священник, австралийский антрополог и сторонник ассимиляции аборигенов.

22

Сигареты марки «Ротманс» производились в Лондоне с 1890 года, экспортировались в Австралию с 1902 года.

23

Рейтинг радиопрограмм был придуман американцем Артуром Нильсеном в 1947 году. Позже этот рейтинг стал использоваться и для телепередач.

24

Мопок – австралийское и новозеландское название кукушечьей иглоногой совы, Ninox novaeseelandiae, прозванной так за ее крик.

25

«Малыши в Стране игрушек» (1934) – фильм о крошечных человечках, которые живут в ботинке и платят за него ренту. Они пытаются победить злого владельца, который выдвигает непомерные требования.

26

«Морис Фарман» – один из самолетов, выпускавшихся фирмой «Фарман Авиэйшн Воркс» Мориса Фармана (1877–1964), авиаконструктора, авиатора и гонщика.

27

Стоун – мера веса, равная 14 английским фунтам (6,35 кг). Соответственно, Грин весил чуть больше 100 кг.

28

Местная достопримечательность Балларата. «Кофейные дворцы» в Австралии представляли собой гостиницы, в которых не продавался алкоголь, построенные примерно в 1880-х годах в ответ на Движение трезвенников.

29

Узел на галстуке.

30

Научное название – темеда австралийская (Themeda australis).

31

Валлаби – группа видов сумчатых млекопитающих из семейства кенгуровых, меньшего размера, чем кенгуру.

32

Послание к римлянам, 6:14.

33

Джимми-Фунт – абориген по имени Гвойя Джунгарей, родившийся предположительно в 1890-х годах в Северной Территории. Первый обычный человек, попавший на марку Австралии (в 1950 г.) – прежде на них изображались лишь королевские персоны. Почему его прозвали Джимми-Фунтом, доподлинно не известно.

34

Австралийский журнал для автолюбителей «Колеса» («Wheels») был основан в 1953 году, а «Современный мотор» («Modern Motor») – в 1954-м.

35

Синий пресноводный австралийский рак.

36

Газета «Sun News-Pictorial», также известная как «Sun», была ежеутренним таблоидом и выходила в Мельбурне с 1922 по 1990 год совместно с газетой «Herald».

37

«Самолет в полетах и в битвах». Издание 1919 года.

38

Здесь и далее стихотворный перевод Михаила Шерба.

39

Джорджо Вазари (1511–1574) – итальянский живописец, архитектор и писатель, автор «Жизнеописаний», в частности биографии Паоло Уччелло (1397–1475), итальянского художника и математика, одного из создателей теории научной перспективы.

40

Ворона-свистун или черноспинная певчая ворона – австралийская птица с черно-белым оперением.

41

Марки бензина.

42

Старейшая и самая крупная премия в Австралии за бег на короткие дистанции. Ее учредили в 1878 году во времена «Золотой лихорадки».

43

Знаменитый «Урбинский диптих» – парный портрет эпохи Возрождения Пьеро делла Франческа, 1465–1472 годы.

44

QED, Quod Erat Demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать.

45

Дорогие магазины одежды и косметики в Австралии. «Джорджис» («Georges») открылся в 1880 году в Мельбурне, существовал до 1995 года. «Майер» («Myer») существует до сих пор.

46

Автомобильное лаковое покрытие «Дуко» было разработано в 1925 году.

47

König (нем.) – король.

48

Имон де Валера (1882–1975) – автор ирландской Конституции, один из лидеров ирландской борьбы за независимость.

49

Государство австралийское (фр.).

50

Исковерканный французский. «Понимаете?»

51

В 1940–60-е годы в штате Виктория проводилась кампания «Научись плавать», и газета «Гералд» выдавала сертификаты на обучение.

52

Якоб Буркхард (1818–1897) – швейцарский историк культуры, основатель культурологии, автор знаменитого вышеупомянутого труда, переведенного и на русский язык.

53

Винодельческая долина в 60 км от Аделаиды, место поселения первых немецких эмигрантов в 1840-х годах.

54

Национальный парк в окрестностях Джилонга.

55

Названия обманной подачи мяча в крикете.

56

Речной окунь, или окунь обыкновенный, завезен в Австралию из Европы в 1862 году.

57

Охотничья колбаса (нем.).

58

Acacia harpophylla – акация искривленная.

59

Так называлась в 1950–60-е годы дорога от Рокхэмптона до Маккея в штате Квинсленд.

60

Убийство на холме Гулболба (1866 или 1867 г.) – аборигенов выгнали с их охотничьих угодий, и они вынуждены были охотиться на овец поселенцев. В ответ был послан отряд полиции, которым дали приказ «рассеять» аборигенов. К ним присоединилось еще около сотни местных жителей. Аборигены, предупрежденные об опасности, спрятались в пещерах на холме Гулболба. По свидетельству очевидца, в результате около 300 аборигенов были застрелены или утоплены в ближайшем озере.

61

Числа, 31:17.

62

Строительный материал, использовавшийся в Австралии после Второй мировой войны – асбестоцементные листы, прозванные «фиброй».

63

Английская фирма по производству автомобильных и строительных стекол. Основана в 1826 году.

64

Ежеутренняя мельбурнская газета, выходила с 1846 по 1957 год.

65

«Women’s Weekly» («Женский еженедельник») – австралийская версия английского журнала, выпускается с 1933 года.

66

Маори – новозеландские племена.

67

Норман Барнетт Тиндейл (1900–1993) – австралийский антрополог, археолог, энтомолог, этнолог. Знаменит тем, что нанес на карту расселение племен австралийских аборигенов.

68

Тропический циклон, пыльная буря (австрал.).

69

«Святая Земля, которая находится в святой земле обетованной, Палестине». Виллем Блау (1571–1638) – голландский картограф.

70

К. Г. Юнг, Воспоминания, сновидения, размышления. – Минск: Харвест, 2003.

71

Диггерами начиная с Первой мировой войны называют австралийских и новозеландских солдат.

72

Этуфе – блюдо кайенской и креольской кухни, рис с тушеными креветками или раками под острым соусом.

73

Нэт Кинг Коул, Натаниэль Адам Коулз (1919–1965) – американский джазовый пианист и певец.

74

Марки бензина.

75

Дело Владимира Петрова, полковника КГБ, посла СССР в Канберре, который сдался австралийским властям в 1954 году, испугавшись возвращения домой. Его супруга Евдокия Петрова, офицер МВД, ничего не знала о его решении. Когда он исчез, ее пытались вывезти прибывшие сотрудники МВД, из-за чего в Сиднее прошли антикоммунистические демонстрации, и на дозаправке в Дарвине ее выкрали из самолета. Петров сдал так называемую кембриджскую пятерку, шпионившую в пользу СССР. Паре дали возможность жить в Австралии под вымышленными именами и назначили пенсию.

76

В Австралии на дорогах возле выпасов устанавливали решетки, которые было трудно преодолеть скоту, но мог пересечь автомобиль. Это делалось для того, чтобы скот не уходил со своего пастбища.

77

Вторая, самая известная, сказка о Спарки, мальчике с богатым воображением, с которым говорят неодушевленные предметы, записанная в 1948 году.

78

К. Г. Юнг, Ответ Иову. – М.: Канон+РООИ «Реабилитация», 2017.

79

Экспедиция Роберта О’Хары Бёрка и Уильяма Джона Уиллза (1860–1861) – покинула Мельбурн, чтобы пересечь континент до залива Карпентария и вернуться, но семеро из 19 участников погибли за путешествие, включая глав экспедиции. Людвиг Лейкхардт (1813–1848) – немецкий путешественник и геолог, исследователь Австралии. В 1847 году во время второй попытки пересечь Австралию с востока на запад исчез со своими восемью спутниками.

80

Никто, средний, заурядный человек.

81

Серия жестоких антикитайских демонстраций в 1860–1861 годах, вызванная конфликтом между европейскими и китайскими золотодобытчиками из-за земли, на которой им довелось работать. 30 июня 1861 года полутора-двухтысячная толпа выгнала китайцев из Лэмбинг-Флэта, а затем переместилась к ручью. Демонстранты стали ломать палатки и вещи, избивать китайцев. К счастью, никто не погиб. Полиция подавила мятеж, и китайцы вернулись на свои делянки.

82

Арифмометр «Курта» (Curta) был изобретен в 1948 году и представлял собой цилиндр, помещавшийся на ладони. Мог выполнять функции сложения, вычитания, умножения и деления. Выпускался в Лихтенштейне до 1970 года. Прибор пользовался успехом у автогонщиков: с его помощью было удобно рассчитывать среднюю скорость, работая на ощупь и следя при этом за дорогой.

83

Классический английский рецепт: устрицы, запеченные с сыром и беконом под вустерским соусом.

84

Строчка из стихотворения Эндрю Бартона «Банджо» Патерсона «Человек со снежной реки» 1890 года.

85

Презрительная кличка австралийских аборигенов.

86

Иначе ворона-флейтист, птица из семейства воробьиных, название звукоподражательное.

87

Участок дороги на вершине холма, когда часть дороги не видна из-за крутизны.

88

Две главные сети мотелей в Топ-Энде в 1950-х.

89

Старица, озеро, пересыхающее после сезона дождей.

90

Английские аккумуляторы «Лукас» породили множество шуток, например: «Девиз “Лукаса”: возвращайся домой до темноты».

91

Хампти-Ду – городишко в Северной Территории, в 40 км от Дарвина.

92

Аборигенское название австралийской сумчатой землеройки.

93

Свидетельство об освобождении также называлось «собачьей лицензией».

94

Квартерон – человек с четвертью крови другой расы. Окторон – человек с 1/8 частью крови другой расы. Макарон – миндальное печенье.

95

Большой мраморный шарик (австрал.).

96

Белая (креол.).

97

Портативная металлическая палатка.

98

Рассел Дрисдейл (1912–1981) – австралийский художник.

99

Рангун – бывшая столица Мьянмы.

100

Иначе морские ушки или галиотисы – род брюхоногих моллюсков, крупнейшие встречаются у берегов Японии, Австралии, Новой Зеландии и Калифорнии.

101

Рукопашная (исп.).

102

Моя вина (лат.).

103

Человеческая природа (фр.).

104

Майолл и мулга – виды акации, малли – вид кустарникового эвкалипта (австрал.).

105

Многокорпусное парусное судно у народов Полинезии и Самоа, характерно для Малайского архипелага.

106

Трепанги, морские огурцы (пиджин, на котором говорят на о. Вануату).

107

Быстрый танец под джазовую музыку.

108

Спиннер в крикете выбивает соперника, подкручивая мяч. Боулер же ставит на силу броска.

109

Опахало (инд.).

110

Слуга, приводящий в движение опахало (инд.).

111

Так называют кордилину кустарниковую, вечнозеленое цветущее растение семейства спаржевых, произрастает на северо-востоке Австралии.

112

Хижина аборигенов (австрал.).

113

Ветряную мельницу «Южный Крест» придумал и назвал Берт Гриффитс в 1903 году, с тех пор они практически стали символом Австралии.

114

Эвкалипт с прочной красноватой древесиной.

115

С 1937 по 1965 год в Австралии проводилась политика ассимиляции, которая, в частности, подразумевала, что дети аборигенов смешанного происхождения изымались из семей и воспитывались в детских домах как белые.

116

Деревянный сосуд для хранения и переноски воды или семян (австрал.).

117

Калибр 0,303 дюйма (7,7 мм). Патрон был принят на вооружение британской армии в 1888 году и до 1960-х являлся штатным винтовочно-пулеметным боеприпасом Великобритании и стран Британского Содружества наций.

118

Так назывался знахарь в Западной Австралии.

119

Сеть дорогих мужских магазинов одежды в Австралии.

120

Tailor – портной (англ.).

121

Сетевой супермаркет.

122

Замок (нем.).

123

Овсяное печенье, которое жены солдат Военного корпуса Австралии и Новой Зеландии (ANZAC) в Первую мировую войну посылали своим мужьям – оно не портилось при пересылке морем.

124

Марда-марда – человек смешанного, бело-аборигенского происхождения.

125

Новичок, новый рабочий на скотоводческой ферме, обычно белый.

126

На гонках клетчатым флагом приветствуют победителя.

127

Уильям Травилла (1920–1990) – американский художник по костюмам для театра, кино и телевидения. Создавал одежду для Мэрилин Монро.

128

Британский турбовинтовой авиалайнер для линий средней протяженности. Выпускался в 1948–1963 годах.

129

Священные доски, или тжуринга – священные предметы аборигенов. В них записывались традиции и легенды племени, они хранились обернутыми в кору и вынимались старейшинами по праздникам, при обряде инициации, чтобы объяснить Закон новым членам племени.

130

Вполголоса (итал.).

131

Знаменитый новозеландский жеребец, выиграл ряд кубков в 1954 году, но в 1955 году не смог взять Кубок Мельбурна.

132

Первые простейшие фотоаппараты «Кодак», разные модели, выпускались с 1900 по 1982 год.

133

Джандамарра, он же Голубь (1873–1897) – знаменитый абориген из племени бунуба, проживавшего в южной части Кимберли, предводитель вооруженной банды мятежников против колонизации Австралии. Нед Келли (1854–1880) – потомок ссыльных, предводитель банды, борец с полицией в штате Виктория.

134

Игра в костяшки – двое складывают правые руки в кулаки, и затем один поднимает кулак и опускает его на руку другого, с силой костяшками прижимая ее к столу. Человек должен вытянуть свой кулак из-под кулака водящего, пока тот не прижал его слишком сильно. Убирать руку раньше времени, пока на нее не опустился кулак, считается нарушением.

135

Бой (boy) – чернокожий в Америке и Австралии. Сетки, похожие на москитные, устанавливались на двери и окна, преграждая чернокожим вход в дом.

136

Австралийский иллюстрированный журнал (1934–1974), в котором публиковались культурные, географические, научные заметки и материалы о путешествиях. Walkabout – австралийское слово для обозначения пешего путешествия, кочевья.

137

Дэйзи Бейтс (1859–1951) – ирландско-австралийская журналистка, социальный работник, посвятившая жизнь изучению культуры и общества австралийских аборигенов.

Content

Питер Кэри
Вдали от дома

От автора

Бахус-Марш, в 33 милях от Мельбурна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

От Сиднея до Таунсвилла, 1300 миль

1

2

3

4

5

6

7

Через Топ-Энд, 1600 миль

1

2

3

4

5

6

7

От Дарвина до Брума, 1200 миль

1

2

3

Развилка на дороге

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Благодарности

Примечания