Эми Хатвани

Так случается всегда

© Болятко О., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

* * *

Тайлер

Я не вижу пистолета, пока тот не оказывается направленным прямо на меня.

— Поезжай, — говорит она, наклонившись ко мне.

Мы сидим в салоне моей машины, я за рулем, а Эмбер на пассажирском месте. Ее рука дрожит, не знаю почему — то ли от неуверенности, то ли просто из-за веса пистолета.

Я нервно моргаю.

— Эмбер, постой!

— Заткнись.

Ее голос твердый, как камень. Большим пальцем она взводит курок, я дергаюсь в сторону и прижимаюсь к окну. Мои плечи непроизвольно поднимаются, и я снова бессильно произношу ее имя.

— Я сказала, чтобы ты заткнулся! — повторяет Эмбер. На этот раз пронзительным и истерическим голосом. Кивнув головой в сторону выезда со стоянки, она говорит: — Трогай.

Ее указательный палец покоится на спусковом крючке. Одно неловкое движение, и все может быть кончено.

Я выпрямляюсь на сиденье и пытаюсь перевести дыхание. «Делай то, что она говорит». Я вставляю ключ в замок зажигания, поворачиваю его, и мотор оживает. Громкий звук радио на мгновение ошеломляет нас обоих, и Эмбер поспешно выключает его. По моему лбу скатывается капелька пота, несмотря на пронизывающий холод. На дворе начало ноября, и мне внезапно приходит в голову, что прошел уже почти год после того дня, когда Эмбер приехала домой на Рождество и обнаружила меня сидящим у ее родителей. С тех пор произошло много всего. Все изменилось.

Я выезжаю на улицу, говоря себе, что кто-нибудь из моих коллег, сидящих в красном кирпичном здании, видел нас вдвоем и что-нибудь в ее поведении или в выражении лица насторожило их. Кто-нибудь последует за нами или хотя бы вызовет полицию. Но, не успев толком подумать об этом, я уже понимаю, что надежды напрасны. Мой напарник Мейсон уже отправился домой, к жене и дочери. Дежурная бригада парамедиков находится в гараже, за закрытыми дверями, проверяет снаряжение. Пожарные либо спят в комнате отдыха, либо занимаются в спортивном зале, коротая время. Работая в службе спасения, мы привычны к кризисам, и наши тела сразу же реагируют на них. Мы спешим к месту катастрофы, а не убегаем от нее. Но мы не стоим у окон, оглядывая окрестности, рассчитывая увидеть, когда же произойдет бедствие.

Когда я вышел из здания на улицу и увидел Эмбер, поджидавшую меня на слабо освещенной стоянке, во мне вспыхнула искорка надежды, что было глупо с моей стороны.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Я кивнул, обратив внимание на то, что давно уже не видел ее такой худой. Лицо казалось изможденным, щеки ввалились, а под огромными карими глазами образовались темные круги. Тонкие каштановые волосы были спутаны, а огромная черная лыжная куртка подчеркивала худобу ног. Весила Эмбер не более ста фунтов[1]. Меньше она весила лишь девять лет назад, когда ей было пятнадцать и она лежала в больнице. Тогда она весила восемьдесят два фунта.

— Выезжай на шоссе, — говорит Эмбер, убирая палец с курка и кладя пистолет к себе на колени.

Теперь она смотрит прямо перед собой, и в полумраке салона невозможно разглядеть выражение ее лица и угадать, о чем она думает.

— Поезжай на юг.

— Не стоит этого делать, — говорю я, надеясь, что смогу хоть немного образумить ее. — Ты сказала, что нам нужно поговорить. Так, пожалуйста… давай поговорим.

— Просто поезжай туда, куда я сказала.

Она снова поднимает пистолет и направляет на меня. Теперь она держит его уже двумя руками, а палец вновь ложится на курок.

— О’кей, о’кей! Извини. — Знакомое щемящее чувство паники охватывает меня. Я прихожу в ужас при мысли о том, что может произойти, если палец непроизвольно дернется. — Тебе не понадобится оружие.

Ее глаза сужаются до щелочек.

— Не указывай мне, что мне понадобится.

Она тычет дулом пистолета мне в ребра и снова взводит курок.

Я судорожно глотаю воздух и резко бью по тормозам, останавливаясь на светофоре. Мои глаза начинают шарить по сторонам в надежде увидеть кого-нибудь, кому я мог бы подать сигнал о том, что мне срочно нужна помощь. Но в три часа ночи в сонном университетском городке на улице нет ни одной машины.

Нервы напряжены до предела, и вдруг в голове звучит глубокий голос моего отца:

— Не бездействуй, сын. Сделай что-нибудь.

Загорается зеленый сигнал, и Эмбер крепче упирается дулом мне в ребра. Я нажимаю на педаль газа, размышляя о том, что стал бы делать отец в такой ситуации. Я представляю, как он резко хватает Эмбер за заднюю часть шеи и ударяет ее лицом о приборную панель. Я представляю, как он сжимает свои толстые пальцы в кулак и наносит ей удар прямо в голову.

Но я не хочу причинить ей боль. Я уже и так это сделал. Я хочу, чтобы все вернулось назад, к тому времени, когда мы только познакомились. До развода моих родителей, до ее болезни. До того, как мы сначала отдалились друг от друга, а потом сблизились сильнее, чем прежде. Это случилось в прошлом июне, когда она вернулась домой на каникулы с обручальным кольцом на пальце. Я хочу повернуть время вспять, стереть из памяти ту ночь, когда мир обрушился. Я хочу стереть все, что пошло наперекос.

— Я ненавижу тебя, — говорит она, и в ее голосе звучит отвращение. — Я чертовски ненавижу тебя.

Я морщусь, подозревая, что заслужил и это отвращение, и пистолет, упирающийся в ребра. Может быть, я заслужил даже пулю в сердце. Я сворачиваю на шоссе, нажимаю на газ и, не зная, в чем состоит план Эмбер, говорю:

— Я знаю. Я сам ненавижу себя.

Эмбер

Было уже за полночь, когда я повернула на улицу, на которой стоял дом моих родителей. Я собиралась провести с ними рождественские каникулы и приехала на три часа позже, чем обещала. Въехав на посыпанную гравием дорожку, ведущую к дому, я выключила фары, как я часто делала в школьные годы, надеясь проскользнуть домой незамеченной. Возможно, сейчас это не имело значения, поскольку я уже четыре года училась в университете, но я была уверена, что родители ждут меня. Они сидят за столиком на кухне, мама пьет чай с мятой, а отец держит в руках стакан с виски. И на их лицах можно прочитать тревогу.

— Где ты была? — сердито спросит папа, когда я наконец войду в дом. — Твоя мать и я места себе не находили.

— Простите, — пробормочу я, сунув руки в карманы и опуская глаза.

Я знаю, что извиняться бесполезно; лучше сделать вид, что я чувствую себя виноватой, и пообещать больше никогда так не делать. Я понимаю, что их тревога была лишь следствием того, что я была их единственным ребенком, да к тому же ребенком, который едва не умер. Я родилась на девять недель раньше срока в результате экстренного кесарева сечения, и когда меня, неподвижную, достали из материнского живота, я не кричала так, как должен кричать новорожденный ребенок. Я не могла кричать, потому что не дышала. Неонатальная бригада сразу же взялась за меня и принялась накачивать воздух в мои легкие, в то время как моя мать рыдала на операционном столе, боясь потерять меня, а отец сжимал ее руку и снова и снова говорил ей, что все будет хорошо.

— Ты чуть не умерла, — сказала мама, когда в первый раз поведала мне эту историю. Ее глаза, такого же зеленовато-орехового цвета, как и мои, налились слезами, когда она показала фотографию, на которой я была изображена в кювезе, который она назвала инкубатором. Там я провела первые два месяца своей жизни. Я была поражена, увидев, какой маленькой была — всего три с половиной фунта, и мои вены просвечивали через прозрачную кожу, как тоненькие голубые реки на географической карте. — Им буквально пришлось запускать твое сердце, — сказала мама. — То, что ты выжила, было просто чудом. Ты чудо, моя сладкая. Никогда не забывай об этом.

Тогда мне было семь лет, и я кивнула в ответ на это. Я хотела, чтобы она думала, будто эти слова побудили меня чувствовать себя драгоценной и особенной. Но то, что, по словам матери, мое рождение было чудесным, заставило меня почувствовать себя неловко. Я подумала, что мне придется сделать что-то необыкновенное, быть необыкновенной, чтобы оправдать свое появление на свет. Родители решили больше не заводить детей из-за этой истории. Вместо этого они сосредоточили на мне всю свою энергию, все свои надежды и мечты.

Я вздохнула, выключая двигатель и вспоминая тот единственный случай, когда я оказалась в больнице. Я лежала на неудобной кровати, опутанная проводами и трубками, подключенными к мониторам. Это был тот случай, когда я сделала выбор, в результате которого чуть не умерла сама и едва не разбила сердца своих родителей. Я крепко зажмурилась, словно этим могла прогнать тяжелые воспоминания. «Мне теперь лучше. Я теперь уже совсем не та, что была», — сказала я себе.

Взяв с пассажирского сиденья рюкзак и мобильный телефон, я посмотрела на уютный двухэтажный особнячок в викторианском стиле. В этом доме я провела первые восемнадцать лет своей жизни. Черные декабрьские тучи скрывали луну, но света уличных фонарей было достаточно, чтобы осветить построенный сто лет назад дом, который родители старательно обновляли по мере того, как им это позволяли время и деньги. Они заменили водопровод, электропроводку, а когда все комнаты были отремонтированы и приведены в порядок, отциклевали и покрыли лаком светлые, сделанные из кленового дерева полы. Снаружи дом был выкрашен в яркий голубой цвет, а веранда, которая окружала его со всех сторон, и крутые карнизы — в белый. Сейчас они были украшены множеством сверкающих лампочек. И пускай последние несколько лет, которые я провела здесь, не напоминали волшебную сказку, особнячок все еще выглядел так, словно сошел с картинки детской книжки. И он всегда будет тем местом, которое я могу называть своим домом.

Перебросив лямку рюкзака через левое плечо, я открыла багажник, вытащила черный чемодан и поставила его на землю. Мне не терпелось оказаться внутри, взобраться по ступенькам и проскользнуть в свою детскую спальню. Все то время, пока я училась в университете в Пульмане, мама ничего не меняла в этой комнате. Я была уверена, что она надеется на то, что через шесть месяцев после окончания университета я вернусь в Беллингхэм и снова поселюсь у них. Но, по правде говоря, если бы у меня был выбор, я даже на Рождество не стала бы приезжать домой. После тяжелых выпускных экзаменов хотелось лишь одного — сидеть в обнимку с Дэниэлом и обсуждать наши планы. Мы собирались следующей осенью переехать в Сиэтл. Дэниэл планировал поступить в Медицинский университет штата Вашингтон, а я хотела получить диплом магистра в Американском институте спортивной медицины. После получения диплома я смогла бы осуществить свою мечту — работать с профессиональными спортсменами. А точнее, с командой «Сихокс», за которую с детства болела вместе с отцом. Но вместо того чтобы провести каникулы со мной, Дэниэл полетел в Денвер повидать свою семью, а я упаковала вещи, чтобы поехать домой навестить родителей. Мы с ним встречались с июля, после того как познакомились в спортивном зале, но наши отношения уже были довольно серьезными. Настолько серьезными, что когда мои родители приехали ко мне на День благодарения, я познакомила его с ними, чего раньше никогда не делала с другими бойфрендами. Все мои прежние увлечения были короткими — несколько недель, самое большее месяц. Но с Дэниэлом мы проводили ночи вместе в течение почти четырех месяцев, иногда у него, иногда у меня, и мысль о том, что нужно разлучиться на каникулы, была для меня мучительной.

Я вошла в дом через черный ход, закрыла за собой дверь и отправила Дэниэлу сообщение: «Я уже дома. Безумно по тебе скучаю».

Войдя в кухню и поставив рюкзак на стул, я огляделась по сторонам, прислушиваясь, не скрипнет ли наверху пол, что будет означать, что родители еще не спят. Мой телефон пикнул, но прежде, чем я успела разблокировать его, со стороны дивана, стоявшего в расположенной рядом с кухней гостиной, донесся глубокий голос.

— Привет, Эмбер, — услышала я и выронила телефон, который со стуком упал на деревянный пол. Я прижала руку к сердцу, чувствуя, как оно выпрыгивает из груди.

— Господи! — сказала я. Посмотрев туда, где стоял диван, я увидела очертания хорошо знакомой мне светловолосой головы. Протянув руку, я включила свет, чтобы рассмотреть его лицо. — Тайлер! — воскликнула я. — Ты меня до смерти напугал!

— Извини, — сказал он. Поднявшись с дивана, он направился ко мне, и я снова была удивлена тем, как он изменился с тех пор, как одиннадцать лет назад его семья поселилась в нашем городке. Тогда он был долговязым неуклюжим подростком со слишком большими руками и ногами. Теперь, в двадцать пять лет, его рост достигал шести футов и двух дюймов[2], его плечи были широкими, а ноги и руки — мускулистыми. Он казался более молодой и более симпатичной версией своего отца. У него были полные губы, сильный подбородок и резко выделявшиеся скулы, привлекавшие внимание к его глазам. Мне было трудно привыкнуть к тому, что этот сильный, красивый мужчина был тем самым застенчивым неловким парнишкой, с которым я вместе росла.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

Хотя не было ничего необычного в том, что Тайлер чувствовал себя у нас как у себя дома. Он тоже был единственным ребенком в семье, и после того, как его родители развелись и его мать Лиз пошла работать на полный рабочий день, Тайлер часто проводил вечера в нашем доме, когда она задерживалась в своей аптеке при больнице. Мы с ним часто вместе делали домашние задания, после чего он ужинал с нами, а иногда даже оставался ночевать на диване, если Лиз приходилось дежурить ночью. Во время футбольного сезона он обычно проводил все воскресные дни и вечера за просмотром матчей вместе со мной и моим отцом. Тайлер бывал у нас так часто, что мама начала считать его почти что своим сыном. Но когда я гостила у родителей в последний раз, мы расстались с ним не в лучших отношениях, поэтому сейчас, увидев его в нашем доме, я почувствовала себя немного неловко.

— Твои родители пригласили меня и маму поужинать с ними, — сказал он. — Они уже пошли спать, потому что я пообещал им, что дождусь тебя и удостоверюсь, что с тобой все в порядке. — Он обнял меня. — Рад тебя видеть.

— Я тоже.

Я повернула голову, так что моя щека оказалась прижатой к его груди. Его тело было крепким и теплым, а от его сорочки пахло сладким, но в то же время земляным запахом одеколона. Прежде он не пользовался парфюмом, и мне сразу же пришло на ум, что у него появилась подружка, которая и купила ему духи. Или, может быть, он купил их сам ради нее. И если он начал с кем-то встречаться, это сильно упростит дело.

Я отступила на шаг и подняла с пола телефон, посмотрев на экран, чтобы проверить, не означал ли звуковой сигнал, который я услышала несколько мгновений назад, ответное сообщение от Дэниэла.

«Тоже скучаю по тебе, детка. Не могу спать без тебя. Я тебя люблю».

Мои щеки покраснели, когда я читала эти слова, и я заметила, что Тайлер напряженно смотрит на меня. Прошлой осенью, когда я приехала к родителям по их настоянию на День труда[3], мы с Тайлером ходили в субботу вечером ужинать в кафе, а потом отправились к нему домой. Одним глазом глядя на экран телевизора, где показывали футбольный матч, мы с ним долго болтали, и я рассказала ему про Дэниэла. Он отреагировал на мои слова без особого энтузиазма.

— У вас это серьезно? — поинтересовался он.

— Не знаю, — ответила я. — Пожалуй, все к этому идет. Мне он нравится.

— Но что это за парень? — спросил он. — Как давно ты с ним знакома? Ты разговаривала с его прошлыми подружками? Или с его друзьями? Ты хотя бы погуглила его в Интернете?

Он стал забрасывать меня подобными вопросами, пока я не возмутилась.

— Знаешь что, Тай, это не твое дело, — сказала я. — Я натерпелась подобного дерьма от родителей.

Тайлер нахмурился:

— Просто я волнуюсь за тебя.

— Нет. Ты просто ревнуешь, — парировала я. Но, увидев, как поникли его плечи и исказилось в гримасе боли лицо, я поняла, что ударила по чувствительному месту.

Он опустил глаза и откинулся на сиденье.

— Тай, послушай, я не хотела.

— Я думаю, что тебе лучше уйти, — оборвал он меня. Он поднял на меня светлые ярко-голубые глаза, потом, не сказав больше ни слова, встал, прошел в свою спальню и захлопнул дверь. Спустя секунду раздался гулкий удар, за которым последовал еще один, потом еще. Я не знала, что он делает — может быть, бьет кулаком по стене, — но было понятно, что если я пойду за ним, это только ухудшит ситуацию.

В тот вечер я вернулась в дом родителей, а на следующий день уехала в университет. И с тех пор я старательно избегала возможных осложнений с Тайлером, желая сохранить непринужденные отношения. Я знала, какой он ранимый, и, безусловно, не хотела еще раз причинить ему боль.

И теперь, стоя рядом с ним на кухне, я надеялась, что его предложение дождаться меня было способом показать, что все между нами обстоит хорошо.

— Итак, — сказала я, — как дела?

— Ты бы знала это, если бы отвечала на мои сообщения не только одними смайликами, — ответил он шутливо, но в его голосе слышался легкий упрек.

— Знаю, знаю, сдаюсь, — сказала я, поднимая руки. — Я плохой друг. Но у меня просто сумасшедший график. И смайлики — единственное, на что у меня остается время.

Это было почти правдой. Кроме учебы я еще работала тренером в тренажерном зале, расположенном рядом с моей крохотной квартиркой. Клиентами были по большей части мамочки, старавшиеся вернуть былую фигуру после родов. Или пожилые женщины, мечтавшие замедлить неумолимый бег времени. Ни те ни другие не вписывались в мои карьерные ожидания. Но я старалась смотреть на эту работу как на стартовую площадку, к тому же мне за нее неплохо платили. Я могла сама устанавливать свой рабочий график, и, честно говоря, мне нравилось видеть, как эти женщины меняются. Снижают вес, наращивают мышцы… И это постоянно напоминало мне о том, что потраченные усилия всегда влекут за собой награду.

Тайлер молчал и неловко переступал с ноги на ногу, стараясь не смотреть мне в глаза. Словно он тоже не знал, как вести себя после того разговора, который мы оба пытались забыть.

Я зевнула, прикрывая рот ладонью.

— Прости, — пробормотала я. — Это был длинный день.

Я знала, что нам следовало бы выяснить отношения, но была слишком уставшей для этого.

— Нужно дать тебе отдохнуть. Утром мы идем за елками.

— О господи! — простонала я. — Во сколько?

Каждый год обе наши семьи отправлялись вместе за рождественскими елками. По дороге мы пили обжигающее рот горячее какао, закусывая масляным печеньем. Родители делали это со дня моего рождения. И мы стали приглашать составить нам компанию Лиз и Тайлера после того, как бывший муж Лиз, Джейсон, перебрался на другой конец города и поселился в кондоминиуме в Фэрхейвене. И только потеря конечности или смертельная болезнь могли бы служить оправданием для пропуска этого мероприятия. И даже в этом случае моя мама наняла бы инвалидную коляску и вколола бы мне морфий, чтобы я не прозевала такое важное событие. Мама обожала всякие традиции.

— Мы встречаемся в десять, — улыбнулся Тайлер. — Я рад, что ты дома.

Он подхватил куртку, лежавшую на спинке дивана, и исчез так же внезапно, как и появился.

Сколько я себя помню, мама будила меня по утрам одним и тем же способом. Я лежала, свернувшись в клубочек, под грузом одеял, а она забиралась ко мне в кровать и крепко обнимала меня.

— Доброе утро, солнышко, — шептала она мне на ухо. — Пора вставать, моя сладкая.

Она клала руку мне на бедро, несколько раз хлопала по нему, потом нежно тормошила меня. А если я никак не реагировала, она трясла меня уже сильнее.

Когда я была маленькой, мне очень нравилось чувствовать ее тело, крепко прижавшееся ко мне, и вдыхать аромат ванильного лосьона, который она всегда использовала после душа. И если я просыпалась раньше, чем приходила она, я притворялась спящей, чтобы ощутить тепло ее тела и почувствовать себя в безопасности в ее объятиях. И лишь когда я училась в старших классах школы, я начала заводить будильник, чтобы вставать с кровати раньше, чем она придет. Мне хотелось быть взрослой и самой управлять своими поступками, пусть даже в такой малости, как где и как я начну свой день.

Так что даже теперь, когда мне исполнилось двадцать четыре года, какая-то часть меня воспротивилась, когда наутро после моего приезда я почувствовала, как она ложится в мою кровать.

— Доброе утро, солнышко, — прошептала мама. — Пора вставать, моя сладкая.

— Мам… еще рано, — простонала я, до самого подбородка натягивая на себя одеяло.

Несмотря на то что вечером я была очень уставшей, встреча с Тайлером выбила меня из колеи, и я долго не могла заснуть. И меньше всего этим утром мне хотелось вылезать из постели и тащиться в лес.

— Уже почти десять, моя хорошая, — сказала мама. Она крепче прижала меня к себе. — Когда Тайлер рассказал мне, как поздно ты добралась до дома, я решила дать тебе поспать подольше. Он и Лиз уже здесь, пьют кофе. — Она сделала паузу. — И я испекла булочки с корицей.

Я подавила вздох, понимая, почему она намеренно упомянула булочки. Без сомнения, пока я гощу у них, мне придется есть все, что приготовит моя мама. Иначе она будет следить за каждым куском, который я отправляю или не отправляю в рот. Сама я обычно готовила еду на всю неделю по воскресным вечерам. В меню входили запеченные куриные грудки или лососина, коричневый рис, салат из капусты, жареный миндаль и низкокалорийный сыр. Но здесь мне не удастся так питаться. Придется есть все, что бы она ни приготовила, и постараться как можно больше двигаться, чтобы сжечь лишние калории.

Я перекатилась на спину и посмотрела на мать, с трудом разлепив глаза. Она уже была одета в джинсы и толстый голубой шерстяной свитер. Рыжие волосы были небрежно заколоты в пучок на затылке, и в них я заметила серебряные ниточки, которых не было, когда я в прошлый раз приезжала домой.

— Разве мы обычно не ходим за елками после обеда?

— Хорошая попытка, но мы всегда делаем это по утрам. Так что тебе придется встать.

Она обняла меня и крепко прижала к себе. Я заворчала, но обняла ее так же крепко, возвращаясь в былые годы и испытывая то же чувство безопасности. Какими бы ни были мои разногласия с родителями, наша любовь друг к другу всегда была неоспоримой. Мама поцеловала меня в лоб и встала с кровати, а потом сдернула с меня одеяло.

— Ой! — воскликнула я.

Лежа на боку, я поджала колени к груди и обхватила их руками, защищаясь от холодного воздуха. На мне был лишь крошечный топ и трусики, и мне стало любопытно — не для того ли она стащила с меня одеяло, чтобы проверить — как она делала почти каждый день после того, как я вышла из больницы, — не напоминают ли мои ребра ксилофон и не торчат ли мои тазовые кости.

Очевидно то, что она увидела, удовлетворило ее, потому что она не сделала никаких замечаний.

— Хватит валяться. Мы хотим выйти из дому самое позднее в одиннадцать часов. В четыре Тайлер должен быть уже на работе, поэтому нам нужно вернуться к этому времени.

Я знала, что спорить с ней бесполезно, поэтому когда она ушла, я вылезла из кровати и направилась в ванную, расположенную напротив моей комнаты.

— Оденься потеплее! — прокричала мама, спускаясь по лестнице. — Сегодня обещали не более тридцати четырех градусов![4]

«Обрадовала», — подумала я, закрывая за собой дверь в ванную. Я немного попрыгала и сделала несколько приседаний, чтобы окончательно проснуться. Если повезет, я смогу днем сделать пробежку и, может быть, даже схожу в тренажерный зал.

Мне понадобилось лишь десять минут, чтобы одеться и спуститься вниз. Мой жесткий график, когда я должна была успевать везде — и на занятия, и на работу, — научил меня сводить сборы к минимуму: собрать волосы в хвост, наложить тушь на ресницы и увлажнить губы блеском, чтобы освежить лицо. Войдя в гостиную, я услышала голоса, доносившиеся из кухни. И не успела я поздороваться, как отец, стоявший у двери, обернулся и схватил меня в охапку.

— Привет, пап, — сказала я и чуть не расплакалась. До того, как приехала домой, я и не подозревала, как сильно скучала по родителям.

— Привет, малышка.

Он отстранился и взял меня за плечи своими сильными пальцами. Какое-то время он изучающе смотрел на мое лицо темно-синими глазами, в то время как я незаметно бросила взор на его пивной живот, который за прошедшие месяцы увеличился на несколько дюймов. Отец не был высоким мужчиной — при росте в пять футов и десять дюймов он был всего на четыре дюйма выше меня. Но он был крепко сложенным и сильным, и в его присутствии я чувствовала себя защищенной от всех невзгод. Благодаря черным волосам и широкой улыбке он был все еще красив, но я опасалась, что лишний вес плохо сказывается на его сердце. Может быть, позже я заманю папу в тренажерный зал или уговорю отказаться от масляного печенья. Я часто с трудом сдерживала себя, чтобы не пожурить мать за готовку. Среди ее дежурных блюд были жареное мясо, картофельное пюре с большим количеством масла, курица в горшочке и обязательно какой-нибудь жирный десерт. И всякий раз мне приходилось напоминать себе, что раз я терпеть не могу, когда она читает мне нотации по поводу моего питания, то не стоит и мне, со своей стороны, читать нотации ей.

— Как всегда, ты красавица, — заключил мой отец.

— Безусловно, — поддержала его Лиз, сидевшая за кухонным столом с чашкой кофе в руках. — Такая взрослая!

Она улыбнулась, обнажив белоснежные зубы, контрастирующие с ее загаром. Густые, ухоженные светлые волосы спадали на плечи, а голубые глаза были аккуратно подведены черным карандашом. После того, как она развелась с Джейсоном, Лиз сменила множество бойфрендов, но все они заканчивали тем же, что и ее бывший муж. Моя мама пыталась несколько раз познакомить ее с мужчинами, которые подошли бы Лиз больше, но ее, судя по всему, привлекал лишь один типаж. Это были обладатели яркой индивидуальности и вспыльчивого характера.

Я внутренне усмехнулась, когда она назвала меня взрослой. Я уже давно была совершеннолетней. Но я знала, что в глазах Лиз я навсегда останусь пухленькой восьмиклассницей, которой я была, когда мы познакомились. Так же как и Тайлер для меня всегда останется четырнадцатилетним подростком.

— Как поживаешь, дорогая? — спросила Лиз.

— Она готовится к защите диплома, — сказала мама, отвечая вместо меня.

Она протянула мне тарелку, на которой лежала гигантская булка, покрытая глазурью. Наши глаза на мгновение встретились, и я поспешно схватила вилку и отделила от булки огромный кусок. Мама внимательно следила за тем, как я засунула этот кусок в рот и принялась жевать, стараясь не морщиться из-за густого сметанного крема, которым было начинено тесто. Проглотив этот кусок, я чуть не подавилась. Я обычно никогда не ела сладкое, за исключением фруктов, лишь иногда позволяя себе несколько кусочков горького шоколада, да и то употребляла его только в качестве антиоксиданта.

Мама удовлетворенно кивнула и повернулась к Тайлеру:

— Уверен, что не хочешь еще одну?

— Спасибо, нет, — сказал он, похлопав живот. — Они восхитительны, но я уже и так объелся.

Он искоса посмотрел на меня, и я засунула в рот еще один кусок, запив клейкое тесто глотком черного кофе. Потом я подошла к холодильнику и вытащила оттуда несколько ломтиков жареной индейки в надежде, что белок поможет удержать в норме уровень сахара в крови и избавит меня от тошноты.

— Я думаю, Лиз лучше поехать с нами, а вы с Тайлером воспользуетесь его машиной, — сказала мама, снимая с вешалки куртку. — Я уверена, что вам есть о чем поговорить.

Она приподняла бровь и со значением посмотрела на меня. И я тут же пожалела, что рассказала о ссоре с Тайлером. Я всегда колебалась между двумя опциями — говорить ли матери все или совсем ничего. Если я рассказывала все, она сразу же чувствовала себя вправе изложить свое мнение по поводу того, как мне стоит поступить. А если я молчала, то она терзала расспросами о том, как я живу, пока меня не начинало обуревать желание что-нибудь придумать, лишь бы только заставить ее замолчать. По поводу нашей размолвки с Тайлером она сказала:

— Ты не можешь изменить того факта, что он питает к тебе более глубокие чувства, чем ты к нему. Но вы так близки. Тебе и раньше удавалось не доводить дело до разрыва. Ты сможешь сделать это и сейчас, если будешь открыта для обсуждения ваших проблем. Не отталкивай его лишь потому, что это проще, чем выяснять отношения.

Я понимала, что она права, поэтому решила продолжить наш с Тайлером разговор по дороге к елочному питомнику. Я не хотела, чтобы те две недели, которые я планировала провести дома, были омрачены его угрюмым молчанием.

Спустя несколько минут мы уже были во дворе. Стояло ясное прозрачное утро. На ярко-голубом небе не было ни облачка, и, подняв глаза вверх, я даже вынуждена была зажмуриться. Было достаточно холодно, и трава была покрыта инеем. И при каждом вздохе изо рта вырывался густой пар. К счастью, в машине Тайлера была включена печка. Когда двигатель заурчал, я поднесла руки в перчатках к вентилятору. Пальцы уже ломило после нескольких минут, проведенных на улице.

— Как дела на работе? — спросила я, когда Тайлер начал выруливать на подъездную аллею.

Я решила, что этот вопрос будет хорошим вступлением к серьезному разговору. Тайлер окончил школу на два года раньше меня и теперь работал парамедиком на «Скорой помощи» при пожарной части нашего города. Я была немного удивлена выбором такой карьеры, учитывая, что у него были очень плохие отношения с отцом, работавшим пожарным.

— Хорошо, — ответил Тайлер, не отводя глаз от дороги. — Временами бывает тяжеловато, но я учусь. У меня отличный напарник.

— Его зовут Марк, по-моему? — спросила я, пытаясь припомнить, что он рассказывал о человеке, с которым работал.

— Мейсон, — поправил он. — Он классный. И большая умница. Работает в «скорой» уже восемь лет, поэтому умудряется обучать меня, при этом не заставляя меня чувствовать себя идиотом. Его жена Джия только что родила ребенка. Тебе следует познакомиться с ними, пока ты здесь.

— Обязательно, — сказала я. — Если будет время. Мама уже спланировала мой график до доли секунды. — Я произнесла это высоким голосом, подражая голосу матери. — Кулинарные занятия в девять тридцать, изготовление гирлянд для украшения елки из кукурузы и клюквы в десять сорок пять, двадцать шестой просмотр фильма «Реальная любовь» в двенадцать тридцать, перерыв на принятие душа в час тридцать.

— Если тебе повезет, — рассмеялся Тайлер.

— Я не шучу. Клянусь, она готовится к каникулам так же, как футболист готовится к новому сезону. Только ее тренировки состоят из тестирования новых рецептов и поисков в социальных сетях новых идей для украшения дома на Рождество.

Тайлер продолжал смеяться, и я решила использовать этот момент, пока мы оба были в хорошем настроении.

— Так что, мир? После того разговора в августе?

— Да, — сказал он. Его голос был тихим, но ровным. Он все еще не отводил глаз от дороги, крепко держа руль своими сильными руками. — Конечно. Я скучал по тебе.

— Я тоже.

— Я был засранцем, когда разозлился на тебя из-за того парня. Прошу прощения.

— Все нормально, — сказала я. Хотя он и назвал Дэниэла «тем парнем», а не по имени. И я в первый раз расслабилась с того момента, как встретилась с Тайлером накануне вечером. Это был тот самый Тайлер, которого я знала много лет — мой добрый лучший друг. В сообщениях, которые он посылал мне в прошедшие несколько месяцев, содержался намек на извинение: «Ты же знаешь, я хочу тебе только добра». Я ответила смайликом. Тайлер избегал упоминаний о том последнем вечере в его квартире, и я тоже ни разу не упомянула о нем.

— Я тоже вела себя не лучшим образом, — сказала я.

— Я это заслужил. Знаешь, я ведь просто беспокоюсь о тебе. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Как и всякий старший брат. — Я, шутя, ударила его по плечу. — Не беспокойся. Со мной все в порядке.

— Ты уверена? Все в норме? — Он посмотрел на меня, охватив меня оценивающим взглядом с головы до пят. — Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо, — сказала я, крепко сжав зубы.

Я отлично понимала, что «хорошо» означает «не слишком костлявая». Мой вес был предметом для обсуждения столько лет, что я боялась даже намеков на него. Я приложила немало усилий, чтобы не выходить за рамки определенного веса, который, по словам моего доктора, был нормальным для женщины такого роста, так что когда мои близкие переживали, что я снова начну таять у них на глазах, меня это приводило в бешенство. То, что они не могли забыть прошлое, продолжая все еще считать меня глупой девчонкой, мешало мне раз и навсегда покончить с болезнью.

— Ты тоже хорошо выглядишь, — сказала я Тайлеру. Потом решила, что можно рискнуть и спросить про личную жизнь: — С кем-нибудь встречаешься?

— Нет, — резко ответил он, и я решила оставить эту тему. — А ты все еще с Дэниэлом? — спросил он мягче, и я сочла за хороший знак то, что он назвал моего бойфренда по имени.

— Да.

— У вас все хорошо?

— Да, — ответила я.

Несмотря на то что между мной и Тайлером, казалось, все налаживается, я решила, что будет не очень умно с моей стороны распространяться о том, какие у нас с Дэниэлом чудесные отношения. И я в любом случае не собиралась говорить Тайлеру о том, что мы с Дэниэлом собираемся переехать в Сиэтл следующей осенью. По крайней мере, пока.

— Это здорово, — сказал Тайлер. — Я надеюсь, что у вас все сложится хорошо. Честно.

Он улыбнулся и кивнул, словно подтверждая свою искренность.

— Спасибо, — отозвалась я, награждая его своей самой лучезарной улыбкой. Но все равно я не могла решить, искренне ли говорил Тайлер или ради нашей дружбы сказал именно то, что я хотела услышать.

Тайлер

Я встретил Эмбер Брайант в субботу, в праздник Дня труда, когда в первый раз пошел в школу в новом городе. Моя семья переехала из Сиэтла в Беллингхэм в последние дни августа, после того, как в результате сокращения городского бюджета мой отец вынужден был оставить службу на пожарной станции, где он проработал более десяти лет.

— Чертовы бюрократы, — пробормотал отец, получив уведомление об увольнении. — Я потерял должность, потому что проклятые либералы решили использовать деньги налогоплательщиков, чтобы поддержать этих тупых девок, которые непрерывно рожают, потому что только и умеют, что раздвигать ноги.

Мы сидели за кухонным столом и ели лазанью, которую мама приготовила, прежде чем уйти на свою работу в аптеке. Отец посмотрел на меня и погрозил мне толстым пальцем.

— Будь осторожен со всеми, с кем встречаешься, Тай. Что бы они тебе ни говорили о том, что принимают противозачаточные таблетки. Не забывай — никакого секса без презерватива.

Мне в то время было четырнадцать лет, и я кивнул, чувствуя себя неловко при упоминании о сексе, будучи не в силах отогнать картины, представшие перед глазами. Распутные девицы из эротического журнала, который я прятал под кроватью. Одетые лишь в туфли на высоком каблуке, бюстгальтеры и крошечные черные кружевные стринги. Сам не желая того, я мысленно представил, что они раздвигают ноги, и это заставило меня покраснеть и заерзать на стуле. Но я не знал, как сменить тему.

Через три месяца после этого разговора родители упаковали вещи и отправились на север. Добравшись до цели нашего путешествия, мы остановились у маленького желтого домика с двумя спальнями, который теперь был нашим. Он находился неподалеку от дома, в котором жила семья Брайантов. И грузчики не успели выгрузить первую коробку, как мать Эмбер, Элен, появилась в нашем дворе, держа в руках тарелку с шоколадным печеньем. Она сразу же пригласила нас на праздник окончания лета.

— Он пройдет в нашем доме в эти выходные, — сказала Элен. — Надеюсь, что погода не подведет и мы сможем поплескаться в бассейне!

Она улыбнулась мне, и я сразу понял, что она мне понравится. Она была ниже ростом и немного полнее, чем моя мать, но в этой полноте и в добрых светлых глазах было что-то умиротворяющее. У нее были длинные темно-рыжие волосы и веснушки, и она была похожа на мою учительницу в младших классах, которая сказала мне, что при таком интересе к динозаврам и жукам, которыми я страстно увлекался в то время, из меня выйдет хороший ученый. Элен, казалось, была из тех матерей, которые сразу же после школы усаживают вас за стол, кормят чем-то вкусненьким и расспрашивают, как прошел ваш день. В отличие от моей матери, которая усаживала меня за стол, наливала себе бокал шардоне и рассказывала о том, как прошел ее день.

— Ты любишь плавать, Тайлер? — спросила меня Элен.

— Нет, — сказал мой отец, складывая руки на груди. — Он боится воды.

Я залился румянцем и опустил глаза.

— Джейсон, пожалуйста, — упрекнула его мать.

— Пожалуйста — что? — поинтересовался отец.

Моя мать ничего не ответила, потом с извиняющимся видом взглянула на Элен и стала объяснять ей тихим голосом:

— Тайлер очень испугался пару лет назад. Он выпал из каноэ, когда был в летнем лагере, и запутался в зарослях кувшинок. Их вожатый вытащил его с большим трудом, и с тех пор он не слишком любит плавать.

Она обняла меня рукой за талию. Я знал, что она хотела просто поддержать меня, но я отшатнулся. Отец и так уже заставил меня чувствовать себя маленьким ребенком, и мне не хотелось, чтобы она ухудшила положение, обращаясь со мной как с младенцем.

— Ну, не страшно, — сказала Элен, — на празднике будет много других развлечений, кроме плавания. Дротики, бадминтон. И много вкусной еды! Мы здесь любим покушать! Моя дочь Эмбер пойдет в восьмой класс. А что ты, Тайлер?

— Он будет учиться на втором курсе в колледже в Сехоме, — ответила моя мать за меня. — На прошлой неделе ему исполнилось пятнадцать.

— О, это отличный колледж. На следующий год Эмбер тоже пойдет туда. — Она снова улыбнулась. — Ну, я оставлю вас распаковывать вещи. Я просто хотела поприветствовать новых соседей и надеюсь увидеть вас в воскресенье!

Когда она уже не могла нас услышать, мама повернулась к отцу, и в ее голубых глазах сверкал гнев.

— Ты находишь, что это смешно — ставить своего сына в неловкое положение?

Я затаил дыхание, ожидая ответа отца и испугавшись, что они устроят громкий скандал прямо на лужайке. Родители ругались друг с другом постоянно, сколько я себя помнил, и поводом для скандала могло быть что угодно, начиная с ссоры из-за того, кто вынесет мусор, и заканчивая более серьезными разборками из-за долгих ночных дежурств отца или страсти матери тратить деньги налево и направо. Но в последние годы положение ухудшилось. Они ругались все чаще и громче и начали обзывать друг друга. Я обычно лежал на кровати, накрыв голову подушкой, стараясь не слышать безобразных слов, которыми они обменивались. Сердце бешено колотилось в груди от страха, что отец может войти в мою комнату и обратить гнев на меня, хотя бы ради разнообразия. Я надеялся, что переезд в новое место как-то повлияет на них. Может быть, он поможет моим родителям начать все с чистого листа.

— Это может пойти ему на пользу, — сказал отец так, словно меня рядом с ними не было. — Может быть, он проявит характер и преодолеет свой страх.

И эти слова неотвязно крутились в голове, когда несколькими днями позже мы отправились на праздник. «Прояви характер» — эти слова отец говорил мне так часто, что, казалось, они навсегда отпечатались в моем мозгу. Погода стояла жаркая, и к часу дня термометр уже показывал восемьдесят пять градусов[5], поэтому отец настаивал, чтобы я пошел на праздник в плавках, и я не рискнул спорить с ним. Сам он тоже был в плавках, но мать надела джинсовый сарафан, сказав, что, если ей станет жарко, она просто поболтает ногами в воде.

На лужайке возле дома Брайантов было множество народу. По большей части они оживленно беседовали друг с другом, словно были хорошо знакомы, что, скорее всего, так и было. В основном там присутствовали взрослые, хотя было и несколько подростков. А младшие дети уже плескались в бассейне. Я сказал себе, что преодолею страх, даже если это убьет меня. Лишь бы доказать отцу, что я не испуганный маленький ребенок, которым он меня считает. Все говорили мне, что я очень похож на него, только более худой. Во мне было пять футов девять дюймов росту, а в нем — шесть футов и два дюйма. Я ел так, словно внутри был пустым, и мне постоянно хотелось подкрепиться. А отец проводил все дни на пожарах или в тренажерном зале, поэтому он был сильным и мускулистым мужчиной.

Когда мы вошли в калитку, я осмотрел толпу и сразу же заметил Элен. Она стояла рядом со столиками с едой, расположенными в тени, в той части, где над двориком нависала крыша. Она расставляла принесенные соседями припасы, а увидев нас, сразу же направилась к нам. По дороге она схватила за руку темноволосую девчонку, которая в одиночестве стояла у заднего крыльца.

— Вы смогли прийти! — сказала она, когда они подошли к нам. У них обеих были одинаковые орехового цвета глаза и лица в форме сердца, и я решил, что девчонка была дочерью Элен. Щеки Элен раскраснелись, и она обмахивалась рукой, словно веером. — Ух, ну и жара! Могу я предложить вам что-нибудь выпить? Или облить вас ледяной водой? — Она выпалила все это так быстро, что у нас не было времени ответить. Она улыбнулась и обняла за плечи стоявшую рядом девочку. — Это Эмбер. А мой муж Том где-то скрывается. Возможно, в доме, рядом с вентилятором.

— Привет! — сказала Эмбер и подняла руку в знак приветствия.

Как и у матери, у нее были округлые формы, и они обе были одеты в сарафаны. Я старался смотреть Эмбер в глаза, что было не так просто, учитывая, что глубокий вырез ее сарафана оставлял открытым ложбинку груди.

— Это Лиз и Джейсон Хикс, дорогая, — сказала Элен. — И их сын Тайлер. Наши новые соседи. Я уже говорила тебе, что он будет учиться на втором курсе в Сехоме?

— Да, — сказала Эмбер и, глядя на меня, слегка закатила глаза, словно говоря: «Уж эти родители!»

— Привет, — сказал я, выдавив из себя улыбку.

— Ты такая хорошенькая, — сказала моя мать, обращаясь к Эмбер. Потом она повернулась к отцу: — Разве она не хорошенькая, Джейсон?

— Очень хорошенькая, — согласился он, окидывая Эмбер оценивающим взглядом.

На лице Элен появилось странное выражение.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросила меня Эмбер, не замечая или попросту игнорируя то, что говорили взрослые. Я кивнул и пошел за ней к переносному холодильнику, который стоял во дворике рядом с домом. — Здесь есть содовая, холодный чай или вода, — сказала она, доставая бутылку воды. А я взял банку с кока-колой.

Мы какое-то время помолчали, глядя на то, как детишки плещутся в бассейне. Потом Эмбер заговорила:

— Откуда вы переехали?

— Из Сиэтла, — ответил я, глотнув кока-колы. — Отца перевели на пожарную станцию в вашем городе.

— Он пожарный? Круто. А мой отец всего лишь продает страховки. — Она сделала паузу. — Ну, на самом деле он владелец страховой компании. Но это не то же самое, что спасать жизни людей.

— Наверное. Но моего отца все время нет дома. Он сутками торчит на работе. Иногда еще дольше.

— Это плохо, — сказала Эмбер, скорчив гримасу. — А что твоя мама?

— Она фармацевт, но работает на полставки, потому что не любит оставлять меня одного дома. Что очень глупо, потому что я навряд ли сожгу дом или выкину еще что-нибудь в этом роде.

Эмбер кивнула.

— Уж мне-то это знакомо. Моя мама все время трясется надо мной. Когда я пошла в детский сад, она устроилась работать в начальную школу, чтобы у нас совпадали каникулы. Она ходит за мной по пятам, но она милая, потому что печет печенье и стирает мои вещи. — Она снова скорчила гримасу, и я рассмеялся. Мне обычно было нелегко общаться с людьми, особенно с девчонками, но с Эмбер я чувствовал себя так, словно мы уже сто лет знали друг друга.

— И она все еще работает там? — спросил я.

— Да. Она секретарь. Она хотела найти работу в моей школе, но я сказала, что в этом случае просто убью ее. Но она, разумеется, член родительского комитета.

Мы еще помолчали, и на этот раз первым заговорил я.

— Может быть, хочешь что-нибудь съесть? — спросил я.

От одного только взгляда на столы, уставленные едой, у меня засосало под ложечкой, хотя за час до этого я проглотил дома сэндвич.

Эмбер проследила за моим взглядом, а потом быстро отвела взор в сторону, словно ее застали за тем, что она делает что-то плохое.

— Нет, спасибо, — сказала она более высоким голосом, чем тот, которым она говорила о своей матери. — Ты поешь, а я на самом деле не проголодалась. — Она допила воду, потом взяла со стола пластиковый стаканчик и наполнила его льдом из холодильника. — Я люблю жевать ледышки, как попкорн, — пояснила она, тряхнув стаканчик так, что кубики льда зазвенели.

— А-а, — сказал я. — О’кей.

Ее слова показались мне странными, но я никак не прокомментировал это, потому что мне хотелось продолжить наш разговор.

— Эй, Тайлер! — крикнул отец с другого конца лужайки, прервав ход моих мыслей. Он стоял около бассейна с бутылкой пива в руке. — Пора стиснуть зубы.

В его голосе прозвучала насмешка.

— Стиснуть зубы? — спросила Эмбер, заправляя за ухо прядь длинных темных волос. — О чем это он?

— Да, ерунда, — пробормотал я, ставя бутылку с недопитой кока-колой на стол.

Я поднял глаза и увидел, что отец тоже отставил свою бутылку и теперь направляется к нам с решительным выражением лица. У меня сжалось сердце, и кола, которую я только что глотнул, застряла в горле. Я огляделся по сторонам и увидел, что все вокруг были заняты, даже моя мама, которая сидела за столом рядом с Элен. У них обеих были в руках бокалы с белым вином, и они о чем-то оживленно разговаривали. Я мысленно попытался привлечь ее внимание, чтобы она вмешалась в происходящее.

— С тобой все в порядке? — спросила Эмбер, но прежде, чем я смог ответить, отец оказался рядом с нами. Он остановился в нескольких сантиметрах от меня, упершись руками в бока. Эмбер сделала шаг в сторону, но не ушла. И прежде чем я понял, что происходит, отец подхватил меня на руки, как младенца.

— Папа, стой! — закричал я срывающимся голосом. Я дрыгал ногами, пытаясь вырваться, но он повернулся и пошел к бассейну. — Папа, не надо! — взмолился я, продолжая брыкаться, но его руки были сильными и мускулистыми, и протестовать было бесполезно. Он пару секунд подержал меня над водой, глядя мне в глаза.

— Это только ради твоего же блага, — сказал он и бросил меня в бассейн на виду у всех собравшихся.

Я с головой ушел под воду, которая тут же защипала глаза и залила уши и рот. Я стал кашлять и задыхаться, пуская пузыри. Меня охватила паника, как в тот раз, когда стебли кувшинок обвили мои ноги. Вынырнув на поверхность, я открыл глаза и быстро заморгал. Как мог, я пытался удержаться на плаву, чувствуя, что меня вот-вот стошнит. Мускулы на лице напряглись, заставляя опуститься уголки губ.

«Только не плачь, черт возьми. Держись изо всех сил!»

Отец стоял у края бассейна, с удовлетворенным видом наблюдая за мной.

— Ну вот, — сказал он. — Все не так плохо, верно?

Я не ответил, с трудом пробираясь к бортику, куда уже подбежала моя мама.

— Ты в порядке, дорогой? — спросила она, кладя руку мне на спину, когда я поднялся по ступенькам и выбрался на лужайку.

Пришлось крепко уцепиться за поручни лестницы, чтобы не упасть. Все присутствовавшие прекратили разговаривать и стояли, уставившись на бассейн. На меня и на моего отца.

— Все нормально, — сказал я, отшатнувшись от матери.

Не поднимая головы, я взял у нее из рук полотенце и завернулся в него. Несмотря на жару, я дрожал, и струйки воды стекали по моим ногам. Шлепанцы слетели с ног, оставшись в бассейне, но мне было уже все равно. Я хотел только одного — убраться оттуда.

— Да будет тебе, Тай, — сказал отец, стоявший у противоположной стороны бассейна. — Не будь занудой!

— Пожалуйста, Джейсон, — оборвала его мать. — Хватит!

— Я сам решу, когда хватит, Лиз, — сказал отец, нахмурив брови и направляясь к нам.

Уголком глаза я заметил, что Эмбер посмотрела на мать, словно спрашивая: «Что нам делать?» Но Элен просто сжала губы и слегка покачала головой. Я не мог поверить, что мои родители начали ссориться на глазах у всех. Что это было первым впечатлением, которое они хотели произвести. Вот вам и начали с чистого листа.

— Мы просто валяли дурака, — сказал отец более сдержанным тоном, бросив взгляд на собравшихся, словно только сейчас заметив, что за нами наблюдают. — Отцы с сыновьями часто это делают. Верно, Тай?

Он весело рассмеялся, и его дружелюбие было таким убедительным, что люди, не знавшие его, могли принять все за чистую монету.

Я стоял молча, не отвечая и отказываясь смотреть на него.

И в этот момент калитка открылась, и появились новые гости. Все оживились, и напряжение, повисшее в воздухе, понемногу растаяло. Малыши снова принялись играть в бассейне, а взрослые, взяв в руки стаканы и положив себе еды, либо уселись в тени, либо расположились нежиться на солнышке. Кто-то включил музыку, и коренастый мужчина с черными волосами и дружеской улыбкой подошел к моему отцу. Если бы мне пришлось угадывать, кто это, то по тому, как он хлопнул моего отца по спине и повел его к столикам с едой, я сказал бы, что это был муж Элен, пытавшийся разрядить обстановку. Моя мать и Элен снова уселись за свой столик и продолжили разговаривать, склонившись друг к другу. Между глотками вина моя мать закусывала нижнюю губу и качала головой, словно пытаясь сдержать слезы.

Увидев это, я отошел подальше от них, опасаясь, что, если она расплачется, я не выдержу и разревусь сам. А этого я хотел меньше всего. Меня уже и так достаточно унизили. Я сел около изгороди и принялся ковырять траву своим большим пальцем, пока там не образовалась ямка. Я подумывал о побеге. Размышлял о том, как бы покинуть этот глупый маленький городок и вернуться в Сиэтл, даже несмотря на то, что там мне было некуда податься. Большей частью я всегда держался обособленно. У меня не было друзей, по крайней мере, настолько близких, чтобы они пригласили меня пожить у них. Я был слишком тихим и нерешительным, чтобы участвовать в драках, которые, похоже, так нравились мальчишкам моего возраста. Бабушка и дедушка с отцовской стороны жили в Южной Калифорнии, где вырос отец, и после очередной ссоры с ним, случившейся много лет назад, они с нами не общались. А родители матери — завели ребенка уже в зрелом возрасте, когда им было за сорок — теперь жили в сообществе престарелых в Бельвью, и там не разрешали селиться лицам, не достигшим пятидесяти пяти лет. Так что и там я не смог бы найти пристанище. Мне некуда было податься. И у меня не было никого, кто мог бы спасти меня. Я посмотрел на безоблачное небо, и в этот момент мне на лицо упала чья-то тень. Эмбер бросила шлепанцы на землю возле моих ног.

— Я подумала, может, они тебе нужны, — сказала она, усаживаясь на стул рядом со мной.

— Спасибо.

Я был слишком смущен, чтобы смотреть на нее, поэтому просто стянул с плеч полотенце и начал складывать его у себя на коленях. Было уже достаточно жарко, и мои волосы почти высохли.

— Наверное, трудно переезжать на новое место? — спросила Эмбер. — Я прожила здесь всю жизнь. В одном и том же доме, с одними и теми же людьми. Это так скучно.

Она фыркнула, и я не выдержал и коротко рассмеялся.

— Это, наверное, тоже трудно. А я здесь никого не знаю.

— Ну, ты знаешь меня, — звонко объявила она — А я просто классная.

Она улыбнулась, показав ровные белые зубы, и на ее пухлой щеке образовалась ямочка.

Я снова рассмеялся, и напряжение начало покидать меня. Покрутив в пальцах край полотенца, я мрачно взглянул на нее.

— Извини меня за то, что отмочил мой отец.

— Тебе-то за что извиняться?

Я пожал плечами.

Она помолчала несколько мгновений, потом спросила:

— Зачем он это сделал?

Слова «потому что он настоящий говнюк» чуть не сорвались с моих губ, но вместо этого я сказал то, что всегда говорила моя мать, когда отец вел себя как подонок.

— Он просто хочет, чтобы я был больше похож на него.

— А-аа. — Эмбер откашлялась и посмотрела на меня: — А ты?

— Что я?

— Похож на него?

Я взглянул на отца, который к этому времени расстался с Томом и уселся у бассейна рядом с женщиной в купальнике, который почти не скрывал ее большие сиськи. Она рассмеялась над какими-то словами отца, и тот как бы случайно коснулся пальцами ее голой ноги.

— Нет, — коротко сказал я Эмбер. — Не похож.

— Может, это и хорошо.

— Да.

Меня поразило то, что после десяти минут общения эта девчонка, похоже, уже понимала меня.

— Послушай, — сказала она. — Ты же хочешь есть, верно? Так пойдем поедим. Я скажу тебе, что выбрать вкусненького.

— Отлично, — отозвался я. — Спасибо.

Я снова застенчиво улыбнулся, выражая благодарность за ее дружелюбие. Было не важно, что она была на два года младше и что мы будем учиться в разных школах. В этот момент было ясно одно: Эмбер и я станем друзьями.

— Что ты скажешь по поводу этой? — спросила Эмбер, когда мы ходили по густому лесу, в который елочный питомник допускал публику во время праздника. Моя мама отправилась вместе с Брайантами в другую сторону на поиски большого дерева для них, а нам с Эмбер поручила выбрать елочку поменьше.

— Вы оба знаете, что мне нравится, — сказала она, отправляя нас на поиски.

По правде сказать, Элен придавала больше значения подобным вещам, чем моя мама. И если бы Элен, с которой они сдружились, не шпыняла ее, она и вовсе бы не стала ставить в доме елку. Но когда мои родители развелись через шесть месяцев после переезда в Беллингхэм, Брайанты фактически взяли нас с мамой под опеку. И она была глубоко признательна им за доброту. Как и я.

Я остановился и уставился на елочку, на которую указывала Эмбер. Это было пушистое дерево примерно одного роста с ней.

— Мне кажется, у мамы не найдется достаточно игрушек, чтобы украсить такое большое дерево, — сказал я.

— Она всегда может позаимствовать их у нас, потому что на чердаке хранится не меньше миллиона безделушек, — со смехом отозвалась Эмбер.

Ее щеки раскраснелись от мороза, и на носу ярко обозначились коричневые веснушки. Ее глаза сверкали от смеха. Я был счастлив, что по дороге в питомник мы смогли рассеять напряжение, воцарившееся между нами. Даже если мне пришлось солгать, говоря об их отношениях с Дэниэлом. Я так любил ее, что у меня щемило сердце. И я был готов на все ради нее, готов был сказать что угодно, лишь бы не потерять ее.

— Помнишь, как мы налили вина в кофейные чашки и залезли на чердак, чтобы выпить его? — спросил я.

— Бог мой! — воскликнула Эмбер. — Я совсем забыла про это. Сколько нам было лет?

— Ты училась на первом курсе колледжа, а я заканчивал предпоследний. Это было во время весенних каникул. Мы с ума сходили от скуки и решили попробовать, каково это — напиться.

— Точно. — Она засунула руки в карманы своей огромной лыжной куртки и начала подпрыгивать на месте, очевидно, чтобы согреться. И я с трудом подавил желание обнять ее. — Ты выпил всю чашку одним махом, за тридцать секунд. И так опьянел, что опрокинул коробку с игрушками.

Я поморщился и покачал головой, вспоминая, как коробка с грохотом упала и раздался звон бьющегося стекла.

— Я страшно испугался, что твоя мама убьет меня.

— Но я настояла на том, чтобы ты держал язык за зубами, и мама решит, что коробка свалилась сама по себе. Так оно и вышло. — Эмбер торжествующе посмотрела на меня, и я рассмеялся.

— Ты развратила меня. До встречи с тобой я никогда никому не лгал.

— Фу, ну надо же! — сказала она, ухватив дерево за верхушку и слегка встряхнув его. — Ну, ладно, твоей маме понравится эта елка. Сруби ее, и мы сможем пойти выпить это чертово какао, чтобы не отморозить свои задницы.

— Ладно, ладно, — ответил я, — ты любишь покомандовать.

Я поднял топор, который нес в руке, и склонился над деревом. Потом несколько раз ударил у основания, в то время как Эмбер стояла поодаль, сложив руки на груди и наблюдая за мной.

— Ты хочешь, чтобы я сделала все за тебя, старик? — спросила она. — Я не хочу, чтобы ты поранился.

— Это не смешно, — с улыбкой сказал я.

Именно это я любил в Эмбер больше всего. Она вынуждала меня серьезно относиться к себе. И заставляла меня чувствовать себя так, словно я был лучше.

— О, я большой весельчак. Я же просто классная.

Это было одной из наших любимых шуток после того, как она сказала мне эти слова на празднике в тот день, когда мы познакомились. Позже я признался ей, что это было одной из самых смешных вещей, которые я когда-либо слышал. Именно в тот момент я понял, что мы станем друзьями. То, что она сейчас сказала это, означало, что она окончательно простила меня за то, что случилось в августе.

— Умница, — сказал я, покачав головой и принимаясь снова за елку.

— Это лучше, чем быть тупицей. — Она снова подпрыгнула несколько раз, держа руки сложенными на груди и засунув ладони под мышки. — Как твой отец? Собираешься увидеться с ним во время каникул?

— Возможно. — Я изо всех сил ударил топором о ствол дерева, и оно наконец накренилось в сторону. — Полагаю, с ним все в порядке. Мы редко общаемся.

— А на работе ты с ним не видишься?

— Очень редко, — сказал я, взглянув на нее. — Мы работаем на разных станциях, так что видим друг друга только в крайних случаях, когда на пожаре требуется помощь еще одной бригады. Да и то лишь тогда, когда дежурим в одну смену.

— Понятно, — сказала Эмбер. — Он все еще живет с той цыпочкой… как ее зовут? Та, у которой вонючая серая кошка?

— Диана. И нет, он с ней порвал. Как обычно.

Как и моя мать, отец так и не вступил во второй брак. Вместо этого он постоянно менял женщин, большей частью гораздо моложе его. Некоторые даже были моими ровесницами. И оставлял позади себя целую череду разбитых сердец.

— Мне нужно перебеситься, — сказал он мне как-то незадолго до того, как я окончил школу. — Твоя мать подцепила меня совсем зеленым, и я больше на эту удочку не попадусь. Я провел слишком много лет, делая все, чего она захочет. Теперь пора подумать и о себе.

Он подмигнул мне, словно у нас с ним был общий секрет, и я не знал, что ему ответить на это. Я не отрицаю, что у отца был талант очаровывать женщин. Я в течение многих лет наблюдал, как он обращался с противоположным полом, когда мы проводили с ним выходные и ходили куда-нибудь ужинать. Он осыпал комплиментами, заставлял дам смеяться, небрежно касался пальцами их обнаженной кожи. И это почти всегда срабатывало. Они в конце концов оказывались в его постели.

— Мне жаль, — сказала Эмбер.

Я достаточно хорошо знал ее, чтобы понять, что она имеет в виду не то, что отец порвал с еще одной женщиной. Ей было жаль, что у меня с ним не было таких отношений, которые были с родителями у нее. Ей было жаль, что, возвращаясь домой после проведенных у него выходных, я запирался в спальне и хотел только одного — больше никогда не появляться там, не просыпаться по утрам, обнаруживая какую-нибудь полуголую постороннюю девицу на кухне, с которой мне приходилось вести тупую, неловкую беседу, пока он не заявлял, что ей пора уходить.

— Все в порядке, — сказал я, в последний раз ударив топором по стволу. Дерево упало, и я подумал еще об одной лжи, которую сказал Эмбер в машине. О том, что я ни с кем не встречаюсь. Это была ложь во благо, пытался внушить я себе, подхватывая елку за основание, в то время как Эмбер взялась за верхушку. Мы медленно пошли к сараю, где, как я надеялся, уже были наши родители. Я не встречался с Уитни, моей двадцатилетней соседкой, учившейся в колледже. Я просто спал с ней. Я познакомился с ней в прошлом сентябре, некоторое время спустя после нашей ссоры с Эмбер. Мы столкнулись на нашей парковке, когда она вынимала из машины свой рюкзак.

— Привет, — сказал я, подходя к ней. — Давай помогу.

Я улыбнулся, оглядывая ее стройную фигурку, прямые длинные темные волосы и такие же темные глаза миндалевидной формы. Короткое, красное, обтягивающее платье не оставляло место для фантазий, сразу подсказывая, что́ можно будет увидеть, если девушка наклонится.

— Все в порядке, — сказала она. — Я справлюсь.

— Вижу, — заметил я. — Просто я стараюсь произвести впечатление своими изысканными манерами. Так что позволь мне помочь.

Я протянул руку, взялся за ее рюкзак, и она тоже улыбнулась.

— Тайлер.

— Уитни Чо.

Она окинула меня взглядом, и я порадовался, что на мне все еще была рабочая униформа. Я пока еще только привыкал к тому, сколько женского внимания она притягивает.

— Ну что ж, Уитни Чо, ты не занята сейчас? Я только что закончил работу и подумываю о том, чтобы посмотреть кино. Хочешь присоединиться?

— Не знаю… мне вроде как нужно заниматься.

Она посмотрела вверх, по-видимому, на окна своей квартиры.

— Ну, ладно, — сказал я. — Пойду домой и постараюсь не думать о том, как я одинок.

Я притворно вздохнул и смахнул несуществующую слезу с глаз.

Она расслабилась и рассмеялась. А спустя пять минут мы уже сидели в квартире на моем диване перед включенным телевизором. Мы немного поболтали, и я узнал, что она учится на бизнес-менеджера, выросла в Бельвью и сейчас живет с тремя соседками в двухкомнатной квартире наверху. При этом ладит только с одной.

— У тебя есть бойфренд? — спросил я, вспоминая, как Эмбер сидела здесь, рассказывая про Дэниэла. И о том, как она резко сказала: «Ты просто ревнуешь». Я слегка съежился, и мое сердце стало стучать быстрее. Я положил руку на бедро Уитни.

— Нет, — ответила она. — Я люблю парней постарше.

Ее щеки зарделись, и, приняв это признание за приглашение, я поцеловал ее. Я придвинулся ближе, давая почувствовать мою эрекцию, и она не отшатнулась. А когда я положил ее ладонь на мою твердую плоть, она заколебалась, но не воспротивилась. Уитни закрыла глаза.

Все случилось очень быстро, и потом, когда девушка ушла домой, я лежал в кровати и думал о том, что заслуживаю чего-то такого. Чего-то приятного и необременительного. Без каких-либо обязательств. Потому что, по правде говоря, хотя Уитни и была молодой, горячей и доступной, она никогда не сможет стать для меня всем.

Она никогда не сможет стать Эмбер.

Эмбер

На Новый год шел снег, и обратная дорога в Пульман была еще опаснее, чем обычно. Из-за гололеда нельзя было обойтись без цепей на колесах, так что я порадовалась тому, что отец научил меня надевать их без посторонней помощи. После утомительной семичасовой езды — на час длиннее, чем обычно требовалось, — я открыла дверь в квартиру и увидела Дэниэла, растянувшегося на моей кровати и ожидавшего меня, как он и обещал.

— Привет, — сказал он, поднимаясь с кровати и вытягиваясь во весь свой шестифутовый рост.

— Привет, — сказала я и широко улыбнулась ему.

Уронив на пол свои сумки, я подпрыгнула и повисла на нем, обхватив ногами за талию. Он прижал меня крепче и уткнулся лицом мне в шею. Я сделала то же самое, и какое-то время мы молчали, вдыхая запах друг друга.

Я вспомнила о том, как увидела его впервые в прошлом июле. Он стал приходить в тренажерный зал в то время, когда я работала там. Мы улыбались и обменивались кивками, а иногда я замечала, как он смотрит на меня, когда я даю указания клиенту. И, наконец, я подошла к нему в баре и остановилась, положив руку себе на бедро.

— Вы размышляете над тем, чтобы нанять меня? — спросила я.

— Не совсем, — ответил он с улыбкой.

У него были короткие густые черные волосы и карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами. Его кожа была смуглой от природы, и я догадалась, что в его жилах течет испанская кровь. Он был мускулистым, но не чрезмерно, и на нем были свободные серые нейлоновые шорты и синяя майка.

— Тогда почему вы пялитесь на меня? — спросила я, выпрямляясь во весь рост.

Я не была ухоженной бездельницей — я приходила в тренажерный зал на работу, поэтому на лице не было косметики, по телу струился пот, а волосы были небрежно сколоты в пучок. Глядя на его бицепсы, я подумала, сможет ли он лежа поднять штангу столько же раз, сколько и я.

— Я Дэниэл, — сказал он, протягивая мне руку. Я на мгновение уставилась на нее, потом пожала ее и назвала свое имя. — Итак, Эмбер, не хотите ли заняться со мной скалолазанием в это воскресенье?

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы ответить. Я ожидала, что он пригласит меня на студенческую вечеринку или в бар, как сделало бы большинство моих сверстников. Именно по этой причине у меня никогда не было серьезных отношений с парнями. Те, с которыми я встречалась, были просто мальчишками во взрослом теле, а меня не привлекала перспектива долгосрочных отношений с подростками. Тот факт, что Дэниэл пригласил меня на такое необычное, требующее физических усилий занятие, сразу же выделил его из толпы.

Я приняла приглашение, и, пролазив весь субботний день по скалам, обливаясь потом, мы отправились в суши-бар, потому что, как выяснилось, это была любимая еда у нас обоих. Я узнала, что его полное имя Дэниэл Гарсия и он младший сын в семье. Его три старших сестры работали визажистами и втроем основали собственный бизнес в Лос-Анджелесе. А его родители продолжали жить в Денвере в окружении многочисленных родственников.

— У меня тридцать два двоюродных брата и сестры, — гордо объявил Дэниэл.

— Шутишь, — сказала я, помахав над тарелкой палочками для суши. — Этого не может быть.

Он рассмеялся и кивнул:

— Чистая правда.

— А как ты запомнил все их имена?

Я широко раскрыла глаза, пытаясь представить, каково это — быть частью такой большой семьи. У меня было только три кузена, причем все они жили в Орегоне, и мы с ними встречались очень редко.

— Бо́льшую часть из них зовут Джизус, поэтому все не так уж и сложно, — сказал Дэниэл.

Мы оба рассмеялись, а потом он стал рассказывать мне, что выбрал университет штата Вашингтон из-за того, что здесь замечательный медицинский факультет.

— Я хочу работать со спортсменами, — сообщил он. — Может быть, со временем даже с НФЛ.

— Не может быть! — воскликнула я. — А у меня мечта работать с командой «Сихокс».

— Тебе нравится футбол?

— Я его обожаю. Все детство я смотрела вместе с отцом футбольные матчи.

— Потрясно, — сказал Дэниэл. — Тогда нам нужно будет сходить на пару игр в этом сезоне.

— С удовольствием, — сказала я, не в состоянии проглотить больше ни кусочка из-за странного, порхающего ощущения внизу живота. Была только середина лета, и это было наше первое свидание, а он уже говорил о совместных планах на осень. Меня привлекла его внешность, но еще больше мне понравились его покладистость, ум и чувство юмора. И я была в восторге от того, что он, как и я, был целеустремленным человеком. Он знал, чего хочет, и был готов тяжело работать, чтобы достичь желаемого. А возбуждение, которое я чувствовала в его присутствии, говорило о том, что между нами возникло неоспоримое влечение.

Когда после ужина мы подошли к моему дому, Дэниэл взял мое лицо в свои ладони.

— Я прекрасно провел время, — сказал он, наклоняясь ко мне и легко целуя меня в губы. Сначала нежно, а потом все более настойчиво. Я почувствовала тянущее ощущение между ног и сделала то, чего никогда не делала на первом свидании. Я схватила его за руку и втащила в квартиру, а потом повела к кровати.

— Ты уверена? — спросил он, когда мы рухнули на кровать и я начала стягивать с него шорты. Он навис надо мной, опершись на обе руки, чтобы не раздавить меня своим весом.

— Да, — прошипела я.

Я хотела Дэниэла, и тот факт, что он заколебался, чтобы дать мне возможность самой принять решение, заставил меня хотеть его еще больше.

— У тебя есть презервативы? Я не думал, что…

— В тумбочке около кровати, — сказала я, притянув его к себе и поцелуем закрыв ему рот.

Я купила презервативы несколько месяцев назад, после нескольких многообещающих свиданий с парнем, с которым познакомилась на занятиях по биомеханике. Но в конце концов он признался, что у него есть девушка в Сиэтле.

Дэниэл выдвинул ящик тумбочки, достал квадратный пакетик из запечатанной коробки и положил его на матрас. Потом лег поверх меня и принялся целовать мою шею. Мы судорожно стянули одежду друг с друга, и его ладони принялись исследовать мое тело. Мои руки ответили ему тем же, поглаживая его плечи, спускаясь к тонкой талии, а потом еще ниже.

Он застонал, прижимаясь губами к моему соску, а его рука скользнула между моих ног. Он стал целовать мой живот, потом спустился ниже, лаская и пробуя меня на вкус. Я замерла, чувствуя, как внизу живота нарастает напряжение. Дэниэл тоже замер на несколько секунд.

— Посмотри на меня, — пробормотал он хриплым от возбуждения голосом.

Я послушно открыла глаза и посмотрела ему в лицо, а его рука оказалась там, где только что были его губы. Спустя мгновение я достигла пика наслаждения. Мое тело содрогалось от спазма, а перед глазами засверкали разноцветные огоньки. Дэниэл быстро надел презерватив и оказался внутри меня. Он начал ритмично двигаться, а потом задрожал и бессильно опустился.

Его ноги были сплетены с моими, наши тела были влажными от пота. Тяжело дыша, Дэниэл перекатился на бок и обнял меня рукой за талию. Потом поцеловал то, что было всего ближе к нему, — мой локоть.

— Вот это да, — сказал он.

Я тоже повернулась на бок лицом к нему и положила голову на его руку.

— Да уж, — откликнулась я с застенчивой улыбкой.

Я заколебалась, сказать ли мне то, что первым делом пришло мне на ум, и почувствовала, что должна поделиться с ним.

— Это был первый раз, когда я…

— У тебя никогда не было оргазма? — недоверчиво спросил Дэниэл.

— Нет, нет, — поспешно сказала я, — конечно, был. Но… как это сказать… никто не доводил меня до этого. — Я помедлила. — Мне всегда приходилось все контролировать самой.

Я не была девственницей, но отличалась большой разборчивостью в своих связях, и как только я оказывалась с парнем в постели, мне стоило непомерных усилий расслабиться и испытать удовольствие. Но с Дэниэлом все было по-другому. С ним я чувствовала себя в безопасности.

— О, это так трагично, — сказал Дэниэл, улыбнувшись и приподняв одну бровь. — Хочешь повторить?

Увидев его сейчас, после двухнедельной разлуки, я испытала те же ощущения, что и в нашу первую ночь. Я несколько минут крепко прижималась к нему, пока он наконец не поставил меня на пол. Он поцеловал меня, прижался лбом к моему лбу и прошептал:

— Как все прошло?

Мы в эти две недели постоянно обменивались сообщениями, но это было не то же, что разговаривать лицом к лицу.

— Я, вероятно, прибавила десять фунтов, но в остальном все в порядке.

Я отступила от него на шаг и похлопала себя по животу.

Все то время, которое я провела с родителями, я заставляла себя не вставать на весы, не желая портить себе настроение.

— Ты выглядишь такой же, какой и была, — заверил меня Дэниэл.

Он знал о моих прошлых проблемах и помогал мне не сходить с выбранного пути. Он понимал, что выбором карьеры я обязана желанию сохранить баланс, физический и умственный — сосредоточиться на том, чтобы быть здоровой и сильной, а не только худой. Его это волновало не так сильно, как моих родителей, которые опасались, что, став специалистом по спортивному питанию, я буду ходить по волоску между болезнью и выздоровлением.

— Тебе стоит заглянуть в свой холодильник, — сказал Дэниэл.

— Что? Зачем?

— Просто посмотри.

— Что ты сделал? — спросила я, направляясь в крохотную кухоньку в другом конце студии. Открыв холодильник, я обнаружила, что все полки забиты припасами, которых хватит на целую неделю. Там были мои обычные блюда — запеченный цыпленок, коричневый рис, салат из капусты, пакеты с нарезанными овощами и коробочки с греческим йогуртом.

— Детка, — сказала я, поворачиваясь к Дэниэлу. — Ты не был обязан делать это.

— Знаю, но мне захотелось. Я прикинул, что ты будешь слишком уставшая, чтобы что-то готовить сегодня вечером, так что, когда отправился за покупками для себя, я прикупил еды и тебе.

Дэниэл придерживался диеты не так строго, как я, но любил здоровую пищу, так что нам легко было найти общий язык в том, что касалось питания. Но, в отличие от меня, он каждую неделю устраивал себе «разгрузки», позволяя себе съесть чизбургер или целую пиццу пепперони. Но он постоянно занимался в тренажерном зале, поэтому на его весе такие отступления не сказывались. Не то чтобы мне было важно, как он выглядит. Он мог весить триста фунтов, и я все равно любила бы его.

— Ты так добр ко мне, — пробормотала я. — Клянусь Богом, моя мама нарочно готовила все, что я ела, с дополнительным количеством масла.

— Сомневаюсь, — сказал Дэниэл. — И помни, главное — умеренность, верно?

Я кивнула, подумав при этом, что хотя Дэниэл и понимал природу моей болезни, он не переживал это вместе со мной, как делал Тайлер. Поэтому до конца понять меня не мог. Он не видел меня, когда я выглядела как скелет, когда моя кожа была натянута на ребрах, а участки тела, соприкасавшиеся с одеждой, были натерты до красноты. Он не видел меня, когда я была на краю смерти. И сейчас, независимо от того, что я почти выздоровела, я знала, что анорексия останется частью меня, как цвет волос или рост. И мне нужно быть осторожной, чтобы снова не скатиться в болезнь.

Я встречалась с Дэниэлом уже больше месяца, когда поделилась с ним своей историей. Я рассказала, что мои проблемы с питанием начались очень рано. Так как при рождении я весила всего три с половиной фунта, я была на искусственном вскармливании, которое должно было поднять мой вес. Позже, когда я начала ходить, вместо молока мне давали высококалорийные питательные коктейли. Моя мать добавляла мне в рис масло, а в макароны — жирные сливки и сыр. И каждый вечер, стоило мне лишь выразить желание, мне давали на десерт мороженое.

И я все равно оставалась крошечной и худенькой по сравнению с другими детьми. Так что, когда мне исполнилось пять лет и я должна была начать ходить в детский сад, родители решили оставить меня дома еще на год, чтобы дать мне возможность подрасти. И когда я наконец пошла в школу, это их решение привело к тому, что я была самым старшим и в то же время самым субтильным ребенком в классе.

— Осторожнее с Эмбер! — часто кричала во время занятий миссис Бенсон, учительница физкультуры в младших классах. По просьбе моих родителей она не позволяла мне принимать участие в более активных играх, таких, как футбол или вышибалы, а вместо этого разрешала мне сидеть за ее столом и читать или рисовать, пока не кончится урок.

Другие дети, в особенности девочки, часто завидовали мне из-за такого особого обращения. «Хотела бы я быть такой крошечной, как ты», — часто говорили они мне. И мало-помалу я начала чувствовать себя так, словно я была особенной, немного важнее остальных детей из-за моего размера.

Но в шестом классе все изменилось. Я оставалась самой невысокой девочкой среди сверстниц, но за несколько месяцев превратилась в самую толстую. Это произошло так, словно кто-то щелкнул выключателем. Все дополнительные калории, которыми меня закармливали в течение многих лет, мгновенно стали превращаться в жировые клетки. С каждой неделей мое тело словно распухало, я округлялась и быстро вырастала из своей одежды.

— Не беспокойся, — говорила мама, когда ей приходилось отправляться со мной по магазинам за новыми вещами. Мой гардероб теперь в основном состоял из юбок и брюк на резинке и бесформенных, скрывающих живот топов. — Ты подрастешь, и все придет в норму.

— Но я не хочу быть толстой! — отвечала я, памятуя о том, как она всегда жаловалась на свой вес.

Мама постоянно сидела на какой-нибудь диете — низкокалорийной, или высокобелковой, или просто только на морепродуктах. Но это не приносило должного результата. Она теряла и снова набирала все те же двадцать фунтов, проклиная свой плохой метаболизм и вздыхая всякий раз, когда опять приходилось надевать «толстые джинсы», как она их называла.

— Радость моя, ты не толстая, — как-то сказала мне она. — Просто у тебя переходный возраст.

Я кивнула ей, но вес, который я набирала, наводил на меня панику. Мне казалось, что внутри моего тела образовался надувной шар, который распирал меня, заставляя одежду трещать по швам и разрушая то, из-за чего я чувствовала себя особенной. Если я стану такой же, как все, или даже толще, я стану обыкновенной, чего я никак не ожидала.

А спустя год после этого разговора с мамой, за несколько дней до того, как я познакомилась с Тайлером, я стояла напротив зеркала, которое висело на двери в моей спальне, рассматривая отвисший живот и мечтая о том, чтобы можно было взять ножницы и отрезать его.

— Отвратительно, — пробормотала я.

Я впилась ногтями в свое тело, терпя боль, насколько у меня хватало сил. И вспоминала о том, что случилось на прошедшей неделе в парке на северо-западном берегу озера Уотком. Дети толпились на мосту, ожидая своей очереди, чтобы прыгнуть в воду в глубоком месте, и там же стояла и я со своей подругой Хизер. И тут Британи Трипп, самая популярная девочка в классе с ее длинными черными волосами, синими глазами и стройным телом, влезла в очередь впереди меня вместе с двумя своими не менее популярными подругами. Все они были в крошечных бикини, подчеркивавших их загар и уже начавшие расти груди. Благодаря унаследованной от матери ирландской крови моя кожа обычно бывала лишь двух цветов — белоснежного или ярко-красного. На мне был закрытый купальник, надежно прикрывавший мое тело, в особенности грудь, которая за последние полгода увеличилась в размере в два раза. Хизер была голубоглазой блондинкой и занималась балетом. Она была худенькой и стройной и уже в то время была на голову выше всех наших одноклассников.

— Эй, — сказала Хизер. — Сейчас наша очередь.

— Как будто вас можно было не заметить, — фыркнула Британи. — Задница Эмбер занимает половину всей очереди. — Она подняла изящную бровь и взглянула на подруг. — Почему бы ей не сбросить сотню фунтов?

Мои глаза налились слезами, а горло перехватило, так что я даже не смогла ответить. Я не знала, как справиться с обидой. Бо́льшую часть жизни, когда люди говорили о моей внешности, это были приятные слова. «Посмотрите! Какая крохотная! И какая изящная!» — восхищались они. И единственное, что я смогла сделать, — это броситься к тому месту, где на траве лежали наши с Хизер полотенца. И даже оттуда я слышала, как смеются Британи и ее подружки.

— Не обращай на нее внимания, — сказала Хизер, догнав меня. — Она просто сучка.

Я познакомилась с Хизер в первом классе, когда ее семья переехала в наш город. Ее отец получил должность профессора в университете. И она вместе с младшей сестрой и родителями собиралась отправиться в поход на День труда, так что они должны были пропустить все праздничные мероприятия.

— Она права, — сказала я ей. — Я такая жирная.

— Прекрати. Вовсе не жирная.

Я закатила глаза и указала на свой живот, и Хизер покачала головой. Но она не понимала, каково это было — мечтать вырваться из собственного тела, мечтать, как я много раз мечтала с тех пор, как начала поправляться, заболеть какой-нибудь страшной, но не смертельной болезнью, которая магическим образом растопит жир на моем теле.

Вернувшись с озера домой, я тут же включила компьютер и набрала в поисковой строке фразу «как быстро сбросить вес». Я переходила с сайта на сайт, пропуская диеты, на которых в свое время сидела моя мама, и игнорируя статьи, в которых врачи писали, что худеть нужно медленно, на один или на два фунта в неделю. Я хотела стать худой немедленно.

Я набрала другую фразу: «Как стать самой худой среди подруг», надеясь отыскать помощь в достижении быстрого результата. И там я нашла множество способов побороть аппетит. Можно жевать резинку без сахара или кубики льда, можно пить охлажденную воду или горячий зеленый чай в любых количествах. Можно резать еду на сотни маленьких кусочков и жевать каждый кусочек по меньшей мере тридцать раз. На сайте были опубликованы фотографии стройных худых женщин, радующихся тому, что между их бедрами появился просвет. Там также были лозунги вроде «если ляжешь спать голодным и голодным проснешься, станешь на размер меньше» или «сохраняй спокойствие, и голод пройдет».

В тот вечер я не съела ни кусочка, снова и снова повторяя про себя эти лозунги. И я лежала в кровати с урчащим от голода желудком, чувствуя себя неожиданно сильной в своем решении сделать все, что угодно, лишь бы снова обрести прежние формы. Я сброшу вес, и тогда все снова станет отлично. Я снова стану самой стройной девочкой в классе, чтобы опять казаться особенной и чтобы всем нравиться. Британи и ее подруги начнут смотреть на меня с завистью, и я буду знать, что в глубине души они будут хотеть быть похожими на меня. Они даже могут попытаться узнать, что за диету я соблюдаю. Но я откажусь делиться с ними, чтобы они знали, каково это — чувствовать себя бессильным, испытывать отвращение к собственному телу. И мое тело станет для них идеалом, к которому нужно стремиться.

Я начала с того, что перестала завтракать. Потом я начала выбрасывать обед, который давала мне с собой в школу мама. А когда я ужинала вместе с родителями, стала держаться правила, которое было предложено на том сайте, — резала еду на множество маленьких кусочков и очень медленно их жевала. Часть кусков я прятала под гарниром, чтобы казалось, будто я съела больше, чем на самом деле. Уже через две недели я весила на десять фунтов меньше, а спустя еще неделю сбросила еще восемь фунтов. Мое лицо похудело, и к Дню благодарения я уже стала влезать в свою прежнюю одежду. А к Рождеству даже она висела на мне мешком. Я взвешивалась по десять раз на дню, и если стрелка указывала, что я набрала несколько лишних унций[6], я запиралась в своей комнате и делала приседания или прыжки до изнеможения. И я начала бегать, потому что на том сайте было сказано, что бег — самый эффективный способ сжечь лишние калории.

По мере того как мой вес становился меньше, количество получаемых мною комплиментов росло. И я снова почувствовала себя счастливой. И когда я пошла в колледж, даже старшие девочки, причем самые популярные, стали просить меня поделиться секретом, как оставаться стройной.

— Физическая нагрузка и умеренность в еде, — отвечала я им.

Чего я не говорила им, так это того, что я трачу все свое содержание и деньги, которые мне дарили на день рождения, на покупку единственного разрешенного препарата, помогающего сбрасывать вес. Я покупала его у одной из подруг Хизер по балетной школе. Я узнала об этом лекарстве на одном из моих любимых сайтов, на котором уверялось, что, принимая его, можно совсем забыть о еде. Препарат также давал мне сумасшедшую энергию, так что мне стало хватать всего нескольких часов сна в сутки. Я прятала таблетки в черных ботинках, хранившихся у меня в шкафу, и те часы, когда мне полагалось спать, проводила у зеркала, изучая свое тело, разглаживая кожу, которая все еще казалась мне жирной, и втягивая живот. И я пересчитывала ребра и радовалась тому, что между моими бедрами появился просвет, который не исчезал, как сильно ни старалась бы я сдвинуть ноги.

— Как ты думаешь, Британи Трипп толще, чем я? — как-то спросила я Тайлера.

Был вторник, и мы с ним сидели в гостиной, делая уроки. Его мама была на работе до шести часов вечера, и после этого у нее было назначено свидание с хирургом, так что Тайлер оставался ужинать у нас. Я уже решила, что для виду я съем два крохотных кусочка цыпленка, четыре маленьких помидорчика и четверть нарезанного листового салата. Тогда родители не смогут сказать, что я ничего не ела. Потому что я смогу возразить им. Они оба беспокоились из-за того, что я мало ем, и мама даже отвела меня к врачу, которому я соврала о том, сколько калорий в день я потреб — ляю. И он поверил, что я толще, чем была на самом деле, потому что я воспользовалась советом, прочитанным все на том же сайте. Я надела много одежды и ботинки с толстой подошвой и положила несколько кусочков свинца в карманы джинсов. И когда медсестра сказала, чтобы я встала на весы, они показали вполне разумный вес. И с того дня я стала есть всего один раз в день за ужином, чтобы отвязаться от родителей.

— Ты не толстая, — сказал Тайлер, на минуту оторвавшись от учебника и оглядывая меня. — Если на то пошло, тебе не повредит немного прибавить в весе.

— Ни за что, — ответила я. — Я хочу потерять еще не менее десяти фунтов.

Потеряв их, я стала бы весить меньше ста фунтов, а как было сказано на моем любимом сайте, единственный приемлемый вес мог исчисляться лишь двузначным числом.

— Ты с ума сошла. — Тайлер покачал головой, и его длинные светлые волосы упали ему на глаза. — Если ты еще похудеешь, ты просто аннигилируешь. Как твои сиськи.

— Эй! — сказала я, лягнув его в ногу. — Веди себя прилично!

Я сложила руки на груди и сгорбилась, хотя и знала, что он прав. С тех пор как мы с Тайлером познакомились, моя грудь с размера D уменьшилась так, что бюстгальтеры размера А стали велики. И втайне я была рада этому, потому что парни перестали бросать на меня странные взгляды.

— Я не это имел в виду, — идя на попятный, сказал Тайлер. — Ты по-прежнему хорошенькая и все такое, но ты здорово исхудала.

— Я знаю, — согласилась я. — Но это только потому, что мне это было нужно. Еще десять фунтов, и я буду выглядеть идеально.

— Как бы ты ни выглядела, для меня ты всегда идеальная, — признался Тайлер и тут же отвернулся, чтобы я не видела его лица.

— Спасибо, — сказала я.

Я была очень довольна. Он всегда знал, что и когда сказать.

Конечно, когда я поделилась с Дэниэлом этой историей, я преподнесла ее как забавный случай и не упомянула о том, что Тайлер назвал меня идеальной. Дэниэл знал, что моим лучшим другом был парень, потому что Хизер переехала в Сан-Франциско после первого курса колледжа, и Тайлер остался единственным, с кем я проводила больше всего времени.

— И между вами никогда ничего не было? — спросил меня Дэниэл, когда я рассказала ему о дружбе с Тайлером.

— Нет, — ответила я, хотя это было не совсем правдой. Но я, безусловно, не спала с ним, а именно об этом, как я решила, меня и спрашивал Дэниэл. — Он мне как брат.

— Это здорово, — сказал Дэниэл.

Он никогда больше не упоминал об этом. И я не стала рассказывать ему о ссоре, которая случилась у меня с Тайлером в прошлом августе. Я решила, что нет смысла поднимать этот вопрос.

Закрыв дверцу холодильника, я подошла к Дэниэлу и обняла его за талию.

— Знаешь, что плохого в умеренности?

— Ммм, — улыбнулся он. Протянув свою длинную руку, он положил ее мне на ягодицы. — Не уверен, что знаю.

Я поцеловала Дэниэла, скользнув кончиком языка по его губам.

— Сейчас я тебе это покажу, — сказала я, и спустя несколько мгновений наша одежда оказалась на полу, и мы принялись поздравлять друг друга с возвращением домой.

Тайлер

— Хикс!

Громкий голос Мейсона гулко прозвучал в туалете, отражаясь от стен. Я стоял у раковины и мыл руки, прокручивая в уме последние несколько часов, которые провел с Эмбер и обеими нашими семьями предыдущей ночью. Это был канун Нового года, и мы смотрели полуфинальный матч первенства колледжа по футболу, играли в покер и пили шампанское. Я все еще видел перед глазами ее веснушчатое лицо и искрящиеся глаза, когда она смеялась и старалась заставить своего отца поверить в ее блеф. И если бы я постарался, то почти почувствовал бы, как ее тело прижалось к моему, когда мы обнялись на прощание.

— Что? — отозвался я, схватив несколько бумажных полотенец, чтобы вытереть руки.

— К нам поступил звонок. Пожар в доме на Джефферсон-авеню.

— Сколько жертв? — спросил я, бросая полотенца в мусорную корзину.

Я повернулся и увидел, что Мейсон стоит на пороге, положив мускулистую руку на дверь. Моему напарнику было тридцать два года, он был колумбийцем по происхождению и являлся обладателем широких плеч и накачанного тела, которое он поддерживал в форме благодаря тому, что употреблял большое количество протеина и дважды в день занимался в тренажерном зале. Стоя рядом с ним, я чувствовал себя почти невидимкой в глазах любой женщины, которая могла оказаться поблизости. Но если эти дамы думали, что у них есть хотя бы малейший шанс заполучить Мейсона, их ждало жестокое разочарование. Он был счастливо женат на Джие, невысокой искрометной барышне, которая, как я уже говорил Эмбер, недавно родила ему дочь. Я не сомневался, что если какая-нибудь женщина попытается покуситься на ее мужа, Джия, несмотря на маленький рост, уложит ту на обе лопатки.

— Пока не известно, — сказал Мейсон, улыбнувшись и хлопнув ладонью по стене. — Собирай свои манатки, приятель. Нас ждут большие дела!

Он вздернул подбородок и запел фальцетом «Если бы я знал, как спасти жизнь».

Я хмыкнул и покачал головой, стараясь прогнать мысли об Эмбер, чтобы сосредоточиться на предстоящей работе. И это было главным, как сказал мой первый инструктор, когда я только начал учиться на фельдшера «скорой помощи». Если ты не сосредоточишься, люди умрут. Вот так все просто.

— Итак, хорошо провел вчерашнюю ночь? — спросил Мейсон, когда мы уселись на переднее сиденье кареты «скорой помощи» и он включил зажигание.

Мой напарник знал, что я попросил выходной исключительно из-за того, чтобы провести его с Эмбер, поскольку она планировала уехать уже на следующий день. Я редко признавался кому-нибудь в своих чувствах, но в последний год, сидя с Мейсоном по ночам в ожидании вызова, я начал рассказывать ему о нашей с Эмбер дружбе. О том, как мы познакомились и как были дружны в старших классах, и мой напарник просто догадался — и был совершенно прав, — что я питаю к девушке далеко не дружеские чувства.

— Как все прошло?

Мейсон так резко повернул, что мне пришлось упереться рукой в приборную панель.

— Вроде нормально, — сказал я, не желая признаваться в том, что мое сердце сжалось от тоски, стоило мне увидеть Эмбер на кухне в день ее приезда. И в том, что от одного ее запаха у меня подкосились ноги. И в том, что при малейшем ее прикосновении у меня перехватывало дыхание, и я начинал размышлять о том, что вдруг ее чувства ко мне наконец чудесным образом изменились и стали чем-то более глубоким. Ради моего напарника — и ради себя самого — я должен был притворяться, что мне достаточно ее дружбы.

— Она все еще живет с тем парнем?

— Да, — коротко ответил я.

— Прости, приятель, — пробормотал Мейсон.

Машина с визгом пронеслась на красный свет светофора и резко свернула на Джефферсон-авеню.

Я промолчал и уставился на красные пожарные машины, уже заполонившие улицу, радуясь, что не мне придется сражаться с огнем. Раньше я подумывал о том, чтобы последовать примеру отца и стать пожарным, но лишь потому, что я был еще слишком молод, а он всячески пытался заставить меня поверить в то, что у меня нет другого выбора.

— Ты должен ухватить этот мир за яйца, сын, — говаривал мой отец, положив свою толстую руку мне на шею. — Дай им понять, кто здесь босс! Мы вдвоем сделаем это! Команда Хиксов, на выезд!

До того как мы переехали в Беллингхэм и мои родители развелись, я с энтузиазмом кивал в ответ на подобные заявления. Но при этом у меня сводило желудок от страха, что я не оправдаю надежд отца. Я был мальчуганом, который относил умирающих пчел из дома на улицу и клал их в тенек, чтобы они провели последние минуты своей жизни мирно, в привычном для них окружении. Мальчуганом, который с трудом сдерживал слезы при виде бездомной собаки, бредущей по оживленной улице. Мальчуганом, который отдал свой любимый сэндвич с индейкой и сыром бездомному бродяге, сидевшему в одиночестве на скамейке в парке. Мальчуганом, чей отец, глядя на его нерешительность во всем, постоянно говорил, что он должен быть сильным.

Я поморщился, вспомнив тот день, когда решил, что ни за что не смогу выполнять ту работу, которую делал мой отец. Мне было тринадцать, и отец взял меня с собой в больницу, чтобы навестить дядю Кертиса. Он был лучшим другом папы, и они оба были на пожаре, когда одна из стен здания рухнула. Отец пострадал не сильно, но у Кертиса были ожоги третьей степени, и у него обгорело восемьдесят процентов тела. Я до сих пор помню запах антисептика в ожоговом отделении, который я почувствовал, едва мы вышли из лифта. Я помню пожарных, которые толпились в комнате ожидания, и рыдания Кристин, жены Кертиса. Она сидела на стуле, закрыв лицо руками, но когда появились мы с отцом, подняла голову.

— Привет, дорогой, — сказала она, протянув ко мне обе руки. Я нерешительно подошел к ней и позволил обнять себя. Когда мои родители были на работе, я проводил весь день в доме Кертиса и Кристин вместе с их дочерью Трейси. Мне нравилось общество Трейси, особенно когда мы запирались в кладовке и она разрешала мне поднять ее рубашку и потрогать начинавшую расти грудь. Она была первой девочкой, с которой я целовался.

Сейчас Трейси, с заплаканным лицом, сидела рядом с матерью, уставившись в пол. Ее черные волосы были небрежно завязаны в хвост, а худенькие плечи дрожали. Я не знал, что сказать.

— Можем мы с Таем повидать его? — спросил отец у Кристен, и она кивнула.

Я еще раз неловко обнял Кристен, и она крепко прижала меня к себе, впившись ногтями в мою спину. Казалось, что она отчаянно искала поддержку, которую я не знал как предложить.

Кертис — или то, что осталось от него, — лежал на кровати, не шевелясь. Волосы и брови сгорели, а единственная уцелевшая на теле кожа была красной и воспаленной. Остальные участки тела были обугленными и черными и блестели от какой-то мази. Частично его тело покрывали марлевые повязки. Его глаза были закрыты, к вене была присоединена капельница, а изо рта торчала трубка, через которую в его легкие поступал кислород. Он выглядел ужасно, как какой-нибудь монстр.

— Привет, дружище, — сказал отец, подходя к кровати, на которой лежал его лучший друг. Он судорожно глотнул. — Это я и Тай. Он хотел повидаться с тобой.

Я прижался к двери и затряс головой, когда отец жестом велел мне приблизиться.

— Иди сюда, — сквозь зубы прошипел отец.

Он резко помрачнел, а во мне взметнулся страх от такого явного неподчинения отцу, в воздухе висел запах горелого мяса, и внезапно у меня скрутило желудок. Я бросился к мусорной корзине, и меня вырвало. Меня рвало до тех пор, пока внутри уже ничего не осталось.

Когда я наконец выпрямился, я посмотрел на отца.

— Прости, — пробормотал я.

Мои глаза слезились, а горло жгло огнем. И я старался не смотреть на Кертиса, опасаясь, что мне опять станет плохо.

Отец сделал шаг и схватил меня сзади за шею своими жесткими, толстыми пальцами.

— Черт, — прошипел он и повел меня из комнаты. По дороге домой, сидя в машине, отец читал мне проповедь о братстве и ответственности перед друзьями.

— Будь мужчиной, сын, — говорил он. — Это единственное, чего я хочу от тебя.

И даже сегодня я мог слышать презрение, звучавшее в голосе отца. И я чувствовал стыд, который навсегда поселился в моем сердце.

— Ты готов? — спросил Мейсон, прерывая ход моих мыслей.

Он припарковался как можно ближе к месту происшествия. Я кивнул, глядя на дом, который был уже весь охвачен пламенем. И я подумал о том, что здание, наверное, уже нельзя спасти. И о том, смогли ли люди, находившиеся в нем, выбраться из пламени. Или смогли ли пожарные спасти их. И я надеялся, что единственным, что превратится в пепел, были эти стены. С годами я понял, что моя реакция при виде Кертиса была не следствием того, что я не смог справиться с шоком. Просто я испугался, что, если пойду по стопам отца, я закончу так же. Я буду лежать, обгоревший, на больничной койке и, как Кертис, скончаюсь через три дня. И случилось так, что мне суждено помогать таким людям, как он, помогать пострадавшим в несчастных случаях.

Сообщив диспетчеру, что мы прибыли на место происшествия, мы с Мейсоном обежали карету «скорой помощи», открыли задние дверцы и вытащили каталку. Схватив все необходимое, мы побежали по улице к горевшему дому. Я успел окликнуть одного из пожарных.

— Сколько?

— Всего один, — сказал пожарный, указывая на двор соседнего дома.

Восемь пожарных стояли вокруг полыхавшего дома; четверо из них держали длинные шланги, пытаясь потушить пламя, языки которого вздымались высоко к небу. Еще один пожарный стоял на коленях возле лежавшей на траве миниатюрной женщины.

— Что у нас? — спросил Мейсон, когда мы подбежали к ним.

— Надышалась дыму. Женщина, без сознания, примерно двадцать лет. Дыхание ровное, но хриплое. Соседи говорят, что ее зовут Молли. Больше никого в доме не было.

Пожарный поднялся и отошел, уступая мне место, и я взялся за дело. Сначала проверил пульс. Он был ровным и сильным, что было хорошим знаком. Потом я взял у Мейсона кислородную маску и прижал ее к носу и губам женщины.

— У нее легкие ожоги на крыльях носа, — сказал я.

Я осмотрел все тело и нашел несколько ожогов на лодыжках. Они были красные и вздувшиеся — похоже на вторую степень. Потом я произвел все обычные действия — проверку дыхания и циркуляцию крови.

— Цвет кожи неплохой.

Мейсон надел на руку Молли манжету, чтобы измерить давление, и внезапно она начала кашлять, судорожно схватившись рукой за кислородную маску. Она открыла глаза и стала отчаянно крутить головой, пытаясь сообразить, где находится.

— Все в порядке, — сказал я, дотронувшись до ее руки кончиками пальцев, чтобы успокоить беднягу. — С вами все будет хорошо. Вы пострадали во время пожара, но сейчас вы в безопасности. Постарайтесь лежать спокойно.

Она еще немного покрутила головой, но было похоже, что она услышала мои слова, потому что вскоре затихла, и лишь глаза на ее лице с беспокойством оглядывали нас. Я положил руку ей на плечо, а Мейсон уверенно ввел иглу в вену на ее правой руке.

— Мы сейчас поставим вам капельницу и введем обезболивающий препарат.

Я знал, что ее легкие сейчас воспалены, и мне прежде всего нужно было удостовериться, что она не отравлена угарным газом или цианидом, образовавшимся при горении строительных материалов, которые могли быть использованы для отделки дома. Такое отравление могло легко привести к летальному исходу, но то, что она была в сознании, было хорошим признаком. Но нам нужно было как можно быстрее доставить ее в больницу, чтобы врачи могли провести все необходимые анализы.

— У вас ожоги на ногах, но не беспокойтесь, они кажутся не такими уж страшными. Мы позаботимся о вас, — сказал я.

Она кивнула, не сводя глаз с моего лица. Я улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело обнадеживающе.

— Я просто проверяю, нет ли у вас переломов, — добавил я, ощупывая ее руки, ребра, бедра и ноги. Все кости, казалось, были целы. Я посмотрел на Мейсона, который закончил устанавливать капельницу. — Можем трогаться?

— Да, — кивнул Мейсон. Он пододвинул каталку вплотную к нам. — Держись, милая, — сказал он. — Сейчас мы поднимем тебя и положим на волшебные носилки. И кто знает… может быть, Тайлер окажется твоим прекрасным принцем.

Он подмигнул Молли, которая была еще не в том состоянии, чтобы понимать шутки. Мейсон решительно пытался сосватать мне всех симпатичных незамужних пациенток, с которыми нам приходилось иметь дело. Иногда это раздражало, но я знал, что напарник просто хочет для меня такого же семейного счастья, какое было у них с Джией. Я тоже хотел этого, но какие бы женщины ни встречались мне, в глубине души я сравнивал их с Эмбер, и это сравнение было не в их пользу.

Я понял, что хочу работать в «скорой помощи», девять лет назад, когда родители Эмбер куда-то уехали, и я нашел ее в бессознательном состоянии, лежавшей на ворсистом голубом ковре рядом с кроватью. Я помню, как плакал, когда позвонил по номеру 911 и сказал диспетчеру, что она не дышит. Я помню, как приехали парамедики, как они докладывали по рации о ее состоянии, чтобы врачи в отделении «скорой помощи» знали, чего ожидать. Я наблюдал, прижав руку к губам, как они делали ей искусственное дыхание, и когда они смогли запустить ее сердце, я подумал, что это именно то, чем я хотел бы заниматься в жизни. Спасать людей.

У меня на глазах выступили слезы, когда я вспомнил ужас, который охватил меня в ту ночь. Больше всего на свете я боялся потерять Эмбер, но я, как мог, скрывал это от нее. Когда она летом рассказала мне про Дэниэла, это чувство охватило меня прежде, чем я успел взять себя в руки. А ее слова «ты просто ревнуешь» не только причинили мне боль, но и заставили осознать, что это правда. И к тому же я понял, что я не такой хороший актер, как мне казалось. Мне удалось удержаться и не упасть перед ней на колени, умоляя о любви, только благодаря тому, что я попросил ее немедленно уйти, а сам закрылся в спальне и стал лупить кулаком по дубовому шкафу, пока на костяшках не образовались синяки.

Я был счастлив, что нам удалось преодолеть возникшее между нами напряжение. Потому что правда заключалась в том, что я не мог представить себе жизни без нее. При первой же нашей встрече что-то во мне навсегда изменилось. И я не переставал надеяться, что однажды это что-то изменится и в Эмбер.

В шесть часов утра, спустя четыре часа после того, как Мейсон и я благополучно доставили Молли в больницу, закончилась наша смена. Уставшие и молчаливые, мы вернулись на станцию, чтобы убраться в машине и пополнить запасы медикаментов. Когда с этим было покончено и мы направились к собственным автомобилям, Мейсон взглянул на свой телефон и сказал:

— Не хочешь заглянуть к нам? Джия говорит, что печет вафли.

— В самом деле? — спросил я, отлично зная, что ее кулинарные изыскания ограничивались приготовлением макарон с сыром.

Мейсон ухмыльнулся:

— Ну, возможно, она просто разогревает вафли в тостере. Но главное ведь — благое намерение. Может быть, она даже ухитрится не сжечь их.

Я рассмеялся, подумав о пользе того, что для поддержания сил мой напарник в основном питается протеиновыми коктейлями и готовыми запеченными куриными грудками, которые покупает оптом у местного мясника.

— Ну, ладно, — сказал Мейсон. — Увидимся позже.

— Не сомневайся.

Выехав на шоссе, я прибавил скорость, размышляя, что, несмотря на усталость, я вряд ли смогу уснуть. Я часто чувствовал себя взвинченным после работы. Словно через меня пропускали электрический ток, и я мало что мог сделать, чтобы сбросить напряжение. Мое обучение в медицинском колледже помогло мне понять, что приступы паники, с которыми я боролся еще с детства, были следствием каких-то химических реакций в мозге. Что моя реакция на стресс была обусловлена особой физиологией. Но по мере того, как я становился старше, особенно после выматывающих нервы рабочих дней, когда нам приходилось иметь дело с тяжелыми случаями, ощущения, которые я испытывал, становились не только психологическими, но и физическими. Мне стало не хватать дыхания, мускулы начинали болеть, а кожа горела огнем, словно ее посыпали горячими углями. О том, что иногда эти ощущения становились просто невыносимыми, я никогда никому не говорил — ни Мейсону, ни матери, ни даже Эмбер. Я просто пытался изо всех сил побороть их, чтобы они не могли управлять мною.

И сейчас, сжимая руль, я почувствовал, как мускулы на ногах напряглись. Непроизвольно я сильнее нажал на газ. Не включая поворотные огни, я перестроился в другой ряд, едва избежав столкновения с белым седаном. Я ссутулился и стал размышлять, смогу ли я превзойти свой рекорд и доехать от станции до дома меньше чем за десять минут. И для этого мне нужно было разогнаться до ста миль в час. Взглянув на спидометр, я увидел, что он уже показывает восемьдесят.

Я почувствовал, как напряжение в теле возрастает вместе с увеличением скорости до девяноста миль в час. Прошмыгнув под носом у красного «фольксвагена», я снова перестроился, чтобы не прозевать нужный поворот. Я услышал, как мне сигналят, и резко затормозил. По мере того как скорость падала, мое сердцебиение становилось реже. Эта сумасшедшая гонка, завершающаюся выбросом адреналина, была единственным способом для меня сбросить напряжение и расслабиться.

Я жил всего в нескольких кварталах от шоссе. Это была маленькая квартирка с одной спальней, и в крохотной гостиной с трудом помещался небольшой диванчик, который я приобрел на распродаже всего за пятьдесят долларов. В обеих комнатах на стенах висели плазменные телевизоры. На полу в спальне лежал матрас, и вместе с ванной и кухней это было всем, что мне требовалось.

Сейчас, в свои двадцать пять лет, я иногда задумывался над тем, чтобы найти более комфортабельное жилье, подходящее для взрослого человека, что бы это ни значило, но моя квартирка была дешевой, и соседями были в основном студенты, что меня очень устраивало, учитывая мой сумасшедший график. Я большей частью дежурил по ночам. Днем, когда я спал, они все были на занятиях, а по ночам обычно гудели до утра. Хотя они все знали, что я парамедик, и иногда ломились в мою дверь, когда кто-нибудь из них напивался до потери сознания, и они хотели удостовериться, что он не умрет.

Припарковавшись на маленькой стоянке позади дома, я открыл входную дверь и, оказавшись в квартире, сразу же направился на кухню в поисках еды. В холодильнике пылилась только одинокая пицца, и я сунул ее в микроволновую печь, а сам пошел в ванную, чтобы переодеться.

Я проглотил пиццу, стоя рядом с умывальником, выпил стакан воды и, войдя в спальню, рухнул на кровать, подложив под спину несколько подушек. Включив телевизор, больше для фона, я увидел в новостях репортаж о пожаре, случившемся где-то в Такоме. И сразу же подумал о Молли. Мне было интересно, как она себя чувствует. Это часто бывало самым тяжелым в моей работе. Я не знал, что происходило с людьми, которых я отвозил в больницу. Хотелось думать, что с ней все в порядке. Я должен был убеждать себя в этом, чтобы иметь силы для того, чтобы продолжать делать то, что делаю.

Потом я стал думать о том, что сейчас делает Эмбер. Она сейчас с Дэниэлом или уже в тренажерном зале, готовится приступить к работе? Я схватил телефон, собираясь отправить ей сообщение, но потом вспомнил, что дал себе слово выжидать хотя бы пару дней после того, как мы виделись последний раз. Я не хотел, чтобы Эмбер думала, будто я все время думаю только о ней. Хотя это было правдой. Но ей было необязательно это знать.

Вместо этого я начал вспоминать о том, как Эмбер провела почти три месяца в больнице на второй год обучения в колледже. Врачи сразу же стали кормить ее через трубку, чтобы она не умерла от истощения. И я вспомнил, как случайно подслушал, как один из фельдшеров сказал, что это один из самых тяжелых случаев анорексии, которые он когда-либо видел. И что некоторые онкологические больные весили больше, чем Эмбер, даже после нескольких сеансов химиотерапии.

— Что было последним, что ты помнишь? — спросил я Эмбер, когда она уже немного пришла в себя и могла говорить. Я бывал у нее каждый день после занятий, сидя просто рядом с ее кроватью, неважно, спала ли она или бодрствовала. И когда она спала, я наблюдал за ней. За тем, как дрожат закрытые веки, как ее кости выпирают под больничной сорочкой.

Но в тот день, когда она очнулась после недельного пребывания в больнице, она повернула голову, чтобы посмотреть на меня, и сдернула с лица кислородную маску.

— Я помню, как поднималась по лестнице и у меня кружилась голова, — ответила она. — А потом… я очнулась уже здесь. — Она перевела взгляд на торчавший у нее из груди катетер. — Скорее бы они убрали эту трубку. Я чувствую, как я из-за нее толстею.

— Ты шутишь? — возмутился я. Вскочив со стула, я ухватился за спинку кровати. — Из-за отказа от еды ты сюда и угодила. Ты не смеешь снова делать такие глупости, поняла? Это убьет тебя. Уже чуть не убило.

— Меня погубит лишний вес, — прошептала она.

И тут я не удержался и расплакался. Не тихо и молча. Я рыдал в голос. Мои плечи тряслись, и слезы текли по щекам, скатываясь ей на руку.

— Ты не умрешь, — проговорил я надтреснутым голосом. — Поняла? Ты единственный человек, который что-то значит для меня. Ты обязана поправиться.

Она закрыла глаза и отвернулась, чтобы не видеть меня. Я снова сел на стул и попытался взять себя в руки.

— Я никуда не уйду, — запальчиво сказал я, шмыгнув носом. — Ты не можешь заставить меня.

При этих словах она рассмеялась. Это был сухой, надорванный смех.

— Сколько тебе лет, шесть? Не будь ребенком. Со мной все будет в порядке. Я поправлюсь.

— Обещаешь?

Она снова повернулась и посмотрела на меня.

— Да. Нет. Наверное. — Она вздохнула. — Не знаю. Я чертовски устала и не могу решить так сразу.

— Давай заключим договор, — сказал я, когда мне в голову неожиданно пришла идея.

— Какой? — спросила она с подозрением.

— Если ты будешь делать все, что тебе говорят врачи, я имею в виду групповую терапию, разговоры с психологом и прочее, и если ты снова начнешь есть, я с шиком отвезу тебя на мой выпускной бал. Надену смокинг, найму лимузин и все такое прочее.

— Это становится интересным — сказала она, приподняв правую бровь.

Ее дыхание было затрудненным. Врач сказал, что ее сердце все еще не оправилось после того приступа, когда я нашел ее лежавшей на полу. В результате большой потери веса сердечная мышца ослабла, как и все остальные мускулы. Эмбер пропустила столько занятий из-за состояния здоровья, что это было похоже на то, что ей придется остаться на второй год. И она закончит колледж только в девятнадцать лет, что означало, что в университет она поступит лишь в двадцать. Родители показывали ее разным врачам и консультантам, отчаянно нуждаясь в посторонней помощи, чтобы заставить дочь есть.

— Ты никогда не бывал на танцах. Ты всегда говорил, что это занятие для идиотов или для чирлидирш.

— Знаю. И это должно показать тебе, что я серьезно настроен сделать все, что угодно, лишь бы помочь тебе выздороветь.

Она была права, я всегда считал, что танцы в школе предназначены только для самых популярных ребят, а не для таких парней, как я, которые предпочитают проводить пятницу у телевизора, смотря документальные фильмы, а не в полумраке в пропахшем потом спортивном зале, притворяясь, что им жутко весело. Эмбер же обожала танцы. И если мне пришлось бы идти на выпускной бал, я не хотел бы пойти туда ни с одной другой девушкой. Я протянул руку.

— Договорились?

Она минуту молча смотрела на мою руку. Ее глаза немного оживились, и наконец она слабо кивнула. Она протянула исхудавшую руку, чтобы пожать мою.

— Заметано. Но тебе придется там танцевать, а не подпирать стены, глядя на остальных.

Я согласился, и когда Эмбер стала понемногу поправляться, ее психическое состояние тоже стало меняться к лучшему. Она попала в больницу в начале января, а вышла из нее лишь в конце марта, потому что в начале лечения, несмотря на наш уговор, она выдернула катетер, через который ее кормили. И ее не раз заставали за тем, что она вызывала рвоту после того, как медсестра насильственно ее покормит. Так что процесс был нелегким, и она набрала в больнице всего двенадцать фунтов. Но по возвращении домой она стала посещать психотерапевта и группу для людей, страдающих пищевыми расстройствами. И к выпускному балу она уже выглядела больше похожей на ту Эмбер, которую я знал и любил.

Теперь, лежа в постели, я снова возвращался мыслями к тому выпускному балу, и внезапно то напряжение, которое владело мной, пока я ехал в машине, вернулось с новой силой. Я усилием воли заставил себя думать об Уитни, которая наверняка сейчас была у себя дома, наверху. Я вспоминал, какие чувства испытывал, находясь внутри ее, когда ее юное упругое тело прижималось к моему. И хотя я был очень уставшим, я выключил звук телевизора, схватил мобильный телефон и написал короткое сообщение, приглашая ее присоединиться ко мне.

«Не перестаю думать о тебе. Приходи», — написал я.

Это была не просьба, а требование, и я знал, что, как бы я ни сформулировал свое желание, Уитни обязательно послушается.

«Я даже еще не встала с постели», — ответила она через несколько секунд.

«Отлично, и я тоже».

Я закончил сообщение улыбающимся смайликом и стал ждать. Молчание затянулось, поэтому я написал еще одно.

«Ну же, приходи. Ты сама знаешь, что хочешь этого».

Я не мог больше терпеть это острое, мучительное чувство, эту тяжесть в груди, которая мешала мне дышать.

Мне нужно было что-то предпринять, чтобы испытать облегчение.

«ОК», — написала Уитни, и мое тело сразу же начало расслабляться.

Я знал, что в настоящий момент сойдет и просто секс, он поможет прогнать дискомфорт, который, как я подозревал, можно было излечить лишь одним способом.

Эмбер

Мы едем по шоссе на юг. Прошло не меньше двадцати минут, прежде чем Тайлер снова заговорил.

— Эмбер, пожалуйста, — говорит он. — Не делай этого.

— Не делать чего?

Я сильнее сжимаю рукоять пистолета, его вес для меня непривычен и неудобен. Отец научил меня стрелять, когда мне было шестнадцать, исключительно в целях самозащиты. Но у меня до сих пор не появлялось повода взять в руки оружие. До сегодняшнего вечера. До того момента, пока это не стало для меня единственным выбором.

— То, что ты надумала сделать, — говорит Тайлер, искоса посмотрев на меня. Его зеленые глаза останавливаются на оружии, которое я держу.

— Просто поезжай дальше, — отвечаю я, глядя на длинное прямое шоссе, простиравшееся впереди.

Я была одна в доме тем вечером, когда стащила у отца со стола ключ от сейфа. Я стояла в его кабинете, ощущая холодную сталь в руке и говоря себе, что, когда я захочу разобраться с Тайлером, пистолет поможет мне оставаться сильной. Он напомнит мне, что, в отличие от той ночи, когда он изнасиловал меня, теперь я хозяйка положения. Я хотела, чтобы ему стало страшно. Чтобы его тело содрогнулось от ужаса, такого же, какой он заставил меня испытать тогда, в июле. Чтобы его охватил леденящий холод, чтобы его тошнило, чтобы он стал мечтать о том, чтобы все, что бы я ни задумала сделать с ним, произошло как можно быстрее. На самом деле это была глупая идея, потому что он не сможет почувствовать того, что ощущала я той ночью. Я не смогу отобрать у него то, что он отобрал у меня.

Я испытываю легкое головокружение, чувство, которое мне так нравилось прежде, но которое сейчас кажется осточертевшим. Я не могу выбросить из головы подробности той ночи. Битком набитый зал. Запах алкоголя и пота. То, как я танцевала. Количество выпитых рюмок текилы. И как Тайлер повел меня наверх. И даже в те редкие мгновения, когда мне удается забыть обо всем этом, мое тело продолжает помнить. Оно помнит, поэтому все повторяется снова и снова.

Я стараюсь сосредоточиться на том, что будет дальше. Я хочу заставить Тайлера отвезти меня в наш загородный домик на берегу реки Скайкомиш. Наши семьи отдыхали там вместе не один раз. Мы ездили туда по выходным весной, потом на уик-энд в День поминовения[7] и по меньшей мере на целую неделю летом. Мы подолгу ходили по лесу, а по вечерам разжигали костер и, сидя у костра, рассказывали страшные истории с привидениями. В доме не было ни электричества, ни воды. Это был бревенчатый двухэтажный дом с камином и уборной во дворе. Он находился в часе езды от цивилизации и достаточно уединенно, чтобы никто не мог услышать выстрела.

— Мне так жаль, — шепчет Тайлер. — Если бы ты могла…

— Могла что, Тайлер? — подняв голос, отвечаю я. — Простить тебя? Да будь ты проклят!

Даже выкрикнув это, я с трудом могу поверить, что это с ним я так разговариваю. Что Тайлер, тот мальчик, который после школы сидел рядом со мной в больнице три месяца кряду, заставляя меня смеяться и делая все возможное, чтобы я снова захотела жить, теперь был причиной того, что мне хочется умереть.

Я снова вспоминаю тот день, когда он пригласил меня на выпускной бал. Даже в самое мрачное время, когда я была под замком в больнице, меня не оставляло чувство восторга, что я буду одной из очень немногих второкурсниц, приглашенных на выпускной бал. И это чувство поддерживало меня, когда я была вынуждена ходить на групповое лечение и на занятия с психотерапевтом, Гретой, чья работа заключалась в том, чтобы помогать мне поправиться.

— Что так пугает тебя в еде? — спросила она меня в самый первый раз, когда я встретилась с ней.

Это была светловолосая, крепко сбитая немка с сильным акцентом.

— Не знаю. Я боюсь растолстеть, наверное.

— И что в этом будет такого ужасного?

Я пожала плечами:

— Никто не хочет быть жирным.

Располнеть легко, думала я. А чтобы быть худой, нужно приложить усилия. Для этого требуется мужество и целеустремленность. Та внутренняя сила, которой многим не хватает.

— Сомневаюсь, что большинство людей мечтают быть худыми настолько, что их сердце откажется работать, — сказала Грета, со значением посмотрев на меня. — Никто не захочет оказаться в больнице с поврежденными почками, низким давлением и с катетером, через который его будут насильственно кормить. — Она сделала паузу, чтобы я смогла осмыслить ее слова. — Тебе нравится находиться здесь? Пропускать занятия в школе? Не видеться с друзьями?

Я снова пожала плечами. Потому что, по правде говоря, кроме Тайлера у меня не было друзей. Хизер переехала в другой город, и я мало общалась с девочками из своего класса. По большей части они не любили меня. Я никогда не ходила с ними в столовую, потому что проводила обеденный перерыв в спортивном зале, делая приседания, прыжки и отжимания. И я не принимала редких приглашений вместе отправиться по магазинам или в кино, потому что в те часы, когда я не была в школе, я придерживалась строгого графика разнообразных упражнений. В их числе была пробежка на полтора часа, как только я возвращалась из школы, потом час или два ритмической гимнастики у себя в комнате, перед тем как выдержать пытку ужином в компании родителей. Со временем меня перестали куда-либо приглашать, и я решила, что девчонки просто завидуют моей худобе. И их зависть стимулировала больше, чем какая-либо еда.

— Что для тебя значит быть худой? — спросила Грета. — Что ты от этого получаешь?

— Просто я такая, — ответила я.

Я рассказала ей о своем рождении и о том, что поздно пошла в школу, и о том, что мне уделяли больше внимания и носились со мной из-за моей белезненной миниатюрности. И я рассказала то, как начала набирать вес и впала в панику.

— Итак, быть худой значило для тебя быть особенной, — подытожила она. — И может быть, лучше тех, кто не был таким худым?

— Наверное, — медленно выговорила я.

Меня смутило то, что она так быстро догадалась о моем самом большом секрете, которым я ни с кем не делилась.

— Ну, хорошо, — сказала Грета. — А можешь ты на минуту представить, что все это никакого отношения не имеет к твоему весу и к еде? Может быть, все дело в твоей самоидентификации? В том, какой ты себя видишь? По воле обстоятельств ты чувствуешь себя не такой, как все, и мысль о том, что ты станешь одной из них, безумно пугает? Может быть, когда ты боялась набрать вес, все дело было в том, что ты боялась потерять себя?

— Может быть, — прошептала я, уставившись в пол.

— Твои мысли гораздо сильнее, чем ты полагаешь, Эмбер. Ты привыкла отождествлять худобу и превосходство над другими. Чувство собственной ценности и озабоченность внешним видом — все это настолько переплелось в твоем мозгу, что ты стала воспринимать это как одно целое. Нам нужно постараться и разделить эти две концепции, а потом научиться думать по-новому.

— Похоже, это будет весело, — сказала я, симулируя беззаботность, которой не чувствовала.

— Это не весело, — возразила Грета. — Но это вопрос жизни и смерти. Нам предстоит сосредоточиться не на том, чтобы ты набрала вес, а на поиске эмоционального и психического равновесия. На поиске нового и правильного подхода к определению «быть сильной». — Она снова сделала паузу. — Скажи мне кое-что. Ты хочешь умереть или выздороветь?

Я не знала, что ответить. Я подумала о родителях и о Тайлере, о том, какими они были напуганными, когда в первый раз увидели меня на больничной койке. Я знала, как они любили меня, и какими несчастными они будут, если мое сердце откажется функционировать. Я подумала о ненависти к себе, которая не оставляла меня, несмотря на то, сколько бы времени я обходилась без еды или какой бы маленькой ни была цифра на весах. И я почувствовала отчаяние и желание попросить о помощи.

— Я не хочу умереть, — прошептала я, сдерживая слезы.

— Очень хорошо, — сказала Грета. — Я тоже не хочу, чтобы ты умерла.

И так началось мое выздоровление. С приглашения Тайлера на выпускной бал и с мягких, но настойчивых увещеваний Греты. Сначала мне приходилось нелегко. Особенно после того, как я познакомилась с другими девочками в отделении и поняла, что на самом деле я не была какой-то особенной. Что я была для врачей просто еще одной из «тех дурочек», которые попали в ловушку из-за неуемного желания быть худыми. Мне пришлось заново переосмыслить то, что я думала о самой себе. Понять, что быть миниатюрной вовсе не означает быть лучше других, особенно если ты становишься такой худой, что у тебя начинают выпадать волосы, а внутренние органы перестают работать. Я постоянно должна была сражаться с желанием ограничить потребление пищи, потому что чем голоднее я была, тем сильнее себя чувствовала. Я страстно хотела снова почувствовать превосходство над другими девчонками, вспоминая, с какой завистью они смотрели на меня. И я боялась, что мне никогда не удастся научиться глядеть в зеркало и быть счастливой тем, как я выгляжу.

После того как я вышла из больницы, мне пришлось постоянно бороться с собой, чтобы опять не сойти с правильного пути. Осенью я вернулась в колледж, чтобы снова начать учиться на втором курсе, который я почти весь пропустила. В конце сентября мне исполнилось семнадцать лет. Я была на два года старше одноклассников, отчего мне было еще сложнее завести друзей. Я чувствовала себя не такой, как все. Обособленной. Я была больной девушкой, которая была настолько глупа, что похудела до такой степени, что чуть не умерла. И поэтому я проводила все время за занятиями и общением с Тайлером, который к тому времени учился в Беллингхэмском техническом училище на парамедика. Мы по-прежнему по воскресеньям смотрели футбол с моим отцом и посещали все игры нашей университетской команды. Глядя на игроков, гонявших по арене мяч, я размышляла о том, каких диет они вынуждены придерживаться и какие физические нагрузки помогают им поддерживать в форме свои тела. И до меня наконец стало доходить то, о чем мне говорила Грета, — что я должна найти другое определение для понятия «быть сильной». Эти игроки вдохновляли меня, и, когда я отправлялась на пробежку или занималась поднятием тяжестей, я старательно заставляла себя не думать о том, сколько калорий я сжигаю, а вместо этого сосредоточиться на том, чтобы стать сильной и выносливой.

Но даже при всем этом только после того, как я окончила колледж, переехала в Пульман и прослушала первый курс по диетологии в университете, что-то начало меняться во мне фундаментально. Изучая то, как питание отражается на работе наших внутренних органов, я стала рассматривать тело как машину, которой нужно горючее, и полностью перестала воспринимать его как показатель моей личностной ценности. И постепенно навязчивые идеи о еде и физических нагрузках стали меньше беспокоить меня, и я смогла смотреть на них по-другому. Я перестала фиксировать свое внимание на том, чтобы стать как можно более худой, и вместо этого сосредоточилась на том, чтобы стать здоровой и выносливой.

Конечно, бывали времена, когда мне снова приходилось бороться с собой — когда брюки начинали с трудом застегиваться на мне или когда весы показывали, что я набрала несколько фунтов. В рефлексивной панике я переставала есть и увеличивала физическую нагрузку. Но чаще всего мне удавалось остановиться прежде, чем я заходила слишком далеко. Я смотрела по выходным дням все матчи местной университетской футбольной команды, либо на стадионе, либо по телевизору, и постепенно в моей голове зародилась идея стать тренером команды НФЛ. К тому времени, как я познакомилась с Дэниэлом, я уже училась на последнем курсе университета и гордилась принятым решением использовать свой самый горький опыт для того, чтобы учить других быть сильными, уравновешенными и здоровыми.

— Ты помнишь, что я надела на выпускной бал? — спрашиваю я Тайлера.

— Что? — говорит он, снова бросив на меня взгляд.

— Смотри на дорогу, — приказываю я, потом откашливаюсь. — Твой выпускной бал. Ты помнишь мое платье?

Ему не обязательно знать, зачем я это спрашиваю. Ему просто нужно ответить на вопрос.

Он кивает, следуя моему указанию смотреть на дорогу.

— Какого цвета оно было?

Я чувствую, как колеса соприкасаются с асфальтом, и их движение отзывается во мне вибрацией, но вместо того, чтобы, как обычно, успокаивать меня, этой ночью оно только усиливает выброс адреналина в кровь.

— Зеленого. Темно-зеленого.

— А ты помнишь, что случилось после танцев, в твоей машине?

— Эмбер, — начинает он, но я прерываю его.

— Ты помнишь, Тайлер? Отвечай мне. — Последние два слова я произношу сквозь сжатые зубы.

Он делает глубокий медленный выдох.

— Конечно. Мы разговаривали, и я… я поцеловал тебя.

— И что сделала я?

— Ответила на мой поцелуй.

— А потом?

— Оттолкнула меня.

— Верно.

Я думаю о том моменте, когда Тайлер наклонился и прижался губами к моим губам. Это был первый поцелуй в моей жизни. Сначала я не знала, как реагировать, и просто позволила этому произойти. Я закрыла глаза и разомкнула губы, позволяя ему проникнуть в мой рот и коснуться моего языка. Но потом в голове зазвенел звоночек, как бы предупреждая меня об опасности, о том, что все пошло не так, как надо.

— Не нужно, — сказала я тогда, положив ему ладони на грудь.

— Эмбер, пожалуйста, — ответил он, словно эти слова были молитвой.

— И потом ты сказал, что любишь меня, — говорю я. — Что ты влюблен в меня.

Я помню выражение его лица, беззащитность в его глазах.

— А ты сказала, что не любишь меня, — говорит он. — Не в этом смысле. И никогда не полюбишь.

— Но я любила тебя. Ты был моим лучшим другом. — Мои глаза щиплет от слез, и я с трудом сглатываю ком в горле, похожий на скрученную колючую проволоку. — Я сказала тебе это. Я объяснила, как много ты значишь для меня. Но ты все равно перестал общаться со мной. Ты не смотрел на меня, когда мы встречались в колледже, ты не приходил к нам все лето. Ты полностью вычеркнул меня из своей жизни. И понадобилось несколько месяцев, чтобы мы вернулись к прежним отношениям.

— Мне было больно, — говорит он.

Все мое тело напрягается. Я хочу сказать ему, что он не знает, что такое больно. Что такое испытывать такую боль, что тебе хочется соскрести с тела кожу, отделить мускулы от костей, чтобы добраться до черной, болезненной травмы и освободиться от нее.

— Ты что, старался наказать меня? — спрашиваю я вместо этого. Я снова повышаю голос, наконец подходя к тому, зачем я спросила его о выпускном бале. — Ты поэтому сделал это? Чтобы отплатить мне за то, что я отвергла тебя? За то, что я влюбилась в Дэниэла?

— Господи, нет, — отвечает Тайлер, и я слышу муку в его голосе. — Я не… я никогда не… я понятия не имею, как это случилось, Эмбер.

— Это случилось не просто так, Тайлер, — говорю я. Слезы катятся по моим щекам, и я ненавижу себя за это. Ненавижу, потому что это делает меня слабой. Но я не слабая. Я сейчас как бомба, которая вот-вот взорвется. — Это не было тем, чем ты не мог управлять. Ты сам сделал этот выбор. И тебе придется держать ответ за свои чертовы поступки. Будь мужчиной.

Я смотрю на его реакцию на те слова, которые любит произносить его отец. Те слова, которые, как мне хорошо известно, он люто ненавидит. Он не смотрит на меня, но его длинные пальцы сильнее сжимают руль. Его грудь вздымается, словно он старается контролировать дыхание. Словно он хочет найти подходящую фразу.

— Если бы можно было изменить прошлое, — говорит он наконец тихим размеренным голосом. — Ты должна знать, что я все отдал бы, чтобы этого не случилось. Я сделал бы что угодно.

— Слишком поздно.

Я поворачиваю голову к окну и смотрю в темноту, проводя пальцами по холодному стальному дулу пистолета. И думаю о том, что есть такие раны, которые нельзя залечить словами и мольбой о прощении. Я думаю об этом и думаю о Тайлере. О том, что некоторые вещи простить нельзя.

Тайлер

Я проснулся утром в день приема, который устраивали родители Эмбер по случаю окончания ею университета, и почувствовал себя так, словно мне на грудь поставили наковальню. Было начало июня, и наши с Эмбер отношения оставались по-прежнему хорошими. Мы переписывались по меньшей мере по нескольку раз в неделю после того, как в последний раз виделись на Рождество, и сообщали друг другу о важных и неважных событиях в нашей жизни. Мы разговаривали о ее учебе, о моей работе и о последнем по счету идиоте, с которым встречалась моя мама. Но сообщение, которое она прислала мне накануне, явилось для меня настоящим шоком.

«Дэниэл сделал мне предложение, и я ответила согласием», — написала Эмбер.

Она хотела, чтобы я узнал об этом до того, как увижусь с ним, когда они приедут к ее родителям.

«Я только что закончила говорить с мамой и папой и хочу, чтобы ты услышал обо всем этом от меня», — продолжала она.

«Здорово! Я рад за вас, ребята. Поздравляю», — с трудом ухитрился ответить я, несмотря на то, что в голове зазвенело.

Я знал, что на это больше нечего сказать. Все остальное будет бесполезным.

«Спасибо», — написала Эмбер и поставила в конце улыбающийся смайлик.

«С нетерпением жду встречи с ним», — соврал я.

Бойфренд Эмбер, точнее, ее жених, должен был приехать в Беллингхэм всего на два дня перед началом летней сессии в университете в Сиэтле.

— Он настоящий трудоголик, — сказала мне Эмбер несколько недель назад. — Он записался на пару семинаров, которые, как сказал его научный руководитель, помогут поступить сразу на второй курс медицинского факультета.

Сама Эмбер собиралась провести лето дома, устроившись работать, чтобы скопить немного денег. А осенью она планировала вернуться к Дэниэлу.

И вот, спустя двадцать четыре часа после того, как она сообщила мне о своих новостях, я сидел на матрасе, крепко сжимая его края. Эмбер выходит замуж. За Дэниэла. Я сделал глубокий вдох, и мускулы в моей груди так напряглись, что я боялся, как бы они не порвались. Я подумал об Уитни, потом вспомнил, что она уже уехала на лето к родителям.

Я встал с постели и принялся расхаживать между моей крохотной спальней и гостиной, стараясь унять сердцебиение.

— Черт! — громко сказал я.

Если я не мог заняться сексом, мне нужно было найти другой способ унять зашкаливавший адреналин. Я взял отгул на работе, чтобы пойти к Эмбер на праздник по случаю окончанию университета. Начало торжества было намечено лишь на три часа, так что я достал пару спортивных шорт, футболку и кроссовки. Потом схватил смартфон, ключи и направился к выходу.

Всего после десяти минут бега мое дыхание стало затрудненным, а сухожилия стали требовать, чтобы я остановился. Но я впился ногтями в ладонь и заставил себя продолжать. На улице было пасмурно и прохладно, но все равно капли пота начали стекать у меня по лбу, попадая в глаза и заставляя их слезиться. Я вытер пот, останавливаясь на углу оживленной улицы и ожидая зеленого сигнала светофора. И тут я заметил пристальный взгляд хорошенькой блондинки. Я тут же подумал, как легко будет пригласить ее на чашку кофе, а потом и на праздник к Эмбер. Может быть, то, что со мной будет девушка, сделает знакомство с Дэниэлом более легким. И нужно-то всего лишь несколько комплиментов и двусмысленных шуток. Несмотря на то, что в детстве я был очень замкнутым, став взрослым, я уже не испытывал трудностей с тем, чтобы подцепить девчонку. Когда я вырос и набрал вес, все резко изменилось. И хотя я был по-прежнему довольно молчаливым, большинство женщин тут же предполагали, что я сильный и сдержанный мачо, который ищет свою суженую. Но учитывая то, что я по-прежнему боролся с приступами паники, я не чувствовал себя сильным. Горькая правда заключалась в том, что мне не нужно было никого искать. Я и так уже знал, кто моя вторая половина.

Блондинка кокетливо улыбнулась мне и опустила голову. Я чуть было не сказал ей «привет», но тут же подумал, что буду выглядеть жалким, если приведу к Эмбер незнакомую девушку. Словно говоря «послушай, может, ты и помолвлена, но вот хорошенькая девушка, которую я подцепил на улице сегодня утром». Я дружески кивнул блондинке, потом побежал через улицу, сжимая и разжимая кулаки и удлиняя шаг. Я бегал, пока не почувствовал, что у меня уже не осталось сил. А потом пробежал еще немного.

Когда я наконец вернулся домой, моя голова была ясной, а ноги ослабли и дрожали. Но в груди больше не было тяжести. И я был в восторге оттого, что снова могу глубоко дышать. А спустя несколько часов, когда я уже успел вздремнуть и принять душ, я был на пути к дому Эмбер. Подарок, который я приготовил для нее, лежал на пассажирском сиденье. Я припарковался на улице, куда уже доносились со двора шум голосов и музыка. Взяв подарок, я медленно пошел к дому. Открыв калитку, я увидел толпу приглашенных. Среди них были сослуживцы Элен, коллеги Тома и несколько преподавателей из колледжа. Никто из них, похоже, даже не заметил моего появления.

Первым я услышал голос моего отца.

— Тай, мальчик мой! — крикнул он. — Иди познакомься с Лейлой!

Я посмотрел туда, где сидел он, — разумеется, возле бара. Рядом с ним была темноволосая женщина, которой было примерно под сорок. На ней было слишком обтягивающее черное платье, и она сидела в шезлонге рядом с отцом, который обнимал ее одной рукой за плечи. Его толстые пальцы почти доходили до ложбинки между ее внушительными грудями. В другой руке он держал пиво.

— Привет, пап, — сказал я, приветственно поднимая руку, в которой был зажат подарок. — Я сначала хочу отнести это в дом и поздороваться с Эмбер и ее родителями.

«И познакомиться с Дэниэлом, — подумал я, сжимая зубы так крепко, что они чуть не заскрипели. — Не забудь про Дэниэла».

Отец кивнул, и я направился к стеклянным дверям, ведущим в кухню. Там я обнаружил мою маму и Элен, которые стояли у столешницы спиной ко мне.

— Ты только подумай, он привел эту женщину, — говорила мать. — Она похожа на проститутку.

У матери было десять лет на то, чтобы привыкнуть к бесконечной веренице женщин в жизни моего отца, так что, скорее всего, она больше злилась на себя из-за того, что не привела с собой кавалера, чем на бывшего мужа, который пришел со спутницей.

Элен покачала головой:

— Извини. Я уже говорила тебе, что Том случайно столкнулся с ним в хозяйственном магазине, и после того, как Джейсон спросил, когда Эмбер приезжает на каникулы, он не мог не пригласить его. Ты же знаешь, я никогда бы…

Я откашлялся, не желая слушать дальше. Они обернулись. Моя мама подошла ко мне и обняла меня.

— Привет, дорогой, — сказала она, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. — Как твои дела?

— Отлично, — отозвался я. — Где я могу это положить?

Я поднял в руке маленькую коробку. Подарок был недорогим, но я надеялся, что Эмбер он понравится. Я надеялся, что он будет иметь для нее значение.

— Как мило, — сказала Элен. — Ты можешь положить его на стол в столовой. Эмбер и Дэниэл сейчас с Томом, в гостиной. — Она сделала паузу. — Ты уже слышал о наших новостях?

— Да, — ответил я, стараясь говорить беззаботно. — Эмбер вчера прислала мне сообщение.

— Он просто прелесть, — сказала моя мама. — Такой умный. И красивый! Эмбер уж точно знает, как сделать правильный выбор.

— Не сомневаюсь, — согласился я, натянуто улыбаясь.

Я никогда не обсуждал с мамой свои чувства к Эмбер, но, судя по сочувственному выражению лица Элен, я заподозрил, что Эмбер обсуждает это со своей матерью. Мои щеки вспыхнули.

— Я думаю, он тебе понравится, — сказала Элен.

— Уверен, что понравится, — отозвался я, надеясь, что так и будет.

Я хотел притвориться хотя бы на время приема, что не провел последние девять месяцев в надежде, что Дэниэл совершит что-нибудь такое, из-за чего они с Эмбер расстанутся. За последние годы Эмбер встречалась и с другими парнями, но ни с кем отношения не длились так долго, как с Дэниэлом. А теперь они обручились, и я боялся, что навсегда упустил шанс изменить ее чувства ко мне.

Я направился в столовую, оставил там подарок и пошел в гостиную. Эмбер стояла рядом с отцом и высоким загорелым черноволосым парнем, которого держала за руку.

— Привет, — сказал я, выдавив из себя улыбку.

— Тайлер! — воскликнула Эмбер и отпустила ладонь жениха, чтобы подойти и обнять меня. — Я так рада твоему приходу!

— Ни за что не пропустил бы такое событие.

Я обнял ее и почувствовал знакомое жгучее желание. «Прекрати это», — сказал я себе.

— Иди сюда. — Эмбер схватила меня и подвела к бойфренду. — Дэниэл, это Тайлер. Тайлер, Дэниэл.

— Рад наконец-то познакомиться с тобой, братишка, — сказал Дэниэл, протягивая ладонь.

— Я тоже.

Я схватил его руку и сильно сжал пальцы, пожалуй, даже слишком сильно, но он, похоже, даже не заметил этого.

— Как дела, Тай? — спросил Том, обняв дочь за плечи. — Можешь ли ты поверить, что наша малышка уже закончила университет?

— Это здорово, — кивнул я.

— Можно подумать, ты не верил в то, что я это все-таки сделаю? — засмеялась Эмбер и посмотрела на отца, который поцеловал ее в лоб.

— Я всегда верил в то, что ты добьешься всего, чего захочешь, — сказал он.

— Спасибо, пап. — Эмбер с обожанием посмотрела на него.

— Итак, я слышал, что есть еще один повод для поздравлений, — улыбнулся я Дэниэлу, и он кивнул в ответ.

— Я счастливчик, — сказал он.

— Редкий счастливчик, — согласилась Эмбер, и мы все рассмеялись.

Она протянула ко мне левую руку, чтобы показать кольцо. Это был маленький, но очень яркий бриллиант в серебряной оправе.

— Тебе нравится?

Ее широко раскрытые глаза были слегка встревоженными. Наверное, она опасалась, что я не так уж и рад их помолвке. После моего поведения прошлым летом ее нельзя было винить, но я очень старался, начиная с самого Рождества, делать вид, что очень поддерживаю их отношения.

«Если ты счастлива, — не раз говорил я ей, — то и я счастлив».

— Очень красиво, — сказал я теперь про ее кольцо.

— Эмбер сообщила мне, что ты парамедик, — сказал Дэниэл. — Один из моих кузенов в Денвере тоже парамедик. Я просто восхищаюсь вами, ребята.

— Спасибо, — сказал я. — Но ты собираешься стать врачом, а это тоже достойно восхищения.

«Я делаю это только ради тебя, — хотелось мне заверить Эмбер. — Я буду мил с ним. Я буду дружелюбным и приветливым, но только ради тебя».

Но даже при этом я не мог не согласиться с тем, что Дэниэл был обаятельным парнем. Как бы мне ни хотелось это отрицать, я понимал, почему Эмбер влюбилась в него.

— Спасибо, старина, — сказал Дэниэл.

— Ну что ж! — воскликнул Том, отходя от Эмбер и потирая ладони. — Мне пора идти разводить огонь в гриле, если мы хотим ужинать сегодня. — Он хлопнул меня по спине и слегка приобнял. — Рад видеть тебя, сынок. Не сторонись нас. Ты знаешь, что даже когда Эмбер здесь нет, ты всегда желанный гость в нашем доме.

— Я знаю, — отозвался я. — Спасибо.

Том направился к дверям, ведущим из столовой в гостиную, а я смотрел ему вслед, уже не в первый раз думая о том, что очень хотел бы, чтобы мой отец был похож на него. Чтобы он был таким же доброжелательным, спокойным и приятным в общении. Но этими качествами мой отец никогда не обладал.

— Ты уже видел своего папу? — спросила Эмбер, придвинувшись ближе к Дэниэлу. — И его подружку?

Она скорчила гримасу и вопросительно приподняла одну бровь. И за этой гримасой скрывалось множество значений, годы наших с ней разговоров о моих непростых отношениях с отцом. Я подавил вздох.

— Да. По пути сюда. Кажется, они… довольны.

— А ты без подружки, старина? — спросил Дэниэл.

Меня слегка передернуло от его манеры заканчивать предложения словами «братишка» и «старина». Я знал, что придираюсь к мелочам, но это меня раздражало.

— Увы, — сказал я. — Я встречался с девушкой, которая живет по соседству, но она уехала на лето к родителям в Бельвью.

— Подожди-ка, что ты сказал? — спросила Эмбер. — Почему я об этом не знаю?

Я пожал плечами:

— Ты не спрашивала.

Я упомянул Уитни лишь потому, что знал — шансы, что Эмбер когда-нибудь пересечется с ней, почти равны нулю. Просто я не хотел, чтобы она и Дэниэл думали, будто, когда я не на работе, я все время провожу в одиночестве, как бедный и жалкий холостяк.

— Я и не должна была спрашивать! — возмутилась Эмбер и ударила меня по плечу.

— Ох! Прошу прощения! — сказал я, потирая бицепс и делая вид, что мне больно.

Дэниэл рассмеялся.

— Поосторожнее, парень, — сказал он. — Она злюка.

Я улыбнулся, с трудом скрывая желание закричать: «Я тебе не парень. И ты думаешь, что я не в курсе, что она злюка? Я ее лучший друг. Я знаю о ней больше, чем когда-либо будешь знать ты. И я люблю ее сильнее, чем когда-либо будешь любить ее ты».

Но вместо этого я сказал:

— Да, она такая.

— Ну, хорошо, — сказала Эмбер. — Нам, наверное, лучше перестать прятаться и пойти присоединиться к друзьям моих родителей, которые были так добры, что принесли этой злюке подарки.

Она улыбнулась, и мы с Дэниэлом пошли следом за ней во двор, где моя мама и Элен накрыли столы с закусками. Том стоял у гриля и беседовал с каким-то незнакомым мне мужчиной. Я посмотрел на пруд, и у меня словно оборвалось сердце. Я больше не боялся воды, но я так и не смог забыть чувство унижения, которое испытал в тот день благодаря отцу.

— Тайлер! — крикнул мне отец. — Подойди сюда, сынок. Я не видел тебя целую вечность.

«Ты думаешь, что это случайность?» — подумал я. Но когда Эмбер и Дэниэл направились к группе гостей, стоявших у пруда, я подошел и пожал руку Лейле.

— Рад познакомиться.

— Я тоже, красавчик, — сказала она и отхлебнула пива из бутылки, которую держала в руке. — Твой отец так много мне рассказывал о тебе. Что ты пожарный, как и он.

— На самом деле я парамедик, — заметил я, сжав зубы при мысли, что отец соврал о том, кем я работаю, словно это было постыдным занятием. Наши профессии были одинаково важны. Мы оба спасали людей.

Я долго боялся сказать отцу, что не собираюсь идти по его стопам. Но однажды, когда я уже учился в последнем классе, в один из уик-эндов, которые я проводил в его квартире, я каким-то образом набрался храбрости. Мы только что закончили завтракать в его маленькой кухоньке, и я попросил его пройти со мной в гостиную.

— Может быть, присядем? — спросил я, когда мы остановились возле дивана, и тут же пожалел об этом. Мне только что исполнилось восемнадцать, и такие вопросы подразумевали, что отец все еще принимает решения за меня.

— Мне и так хорошо, — сказал отец. Он расправил плечи и скрестил руки на широченной груди. — В чем дело?

— Я принял решение.

Усилием воли я заставил себя смотреть ему в глаза.

— О чем?

Прежде чем ответить ему, я выпрямился во весь свой рост. К тому времени во мне было уже шесть футов и два дюйма, и я наконец был одного роста с ним. В глубине души я надеялся, что, если стану отстаивать свое право на выбор жизненного пути, отец, возможно, проникнется ко мне уважением. Разве не он всегда говорил мне «будь мужчиной»? Я судорожно глотнул и продолжил:

— Я хочу учиться на парамедика. И я не хочу быть пожарным.

Я затаил дыхание в ожидании его ответа. Я надеялся, что он признает, что я выбираю важную и благородную профессию, пусть даже и не ту, которую он хотел. Я не мог сформулировать свою мысль о том, что я хотел отличаться от него, но в то же время мечтал, чтобы он мной гордился.

Отец очень долго молчал, не сводя с меня своих ничего не выражающих зеленых глаз.

— Ты хочешь всю оставшуюся жизнь получать пятнадцать долларов в час, сынок? — сказал он наконец. — И на это будешь содержать семью?

Работая парамедиком, я стал зарабатывать гораздо больше этого, но в тот момент презрение отца задело меня за живое. И в то же время оно еще больше побудило меня доказать, что я могу добиться успеха, даже не становясь таким, как он.

— Лейла, золотце, — сказал теперь мой отец. — Почему бы тебе не принести мне еще пива? И какой-нибудь еды?

Он поднял пустую бутылку и потряс ею. Она улыбнулась, взяла банку и поднялась. Когда она повернулась, отец смачно шлепнул ее по заду, и этот шлепок был таким громким, что люди, стоявшие поблизости, обернулись.

— Эта женщина — настоящая дикая кошка, — сказал отец вполголоса, когда она отошла от нас. — Лучший минет, который когда-либо у меня был.

— Господи, отец, — возмутился я. — Не рассказывай мне про это дерьмо.

— Что? — ухмыльнулся он. — Твои нежные уши не в силах такое выдержать?

Я уставился на него, но промолчал. Проще было не отвечать.

— Эмбер вот нашла себе женишка, — продолжал он как ни в чем не бывало.

— Да.

Он снова понизил голос:

— Ты когда-нибудь покрывал эту сучку? Вы двое проводили вместе много времени.

— Заткнись! — повысил голос я. И это слово вырвалось у меня с шипением. — Заткнись немедленно. Ты меня понял?

Я огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что его никто не слышал. И был рад убедиться, что никто не смотрел на нас. Лейла стояла у стола с закусками, держа в руке зубочистку с нанизанными на нее крохотными кусочками сыра. Потом она положила еще кое-какую еду на тарелку.

— Да ладно! — сказал отец, подняв вверх руки, словно сдаваясь. — Не заводись. Я просто шутил.

— Это было не смешно, — возразил я.

Мое лицо горело, а грудь снова сдавило, как в это утро, перед моей пробежкой.

«Держись, — подумал я. — Не порть Эмбер праздник!»

— Как скажешь, — проговорил отец, вызывающе глядя на меня, словно предлагая продолжить спор.

— Я пойду посмотрю, не нужно ли помочь Тому, — сказал я, поднимаясь со стула и нависая над отцом.

— Давай, иди, — пробормотал отец, и я отошел от него, чувствуя тошноту и желая провалиться сквозь землю, как и тогда, когда я впервые появился в этом дворике.

Три дня после вечеринки Эмбер не связывалась со мной, и я тоже не стал надоедать ей. Я подозревал, что она проводит все время с Дэниэлом до его отъезда в Сиэтл. И, по правде говоря, я был не в силах видеть их вместе. Видеть, как его длинная рука обнимает ее за плечи или как его умелые пальцы будущего врача лежат у нее на талии. Каждый раз, когда я смотрел на них во время вечеринки, он не отходил от нее, то обнимая ее, то наклоняясь, чтобы поцеловать. Его прикосновения были словно клеймо на ее коже, словно напоминания, что он владел тем, чем хотелось владеть мне.

Я ушел с вечеринки прежде, чем Эмбер начала распаковывать подарки, сославшись на то, что мне нужно было рано вставать на работу. И только во вторник утром я увидел ее сообщение.

«Выпьем кофе? — спрашивала она. — Там же, где всегда?»

«Конечно. В одиннадцать тебя устроит?» — ответил я.

Я знал, что она имела в виду «Эспрессо Авелино», маленькую кофейню в центре города, где мы иногда околачивались после школы или по выходным, когда нам больше нечем было заняться. Ее приглашение говорило о том, что Дэниэл уехал и мы наконец сможем провести какое-то время вместе.

Эмбер уже стояла у стойки, когда я добрался до кофейни за несколько минут до одиннадцати часов. Когда я входил, колокольчик на двери звякнул, и она обернулась. Увидев меня, она улыбнулась и сделала знак баристе, чтобы тот приготовил два кофе.

— Привет, — поздоровалась она, когда я подошел к ней, и обняла меня.

— Привет. — Я вытащил из кошелька десятидолларовую купюру и положил ее на стойку. — Сдачи не нужно, — сказал я, и мы с Эмбер отошли в угол и сели за стол.

Я откинулся на стуле и положил кончики пальцев на край маленького квадратного столика.

— Как твои дела? Как тебе дома?

— Странно. — Она скорчила хорошо знакомую мне гримасу, выражавшую смесь недовольства и неуверенности. — Не могу привыкнуть к тому, что не нужно возвращаться в университет. Я продолжаю просыпаться в панике, что мне нужно позвонить напарнику по лабораторным работам или закончить курсовую работу.

Я рассмеялся, и в этот момент официант принес нам кофе. Эмбер взяла свою чашку, сделала маленький глоток и на мгновение закрыла глаза.

— Ты работаешь сегодня вечером?

Я кивнул:

— Да. По графику я дежурю с пятницы по вторник. Во время уик-энда несчастные случаи происходят чаще.

Я вспомнил о нашем последнем выезде накануне. Старый мужчина упал с лестницы. Когда мы с Мейсоном приехали на место, у него шла кровь из ран на голове и на сломанной руке. Пока мы обрабатывали раны, его старенькая жена стояла рядом, нервно потирая руки.

— Он не умрет? — непрерывно спрашивала она, пока я перевязывал его. Ее тонкий, высокий голос дрожал. — Они отправят меня в дом престарелых, если он умрет.

В доме царил беспорядок, от них обоих пахло потом и мочой. Было видно, что они давно не выносили мусор и не принимали душ. Они оба разговаривали бессвязно, и после того, как мы отвезли мужчину в больницу, мне пришлось связаться со службой социальной защиты. Это была та часть работы, которую я ненавидел. Почти так же, как те случаи, когда, несмотря на все усилия, человек умирал на месте.

— Значит, ты взял отгул в субботу, чтобы прийти на праздник? — спросила Эмбер.

— Я подумал, что ты дашь мне хорошего пинка, если я не приду.

— Ты правильно подумал, — улыбнулась она и поставила чашку на стол. — Вчера вечером я наконец распаковала подарки.

— Это хорошо. Я немного беспокоился из-за того, что ты не давала знать о себе. — Я сделал паузу. — Тебе понравилось?

— Шутишь? — Она вытащила из-за пазухи тонкую цепочку, на которой висел маленький серебряный диск. На нем я попросил ювелира красивым шрифтом выгравировать слова «Я просто классная». — Это чудо. Я в восторге. — Она застенчиво улыбнулась. — Спасибо, Тай.

— Всегда рад, — сказал я, и в моей груди теплом разлилось удовольствие. Я знал, что доставил ей радость и что только мы двое понимаем, что означают эти слова. — Итак, полагаю, Дэниэл уже в Сиэтле?

— Да. — Ее лицо помрачнело, и она посмотрела на кольцо на своем пальце. — Он уехал сегодня утром.

— И ты уже скучаешь по нему?

— Наверное, — сказала она, избегая моего взгляда.

— Что-то не так? Вы что, поссорились или что-нибудь в этом роде? — Я постарался сказать это самым небрежным тоном, скрывая надежду, которая вспыхнула во мне.

— Нет. — Она вздохнула. — Полагаю, я просто ошарашена всем происходящим. Окончание университета, помолвка, разлука с ним и грядущий переезд в сентябре… — Ее голос замер, и она посмотрела на меня блестящими глазами. — Не обращай внимания. Я просто идиотка.

— Быть ошарашенной не означает быть идиоткой, — заметил я.

«Сохраняй хладнокровие, — сказал я себе. — Не дай ей понять, как сильно ты хочешь, чтобы она пришла к выводу, что эта помолвка — большая ошибка».

— Ты совершенно нормальная. Просто очень много произошло всего сразу.

— Да, — слабо протянула она — Верно. Я люблю его, Тайлер. Ты знаешь это. Но я чувствую себя… неуверенно. Он первый парень, с которым у меня серьезные отношения.

— Это правда, — сказал я.

— И в тот единственный раз, когда мы с ним обсуждали вопросы брака, он сказал мне, что предпочтет жениться до того, как станет врачом, чтобы знать, что девушка, с которой он встречается, не притворяется, что любит его. Я думала, что мы просто рассуждаем в теории. Что это обычный разговор, а не планы на наше будущее. Мы в то время встречались меньше года.

— Значит, ты переживаешь, что он принял решение без твоего участия? Словно это то, чего хочет он, а не то, чего хотите вы оба?

«Осторожнее, — подумал я. — Не критикуй его слишком сильно».

— Вот именно! — сказала Эмбер. — Я знала, что ты меня поймешь. — Она снова вздохнула. — Но он такой классный. Не знаю, чего бы я еще хотела получить от мужчины.

Я прикусил язык, чтобы не сболтнуть чего-нибудь такого, от чего она не захочет больше обсуждать со мной свои чувства. Чем больше она говорит, тем понятнее будет мне, как раздуть искру ее сомнений и обратить ее внимание на возможность изменить отношения со мной. Это будет не первым случаем в истории, когда девушка осознает, что парень, который всегда был рядом, ее надежный лучший друг, на самом деле тот, кого она любит. Это может произойти и с нами.

— Помнишь, я на весенние каникулы ездила с ним к его родителям?

— Да.

«Скажи мне, что это было ужасно, — подумал я. — Что его семья — это сборище уродов».

— Они потрясные. Его мама сделала для меня специальное одеяло, потому что он упомянул, что я часто простужаюсь. Я хочу сказать, как бы это выглядело, если после всего этого я бы ответила ему «нет»?

Я с трудом подавил желание спросить: «Так ты думала отказать ему?» Но я боялся, что радость в голосе выдаст меня.

— Что думают по этому поводу твои родители? — спросил я вместо этого.

— Они думают, что все произошло слишком быстро, но раз мы не собираемся устраивать свадьбу прямо сейчас, они одобряют нашу помолвку. Он им понравился. И ты знаешь, они поженились, когда им было двадцать два года, так что они вряд ли скажут, что такие отношения редко срабатывают.

— Это правда.

Я был разочарован, что Элен и Том не проявили своего обычного стремления оградить Эмбер от всяких возможных неприятностей. Они либо на самом деле одобрили ее помолвку, либо сочли, что эти отношения закончатся ничем сами по себе, без их вмешательства.

— Ну, как бы там ни было, — сказала Эмбер, закатив глаза, словно была недовольна собой, — хватит об этом! — Она потянулась и ударила меня по руке. — Хочу узнать больше об этой твоей соседке.

Я ответил не сразу, размышляя о том, что именно рассказать ей.

— Ее зовут Уитни, — начал я наконец, решив обойтись голыми фактами. — Она студентка, будущий маркетолог, очень умная и очень симпатичная.

Если я хочу, чтобы Эмбер поверила, будто у меня серьезные отношения, пусть заодно знает, что моя девушка умна и привлекательна.

— В самом деле? — спросила Эмбер, широко раскрыв глаза. — И сколько ей лет?

— Двадцать один, — сказал я, прибавив один год. Мне почему-то казалось, что, если я встречаюсь с девушкой, которая по закону еще не может употреблять алкоголь, это могут счесть за извращение.

— Хм-м. Это серьезно?

Я покачал головой. Я хотел, чтобы Эмбер немного меня приревновало, или хотя бы испытала облегчение от того, что я не сохну по ней. Но в то же время мне не хотелось, чтобы она думала, будто я теперь недоступен.

— Мы хорошо проводим время, — сказал я. — Но мы не влюблены друг в друга.

— Ну что ж, хорошо. Потому что прежде, чем ты сможешь объявить об этом, тебе потребуется одобрение твоего лучшего друга.

— Ха! Можно подумать, что ты ждала моего одобрения по поводу Дэниэла.

— Я знаю, — сказала она мягким, извиняющимся тоном. — Мне жаль, что ты так долго не мог познакомиться с ним. И я ценю то, что ты так поддерживал меня после несколько… бурного начала.

— Он показался мне хорошим малым.

— Да, он хороший, — сказала Эмбер, но я уловил некоторую нерешительность в ее голосе. И я подумал, что при некотором давлении на нее моя мечта соединить свою жизнь с ней может осуществиться.

Эмбер

Дэниэл решил провести лето в Сиэтле, пока я буду жить у родителей в Беллингхэме, чтобы сэкономить деньги. Первоначально мы договорились, что будем видеться хотя бы раз в две недели. Но по мере того, как шло время, стало понятно, что семинары, на которые он записался, отнимают у него больше сил, чем он рассчитывал. Помимо этого, он работал на полной ставке в круглосуточном тренажерном зале, так что к Четвертому июля прошел почти что месяц, в течение которого мы лишь ежедневно обменивались сообщениями или подолгу беседовали по скайпу, когда нам это позволяли наши рабочие графики.

— Я люблю тебя, детка, — говорил Дэниэл в конце каждого такого разговора. — С нетерпением жду встречи.

— Я тоже люблю тебя, — отвечала я, и это было правдой. Я любила Дэниэла. И скучала по нему. Но это не меняло того ощущения, которое поселилось во мне после разговора с Тайлером в кофейне в тот день, когда Дэниэл уехал. Я не могла избавиться от гнетущего чувства, что, может быть, наша помолвка была не самым удачным решением. Я не знала, готова ли я к такому повороту событий. До того как Дэниэл сделал мне предложение, я с энтузиазмом ждала переезда в Сиэтл. Я мечтала о том, как мы оба начнем строить новую жизнь и решать, кем мы в конечном счете хотим стать. И впереди не было никакого давления, никаких обязательств, лишь бескрайнее светлое будущее. Но теперь кольцо на моем пальце, казалось, символизирует нечто весомое, окончательное и ограничивающее мою свободу. И воодушевление, которое я испытывала раньше, превратилось в озабоченность и неуверенность. Во что-то такое, что переполняло меня сомнениями.

Я прилагала все усилия, чтобы не думать об этом. Я убеждала себя, что все будет замечательно, как только я перееду в Сиэтл и мы с Дэниэлом снова будем вместе. И я постоянно была занята, проводя время с родителями и Тайлером и работая в одном из местных тренажерных залов. Я работала с шести утра до двух часов, пять дней в неделю. Это было небольшое заведение, которое гордилось своей семейной атмосферой и индивидуальным подходом к клиентам. Я обслуживала пятерых клиентов в день и была рада возможности продемонстрировать им, что я умею делать.

В пятницу утром, перед началом праздника, моим первым клиентом был темноволосый и привлекательный, но располневший менеджер банка, который сообщил мне, что хочет снова увидеть свои брюшные мышцы после того, как десять лет кормил их только фастфудом и пивом. Следующей была дама, которая была больше заинтересована просмотром новостей по телевизору, пока проводила время на беговой дорожке, чем в моих рекомендациях, когда я предлагала ей не держаться за поручни и увеличить наклон тренажера, чтобы она наконец немного вспотела.

— Я хочу иметь такую же фигуру, как у вас, — заявила она, когда я познакомилась с ней, и она сообщила мне о своих целях. Ей было под пятьдесят, и у нее было располневшее туловище и длинные тонкие ноги.

— Ну что ж, — сказала я ровным тоном. Моей первой заботой как тренера было помочь клиенту установить разумные и реалистичные цели. — Я прежде всего сосредотачиваюсь на том, чтобы вы стали здоровой и сильной, чем на том, чтобы вы достигли определенной формы тела. Мы можем привести ваше тело в самую лучшую для вас форму.

— Ясно. — Она посмотрела на меня с кислым выражением лица. — Готова поспорить, что вы одна из тех женщин, которые могут есть и есть и никогда не прибавлять в весе.

Я подавила вздох, подозревая, что если я расскажу ей о том, как боролась за идеальную фигуру и чуть не умерла и что для меня есть достаточно пищи каждый день было таким же вызовом, как для нее есть меньше, то она не поверит мне. Я знала еще с тех времен, когда лежала в больнице и боролась с собой, что если не изменить свой образ мыслей, то тело тоже будет оставаться прежним.

Тем не менее я поставила ее на беговую дорожку, и она сказала, что снова придет в следующий вторник, так что еще оставался шанс направить ее усилия в верное русло. Я напомнила себе, что сама не достигла прогресса в одну минуту. Это был долгий процесс, когда я учила свой измученный недоеданием мозг правильно смотреть на вещи. Даже спустя десять лет мне все еще приходилось бороться со своим внутренним голосом, который говорил мне, что я растолстела, что я не должна есть того или другого, а в некоторые дни не должна есть вообще. После того как женщина ушла, я принялась за свои упражнения. Делать это в рабочие часы было для меня дополнительным бонусом. А около десяти часов утра я встала за стойку у входа, подменяя администратора в его утренний перерыв.

— Могу я помочь вам? — спросила я вошедшую в дверь пожилую женщину, одетую в красный велюровый спортивный костюм и неуверенно оглядывающуюся по сторонам.

Посетительница посмотрела на меня яркими голубыми глазами.

— Да, пожалуйста, — сказала она. — Я Дорис Картер, и у меня назначена встреча с Эмбер Брайант.

Ее голос немного дрожал, и, судя по морщинам на ее бледном лице и по ссутулившимся плечам, ей было около семидесяти.

— Это я, — сказала я, приветливо улыбаясь ей. — Вы в первый раз обращаетесь к личному тренеру?

Она кивнула.

— Мой врач сказал, что прогулок с собакой недостаточно. Мне нужно заняться поднятием тяжестей, чтобы поддерживать скелет в рабочем состоянии. — Она оглядела меня с головы до пят. — Сколько вам лет, дорогая, если вы не против такого вопроса?

— Мне двадцать три.

— И вы разбираетесь в том, что делаете?

— Да, — ответила я, продолжая улыбаться. — У меня степень магистра по диетике и физиологии, а также сертификат личного тренера. Я буду рада показать вам мои документы.

— Да нет, — отмахнувшись, сказала она. — Если Гарольд нанял вас, я уверена, что вы замечательный тренер.

— А откуда вы знаете Гарольда? — спросила я, доставая анкету, которую Дорис должна была заполнить прежде, чем мы приступим к занятиям. Гарольд Ричардс был моим боссом, владельцем тренажерного зала и клиентом моего отца, что и помогло мне получить эту работу.

— Я была его преподавателем в колледже, — сказала Дорис. — Он был сущим наказанием, но, похоже, из него что-то получилось. — Она взяла протянутую мной анкету и внимательно посмотрела на нее. — Существует ли вероятность того, что вы беременны? — прочитала она и подмигнула мне. — Сомневаюсь, но очень хотелось бы иметь кого-то, с кем можно было бы попрактиковаться в этом.

Я рассмеялась и сразу же поняла, что мне с ней будет приятно работать.

— Вы не замужем?

— Была. Пятьдесят два счастливых года. Мой Стивен умер четыре года назад.

— Мне очень жаль, — сказала я и подумала, сможем ли мы с Дэниэлом прожить вместе так долго. Если вообще хоть сколько-нибудь проживем вместе.

— Спасибо, — отозвалась Дорис и начала заполнять анкету. Взглянув на мою левую руку, она спросила: — Вы обручены? — Я кивнула, и, очевидно, терзавшие меня сомнения отразились на моем лице, потому что Дорис прищелкнула языком и покачала головой. — Мда. Если в вашем сердце есть хоть капля сомнения, дорогая, прислушайтесь к этому. Внутренний голос — это самая мудрая часть души.

Я кивнула, сжав губы, чтобы сдержать слезы. Похоже, работа так и не смогла отвлечь меня от зародившихся сомнений.

— Может быть, мы сможем заключить с вами сделку, — сказала я. — Я буду помогать вам стать сильной, а вы будете учить меня жизни.

Дорис улыбнулась, и ее лицо оживилось. Глядя на нее, легко было представить, какой она была в молодости.

— Ну, нет, дорогая, — сказала она. — Единственное, чему я могу учить, — английскому языку. Все, что мы узнаём о жизни, мы узнаём на основании собственного опыта, и хорошее, и плохое. Так происходит всегда.

Она расписалась внизу страницы, положила ручку и выжидающе посмотрела на меня.

В этот момент после перерыва вернулся Тревор, наш администратор.

— Вы готовы? — спросила я Дорис, она кивнула и пошла за мной в зал. Я объяснила ей важность разминки перед любой физической нагрузкой, потом сделала с ней ряд начальных упражнений, включая пятнадцатиминутную ходьбу на беговой дорожке.

— Как вы познакомились с вашим молодым человеком? — спросила она, когда я стояла рядом с ней и следила за пульсом на табло, чтобы не перегрузить женщину.

Я рассказала ей свою историю, и она снова спросила:

— Вы знали, что он собирается сделать вам предложение?

— Нет, — ответила я, вспоминая яркий день в начале июня, когда мы с Дэниэлом отправились лазать по скалам в то же место, где были в первый раз после нашего знакомства.

— Не достанешь мою бутылку с водой, детка? — спросил он, когда мы добрались до вершины первой скалы. Был замечательный солнечный день, и мы оба уже обливались потом. — У меня свело ногу.

Он поставил правую пятку на камень и потянул себя рукой за пальцы ног, распрямляя мускул.

— Конечно, — ответила я. Наклонившись, я расстегнула его рюкзак, который он поставил на землю, и достала оттуда металлическую бутылку, которую он всегда носил с собой в походы. Но когда я повернулась, чтобы отдать ему ее, он стоял на одном колене, держа в руке черную бархатную коробочку.

— Бог мой! — сказала я, хлопнув себя ладонью по губам. — Что ты делаешь?

Конечно, я знала, что он делает, но это были единственные слова, которые пришли мне на ум.

— То, что я хотел совершить уже давно, — ответил он и открыл коробочку, в которой оказалось тонкое серебряное кольцо с небольшим, но ярким солитером. — Я люблю тебя, Эмбер. И хочу быть с тобой всегда. Выйдешь за меня замуж?

Я уставилась на него, а в голове проносились тысячи мыслей. Я так любила его в тот момент — прелестную простоту его предложения, тот факт, что он дождался момента, когда мы были одни, на природе, занимаясь тем, что мы оба любили, а не в шикарном ресторане, на глазах у сотни незнакомых людей. Он достаточно хорошо знал меня, чтобы понимать, что мне это не понравилось бы. Но вместе с тем я почувствовала некоторое замешательство. Мы прожили вместе меньше года. Было ли этого достаточно для того, чтобы изучить друг друга до мелочей? Странно, но в тот момент я подумала о Тайлере, что даже при том, что у нас бывали трудные моменты, наша дружба с ним длилась гораздо дольше, чем мои отношения с Дэниэлом. Справедливо ли я поступаю с собой, связывая судьбу с одним человеком, когда я еще так молода? Мои родители тоже так поступили, но они встречались три года перед тем, как обручиться. И я знала, что их длительные отношения были редкостью. Больше половины браков, заключенных в ранней молодости, заканчивались разводом. И трудно было предсказать, сможем ли мы с Дэниэлом преодолеть все трудности.

— Что скажешь, детка? — спросил Дэниэл, когда я молчала достаточно долго. — Я больше ни с кем на свете не хотел бы создать семью, только с тобой.

Искренность в его словах рассеяла мои сомнения. Я бросилась Дэниэлу на шею, чуть не свалив его на землю.

— Да, — прошептала я, — да, да, да.

Он поцеловал меня и надел кольцо мне на палец.

— Это кольцо моей бабушки, — сказал он. — Когда я стану врачом, куплю тебе другое, побольше и получше.

Я затрясла головой.

— Ни за что, — сказала я. — Оно идеально. И ты идеален. Я так люблю тебя!

— Кажется, он славный, — сказала мне Дорис, когда я закончила рассказывать ей свою историю. Но ее глаза испытующе смотрели на меня. — Но вы все равно не уверены, что поступаете правильно.

— Разве можно быть в чем-то уверенной? Или в ком-то? — спросила я больше себя, чем ее.

Прежде чем она успела ответить, я услышала, как меня кто-то окликнул. Я повернулась и увидела Тайлера, направлявшегося к нам.

— Привет, — сказал он, подходя ближе.

Он был все еще в униформе. Должно быть, только что закончил свое ночное дежурство. После отъезда Дэниэла мы много времени проводили вместе. Несколько вечеров в неделю пили кофе или ужинали после того, как я заканчивала работу, и перед тем как он отправлялся на свою. Мы смотрели фильмы у него дома или у меня, смеялись и болтали, как в те времена, когда учились в колледже, перед тем, как он пригласил меня на выпускной бал. Рядом с ним я чувствовала себя комфортно. Словно я была на сто процентов самой собой.

— Привет, — сказала я. — Все в порядке?

— Да. Прости, что отрываю тебя от работы, но я просто оказался поблизости.

— Не беспокойся. Дорис, это Тайлер. Тайлер, это Дорис.

Я взглянула на таймер. Я запрограммировала его на пятнадцать минут, так что Дорис осталось заниматься всего три минуты. Я нажала на стрелку, замедляя темп, чтобы успокоить ее пульс.

— Рад познакомиться, мадам, — сказал Тайлер с чарующей улыбкой. Уже не в первый раз с тех пор, как я приехала, я ловила себя на мысли, насколько Тайлер был обаятельным, насколько свободно он стал держаться. Мне было интересно, было ли это заслугой той молоденькой девушки, Уитни. И я с удивлением обнаружила, что испытываю некоторую ревность при этой мысли.

— Вы, должно быть, жених, — сказала Дорис. — Ну, разве вы не красавчик?

Тайлер продолжал улыбаться, но его лицо немного омрачилось.

— Я только друг, — ответил он.

— На самом деле он мой лучший друг, — сказала я. — Мы знакомы с детства. И, пожалуйста, не говорите ему, что он красавчик. Он и без этого слишком много о себе воображает.

Я улыбнулась, и Тайлер рассмеялся, легонько дернув меня за хвостик. Я была удивлена тем, что при этом его жесте по моему телу пробежала приятная дрожь.

— Понимаю, — проговорила Дорис, окидывая нас заинтересованным взглядом. Потом спросила: — Мы можем прерваться на минутку, дорогая? Мне нужно в туалет.

— Конечно, — ответила я и нажала красную кнопку, чтобы остановить тренажер. Щеки у Дорис раскраснелись; она повернулась, чтобы сойти с дорожки, и ухватилась за поручень. Тайлер шагнул к ней и протянул руку.

— Спасибо, сэр, — сказала она, сходя на пол с его помощью. Она поправила свои короткие седые волосы и выпрямилась. — Я ненадолго.

— Буду ждать вас, — сказала я, и она направилась к дамскому туалету.

— Она просто душка, — заметил Тайлер. — Давно ты с ней работаешь?

— Сегодня только начали, — ответила я и скрестила руки на груди. — Что случилось?

— Ну, ты знаешь, что Мейсон не дает мне покоя, горя желанием познакомиться с тобой. На самом деле это означает, что горит желанием Джия.

— Ха, — сказала я, — ты мне это уже говорил.

Я еще не успела познакомиться с напарником Тайлера и его женой, потому что у их маленькой дочки, Софии, болело ухо, которое никак не проходило, несмотря на то, что она пропила целых два курса антибиотиков. И ее родители почти не спали по ночам, так что им было не до светских тусовок.

— Малышке стало лучше? — спросила я, и Тайлер кивнул.

— Да. Настолько лучше, что они уже собираются нанять няню на воскресный вечер Четвертого июля. Как я понял, один из их друзей устраивает вечеринку в доме своих родителей, за городом. И я подумал, что, если ты захочешь туда пойти, это будет удобным случаем познакомиться с ними. — Он сделал паузу. — Конечно, если Дэниэл не приедет и ты не будешь отмечать праздник с ним.

— Нет, — сказала я. — Ему придется работать. Так что я могу отправиться на свидание.

— На свидание? — Тайлер поднял бровь. Его зеленые глаза сверкнули, и мы посмотрели друг на друга, задержав взгляд на мгновение дольше, чем делали обычно. У меня внезапно закружилась голова.

«Что, черт возьми, происходит? — пронеслось у меня в голове. — Я что, флиртую ним? И он флиртует со мной?»

В этот момент из дамского туалета вышла Дорис и направилась к нам.

— Я заеду за тобой в воскресенье, в шесть часов, — поспешно сказал Тайлер, пока она была еще далеко.

И я сделала единственное, что мне оставалось, — кивнула, позволила обнять меня, а потом долго смотрела ему вслед, пока он шел к выходу.

Тайлер

— Она назвала это свиданием, да? — спросил Мейсон, выезжая со стоянки на улицу и включая фонари и сирену. — Это может означать, что у тебя все-таки есть шанс.

— Может быть, — сказал я, стараясь не слишком обнадеживаться. Наши с Эмбер встречи с тех пор, как она приехала домой, были всем, о чем я только мог мечтать. И хотя наши рабочие графики не совпадали — я работал ночью, а она по утрам, — мы все равно находили возможность проводить вместе несколько вечеров в неделю. Мы отправлялись на пробежки, а потом ели суши, или просто околачивались в доме ее родителей или в моей квартире. Мы беседовали, смеялись, как это было во время нашей учебы в колледже, до того вечера, когда мое признание в любви воздвигло между нами стену, которая так и не исчезла окончательно.

Но вчера, когда я зашел в тренажерный зал, между нами не было никакой преграды. Она была со мной приветлива, даже кокетлива, и когда наши взгляды встретились, я не мог отрицать, что меня охватило возбуждение, и я заметил, что ее щеки покраснели. «Может быть, разлука с Дэниэлом была как раз тем, что поможет ей разобраться в ее чувствах, — подумал я, выходя из тренажерного зала. — Может быть, проводя так много времени со мной, она придет к выводу, что выйти за него замуж будет ошибкой. Что она будет намного счастливее со мной».

В субботу, около восьми часов вечера, диспетчер передал указание всем бригадам срочно выехать к месту аварии, в которой пострадало много автомобилей. Несколько пожарных бригад и машин «скорой помощи» были уже на месте, но этого было недостаточно. Там, скорее всего, был уже и мой отец. Большой бензовоз врезался в ехавшую впереди машину, которая резко затормозила. И все идущие за ним стали врезаться друг в друга по принципу домино. Искореженный металл и разбитые стекла валялись по всей дороге. Диспетчер сообщил о множестве загоревшихся автомобилей и о многочисленных жертвах. Это был не лучший способ начать дежурство, даже в самые благополучные мои дни. А сегодняшний день явно не входил в эту категорию. Несмотря на то, что отношения с Эмбер складывались хорошо, я проснулся утром с ощущением того, что мне на грудь навалился огромный камень. Все тело дрожало, и я не мог понять, почему именно. Эти приступы крайней тревоги охватывали меня независимо от того, что происходило в моей жизни. Они просто возникали без видимой причины и запускали в меня свои острые когти, грозя поглотить меня целиком.

Мейсон резко свернул и стал пробираться мимо запрудивших дорогу машин, водители которых не спешили съезжать на обочину, чтобы уступить место машине «Скорой помощи». Но ему все-таки удалось выехать на шоссе, ведущее на юг. Автострада уже успела превратиться в одну большую стоянку, и нам пришлось ехать вдоль обочины. Мой напарник несколько раз включал сирену, чтобы машины, ехавшие перед нами, пропускали нас и мы наконец могли подъехать к месту происшествия.

— Прочь с дороги, тупицы! — кричал Мейсон. Каждая минута промедления могла стоить жизни еще одному из пострадавших.

Боль в груди начала пульсировать, когда я посмотрел вперед и увидел густые клубы черного дыма, поднимавшегося в отдалении.

— Черт, — сказал я. — Похоже, дела плохи.

Но слова застряли у меня в горле, и я издал сдавленный звук.

Мейсон бросил на меня обеспокоенный взгляд.

— Ты в порядке?

— Да, — сказал я, барабаня пальцами по колену.

— Уверен? Ты какой-то взвинченный.

— Уверен. Готов приступить к работе.

«Успокойся, — сказал я себе, сжав руки в кулаки и впиваясь ногтями в ладони. — Просто делай свою гребаную работу».

По мере того как мы дюйм за дюймом пробирались вперед, мы ждали указаний от диспетчера, но он молчал.

— Бригада сорок девять, приближаемся к месту происшествия, — передал я по рации.

— Слышу вас, бригада сорок девять, — отозвался диспетчер. — Пожарные сейчас выносят пострадавших. Не приближайтесь к горящим машинам. Пожарные сами доставят пострадавших к вам.

— Понял, — сказал я. — Бригада сорок девять на выход.

Я взглянул на Мейсона, который подвез нас как можно ближе к месту аварии. Мы были примерно в ста футах от бензовоза, который лежал на боку. Позади него я увидел причину черного дыма — по меньшей мере, пять охваченных огнем машин. Многочисленные пожарные в желтых жилетах разбрызгивали повсюду воду и химикаты, которые тушили огонь, в надежде предотвратить взрыв бензовоза. Я знал, что среди них находился и мой отец, но узнать его было невозможно. Мое сердце колотилось в груди с бешеной скоростью, чему немало способствовала вероятность столкнуться с ним и выполнять свою работу у него на глазах.

«Он будет занят важным делом, — подумал я. — Возьми себя в руки. Сконцентрируйся на работе».

— Начали, — сказал Мейсон, выскакивая из машины и торопливо направляясь к задней двери. Сделав глубокий вздох, я последовал за ним. Мы схватили каталку и аптечку с медикаментами, пробираясь между машинами, которые блокировали проезд. Небо заволокли темные тучи, и начал накрапывать дождь. Я очень надеялся, что он усилится и поможет потушить пламя.

— Сюда! — крикнул нам один из пожарных, увидев, что мы направляемся в его сторону. Он подал знак, и, когда мы приблизились, я увидел молодого мужчину, лежавшего на асфальте. Половина его лица обгорела, весь его правый бок, до колена, был покрыт красными волдырями.

О, боже! Мой желудок скрутило, и я сразу же вспомнил, как увидел Кертиса в ожоговом отделении. Запах сгоревшей кожи. То, как его ноздри и уши превратились в пепел. С тех пор мне уже приходилось спасать пострадавших от огня, но при взгляде на этого мужчину я почувствовал слабость и головокружение, чему немало способствовал вызванный панической атакой выброс адреналина в кровь.

— Вы добрались до него? — крикнул пожарный, а Мейсон упал на колени рядом с мужчиной и стал осматривать его, проверяя его жизненные показатели.

Я показал пожарному большие пальцы, но ничего не сказал.

«Черт возьми! Соберись, Хикс!»

Я судорожно глотнул и постарался выровнять дыхание.

Пожарный снова помчался к дымящимся машинам, и я увидел еще несколько бригад врачей, сновавших по другую сторон от места происшествия. Очевидно, они приехали сюда с юга.

— Тай! — закричал Мейсон. — Иди сюда, быстрее!

Я осознал, что все еще стою, уставившись на горевшие машины, предоставив напарнику справляться одному. Я поспешно опустился на колени по другую сторону от пострадавшего. В голове моей звучал голос отца. «Будь мужчиной, сын!» Глаза у парня были закрыты, но он стонал и поворачивал голову из стороны в сторону. Остальная честь его тела была неподвижна.

— Его нужно положить на доску, — сказал Мейсон. — Это может быть повреждение позвоночника.

На счет три я осторожно повернул мужчину на бок, Мейсон подложил под него желтую доску. Когда мы стали передвигать его, он издал резкий крик, и это так напугало меня, что я чуть не уронил его.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — снова спросил Мейсон, нахмурив свои черные брови.

Я кивнул. Мои руки тряслись.

— Прости.

Я вытащил из черной сумки капельницу, а Мейсон стал проверять зрачки мужчины. Тот снова закричал, и этот крик был похож на вой животного. В этот момент раздался удар грома, небеса разверзлись, и полил дождь.

— Ему нужно обезболивающее и физраствор, — сказал Мейсон. — Побыстрее. Нам нужно стабилизировать его состояние.

Я снова кивнул, но запах горелой плоти вернул меня в тот момент, когда я стоял в палате Кертиса в присутствии разъяренного отца. Мне было тринадцать, и я чувствовал себя опозоренным. Паника, которая весь день сжимала грудь, усилилась, пока не завладела мной полностью.

Прежде чем я смог понять, что происходит, я уронил капельницу на мокрый асфальт.

— Я не могу сделать это, — прошептал я, качая головой. — Я не могу.

Сердце выпрыгивало из груди, а желудок скрутило. Я был уверен, что меня сейчас вырвет. И снова в голове зазвучал голос отца: «Только трусы блюют от ужаса!»

— Что, черт возьми, с тобой? — заорал Мейсон. Он вытащил капельницу из своей сумки и подошел к мужчине с его неповрежденной стороны, оттолкнув меня.

Я смотрел на действия напарника, и мне казалось, что моя кожа отслаивается от тела так же, как кожа обгоревшего мужчины. Все мои нервы были оголены. Я боялся подняться на ноги, но усилием воли заставил себя сделать это, ухватившись за рубашку Мейсона для поддержания равновесия, при этом мы оба едва не упали.

— Отцепись от меня, — сказал Мейсон, оттолкнув меня. — Господи, Тай! Что с тобой происходит?

Я не мог говорить. Я лишь чувствовал, как ужас сковывает меня, как яд циркулирует в моей крови и отравляет каждую клеточку моего тела.

Мейсон поднялся на ноги и схватил меня за плечи.

— Тайлер! — закричал он. — Посмотри на меня!

Я несколько раз моргнул и посмотрел на своего напарника. Я весь дрожал, моя грудь вздымалась, и я с трудом мог дышать.

— Не знаю, что происходит, — сказал Мейсон, резко встряхнув меня. — Но это должно прекратиться. Прямо сейчас. — Он отпустил мое плечо и ухватил меня за подбородок. — Ты меня слышишь? Ты мне нужен, чтобы доставить этого беднягу в отделение «скорой помощи».

Я покачал головой, не будучи уверен, что смогу сделать все необходимое. Голос напарника, казалось, звучал приглушенно, словно издалека.

— Черт возьми, Хикс! — Мейсон влепил мне пощечину. И сила удара была достаточно велика, чтобы вывести меня из полусознательного состояния. Я наклонился над пострадавшим и приподнял его, помогая Мейсону перенести пациента на каталку. И хотя я все еще дрожал, я не уклонился от стального взгляда напарника. «Я смогу сделать это. Просто старайся и не дыши слишком глубоко. Не обращай внимания на запах. Спаси жизнь этому человеку». Мое сердце бешено колотилось в груди.

— Ну, хорошо, — сказал Мейсон, направляя каталку в сторону нашей машины и осторожно лавируя между автомобилями. Когда мы загрузили каталку в «скорую», Мейсон схватил рацию, чтобы известить больницу Сент-Джозеф о том, что мы везем к ним раненого с места происшествия. Потом он протянул мне ключи.

— Ты веди машину. О’кей?

Я посмотрел на Мейсона, потом перевел взгляд на обожженного парня. И понял, что не смогу оказывать ему помощь в том состоянии, в котором я находился. Я, вероятно, сделаю какую-нибудь фатальную ошибку. Я могу убить его. Я схватил ключи и побежал к дверце со стороны водителя. И попытался прогнать от себя все мысли, кроме одной, — я должен благополучно доставить этого человека в больницу.

Заведя мотор, я обернулся, чтобы убедиться, что Мейсон в машине и мы можем ехать.

— Дави на газ, — сказал мой напарник, надевая раненому манжету тонометра, чтобы измерить давление. К счастью, обезболивающее, которое успел вколоть Мейсон, подействовало, и он замолчал.

Я сдал назад, и машины, окружавшие нас, стали освобождать нам дорогу, чтобы мы могли развернуться и поехать на север. Учитывая, что бензовоз все еще перегораживал шоссе, это было единственным направлением, в котором можно было двигаться. Я изо всех сил вцепился в руль и стал глубоко дышать, вдыхая через нос и выдыхая через рот, чтобы замедлить свой пульс.

Я страстно хотел надавить правой ногой на газ, разогнать машину до предельной скорости, чтобы почувствовать облегчение, когда адреналин в крови упадет до нормального состояния. Но, учитывая то, что дорога была запружена автомобилями, ехать быстрее, чем со скоростью пять миль в час, было невозможно. Так что на облегчение рассчитывать мне не приходилось.

— С тобой все в порядке? — прокричал Мейсон, перекрывая вой сирены.

— Да, — с трудом выговорил я.

Я наклонился вперед, объезжая оставшиеся машины, которые стояли у нас на пути. Потом выехал на встречную полосу, опасно маневрируя вдоль обочины. Я отчаянно гудел и матерился на тех водителей, которые все еще не сдвинулись с места, чтобы освободить для нас дорогу.

— Да шевелитесь же, черт вас подери!

— Мы уже почти выехали, — сказал Мейсон, чувствуя, что я нуждаюсь в поддержке. — Ты это сделал, братишка. Все в порядке.

Я ощутил прилив уверенности от его слов. Мой пульс замедлился, а дыхание восстановилось. Спустя пять минут я уже подъехал к служебному входу в больницу, выскочил из машины и помог Мейсону закатить каталку внутрь. Врачи и медсестры уже ждали нас.

Спустя несколько минут, когда мы возвращались к машине, Мейсон хлопнул меня по плечу.

— Ты здорово меня напугал, парень, — нахмурившись, сказал он. — Что случилось с тобой?

Я пожал плечами, не зная, как объяснить свое поведение. Что мой напарник подумает, если я скажу правду? Что, когда я увидел обгоревшего мужчину, у меня случился приступ панической атаки, вызванный давним посттравматическим расстройством?

— Я дал маху, — признался я наконец, полагая, что это был достаточно честный ответ.

— Хорошо, — сказал Мейсон, усаживаясь на водительское сиденье, пока я устраивался на пассажирском. — И что мы теперь будем с этим делать?

Я заставил себя улыбнуться, услышав это «мы».

— Я справлюсь с этим.

Мейсон настороженно посмотрел на меня.

— Я не скажу капитану, что ты сплоховал, — сказал он наконец. — Если ты пообещаешь мне, что найдешь способ решить свои проблемы. — Он сделал паузу. — Ты меня понял?

Я кивнул.

— Я серьезно говорю это, братишка. Если я еще раз увижу хотя бы намек на это дерьмо, я напишу рапорт.

— Ты прав. Абсолютно.

Я знал, что сейчас, когда я так подвел его, мой напарник не рискнет отправляться за очередным пострадавшим, чтобы не подвергнуть его еще большему риску.

— Я справлюсь, — сказал я, намереваясь всерьез взяться за эту проблему. Я буду больше бегать — начну совершать более длительные и напряженные пробежки перед работой, чтобы вывести из своего организма излишний адреналин, который по непонятным причинам сегодня так подвел меня. Если я хочу вести тот образ жизни, к которому стремился, я должен преодолеть свои слабости. Я обязан стать таким мужчиной, которого заслуживала такая женщина, как Эмбер.

Следующим утром я проснулся оттого, что кто-то ломился в дверь. Я с трудом разлепил глаза и посмотрел на часы, стоявшие на прикроватном столике. Был полдень, и я спал всего пять часов. Мое дежурство, остальная часть которого, к счастью, была гораздо менее насыщена событиями, закончилось в три часа ночи. И хотя я пришел домой совершенно измотанным, мне стоило немалого труда расслабиться. Последствия стресса были похожи на ужасное эмоциональное похмелье: голова раскалывалась, руки и ноги дрожали, а сердце сбивалось с ритма. И когда я наконец впал в беспокойное забытье, меня преследовали картины охваченных пламенем людей, чьи мышцы медленно обгорали на костях.

Кто-то снова заколотил в дверь.

— Иду! — крикнул я, натягивая шорты и футболку и, спотыкаясь, выходя в гостиную. Рывком открыв дверь, я с удивлением увидел на пороге отца.

— Папа, — сказал я, не отпуская дверную ручку и пытаясь сфокусировать взгляд.

— Нам нужно поговорить, — сказал он и, не дожидаясь приглашения, протиснулся мимо меня. В последний раз он заходил сюда год назад, когда я только переехал в эту квартиру и одолжил его машину до тех пор, пока не приобрету собственную. И я не виделся с ним с вечеринки у Эмбер, где между нами произошел короткий и неприятный разговор. Я молча смотрел, как он усаживается на диван и скрещивает руки на груди.

— У тебя есть кофе? — рявкнул он. — Не какой-нибудь сопливый латте-мокачино, а настоящий?

— Да, — сказал я. — Подожди немного.

Я направился в маленькую кухоньку, взял чашки из шкафа и загрузил зерна в кофемашину. Опершись о стол, я ждал, пока кофе сварится, размышляя над тем, что случилось такого важного, что отец счел необходимым заявиться сюда и разбудить меня воскресным утром. Несмотря на твердое намерение оставаться спокойным, мой пульс ускорился, а лицо раскраснелось. Когда кофе был готов, я налил его в две чашки и пошел с ними в гостиную, где протянул одну из них отцу. Он сделал маленький глоток, потом поставил кружку на маленький столик, стоявший перед ним.

— Я слышал, что ты работал вчера на той аварии с бензовозом.

— Верно. — Я сел на стул напротив него и глотнул кофе, который обжег рот. Я закашлялся. — По-моему, на этой аварии работали все пожарные расчеты, да? Я решил, что ты помогаешь тушить машины.

— Ты решил правильно. — Он в упор посмотрел на меня. — Чего ты не знаешь, так это того, что один из моих парней доставил к вам с напарником обгоревшего мужчину. И что он видел, как ты вместо того, чтобы делать свою гребаную работу, чуть не шлепнулся в обморок.

Я застыл на месте, не донеся чашку до рта, и заставил себя посмотреть ему прямо в глаза.

— Все было не так плохо, — сказал я, защищаясь. Выволочка от отца была самым последним, что мне было нужно в этот момент.

«Тебе больше не тринадцать лет, — сказал я себе. — Ты не должен мириться с этим дерьмом».

Отец прищурил глаза.

— Не так плохо, да? Ты сразу же бросился помогать? И не стоял там сложа руки, оставив раненого лежать и корчиться от боли? Как, по-твоему, я себя чувствовал, когда мне сказали, что мой сын ведет себя как кисейная барышня?

Я резко поставил чашку на столик, не обращая внимания на то, что горячий кофе расплескался.

— Какого дьявола это имеет отношение к тебе? — грубо спросил я.

— Самое прямое, потому что то, как ты облажался, отражается на мне.

— А, понятно, — сказал я, сжимая руки в кулаки и стараясь побороть нараставшую во мне ярость. Я не мог поверить, что у него хватает наглости критиковать меня подобным образом. Хотя, возможно, мог. Именно это он всегда и делал. Отчаянная ненависть к нему, которая копилась где-то в глубине души годами, охватила меня. И мне захотелось обвинить его во всех грехах, которые он когда-либо сделал. Я хотел, чтобы он заплатил за них. — Всегда ты и только ты! Только о себе и о том, чего хочешь ты. И никогда о маме или обо мне. Неудивительно, что она развелась с тобой!

— Не знаю, чего ты накурился, сын, но этот номер не пройдет. Это я развелся с ней. А теперь она не может вынести того, что мне не приходится мириться с ее выкрутасами, чтобы трахнуть кого-нибудь.

Он с таким самодовольством посмотрел на меня, что мне с трудом удалось удержаться и не ударить кулаком по его ухмыляющейся физиономии.

— Ты омерзителен, — сказал я тихо. — Ты думаешь, что я тебе завидую в том, что ты спишь с этой шлюхой, с которой путаешься? Ты думаешь, что я ревную?

— Я думаю, что ты готов сделать что угодно, лишь бы залезть под юбку к твоей распрекрасной Эмбер.

Я мрачно посмотрел на него, сжав челюсти.

— Не говори так о ней.

Он наклонился вперед, поставив локти на колени и сплетя пальцы рук, и ухмыльнулся.

— Я видел, как ты пялишься на девчонку. Как ты всегда смотришь на нее. Ты отдал бы одно свое яйцо, чтобы заполучить эту куколку. — Он покачал головой. — Это у тебя не пройдет. Не с такой барышней, как она. Ты слишком труслив для того, чтобы повести себя по-мужски, а не бегать за ней, как собачка. Тяв-тяв-тяв.

— Заткнись, — сказал я со всей яростью, на которую только был способен. Я поднялся и ударил кулаком по столу. Меня сотрясала дрожь, когда я указал ему на дверь. — Убирайся!

Он не пошевелился. Вместо этого он потянулся за кофе и сделал еще один глоток. А потом снова поставил чашку и посмотрел на меня.

— Что, по-твоему, сделает твой капитан, когда услышит, что ты опростоволосился? Этот твой напарник, может, и станет держать язык за зубами, но он не единственный, кто видел, что произошло. — Он сделал паузу, потом встал с места, не сводя с меня взгляда. — Я полагаю, что тебя заставят пойти к вашему мозгоправу. Или отправят в отпуск. Ты можешь даже потерять работу, если они узнают, что ты такой трухач.

— Тебе лучше уйти, — прорычал я. Меня сжигала ненависть. Я не мог поверить, что этот человек, единственный, с которого я должен был бы брать пример или к которому мог бы обратиться за помощью, угрожал разрушить мою карьеру ради собственного эго. Потому что считал, что моя ошибка может плохо отразиться на нем.

Он сделал несколько шагов по направлению к выходу, положил мясистую ладонь на ручку двери и обернулся.

— Знаешь что, сын? — спросил он, глядя на меня через плечо. — Я рад, что ты решил не быть пожарным. Потому что как я ни старался, я так и не смог сделать тебя сильным. Просто у тебя нет ни грамма мужества.

И прежде чем я успел ответить, он вышел, хлопнув дверью. Я не шевелился, и его слова все еще звучали у меня в голове. Я прислушивался к своему затрудненному дыханию и к шуму отъезжающей машины. Пойдет ли он к капитану, чтобы рассказать, как я сплоховал, или он просто играл со мной? Работа была всем для меня. Я был счастлив помогать людям, оказавшимся в трудных обстоятельствах и нуждающимся во мне. И я был счастлив, имея такого напарника, как Мейсон, который учил меня всему. Я тяжело работал, чтобы занять это положение, и я боялся, что сейчас, когда наши отношения с Эмбер были лучше, чем когда-либо, нависшие надо мной неприятности, а может быть, даже и увольнение, отправят ее прямо в объятия Дэниэла.

Я беспокоился из-за случившегося, но больше всего, стоя в тишине с бешено колотившимся сердцем, я боялся, что отец, может быть, знал меня лучше, чем я сам. Что все ужасные вещи, которые он сказал, все болезненные обвинения, в конце концов могли оказаться правдой.

Эмбер

— Ну, давай же, папа! — сказала я, останавливаясь и оборачиваясь к нему. Он был примерно в двадцати футах позади меня. — Ты сможешь это сделать!

Было около трех часов дня, Четвертое июля. День выдался солнечным и теплым после сильного дождя, который прошел ночью. Я убедила отца прогуляться со мной, а теперь пыталась уговорить его пробежать часть пути до дома. Это помогло бы улучшить его метаболизм, направив силы организма на сжигание жира в течение всего сегодняшнего дня.

— Я рад, что хоть один из нас так считает, — выдохнул он, сильно размахивая руками, чтобы догнать меня. Его круглое лицо раскраснелось, черные волосы стали влажными, а лоб покрылся капельками пота. Но хотя его дыхание и было затрудненным, он все еще мог говорить без особых усилий, так что я знала, что не заставляю папу делать чрезмерные усилия.

— Ну вот, молодец! — сказала я, когда он поравнялся со мной. — Ты это сделал! А теперь мы можем пройтись и немного остыть. — Я похлопала его по спине и улыбнулась. — Горжусь тобой!

Он нагнулся, упершись руками в колени и с трудом переводя дыхание.

— Разве не должно быть наоборот? Это я должен гордиться дочерью.

— Я уже взрослая, — возразила я спокойным голосом. При такой небольшой нагрузке я даже не вспотела.

— Взрослая? Ни в коем случае. Ты все еще моя малышка, — возразил он, выпрямляясь и вытирая пот со лба, — и настоящий командир, похоже.

— Я принимаю это за комплимент, — сказала я, когда мы потихоньку пошли вперед.

— Так оно и есть.

Я улыбнулась.

— Мне нравится то, чем я занимаюсь. И я жду не дождусь момента, когда поднимусь еще на одну ступень.

— Когда получишь сертификат? После прохождения всех тестов? — спросил папа. — И это даст тебе возможность получить лучшую работу?

— Надеюсь, — ответила я. — Это и переезд в Сиэтл. Я могу в течение нескольких лет, работая в тренажерном зале, завести приличную базу клиентов. А потом, используя свой опыт, подать заявление на работу в команду «Сихокс». Я полагаю, что, если я начну с самых низких позиций, например с ассистента тренера или помощника инструктора по правильному питанию, им придется хотя бы принять меня в расчет, когда освободится более высокая должность. И тогда я смогу работать непосредственно с игроками. Может быть, это произойдет не сразу, но это обязательно произойдет.

— Вот это моя дочь! — широко улыбаясь, сказал папа. — Не боится ставить большие цели.

— Спасибо, папа.

Я улыбнулась ему в ответ, хотя у меня сжало горло и к глазам подступили слезы при мысли о том, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы оказаться сейчас там, где я была. И как легко я могла все потерять, когда заболела. Мне пришлось немного побороться, чтобы соблюдать обычную диету сейчас, когда я снова оказалась дома. Но мне помогло то, что после нескольких намеков отец согласился тоже перейти на здоровую пищу, так что с мамой мы заключили договор: каждый вечер я буду есть на ужин все, что она приготовит. Естественно, когда не буду ужинать с Тайлером. А она и папа будут есть обезжиренные белковые завтраки и обеды, которые я буду готовить для всех. И это пока что оправдало себя — папа сбросил уже шесть фунтов.

— Привет, мам, — сказала я, когда мы вошли в дом. Она стояла у кухонного стола и раскатывала тесто для выпечки. Пахло яблоками с корицей, которые тушились на плите, и я решила, что она украсит пирог звездочками из теста, как на картинке, которую она накануне показывала мне на своей страничке в Интернете.

— Привет, мои хорошие, — улыбнулась она, отрываясь от работы и поднимая на нас глаза. — Как ваша прогулка?

— Ужасно, — сказал отец, падая на стул, стоявший рядом со столом. Он подмигнул мне. — Наша дочь — настоящий гладиатор. Тебе следовало бы пойти с нами.

— Может быть, в следующий раз, — ответила мама. — Мне нужно успеть испечь пирог для сегодняшнего торжества. — Она посмотрела на меня. — Ты уверена, что вы с Тайлером не захотите присоединиться к нам у Миллеров? Лиз тоже придет.

Четвертое июля было единственным из летних праздников, когда родители не устраивали вечеринку в своем доме. Вместо этого мы с ними всегда отправлялись к Саре и Джереми Миллер, которые жили в большом доме на Элдридж-драйв. С их веранды открывался вид на Беллингхэмский залив, и оттуда был прекрасно виден праздничный салют.

Я покачала головой и открыла холодильник, чтобы достать две бутылки воды.

— На той вечеринке, куда идем мы с Тайлером, будет его напарник с женой, — сказала я. — Мы уже несколько недель никак не можем познакомиться.

Моя мать нахмурилась.

— О’кей, — буркнула она, что, как я подозревала, означало: «Вы разрушаете семейную традицию».

— А Дэниэл не приедет? — спросил отец, когда я протянула ему воду.

— Нет. Он вызвался поработать, — ответила я. — В тренажерном зале за работу в праздничные дни платят вдвое больше.

— Я удивлена, что Тайлер сегодня не на дежурстве, — сказала мама. — Разве обычно на Четвертое июля не требуется усиленный наряд пожарных и парамедиков?

— Им с Мейсоном повезло, и они сегодня свободны. — Телефон, который я положила на стол, пикнул и стал вибрировать. Я взяла его в руки и увидела, что пришло сообщение от Дэниэла.

«Привет, детка, — написал он. — У тебя есть время для коротенького разговора?»

«Да!» — ответила я, потом повернулась к родителям, все еще держа в руках бутылку с водой и телефон.

— Я пойду приму душ, — сказала я, оставляя их одних и направляясь в свою комнату.

Как только я закрыла дверь и легла на кровать, я быстро нажала кнопку на экране телефона рядом с фотографией Дэниэла. Он ответил сразу же после первого звонка.

— Привет, красавица. Как дела?

— В порядке, — ответила я.

Я стала рассказывать ему про нашу прогулку-пробежку с папой и про то, как мама обиделась, что я не иду к Миллерам.

— И что ты будешь делать вместо этого?

Я посмотрела на маленькую трещину на потолке, похожую на паутину. В детстве я притворялась, что там живет Шарлотта из «Паутины Шарлотты»[8].

— Тайлер пригласил меня на вечеринку, на которой будут его друзья. Звучит заманчиво. — Дэниэл молчал, так что я подождала немного, а потом спросила: — Что-то не так, милый? — Мне пришло в голову, что, возможно, сейчас, когда мы были в разлуке, у Дэниэла, как и у меня, могли появиться некоторые сомнения относительно нашей помолвки.

«Что, если он разорвет ее? Насколько меня это расстроит?» — подумала я.

— Похоже, ты проводишь с ним очень много времени, — сказал наконец Дэниэл ровным и сдержанным тоном.

Я ощутила укоры совести, несмотря на то, что между нами с Тайлером не было ничего такого, что могло бы спровоцировать их. То, что я думаю, каким он стал красивым, не означало, что я обманываю Дэниэла. Я вспомнила один нечаянно подслушанный мной разговор между Лиз и моей мамой. Лиз рассказывала маме, что, когда она все еще была замужем за отцом Тайлера, ей очень понравился один холостой врач из их больницы. И мама тогда сказала: «Ты можешь смотреть на меню сколько угодно, лишь бы ты продолжала есть только дома».

— Ну, да, — сказала я Дэниэлу. — Он мой лучший друг. Ты сам это знаешь.

— Полагаю, — ответил Дэниэл и откашлялся. — Но если бы я проводил все время с другой девушкой, с которой у меня были бы близкие отношения, что бы ты при этом почувствовала?

— Я не провожу все время с ним, — резко возразила я, моментально занимая оборонительную позицию. — Я много времени провожу дома с родителями. И при этом работаю на полной ставке.

— Ты не ответила на вопрос, — повышая голос, сказал Дэниэл. — Полагаю, что с моей стороны вполне закономерно начать немного беспокоиться из-за этого пижона.

— Нет, не закономерно, — возмутилась я. — Мы знаем друг друга уже целую вечность, и он действительно мой единственный друг здесь. Мне пришлось столько всего хлебнуть в старших классах, и он был единственным человеком, который не отвернулся от меня. И я не собираюсь прекращать встречаться с ним только из-за того, что ты чувствуешь себя неуверенно.

Как только эти слова вырвались у меня, я тут же пожалела об этом.

— В самом деле, — сказал Дэниэл, и это не было вопросом, а скорее утверждением.

— Я не это имела в виду, — вздохнула я. — Слушай, мне очень жаль. Но мне нужно, чтобы ты доверял мне. Особенно если мы собираемся пожениться.

— Если?

«Вот дерьмо!»

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказала я, поморщившись от его тона. Разговор явно не клеился.

— Да, конечно, — проговорил он.

Последовала пауза, и наконец я спросила:

— Так что, мир?

— Конечно, — повторил он, но я ему не поверила.

— Я люблю тебя, — сказала я, стараясь направить разговор в другое русло. — И очень по тебе скучаю.

— Желаю хорошо провести вечер, — ответил Дэниэл. А потом, не попрощавшись, повесил трубку. В первый раз за время нашей разлуки он не сказал, что тоже любит меня.

Повернув на подъездную гравиевую дорожку, Тайлер посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ты выглядишь великолепно, — сказал он. — Я уже говорил тебе, что ты выглядишь великолепно?

— Да, — ответила я, оглядывая наряд, который выбрала: красное платье в узкую полоску и с вырезом в форме уголка. Оно доходило мне до середины бедра и вдоль подола было оторочено широкой сине-белой лентой. Оно было более сексуальным, чем моя обычная одежда, и слишком открытым, чтобы я могла надеть бюстгальтер. Но оно идеально подчеркивало фигуру и придавало мне сил и уверенности. Для завершения этого сексуально-патриотического образа я надела белые босоножки на танкетке.

— Что ж, я сказал тебе правду. И твои волосы очень красиво уложены, — продолжал Тайлер, направляя машину по подъездной аллее к большому серому дому.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, что мои щеки покраснели. Я подняла руки, чтобы поправить волосы, уложенные волнами, чего я добилась с помощью щипцов. Это было явное отхождение от моего привычного образа, когда я завязывала их в хвост или закалывала в небрежный узел на затылке. Когда я собиралась на вечеринку, я решила, что лучшим способом забыть о неприятном разговоре с Дэниэлом будет отправиться с Тайлером в гости и прекрасно провести там время. Я намеревалась хорошо выглядеть, немного выпить и танцевать до упаду. У меня почти отсутствовала какая-либо личная жизнь, когда я училась в колледже, потому что я была сосредоточена на том, что старалась вести здоровый образ жизни и поддерживать себя в форме. Но сегодня мне было необходимо развеяться. Я посмотрела на Тайлера, зная, что могу положиться на него. Он позаботится обо мне, хотя он и казался немного напряженным, когда заехал за мной. Что-то его беспокоило, и он постукивал пальцами по ноге, а с его лица не сходило странное отрешенное выражение.

— С тобой все в порядке? — спросила я, когда мы вышли из дома моих родителей и он открыл передо мной дверцу машины.

— Да, — сказал он, избегая моего взгляда.

— Я тебе не верю.

Я толкнула его локтем в бок, и он подпрыгнул, удивленно посмотрел на меня, но тут же улыбнулся.

— Мне не удастся что-нибудь скрыть от тебя, верно? — спросил он.

— Верно, — ответила я. — Давай колись.

Он вздохнул.

— Мой отец заявился ко мне несколько часов назад. И мы поругались.

— Из-за чего?

Отец Тайлера имел на него больше влияния, чем мой друг был готов признать. Он мог утверждать сколько угодно, что ему без разницы, что говорит или думает его отец, но поведение Тайлера всякий раз, когда отец причинял ему боль, говорило само за себя. Они наносили друг другу невидимые раны, которые кровоточили, стоило их только задеть, и их взаимоотношения были похожи на зарытую мину, которая могла вот-вот взорваться.

— Да обычное дерьмо.

Тайлер протянул руку и помог мне забраться в машину.

— Мы с Дэниэлом тоже почти поссорились, — сказала я, усаживаясь на пассажирское сиденье. — Он считает, что я слишком много времени провожу с тобой.

Тайлер собрался было захлопнуть мою дверцу, но при этих словах замер на месте.

— Ты тоже так считаешь?

— Нет, — сказала я, — не считаю.

Я не стала распространяться дальше на эту тему, и к тому времени, когда Тайлер нашел место, где можно было припарковаться, в конце длинного ряда других машин, стоявших на траве, он уже казался более расслабленным, а его настроение, видимо, улучшилось.

— Готова? — спросил он, и я кивнула. Тайлер выпрыгнул из машины и обошел ее, чтобы открыть мою дверцу. Он протянул руку, и, опираясь на нее, я выбралась из машины и встала рядом с ним. В воздухе пахло жареным мясом и порохом. В Беллингхэме было запрещено устраивать фейерверки, но за городом, посреди открытой местности, полиция не слишком обращала внимание на это, чем, судя по всему, вовсю пользовался хозяин дома.

Тайлер запер машину, и мы направились ко входу. Войдя в переднюю дверь, мы прошли через весь дом и вышли во дворик, где все уже собрались. Колонки были выставлены на улице, и громкая музыка оглушала. Мужчины и женщины сидели небольшими группами в патио, смеясь и разговаривая, и в руках у всех были высокие стаканы с напитками.

— А вот и они, — сказал Тайлер, кивком указав на темноволосого мускулистого мужчину и миниатюрную женщину, сидевших в дальнем углу. Тайлер взял меня за руку, и мы направились к ним. Увидев нас, они оба встали со стульев. У Джии были длинные черные волосы, затянутые в хвост, которые открывали взгляду ее стройную шею и большие серебряные кольца в ушах. Она была на целый фут ниже своего мужа, но ее царственная осанка наводила на мысль о том, что с ней шутки плохи.

— Тай, дружище! — воскликнул Мейсон, обнимая Тайлера за плечи. — Вы опоздали.

— Извини, — сказал Тайлер, — это моя вина.

— Чувствуешь себя лучше? — спросил Мейсон.

— Все в порядке, — отмахнулся Тайлер, но мускулы на его шее напряглись, и я подумала, не произошло ли с ним что-то еще, кроме ссоры с отцом.

— Тебе было плохо? — спросила я, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

— Нет, — ответил Тайлер. — Просто ночь выдалась нелегкая. Происшествие с бензовозом.

Он выразительно посмотрел на своего напарника, и тот едва заметно кивнул.

— Да ну? — воскликнула я. — Я читала об этом в Интернете сегодня утром. Так вы, ребята, были там?

— Да, — хмуро сказал Мейсон. — Там было ужасно.

— Ну ладно, хватит об этом! — объявила Джия. — Сегодня никаких разговоров о работе! — Она посмотрела на Тайлера, указывая на него пальцем с идеальным маникюром. — А ты? Ты собираешься представить нас своей подруге или нет?

— Я Эмбер, — сказала я с улыбкой и обняла ее. — Так здорово наконец познакомиться с вами. Я столько о вас слышала.

— Я тоже рада знакомству, — ответила Джия и быстро поцеловала меня в щеку.

— Привет, Эмбер, — сказал Мейсон и тоже обнял меня.

— По словам Мейсона, Тайлер без остановки говорит о вас, — сообщила Джия. — Он без ума от вас.

Я широко раскрыла глаза, немного ошеломленная этим заявлением Джии. Мне стало интересно, что, собственно, Тайлер рассказал им о наших отношениях.

Тайлер поспешил мне на помощь

— Она шутит, — сказал он, сурово взглянув на Джию. — Верно, Джия?

— Конечно, mijo[9], — ответила она и повернулась к мужу: — Детка, почему ты не принесешь нам чего-нибудь выпить?

— Чего-нибудь покрепче, — сказала я, и Мейсон с удивлением посмотрел на меня и приподнял одну бровь.

— Вы уже мне нравитесь, — улыбнулся он. — Текила?

— Почему бы и нет? — Я взглянула на Тайлера, который кивнул.

— Отлично, — сказал Мейсон и направился к столу, который был уставлен бутылками и шейкерами. Оглядевшись, чтобы убедиться, что никто на него не смотрит, он взял в руки полную бутылку текилы и вернулся к нам. — Мы же среди друзей, верно? — спросил он перед тем, как вытащить пробку, потом поднес горлышко к губам и сделал маленький глоток. — Вот и вся моя выпивка, — произнес он, передавая бутылку жене. — Пей, детка, сегодня я за рулем.

— За ночь свободы! — провозгласила Джия, поднимая бутылку над собой прежде, чем сделать глоток. — И да здравствует сцеживание!

— Ты о чем? — спросил Тайлер с удивлением на лице.

Джия рассмеялась, бутылкой указывая на свою грудь.

— Я кормлю дочку, — сказала она. — Я могу позволить себе выпить, но потом мне приходится сцеживать молоко, чтобы ребенок не пострадал от моего пьянства.

Она вручила бутылку мне, и я сделала большой глоток. Алкоголь обжег горло и теплом разлился по желудку. Потом Тайлер последовал моему примеру.

— С днем рождения, Америка! — завопила Джия, когда Тайлер снова передал ей бутылку, и несколько человек обернулись и с удивлением уставились на нас. — Что вы таращите на меня глаза? — спросила Джия. — Разве вы не любите нашу страну? Разве вы не патриоты?

Я засмеялась, и толпа вокруг нас тоже. И тут я чуть не подпрыгнула, когда раздался громкий хлопок петарды, и множество сверкающих белых искр взвилось в уже темнеющее небо. Я еще раз хлебнула из бутылки, на этот раз побольше, и тряхнула головой, когда алкоголь начал циркулировать в крови, и все мое тело расслабилось. Неудивительно, что люди любят пить — все напряжение после телефонного разговора с Дэниэлом как рукой сняло.

— Мне нужно в ванную, — сказала Джия и посмотрела на меня. — А вам?

— Конечно, — ответила я.

И хотя мне на самом деле не хотелось никуда идти, я подумала, что Джия просто хочет остаться со мной наедине, чтобы мы могли поговорить без мужчин. Она схватила меня за руку и повела к дому, оставляя Мейсона и Тайлера в патио. Мы, спотыкаясь, прошли через кухню и зашли в маленькую уборную, расположенную дальше по коридору. Джия затащила меня туда и закрыла за нами дверь.

Я прислонилась к стене, отводя взгляд в сторону, когда Джия задрала свою черную юбку и рухнула на унитаз. Я чувствовала, что вокруг меня все кружится. Два глотка уже опьянили меня. К тому же я с обеда ничего не ела, и поскольку мне было известно, что в алкоголе очень много калорий, я сразу же решила, что на вечеринке ничего есть не буду.

Закончив свои дела, Джия поднялась и стала мыть руки в умывальнике. Я посмотрела на ее миниатюрную фигурку и снова заговорила, при этом мне казалось, что мой язык неожиданно стал очень большим.

— Невозможно поверить, что вы только что родили ребенка. Вы выглядите потрясающе.

Джия рассмеялась, вытирая руки зеленым полотенцем.

— Спасибо. Кормление грудью очень помогает. Но даже сейчас, спустя восемь месяцев, мой живот все еще похож на головку домашнего сыра, когда я голая. Но это того стоило. Моя дочь — лучшее из всего, что со мной случалось. — Она сделала паузу и, повернувшись, оперлась о раковину. — Вы хотите иметь детей?

— Может быть, когда-нибудь, — сказала я, вспоминая о разговоре, который произошел у нас с Дэниэлом после того, как на весенние каникулы мы навестили его родных. Когда мы летели домой, мы размышляли о детях, и Дэниэл признался, что хочет иметь по меньшей мере троих. Я не была уверена, что хочу того же. Я не слишком часто сталкивалась с детьми в своей жизни, а когда это происходило, испытывала скорее неловкость, чем материнские чувства. Мне не так легко было справляться со своими собственными тараканами, и я не думала, что у меня достаточно мудрости, чтобы помогать кому-то еще решать проблемы. — Я рожу детей с тем условием, что нянчиться с ними будешь ты, — сказала я ему, и это было только отчасти шуткой.

Дэниэл удивил меня, когда кивнул в ответ:

— По рукам.

Я так и не поняла, говорил ли он серьезно, но беседа прервалась, и больше к этому предмету мы не возвращались.

— Вы знаете, наш малыш Тайлер влюблен в вас, — сказала Джия, и я снова поразилась ее прямолинейности.

— Ну, когда-то был… — пробормотала я, взглянув на свое кольцо на левой руке. Я постоянно вращала его большим пальцем, поскольку пока еще не привыкла к его присутствию. — Но это было давно, в колледже. Сейчас мы просто хорошие друзья.

Но, сказав это, я подумала о том, как меня охватила приятная дрожь в тот день в тренажерном зале, когда Тайлер ласково дернул меня за волосы. И я подумала о том влечении, которое испытывала к нему в последние несколько недель, когда мы проводили время вместе. Что, казалось, усиливало мою неуверенность относительно скоропалительной помолвки с Дэниэлом.

«Если бы я любила его по-настоящему, если бы он действительно был тем мужчиной, за которого мне следовало бы выйти замуж, разве я стала бы испытывать такие чувства к Тайлеру?» — подумала я.

— Угу, — буркнула Джия и кивнула. Но по ее лицу было видно, что она не верит. — Вам двоим нужно бы сверить ваши показания.

— Не знаю, как насчет Тайлера, — сказала я с глупой ухмылкой. — Но лично мне сейчас нужно только одно — еще выпить. И побольше.

Джия рассмеялась.

— Пойдемте, сделаем это! — воскликнула она, и мы пошли назад во двор. На улице еще больше стемнело, и из колонок лилась песня «Родной мой дом Алабама». Все танцевали, подняв руки в воздух. Тела ритмично покачивались; некоторые люди держали в руках стаканы. Я поискала глазами знакомую светловолосую голову Тайлера и увидела, как он боком пробирается сквозь толпу.

Подойдя ко мне, он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Привет!

Я почувствовала, как его губы коснулись моей кожи, ощутила запах его одеколона и алкоголя, и мне стало интересно, как много он выпил, пока меня не было. И может быть, это случилось оттого, что сама я уже была слегка опьяневшая, а может быть, сказалась атмосфера праздника, царившая на вечеринке, но я медленно повернула голову, и мои губы прижались к его щеке. Это был томный, дразнящий поцелуй, и я испытала удовольствие, потому что от моего прикосновения он задрожал.

— И тебе привет, — сказала я, отбирая бутылку, которую он держал. Я закрыла глаза и сделала большой глоток, потом еще один и еще. — Хочешь потанцевать? — хрипло спросила я, потому что мое горло онемело и горело огнем от алкоголя.

Он кивнул, его губы сжались, а обычно светло-зеленые глаза потемнели от желания. Это так отличалось от того, как Дэниэл смотрел на меня. Его взгляд всегда был обожающим, нежным и добрым. Но глаза Тайлера смотрели мне прямо в душу. Он видел меня насквозь. Он знал все подробности моей жизни, и хорошие, и плохие. Я всегда могла свободно разговаривать с ним, потому что мне не нужно было уточнять, что я имею в виду, или стараться объяснить, почему я испытываю те или иные чувства. Он уже знал мою историю. Он знал меня.

Я сунула бутылку за пазуху и повела Тайлера туда, где гости ритмично двигались в танце. Тайлер выхватил у меня бутылку и сделал еще один глоток, потом протянул ее обратно, приглашая меня сделать то же.

— Я не отстану, — сказала я, поднося горлышко к губам в последний раз и делая большой глоток.

Мы начали танцевать, и мое тело словно расплавилось. Оно было горячим и гибким, а мозг отключился. Я растворилась в музыке, и все мои члены двигались независимо от меня. Кто-то взял из моих рук бутылку, но я даже не заметила этого. Тайлер прижался ко мне и стал медленно вращать бедрами. Я ощутила его возбуждение и почувствовала, как во мне тоже разгорается желание. Мы встретились глазами, и его длинная нога раздвинула мои ноги. Он еще теснее прижался ко мне и положил руку мне на нижнюю часть спины, и эти движения были невыразимо интимными, словно мы были единственными людьми на этой вечеринке. Я таяла в его объятиях, и наши взгляды говорили о многом.

Песня закончилась, и я привстала на цыпочки и прижалась губами к его губам, проникая языком внутрь. Он стал гладить меня по спине, еще сильнее прижимаясь ко мне бедрами. Меня не волновало, что мы были окружены людьми. Что на моем пальце было обручальное кольцо и я изменяла своему жениху. Я хотела лишь одного — задержать это мгновение, чувствовать, а не рассуждать, позволить этому горячему, головокружительному переживанию поглотить меня.

Когда мы наконец прервали поцелуй, мы тяжело дышали, но ни один из нас не произнес ни слова. Тайлер схватил меня за руку и повел сквозь толпу к дому.

— Куда мы идем? — спросила я.

— Туда, где нам никто не помешает, — ответил он. Его язык слегка заплетался. — Я хочу остаться с тобой наедине, — сказал он, на этот раз старательно выговаривая слова.

Он повел меня через коридор, мимо туалета, в котором недавно разговаривали мы с Джией, потом остановился около лестницы. Спотыкаясь, мы поднялись по ступенькам, поддерживая друг друга, чтобы не упасть, и снова поцеловались. Тайлер открыл первую же дверь и, к моему удивлению, подхватил меня на руки. Он держал меня так же, как во время нашей первой встречи держал его отец, подняв над бассейном.

Я хихикнула, обвивая его руками за шею и целуя его, а он пнул ногой дверь, закрывая ее. Потом он понес меня к кровати и уложил на нее. Голова кружилась, и мне пришлось закрыть глаза, чтобы комната перестала вращаться. Тайлер лег рядом и стал гладить мое тело своими большими руками, поднимая юбку и скользя пальцами по внутренней стороне бедра. И в ответ я почувствовала внизу моего живота сладостный спазм.

— Ты такая красивая, — прошептал он, водя губами по моей шее. — Для меня всегда существовала лишь ты, Эмбер. Только ты одна.

Я не открывала глаз, чувствуя, как его тело прижимается ко мне, как затвердела его плоть. И вдруг, совершенно внезапно, так же как тогда, на его выпускном вечере, меня пронзило отвращение. Это же был Тайлер, мой лучший друг. И я была обручена. Это все было неправильно. Ужасно неправильно. Я не могу так поступить с Дэниэлом. Я не могу изменить ему. Мне необходимо было все это остановить.

— Не нужно! — сказала я, открывая глаза. Но Тайлер ответил лишь тем, что привстал на руках, а потом лег сверху, накрывая меня своим телом. — Тайлер, подожди!

Я почувствовала, как меня охватывает паника. Я положила руки ему на плечи и попыталась оттолкнуть его. Но мышцы ослабли от алкоголя. Он снова поцеловал меня, на этот раз с силой, проникая языком между моими губами. Его вес вдавливал меня в матрас, и мне казалось, что я не в состоянии дышать.

— Я так давно хотел этого, — пробормотал он пьяным голосом.

— Остановись, Тайлер! Пожалуйста!

Я пыталась бороться с ним, но не смогла сдвинуть его. Одной рукой он начал расстегивать джинсы.

— Я не хочу этого! — взмолилась я, отворачиваясь и чувствуя, как по моим щекам покатились слезы. Хотелось закричать, но мои мозг и голос, казалось, существовали в разных измерениях. Желудок свело от страха, и пропитанная алкоголем кислота поднялась по пищеводу. Она обожгла горло, и я поперхнулась, а потом судорожно сглотнула.

Занятый тем, чтобы стащить с себя джинсы, Тайлер, казалось, не слышал меня. Вес его мускулистого тела пригвоздил меня к кровати и не давал пошевелиться. Он еще выше задрал мою юбку и резко стянул мои трусики до колен.

— Я так люблю тебя, — пробормотал он, гладя шершавыми ладонями мою талию и бедра. Потом накрыл рукой мою грудь и крепко сжал ее, не давая мне пошевелиться. — Ты такая приятная на ощупь.

Я замерла, прикусив губу и понимая, что бороться бесполезно. Я не могла пошелохнуться, и моя голова словно была набита ватой. Он весил больше меня почти на сто фунтов. Его глаза были закрыты, и я чувствовала, как жесткие волосы на его ногах царапают мою нежную кожу, как металлическая проволока. Он приподнялся и повел бедрами, стараясь войти в меня без помощи рук. Когда это наконец удалось ему, это был резкий, болезненный толчок. Я почувствовала себя так, будто твердая, раскаленная шпага пронзила меня, обжигая и раня все внутри. Он снова и снова с силой вонзался в меня, а я плакала, так крепко впиваясь ногтями в свои ладони, что они начали кровоточить. Я пыталась сосредоточиться на этом, а не на той резкой боли, которую чувствовала между ног. Я старалась притвориться, что этого не происходит. Я лежала неподвижно, крепко закрыв глаза и ожидая, когда это кончится. Он хрипло стонал, и этот звук был таким непохожим на его обычный голос. Это был какой-то другой мужчина, животное, а не тот мальчик, которого я хорошо знала и любила. Он был незнакомцем, терзавшим мое тело, монстром, который был намерен получить то, что хотел, не заботясь о последствиях.

И в этом была виновата я сама. Это я флиртовала с ним и довела его до того, что он стал думать, будто ему можно все, даже после того, как я велела ему остановиться.

Я тупо смотрела в потолок, и моя душа словно отделилась от тела, пытаясь отрицать тот факт, что я изнасилована своим лучшим другом.

Тайлер

Я знаю, куда Эмбер велела ехать, когда мы по ее команде свернули с шоссе и поехали на юг. Мы проезжаем маленький городок, в котором наши семьи часто останавливались, чтобы перекусить гамбургерами и молочными коктейлями, когда ехали на дачу Брайантов. До того как Эмбер попала в больницу, она все еще ограничивала себя в еде и отказывалась прикоснуться к тому, что родители заказывали для нее. Но после того как она вышла из нее, она, по крайней мере, начала понемногу есть. Она снимала с гамбургеров булочки и съедала салат и помидор, а также большую часть самой котлеты, покрытой расплавленным сыром. В первый раз, когда она выхватила у меня коктейль с шоколадом и сделала большой глоток через соломинку, я, помнится, подумал, что психотерапия пошла на пользу. И это поможет ей стать здоровой.

Глядя теперь на ее исхудавшее тело, сидящее в моей машине, пока мы уносимся по шоссе в темноту, я понимаю, что тот прогресс, которого она достигла за последние десять лет, был зачеркнут тем, что произошло Четвертого июля. Это я был виноват в том, что она снова заболела. Больше некого было винить.

— Итак… мы едем на дачу, — говорю я, снижая скорость до тридцати миль в час, следуя дорожному знаку несмотря на то, что мне хочется резко надавить на газ и тем самым, может быть, привлечь к себе внимание какого-нибудь полицейского, который остановит нас. Но я не делаю этого, потому что боюсь того, как может повести себя Эмбер. Ее маленькие руки все еще сжимают пистолет, направленный на меня.

— Ты угадал правильно, — говорит она, все еще глядя перед собой в лобовое окно. — Поздравляю. А в награду можешь заткнуть свой гребаный рот и ехать дальше.

— Эмбер… — говорю я, отчаянно пытаясь найти нужные слова, чтобы достучаться до нее. Чтобы заставить ее отказаться от ее плана, в чем бы он ни заключался.

— Сделай мне одолжение, — цедит она. — Перестань произносить мое имя. Каждый раз, когда ты делаешь это, я боюсь, что меня вырвет. Мне хочется сунуть дуло тебе в глотку и нажать на курок. — Ее грудь вздымается. — Может быть, это заставит тебя понять, что я чувствую. Что ты сделал со мной.

— Я думал, что ты тоже этого хотела, — тихо произношу я, и она разражается смехом.

— Так я этого хотела, да? — презрительно говорит она. — Ты так думал, когда я попросила тебя подождать? Остановиться? Когда я сказала, что не хочу?

Я затих, прокручивая в голове ее слова и стараясь вспомнить, что она говорила мне той ночью и когда именно она это произнесла. Но единственное, что я вспоминаю, — как она коснулась губами моей щеки, когда я подошел к ней там, в дворике. Как мы танцевали, как она поцеловала меня, а потом взяла за руку и повела в дом, в ту спальню, сказав, что хочет остаться со мной наедине. Я помню, как она толкнула меня на кровать. Я помню жар ее тела и сладкий вкус ее поцелуев. Я помню, как она была охвачена желанием, как ее тело терлось о мое. И чувства, которые охватили нас, были такими приятными, сильными и правильными. Я помню, как мне на ум пришли те слова, которые сказал отец в то утро, когда заявился ко мне. И я еще подумал, что, если мы с Эмбер будем вместе, он наконец убедится в том, как заблуждался на мой счет.

Но когда на следующий день я проснулся рано утром, с больной головой, один все в той же комнате, я сразу вспомнил, как задрал юбку Эмбер и стянул с нее трусики. Я помнил, как я вошел в нее, а потом попытался сообразить, что произошло после этого. И меня охватила паника, когда я осознал, сколько же я выпил, если это заставило меня отключиться. Я понятия не имел, куда или когда ушла Эмбер. Мои джинсы и трусы были все еще спущены ниже колен. И во рту было сухо, словно там был комок шерсти.

— Я был мертвецки пьян, — говорю я, понимая, что это самое плохое оправдание. Но оно было единственным из всего, что я мог сказать в свою пользу.

— Мы оба были пьяны, — отвечает она. — Но я сказала тебе остановиться. А ты все равно меня изнасиловал.

Я вздрагиваю, услышав это слово. Я и не представлял, что произошедшее между нами может быть названо именно так. Почти пять месяцев я убеждал себя, что такое случается постоянно. Эти связи по пьянке между мужчинами и женщинами. Причем оба помнят разные версии того, что произошло. А женщины позже начинают жалеть о случившемся и обвиняют мужчину в изнасиловании, чтобы их не так мучила совесть. Но я не могу допустить, что Эмбер настолько мстительна. Даже несмотря на то, что воспоминания о том вечере окутаны туманом, я не могу представить, что она так истолковывает случившееся. Не могу поверить, что она станет лгать мне. Тем не менее я все еще пытаюсь найти себе оправдание, доказать, что секс был единственным, чего мы оба хотели в тот момент. Я вспоминаю, как мы танцевали, как целовались, и что бы она сейчас ни говорила, я не слышал, чтобы она хоть раз сказала слово «нет».

Следующие полчаса мы едем в полной темноте. Пока не выезжаем на горную трассу, которая ведет нас к тому месту, куда хочет попасть Эмбер. Бо́льшая часть основной дороги между пригородами и дачей Брайантов была размыта наводнением больше десяти лет назад. И поскольку власти не спешили ее восстанавливать, единственный путь, ведущий к даче Брайантов, пролегает через горы, что удлиняет дорогу по меньшей мере еще на час.

— Ты уверена, что безопасно ехать здесь в такой темноте? — спрашиваю я, зная, что дорога местами подходит к самому краю крутого обрыва.

— Мне наплевать, — отвечает она. — Включи ближний свет и продолжай ехать.

Я делаю так, как она просит, и очень медленно продвигаюсь вперед, стараясь держаться как можно дальше от края дороги.

— А Дэниэл знает, где ты? — спрашиваю я. Я хочу, чтобы она говорила со мной. Может быть, это заставит ее осознать, что то, что она делает, — просто сумасшествие.

— Мы с Дэниэлом разорвали помолвку еще в июле.

— О, прости. Мне очень жаль.

Я испытываю шок, услышав об этом. Но потом соображаю, что, если бы они все еще были вместе, Дэниэл, скорее всего, уже давно объявился, чтобы дать мне хорошего пинка под зад.

— Нет, тебе не жаль, — резко сказала она. — Так что заткнись. Я не хочу, чтобы ты говорил о нем.

Я подчиняюсь, и следующий час мы едем в полной тишине. Когда мы наконец подъезжаем к воротам дачи, Эмбер выпрыгивает из машины, чтобы открыть замок, и когда она исчезает из виду, я на мгновение испытываю искушение дать задний ход, оставив ее одну, в лесу и в темноте. Но даже сейчас я не хочу подвергать ее опасности. Я чувствую себя отчасти виноватым в ее бедах. По меньшей мере, я явился причиной того, что такая важная для нас обоих многолетняя дружба была разорвана.

Эмбер возвращается в машину, и я трогаюсь с места и везу нас к мостику, ведущему к дому. Земля покрыта ноябрьским рыхлым снегом, но моя машина легко едет по нему, и спустя несколько минут я припарковываюсь на вершине небольшого холма, у подножия которого стоит сам дом. Я глушу мотор, и почти сразу же холодный воздух начинает просачиваться через окна, остужая салон.

— Что теперь? — спрашиваю я Эмбер, которая не проронила ни слова после того, как велела мне заткнуться и не сметь говорить о Дэниэле.

Она поворачивает голову и смотрит на меня. Ее ореховые глаза выглядят почти черными, а темные круги под глазами кажутся синяками.

— Ты призна́ешь свою вину, — говорит она.

Ее голос звучит как-то отчужденно, словно он не связан с ее телом, и я начинаю беспокоиться, что у нее, возможно, какое-то серьезное психическое расстройство. И хотя я могу легко справиться с ней физически, если захочу, я представляю, какая бешеная ярость владеет ею, если она решила зайти так далеко. И несмотря на то, что наши с ней отношения разорваны, я все еще люблю ее. И, наверное, буду любить всегда.

— Я не хотел причинить тебе боль, — беспомощно говорю я.

Она по-прежнему смотрит на меня, и при свете луны я вижу, что в ее зеленых с золотом глазах появились слезы.

— Что ты хотел, не имеет значения, — говорит она. — Ты должен заплатить за то, что ты сделал.

Эмбер

Когда Тайлер наконец кончил, он скатился с меня и сразу же отключился. Одна его рука лежала на моем животе. Я не могла смотреть на него. Я ощущала только жгучую боль между ног и тошноту. По щекам катились слезы, и я чувствовала себя парализованной, словно его вес все еще вдавливал меня в матрас, не давая дышать.

Во дворе громыхала музыка, и время от времени был слышен взрыв петард. Я слышала смех и счастливые возгласы. Жизнь продолжалась, земля по-прежнему вращалась вокруг своей оси, но мой мир рухнул.

Я не знала, что мне делать. Я все еще была пьяна. На вечеринку меня привез Тайлер. Как я попаду домой без него? Это было все, о чем я могла думать. Добраться до дома. Залезть в душ. Смыть с себя его запах. И никогда больше не видеть его.

Я чувствовала его горячее дыхание на моей обнаженной руке. Он крепко спал, слегка похрапывая. Я с осторожностью, очень медленно, стала вылезать из кровати, холодея от ужаса при мысли, что могу разбудить его. Голова раскалывалась, а все внутренности горели, словно их пронзили раскаленной кочергой. И мое тело казалось мешком, наполненным тяжелым мокрым песком.

Когда я наконец ухитрилась сесть на край кровати, мои глаза снова наполнились слезами, и я всхлипнула, но тут же в панике зажала рот рукой. «Скорей выбирайся отсюда… не разбуди его», — подумала я. Меня переполняло отвращение, и я с трудом сдерживала рвоту. Я кое-как поднялась, нагнулась, подхватила сползшие трусики и натянула их на себя. По моим бедрам потекла липкая жидкость, и меня снова чуть не стошнило.

«Мне нужно в ванную». Я подхватила лежавшие на полу босоножки и как можно тише, на цыпочках, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Спотыкаясь и хватаясь за перила, чтобы не упасть, я спустилась по лестнице. Маленькая ванная, в которой недавно болтали мы с Джией, была не занята, и я закрылась там на замок, включила свет и кое-как подмылась. Когда я покончила с этим, из меня вырвался звук, похожий на нечто среднее между рыданием и икотой. Я снова надела трусики, спустила воду в унитазе и посмотрела в зеркало. Я не узнала себя. Волосы были взлохмачены, тушь размазалась по щекам, а нижняя губа распухла. То ли от яростных поцелуев Тайлера, то ли оттого, что я закусывала ее, когда старалась не кричать. Жизнерадостная девушка, которой я была всего час назад, исчезла. И я не понимала, кто я теперь.

«Мой Бог! Что мне теперь сказать Дэниэлу? — подумала я. — Что он обо мне подумает? И что он сделает? Поверит ли, что Тайлер силой принудил меня, или решит, что я лгу, чтобы снять с себя вину?»

Дрожа, я выхватила несколько салфеток из коробки, стоявшей на столике, и попыталась отчистить лицо от туши. Потом я поправила волосы, стараясь не думать о своем женихе, а вместо этого сосредоточиться на том, что делать дальше. При мне не было ни сумочки, ни телефона, поскольку я положила их куда-то, когда пошла танцевать. Я оказалась в ловушке. И в любом случае я не могла позвонить родителям и попросить их приехать за мной. Они станут задавать слишком много вопросов. И захотят поговорить с Тайлером. А я ни при каких обстоятельствах не могла рассказать им, что он сделал со мной. Мне нужно было только одно — добраться до дома и лечь в кровать. Мне необходимо было поспать, чтобы потом решить, как жить дальше так, словно сегодняшнего вечера не было.

«Найди Мейсона и Джию, — сказала я себе. — Они тебя подвезут». Но едва я начала открывать дверь, я почувствовала такую сильную тошноту, что еле успела добраться до унитаза. Меня рвало и рвало, пока в желудке ничего уже не осталось. Горло горело огнем. Я опустилась на пол и прижалась спиной к стене. В ванной стоял удушливый запах алкоголя и рвотных масс. Я попыталась восстановить дыхание, чувствуя себя немного протрезвевшей.

Спустя несколько минут я кое-как поднялась, прополоскала рот водой и направилась обратно в патио. Там я сразу же увидела Мейсона и Джию, которые покачивались в медленном танце. Он смотрел на жену с таким обожанием, что я замерла на месте. «Вот так и Дэниэл смотрит на меня», — подумала я, и меня накрыло отчаяние, когда я подумала, что больше, возможно, такого уже не будет. Я немного поколебалась, не зная, смогу ли нормально говорить с ними. Но мне необходимо было уехать. У меня не было выбора. Я подошла к ним и тронула Мейсона за руку.

— Привет! — улыбнулся он. — Куда вы двое запропастились?

— Тайлер отключился наверху, — сказала я, чувствуя, что у меня дрожит подбородок. Я стиснула зубы, пытаясь побороть дрожь. — А мне плохо.

— О нет, mija, — проговорила Джия. — Бедняжка.

Она казалась такой же пьяной, как и я.

— Мне очень не хочется просить вас, но не могли бы вы помочь мне добраться до дома? Я могла бы вызвать такси, но сейчас, в разгар праздника, да еще учитывая, что мы за городом, его придется ждать целую вечность…

«Пожалуйста, ну, пожалуйста. Я не могу оставаться здесь дольше. Не заставляйте меня звонить родителям!» — молилась я.

— Не беспокойтесь. Я отвезу вас, — сказал Мейсон и посмотрел на жену. — Ты хочешь остаться? А я вернусь за тобой?

Джия покачала головой.

— Нет, — она чуть качнулась, и муж поспешно поддержал ее. — Я немного переоценила свои возможности. — Она улыбнулась. — Но я славно повеселилась. А теперь поедемте домой.

— Огромное вам спасибо, — сказала я, скрещивая руки на груди и потирая плечи, потому что уже начало холодать.

— Не за что, — ответил Мейсон, потом заколебался и посмотрел наверх, на второй этаж дома. — Может быть, заодно захватим и Тайлера?

— Нет! — резко воскликнула я. Оба, и Мейсон, и Джия, с удивлением посмотрели на меня, и я сразу же постаралась исправить свою промашку. — Я хочу сказать, он в полной отключке. Я пыталась разбудить его, но не смогла. Лучше, скорее всего, просто дать ему проспаться, а утром он сам сядет за руль.

«Как я это делаю? — удивилась я себе. — Как я могу стоять здесь и разговаривать с ними так, как будто моя жизнь не разрушилась только что?»

— Она права, — сказала Джия. — Тайлер уже большой мальчик. Он сумеет позаботиться о себе.

Мейсон кивнул, и мы втроем направились к дому. Пройдя через гостиную и кухню, мы вышли на улицу и сели в машину. Я устроилась сзади, рядом с детским креслицем, и съежилась, не в силах остановить дрожь, которая охватила меня.

— Вам удобно на заднем сиденье? — спросил Мейсон, выезжая с подъездной дороги на шоссе.

— Я в порядке, — ответила я, но мой голос дрогнул, и я поспешно откашлялась. — Не беспокойтесь. Меня уже вырвало в ванной.

Джия рассмеялась и обернулась, чтобы посмотреть на меня.

— Похоже, мы с вами обе никудышные пьяницы.

— Да, вы правы, — сказала я, стараясь игнорировать боль между ног.

«Просто отвезите меня домой. Пожалуйста. Я просто хочу оказаться дома».

Мейсон взглянул в зеркало, ловя мой взгляд.

— Вы уверены, что с вами все в порядке?

— Уверена, — я с трудом сдерживала слезы. — Просто неважно себя чувствую.

Я ни за что не могла открыть им правду. И в любом случае что мне было сказать? Я была уверена, что они видели, как мы с Тайлером танцевали, как я поцеловала его и позволила ему прижаться ко мне бедрами. Они никогда не поверят, что то, что произошло в спальне, было против моей воли. Они подумают, что это просто россказни подвыпившей девицы, которая уже сожалеет о своем решении заняться сексом. Они назовут меня лгуньей. Изменницей. Шлюхой. И, может быть, будут правы.

— Какой у вас адрес? — спросила Джия, и я продиктовала, глядя, как она набирает его на навигаторе.

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза, стараясь не думать и сосредоточиться по мере сил только на легком урчании двигателя и шорохе шин, катящихся по асфальту.

Всю остальную дорогу Мейсон и Джия тихо переговаривались между собой, но я не слушала, о чем они говорят. Я думала только об одном — скорее бы попасть домой. Когда машина остановилась у дома моих родителей, я чуть не подскочила на сиденье.

— Спокойной ночи, mija, — сказала Джия, поворачиваясь ко мне. — Мы должны в ближайшее время поужинать вчетвером. — Она хихикнула, потом громко рыгнула. — Ой, простите.

— Ничего страшного, — сказала я, заставляя себя улыбнуться и открывая дверцу машины. — Спокойной ночи.

Мейсон тоже вышел из машины и встал рядом, предлагая в помощь свою руку, но я не хотела, чтобы он прикасался ко мне. Я не могла представить, что еще когда-нибудь захочу, чтобы кто-то дотрагивался до меня.

— Спасибо, — сказала я, быстро отступив от него. — Я в порядке.

— Мне так не кажется, — ответил он, посмотрев на меня оценивающим взглядом.

Я неожиданно представила себе, каким он был на работе, когда помогал пострадавшим людям у них в доме или на обочине дороги.

— Позвольте мне, по крайней мере, довести вас до дома.

Его тихий голос успокоил меня, и я кивнула, позволяя ему пройти со мной до дома. Мы остановились у боковой двери, которая вела в кухню. Там в прошлом декабре меня встречал Тайлер. Мейсон остановился примерно в нескольких футах от меня, соблюдая дистанцию, которая была так мне необходима. Чувствуя, что он изучающе смотрит на меня, я нагнулась и подняла искусственный камень, который выглядел совсем как настоящий и под которым всегда лежал запасной ключ. Я достала его и вставила в замок.

— Спасибо, — повторила я. — Я благодарна вам за то, что вы меня подвезли.

— Эмбер, подождите, — сказал Мейсон.

Я замерла. Сердце бешено колотилось у меня в груди. Я молчала, потому что отчаянно боялась, что могу сказать лишнее. Я боялась, что начну кричать и не смогу остановиться.

— Берегите себя, ладно? — сказал Мейсон. — Примите пару таблеток ибупрофена и выпейте побольше воды перед тем, как ляжете спать. Это поможет.

Я чуть не рассмеялась, думая о том, что это и близко не поможет исправить то, что случилось. Но я все же кивнула и поспешно вошла в дом. Я закрыла дверь и повернула ключ в замке, испытывая облегчение оттого, что наконец осталась одна. Взглянув на часы на экране микроволновки, я обнаружила, что было всего лишь половина одиннадцатого. Родители вернутся домой не раньше чем через несколько часов. Я, покачиваясь, дошла по коридору до лестницы, поднялась по ступенькам, зашла в ванную и сняла платье и трусики. Открыв кран, я пустила горячую воду, настолько горячую, насколько было возможно. Вытащив из шкафчика ножницы, я принялась резать свою одежду. Я кромсала ее, пока она не превратилась в кучку крохотных лоскутков. Завернув их в туалетную бумагу, я затолкнула все в самый низ мусорной корзины. Потом отодвинула штору и взобралась в ванную. Вода была обжигающе горячей, но я терпела, стиснув зубы, пока кожа не стала ярко-красной. Потом я повернула ручку, чтобы снизить температуру воды до более терпимой, схватила висевшую на стене мочалку, налила на нее побольше геля для душа и принялась отчаянно растирать кожу. Я хотела отмыть каждую клеточку моего тела, до которой дотрагивался Тайлер. Стараясь стереть само воспоминание о том, что он сделал со мной.

И только когда я покончила с этим, я наконец расплакалась. Рыдания сотрясали мое тело, так что я даже не могла стоять. Я прислонилась спиной к стене и медленно сползла на дно ванны. Поджав ноги, я обхватила их руками и положила голову на колени. Горячая вода лилась на меня сверху, а я раскачивалась, всхлипывая и подвывая, надеясь найти способ сделать так, чтобы все это оказалось неправдой, найти способ поверить, что ничего не случилось. Я все еще чувствовала вес его тела, пыталась выбросить из памяти резкие толчки его бедер, которые были настолько сильными, что он меня поранил. Там я этого в горячке даже не заметила, но теперь маленькая алая струйка крови тянулась к сливному отверстию.

Я просидела так очень долго, раскачиваясь и обливаясь слезами, пока вода совсем не остыла и я не начала замерзать. Мои зубы стучали. Я чувствовала себя онемевшей, пустой. Я превратилась просто в оболочку, скорлупу, гробницу, которая ожидала своего покойника.

Выйдя из ванны, я завернулась в пушистое синее полотенце и открыла дверь, чтобы выпустить наружу пар. Рукой я протерла запотевшее зеркало и увидела в нем незнакомку, которая удивленно смотрела на меня.

В моей голове зазвучал голос Тайлера: «Твои волосы очень красиво уложены». И к горлу снова подкатила тошнота. Я опустила глаза и увидела лежавшие на краешке стола ножницы, которые забыла убрать. Даже не сообразив, что я делаю, я схватила одной рукой ножницы, а другой — локон волос. И начала отрезать их, прядь за прядью, оставляя неровные концы, которые торчали в разные стороны.

Когда я закончила, я уставилась на себя в зеркало, надеясь, что странным образом почувствую себя лучше, если не буду похожа на девчонку, которая флиртовала со своим лучшим другом, хотя и была обручена с другим, девчонку, которая первая поцеловала Тайлера, позволила ему прижиматься к себе, позволила отвести себя в спальню.

Я знала, что должно было произойти. И не могла отрицать этого. Я поощряла его, специально заводила его. Я позволила себе напиться, я хотела потерять контроль над собой. И вот результат — стою в ванной, перед зеркалом, а по моей ноге стекает струйка крови. Я передумала, когда было уже слишком поздно, и теперь, что бы я ни делала, я уже никогда не стану прежней.

Той ночью я не то чтобы спала, а просто пребывала в полузабытьи, приходя в себя при каждом взрыве петарды, садясь в кровати и включая свет, чтобы убедиться, что я все еще одна. Что, если Тайлер проснется и решит приехать ко мне домой? Что, если он вломится в мою комнату и снова возьмет меня силой? Это было очень маловероятно, я это понимала, но страх парализовал меня, затуманивая мой рассудок. И я уже не чувствовала себя в безопасности, которую так рассчитывала обрести в доме своих родителей.

Я слышала, как после полуночи вернулись мои родители, но когда мама открыла мою дверь и заглянула ко мне, я притворилась спящей. Я панически боялась заговорить. Панически боялась того, что она может заставить меня сделать. Она может заставить меня громко сказать, что сделал со мной Тайлер. Может заставить меня поехать в больницу и заявить в полицию. Или, что еще хуже, просто не поверит мне. Она может обвинить меня в том, что я вела себя неправильно и сознательно заводила его, в чем я себя обвиняла и сама. И я не смогу пережить этого. Я хочу просто притвориться, что ничего не случилось. Я хочу просто погрузиться в благодетельный сон.

Но сон все не приходил. Я лежала в постели, час за часом, свернувшись в клубочек и обложившись подушками. В окно я видела, как луна спускалась ниже и ниже на безоблачном небе, а бледный, лавандовый свет зари начал подниматься над городом. Мне нужно было быть в тренажерном зале в семь утра, но я знала, что ни при каких обстоятельствах не смогу встать с постели, ни при каких обстоятельствах не смогу работать, так что около четырех часов утра я схватила свой телефон и послала Гарольду сообщение, что я заболела и не смогу прийти. Я была не в состоянии общаться со своими клиентами. Я была не в состоянии общаться вообще ни с кем. Я выключила телефон и бросила его на пол.

Боль по-прежнему пульсировала у меня между ног. Всякий раз, когда я шевелилась или перекатывалась с боку на бок, низ моего живота словно пронзала молния. И где-то около пяти часов утра до меня дошло, что Тайлер не использовал презерватив, и хотя я принимала противозачаточные таблетки, это не спасло бы меня от заболеваний, которые, возможно, у него были. До прошлой ночи я никогда бы не смогла подумать о нем такие ужасные вещи. Но все, что, как я считала, я знала о своем друге, больше не казалось мне правдой. В нем было что-то зловещее, что-то темное, чего я прежде не замечала. В одно мгновение он стал для меня чужим, незнакомцем, которого я больше никогда не хотела видеть.

«Я сама во всем виновата, — думала я. — Я назвала это свиданием. Я надела это платье, не надев бюстгальтера. Я слишком много выпила. И я поцеловала его. Во время танца я вела себя так, словно его тело было шестом, а я — стриптизершей. Я позволила ему отвести меня наверх и уложить в кровать. Может быть, он был так пьян, что не услышал меня, когда я сказала ему остановиться. Может быть, я недостаточно настойчиво сказала это».

И, наконец, около шести часов утра я забылась в беспокойном сне. Но спустя час я проснулась оттого, что моя голова стучала, а пустой желудок напоминал о себе. Во рту у меня так пересохло, что я не могла глотнуть, И я пожалела, что не прислушалась к совету Мейсона. Меньше всего мне в тот момент хотелось вставать, но я должна была выпить какой-нибудь жидкости, иначе моя голова станет стучать еще сильнее.

Я осторожно поднялась с кровати, стараясь удержать равновесие. Я чувствовала себя так, словно была больна гриппом в его самой тяжелой форме. Мои ребра ныли, ноги не слушались, а все мускулы были напряжены. Я с трудом вышла из комнаты и побрела по коридору к лестнице. Там уже стояла моя мама, все еще одетая в просторные черные пижамные штаны и сине-зеленую толстовку моего отца.

— Эмбер! — воскликнула она, и ее голос прозвучал неожиданно резко и отозвался во мне острой болью. — Что случилось с твоими волосами?

Я остановилась примерно в десяти футах от нее, стараясь избегать ее взгляда.

— Я их постригла.

«Держись, не говори ни слова. Веди себя так, словно с тобой все в порядке».

— Это я вижу, — сказала она, подходя ко мне. — Но когда? И зачем? Тебе всегда нравились длинные волосы.

Я пожала плечами:

— Прошлым вечером, когда вернулась домой. Я просто… взяла и постригла их.

Она обняла меня, но я стояла, не шевелясь, опустив глаза.

— Хм-м, — сказала мама, выпуская меня из объятий. — Немного выпила, не так ли? От тебя до сих пор пахнет алкоголем.

Я кивнула, наконец встретившись с ней глазами.

— Я не пойду на работу. Чувствую себя ужасно.

— Это меня не удивляет, — сказала мама. Она сделала паузу, потом протянула руку, отвела волосы от моего лица и посмотрела на меня оценивающим взглядом. — Мне нравится, — наконец объявила она. — Только надо подровнять концы. На самом деле так тебе идет. И, возможно, за такими будет легче ухаживать.

Я снова кивнула. Это было большее, на что я была способна.

Она поджала губы и наклонила голову набок.

— С тобой все в порядке, милая? Что-то случилось? Я не ожидала, что ты вернешься домой раньше нас.

— Я просто слишком много выпила. Раньше со мной такого не случалось.

Она продолжала смотреть на меня, словно решая, верить мне или нет.

— Ну, ладно, — сказал она наконец. — Пойду приготовлю тебе имбирный чай и тосты. Тебе сразу полегчает.

Мне стало дурно при мысли о том, чтобы попытаться проглотить хоть какую-то еду, но я кивнула, пусть даже только для того, чтобы она оставила меня одну. Когда она повернулась и начала спускаться по лестнице, мне вдруг захотелось окликнуть ее, расплакаться и рассказать ей обо всем. Попросить ее лечь рядом со мной в кровать и обнять меня, как она делала, когда я была маленькой и когда монстры, которые пугали меня, существовали лишь в моем воображении. Когда они не оказывались кем-то, кого я любила и кому, как я думала, могла доверять.

И внезапно я не смогла удержаться.

— Мама?

— Да? — спросила она, останавливаясь и оглядываясь на меня.

«Скажи ей. Произнеси это вслух».

Я открыла было рот, чтобы поведать ей всю историю, но смогла выговорить лишь два слова:

— Спасибо тебе.

Она улыбнулась:

— Не за что, дорогая. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю.

Я пошла в ванную, где заставила себя пить воду пригоршнями, одну за другой, стараясь не смотреть в зеркало. Вместо этого я взглянула на мусорную корзину, стоявшую у раковины. Перед тем как пойти спать, я собрала все остриженные волосы и бросила их поверх завернутых в туалетную бумагу лоскутков, в которые превратилось мое платье и трусики. И теперь мои волосы лежали кучкой, похожие на темно-коричневое гнездо. Это была я сама, сидящая на горе мусора.

Я умылась, а потом решила принять еще один горячий душ, надеясь, что после этого смогу наконец почувствовать себя чистой. Но когда я сняла с себя длинную футболку и посмотрела на свое тело, я ахнула. Свидетельства происшедшего были повсюду — синяки на груди и на животе, на ребрах и на внутренней стороне бедер. А на ладонях — отпечатки ногтей, покрытые кровавой корочкой. Я не могла рисковать — мама могла зайти в ванную и увидеть все это. Я поспешно снова натянула футболку и бросилась в спальню. Там я надела черные легинсы и большой серый свитер. Когда я снова забралась в постель, несколько слезинок скатились по моим щекам. Спустя примерно пять минут мама принесла поднос с чаем и тостами, как и обещала, и я, как и накануне вечером, притворилась спящей. Мама снова погладила меня по волосам и приложила ладонь к моему лбу, как она всегда делала, проверяя мою температуру. И ее прикосновение было таким нежным, что слезы снова подступили к моим глазам.

— Просто отдохни, моя радость, — прошептала она, и я поняла, что она знает, что я не сплю.

Я думала, что опять стану плакать; я боялась, что буду лежать без сна, прокручивая в голове все, что случилось, как это было ночью. Но усталость победила, и я крепко заснула, так крепко, что даже не видела снов. И проснулась спустя несколько часов от стука в дверь. Кто-то произнес мое имя, и дверь отворилась.

— Эмбер? — сказал Тайлер, и я внутренне вся сжалась. Мое горло перехватило так, что я даже не могла вздохнуть.

«Что он здесь делает? Кто впустил его?»

Конечно, мои родители. Они же не могли знать. Я ведь не сказала им, что он сделал.

— Ты в порядке? — спросил он, закрывая дверь и подходя ко мне. — Я беспокоился, когда проснулся, а тебя там не было.

Я села в кровати и прижалась спиной к стене. Он что, рассчитывал, что я останусь там и буду мирно спать в его объятиях? Под глазами у него были круги, и было похоже, что он не переодевался и не принимал душ. Он хмурился, и у него был грустный вид. На мгновение я смягчилась, по старой привычке готовая утешить его. Но тут же вспомнила, как его тело навалилось на меня, как он резко вонзался в меня, и меня охватила паника загнанного в угол животного, дикого и готового на все, лишь бы обрести свободу.

— Убирайся, — прошептала я.

— Эмбер… — выговорил он, подходя ближе ко мне.

Я не могла пошевельнуться. Я не могла дышать. Он присел на край моей кровати, и ко мне вернулся голос.

— Убирайся! — закричала я с такой силой, что все мое тело задрожало, а мышцы шеи напряглись. Я пнула его обеими ногами, изо всех сил, и спихнула его на пол. Я боролась так, как должна была бы бороться прошлым вечером. А вместо этого я позволила ему причинить мне боль. — Убирайся к черту!

— Господи, Эмбер, — пробормотал он, с трудом поднимаясь с пола.

— Убирайся! — завизжала я. — Убирайся! Убирайся! Убирайся!

Это было единственное слово, которое я могла сказать.

Он поднялся, глядя на меня широко раскрытыми зелеными глазами. И тут в дверях появились мои родители. Они запыхались, очевидно, оттого, что бежали по лестнице.

— Какого черта здесь происходит? — спросил мой отец.

— Прогоните его! — сказала я с трудом. — Прогоните его!

— Что? — спросила мама, переводя изумленный взгляд с него на меня и обратно. На ее лице было написано замешательство. — Тайлер…?

Но Тайлер не сказал ни слова. Он просто повернулся, обогнул моих родителей и выскочил за дверь.

Мои родители несколько мгновений стояли неподвижно, очевидно, шокированные тем, что только что увидели.

— Золотце, что случилось? — спросила мама, подходя ко мне и садясь на кровать. Она обняла меня и прижала к себе, и я снова расплакалась.

— Вы что, поссорились? — спросил отец.

Я рыдала, не в состоянии сказать ни слова. Я почувствовала, как прогнулся матрас, когда отец сел по другую сторону от меня и тоже обнял меня.

— Все в порядке, детка, — сказал он, и я почувствовала слезы в его голосе. — Мы с тобой. Все будет хорошо.

Не знаю, сколько времени мы просидели так, обнявшись. Наконец мои слезы иссякли. Мои глаза опухли так, что я с трудом могла открыть их. Мое тело казалось опустошенным, я была обессилена настолько, что едва могла пошевелиться, едва могла дышать.

— Расскажи нам, — попросила мама дрожащим голосом. — Пожалуйста.

И тогда наконец я подняла голову и посмотрела на родителей. И каким-то чудом нашла в себе силы сказать им правду.

Тайлер

«Что, черт возьми, сейчас произошло?» — размышлял я, захлопывая за собой дверь дома Брайантов и направляясь к дороге, где я припарковал у обочины свою машину. Я взобрался на водительское сиденье, вцепился в руль и включил зажигание. Перед моими глазами все еще стояло лицо Эмбер. Ее глаза были расширены, а на лице появилось выражение страха, когда я вошел в ее комнату. Она боялась меня. Она была охвачена ужасом. Я резко рванул с места, и шины взвизгнули. Я направился к своему дому, трижды проехав на красный свет светофора, распугивая пешеходов.

— Осторожнее, придурок! — крикнул мне мужчина, практически выпрыгнув у меня из-под колес.

Но я лишь показал ему средний палец, а потом подрезал три машины, чтобы первым выехать на шоссе.

Что-то пошло совсем не так. Когда я проснулся в постели, а Эмбер рядом не оказалось, я позвонил ей, но ее телефон был отключен, и работала лишь голосовая почта. И я решил, что лучше будет направиться к ее родителям, чтобы убедиться, что она благополучно добралась до дома, и узнать, почему она так рано ушла с вечеринки. Учитывая, сколько я выпил текилы, мысли все еще путались у меня в голове, а воспоминания о прошлой ночи были бессвязными и нечеткими. Я помнил, как мы с ней танцевали и как она первая поцеловала меня. Как повела меня наверх в спальню, как сорвала с меня одежду, прижалась ко мне и потянула меня к кровати. Я помнил, как восхитительно это было — оказаться внутри ее. А что было после этого, я не мог при всем желании вспомнить. То, как мы занимались сексом, почти стерлось из моей памяти, за исключением нескольких несвязных моментов. Почему она боялась меня? Почему при виде меня начала так кричать? Не был ли я слишком груб с ней? А может быть, я сделал с ней что-то во сне?

При мысли о том, что я мог причинить боль Эмбер, моя нога машинально надавила на газ, увеличивая скорость до шестидесяти миль в час, потом до шестидесяти пяти, семидесяти, а под конец до восьмидесяти. Кровь стучала у меня в висках, выброс адреналина заставил мои мышцы напрячься. Мне было необходимо расслабиться. «Что со мной происходит? Черт, да успокойся же, наконец!» — подумал я. От бессилия я так сильно ударил по рулевому колесу ладонью, что мою машину наполовину вынесло на соседнюю полосу. Позади послышался визг тормозов, и водитель принялся яростно гудеть мне.

— Вот дерьмо! — выругался я, стараясь вернуться на свою полосу. Но было уже поздно. Позади меня показались мигающие сине-красные проблесковые маячки, и послышался рев сирены. Мой пульс ускорился, и я сбавил скорость, включил сигнал поворота и свернул на обочину дороги. Заглушив мотор, я повернулся к приближающейся машине с горящими мигалками, доставая из бумажника водительское удостоверение, и из бардачка — документы на машину.

Когда женщина-офицер подошла ко мне, я даже не потрудился заговорить с ней. Я просто протянул в открытое окно мои документы, отчаянно желая лишь одного — добраться до дома и попытаться разобраться, почему Эмбер пришла в такую ярость при виде меня.

— Вы знаете, почему я остановила вас, сэр? — светлые волосы женщины были уложены в пучок у основания шеи, а ее губы были такими тонкими и бледными, что казалось, будто у нее вовсе не было рта.

— Я превысил скорость, — коротко сказал я.

«Пожалуйста, не нужно проверять меня на алкотестере», — мысленно взмолился я. В моей крови могло еще циркулировать большое количество алкоголя, превышающее допустимый уровень.

— И вы чуть не столкнули на обочину тот «лексус», — сказала женщина. — Вы что, разговаривали в этот момент по телефону?

Она взглянула на пассажирское сиденье, где рядом с пиджаком лежал мой телефон.

— Нет, не разговаривал. — Я взял телефон и протянул его ей. — Пожалуйста, вы можете просмотреть все мои сообщения и звонки и выяснить, когда я в последний раз пользовался телефоном.

Но она отмахнулась от телефона, а потом сделала какую-то пометку в блокноте.

— Вы спешите куда-то этим утром?

Я сжал руки в кулаки.

— Нет, мэм. Просто проявил невнимательность. Прошу прощения.

— Вы кажетесь сильно взволнованным. С вами все в порядке?

Я с трудом удержался, чтобы не сказать правду. Что все было совсем не в порядке. И в этот момент, когда я смотрел на женщину, стоявшую рядом с моей машиной, в моей голове словно что-то взорвалось. Я услышал голос Эмбер, умолявшей меня прошлой ночью. «Тайлер, подожди!» — сказала она, когда я лег поверх нее. И я оцепенел от ужаса. Неужели она думает, что я силой принудил ее заняться сексом? Неужели думает, что я изнасиловал ее? О, бог мой! Проклятье! Я должен поговорить с ней. Она должна выслушать меня. Я должен заставить ее понять, что она все истолковала неправильно. Я никогда не поступил бы так с ней!

Стиснув челюсти, так что мышцы моего горла напряглись, я сказал:

— Можете вы просто дать мне эту чертову квитанцию, чтобы я мог ехать дальше?

Женщина сделала паузу, глядя на меня холодными карими глазами.

— Попрошу вас обойтись без подобных слов, сэр.

Я сделал глубокий вдох, а потом медленный выдох.

— Прошу простить меня.

В этот момент мне не хватало еще лишь того, чтобы меня арестовали. Мне нужно было разрядить обстановку.

— Дело в том, что я работаю в «скорой помощи», и, боюсь, привык нарушать скоростной режим. Иногда такое случается со мной даже тогда, когда я не на дежурстве, и я сам этого не замечаю.

— В каком районе вы работаете?

— Центральный Беллингхэм, а мой босс — капитан Дункан.

Я затаил дыхание, надеясь, что она отпустит меня, не выписав штрафа, учитывая, что наши профессии в чем-то схожи.

Поначалу у женщины был такой вид, будто она размышляла над тем, чтобы сжалиться надо мной, но потом она заговорила:

— Вам следует избегать садиться за руль, когда вы находитесь в таком возбужденном состоянии. — Офицер протянула мне квитанцию. — Я выписала вам штраф за превышение скорости, а не за создание опасной ситуации на дороге. Но вам лучше больше не попадаться мне на глаза, если снова попытаетесь проделать это.

— Это не повторится, — сказал я, взяв у нее квитанцию и положив ее на лежавший на переднем сиденье пиджак.

После того как женщина направилась к своей машине, я медленно поехал вперед, размышляя над тем, что делать дальше. Если вернусь домой, то лучше не станет. Необходимо было восстановить в памяти все события вчерашнего вечера, и я знал лишь одного человека, который мог бы помочь мне в этом.

Спустя десять минут я остановился у дома, в котором жили Мейсон и Джия. Это было маленькое здание с двумя спальнями, похожее на то, в котором я жил с родителями на другом конце города. Не выходя из машины, я послал напарнику сообщение, не желая стучать в дверь и будить его, или Джию, или ребенка. Шел уже двенадцатый час, но я не знал, во сколько они вернулись домой. Однако я понимал главное — прошлой ночью Мейсон не пил алкоголь и, возможно, сможет мне помочь понять, что произошло с Эмбер. Может быть, он видел что-то, чего я не мог вспомнить.

Вместо того чтобы ответить на сообщение, Мейсон открыл входную дверь и жестом пригласил меня войти. Я заметил, что его темные волосы были растрепаны, словно он только что встал с постели. А спустя мгновение я уже сидел на коричневом кожаном диване в их гостиной, держа в руках большой стакан с водой, в которой, по мнению Мейсона, я остро нуждался.

— Нам придется говорить потише, — сказал Мейсон, опускаясь в кресло-качалку по другую сторону квадратного стола, стоявшего посреди комнаты. — Джия и малышка еще спят.

— Да, конечно, — сказал я, держа стакан в дрожавшей руке.

Мейсон заметил это и склонил голову набок.

— Ты в порядке, братишка? Ты разговаривал с Эмбер?

— Не совсем, — отвечая сразу на оба вопроса, сказал я. Я жадно выпил почти всю воду, понимая, что это пойдет мне на пользу, и поставил пустой стакан на стол. — Ты не знаешь, как она добралась домой?

— Мы подвезли ее, — нахмурился Мейсон. — Эмбер сказала, что ты отключился, а ей стало плохо, так что она попросила отвезти ее.

— А-аа. — Я почувствовал легкое головокружение, испытывая облегчение, что Эмбер, как бы она ни расценивала то, что произошло между нами, не рассказала об этом Мейсону и Джие.

— Что происходит, Тай? Вы двое выглядели счастливыми в обществе друг друга во время танцев, перед тем как ты повел ее в дом.

— Я повел ее в дом? — спросил я, не давая ему договорить.

— Ну да. — Мейсон как-то странно посмотрел на меня. — Ты что, не помнишь этого?

Откинувшись на спинку дивана, я закрыл глаза.

— Я думал, что это она повела меня в дом. Готов был поклясться…

Я остановился, пытаясь разобраться в калейдоскопе образов, мелькавших у меня в голове. В чем еще я заблуждался? Что еще я забыл? Что я сделал такого, что заставило Эмбер так кричать на меня и вышвырнуть меня из своей комнаты.

— Вы оба были порядком пьяны, — продолжил Мейсон. — У тебя прежде бывали такие провалы в памяти из-за алкоголя?

— У меня нет провала в памяти! — горячо возразил я, снова открывая глаза.

— Эй, парень, потише, пожалуйста.

— Прости, — сказал я, понижая голос. — Я просто не понимаю, что происходит. Я заехал к ней сегодня утром, чтобы проверить, все ли в порядке. А она просто как с цепи сорвалась. Она не пожелала видеть меня и выставила меня за дверь.

— Что ты имеешь в виду «с цепи сорвалась»? — спросил Мейсон тем намеренно спокойным тоном, которым, как мне было хорошо известно, он опрашивал пациентов.

— Она визжала, требуя, чтобы я ушел. Она словно сошла с ума. А когда я присел на ее кровать, чтобы попытаться поговорить, она взбесилась и пинком спихнула меня на пол. В этот момент появились ее родители, и я… попросту сбежал. Я понятия не имею, что, черт возьми, произощло.

Мейсон помолчал несколько мгновений, а потом снова заговорил:

— Вы занимались сексом?

Я кивнул, стараясь заглушить мучительную боль, от которой сжало горло, и вспоминая выражение ужаса на лице моей лучшей подруги, когда я вошел в ее комнату. Мне приходилось видеть Эмбер во время самых тяжелых событий в ее жизни. Но никогда прежде я не видел такого выражения лица. И я наконец осознал, что она казалась такой непохожей на себя из-за волос. После вчерашней ночи она обрезала их, и они теперь с трудом доходили ей до подбородка.

— И ей самой этого хотелось, верно?

— Да, — сказал я, но мой голос дрогнул, и я покачал головой. — Я думал, что это целиком и полностью ее идея. Я не отрицаю, что тоже хотел этого. Ты и сам это знаешь. Но ты видел, как она танцевала со мной. Ты видел, как она поцеловала меня?

— Да. — Мейсон не произнес больше ни слова, он просто выжидательно смотрел на меня.

— Я думал, что наконец это случилось, веришь? Она осознала, что сделала ошибку, обручившись с Дэниэлом. А на самом деле ей нужен только я. Она начала испытывать сомнения относительно помолвки. И с момента ее возвращения она флиртовала со мной… мы оба флиртовали друг с другом. Я знаю, что это так. И когда мы поднимались по лестнице, мы целовались на каждой ступеньке, пока не добрались до спальни. Нам не терпелось добраться туда. И это не игра моего воображения. Я знаю, что все было именно так.

Голова заболела, но я старался вспомнить в точности, как все происходило. Как я положил руку ей на колено и стал медленно задирать юбку. И какой горячей и влажной она была, какой готовой принять меня. Я помню, как перекатился на бок и накрыл ее своим телом. И тут снова в моей голове взорвались эти два слова: «Тайлер, подожди!»

— А ты убедился, что она хотела того же, что и ты, да? — тихо спросил Мейсон.

Я не ответил, но в глубине души был убежден, что, конечно же, Эмбер тоже желала этого. Она не стала бы так танцевать, если бы не хотела заняться сексом. Она не позволила бы мне так интимно прижиматься. И она не стала бы так целовать меня и не позволила бы мне увести ее в спальню. Она всеми своими действиями показывала, что хочет секса так же сильно, как и я. Я подумал об Уитни и о том, что мне никогда не приходило в голову останавливаться и спрашивать, хочет ли она переспать со мной. То, что она с такой готовностью пошла в мою квартиру в первый же день нашего знакомства, то, как она позволила мне ласкать ее, было достаточно убедительным ответом.

«Но Эмбер сказала тебе, чтобы ты подождал», — подумал я. И когда я осознал, что ничего не понимал, что мог не услышать ее слов из-за того, что желание полностью захватило разум, мне показалось, что меня вот-вот стошнит. «А что, если я услышал ее? — задал я себе мучительный вопрос. — И все равно не остановился?»

— Тайлер, — сказал Мейсон достаточно громко, чтобы я оторвался от своих мыслей. — Пожалуйста, скажи мне, что ты спросил, согласна ли она с таким развитием событий? Скажи мне, что она не сказала тебе «нет».

— Она ни разу не произнесла это слово, — сказал я, и мой голос дрогнул. Я поспешно откашлялся. — Но мне кажется, что она просила подождать. Возможно, она просила меня остановиться.

Я сделал глубокий шумный вдох, чувствуя, что кислород с трудом поступает в мои легкие.

— Господи, — сказал Мейсон. Он недоверчиво потряс головой, а его толстые пальцы вцепились в подлокотники стула. — Ты шутишь? Я сразу подумал, что с ней что-то не в порядке. Она казалась какой-то дерганой и не замечала того, что происходило вокруг. Как будто она была в состоянии шока. Но я списал это на выпитый алкоголь. Я уверил себя, что недостаточно хорошо знаю Эмбер, чтобы понимать, почему она так себя ведет.

— Мы были пьяны, — сказал я. — Оба. Так что, может быть, сейчас она раскаивается в содеянном. Может быть, ее мучает вина из-за того, что она изменила своему бойфренду, поэтому и ведет себя так странно.

— Ты имел в виду ее жениха, — со значением сказал Мейсон.

Я встал с дивана и принялся расхаживать по комнате, отчаянно пытаясь придумать какое-нибудь другое объяснение вместо того, которое выставляло меня чудовищем.

— Может быть, она просто сбита с толку, как и я. Может быть, у нее в голове все перемешалось от того количества текилы, которое мы выпили. Может быть, она тоже пытается вспомнить, что именно произошло.

— Может быть… — протянул Мейсон, но было видно, что я его не убедил.

— Я никогда не причинил бы ей боль! — воскликнул я, внезапно остановившись. Я умоляющим взглядом посмотрел на напарника. — Ты знаешь меня. Я любил ее всю свою жизнь. И единственное, чего я хочу… и чего всегда хотел… быть с ней рядом. Сделать ее счастливой.

— Я тебя понял, — сказал Мейсон. — Но ты не хуже меня знаешь, что под влиянием алкоголя люди способны на самые сумасшедшие поступки. Сколько нам с тобой довелось доставлять в больницу пьяных водителей после того, как они задавили насмерть кого-нибудь? Большинство из них даже не могли вспомнить, что случилось. И они все как один уверяли, что не хотели причинить никому вреда. Но тот факт, что они были пьяны, не избавлял их от ответственности за их поступки.

— Ты хочешь сказать, что я изнасиловал ее? Что я мог сделать такое?

Напряжение, которое нарастало во мне с того момента, как я вышел из дома Эмбер, и усилившееся после встречи с инспектором, выписавшим мне штраф, достигло предела, Казалось, что мое сердце вот-вот разорвется.

— Я думаю, что при определенных обстоятельствах, — осторожно сказал Мейсон, глядя мне в глаза, — почти любой человек способен на чудовищный поступок.

Я молча стоял, вцепившись пальцами в спинку дивана, и не отводил от него глаз. Я старался по мере сил вникнуть в слова Мейсона, все еще гоня от себя мысли о самом плохом, что могло случиться тем вечером. Это должно было быть просто обычным недоразумением. Может быть, нам с Эмбер следует восстановиться после тяжелейшего похмелья, а потом попытаться снова поговорить. Даже в самые трудные минуты мы всегда находили возможность решить все наши проблемы. И я пытался уговорить себя, что так будет и на этот раз. Мы с Эмбер все обсудим и докопаемся до правды, и все снова будет замечательно. Я должен был повторять про себя эти слова снова и снова, потому что мир без Эмбер, мир, в котором я совершил этот чудовищный проступок, был не тем миром, в котором я бы хотел жить дальше.

Эмбер

— Я убью его, — сказал мой отец после того, как я закончила рассказывать родителям о том, что произошло между мной и Тайлером на вечеринке. — Я разорву его на части!

Он встал и принялся расхаживать по комнате, сжав руки в кулаки. Я никогда прежде не слышала, чтобы он говорил таким голосом, полным глубокого презрения и отвращения, и испугалась, не приведет ли он в исполнение свои угрозы.

— Папуля, нет, — сказала я, хлюпая носом и вытирая глаза рукавом. Я не называла его папулей с тех пор, как мне исполнилось восемь лет.

Он остановился и посмотрел на меня синими глазами, полными слез.

— Деточка, — выговорил он. Его голос прервался, и он не стал продолжать. Казалось, папа с трудом сдерживает себя.

— Я не могу в это поверить, — сказала мама. Слезы катились по ее щекам. — Не могу. Как он мог сделать такое?

— Он не единственный виноват в этом, — пробормотала я, откидываясь на подушки. Я с трудом могла раскрыть глаза, так они опухли от слез, которые я проливала уже четырнадцать часов. Никогда в жизни я еще не чувствовала себя такой уставшей и опустошенной. И мне хотелось лишь одного — заснуть. Мне нужно было забыться. — Я тоже была пьяна. Я не должна была так танцевать с ним. Мне следовало…

— Прекрати это! — оборвала меня мама. — Ты ни в чем не виновата. Ты слышишь меня, Эмбер? Ни в чем. И мне не важно, была ты пьяна или нет! — Она повысила голос, и он сделался напряженным и резким. — Ты велела ему остановиться. Ты сказала, что не хочешь этого. Так? — Я молча кивнула, и мама тоже тряхнула головой. — Так что все, что он сделал с тобой, он сделал без твоего согласия. Он изнасиловал тебя, родная. Вот что это было. Настоящее насилие. — Ее плечи затряслись, и она прижала сжатые в кулак пальцы к губам. — Не могу в это поверить, — снова сказала она. — Как он мог?

— Я собираюсь отыскать его, — прорычал отец, поворачиваясь к двери. Но мама вскочила на ноги и схватила его за руку.

— Том, не нужно, — сказала она. — Нам нужно отвезти Эмбер в больницу. И нам придется вызвать полицию. Они сами разберутся с ним.

— Нет, — покачала головой я. — Я просто хочу остаться здесь. Пожалуйста, не заставляйте меня ехать к врачу. — Моя нижняя губа задрожала, когда я представила, как буду лежать на больничной койке, раздвинув ноги, а кто-то будет копаться у меня между ног. Я не смогла бы вынести этого. Ни за что. — В любом случае я уже приняла душ. Они ничего не найдут.

«За исключением синяков, — подумала я. — И за исключением того, что он вонзался в меня с такой силой, что у меня пошла кровь».

— Но ты должна сообщить о том, что случилось, — возразила мама. — Он должен ответить за свое преступление!

— А как я это докажу? — спросила я. — Все присутствовавшие на вечеринке видели, как я танцевала с ним. Я флиртовала с ним. Никто не поверит… что я просила его остановиться. Это будет мое слово против его.

— Полиция заставит его признаться, — сказал отец. — Это их работа. Тебе просто нужно будет рассказать им, как это случилось, как ты рассказала нам, и они примут меры.

— Я не хочу разговаривать с полицией! — взмолилась я. — Я не буду это делать! Пожалуйста, даже не думайте! Я хочу лишь одного — чтобы меня оставили в покое!

Я снова расплакалась, удивляясь тому, что все еще могла лить слезы. И настанет ли момент, когда они наконец иссякнут. Я не могла стереть из памяти выражение лица Тайлера, когда он вошел в мою комнату. На его лице было написано смущение и беспокойство, и это показалось мне странным. Неужели он не помнил, что произошло? Неужели он до такой степени отключился? Не свалит ли он вину за свое поведение на то, что был мертвецки пьян? Будет ли он настаивать на своей невиновности, поскольку не помнил, что делал?

Родители некоторое время молчали, застыв на месте и переглядываясь. Потом снова посмотрели на меня.

— Мне просто нужно поспать, — сказала я, делая попытку успокоиться. — Дайте мне отдохнуть, и мы поговорим обо всем позже. А сейчас я не в состоянии о чем-либо думать. И я не могу принимать никаких решений. У меня в голове все чертовски перемешалось.

Я никогда не произносила ругательств в присутствии матери, но я была так измотана, что не смогла удержаться. И меня не волновало, что она подумает.

— Хорошо, — сказал папа, но я видела, что ему было нелегко согласиться с такой просьбой. Он подошел, наклонился, положил руку мне на затылок и поцеловал в лоб. — Мне очень жаль, что такое случилось с тобой, родная. Мама и я всегда будем рядом с тобой. Мы поддержим тебя, что бы ни случилось.

Я кивнула, а мама открыла и тут же закрыла рот, словно передумала говорить то, что хотела.

— Мы будем внизу, — пообещала она наконец, — мы никуда не уйдем.

Они вышли из комнаты, а я снова забралась в постель. Я легла на бок и до подбородка укрылась одеялом, как я всегда делала в детстве, когда мне снился плохой сон. Когда я просыпалась, я говорила себе, что если крепко зажмурюсь и начну покачиваться в кровати, я в конце концов снова усну. Мне хотелось лишь одного — убежать от реальности. Но, как и прошлой ночью, после того, как я приняла душ, в моей голове вертелось слишком много мыслей, так что уснуть мне не удавалось. Я крутилась в кровати, все мое тело болело, и тут я вспомнила про уловку, к которой прибегала, когда лекарство, которое я принимала в самый разгар борьбы с весом, не давало мне спать.

Как можно тише, чтобы родители не услышали и снова не поднялись ко мне в спальню, я выскользнула из постели и открыла дверь. На цыпочках я прокралась по коридору в ванную, где принялась рыться в аптечке, пока не нашла полный пузырек маленьких розовых пилюль. От обычной дозы антигистамина меня всегда клонило в сон. А двойная доза принесет то облегчение, в котором я так отчаянно нуждалась. Я вытряхнула из пузырька две таблетки, проглотила их, запив водой из крана, старательно избегая смотреть на себя в зеркало. Глядя на пузырек, я подумала, что может случиться, если я выпью три штучки, потом еще четыре или вообще все содержимое пузырька. Это будет выход из моего ужасного положения. И этот кошмар закончится.

«Нет, — подумала я, закрывая пузырек и ставя его на место. — Я не могу так поступить с родителями. Как бы больно мне ни было, какие бы муки я ни испытывала, я не смогу сдаться вот так. И я не сделаю этого».

Через несколько минут после возвращения в постель я почувствовала, что голова отяжелела и меня стало клонить ко сну. От лекарства мысли стали ватными, и я успокоилась настолько, что закрыла глаза, а пульс замедлился.

Когда я проснулась, снаружи было почти темно. Во рту пересохло, а язык прилип к нёбу. Я несколько раз моргнула, стараясь рассмотреть, сколько было времени на часах, стоявших рядом с моей кроватью. Восемь часов. Я проспала почти десять часов. Я заметила, что мама унесла поднос с чаем и тостом, к которым я не притронулась, и заменила их тарелкой с нарезанными фруктами и двумя бутылками воды. Я знала, что не смогу есть, но я выпила обе бутылки всего за несколько минут, понимая, что от антигистамина организм обезвожен даже сильнее, чем от выпитой накануне текилы.

Я заставила себя спустить ноги с кровати, по-прежнему чувствуя себя слабой и разбитой. Сделала несколько глубоких вдохов, стараясь насытить мозг необходимым количеством кислорода. Это был прием, которому я учила своих клиентов, когда они не могли восстановить дыхание после особенно тяжелой нагрузки.

— Зажмите одну ноздрю, — говорила я им, — а потом сделайте три быстрых и глубоких вдоха через другую. А после этого как можно медленнее выдохните через рот.

Когда я говорила им это, клиенты странно смотрели на меня, но когда выполняли эту инструкцию, им сразу же становилось лучше.

— Ваш мозг работает лучше, если насытить его кислородом, — поясняла я им. — Вот поэтому физические упражнения укрепляют не только ваше тело, но и мозг. Кислород его очищает.

Я чуть не рассмеялась, подумав сейчас об этом, потому что ничто на свете не поможет мне теперь чувствовать себя чистой. Я поднялась с кровати, планируя пойти в ванную и принять еще один горячий душ. Но едва я открыла дверь, увидела маму, поджидавшую меня.

— Привет, родная, — сказала она, протягивая руку, чтобы отвести прядь волос, упавшую мне на лицо. — Как ты себя чувствуешь? Несколько часов назад я зашла к тебе, и ты глубоко спала.

Я кивнула, понимая, что не могу рассказать ей о таблетках, которые приняла.

— Мне нужно принять душ, — ответила я. — Я чувствую себя отвратительно.

Она поморщилась. Я была уверена, что она очень расстроена из-за мыслей о том, что сделал со мной Тайлер, чтобы заставить меня так себя чувствовать. Я сделала еще один шаг, но она положила руку на мое плечо, останавливая меня.

— Детка, подожди, — сказала она. — Дэниэл здесь.

— Что? — почти прошипела я. — Господи, мама. Это ты вызвала его? Ты рассказала ему, что случилось?

Пульс, медленный и ровный всего несколько секунд назад, снова ускорился. Сердце выпрыгивало из груди. С того момента, как я вернулась домой с вечеринки, я заставляла себя не думать о Дэниэле. Я была слишком поглощена своими переживаниями. И я не представляла, какое место отвести ему во всей этой сумасшедшей ситуации.

— Нет, конечно, — поспешно ответила мама. — Я никогда не сделала бы это. Он просто появился здесь час назад. Он сказал, что вы поссорились, и он ужасно переживает из-за этого. Он просто хочет поговорить с тобой.

— Я не могу его видеть, — сказала я, и слезы снова выступили у меня на глазах. — Я не в том состоянии. Мама, пожалуйста. Заставь его уйти.

— Милая моя, — пробормотала мама, обнимая меня и прижимая к себе. Я стояла неподвижно, боясь, что, если отвечу на ее ласку, я потеряю контроль над собой и никогда уже не смогу вернуть его. — Дэниэл любит тебя. Он должен знать, что сделал Тайлер.

Внезапно мне в голову пришла мысль, и я отшатнулась, уставившись на мать.

— Вы кому-нибудь об этом рассказали? Ты рассказала Лиз?

Мама нахмурилась.

— Нет, — сказала она. Ее голос был напряженным. — Я не рассказывала никому. Но хочу это сделать. Ей следует знать об этом. И Джейсону тоже. Они должны знать, что совершил их сын.

— А чем вы с папой занимались весь день?

Я скрестила руки на груди, готовясь услышать худшее. Что они уже проигнорировали мои пожелания и позвонили в полицию.

— Ничего, — сказала мама, и ее подбородок задрожал. — Мы просто сидели и ждали, когда ты проснешься. Твой отец сходит с ума. Он так зол. Не представляю, что он сделает, если Тайлер снова появится здесь.

— Он ничего не сможет сделать, — сказала я. — Он ведь понимает это? Он только ухудшит дело.

Я отчасти была рада тому, что отец хочет причинить боль Тайлеру за то, что тот причинил боль мне. Но в то же время мне было трудно смириться с мыслью, что человек, который вырастил меня, хочет ответить насилием на насилие. Я ненавидела Тайлера за то, что он сделал, но если отец изобьет его, это ничего не решит.

— Да, он понимает это, — ответила мама. Она собиралась произнести что-то еще, но в это время снизу послышался голос Дэниэла, позвавшего меня по имени. Мы с мамой сразу же повернулись к нему.

— Мама, пожалуйста, — сказала я, и она схватила меня за руку и крепко сжала ее.

— Ты должна сообщить ему. Он заслуживает знать правду.

Мой пульс ускорился еще больше. Как я скажу об этом Дэниэлу? Как скажу ему, что флиртовала с Тайлером все последние недели? Что прошлой ночью нарядилась, как шлюха, ради него? Что танцевала, как стриптизерша, целовала его и позволила увести себя в спальню? А воспоминание о том, что было дальше, вызвало у меня приступ дурноты.

— Привет, детка, — сказал Дэниэл, поднявшись по лестнице. Он выглядел так, будто тоже не спал всю ночь. Он подошел ближе, и мама выпустила мою руку, но перед этим еще раз крепко пожала ее. Она подбадривающе посмотрела на меня, а потом стала спускаться.

— Привет, — уныло сказала я, глядя вслед матери. Я понятия не имела, о чем разговаривать сейчас с моим женихом.

Дэниэл обнял меня, но я не ответила на его ласку.

— Ты все еще злишься на меня? — спросил он.

Я пожала плечами, пошла в спальню и забилась в самый дальний угол кровати, спиной к стене, обложившись подушками со всех сторон. Дэниэл последовал за мной, закрыл дверь и облокотился на нее.

— Я чувствую себя дерьмом из-за нашей ссоры, — сказал он, и я чуть не рассмеялась, думая о том, какой смешной и незначительной была наша размолвка по сравнению с той, которая последует за признанием в том, что его подозрения относительно моего лучшего друга полностью оправдались.

— Это неважно, — сказала я, снова и снова поворачивая обручальное кольцо большим пальцем. Оно казалось тяжелым и неуместным на моей руке. Я его не заслуживала. И я не заслуживала Дэниэла. — Но это заставило меня задуматься, — продолжала я, — и довольно серьезно.

— О чем? — спросил Дэниэл, присаживаясь на уголок кровати. Матрас под его весом просел.

Я сильнее прижалась к стене.

— О нас. О нашей помолвке.

— Эмбер, — начал он, но я прервала его.

— Подожди, — сказала я. — Дай закончить, — я не хотела снова начать плакать. — Я очень привязана к тебе, Дэниэл, но я не думаю, что настроена на семейную жизнь. Тебе нужно найти другую девушку, которая будет готова к этому.

— Ты это серьезно? — спросил он, сдвинув брови к переносице.

— Да, — ответила я, чувствуя, как мое сердце оборвалось. Я не могла рассказать Дэниэлу, что случилось. Это причинит ему слишком большую боль. Мое молчание избавит его от потрясения, которое он испытает, узнав, что я сделала и как предала его. Я теперь была гнилым товаром, а ему нужно было найти себе кого-нибудь получше. И я была уверена, что ему это удастся. — Мне очень жаль, Дэниэл, — произнесла я, снимая с пальца кольцо. — Но между нами все кончено.

Я протянула к нему руку, ладонью вверх, на которой лежало кольцо. Он посмотрел на него, потом снова поднял глаза.

— Нет, — отрезал он. — Я не позволю тебе сделать это, Эмбер. Это была просто глупая ссора. Мы справимся с этим. Мы найдем возможность проводить больше времени вместе. Я взял два дня отпуска, чтобы приехать к тебе, и я хочу провести эти дни с тобой. Нам просто нужно поговорить.

— Ты что, не понял меня? — спросила я, поднимая голос, а по моим щекам скатилось несколько слезинок. — Я не хочу ничего обсуждать. И я не хочу прилагать усилия, чтобы все это сработало. Ты слишком спешил. Ты заставил меня обручиться, когда я еще не была к этому готова. Ты думал только об одном — о своем глупом плане жениться до того, как начнешь зарабатывать большие деньги. Ты не думал обо мне и о том, чего хочу я. Ты даже не спросил меня. И знаешь что, Дэниэл? Я не хочу такой жизни. Я не хочу иметь детей. И я не хочу строить жизнь с тобой.

Он уставился на меня, и в его карих глазах отразилось замешательство и боль.

— Это из-за Тайлера? — медленно выговорил он. — Я был прав? Между вами что-то произошло?

— Нет! — сказала я, возможно, слишком поспешно, потому что Дэниэл только покачал головой.

— Я знал это, — вспылил он. — Я, черт возьми, знал это! — Он поднялся и мрачно посмотрел на меня. — Ты спала с ним прошлой ночью? Ты поэтому делаешь это теперь? Я разозлил тебя, и ты решила трахнуться с ним. Господи, Эмбер! Что с тобой случилось?

У меня сжалось горло, слезы подступили к глазам, и я не могла говорить. Я просто смотрела на него, и мне хотелось набраться сил и рассказать обо всем. Объяснить, что он заблуждается. В ушах у меня все еще звучал голос матери. «Он изнасиловал тебя, детка». И мне пришло в голову, что я могу показать Дэниэлу мои синяки как доказательство того, что хотя я и была виновата во флирте с Тайлером, он был виновен в гораздо худшем. Все советы по самозащите, которым меня обучали в колледже, всплыли в моей голове.

Будь осторожна, если ты пьешь алкоголь на вечеринке. Не оставайся наедине с парнем в комнате. Если кто-нибудь будет заставлять тебя делать что-то, чего ты не хочешь, отбивайся всеми силами. Ткни пальцем в глаз. Ударь коленом в пах. Причини ему боль прежде, чем он причинит ее тебе.

Я не сделала ничего подобного, потому что была с человеком, которому доверяла. С человеком, о котором я никогда не думала, что он может навредить мне. И вот к чему это привело. Я сделала больно Дэниэлу, стараясь уберечь его от еще более сокрушительного удара.

— Мне очень жаль, — прошептала я и снова протянула руку, в которой держала кольцо.

— Да, — сказал Дэниэл. — Не сомневаюсь. Надеюсь, ты будешь счастлива с этим засранцем! — Дэниэл выхватил кольцо из моей руки и сунул в карман. — Я не должен был давать тебе его. Ты подлая изменница.

Отвращение, прозвучавшее в его голосе, вонзило мне нож в сердце. Но он был прав. Я изменяла ему последние несколько недель, пусть даже только в мыслях. Я представляла, что почувствую, если поцелую Тайлера, если позволю ему ласкать меня так, как он всегда мечтал. Я думала о том, каково это будет — заняться с ним сексом. Я представляла, как наши тела соприкоснутся и как нежен будет Тайлер, касаясь кончиками пальцев моей кожи. И я размышляла, что, может быть, именно он был тем мужчиной, с которым мне следовало разделить свою жизнь. Именно он, который хорошо знал и любил меня, несмотря на все, через что нам пришлось пройти. Но теперь, после прошлой ночи, я уже не могла быть ни с одним из них и ни с кем-либо другим. Я уже больше ни с кем не смогу почувствовать себя в безопасности.

— Сделай мне одолжение, — сказал Дэниэл, — притворись, что мы с тобой не знакомы.

Я кивнула, понимая, что мне нечего ответить, чтобы исправить то, что я сейчас сделала. Он резко повернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Я молча сидела, уставившись на стену, чувствуя тяжесть кольца, словно оно все еще было на моем пальце. Я чувствовала желание разрыдаться, но глаза оставались сухими. Казалось, что я исчерпала весь запас слез, словно существовал предел того, сколько слез может пролить человек за один день.

Родители заглянули в мою комнату и осторожно перешагнули через порог.

— Что случилось? — спросила мама. — Дэниэл промчался мимо нас, не сказав ни слова.

— Ты рассказала ему? Он пошел расквитаться с Тайлером? — спросил отец. По его виду можно было подумать, что, если это так, он сразу же отправится вслед за моим женихом. Бывшим женихом, напомнила я себе. Я покачала головой.

— Я ничего не сказала. Я разорвала нашу помолвку. И вернула кольцо.

— Родная моя, нет! — сказала мама, подходя ближе и садясь на мою кровать. Она положила руку мне на ногу, но я отдернула ее. Мама вздохнула. — Ты даже не дала ему шанса? Я думаю, он бы все понял. Он поддержал бы тебя.

— Ничего смертельного не случилось.

Как ни странно, это было правдой. Разрыв с Дэниэлом оставил меня равнодушной. Я чувствовала лишь то, что все мое тело превратилось в огромную болезненную рану. И я не испытывала никаких эмоций, словно находилась в летаргическом состоянии, которое не отпускало меня, несмотря на то, что я проспала очень долго.

— Солнышко… — начала мама, но я подняла руку, чтобы остановить ее.

— Пожалуйста, — сказала я. — Никаких обсуждений. Это последнее, что мне сейчас нужно.

— А что тебе нужно? — ласково спросил отец.

— Ей нужно что-нибудь съесть, — ответила за меня мама, глядя на тарелку с фруктовым салатом, стоявшую на моем прикроватном столике. Я даже не притронулась к нему, и фрукты уже слегка подвяли.

— Не сейчас, мам, — сказала я. — Пожалуйста.

Я легла поудобнее и накрылась одеялом, не отвечая на вопрос отца. Я и сама не знала, что мне было сейчас нужно. Я хотела, чтобы меня оставили одну. Необходимо было еще поспать. Но больше всего мне хотелось повернуть время вспять, до того момента, когда я приняла неправильные решения, и притвориться, что мне не хотелось сейчас умереть.

Тайлер

Расставшись с Мейсоном, я пошел домой и долго простоял под душем, надеясь, что горячая вода расслабит мое напряженное тело. Но единственным, о чем я мог думать, было выражение глаз Эмбер, когда я вошел в ее спальню. А в ушах все еще звучал ее крик, когда она выгоняла меня из комнаты.

«Я не насильник, — говорил я себе снова и снова, пока вытирался и одевался после душа. — Это всего лишь недоразумение». Голова раскалывалась, и я достал ибупрофен из шкафчика над плитой в кухне. Я налил огромную чашку воды и выпил ее всю, зная, что только большое количество жидкости поможет справиться с похмельем. Рухнув на диван, я взял телефон с кофейного столика, куда положил его, когда вернулся домой. Я подозревал, что, если позвоню Эмбер, она не ответит, но если я напишу сообщение, то, возможно, прочитает его.

«Эмбер, пожалуйста, поговори со мной, — написал я. — Что бы ни случилось прошлой ночью, это почему-то заставило тебя впасть в истерику при виде меня. Но я люблю тебя. Я никогда не причиню тебе боль. Ты должна понимать это. Мы сможем во всем разобраться».

Я отправил сообщение, размышляя над тем, не рассказала ли она родителям, почему так кричала. Поверят ли они, если она скажет, что это было изнасилованием? Заставят ли ее обратиться в полицию?

При мысли о том, что меня могут арестовать и посадить в тюрьму, я встал и принялся расхаживать по своей маленькой гостиной. От напряжения тело превратилось в огромный пульсирующий мотор, и я не мог усидеть на месте.

— Черт, — пробормотал я, а потом направился в спальню, где достал из шкафа носки и поднял с пола кроссовки. Надев их, я схватил со столика ключи и выскочил из дома, хотя пробежка была не тем занятием, на которое у меня хватило бы сил. Но единственное, чего мне хотелось в настоящий момент, — это унять страх, который сжимал сердце.

Пока я бегал, я прокручивал в голове события последних нескольких дней. Паническую атаку в ту ночь, когда перевернулся танкер, ссору с отцом и то, как Эмбер смотрела на меня во время танца. Это был такой же взгляд, которым смотрела на меня Уитни, когда приходила ко мне и позволяла уложить себя на кровать. Этот взгляд говорил, что мы оба хотим одного и того же.

Но тут я вспомнил последний раз, когда мы были с ней вместе, за несколько дней до ее отъезда домой на каникулы.

— Черт, — сказала она, когда все закончилось. — Ты перестарался. У меня будут синяки.

Она перекатилась на бок, чтобы свернуться клубочком около меня, по-видимому, не замечая, как мое тело содрогнулось в ответ на ее прикосновение.

— Прости, — сказал я. Она не понимала, что моя пылкость не была следствием того, что она так заводила меня, или показателем того, как я страстно хотел ее. Это было все то же внутреннее беспокойство, адреналин, ищущий выхода. Единственное, чего мне отчаянно хотелось, — это расслабиться.

— Все в порядке. Мне даже понравилось.

Надежда, прозвучавшая в ее голосе, только усилила мое чувство неловкости. Она думала, что я хочу что-то предложить ей. Я повернулся и сел на край кровати, глядя на нее.

— Мне очень неловко, — начал я. — Но я совершенно измотан. Ты не возражаешь…

Я не закончил фразу, но она поняла и взглянула на меня с обидой в темно-карих глазах, которую быстро постаралась скрыть, посмотрев в сторону.

— Ты не можешь спать рядом со мной?

— Прости, — извинился я. — Я в некотором роде привык спать один.

Она тоже села в кровати, прикрывая грудь простыней.

— Ну что ж, — сказала она. — О’кей.

— Я напишу тебе попозже.

Я натянул на себя трусы, ожидая, что она поймет намек.

— Может быть, сходим в кино на этой неделе? — спросила она.

— Я бы с радостью, но я загружен на работе, к тому же у мамы на этой неделе день рождения, так что…

Не было никакого дня рождения, просто я готов был сказать что угодно, любую ложь, лишь бы она ушла.

— А-аа, — протянула Уитни и положила маленькую холодную ручку на мою голую спину. — А ты когда-нибудь рассказывал ей обо мне?

— Нет. — У меня сжалось сердце. Я поднялся, чтобы прервать прикосновения ее руки к моему телу. — Послушай. Мне нравится встречаться с тобой. Мы славно проводим время. Но я не готов к серьезным отношениям. Я еще не дозрел до этого.

«Во всяком случае, с тобой».

— Но ты мне нравишься. Я имею в виду, очень нравишься. — Она опустила глаза, а потом снова посмотрела на меня. В этот момент она выглядела гораздо моложе двадцати лет. И казалась такой ранимой и растерянной. — Я просто хочу знать… есть ли малейший шанс?..

Она замолчала, ожидая, что я заполню паузы в ее вопросе.

— Нет, — сказал я. — Мне очень жаль.

— А-аа, — снова протянула она. Ее голос был тихим и разочарованным. Она спрыгнула с кровати, стараясь не дотрагиваться до меня, и быстро оделась. Я тоже последовал ее примеру.

— Значит, все кончено? — спросила она, надевая туфли. — Ты это хотел сказать?

— Да, — ответил я. — Кончено.

И теперь я вспоминал чувство облегчения, которое испытал, когда окончательно закрыл за ней дверь, несмотря на то, что наш секс был лучшим лекарством, какое я когда-либо находил от мучительной тревоги. И тут до меня дошло — я использовал ее. Я воспользовался ее молодостью и податливостью, и я говорил правильные слова, чтобы затащить в постель. Я делал в точности то же самое, как, я видел, делал мой отец со своими женщинами. Когда я это осознал, я остановился. Я стоял посреди тротуара, тяжело дыша, в ужасе от того, что оказался способным так же вести себя. Несмотря на мои отчаянные усилия, я все же мог превратиться в человека, которого иногда люто ненавидел. И если я манипулировал Уитни ради секса, не означает ли это, что я был способен поступить так же с Эмбер? «Нет, — подумал я. — Ни в коем случае. Я слишком сильно люблю ее. Я никогда не поступил бы так. Мы оба были пьяны, и мы оба хотели этого. Я не такой же, как мой отец. Заняться сексом было нашим обоюдным решением».

По дороге домой я повторял эти два последних предложения как мантру. Я повторял их, пока в очередной раз принимал душ, а затем заставил себя съесть сэндвич с арахисовым маслом, запив это еще двумя большими кружками воды. Я проверил телефон, ожидая сообщения от Эмбер, но там было только короткое послание от Мейсона.

«Ты связался с Эмбер?» — спрашивал он.

Но я не мог заставить себя сказать ему правду. Если я признаюсь, что она все еще не хочет разговаривать со мной, он может прийти к выводу, что у нее действительно есть основания для страха. Что я на самом деле взял ее силой.

«Заняться сексом было таким же ее решением, как и моим» — это была единственная мысль, которой я намеревался придерживаться. Все остальные были настолько ужасными, что я даже не хотел рассматривать их.

Я некоторое время смотрел телевизор, пытаясь отвлечься незамысловатым сюжетом тупого фильма, и наконец к шести часам вечера меня начало клонить ко сну. Я опустил жалюзи и рухнул в кровать, все еще чувствуя остаточные проявления тяжелого похмелья. Мы с Мейсоном приступали к работе только на следующий вечер, так что я планировал проспать как можно дольше, чтобы алкоголь, который я выпил, окончательно выветрился. А сон поможет убежать от действительности. Он сотрет, хотя и временно, выражение ужаса на лице Эмбер, когда я вошел в ее комнату. Сон поможет забыть ее крики, и я смогу притвориться, по крайней мере во сне, что моя жизнь еще не разрушилась.

Я проспал до семи утра, когда звонок телефона разбудил меня. И первая мысль в голове была об Эмбер, так что я с нетерпением схватил трубку и испытал разочарование, увидев на экране лицо моей матери.

— Доброе утро, — пробормотал я. Мой голос был более хриплым, чем обычно, так что пришлось откашляться.

— Дорогой, — начала она, даже не потрудившись поздороваться. — Что-то случилось у вас с Эмбер? Прошлым вечером я пошла к Брайантам, но Элен даже не впустила меня в дом. — Мать помолчала. — Она была так расстроена, Тай. Я никогда не видела ее такой. Она старалась не смотреть на меня. А когда я спросила, почему она так ведет себя, Элен сказала, что я должна поговорить с тобой.

Я застыл на месте, не зная, как рассказать ей обо всем, что случилось. Не мог же я объявить своей матери: «Элен думает, что я изнасиловал Эмбер». Я не мог бы сказать эти слова вообще никому.

— Тайлер, бога ради, скажи мне, что происходит.

— Я и сам ни в чем не уверен… — сказал я, сознавая, что это чистая правда. Эмбер пока что не предъявила обвинений. Пока. Но я по-прежнему не знал, что она думает. — Мы здорово напились на вечеринке, так что Мейсону и Джие пришлось в конце концов отвезти ее домой.

— Что? Но почему?

— Я немного перебрал, — сказал я, стараясь быть настолько честным, насколько это было возможно. — И я отключился.

— Ох, Тайлер! — вздохнула моя мама. — О чем ты только думал?

— А она сама тоже напилась, — сказал я, понимая, что выгляжу как ребенок, который пытается защитить себя, говоря: «Она первая начала!»

— Это не имеет значения, — укорила мама. — Это ты привез ее, а потом практически бросил там. — Она вздохнула. — Но отчего Элен так сердита? Эмбер же благополучно добралась домой, ведь так?

— Да, — ответил я. Я больше не хотел думать обо всем этом. Я просто хотел спать.

«Заняться сексом было таким же ее решением, как и моим».

— А не случилось ли чего-нибудь еще? Вы с Эмбер, часом, не поссорились?

— Не совсем, — сказал я, понимая, что у меня нет выбора, кроме как признаться матери во всем. Если этого не сделаю я, уверен, что в конце концов это расскажет Элен. По крайней мере, когда мама услышит всю эту историю из моих уст, у меня будет шанс изложить собственную версию.

— Тогда в чем же дело? — нетерпеливо спросила она. — Тайлер, Элен моя самая близкая подруга. И если она так зла на меня, что даже не стала разговаривать… и не впустила меня в дом… значит, она думает, что произошло что-то ужасное.

Она сделала паузу, ожидая объяснений.

— Я не совсем в этом уверен, — снова вполне честно ответил я. — Эмбер флиртовала со мной с самого приезда на каникулы. Мы оба флиртовали друг с другом. А на вечеринке… ну, как бы это сказать… мы перешли все границы. Когда мы танцевали, она поцеловала меня.

— Она что сделала? — воскликнула мама. — Эмбер никогда бы так не поступила. Она ведь помолвлена.

— Знаю. Но случилось именно это.

«Это правда, — сказал я себе. — Эмбер сама начала. А я лишь пошел у нее на поводу. Когда она ясно дала понять, чего хочет».

Я сделал глубокий вдох и снова заговорил:

— Все закончилось тем, что мы с ней переспали. А теперь я думаю, что Эмбер сожалеет об этом или что-то в этом роде. Я не могу знать этого наверняка.

— Почему не можешь знать? — спросила мама, с трудом выговаривая слова.

— Потому что наутро после вечеринки я поехал сразу же к ней, хотел убедиться, что с ней все в порядке. Я забеспокоился, когда проснулся, а ее рядом не было. Но когда я попытался заговорить с ней, она фактически вышвырнула меня за порог. Я понятия не имею, что она сказала родителям.

«Ну вот, — подумал я. — Я не солгал. Все, что я сказал матери, — чистая правда».

— Ну, знаешь, это просто нелепо, — возмутилась мама. — Тебе следует снова отправиться туда и обсудить все, как и полагается взрослым людям.

— Я не уверен, что это хорошая идея.

— Если бы в этом были замешаны лишь вы двое, я бы согласилась. Но она, очевидно, сказала родителям нечто такое, из-за чего Элен настолько обозлилась, что прогнала меня. Я даже не представляю, что такого ужасного могло произойти… — Она замолчала, и я терпеливо ждал, пока она придет к собственным выводам, чтобы мне не пришлось самому озвучивать их. — Бог мой, нет! — наконец заговорила она. — Ты думаешь, что она сказала родителям, что не хотела заниматься с тобой сексом? Что ты принудил ее?

В голове снова зазвучал голос Эмбер: «Тайлер, подожди!» Я закрыл глаза, и внезапно в памяти всплыло, как она положила руки мне на грудь и попыталась оттолкнуть. И как она расплакалась. Черт! Я положил ладонь себе на лоб.

— Мне это приходило в голову, — сказал я. — Но ты же знаешь, что я никогда бы не…

— Конечно нет! — оборвала меня мама. — Это просто сумасшествие. Элен уж должна понимать это. Да и Том тоже. Господи, ты же не насильник. Ты парамедик. Ты спасаешь жизни людям.

Я кивнул, не вполне понимая, как это связано между собой, но в то же время отчаянно желая, чтобы слова матери помогли бы мне почувствовать себя лучше. Она права. Я не был негодяем. Да, я по-свински обошелся с Уитни, но я не был маньяком, преследовавшим женщин, прячась в кустах и поджидая удобного момента для нападения. Я сделал лишь то, что делали миллионы других парней моего возраста — напился с девушкой на вечеринке, а потом мы оказались в постели. Я не привязывал Эмбер к кровати, не держал нож у ее горла. Даже если она сожалеет о происшедшем, ее обвинение в изнасиловании будет практически невозможно доказать. Все видели, как вызывающе она была одета, как мы вместе пили, танцевали и целовались. И они видели, как мы направились к дому, держась за руки.

— Ты советовался с отцом? — спросила мама.

— Нет, — сказал я. — А зачем?

— Потому что он, возможно, сумеет дать тебе полезный совет. — В голосе матери прозвучала горечь. — Ты знаешь, сразу же после того, как мы развелись, ему предъявили обвинение в сексуальных домогательствах.

— Что?! — воскликнул я, прижимаясь к стене, чтобы не упасть. От обоев пахло перегаром, потом и пылью. На шторах появилось яркое солнечное пятно. Деловито защебетали птицы прямо за моим окном. — Я не знал этого. Что случилось?

Мама громко выдохнула.

— Его коллега заявила, что он пообещал — если она станет спать с ним, он воспользуется своей дружбой с начальником, чтобы ее не ставили в ночные смены, и она могла проводить больше времени дома с детьми. Было расследование, но поскольку он не являлся ее непосредственным боссом и было доказано, что она по своей воле назначала ему свидания много раз за прошедшие несколько месяцев, он был оправдан.

— Ну и ну, — покачал я головой. — Удивительно, что он никогда не рассказывал мне об этом.

— Полагаю, он был сильно напуган, — пояснила мама. — И после того случая он, как тебе известно, спал с невероятным количеством женщин, но я практически уверена, что ни с одной из них он не работал.

Я вспомнил, как в последние несколько лет, когда я начал работать, отец постоянно предупреждал меня об этом.

— Не гадь там, где ты ешь, сынок, — говорил он. — Держись подальше от сосок на работе.

И теперь я понял, почему он так часто говорил это мне.

— Я не хочу, чтобы он об этом знал, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос не показался умоляющим. — Ладно, мам? Он все только испортит.

Я уже представлял, как отец распекает меня за то, что я вляпался в такую историю. За то, что я наконец набрался храбрости подкатиться к Эмбер, а потом все испоганил. Это только подольет масла в огонь его презрения ко мне. Это лишь докажет его правоту.

— Ладно, — с неохотой сказала мама. — Но тебе придется выяснить отношения с Эмбер. А я попытаюсь снова поговорить с Элен.

— Нет! — всполошился я, впадая в панику при мысли о том, что она узнает от Элен те подробности, которые я хотел бы скрыть от матери. — Дай мне самому все уладить, пожалуйста.

— Мне очень жаль, Тайлер, но я не могу допустить, чтобы моя лучшая подруга думала, будто ты способен причинить вред ее дочери. Я сегодня начинаю работать только с пяти, так что утром отправлюсь к ним. Ты можешь поехать со мной. Решай сам.

Меня разрывали сомнения. Отчасти я волновался из-за того, что, если снова покажусь в ее доме без приглашения, Эмбер снова впадет в истерику. Но с другой стороны, я надеялся, что ей так же, как и мне, просто нужно было хорошенько выспаться. И тогда события на вечеринке мы будем воспринимать совсем по-другому. Может быть, она уже примирилась с тем фактом, что в случившемся она была виновата в той же мере, что и я.

И это последнее решающее соображение привело к тому, что спустя несколько часов я встретился с мамой в доме Брайантов. Перед этим я принял душ, позавтракал, радуясь, что похмелье прошло и голова была ясной. У дома Брайантов стояли машины и Элен, и Тома. Я знал, что летом у Элен, работавшей в начальной школе, были каникулы, но Том обычно был так занят, встречаясь с клиентами, что редко работал дома. То, что он был здесь, вызвало у меня легкое беспокойство. И мое сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Все будет хорошо, — сказала мама, погладив меня по руке. — Мы со всем разберемся.

На ней были джинсы и голубой топ, который я подарил ей на День матери[10]. Я слабо улыбнулся и кивнул головой, когда мы направились к парадному входу, что было несколько странным и слишком церемонным. Я так привык, как и вся семья, заходить в дом через боковую дверь, ведущую на кухню. Я поднял руку и три раза негромко постучал.

Когда дверь открылась, на пороге стоял Том, все еще держась за ручку. Он смотрел на меня с такой ненавистью, что я опустил глаза.

— У тебя еще хватило нахальства явиться сюда, — процедил он сквозь зубы.

— Том, пожалуйста, — сказала моя мама, протягивая руку, чтобы коснуться его плеча, но он лишь отшатнулся.

— Пожалуйста, что, Лиз? — гневно спросил он. — Пригласить твоего сына в дом для светской беседы? Он изнасиловал мою дочь. Он изнасиловал ее. А теперь стоит на моем крыльце как ни в чем не бывало.

— Все было совсем не так, — сказал я, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, не высовываются ли из окон соседи. — Вы должны поверить мне.

— Нет, Тайлер, я не должен верить тебе. — Лицо Тома было красным, а яркие синие глаза сделались совсем темными. Я никогда не видел его таким. — Я верю своей дочери. Я верю, что ты напоил ее, а потом силой склонил к сексу. А теперь она отказывается выходить из спальни. И она ничего не ест. И я никогда не видел ее такой несчастной. И это твоя вина! — Он замолчал, тяжело дыша, и по его виду можно было догадаться, что больше всего на свете ему хотелось сейчас врезать мне. — Так что простите, что не приглашаю вас войти. Радуйтесь хотя бы тому, что у меня в руках нет ружья.

— Послушай, Том! — сказала моя мама. — Это просто безумие. Ты знаешь Тайлера. Ты знаешь, что он никогда бы не…

— Я знаю лишь то, что видел своими глазами. Я видел, какой испуганной была Эмбер, когда вчера он вошел в ее спальню. Она испытывала смертельный ужас, Лиз. Я никогда в своей жизни не видел настолько запуганного человека. Знаю, что он твой сын и ты пойдешь на все, чтобы защитить его.

— Мне не нужно защищать его, потому что он не сделал ничего плохого, — всплеснула руками моя мать. — Эмбер напилась. Она целовала его и дала понять, что не прочь заняться сексом, хотя она и обручена с другим мужчиной! Так кто виноват здесь больше? — Моя мама тоже тяжело дышала. Ее прежнее спокойствие улетучилось. — Эмбер изменила Дэниэлу, а теперь ищет, на кого бы свалить вину!

— Заткнись, Лиз!

Элен появилась так внезапно из-за спины мужа, словно пряталась за дверью и подслушивала наш разговор. Ее рыжие волосы были всклокочены, а лицо побелело, отчего веснушки стали казаться еще ярче. Она скрестила руки на груди и бросила на нас с матерью убийственный взгляд.

— Просто заткнись, черт бы тебя побрал! Моя дочь лежит наверху и все еще дрожит от того, что твой сын сделал с ней. Я всегда говорила, что, если ты не отправишь его заниматься с психотерапевтом, он закончит тем же, что и его отец. Что он сейчас и сделал! Он изнасиловал мою дочь! Он воспользовался ее доверием, а теперь она никак не может перестать рыдать. Она больше никогда уже не станет прежней! — По щекам Элен катились слезы, и она сердито смахнула их. Потом посмотрела на меня: — Как ты мог, Тайлер? Скажи мне, пожалуйста? Как?

— Я не с-собирался причинять ей в-вреда, — заикаясь, сказал я, в отчаянии от того, что Элен предположила, будто я похож на своего отца. И что она уже давно предупреждала мою мать, что я могу стать таким же. — Я просто… я думал… мы с ней так отчаянно флиртовали с тех пор, как она приехала…

— Дорогой, тебе лучше помолчать, — сказала мама, но было уже поздно.

Том с такой силой распахнул дверь, что она с громким стуком ударилась о стену. Его пальцы сжались в кулаки.

— Не смей обвинять Эмбер в том, что она спровоцировала тебя! — рявкнул он с отвращением. — Только посмей хоть раз намекнуть на это!

Я стал задом спускаться по ступеням крыльца, держась за перила, чтобы не упасть. Итак, Эмбер сказала родителям, что я изнасиловал ее, и они ей поверили. Она может обратиться в полицию. Меня могут арестовать, осудить и отправить в тюрьму. Я умоляюще посмотрел на Тома.

— Пожалуйста, вы все не так поняли. Вы ошибаетесь. Она сама тоже хотела этого. Она поцеловала меня. И позволила увести в спальню…

— И она велела тебе остановиться! — взревел Том, и, прежде чем я успел отреагировать, он набросился на меня, занося для удара правую руку. Я хотел было повернуться, сбежать по ступенькам и броситься к своей машине. Но было уже слишком поздно. Его кулак с силой врезался в мою скулу, и от пронзившей меня боли я испытал шок. Последнее, что я помнил, — это как я упал навзничь и ударился головой о землю, после чего все погрузилось во мрак.

Эмбер

После той вечеринки я не вставала с кровати. Не ходила на работу, ничего не ела. И выходила из своей спальни лишь для того, чтобы принять душ. Мне казалось, что, если мне удастся соскрести с себя верхний слой кожи, я, возможно, смогу стереть и воспоминание о том, какую травму нанес мне мой самый лучший друг.

«Я больна, — сказала я себе. — Я чувствую себя так, словно у меня жар». Вот что это было. Просто болезнь. И ничего более. Моя иммунная система старалась стереть из памяти всплывавшие в мозгу образы. И если я достаточно долго буду прятаться под одеялом, через день, или через неделю, или через месяц я внезапно проснусь полностью выздоровевшей. И смогу заставить себя поверить в то, что той ночи не было.

Я старалась все время держать глаза закрытыми, постоянно пытаясь заставить себя уснуть. Я стала принимать дополнительные дозы лекарства, радуясь, что маленькие розовые таблеточки помогали погрузиться в небытие, в глухой мрак, не нарушаемый никакими снами. Но стоило мне очнуться, снова выплывая на поверхность из своего искусственного спасительного моря забвения, моим первым ощущением было воспоминание о тяжелом теле Тайлера, вдавившем меня в матрас. Я чувствовала его сильные руки, впивавшиеся в плечи, его колени, с силой раздвигавшие мои ноги, и боль, пронзившую меня словно кинжалом, который я все еще ощущала внутри себя.

Почему я не стала кричать? Почему не пыталась оттолкнуть его, ударить и исцарапать, пока не заставила бы его остановиться? Если бы я боролась с ним, как должна была бы, если бы я решительно сказала «нет», если бы я кричала ему это слово в ухо снова и снова, он, возможно, услышал бы меня. Он мог бы остановиться. Тайлер, каким я его знала, остановился бы. Я стала размышлять над тем, что, возможно, я вообще ничего не говорила, и те слова существовали лишь в моем воображении. Я была так пьяна, что, может быть, мне лишь показалось, что я просила его подождать? Может быть, все протесты существовали лишь в моей голове?

Родители опекали меня точно так же, как делали это, когда я была подростком. Они пытались поговорить со мной, заставить меня съесть хоть какую-нибудь еду.

— Я приготовила тебе запеченного цыпленка с коричневым рисом, — как-то сказала мама через несколько дней после визита Лиз и Тайлера. Было уже около полудня, и папа уже уехал на работу. — Никакого жира, лишь щепотка соли и перца и пара капель оливкового масла. В точности как ты готовила это для нас.

— Я не голодна, — ответила я. И это было правдой. Я знала, что мой желудок пуст, поэтому мне необходимо подкрепить свои силы, но я не могла представить, как впихну в себя хоть что-то, кроме воды. Я была уверена, что, если попытаюсь сделать это, меня сразу же стошнит.

— Родная моя, ну, пожалуйста, — сказала мама, и я услышала в ее голосе отчаяние.

— Может быть, чуть позже, — схитрила я, и это был тот же самый ответ, который она постоянно слышала, пытаясь покормить меня, когда я училась в колледже.

Я свернулась в клубочек под одеялом, прижав колени к груди и надеясь, что, если я закрою глаза, может быть, воспоминания не найдут меня. Если я сделаюсь достаточно маленькой, может быть, я просто исчезну.

— Мы с твоим папой очень волнуемся, — сказала мама, ставя тарелку с едой на прикроватный столик. — Тебе нужно с кем-нибудь поговорить.

— Нет.

— Мы понимаем, как тебе не хочется этого делать.

— Я ни с кем не стану говорить, мама, — резко оборвала я ее. — Так что давай покончим с этим прямо сейчас.

Я не признавалась ей, что отчаянно боялась объяснять все в полиции. Меня пугала мысль, что они скажут, что я сама была не права. И я боялась, что оправдаются все мои самые ужасные страхи, — мне скажут, что я виновата в происшедшем не меньше, чем он, и я просто была тупой пьяной девицей, которая слишком поздно пришла к выводу, что совершает ошибку.

Мама присела на краешек кровати и нежно положила руку мне на бедро.

— Ты не сможешь притворяться, что этого не случилось. Если ты запрешь все в себе, это только ухудшит дело. Тайлер должен ответить за свой поступок.

— А я? — Я вытянула ноги и перекатилась на спину, посмотрев на полное тревоги лицо матери. Она выглядела такой же уставшей, как и я, и ее глаза так же припухли от слез. — Разве я тоже не должна ответить за свои поступки? — Она открыла было рот, чтобы возразить мне, но я подняла руку и жестом остановила ее. — Нет, мам, я говорю вполне серьезно. Я намеренно завлекала его. Я дала ему понять самым недвусмысленным образом, что хочу переспать с ним. И вина за это лежит не только на нем.

— Я знаю, что ты так думаешь, родная. Но ты заблуждаешься. Даже если сначала ты сказала «да», важно другое… когда ты сказала Тайлеру остановиться, а он проигнорировал твою просьбу… это однозначно делает его виноватым.

Я какое-то время поразмышляла над ее словами. Раскаяние, которое я испытывала оттого, что дала понять ему, что не прочь заняться с ним сексом (черт! я даже сама в моем подпитом состоянии на мгновение поверила, что тоже хочу этого…), не делало его поступок менее гнусным. Это было предательством. Я мучительно пыталась вспомнить, когда у меня вырвалось слово «нет», но так и не смогла сделать этого.

Я долго молчала, и мама решила попробовать другой подход.

— Что ты скажешь по поводу психотерапевта? Кого-нибудь, кто знает, как можно помочь в таких случаях? Я могу сделать пару звонков.

— Мам! Хватит об этом. Пожалуйста. Со мной все будет в порядке. Мне просто нужно отдохнуть.

Я снова повернулась на бок, спиной к ней. Я знала, что она просто пытается помочь, но что она могла сделать? Ничьи слова не смогут заглушить боль, пронзавшую мою грудь при каждом вздохе.

— Ты не можешь лежать в постели всю оставшуюся жизнь, — тихо сказала мама.

— Посмотрим, — отозвалась я, и спустя мгновение она встала с кровати и вышла из комнаты.

Но то, что я пряталась в своей спальне, ничего не решало. По мере того как проходили часы и дни, я нервничала все больше. Я не могла спать столько, сколько бы мне хотелось, а антигистамины стали только возбуждать меня, а не успокаивать. И я, наконец, заставила себя выйти на работу через десять дней после той вечеринки. Бо́льшая часть синяков к тому моменту побледнела, и мое тело уже не так болело, как в первые семь дней. Но тем не менее я надела длинные черные легинсы и рубашку с длинным рукавом, не желая, чтобы мой босс или мои клиенты увидели уродливые желтые пятна, которые оставили на моем теле пальцы Тайлера.

Я пришла в тренажерный зал заранее, около половины шестого, надеясь, что смогу сделать собственные упражнения до появления первого клиента. Я по-прежнему не ела твердую пищу — мысль о том, чтобы пережевывать ее, вызывала у меня тошноту. Но я смогла проглотить полкружки протеинового коктейля, который сделал для меня папа перед уходом. Такой же коктейль он уже несколько дней приносил ко мне в комнату по утрам.

— Ты уверена, что у тебя хватит сил отработать всю смену? — спросил он, глядя на меня своими синими глазами, в которых отражалась тревога и печаль. Он тоже поднялся раньше обычного, сказав, что не мог спать оттого, что в его голове крутилось слишком много разных мыслей. И он все еще был одет в пижаму.

Я наклонила голову и посмотрела на его правую руку. Опухоль на костяшках его пальцев уже спала, но цвет кожи был местами по-прежнему темно-синим.

— Тебе больно? — спросила я.

Он разжал пальцы, а потом снова сжал их в кулак.

— Нет, — сказал он. — И даже если бы они болели, это стоило бы того.

Я заставила себя улыбнуться и обняла его.

— Я люблю тебя, папа.

— Я тоже тебя люблю, моя малышка, — сказал он, и я почувствовала, как он с трудом сдерживает слезы.

Выйдя из раздевалки в зал, я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы замедлить пульс. Я чувствовала слабость и дрожь в коленях, словно восстанавливалась после гриппа. «Это так и было, — снова сказала я себе. — Я болела. А теперь я должна взять себя в руки и сосредоточиться на том, что люблю больше всего».

Я встала на эллиптический тренажер и, включив его, выбрала программу, рассчитанную на шестьдесят минут. В голове начало пульсировать в такт сокращениям сердечных мышц, и мало-помалу напряжение начало покидать меня. Стало ясно, что я приняла правильное решение, вернувшись на работу. Мне было необходимо выработать серотонин, чтобы мозг наконец начал нормально функционировать. Нужно было притвориться, что ничего не изменилось в моей жизни. Я по-прежнему была Эмбер, девушка, которая очень скоро станет сдавать экзамены, чтобы получить лицензию и начать карьеру. Я была глупа, когда связалась с Дэниэлом, и по собственной тупости была очарована обманчивым чувством надежности наших отношений. Мне необходимо было сосредоточиться на себе и на том, чего я хочу от жизни. Все остальное не имело значения. Даже то, что сделал Тайлер.

А спустя несколько часов, когда я заканчивала наши занятия с Дорис, по микрофону, установленному на стойке администратора, объявили, что у меня посетитель. Я почувствовала, как побледнела, заподозрив, кто это мог быть. Неужели Тайлер на самом деле придет сюда? После того что произошло между ним и моим отцом у нас в доме? Пойдет ли он на такой риск?

— С тобой все в порядке, дорогая? — озабоченно спросила Дорис. Она лежала на спине на одном из гимнастических матов, делая медленные заключительные упражнения, как я ее учила. — Ты случайно не заболела?

— Мне немного нехорошо, — сказала я, надеясь, что это будет достаточным объяснением того факта, что мой лоб покрылся испариной. Я осторожно помогла Дорис принять сидячее положение.

— Может быть, ты вернулась на работу слишком рано? — спросила Дорис, поднимая с пола белое полотенце и промокая им свое лицо.

— Возможно.

Я внимательно следила за дверями, за которыми располагалась стойка администратора, готовая быстро метнуться в женский туалет, если на пороге появится Тайлер. Но он же не пойдет туда за мной, верно? И тут я осознала окончательно, что не имею никакого понятия, на что может быть способен Тайлер. Какие еще чудовищные поступки он готов совершить.

Я поднялась с мата и протянула Дорис левую руку, чтобы помочь ей подняться.

— А где же твое кольцо? — спросила она, цепляясь за мою руку. Суставы ее пальцев были слегка искривлены, а кожа напоминала папиросную бумагу. Я осторожно помогла ей подняться на ноги.

Я немного помолчала, потому что еще не решила, что сказать окружающим о наших с Дэниэлом отношениях. У меня не было заготовлено никакой версии на этот счет.

— Мы расторгли помолвку, — призналась я, просто решив придерживаться только правды. И никому не было дел до подробностей.

— А это, часом, не из-за твоего симпатичного лучшего друга? — Дорис приподняла свои седые брови и многозначительно посмотрела на меня.

— Нет, — отрезала я, практически поперхнувшись этим словом. Мои глаза налились слезами, и мне стоило немалых усилий, чтобы не расплакаться.

— Ох, дорогая, прости, пожалуйста. Я не хотела расстраивать тебя.

— Все нормально, — сказала я. Но это было неправдой. Ничего больше не будет нормально.

Дорис положила руку мне на плечо и сжала его.

— Тебе потребуется некоторое время, чтобы прийти в себя, но я обещаю, ты это переживешь. Ты сильная молодая женщина. У тебя впереди целая жизнь.

— Спасибо. — Я с трудом выдавила из себя улыбку.

Я взглянула на часы. Следующий мой клиент придет только к полудню, и это означало, что я не смогу найти оправданий, почему не пошла поздороваться с моим посетителем.

— Увидимся в пятницу? — спросила я Дорис, она кивнула и направилась к двери.

В этот момент еще один сотрудник тренажерного зала, Такер, проходил мимо меня.

— Привет, Так, — сказала я. — Можешь оказать мне услугу?

— Конечно, — сказал он. Ему было немного за тридцать, и его жена тоже работала здесь в качестве персонального тренера. Они оба были специалистами по бодибилдингу, а сам Такер недавно получил звание тренера национального масштаба.

— Ты не заглянешь в комнату администратора и не скажешь мне, нет ли там высокого блондина?

Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы это был не он!

— У тебя все в порядке? — спросил Так.

— Абсолютно, — сказала я. — Это просто знакомый, которого я не хочу сейчас видеть.

Или вообще когда-либо еще. Я не могла поверить, что так думаю о Тайлере. Я была уверена, что мы останемся лучшими друзьями на всю жизнь. Я думала, что кроме моих родителей он будет единственным человеком, которому я смогу доверять. А сейчас я боялась, что, если снова увижу его, начну истерически кричать, как это случилось в прошлый раз, когда он зашел в мою спальню.

— Ясно, — сказал Так.

Он направился к двери, ведущей в комнату администратора, и вернулся меньше чем через минуту.

— Никаких блондинов. Одна лишь длинноногая хорошенькая девушка, которая сидит на скамейке и смотрит в свой телефон.

— Спасибо, — сказала я, испытывая огромное облегчение.

— Нет проблем. Если этот тип, которого ты не хочешь видеть, объявится здесь, дай мне знать. И я надеру ему задницу так, что он больше никогда сюда не вернется.

Я улыбнулась и направилась в комнату администратора, прокладывая себе дорогу вокруг всевозможных спортивных сооружений. Девушка сидела с опущенной головой, полностью погруженная в свой телефон, а пряди ее длинных светлых волос закрывали лицо. Но когда она подняла голову, я сразу же узнала ее.

— Эмбер! — воскликнула Хизер, запихивая телефон в сумочку и вскакивая со своего места. Она бросилась ко мне, и мы обнялись.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, едва оправившись от шока при виде своей детской подружки. Сначала мы переписывались с ней по интернету, когда она переехала в Калифорнию, но со временем, как это бывает, стали общаться все меньше и меньше, пока и вовсе не перестали писать друг другу.

— Я приехала навестить семью, — сказала Хизер. — Мои бабушка и дедушка переехали сюда еще в январе, но я смогла приехать погостить у них только сейчас.

Она отстранилась от меня и осмотрела с ног до головы. Я сделала то же самое, не удивившись тому, что она так мало изменилась. Хизер по-прежнему была на несколько дюймов выше меня, худенькая, как балерина, и все с теми же небесно-голубыми глазами, от которых трудно было отвести взгляд. На ней был простой белый сарафан и сандалии телесного цвета с узкими ремешками. Ее кожа была золотистого цвета, а ресницы неестественно длинными и черными.

— Они настоящие? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Мои ресницы или сиськи? — спросила Хизер, и я рассмеялась, впервые после той вечеринки. Я взглянула на ее груди, и мне показалось, что они стали больше, чем я их помнила. Но ведь для балерины плоская грудь была дополнительным преимуществом.

— Ну, раз уж ты сама упомянула об этом…

— Я полностью переделала свои сиськи, — сказала Хизер, тоже рассмеявшись и, казалось, не обращая внимания на ошарашенные взгляды администратора и тех клиентов, которые находились неподалеку от нас. — А ресницы я нарастила. От меня осталось всего процента два самой себя.

Я снова рассмеялась, в восторге от того, что снова могу вести себя как нормальный человек. Я пролила столько слез за прошедшие десять ней, что их хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

— Итак, ты гостишь у бабушки и у дедушки, — сказала я. — Но как ты разыскала меня?

— Я заехала к вам домой, и твоя мама объяснила, где ты работаешь. — Хизер бросила призывный взгляд на красивого мускулистого администратора, затем снова повернулась ко мне: — Отличный экстерьер. Я теперь понимаю, почему тебе здесь так нравится.

— Ты все еще живешь в Сан-Франциско? И танцуешь?

— Вау! — воскликнула Хизер. — Слишком много вопросов и слишком мало времени. Когда у тебя перерыв? Мы можем пойти чего-нибудь выпить?

Мой желудок взбунтовался при мысли об алкоголе, но я кивнула. В придачу к работе встреча с Хизер, пока она гостит здесь, будет для меня превосходным способом отвлечься. Это поможет мне снова встать на ноги.

— Я заканчиваю работу в три часа, — сказала я.

— Может, тогда заодно и поужинаем? — спросила Хизер.

— Конечно, — ответила я, понимая, что все еще не смогу ничего съесть. Мне придется прибегнуть к тем же уловкам, которыми я пользовалась будучи подростком. Например, я разрезала еду на кусочки и старалась так прятать одни куски под другими, что можно было подумать, будто я все-таки что-то съела.

— Ура! — закричала Хизер и снова обняла меня. — Я так рада видеть тебя! Жду с нетерпением рассказов о твоей жизни.

— Я тоже, — сказала я, размышляя, как мне удастся вести дружескую беседу, не упоминая Тайлера. Я надеялась, что Хизер не заинтересуется им. Может быть, если я сама не начну вспоминать о нем, то Хизер тем более не станет. Я задурю ей голову рассказами о колледже, о Дэниэле, о нашей с ним помолвке и недавнем разрыве, отлично зная, что она будет упиваться этими драматическими подробностями. И я ничего не упомяну о вечеринке Четвертого июля. Я не скажу ей, что с того вечера я чувствую себя так, словно внутри меня все сломалось.

— Куда пойдем? — спросила Хизер. — Я хочу целую кучу экзотических закусок и фантастических коктейлей!

— Бар «Поппе’с» на Лейквей славится ими. По крайней мере, мне так говорили.

На самом деле именно Тайлер рассказал мне об этом месте. Он уверял меня, что нельзя побывать в Беллингхэме и не отведать их умопомрачительной кухни.

— Отлично! — воскликнула Хизер. — Я заберу тебя из дому часов в восемь, годится?

Я кивнула.

— До встречи! — сказала я, стараясь звучать так же, как и она — легкомысленно и жизнерадостно. Притворяйся, пока не научишься это делать как следует! Это была моя любимая установка, которую я давала своим клиентам, когда они уверяли, что не смогут сделать все упражнения. «Притворяйтесь, что сможете, — убеждала я их, — притворяйтесь до тех пор, пока это у вас не получится».

Хизер направилась к стоянке автомобилей, и я помахала рукой ей вслед. И подумала, что, может быть, вся моя теперешняя жизнь станет именно такой. Я буду притворяться, что все у меня прекрасно, а фальшивая жизнерадостная оболочка будет скрывать кошмар, ужас и полный внутренний разлад. Может быть, моя мама ошибалась, и я смогу найти способ запереть все переживания в себе, где-нибудь очень глубоко. Если я просила клиентов трудиться и преодолевать кажущийся им предел возможностей, тогда я должна суметь сделать то же самое.

Именно это я говорила себе вечером, когда стояла в ванной, готовясь к встрече с Хизер. Поскольку концы моих волос были неровными после того, как я небрежно их обкромсала, я заколола основную массу на затылке, оставив свободными несколько локонов, обрамлявших лицо. Макияж я нанесла ярче, чем обычно: тональный крем, румяна, темно-красная помада, черная подводка для глаз и огромное количество туши. Поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я, поджав губы, внимательно разглядывала свое отражение. Я была рада, что не похожа сама на себя. Девушка, которую я видела в зеркале, была кем-то совсем другим. Ее словно заковали в тяжелые доспехи, сквозь которые не могли пробиться воспоминания, и она была достаточно сильной, чтобы отразить любую атаку. Она была единственным созданием, которому я могла доверять.

Перед тем как направиться в свою комнату, чтобы одеться, я встала на весы и была не в силах сдержать радость, увидев, что вес уменьшился. Десять дней без твердой пищи привели к тому, что мной снова овладело знакомое пьянящее чувство собственной силы. Способность противостоять основной потребности моего тела в питании была для меня самым лучшим наркотиком. Я сказала себе, что моя воля всегда была железной, поэтому я справлюсь со всеми своими проблемами.

— Почему бы вам, девочкам, не посидеть просто у нас? — предложила мама, когда я вошла в кухню, где они с отцом сидели за столом, потягивая белое вино. Грязные тарелки с остатками ужина стояли на столешнице, и я поспешно отвела взгляд в сторону прежде, чем меня не стошнило при виде обглоданных куриных костей.

— Хизер хочет сходить куда-нибудь, — ответила я, наливая себе стакан воды. — И я тоже.

По крайней мере, так говорила я самой себе.

— Мы не уверены, что это хорошая идея, — сказал папа. Он уперся ладонями в стол, словно готовясь вступить в спор. — Тебе пришлось пройти через многое, и ты только что приступила к работе.

— Что, кстати, пошло мне на пользу, — заметила я. Я залпом выпила целый стакан воды, на время угомонив свой желудок. — И чем быстрее я вернусь к привычной жизни, тем лучше.

Мама покачала головой.

— Ты слишком перетруждаешь себя, Эмбер. Тебе стоит…

Я со стуком поставила пустой стакан на столешницу, не давая ей возможности договорить, и с вызовом посмотрела на них обоих.

— Вам не нужно решать, что мне стоит и что не стоит делать.

Я пожалела о том, что рассказала о случившемся на вечеринке. Мне следовало бы держать язык за зубами. Чем больше людей знают секрет, тем труднее сохранить его в тайне.

— Ты сейчас еще не в состоянии рассуждать здраво, — твердым тоном объявил отец. — Мы просто хотим помочь тебе поступить правильно.

— И это тоже не вам решать. — Я услышала на улице гудок машины и выглянула в окно. Хизер махала мне, сидя во взятом напрокат белом автомобиле, который она припарковала у дверей нашего дома. — Увидимся позже, — сказала я, взяв в руки сумочку. Моя мама начала было что-то говорить, но я решительно захлопнула за собой дверь.

А спустя десять минут мы с Хизер уже сидели за стойкой бара в маленькой гостинице, о которой я ей говорила. Народу было еще немного, и единственная музыка, нарушавшая тишину бара, была тихим джазом, так что нам не приходилось кричать, чтобы быть услышанными.

— О’кей, — начала Хизер, делая глоток коктейля «Лемон дроп», который ей только что подали. — Расскажи мне обо всем. О работе, учебе и мужчинах. В такой последовательности.

Я улыбнулась и коротко изложила ей историю моей жизни за прошедшие девять лет, с тех пор как мы с ней виделись в последний раз, не упомянув лишь о Тайлере и о том, что я лежала в больнице. Единственное, что я рассказала подробнее, были мои отношения с Дэниэлом, как мы повстречались, как обручились и как затем разорвали нашу помолвку.

— О, бог мой, — сказала она. — Но почему? Он кажется таким идеальным. — Она сделала паузу, потом подняла вверх указательный палец. — Подожди. Не говори мне. Там должен был появиться кто-то другой. У тебя или у него?

Улыбка на моем лице исчезла, и я покачала головой:

— Ни то ни другое.

— Ты это серьезно? Ты просто порвала с сексуальным, славным парнем, который скоро станет врачом?

— Да, — сказала я, задумчиво сделав глоток мартини, который заказала, когда Хизер попросила принести коктейль. Я сделала это просто для того, чтобы мне было чем занять руки, но сейчас алкоголь теплом разлился в моем желудке и расслабил напряженные мышцы.

— Это глупо, — сказала Хизер. — Я бы убила ради такого парня.

— Он живет в Сиэтле, — сообщила я ей. — Я дам тебе номер его телефона. Так что дерзай.

Я сама не могла поверить вырвавшимся у меня словам. Раньше я никогда не сказала бы этого.

— Ну, уж нет, — усмехнулась Хизер. — Я никогда не буду подбирать чужие объедки. Если он тебе не нужен, значит, он не такой уж классный.

— Нет, он именно такой. — Я сделала еще один глоток мартини.

«Я выпью только один коктейль, — подумала я. — И ничего более крепкого. Особенно текилы».

— Просто я еще не готова остепениться. Я слишком молода. И хочу сосредоточиться на себе.

— Я тебя понимаю, — сказала Хизер. Она взяла несколько соленых орешков, которые официантка поставила на стол, и закинула их себе в рот. Прожевав орешки, она снова заговорила: — Это почти то же, что я сказала родителям, когда объявила, что не хочу поступать в университет. Отца чуть удар не хватил. У него была дикая идея, что я пойду по его стопам и тоже стану профессором английского языка. Что было полным сумасшествием, учитывая, какие оценки я получала по этому предмету.

— А почему ты не захотела поступать в университет? — спросила я, наслаждаясь ощущением нереальности, которым я была обязана мартини, да еще выпитому на голодный желудок. Я не могла поверить, что просто сижу здесь, как обычная девчонка двадцати с небольшим лет, выпиваю и беседую с подругой. Мне стало интересно, какие мрачные и темные факты скрывают окружавшие нас люди. Может быть, все они лишь притворяются нормальными, в то время как внутри у них все рушится.

— По большей части оттого, что я так долго работала над тем, чтобы стать балериной. Я мечтала, как приеду в Нью-Йорк и поступлю в какую-нибудь престижную балетную труппу, а потом прославлюсь. Но затем у меня случилась травма колена, и с моей мечтой было покончено. Так что я стала преподавать в частной балетной школе в Беркли. Я люблю свою работу. Это единственное, чем мне хотелось бы заниматься, но хотя я полностью содержу себя сама, родители не дают мне покоя, чтобы я получила диплом «на всякий случай».

— На какой случай? — поинтересовалась я. — Если балетные школы признают незаконным бизнесом или что-нибудь еще в этом роде?

— Вот именно! — сказала Хизер. — Видишь, ты сама все понимаешь. Владелица школы уже готовит меня к тому, чтобы я заняла ее место, когда она уйдет на пенсию. Так что я коплю деньги и работаю над бизнес-планом для банка, чтобы получить заем. Я узнала, как все это делается, из интернета. И для этого мне не нужен диплом.

— Нет, не нужен, — согласилась я, позволив себе взять три соленых орешка, чтобы поддержать компанию. Я медленно жевала их, радуясь, что мне не приходится бороться с тошнотой. Хизер и я были так увлечены разговором, что даже не упомянули о том, чтобы заказать какую-нибудь еду. Что меня вполне устраивало.

Но тут появилась наша официантка, словно мои мысли о еде были материальными. В руках она держала поднос с двумя коктейлями.

— Мы это не заказывали, — сказала я, взглянув на Хизер, и тут же приподняла бровь. — Или заказывали?

Я не была пьяна, но чувствовала себя немного навеселе, так что решила на всякий случай спросить у Хизер.

— Нет, — сказала официантка, ставя бокалы на столик. — Это подарок от джентльменов, сидящих в углу бара.

Она кивнула в том направлении, и мужчины, сидевшие там, подняли свои кружки с пивом и улыбнулись. Они были постарше нас — примерно между тридцатью и сорока, в костюмах с галстуками. Они, вероятнее всего, был женаты, но выглядели так, словно были из тех, кто любит приставать к молодым женщинам просто из спортивного интереса.

— С ума сойти, — выпалила Хизер, быстро приканчивая первый коктейль, чтобы официантка могла забрать пустую посуду. — Могу я заказать рыбные тако, пожалуйста? — Официантка сделала пометку в блокноте и спросила меня, не хочу ли и я заказать что-нибудь.

— Нет, спасибо, — сказала я, и она отошла от нашего столика и направилась на кухню. — Я не знаю, стоит ли нам принимать эти коктейли? — продолжила я, глядя на Хизер. Почему-то мне казалось неправильным позволять незнакомым мужчинам платить за нас, словно мы были готовы дать им право на нечто большее.

— Ну, это же просто выпивка, — возразила Хизер, поднимая коктейль и тоже улыбаясь мужчинам. — Это ничего не значит.

Я кивнула, не имея представления о том, как сказать ей, насколько она заблуждается. Что мужчина способен полагать, что, если женщина принимает его знак внимания, это дает ему право на преодоление всех барьеров, которыми она окружит себя. Стоит только женщине лишь раз сказать «да», и мужчина не обратит внимания, если она изменит свое мнение. Он сможет сорвать с нее одежду, сможет покрыть синяками ее тело и посеять в ее душе смертельный ужас. Он сможет проделать все это, даже если вы давно знакомы с ним, любите его и доверяете ему. А закончится это тем, что ты будешь сидеть в каком-нибудь баре с приклеенной на лице фальшивой улыбкой, пытаясь вести себя так, словно ничего не произошло, стараясь поверить, несмотря на агонию, сжигавшую твои внутренности, что все случившееся уже позади, и отчаянно пытаясь притвориться, что ты теперь в безопасности.

Тайлер

Если бы у меня был выбор, я бы поехал сразу на работу после того, как Том ударил меня. Меньше всего хотелось отправляться на дежурство, но если я останусь сидеть в своей квартире, уставившись в стену, снова и снова прокручивая в голове события того вечера, это будет еще хуже. Я сказал себе, что работа отвлечет меня и что самым лучшим будет заняться делом.

Я несколько часов пролежал на кушетке в доме своей матери, прикладывая пакет со льдом к лицу, после чего объявился на станции «скорой помощи» с потрясающим синяком, украшавшим правый глаз.

— Вот это да, — сказал капитан Дункан, когда я зашел в раздевалку. — Не хотел бы я видеть сейчас твоего противника.

— Несчастный случай в тренажерном зале, — солгал я, с трудом выдавив улыбку. — Подвешенный груз оторвался и свалился мне прямо на лицо.

Капитан кивнул, и было похоже, что он поверил. Я не представлял, что было бы, скажи я ему правду. Но с Мейсоном все было намного сложнее. Я знал, что никак не смогу скрыть от него, что после того, как Том врезал мне, я почти что без сознания лежал на траве не меньше минуты, оглушенный ударом затылка о твердую землю, когда я упал навзничь со ступенек. Я довольно быстро пришел в себя и обнаружил, что мама стоит рядом со мной на коленях, угрожая вызвать полицию.

— Нет, мам. Не нужно, — сказал я, с трудом садясь и чувствуя, как у меня кружится голова. Глаз сильно болел, и я осторожно дотронулся до него, проводя кончиками пальцев вокруг глазницы, чтобы убедиться, что крови нет, а кости, похоже, не были сломаны. Было очень больно, но все, казалось, было цело. Том только что ударил меня. Я не мог в это поверить. Даже мой отец, со всеми его недостатками, никогда не опускался до физического насилия.

— Он напал на тебя! — сказала мама, помогая мне подняться на ноги. Она бросила на Тома и Элен полный бешеной ярости взгляд, а они ответили ей тем же.

— Мам, — сказал я, ухватившись за ее руку. — Хватит. Давай просто уйдем.

Если здесь появится полиция, это только усугубит ситуацию. Они потребуют, чтобы им объяснили, почему Том ударил меня, а я не смогу вынести, если меня обвинят в изнасиловании, наденут наручники и затолкнут на заднее сиденье полицейской машины. Я вообще не мог поверить в то, что все это происходит в действительности.

— Не смейте больше появляться здесь! — рявкнул Том, прижимая правую руку к своей широкой груди. — Оба. Вас здесь не хотят больше видеть.

Он тяжело дышал и поморщился, когда попытался разжать пальцы. Он вполне мог сломать их. Я видел, как покраснела кожа на его костяшках, и был уверен, что они покроются синяками. Моим первым побуждением было предложить осмотреть его руку, но я знал, что он не позволит сделать это.

Я поднял глаза, посмотрел на окно спальни Эмбер на втором этаже и увидел, как шевельнулась белая кружевная занавеска. Ее окно было открыто, и я подозревал, что она слышала все, что происходило. Она, вероятно, была счастлива, когда ее отец ударил меня. Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не ворваться в дом, взбежать по лестнице и заставить ее поговорить со мной.

— Тебе должно быть стыдно, — со слезами в голосе сказала Элен. Она скрестила руки на груди и ладонями потирала плечи. — Что ты за чудовище?

— Это Эмбер должно быть стыдно, — сказала моя мама. — Знаете ли вы, что ложное обвинение моего сына в изнасиловании сделает с ним?

— Мам! — Я схватил ее за руку и потянул к выходу. — Достаточно. Это была плохая идея.

Я чувствовал, как вокруг моего поврежденного глаза пульсировала кровь, а кожа начала натягиваться из-за образующейся опухоли. Я понимал, что должен как можно скорее приложить к глазу лед. Я пришел сюда, чтобы узнать, в каком состоянии находится Эмбер и что она рассказала родителям. И теперь я это знал. Она уверяла, что я ее изнасиловал. И в настоящий момент, как бы мне ни хотелось доказать, что она не права, и наладить наши с ней отношения, я понимал, что сейчас ничего не смогу добиться.

После разговора с капитаном я бросил сумку в свой ящичек и направился прямо в гараж, где я нашел Мейсона, проверяющего и перепроверяющего наше снаряжение.

— Привет! — сказал я, залезая в карету «скорой помощи», чтобы помочь ему.

Он поднял голову, и его глаза расширились при виде моего опухшего лица. Но прежде, чем он что-либо сказал, я объяснил, что случилось, говоря очень тихо, чтобы нас никто не мог услышать. Он внимательно слушал, а после того, как я закончил, долго молчал.

— Это чертовски неприятная история, — наконец сказал он.

— Да уж. — Я не знал, что еще можно было на это сказать. Это короткое предложение идеально характеризовало ситуацию.

— Что собираешься делать?

Я пожал плечами:

— Я не знаю, могу ли я вообще сделать хоть что-то. Она не захотела разговаривать со мной.

— Не думаю, что тебе следует об этом беспокоиться. А вот беспокоиться стоит из-за того, с кем она захочет поговорить. Например, с полицией.

Я кивнул, не в силах говорить от страха, что сломаюсь прямо здесь и сейчас. Мою грудь распирало небывалое напряжение — то обычное состояние, которое я не мог снять даже долгими пробежками. Но я не мог допустить, чтобы снова случилось то, что произошло в ту ночь, когда перевернулся бензовоз. Я не мог позволить своему напарнику увидеть, насколько я был психически нездоров.

— Может, тебе следует позвонить адвокату? — предложил Мейсон, и, хотя мы были друзьями, я почувствовал, что он не до конца доверяет мне и, вполне возможно, считает, что версия Эмбер могла оказаться правдой.

— Я подумаю об этом, — сказал я, не желая дальше продолжать этот разговор. Я пришел на службу, чтобы работать, а не обсуждать личную жизнь. — Спасибо.

Он кивнул, и на протяжении всего дежурства мы больше не упоминали эту тему. Так же продолжалось и последующие несколько недель, в течение которых я не получал известий ни от Эмбер, ни от ее родителей, ни от полиции, которая так и не появилась, чтобы забрать меня в кутузку. Я говорил себе, что, возможно, Эмбер пошла на попятный. Может быть, она осознала, что ее участие в случившемся было не менее активным, чем мое. Но всякий раз, когда в голову приходила эта мысль, я слышал и другие слова. Она велела тебе остановиться. А ты все равно трахнул ее. И тогда мне становилось плохо. Меня охватывала паника, и я переставал размышлять здраво. Я чувствовал себя так, словно какой-то вирус разрушает защитные силы моего организма.

Я делал все возможное, чтобы бороться с этим состоянием. Я стал придерживаться строгого распорядка дня — работал по ночам и спал, по меньшей мере, восемь часов в день. Перед началом рабочего дня я совершал пятимильные пробежки, стараясь снять постоянное чудовищное напряжение, которое все никак не проходило. Я не общался с отцом, и он тоже не делал попыток связаться со мной. И хотя было очевидно, что он не разговаривал с моим боссом о том, что случилось в ту ночь, когда произошла катастрофа с танкером, я не мог простить то, что он угрожал сделать это. Его слова обо мне и Эмбер все еще не выходили из головы. Я старался свести наши разговоры с матерью к минимуму, но она все равно часто звонила и плакала оттого, что потеряла друга в лице Элен.

— Она даже не смотрит на меня, когда мы случайно встречаемся, — говорила мама. — Она ведет себя так, словно я вообще не существую.

Всякий раз, когда она жаловалась, я с трудом подавлял вздох, зная, что это заложено у нее в характере — считать свои страдания намного более важными, чем страдания других людей. Она никогда не признала бы этого, но в этом отношении она была совсем такой же, как мой отец. Я часто думал, что это была одна из основных причин, по которой распался их брак.

— А ты хоть раз видела Эмбер? — спросил я мать как-то в конце июля. Я хотел знать, как Эмбер себя чувствует и по-прежнему ли она помолвлена с Дэниэлом. Я хотел знать, найдется ли в ее сердце достаточно великодушия, чтобы снова хотя бы заговорить со мной. Ее отсутствие в моей жизни разрывало мне сердце, словно оно превратилось в одну большую кровоточащую рану. Я с ума сходил, не зная, все ли с ней в порядке, и меня ужасала мысль, что я мог причинить ей боль.

— Несколько раз, — сказала мама. — Она выглядит совсем другой с короткими волосами. — Она сделала паузу. — Похоже, она сильно похудела.

Когда Эмбер была несчастна, она ограничивала себя в еде. В конце первого курса колледжа она вообще прекратила есть, что закончилось для нее сердечным приступом и несколькими месяцами, проведенными в больнице. Я помню, как сидел вместе с Брайантами за их обеденным столом, изнывая от желания схватить ложку, зачерпнуть щедро сдобренное маслом картофельное пюре и силком затолкать его в рот Эмбер. В то время я не понимал, почему она отказывается есть. Я не понимал, что анорексия вовсе не простое пищевое расстройство, но в большей степени отчаянное желание держать свою жизнь под контролем.

Теперь я каждый день раздумывал над тем, чтобы позвонить Эмбер или написать ей сообщение. Я был уверен, что стоит нам поговорить, и мы найдем способ разрешить эту ситуацию и вернуться к прежним отношениям. Несмотря на предложение Мейсона, я так и не стал обращаться к адвокату. Я опасался, что если сделаю это, то услышу от него что-нибудь неприятное, касающееся моего положения, и мой уровень тревожности повысится еще сильнее. Пульс и так постоянно подскакивал до небес, а когда я измерил кровяное давление, то был шокирован результатом. Если бы это был не я, а один из моих пациентов, я сразу же отправил бы его в больницу, чтобы там ему оказали немедленную помощь.

Я как раз размышлял над этим одним солнечным августовским вечером, когда мы с Мейсоном припарковались у здания, где девочка-подросток, по-видимому, проглотила неизвестное количество наркотиков своей мамаши. Я уже совершил в этот день обязательную пятимильную пробежку, но все равно мою грудь сдавливало от боли при каждом вздохе, а пульс был совершенно неконтролируемым. Я обещал Мейсону, что разберусь с этим, но чем больше я старался сделать это, тем сильнее демон-разрушитель запускал свои когти в мой мозг, не намереваясь сдаваться.

— Слушай, — сказал я, когда мы поднимались по лестнице на третий этаж. — Может, выпьем пива завтра утром? Или позавтракаем?

В прошлом мы частенько проводили вместе с Мейсоном выходные дни. Но после происшествия с Эмбер мои отношения с напарником изменились. Мы по-прежнему слаженно работали друг с другом, но на этом все и заканчивалось. Он больше не приглашал меня поужинать с Джией, мы не обменивались шутками по поводу коллег или нашего босса — мы говорили только о работе. Мне не хватало былого дружеского общения, и я уже сожалел о том, что рассказал ему о случившемся на вечеринке. Кроме Эмбер у меня было мало близких друзей, так что я очень хотел найти способ вернуть наши с Мейсоном отношения. Я не мог потерять их обоих.

— Я не могу, — сказал Мейсон, не оборачиваясь, — извини.

Он не дал никаких объяснений. Но ему и не нужно было. Жаркая волна стыда прокатилась по моему телу. Я понял, что Мейсон, которого я так уважал и с чьим мнением считался, верил, что то, в чем меня обвинила Эмбер, было правдой.

— Спорим, что у мамаши были рецепты на эти лекарства? — спросил Мейсон, меняя тему.

— Я даже не хочу думать об этом, — сказал я. Слишком часто нам приходилось сталкиваться с такими случаями, когда родители оставляли опасные лекарства, законно выписанные или нет, в пределах досягаемости детей. И слишком часто это заканчивалось смертельной передозировкой.

Не обращая внимания на любопытные взгляды соседей, которые высунулись из окон и дверей при звуках сирены, Мейсон забарабанил в дверь по адресу, который нам дали. Нам открыла женщина, одетая лишь в белую футболку, едва доходившую до середины бедер. Ее костлявое тело и рябое лицо были характерными для тех, кто злоупотреблял наркотиками. А по своему опыту я знал, что, если человек выглядел как наркоман, он им и являлся.

«А как выглядят насильники»? — внезапно подумал я. Я помнил ощущение, которое испытывал, находясь внутри Эмбер, помнил, как ее обнаженное тело касалось моего. Все это было так живо в моей памяти, словно произошло всего несколько часов назад. Я услышал голос отца: «Я думаю, что ты готов сделать что угодно, лишь бы залезть под юбку к твоей распрекрасной Эмбер». Был ли он прав? Готов ли я был на все, лишь бы заполучить ее? Даже на то, чтобы взять ее силой после того, как она попросила меня остановиться. По моему телу пробежала дрожь ужаса. Если кто-нибудь посмотрит на меня сейчас, увидит ли он во мне насильника?

— Пожалуйста, поторопитесь, — сказала женщина, возвращая меня к действительности. Она потащила нас в квартиру. — Вы должны помочь ей!

— Где она? — спросил я.

Я быстро огляделся по сторонам в маленькой гостиной в поисках девочки, надеясь, что мы успели вовремя и сможем спасти ее. В комнате пахло застарелыми сигаретными окурками, и на кофейном столике я заметил переполненную пепельницу. Рядом стояли две пустые бутылки из-под вина. В комнате царил хаос, повсюду валялись коробки из-под пиццы, и это был плохой знак.

— Сюда, — сказала женщина.

Мейсон и я поспешили за ней по узкому короткому коридору и вошли в комнатушку, где пол был усыпан пустыми банками от диетической содовой и повсюду лежало грязное белье. На стенах висели плакаты с изображением музыкальных групп, о которых я никогда не слышал. Девушка лежала по диагонали на кровати, руки ее были закинуты над головой, а ноги раздвинуты. Она была такой же худой, как и ее мать, с такими же черными, только чистыми, волосами, и на ней были надеты пижамные брюки и плотно обтягивающая белая футболка. На мгновение она напомнила мне Эмбер в тот день, когда я нашел ее лежавшей без сознания на полу в своей спальне, и я с трудом заставил себя дышать ровно. Черт побери, Хикс! Не отвлекайся! Глаза девушки были закрыты, а губы слегка посинели, но мне показалось, что я увидел, как ее грудь приподнимается от дыхания.

— Как ее зовут? — произнес я, садясь на край кровати рядом с девушкой и приложив руку к ее шее в надежде нащупать пульс. — Сколько ей лет?

— Дакота, — всхлипнула женщина. — Ей пятнадцать. С ней все будет в порядке? Она дышит?

— Какие таблетки она приняла? — спросил Мейсон у женщины.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, и я понял, что она боится ответить. Боится попасть в беду из-за того, что у нее хранились в доме наркотики без рецепта. Мейсон положил руку ей на плечо и нежно сжал его.

— Нам все равно, как вы достали эти лекарства, — тихо и спокойно заверил Мейсон, чтобы она поверила ему. — Нам просто нужно выяснить это, чтобы врачи знали, какую помощь ей нужно оказать. Итак?

Женщина несколько раз вздохнула, потом медленно кивнула.

— Окси, — прошептала она. — И, может быть, немного валиума. Они лежали вместе в сумочке.

Мейсон бросил на меня короткий понимающий взгляд.

— Она дышит, но еле-еле, — сказал я.

Я приподнял веко девушки, чтобы проверить реакцию зрачков, а Мейсон в это время сосредоточил внимание на матери.

— Вы знаете, в какой дозировке были эти таблетки? И сколько она выпила их?

— Я не знаю, — всхлипнула женщина, прижимая ладони к голове. — Не знаю! Не знаю! — Рыдания сотрясали ее тело. — Пожалуйста, спасите ее!

— Пульс нитевидный, давление девяносто на шестьдесят пять, — доложил я.

Я быстро ввел катетер в вену и подвесил капельницу с солевым раствором. А потом добавил туда антидот. Если мы даже и не знали, сколько таблеток приняла девушка, прочистить ей кровь соляным раствором и стандартной дозой опиоидного антагониста нужно было, чтобы ослабить действие наркотиков. Может быть, даже предотвратить апоплексический удар или паралич.

Мейсон еще раз попытался вытянуть из женщины информацию.

— Сколько таблеток вы обычно носите в сумочке? — спросил он. — Они маленькие, как «Тик-Так», или большие, как витамины?

— Подождите! — воскликнула она, словно ей только что в голову пришла мысль. Она выбежала из комнаты и вернулась с еще одной прозрачной пластиковой сумочкой, набитой таблетками. — Та сумочка была почти такой же, но большинства таблеток там уже не было.

— Очень хорошо, — произнес я, беря у нее из рук сумочку. — Это поможет.

Мейсон положил желтые носилки, которые принес с собой, на кровать рядом с девушкой. На счет «три» мы подняли ее безжизненное тело и перенесли на носилки.

— Хорошо, — сказал я, глядя на мать, пока мы с Мейсоном пристегивали девушку к носилкам. — Вам придется проехать с нами в отделение неотложной помощи.

— А мне вернут сумочку? — спросила женщина, глядя на пластиковый пакет у меня в руке.

— Нет, — твердо отрезал я.

Она вышла из комнаты, чтобы не мешать нам, пока мы несли девушку к входной двери. Она молча смотрела на нас, прижав кулачок к губам. Я подозревал, что в больнице она не объявится. И, по всей вероятности, когда полиция приедет сюда, чтобы поговорить с ней, здесь ее тоже уже не будет. Ее не будет волновать, что случится с дочерью. И если она исчезнет, а Дакоту спасти не удастся, женщине не придется разбираться с тем фактом, что в смерти дочери будет виновата лишь она одна. Меня всегда поражало, на какие крайности могут пойти некоторые люди, только бы избежать ответственности за свои поступки.

«ЛИЦЕМЕР! — прозвучало у меня в голове. — После того что ты сделал с Эмбер…»

— Тайлер! — сказал Мейсон и с раздражением посмотрел на меня. Это был уже не первый случай после инцидента с танкером, когда я отвлекался во время работы. — Помоги мне поднять ее.

Я сделал, как он просил, а затем забрался в машину рядом с пациенткой. Мейсон поспешно направился к водительскому сиденью. Я снова проверил жизненные показатели, закрепил кислородную маску и позвонил по рации в отделение неотложной помощи, проинформировав, чего следует ожидать. Я посмотрел на сумочку с таблетками, которую положил на каталку рядом с девушкой. Самые маленькие таблетки были светло-желтыми, и на них была нанесена буква «В». Валиум, надо полагать. Там было, по меньшей мере, сто таких таблеток.

Я подумал о своем кровяном давлении и о том, что, сколько бы миль я ни пробегал за день, состояние мучительной тревоги, которое я испытывал, было рискованным как для моего физического, так и для душевного здоровья. Я подумал о том, как просто было бы врачу выписать мне рецепт, чтобы снять симптомы панической атаки, которые, как я полагал, я испытывал. Ситуационная тревожность, усугубленная недавним стрессом. Но мне не нужен был доктор, чтобы понимать, что эти лекарства могут помочь. Я сам постоянно давал их жертвам несчастных случаев, с которыми сталкивался ежедневно. А потом наблюдал за тем, как их страх волшебным образом испарялся. И если я знал, когда эти препараты нужны им, то тем более мог решить эту проблему и с самим собой.

Бросив быстрый взгляд на Мейсона, который прильнул к рулю, старательно маневрируя в потоке машин и ожидая, когда водители смогут пропустить нас, я осторожно открыл сумочку и достал из нее небольшую горстку маленьких таблеток, помеченных буквой «В» — может быть, около двадцати штук. Я оставил в сумочке достаточно, чтобы Мейсон не заметил разницы, когда мы передадим пакет врачам в больнице. Я повернулся к задним дверям, чтобы напарник не мог видеть, что я делаю, и лишь после минутного колебания положил маленькую желтую пилюлю себе в рот. «Только для тех случаев, когда все будет очень плохо, — подумал я, убирая оставшиеся таблетки в карман. — Только когда мне потребуется облегчение. И не каждый день. Только до тех пор, пока воспоминания о той ночи не сгладятся и я не найду способ навсегда забыть о них».

Эмбер

Хизер пробыла в городе две недели, и, несмотря на протесты моих родителей, почти каждый вечер после работы я куда-нибудь ходила с ней. Мы посещали разные бары и клубы, в которых я раньше никогда не бывала. Я делала это для того, чтобы отвлечься и почувствовать себя нормальной. «Вот видите? — думала я. — Все в порядке. Я выхожу в свет со своей подругой, смеюсь, разговариваю и танцую как почти каждая двадцатитрехлетняя девушка». Это времяпрепровождение отвлекало меня от плохих воспоминаний. У меня оставалось меньше времени на то, чтобы заново переживать все, что случилось с Тайлером. Хотя он постоянно присутствовал в моих мыслях, как бы я ни старалась забыть о нем. Каждое утро я просыпалась в холодном поту, тяжело дыша, чувствуя вес его тела, навалившегося на меня, и заново ощущая резкую боль, когда он входил в меня. «Ты сама на это напросилась, — говорила я себе. — Если бы ты не вела себя как шлюха, этого никогда бы не случилось». И неважно, что родители постоянно говорили мне, что я должна обратиться в полицию. Потому что я была уверена, что те, кто узнает все детали происшедшего, придут к выводу, что я сама хотела заняться с ним сексом. Они осудят меня. Они скажут, чтобы впредь я была осторожнее. И на этом все и закончится.

Во время наших с Хизер вылазок я твердо придерживалась правила не пить больше одного коктейля за вечер. И я не принимала выпивку, которую присылали нам незнакомые мужчины, и отказывалась танцевать с кем-либо, кроме своей подруги.

— Да брось ломаться, — сказала мне Хизер в свой последний вечер перед возвращением в Беркели. Мы сидели за столиком в «Уайлд Буффало», где оркестр негромко играл музыку в стиле кантри. И я только что отказалась потанцевать с мускулистым симпатичным парнем с яркими синими глазами и ухоженной каштановой бородкой. — Ты просто убиваешь меня, Эмбер! Это же всего лишь танец!

Я криво улыбнулась ей и покачала головой, отлично зная, чем это может закончиться.

— Ты все еще страдаешь по Дэниэлу? — спросила Хизер, но не стала дожидаться моего ответа. — Тебе же отлично известно, как лучше всего забыть парня, верно? Лечь под другого!

Я рассмеялась, но мое сердце сжалось при упоминании его имени. Я ненавидела себя за то, что причинила ему боль, и мне было горько осознавать, что всю оставшуюся жизнь он будет плохо думать обо мне. Но в то же время я понимала, что такой добрый и хороший человек заслуживал лучшей девушки, чем той, которой я теперь стала. И я поступила правильно, разорвав нашу помолвку и вернув ему его свободу.

Я взглянула на парня с бородой, который после неудачной попытки пригласить меня на танец вернулся к друзьям. И внезапно, безо всякого предупреждения, дух бунтарства охватил меня.

— Ты думаешь, что мне стоит попробовать это? — спросила я Хизер.

— О, бог мой, конечно! — воскликнула она. — Тебе это как раз и нужно. Иди повеселись. Покажи ему, на что ты способна. Взбодрись, подруга!

Итак, ее уговоры, совместно с непонятным чувством безрассудного веселья, заставили меня подняться из-за стола и направиться к этому незнакомцу. Мне было приятно чувствовать, что он хочет меня. Я не желала знать его имени, и я не собиралась поддерживать даже банальный разговор. Я просто схватила его за руку и потащила на танцплощадку. Подняв руки над головой, я стала покачивать бедрами в такт музыке. Я знала, что выгляжу отлично. Я побывала у стилиста, которая привела в порядок мои волосы, и теперь асимметричная стрижка придавала мне более искушенный вид. Я наложила на лицо яркий макияж, что стало теперь привычкой, даже когда я утром отправлялась на работу в тренажерный зал. И на мне было светло-зеленое цветастое летнее платье, которое несколько месяцев назад было мне маловато и которое теперь просто висело на мне. Я закрыла глаза, чувствуя жар, исходивший от его тела, и ощущая запах пива в его дыхании. И мне было на все наплевать. Даже тогда, когда он положил руку на мою талию и прижал меня к себе.

Я ожидала, что меня возмутит его прикосновение, что я оттолкну его, но вместо этого я не сделала ничего. Я не чувствовала ничего. И, продолжая танцевать, я как бы смотрела на себя со стороны, когда наклонилась к нему и прошептала ему на ухо:

— Хочешь, выберемся отсюда? — Он кивнул в ответ.

Я все так же смотрела на себя со стороны, когда потянула его за угол здания, прижала к кирпичной стене и начала целовать его. Я проводила руками по его телу, потом приподняла его футболку и расстегнула пояс на джинсах.

— Черт, да ты горячая штучка, — пробормотал он.

— Заткнись, — услышала я собственный голос, но это был кто-то другой, а не я, совсем другая женщина, которая расстегнула молнию на его джинсах, стащила с него трусы, а потом опустилась на колени.

— Ни хрена себе, — простонал он, а я наблюдала, как эта другая женщина, которая не была мною, начала интимно поглаживать его рукой. Спустя несколько секунд все было кончено. Когда ему удалось перевести дыхание, он застегнул ширинку и принялся неловко переминаться с ноги на ногу, стараясь не смотреть на меня.

— Так что, — спросил он, поглаживая свою бородку. — Могу я предложить тебе выпить?

Я ничего не ответила. Просто повернулась и направилась назад в бар, не заботясь о том, идет ли он за мной. Я увидела Хизер на танцплощадке, где она кружилась вокруг широкоплечего темнокожего хипстера в круглых очках. Я подошла и присоединилась к ним.

— Эй! — воскликнула Хизер. — Куда ты запропастилась?

— Я просто немного взбодрилась, — ответила я, все еще находясь под влиянием головокружительного чувства власти над собой, подобно той, что я испытывала, когда отправлялась на вечеринку и ничего не ела, в то время как окружавшие меня откровенно обжирались. Это было опьяняющее чувство, и я знала, что, когда оно пройдет, я захочу испытать его снова.

— Ха! — крикнула Хизер. — Я же говорила тебе! Ты теперь чувствуешь себя лучше?

Я кивнула, и мы продолжили танцевать. Я снова закрыла глаза, покачиваясь в такт музыке. Звуки барабанов и гитар пульсировали в голове, пока она не начала болеть, а мой мозг не отключился. Вот кем я теперь стала — девицей, танцующей с незнакомыми парнями и стягивающей с них джинсы в грязной аллее за баром. Женщиной, которая управляла каждой минутой своей жизни, женщиной, которая теперь станет владеть ситуацией прежде, чем ситуация овладеет ею.

Я придерживалась этого нового курса поведения весь остаток июля, а после того, как Хизер уехала, я стала ходить по барам одна. Я несколько раз побывала в кафе, расположенных в центре города, но большей частью я посещала переполненные казино в Ферндейле и Линдене, поскольку наплыв иногородних давал мне возможность сохранять анонимность. Я перестала пить что-либо, кроме воды, поскольку состояние опьянения слишком живо напоминало мне о той ночи. И каждый вечер я подцепляла нового парня, никогда не спрашивая его имени и не называя своего. Я ограничивалась парой минут разговора перед тем, как пойти танцевать с ним, а потом тащила его в кабинку туалета или на улицу, в глухую аллею. И я не позволяла им ни на секунду управлять ситуацией. Я удерживала их руки поднятыми над головой или заведенными за спину и шептала на ухо: «Не говори ни слова».

Обычно этого было достаточно, чтобы они подчинялись, но если они все равно пытались дотронуться до меня, задрать юбку, стянуть с меня трусики или повернуть спиной к себе и заставить наклониться вперед, я отталкивала их и убегала. Я мчалась к своей машине и отправлялась в другое место на поиски еще кого-нибудь. И я не страдала от недостатка мужчин, готовых играть по моим правилам. И я сомневаюсь, что по возвращении домой они горько плакали оттого, как какая-то девица использовала их. У мужчин все было проще — чем с большим количеством женщин они переспали, тем большим уважением пользовались. Мужчина, который каждую ночь занимался сексом с новой девушкой, считался жеребцом, а женщина, делавшая то же самое, считалась шлюхой. Я просто старалась вести себя в соответствии с тем, кем я стала в тот момент, когда Тайлер прижался ко мне во время танца, а я не оттолкнула его.

— Дорогая, пожалуйста, не ходи никуда сегодня вечером, — сказала мама как-то в конце сентября, на другой день после моего дня рождения. Я настояла на том, что не собираюсь отмечать его или даже признавать. Мы сидели на диване в гостиной; у меня на коленях был открыт лэптоп, а мама читала книгу. — Ты не можешь продолжать дальше так жить.

— Как жить? — спросила я, хлопая мятной жевательной резинкой без сахара, которую усиленно жевала. В последнее время мое дыхание стало зловонным, и я знала, что это связано с тем, что я очень мало ела. Просвет между бедрами вернулся, ребра просвечивали через бледную кожу, и я влезла в джинсы, которые носила, когда мне было пятнадцать. Отчасти я была зла на себя из-за того, что так легко вернулась к прежней модели поведения, которая чуть не убила меня. Но в глубине души я испытывала удовлетворение, когда желудок сводило от голода или когда от недоедания кружилась голова. Эти страдания казались такими привычными. И я чувствовала, что заслужила их.

— Так, словно Тайлер не изнасиловал тебя, — сказала мама, бросая книгу на кофейный столик, стоявший рядом с нами.

— Пожалуйста, можем мы больше не возвращаться к этому чертову гребаному разговору?

Я захлопнула лэптоп, собираясь отправиться наверх и уединиться в своей спальне, но прежде, чем я успела встать, мама схватила меня за руку:

— Не смей так выражаться!

— Я не выражалась. Я просто выругалась.

Мы пристально смотрели друг на друга, ожидая, кто первым отведет глаза в сторону. Когда она моргнула и отпустила мою руку, я почувствовала, что выиграла, но тут она начала плакать.

— Я даже больше не знаю, кто ты такая, — всхлипнула она. Ее руки бессильно лежали у нее на коленях, и я заметила, что обычно красивые ухоженные ногти были обкусаны. — Ты ничего не ешь. Ты почти не разговариваешь с нами. Тебя постоянно нет дома. Мы знаем, что ты страдаешь, Эмбер, но, если ты хоть на минуту остановишься и задумаешься, ты поймешь, что мы сделаем все, чтобы помочь тебе.

Увидев ее такой, я почувствовала, как в кирпичной стене, которой я себя окружила, образуется маленькая брешь. Я вздохнула и снова опустилась на диван рядом с ней.

— Я просто хочу забыть все это, мама. Я не могу изменить этого. И не могу позволить этому контролировать мою жизнь. Мне проще быть все время чем-нибудь занятой.

Мама вытерла щеки кончиками пальцев и покачала головой.

— Это не поможет. Это только создаст у тебя впечатление, что тебе не больно. Ты просто становишься оцепенелой. Как ты делала это, когда училась в колледже. Неужели ты сама этого не видишь? Не видишь, что снова делаешь это?

— Похоже на то, — слегка пожала плечами я. — Но это моя жизнь. То, что происходит, происходит со мной. И это мне решать, как пережить все это.

— Нет, если в результате твоих решений тебе становится все хуже, — сказала мама. — Мы с твоим отцом проделали небольшую исследовательскую работу.

— По поводу чего? — перебила ее я, мгновенно насторожившись. Я понимала, что они разговаривают обо мне. Я замечала, как они внезапно замолкали при моем появлении. А по ночам я слышала, как они долго перешептывались после того, как говорили, что укладываются спать.

— По поводу поведения жертв сексуального насилия, — сказала мама. — И о том, что можно сделать, чтобы помочь тебе. То, как ты ведешь себя сейчас, не исключение. Множество девушек стараются жить так, словно ничего с ними не случилось. Но это не работает. В конечном счете полученная травма дает о себе знать, и делает это все чаще и чаще, заставляя тебя чувствовать себя все хуже, если только ты не обсудишь это с кем-нибудь.

— Разговоры ничем мне не помогут, — сказала я, подавляя приступ тошноты при мысли о том, чтобы рассказать кому-то, что сделал со мной Тайлер.

Я была в порядке. И не испытывала необходимости разговаривать о своих чувствах с совершенно незнакомым человеком. В любом случае, что я могу сказать? Что соблазнила своего лучшего друга, а потом, в самую последнюю минуту, передумала? И теперь я почти каждый вечер шляюсь по барам, запуская руки в джинсы незнакомых мне мужчин? Что при этом чувствую себя так, как, наверное, чувствует себя наркоман, вводя иглу себе в вену? Но это кажется ужасным только тем, кто не испытывал чистого восторга и облегчения, которые получаешь взамен.

— А вдруг помогут? — спросила мама. — Пожалуйста, может быть, ты хотя бы попытаешься, если не ради меня, то ради твоего отца? Он почти не может работать, Эмбер. Он так расстроен. Он снова и снова представляет, что сделал Тайлер, и это действует на него ужасно. — Она сделала паузу, а потом заговорила почти шепотом, хотя рядом с ней не было никого, кроме меня. — Он не хотел, чтобы я рассказывала тебе об этом, так что тебе придется пообещать ничего не говорить папе, но ему было так плохо, что он пошел к врачу, и тот выписал ему антидепрессанты.

— Ого! — сказала я в шоке от того, что услышала. Мой отец был из тех людей, которые всячески избегают ежегодный медосмотр, словно их приглашают посетить камеру пыток. Тот факт, что он по своей воле отправился к врачу, говорил многое о его состоянии. — Когда?

— В августе. Примерно через месяц после того, как ударил Тайлера у нас во дворе. Лекарства только что начали действовать. — Она с надеждой посмотрела на меня. — Я нашла местного психотерапевта, которая специализируется именно на таких ситуациях. Ты согласишься поговорить с ней? Пожалуйста!

— Хорошо, — сказала я, глубоко вздохнув.

Я уже знала, чего ожидать. Я провела немало часов в обществе Греты, когда лежала в больнице, а потом, когда выписалась, в группе поддержки. И я отлично понимала, что психотерапевтам платят немалые деньги за то, чтобы они выслушивали вас, а потом вам же рассказывали о переживаемых вами чувствах, но так, чтобы вы могли лучше понять себя. Я повидаюсь с той женщиной, которую нашла мама, но это не означало, что это хоть что-то изменит. Я понимала себя достаточно хорошо. Я поеду к ней, буду вести себя как послушный пациент, а потом стану опять делать то, что мне помогает. Я буду стараться быть как можно более занятой, думать о будущем, чтобы не тратить время зря, мечтая найти способ изменить прошлое.

В этот вечер я осталась дома, как просила мама. Я решила, что это самое меньшее, что я могла сделать, чтобы показать ей, что со мной все в порядке. После нашего разговора она немедленно позвонила психотерапевту, о котором упоминала, и договорилась с ней о встрече на завтрашний день.

— Должно быть, она не такой уж хороший специалист, если у нее не расписаны все ближайшие дни, — заметила я, когда мама повесила трубку.

— Один пациент не сможет прийти, поэтому она смогла предложить тебе свободное окно в ее расписании, — сказала мама. — Не суди о людях так поспешно.

После этого я отправилась в спальню и заперлась на ключ. Я стала делать это после того, как наутро после той вечеринки Тайлер заявился к нам домой. До этого у меня не было причин запираться в собственной комнате.

— Будь он проклят, — пробормотала я, опускаясь на кровать и открывая ноутбук.

Я собиралась немного позаниматься, но по какой-то причине вместо этого набрала в поисковике фразу «случаи изнасилования, о которых не заявляли в полицию». Не только мои родители могли проводить исследовательскую работу.

В поисковике появилось двести тысяч ссылок на мой запрос, и я начала открывать одну за другой. Я обнаружила, что из ста случаев изнасилования в полицию обращаются всего тридцать две пострадавших. Из этих тридцати двух случаев лишь семеро обвиняемых могут быть арестованы, а из этих семи получают срок лишь двое. Я прочитала, что практически невозможно оценить, растет ли количество изнасилований или нет, так как об этом конкретном преступлении в полицию сообщают реже всего. Еще я прочитала, что результаты судебно-медицинской экспертизы, проведенной сразу же после случившегося преступления, являются практически единственным и главным доказательством из всех, представленных в суде, благодаря которому может быть вынесен вердикт «виновен», и насильнику придется провести реальный срок в тюрьме. Там также говорилось о том, что жертва не обязана давать показания о своей прошлой сексуальной жизни или наклонностях, но в большинстве случаев ее все же допрашивают.

«Неудивительно, что об этих преступлениях стараются не сообщать, — подумала я. — Инстинкты подсказывали, что полиция мне не поможет, и, похоже, я была права».

Вооружившись этой информацией, на следующий день после работы я отправилась в Фэрхэйвен. Оставив машину рядом с Вилладж Букс, я пошла по Харрис-авеню и нашла офис психотерапевта, который был расположен в кирпичном здании у основания холма. На двери я прочитала «Ванесса Дуглас, магистр в сфере социальной работы, комната 203». Мне не хотелось идти туда, но я дала обещание родителям. Я должна была что-то предпринять ради их спокойствия, сделать что-нибудь, чтобы помочь отцу преодолеть тяжелый душевный кризис, и если ради этого нужно будет поговорить с незнакомым человеком в течение часа, что ж, так тому и быть.

Я поднялась по крутым ступенькам лестницы и прошла в приемную, где никого не было. Спустя несколько минут я услышала, как в дальнем конце коридора открылась дверь, и каблучки звонко застучали по паркету. Я внутренне сжалась, когда на пороге появилась высокая стройная темнокожая женщина и улыбнулась мне. Ее волосы были коротко острижены, а черные глаза были миндалевидной формы.

— Эмбер? — спросила Ванесса, и я кивнула, сжимая в руках сумочку.

Я не знала, почему я так нервничала. Я пришла сюда лишь за тем, чтобы сказать этой женщине, что со мной все в порядке и что я уже нашла способ оставить в прошлом то, что сделал Тайлер, и двигаться дальше. И что даже статистика ФБР укрепила меня в моей уверенности, что обращаться в полицию не имело смысла.

— Идите за мной, — сказала Ванесса.

Когда мы оказались в ее небольшом офисе, я стала оглядываться по сторонам, обратив внимание, что одна стена комнаты была кирпичная, а три других покрашены в светлый кремовый цвет. Высокое арочное окно выходило на Беллингхэм-Бэй. Стоял бодрящий солнечный осенний день, и вода и небо были одинакового ярко-голубого цвета.

— Красивый вид, — сказала я, все еще стоя у двери, которую закрыла за собой.

— Не правда ли? — спросила она, опускаясь в большое коричневое кожаное кресло. — Пожалуйста, садитесь.

Я посмотрела на диван, который был в том же стиле, что и ее кресло, и на котором лежало несколько больших пушистых красных и кремовых подушек. Я села в угол дивана как можно дальше от нее и прижала к груди одну из подушек.

— Итак, — сказала она, — можете мне вкратце рассказать, почему вы здесь?

— Моя мама записала меня к вам. Я уверена, что она уже все вам объяснила.

— Да, — сказала Ванесса. — Но мне хотелось бы, чтобы вы рассказали мне обо всем своими словами. И можете быть уверены, все, что вы произнесете в этой комнате, будет рассматриваться как строго конфиденциальная информация.

— На самом деле я не хочу находиться здесь, — заметила я, глядя в окно.

Мне было очень тяжело смотреть на Ванессу. Это слишком сильно напоминало мне о времени, проведенном в обществе Греты, когда я лежала в больнице несколько лет назад. Я не могла поверить, что снова оказалась в таком же месте. Мне нравилось думать, что я стала более сильной, чем была. И я думала, что стала намного умнее. Но то, что случилось с Тайлером, отняло у меня эту уверенность. Он отнял у меня все.

— Я сталкиваюсь с этим довольно часто, — сказала Ванесса, кладя руки на подлокотники своего кресла и скрещивая длинные ноги. На ней было облегающее льняное платье без рукавов, подол которого доходил до колен. — Люди обычно прибегают к помощи психотерапевта в самую последнюю очередь. Мы не находимся в самом верху списка интересных дел.

Я посмотрела на нее, и она снова улыбнулась, ожидая, что я заговорю. Но когда я продолжала молчать, она решила попробовать другой подход.

— Почему бы вам не рассказать мне немного о себе? Вы выросли в Беллингхэме? — Я кивнула. — У вас есть братья или сестры?

— Нет, — ответила я, а потом начала говорить о том, что я была чудом, которое появилось на свет на девять недель раньше срока. Я не спешила, останавливаясь на подробностях, стараясь занять как можно больше времени, чтобы тот час, который я, как предполагалось, проведу в этой комнате, поскорее истек.

— У вас было много друзей в детстве? — спросила она, и от этого вопроса у меня перехватило дыхание.

«Только один настоящий друг, — подумала я. — И это он стал причиной того, что я сижу на этой кушетке».

— Несколько, — наконец сказала я, когда почувствовала, что снова могу дышать.

— И они все еще живут здесь? — настойчиво продолжала расспрашивать меня Ванесса, склонив голову набок.

— Один из них.

Правда заключалась в том, что, когда Хизер уехала из нашего города и моя болезнь начала прогрессировать, остались лишь мы двое — Тайлер и я. Он был единственным, кто поддерживал меня, кто не обвинял меня саму в том, через что мне пришлось пройти. Даже Дэниэл не понимал меня настолько хорошо, насколько понимал лучший друг. А теперь я потеряла их обоих.

Ванесса ничего не сказала, и я поняла, что мама, должно быть, рассказала ей частично мою историю. О Тайлере. Я покачала головой, и в горле у меня защипало. Я несколько раз кашлянула, чтобы избавиться от этого ощущения, и из глаз выкатилось несколько слезинок.

«Черт, — подумала я. — Я могла бы с таким же успехом обойтись без этих вступительных речей!»

Я потянулась к коробке с салфетками, стоявшей на деревянном столике между нами, и вытерла глаза.

— Я не пошла в полицию, — сказала я, поджимая ноги под себя. Я принялась рвать салфетку на маленькие кусочки, которые падали на подушку, лежавшую на моих коленях. И я не поднимала головы. — Я не поехала в больницу на экспертизу. И у меня нет никаких доказательств того, что он сделал.

— А что он сделал, Эмбер?

Я снова покачала головой. Моя мама упорно называла это изнасилованием, но я все еще не могла так расценивать это. Обстоятельства, которые подвели нас к тому моменту в спальне, были чересчур запутанными. И я была во многом виновата сама в том, что случилось.

— Вы хотели заняться с ним сексом? — спросила Ванесса. У нее был низкий, тихий, успокаивающий голос профессионального психотерапевта.

— Думала, что хочу. Мы отчаянно флиртовали друг с другом с тех пор, как я вернулась домой на каникулы, но я была обручена с Дэниэлом, и даже если у меня были сомнения по поводу разумности этого брака, я ни за что не должна была так напиваться. Я не должна была целовать Тайлера или танцевать с ним так, как я танцевала.

За прошедшие несколько месяцев я так часто прокручивала в голове эти мысли, что уже не знала, как смогу поверить в какую-нибудь другую версию.

— Эмбер, в нашем обществе принято всегда обвинять жертву, а не насильника за сексуальные преступления. Принято говорить, что женщина не должна одеваться провокационно, или пить алкоголь, или флиртовать с мужчиной, потому что это означает, что она просит его сделать с ней то, что ему захочется, даже после того, как она скажет «нет». Только потому, что вы целовали его, это не означало, что вы хотели большего.

— Но я пошла за ним в спальню. Я позволила уложить меня на постель и прижаться ко мне своими бедрами. Я чувствовала, чего он хочет.

Я передернулась от омерзения, которое охватило меня при воспоминании о том моменте. И от отвращения к самой себе за то, что я была такой дурой, что позволила этому случиться.

— Ничего из того, что вы сделали, не оправдывает поступка Тайлера. Если вы сказали ему остановиться, в любой момент в этот вечер, а он не послушал и все равно занялся с вами сексом, это означает, что он вас изнасиловал. Если у вас был оральный секс, а после этого он сунул пальцы в ваше влагалище или занялся с вами сексом, в то время как вы не хотели заходить так далеко, это было изнасилованием. Если вы спали друг с другом уже много лет, и в этот единственный раз вы сказали ему «нет», а он проигнорировал, это было изнасилованием. Тайлер изнасиловал вас, Эмбер.

Я покачала головой, все еще не в силах побороть чувство вины, которое испытывала при воспоминании о том, как сама заводила его.

— Вы ни в чем не виноваты, — продолжала Ванесса, серьезно глядя мне в глаза. — Да, вы были пьяны. Вы могли поцеловать его. Все в вашем поведении и в ваших словах могло означать «да», но в тот момент, когда вы передумали, когда вы отказались от своего согласия, либо физически пытаясь бороться с ним, либо просто сказав ему «нет», он уже совершал преступление. Тот факт, что вы были пьяны, означает, что вы были не в состоянии дать согласие, так что даже если вы не пытались бороться или не говорили «нет», а он все равно занялся с вами сексом, это квалифицируется как изнасилование.

Ее слова вызвали глубокий отклик в моей душе. Я раньше никогда не задумывалась над тем, что то, что я была пьяна, означало, что я не могла дать своего согласия. Тайлер наверняка знал об этом. Он должен был сознавать, что в том состоянии, в котором я была, он не имел права делать то, что он делал. А вместо этого он воспользовался моей слабостью. Он проигнорировал просьбы остановиться, позволил мне бороться с ним и плакать, а потом все равно занялся со мной сексом. То, что Ванесса квалифицировала его поведение как изнасилование, почему-то показалось мне несколько отличным от того, что говорила моя мама. Может быть, они обе были правы.

— Решите ли вы пойти в полицию или нет, — сказала Ванесса, — вы все равно имеете полное право испытывать ярость из-за того, что с вами сделал Тайлер. Испытывать страх и боль и в некоторые моменты хотеть умереть. И я здесь, если вы захотите избавиться от всех этих запутанных чувств. Вы просто должны дать мне шанс.

Пока она говорила, мои глаза наполнялись слезами, и на этот раз я не смогла сдержать их.

— Это все не имеет значения, — хрипло сказала я. — Никто не поверит мне. Все считают его славным малым. Он парамедик, и он спасает жизни людей. Он никогда никому не причинял боли.

— Это вы так считаете, — сказала Ванесса. — И, Эмбер, он же причинил боль вам. В мире полно кажущихся славными парней, которые нападают на женщин. Парней, у которых нет правильного отношения к женщинам и сексу в целом. Они считают, что имеют право на секс, и они причиняют боль женщинам и даже не подозревают, что делают это. И все это из-за того, что мы не учим наших мальчишек, как не стать насильниками.

Я подумала о родителях Тайлера. О целой веренице женщин, с которыми путался Джейсон в течение многих лет. И о грубых и сексистских замечаниях, которые он всегда делал в присутствии сына, и о том, как постоянно давал ему почувствовать, что сын никогда не оправдает его ожиданий. Я подумала о Лиз, и какой бы милой она ни была, ее всегда больше волновали ее собственные нужды, а не нужды Тайлера и не разговоры с ним о том, какими должны быть здоровые отношения между мужчинами и женщинами. Я была уверена, что ни один из его родителей ни разу не поговорил с Тайлером о том, как не изнасиловать женщину. Я это знала точно, потому что, если бы такой разговор состоялся, он, несомненно, рассказал бы мне об этом. Я сомневалась, что многие родители проводили такие беседы со своими сыновьями. Наподобие бесед, которые проводились с девочками о том, чтобы они не шли по ночам к своей машине в одиночестве, не одевались «провокационно», когда шли на свидание с парнем, чтобы у того не возникло «неправильной идеи».

— Мужчина не обязательно должен быть злодеем, чтобы совершить сексуальное насилие над женщиной, — сказала Ванесса. — Большинство насильников выглядят совсем не так, как это нам представляется, — это не монстры с грязными лохмами, которые выпрыгивают из кустов и держат своих жертв связанными в подвалах. В большинстве случаев это чьи-то вполне благополучные отцы, мужья, братья или сыновья, но то, что они делают с женщинами, — это чудовищно. И только то, что Тайлер «славный», не означает, что он не способен на насилие. Он явно способен на него, в противном случае вы не сидели бы здесь и не разговаривали бы со мной.

— Но какой резон идти в полицию, если его все равно не посадят? — спросила я. У меня в голове все перепуталось.

— Я не говорю, что вам следует это делать, — ответила Ванесса. — Я буду счастлива просто помочь вам здесь, в этой комнате. Но могу сказать вам, что работала со многими женщинами, которые проходили в точности через то же, что и вы. И некоторые из них приняли решение подать жалобу властям, несмотря на то, что знали — надежды посадить насильника очень малы.

— Мне это кажется бессмыслицей, — сказала я. — Разве большинство женщин в конечном счете не получают еще большую травму из-за нашей судебной системы, когда им приходится снова и снова переживать случившееся? Им приходится отвечать на вопросы об их сексуальной жизни, и их репутации втаптываются в грязь? Какой смысл проходить через все это, если насильник в любом случае остается ненаказанным?

Все мое тело болело, в точности так же, как в тот момент, когда Тайлер скатился с меня. Я чувствовала режущую боль между ног так же, как люди испытывали фантомные боли после ампутации. Всякий раз, когда я позволяла себе думать о том вечере, все возвращалось — я была в этом незнакомом доме, спотыкаясь, спускалась по лестнице, в отчаянии пытаясь придумать, как мне добраться до дома. Я не хотела больше вспоминать об этом. Я думала, что со мной теперь все уже в порядке. Но сейчас я с надеждой ждала, что Ванесса скажет, что существует другой путь. Что у нее есть волшебная формула, с помощью которой она соберет меня по частям: я хотела, чтобы она помогла мне снова почувствовать себя цельной.

— Дело в том, что для некоторых женщин это своего рода катарсис, когда они рассказывают свою историю властям. Это дает им шанс снять с себя часть вины и переложить ее на человека, который на самом деле заслуживает этого. И, что гораздо важнее, это влечет за собой составление протокола, так что если их обидчик хотя бы еще раз поступит так с другой женщиной, у той будет больше шансов быть воспринятой серьезно, а ему будет грозить реальный срок.

Я никогда не задумывалась над тем, что Тайлер мог уже проделывать что-либо подобное с другими девушками. Я не рассматривала тот момент, что он может сделать то же самое снова, в будущем, с другой девушкой. Полное осознание этого накрыло меня, и я поняла, что должна что-то предпринять. Я знала, что поход в полицию принесет больше боли мне, чем ему. Должен был существовать другой вариант. Другой способ заставить его заплатить за все. И если я и была уверена в чем-то, так это в том, что бесконечные обсуждения его поступка и моих чувств в офисе психотерапевта не помогут в осуществлении этого замысла.

Тайлер

Стоял теплый сентябрьский день, с вечеринки Четвертого июля прошло почти три месяца, и мы с Мейсоном в кои-то веки работали в дневную смену, замещая парамедиков, которые свалились с острым фарингитом. Мы только что купили обед в передвижном ресторанчике, когда по рации пришло сообщение. Нас просили приехать в местный парк, где десятилетний мальчик просунул голову сквозь прутья кованого металлического ограждения и не мог вытащить ее обратно.

— Как, черт возьми, взбрело в голову ребенку проделать такое? — спросил я, когда мы выбросили остатки нашего обеда в мусорное ведро и направились к машине.

— Возможно, он хотел проверить, сможет ли голова пролезть в это отверстие, — сказал Мейсон.

— Будущий Гудини, — усмехнулся я, надеясь заставить напарника рассмеяться.

Отношения между нами были по-прежнему напряженными, хотя я прикладывал все усилия, чтобы на работе быть предельно собранным. В некоторые дни, когда голова кружилась от страха, что Эмбер все еще может напустить на меня полицию, когда сердце бешено колотилось, а на грудь, казалось, наваливался огромный валун, у меня оставался единственный способ нормально отработать день — принять половинку таблетки валиума перед тем, как выехать из дому. Я держал данное себе обещание принимать лекарство только в случае, если мучившая меня тревога становилась невыносимой и это могло сказаться на моей работе. Так что у меня еще оставалось несколько таблеток из тех, которые я вытащил из пластиковой сумочки той женщины. Но их было уже катастрофически мало, и я не представлял себе, что буду делать, когда они закончатся.

Мейсон не рассмеялся над моей тупой шуткой. Вместо этого мы молча сели в машину и направились в парк. Понадобилось не слишком много времени, чтобы извлечь ребенка из ограждения. Там уже работала пожарная бригада, которая распилила прут решетки, чтобы освободить бедолагу. Так что нам осталось лишь осмотреть мальчишку на предмет серьезных травм, которых у него не оказалось, а затем дать ему ибупрофен и положить два пакета со льдом на легкие повреждения и небольшие припухлости на шее. Его родители тоже были там и подписали документ, что отказываются ехать в отделение экстренной помощи. Так что, когда они сели в машину и направились домой, мы с Мейсоном снова взобрались в нашу карету «скорой помощи». У меня было ощущение, что понадобится по меньшей мере взрывчатка, чтобы разбить стену, возникшую между нами.

— Эй, — начал я, надеясь, что смогу достучаться до него. Вернуть наши былые отношения. — Мы можем поговорить?

— О чем? — спросил он, вставляя ключ в зажигание. Он даже не взглянул на меня.

— Не знаю. Раньше мы часто разговаривали. Мы были друзьями, обменивались шутками. А сейчас ты говоришь со мной, только если дело касается нашей работы.

— Мы напарники. И предполагается, что мы должны разговаривать о работе.

— Да ладно, Мейсон. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Я хотел, чтобы он сказал, что все будет хорошо или что его беспокоит что-то другое, поэтому он так холодно держится со мной. Я хотел, чтобы он сказал, что не думает, будто Эмбер говорила правду.

— Я не очень понимаю, что ты хочешь, чтобы я ответил тебе.

— Расскажи мне, как идут дела у Джии и малышки. Пойдем вместе выпьем пива, как мы это делали раньше. Давай поговорим о том, какой говнюк мой отец. Все, что угодно, только не это дерьмо, когда мы говорим только о работе.

Он подождал мгновение, прежде чем ответить, а когда заговорил, на лице его было написано отвращение.

— Я не могу это сделать, парень. Слишком многое изменилось. Я могу работать с тобой, буду стараться хорошо делать свое дело, но это все.

На этот раз мне пришлось сделать паузу, прежде чем ответить. Я смотрел ему в глаза, стараясь не отводить взгляда.

— Это из-за того, что случилось на вечеринке?

Он кивнул головой.

— Я не могу притворяться, что не видел, как Эмбер была потрясена. Как она плакала. Как не хотела, чтобы я дотрагивался до нее. Я должен был бы понять, что она была не просто пьяна. Она была в шоке.

Я сгорбился в кресле и опустил взгляд. Меня затошнило. И тут в голову пришла мысль.

— Я так понимаю, что ты рассказал обо всем этом Джие.

— Она моя жена. Я все ей рассказываю.

Я снова посмотрел на него.

— Значит, это ее работа? В знак женской солидарности. Это она сказала тебе, что мы больше не можем оставаться друзьями?

Слова прозвучали более уничижительно, чем я хотел. Что-то похожее мог сказать мой отец. Увидев яростный взгляд моего напарника, я понял, что переступил черту.

— Пошел к черту, — со злостью сказал он. — Это не имеет никакого отношения к Джии. Это мое решение. Я работаю в «скорой помощи» гораздо дольше тебя. Я видел женщин сразу после того, как на них нападали. Они выглядели в точности такими же, как Эмбер тем вечером.

Я помолчал, пытаясь переварить его слова.

— Ты думаешь, что я изнасиловал ее.

Мой голос был тихим, и в нем прозвучал страх.

На этот раз мой напарник не колебался.

— Да, парень, я так считаю.

Черт! Хотя я все время переживал из-за того, что он так думает, я не давал себе поверить в это до настоящего момента, когда он произнес эти слова.

— Итак, полагаю, на этом разговор закончен, — выдавил я, пытаясь побороть охватившее меня нервное возбуждение.

Мейсон ничего не ответил. Вместо этого он завел мотор и выехал со стоянки на дорогу. Мы не разговаривали, даже когда он парковался возле станции «скорой помощи», где нам предстояло ждать очередного вызова. Когда мы поднимались по лестнице в комнату отдыха, я думал о том, что мне сказать. Я хотел, чтобы он признался, что сделал чудовищную ошибку. Но на единственный вопрос, который вырвался у меня, я не был уверен, что хочу услышать ответ.

— Что, по-твоему, я должен сделать? — спросил я, и он остановился на верхней ступени лестницы, повернулся и посмотрел на меня долгим и жестким взглядом.

— Признайся в содеянном, — сказал Мейсон. — Ответь за свои поступки. А потом обратись за помощью к психиатру, чтобы больше этого не повторилось.

В этот день у нас больше не было вызовов, так что к концу смены, около девяти часов вечера, я поехал домой, хотя в том мучительном состоянии возбуждения и паники мне меньше всего хотелось остаться дома в одиночестве. Я никак не мог забыть слова Мейсона: «Признайся в содеянном. Ответь за свои поступки. А потом обратись за помощью к психиатру». Я начал подумывать о том, чтобы поехать прямо в полицейский участок и поговорить с детективом. Я представил себе, как стану описывать события той ночи, принимая вину на себя за то, что все пошло не так, даже несмотря на то, что я с трудом вспоминал все детали происшедшего.

«Я не могу сделать это, — подумал я, направляя свою машину в центр города и останавливаясь на парковке около популярного бара „Ройял“. — Я не могу признаться в том, чего я в действительности не делал».

Я неспешно вошел в бар и обнаружил, что заведение было уже почти переполнено. Множество студентов и людей постарше, между тридцатью и сорока годами, играли на бильярде, бросали дротики или танцевали под музыку популярных хитов восьмидесятых. Пробираясь между столиками, я наконец нашел свободный барный стул в самом конце стойки.

— Что я могу предложить вам? — спросил юный бармен. Ему самому вряд ли было больше двадцати одного года.

— Пирамид Хефевайцен[11], — сказал я, доставая из кошелька десятидолларовую купюру и кладя ее на стойку. — С лимоном.

— Уже несу, — сказал бармен, набрасывая на плечо белое полотенце и доставая чистую кружку для моего пива.

— Знаете, только девушки пьют пиво с лимоном.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто это заговорил со мной, и улыбнулся, увидев привлекательную женщину с черными вьющимися волосами, которая только что села на соседний стул. На ней было синее платье с короткой, отделанной бахромой юбкой, и туфли на высоком каблуке. Но не было ни чулок, ни колгот, и ее длинные ноги были покрыты ровным загаром. Она выглядела слишком ухоженной и уверенной в себе для студентки и, вероятно, была на несколько лет старше меня.

— Неужели? — спросил я.

Я говорил себе, что заглянул в этот бар, просто чтобы развеяться, и я не собирался заводить здесь знакомства, но я сам понимал, что это неправда. Я уже сделал утром большую пробежку и принял половинку таблетки валиума перед тем, как заступить на смену. Но, очевидно, мне было нужно кое-что другое, поскольку Уитни не вернется раньше сентября, к началу занятий. Мне нужен еще кто-нибудь другой.

— Это правда, — сказала она с притворно-насмешливым видом. — Возможно, вы захотите изменить свой заказ?

— Нет, меня устраивает пиво с лимоном, — ответил я, слегка склонив к ней голову.

— Считаете, что вы настоящий мужчина, поэтому можете позволить себе это?

— Верно. — Я улыбнулся, чувствуя, что исходившие от нее феромоны потихоньку успокаивают мои взвинченные нервы. Бармен принес мой заказ, и я намеренно неспешно взял украшавшую стакан четвертинку лимона, выжал ее и бросил в пиво.

Женщина рассмеялась и протянула мне руку:

— Я Кайли.

— А я Тайлер. — Я сделал глоток своего напитка, а потом огляделся по сторонам. — Вы здесь одна?

— Нет. — Кайли кивком головы указала на бильярдный стол. — Предполагается, что я пришла сюда выпить с моим бойфрендом.

Я бросил взгляд на четверых мужчин, на которых она смотрела. Двое из них были студенты младших курсов, одетые в поношенные джинсы — явно не ее стиль, — а двое остальных были гладко выбриты и похожи на работников банка в черных брюках и белых сорочках с закатанными до локтей рукавами. Тот из них, у кого были светлые волосы, оглянулся на нее и помахал ей рукой.

— Он не слишком хорошо справляется с ролью бойфренда, — сказала Кайли, приподняв бокал в ответ на его жест. — Он даже не посмотрел на меня, прежде чем снова отвернуться и переключить все свое внимание на бильярд.

— Итак, вы хотите заставить его немного поревновать?

Она улыбнулась, застенчиво и в то же время кокетливо.

— А если и хочу?

— Тогда, я полагаю, мы обязаны устроить для него целое представление.

Я залпом выпил почти все свое пиво, схватил Кайли за руку и потянул ее за собой на танцевальную площадку. Диск-жокей как раз поставил медленную, спокойную композицию, поэтому я притянул Кайли к себе; одна моя нога оказалась между ее бедер, и я прижался щекой к ее щеке. Я легко вел ее в танце, гладя рукой ее стройную спину и страстно желая положить руку на ее прелестную попку. Мне было интересно, что сказал бы Мейсон, если бы оказался здесь. Обвинил бы он меня в том, что я веду себя так же, как вел себя с Эмбер в тот вечер? Но я сказал себе, что это не имеет значения. Кроме того, Кайли первая заговорила со мной, и, по сути дела, я оказываю ей услугу. Я хотел лишь одного — потанцевать, чтобы немного отвлечься от постоянного состояния паники, в котором я пребывал. Как и Уитни, эта женщина была настоящим наркотиком в человеческом обличье — успокаивающей, идеальной партнершей, дарящей мне временную передышку.

— Он смотрит на нас? — прошептал я на ухо Кайли. Она пахла чем-то сладким, возможно, кокосом. И еще каким-то ромом.

— Не знаю, — сказала она, слегка запыхавшись. — Просто давайте танцевать дальше.

Я почувствовал, как она сильнее прижалась ко мне бедрами, и я не мог не думать об Эмбер в эту минуту. О том, как мы танцевали, как было приятно держать ее в своих объятиях. И как она закричала, когда я вошел к ней в комнату на следующий день. Мое сердце стало бешено колотиться, а кровь начала пульсировать в моих ушах.

— Пойдемте, — сказал я Кайли, когда песня закончилась. Я повел ее к дальнему углу бара, туда, где располагались туалеты.

— Куда мы идем? — спросила она, не переставая смеяться. Ее щеки раскраснелись, темные глаза остекленели, а зрачки расширились. Я знал, что это верный признак того, что она была пьяна.

— Просто пойдемте, — сказал я. Это был темный коридор, но тем не менее далеко не уединенный. Я прижал ее спиной к стене рядом с мужским туалетом, положил руки к стене по обеим сторонам ее головы и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она ответила на поцелуй, скользнув языком в мой рот, и я тут же почувствовал, что она курит. Обычно я терпеть этого не мог. Но даже это не остановило меня.

Когда я наконец поднял голову и открыл глаза, я увидел боковым зрением еще одну парочку, стоявшую дальше по коридору примерно в пятнадцати футах от нас. Они стояли в тени, но я успел заметить, что не парень прижимал девушку к стене, а совсем наоборот. Пока я стоял, повернув голову в сторону этой пары, Кайли начала целовать мою шею. Но это почему-то не заводило меня, а скорее раздражало. Я внимательнее стал присматриваться к соседней паре, удивленный тем, что силуэт девушки показался мне знакомым. И тут меня словно ударила молния.

— Эмбер? — сказал я неожиданно громче, чем намеревался.

Девушка замерла, а потом повернулась ко мне. Свет от единственной лампочки, висевшей между нами, упал ей на лицо, и я понял, что я прав. Она выглядела не такой, какой я видел ее в последний раз. Она исхудала, сделала короткую стрижку, а на лице был яркий макияж.

— Кто это? — спросила Кайли, проследив за мной взглядом.

Я не ответил. Вместо этого я опустил руки и сделал несколько шагов по направлению к Эмбер и незнакомцу, который был с ней.

— Пошел ты к черту! — с презрением бросила Кайли, повернулась и пошла обратно в бар. Меня не волновало, что я обидел ее. Я хотел лишь одного — поговорить с Эмбер.

— Тайлер… не нужно, — сказала Эмбер.

Она, споткнувшись, отшатнулась от мужчины, и теперь я ясно мог видеть, что ему было уже ближе к пятидесяти годам. У него были поредевшие волосы, мешки под глазами и приличный животик. О чем, черт возьми, она думала, стоя в темном коридоре и флиртуя с таким типом?

— Пожалуйста, — попросил я, — я просто хочу поговорить.

Я не мог поверить, что для того, чтобы поговорить со своим лучшим другом, мне приходится умолять ее. И я не мог поверить, что прошло уже три месяца с нашей последней встречи.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и покачала головой. Мужчина, с которым она была, переводил свой взгляд с нее на меня и обратно.

— Не похоже, что леди хочет говорить с тобой, — пробубнил он, выпятив грудь.

Не обращая на него внимания, я не сводил глаз с Эмбер.

— Я очень беспокоился о тебе, — продолжил я, сделав несколько шагов и остановившись примерно в трех футах от нее.

— Эй, — сказал мужчина, вставая между мной и Эмбер. Он слегка покачивался, и я понял, что он пьян. — Я сказал, что леди не хочет говорить с тобой.

— Отвали, — выпалил я, одной рукой отодвигая его в сторону. — Это не твое дело.

Эмбер отступила еще на шаг и принялась оглядываться по сторонам, словно ища путь к отступлению.

— Это будет моим делом, — заявил незнакомец и резко бросился на меня, взмахнув правой рукой.

Его удар не попал в цель, но веса его тела, когда мы столкнулись с ним, оказалось достаточно, чтобы я потерял равновесие. Мы свалились на пол, запутавшись ногами. В этот момент Эмбер перепрыгнула через нас, и пока я старался столкнуть с себя незнакомца и встать на ноги, я увидел, как она вбежала в бар и исчезла из виду.

— Вот дерьмо, — пробормотал я, размышляя, не броситься ли мне следом. Но потом я решил, что лучше этого не делать.

— Спасибо, что ты мне все испортил, засранец, — сказал мужчина, также с трудом поднимаясь с пола.

— Тебе лучше было бы держаться женщин своего возраста, — с горечью посоветовал я, глядя на одутловатое лицо мужчины и красные лопнувшие сосудики вокруг носа, бывшие верным признаком беспробудного пьяницы.

— Вот здесь ты и заблуждаешься, приятель. Это она подцепила меня. Сначала вытолкнула меня на площадку для танцев, а потом потащила сюда, вся разгоряченная и настойчивая. И если бы ты не вмешался, она, возможно, сделала бы мне минет.

— Заткнись, — сказал я, чувствуя, как мои пальцы сжимаются в кулаки.

— Или что будет? — с вызовом спросил мужчина, и я чуть не позволил злости затуманить мой рассудок. Я почти был готов ударить его. Но потом я подумал об Эмбер, о том, что она делала в темном коридоре с незнакомым мужчиной, и мне стало дурно. Я понял, что лучше и безопаснее было просто уйти.

Не сказав ни слова, я пробрался сквозь толпу, а спустя минуту уже сидел в своей машине, жуя мятную резинку, чтобы замаскировать запах пива. Я включил зажигание, выехал со стоянки и повернул на Рейлроуд-авеню, стараясь ехать не слишком быстро.

Мне по-прежнему не хотелось ехать домой. Я собрался было заглянуть к матери, но передумал, так как знал — она захочет говорить только о том, как ей стало тяжело теперь, когда Элен и Том перестали общаться с нами. Я подумал, не последовать ли за Эмбер до ее дома и потребовать, чтобы она поговорила со мной, чтобы мы смогли разрулить эту кошмарную, чертову ситуацию. Но это, вероятнее всего, ничего не даст, и я окажусь в полицейской машине. Мне было необходимо увидеться с кем-нибудь, кто смог бы помочь мне найти выход из того положения, в котором я сейчас оказался. Хотелось поговорить с кем-нибудь, кто понял бы меня.

Спустя десять минут я припарковался у входа в дом, в котором не был уже больше года. «Времена отчаяния требуют отчаянных мер», — подумал я. Я вышел из машины, закрыл ее и вошел в парадную дверь в вестибюль, пол которого был выложен искусственным мрамором. В лифте я нажал кнопку пятого этажа, вспоминая страх, который всякий раз одолевал меня, когда я учился в старших классах и по выходным дням приезжал к отцу.

Двери лифта открылись, и я вышел в коридор, удивляясь, что там стоял тот же запах, что и раньше, — смесь слегка влажного ковра и хлора. И тут я сообразил, что отца может не оказаться дома. Он мог быть на работе, а мог и проводить где-то время с одной из своих быстро меняющихся пассий. Но я тем не менее подошел к его квартире и постучал три раза и затаив дыхание стал ждать его появления.

— Подождите минутку! — услышал я голос отца и с облегчением выдохнул. Его голос был хриплым и приглушенным, и я подумал, что он, возможно, спал. Он наконец отворил дверь, держась рукой за ручку так же, как это делал я в последний раз, когда он заявился ко мне домой без предупреждения.

— Нет, вы только посмотрите, кто к нам пришел, — сказал он, вскидывая подбородок с вызывающим видом. И на щетине, и на его голове между золотистыми волосами явно просвечивала седина, а кожа на линии подбородка начала слегка провисать. В сентябре ему исполнилось пятьдесят два, и, несмотря на его тренированное мускулистое тело, возраст уже начал брать свое.

— Привет, пап, — сказал я, стараясь стоять ровно, распрямив плечи, не желая показывать, насколько мне плохо. — Я могу войти?

— Зачем? — спросил отец, и мне понадобилась вся сила воли, чтобы не развернуться и не уйти.

— Кое-что случилось Мне нужно с тобой поговорить

— Ты снова обделался на работе?

— Нет, пап. Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

Тон моего голоса, должно быть, убедил его и заставил выражение на лице слегка смягчиться. Он отступил на шаг, жестом приглашая меня войти.

Мы направились в гостиную, где по-прежнему стояли те самые зеленые кушетки из искусственной кожи, которые он купил на распродаже, когда уехал из нашего дома. Телевизор был включен, а на стеклянном кофейном столике стояли две пустые бутылки из-под пива. В комнате пахло жареной едой, и на кухонном столе я заметил смятый пакет из «Макдоналдса».

— Садись, — сказал отец, указывая на меньшую кушетку. — Выпить хочешь?

— Хочу, — ответил я, но остался стоять, пока он не вернулся с пивом для меня и стаканчиком виски для себя. — Спасибо, — сказал я и сел на потрепанную кушетку, на которой обычно спал, когда ночевал у отца. В квартире была только одна спальня, так что у меня не было другого выбора.

Отец не ответил, и мы несколько минут оба молча смотрели на экран плазменного телевизора, висевшего на стене, пока я не попросил отца выключить его. Но вместо этого он просто отключил звук.

— Итак, ты собираешься объяснить мне, что случилось, или нет? — спросил он, не сводя глаз с экрана телевизора, наблюдая за игрой университетских команд.

— Да, — сказал я, стараясь не обращать внимания на то, что мое горло сдавило. — Но не мог бы ты выключить телевизор? Пожалуйста! Это очень важно.

С громким вздохом он нажал кнопку на пульте и выжидательно посмотрел на меня.

— Теперь ты доволен?

— Да, — сказал я. Я пытался прикинуть, с чего начать, и решил остановиться на его визите ко мне домой утром Четвертого июля, перед вечеринкой. — Мы вели себя дерьмово по отношению друг к другу в нашу последнюю встречу. Мне жаль, что я такого тебе наговорил тогда.

— Переходи к делу, сын.

Я стиснул зубы, думая о том, что совершил ошибку, приехав к нему. Но потом я начал рассказывать, что случилось у нас с Эмбер. Я рассказал все, что помнил, как она была одета, как вела себя, насколько мы оба были пьяны и как наутро я приехал к ней домой, а она при виде меня впала в истерику. Когда я дошел до того момента, когда Том ударил меня, лицо отца налилось кровью.

— Этот говнюк всегда думал, что он лучше меня. Он, наверное, был счастлив выместить это на тебе.

— Эмбер сказала им, что я ее изнасиловал, — сказал я, с трудом заставив себя не закричать, что речь идет не о нем, а обо мне. — И я уверен, что Том ударил меня как раз из-за этого.

Потом я сказал, что мама рассказала о том, как его обвиняли в сексуальных домогательствах.

— Она считает, что ты сможешь дать мне совет, как мне теперь поступить.

— Она рассказала тебе об этом, но не сообщила мне, что Эмбер обвиняет тебя в изнасиловании? Клянусь богом, эта женщина просто тупица.

— Папа, пожалуйста, — взмолился я, не желая слушать очередную лекцию от одного из родителей о том, какой другой родитель идиот.

— Полиция уже допрашивала тебя? — спросил отец, со стуком ставя стакан на кофейный столик.

— Нет. Не думаю, что она обратилась к ним.

— Ну что ж, похоже на то, что тебе не о чем беспокоиться. Она не подала заявления.

— Но она все еще может сделать это, — сказал я. — Что мне говорить, если копы заявятся ко мне?

Я не мог сидеть спокойно и все время ерзал на месте, все еще не придя в себя после разговора с Мейсоном и происшествия в баре. Я думал о нескольких таблетках, оставшихся дома в моей ванной, и жалел о том, что у меня не было при себе ни одной из них.

— Тебе ничего не нужно говорить, — решительно сказал отец. — Ни слова. Ты меня понял? Позвонишь мне, и я найму адвоката.

Было странно слышать, что он готов прийти ко мне на помощь, если я окажусь в беде. Он слишком часто делал все наоборот, настаивая на том, что я должен сам учиться решать свои проблемы.

— Мейсон считает, что я должен сам пойти в полицию.

— Мейсон просто придурок. Если бы у Эмбер или ее родителей были какие-либо весомые доказательства, они бы уже сами давно заявили об этом в полицию. А тот факт, что у них таких доказательств нет, говорит о том, что это просто будет ее слово против твоего. И в таких случаях практически невозможно вынести обвинительный приговор.

Меня растрогала его поддержка, и я был благодарен отцу за то, что он, по крайней мере в настоящий момент, полностью поддерживал меня.

— Откуда ты это знаешь?

— Потому что мой адвокат рассказал обо всем этом, когда та сучка, с которой я работал, обвинила меня в том, что я обещал помочь ей перевестись в дневную смену, если она переспит со мной. Но она сразу же отцепилась от меня, когда мой адвокат показал ей ее же электронные письма и сообщения в телефоне, в которых она умоляла о продолжении наших отношений. — Он сделал паузу, явно довольный собой. — Ты сказал, что Эмбер целовала тебя при всех, кто там находился? Что вы оба страстно прижимались друг к другу во время танца?

Я кивнул, сжав зубы, моментально словно перенесенный в тот волшебный момент, когда думал, что все мои мечты вот-вот станут явью. А потом, на следующее утро, начался этот кошмар, когда она закричала, чтобы я убирался из ее комнаты.

— Ну что ж, если она не обращалась в больницу или в полицию, никаких доказательств у них нет.

— Я честно считал, что она хотела этого не меньше, чем я. И я бы не стал продолжать…

Он лишь отмахнулся от меня рукой.

— Это не имеет значения. Даже если ты был грубоват с ней, любой мало-мальски грамотный адвокат сможет утверждать, что именно это ей и нравится. Что она сама напрашивалась на это. Не говоря уже о том, что она была пьяна в стельку. Никто не видел, как вы занимались сексом, верно?

— Конечно нет! — сказал я. — Но Мейсон и Джия видели ее сразу после этого. Они отвозили ее домой.

Я повторил ему слова Мейсона, который сказал, что поведение Эмбер напомнило ему о других жертвах насилия и что я должен сказать правду и ответить за свои поступки.

— И ты считаешь этого типа своим другом? — с презрением в голосе сказал отец. — Каков засранец. Не обращай на него внимания.

Я почувствовал, как напряжение снова сковывает мою грудь.

— Это легче сказать, чем сделать. Я, видишь ли, уважаю его. И он многому научил меня.

— Значит, ты хочешь позволить ему убедить тебя сдаться полиции и получить срок? Послушай меня, сын. Я знаю, что сказал, будто у тебя не хватит духу заарканить эту девчонку, и мне жаль. У тебя больше смелости, чем я ожидал. — Он подошел к кушетке и сел рядом со мной. Отхлебнув виски, он серьезно посмотрел на меня. — Если я и знаю в чем-либо толк, так это в женщинах. Я знаю, чего они хотят и как они хотят это получить. Только иногда, получив желаемое, они начинают размышлять и переворачивать все с ног на голову. Как эти студентки, которые обвиняют футболистов в изнасиловании. Им хочется трахнуться с горячим атлетом, а потом, когда они этого добиваются, они начинают переживать, что́ о них скажут люди… что в их глазах они будут выглядеть как шлюхи, поэтому они придумывают какую-нибудь чертову ерунду, чтобы почувствовать себя лучше. Это все их феминистский бред. Женщины говорят «нет», потому что хотят, чтобы мы убедили их сказать «да». И это работает только так. Древние люди хватали своих женщин за волосы и тащили их в свою пещеру только по одной причине. И это не насилие. Это чертова биология. Естественный ход вещей.

Я кивнул, хотя не был уверен, что согласен со всем, что он сказал. Конечно, я понимал, что существуют женщины, которые объявляют, будто их изнасиловали, потому что сожалеют о том, что занялись сексом, или потому, что на кону стоит их репутация. Но был ли я уверен, что это применимо к Эмбер? Может быть, она беспокоилась, что об этом узнает Дэниэл? Может быть, она знала, что тогда он бросит ее, и это ее пугало, поэтому она решила вести себя так, словно она не хотела заниматься сексом. Что это я принудил ее. Или она уже рассказала Дэниэлу о случившемся, и он порвал с ней. Иначе зачем бы ей было появляться в баре с тем типом? Может быть, я знал ее не так хорошо, как думал. Может быть, мой отец прав. Она просила меня остановиться только потому, что всякая приличная девушка должна оказывать некоторое сопротивление, отлично зная при этом, что точка невозврата уже пройдена. И она хотела этого продолжения. На самом деле она не боролась со мной. Она не пыталась выцарапать мне глаза или позвать на помощь. И она ни разу не произнесла слова «нет».

Видя мое замешательство, отец снова заговорил:

— Скажи мне вот что. Ты силком тащил ее по лестнице? Был ли у тебя в руках нож или пистолет и не угрожал ли ты ей, что убьешь ее, если она не согласится переспать с тобой?

— Конечно нет.

— Ты ударил ее? Связал ей руки и засунул в рот кляп, чтобы никто не мог услышать ее крики? — Я покачал головой, и он продолжил: — Тогда все в порядке. Это не было изнасилованием. Вы были пьяными совершеннолетними людьми, вместе принявшими это решение, а теперь она сожалеет о случившемся. Конец истории.

Его слова подбодрили меня, хотя я никогда не одобрял того, как он обращался со своими женщинами. Приход к нему был последним отчаянным средством. Но к моему удивлению, я немного успокоился. Впервые за всю свою жизнь я почувствовал, что между мной и отцом существует связь. И я знал, что бы ни случилось в дальнейшем, по крайней мере, хотя бы один человек будет на моей стороне.

Эмбер

Спустя несколько недель после моего визита к Ванессе я сидела, пригнувшись к рулевому колесу в своей машине, припарковавшись примерно в квартале от станции, на которой работал Тайлер. Стояла середина октября, и было всего лишь пять часов утра. Через час меня будут ждать первые клиенты в тренажерном зале, но я не хотела уезжать, пока не увижу, во сколько в точности машина Тайлера выедет со стоянки. Я следила за ним в течение двух последних недель, пытаясь выяснить его обычный график, но его рабочие часы постоянно менялись. Иногда он освобождался в полночь, а в другие ночи работал до рассвета. И я поняла, что задача оказалась гораздо сложнее, чем я считала. Я подумала, что, если буду следить за ним достаточно долго, я смогу разобраться с графиком его работы и подобрать самое удобное время, чтобы встретить его лицом к лицу.

Я еще и сама не понимала, что и как буду с ним делать. После того как я встретила Тайлера в баре с девушкой, явно собиравшегося проделать с ней то же, что и со мной, я стала искать в интернете других женщин, которые смогли отомстить насильникам. Я была потрясена, на какие жестокие меры шли некоторые жертвы насилия. Я и до этого слышала о Лорене Боббит — женщине, которая отрезала мужу кусок пениса после того, как он пришел домой пьяный и изнасиловал ее. Еще я прочитала о женщине, чью маленькую дочь изнасиловали, а потом, когда она спустя семь лет встретила насильника на улице и он спросил: «Как поживает твоя дочка?» — она проследовала за ним в оживленный переполненный бар, облила его бензином и подожгла. Там были рассказы об индийских женщинах, которые отрезали головы своим насильникам, и о турецкой женщине, которая ударила ножом преступника в пах, потом прострелила его половые органы, а в результате тоже отрезала ему голову. И еще был рассказ об американке, которая заманила насильника к себе в дом, связала его, избила бейсбольной битой, а потом сделала на его члене татуировку «насильник».

Когда я читала эти истории, какими жестокими они ни казались бы, в глубине души я приветствовала этих женщин. Я понимала, какое отчаяние владело ими, причины, по которым они все это совершили, но, даже несмотря на это, я понимала, что убийство или членовредительство не станут моим выбором, когда я решу разобраться с Тайлером. Мне хотелось чего-то более изощренного. Да, я хотела, чтобы он мучился, чтобы мысль об этом преследовала его постоянно, как она преследовала меня. Я хотела, чтобы он страдал от отчаяния, я хотела, чтобы он просыпался, тяжело дыша, и чувствовал, что сердце вот-вот взорвется в груди. Я хотела, чтобы он смотрел на себя в зеркало и испытывал отвращение к себе. Я хотела, чтобы вся его жизнь навсегда изменилась. Чтобы все, кого бы он ни любил, навсегда отвергли его из-за его мерзкого поступка. Хотела, чтобы он задавался мучительным вопросом, кем он был на самом деле, и ненавидел себя так же сильно, как я ненавидела себя. Я хотела, чтобы он долго и жестоко расплачивался за то, что сделал.

Но, сидя по утрам в машине рядом с его станцией, я не могла придумать, как привести этот план в действие. Мои родители продолжали настаивать на том, чтобы я отправилась в полицию, наивно полагая, что система правосудия сделает свое дело и упрячет Тайлера за решетку. Они полагали, что я не хочу писать заявление, потому что боюсь, что меня саму заставят выступать на суде. Безусловно, эта мысль пугала меня, но я понимала, что, если хочу вернуться к нормальной жизни, мне нужно было просто найти способ перестать испытывать вину. И единственным способом достичь этого было полное признание вины со стороны Тайлера. Если он признает себя преступником, я смогу сбросить груз вины, который давил на меня.

Я отказалась идти к Ванессе на следующий прием, понимая, что никакими разговорами невозможно склеить то, что сломалось во мне. Мне нужно было только одно — чтобы в местной газете был напечатан портрет Тайлера, а наверху крупными буквами было написано: «Местный парамедик признает свою вину в изнасиловании».

Я увидела, как со стоянки выехала красная машина Тайлера, и, посмотрев на часы — пять тридцать шесть, — еще больше склонилась над рулем, чтобы он не заметил меня. Я волновалась, что он сможет узнать мой автомобиль, но пока что этого не произошло. По крайней мере, я так думала. Вряд ли он теперь позвонит мне и спросит, не моя ли тачка стояла у станции.

И даже несмотря на все мои старания забыть обо всем, я испытывала мучительную горечь, оплакивая нашу долгую дружбу. Словно все эти дни, проведенные вместе, смех и радость общения, чувство надежности, которого я никогда не испытывала ни с кем другим, — все это пошло прахом. В моем сердце место нашей дружбы заняла зияющая пустота. Он был для меня единственным близким человеком, за исключением моих родителей. А той ночью он не только осквернил мое тело — он разбил всю мою жизнь.

Когда он проехал мимо, я крепко зажмурилась, стараясь удержать слезы. Как я собираюсь заставить его признаться в том, что он сделал, если одна только мысль о нем пугает меня? Как смогу я встретиться с ним лицом к лицу и не сбежать? Он был настолько сильнее меня, что мог легко взять верх. Он мог заморочить мне голову просьбами о прощении, обещаниями все исправить, а потом, без всякого предупреждения, снова изнасиловать меня. При этой мысли меня передернуло. Нужно было что-то, чтобы уравнять шансы. Что-то, что поможет мне управлять ситуацией. Он мог извиняться, просить прощения, и воспоминания обо всех этих годах, когда я любила его, могли смягчить мое сердце. Я могла отказаться от требования в публичном признании. Мне нужно было нечто напоминающее бы о том, что я должна быть сильной. И дало бы ему понять, что меня нельзя переубедить или просто заговорить мне зубы. И тут я вспомнила про черный пистолет отца, который хранился в его домашнем офисе, в сейфе позади его стола. Я знала, где он прячет ключ — он показал мне это место еще много лет назад, на тот случай, если я окажусь одна в доме и мне нужно будет защититься от кого-либо, кто попытается напасть на меня. «Вот оно! — поняла я. — Это единственная вещь, которая сделает меня сильнее Тайлера». Если у меня будет оружие, это будет напоминать мне о том, что ситуацией управляю я. Безо всякого сомнения это сделает меня хозяйкой положения.

Когда я убедилась, что он уехал, я подождала еще некоторое время, чтобы он оказался как можно дальше, потом выпрямилась и завела машину. Приехав в тренажерный зал, я приступила к работе, давая указания Дорис и другим моим клиентам, подбадривая, помогая принять нужное положение, если в этом возникала нужда. Но все это время я неотрывно думала о пистолете. Как я смогу стащить его из сейфа так, чтобы мой отец ничего не заметил? Как найду место, где нам с Тайлером никто не помешает? И меня грела мысль, что, когда у меня в руке окажется пистолет, я буду непобедима.

— Вы сегодня чем-то озабочены, — сказала Дорис, когда мы закончили ее занятия и я провожала ее в раздевалку.

— Прошу прощения, — отозвалась я. — Я все время думаю о своих экзаменах.

— Ммм, — скептически отреагировала Дорис. — Простите меня за то, что я лезу не в свое дело, дорогая, но меня беспокоит то, что вы так стремительно худеете. Вы совсем истаяли.

— Просто я принадлежу к тем людям, у которых очень быстрый метаболизм. — я улыбнулась радужно и фальшиво, надеясь, что так она быстрее поверит мне. — Я ем как сумасшедшая, но, когда я занята или испытываю стресс, фунты просто сваливаются с меня.

Я взглянула на свое тело, решив, что, несмотря на ребра, просвечивающие через кожу, нужно потерять еще как минимум десять фунтов. Я казалась себе отвратительной. Я ущипнула себя за живот, уверенная, что там размножаются маленькие клеточки жира, которые дразнят меня, когда я смотрюсь в зеркало.

Дорис наблюдала за мной, поджав губы, а в ее ярких синих глазах читалось сомнение.

— В таком случае вам следовало бы проконсультироваться со своим врачом, — сказала она, и я кивнула, зная, что она желает мне только добра. Но она не понимала, что еда стала для меня полем битвы, а каждый проглоченный кусок казался пулей, которую я вкладывала в свой рот. Каждый фунт, который я теряла, делал меня снова самой собой.

По дороге домой я размышляла над тем, как мне заставить Тайлера признаться. Тихий рассудительный голос шептал мне на ухо, что я схожу с ума, уверяя меня, что я должна сходить к Ванессе, которая поможет мне снова наладить свою жизнь и залечить душевные раны. Но внутри меня звучал более громкий голос. Это во мне говорила ярость при мысли о том, что Тайлеру все сойдет с рук. Если я позволю ему остаться безнаказанным, тем самым я дам ему молчаливое разрешение проделать то же самое с кем-то другим.

Мне срочно нужно было заполучить пистолет отца.

Заворачивая на подъездную аллею, ведущую к дому родителей, я заметила незнакомый синий седан, припаркованный рядом с моим обычным местом. Я решила, что это один из клиентов отца, которых он иногда приглашал в свой домашний офис подписать какие-нибудь бумаги. Я настороженно открыла боковую дверь и услышала голоса, доносившиеся из гостиной.

— Привет, дорогая, — сказал папа, поднимаясь с кушетки, на которой сидел рядом с мамой. — Познакомься с Лэрри.

Лэрри был высоким, костлявым мужчиной, одетым в синий костюм, который казался ему коротковатым, учитывая его длинные конечности. Он был абсолютно лысым, носил круглые очки без оправы, а его огромные мочки ушей торчали в стороны под странным углом.

— Привет, — сказала я, бросив сумочку на столешницу и скрестив руки на груди, размышляя над тем, что появление в доме незнакомого человека не грозит ничем хорошим. Он был очередным психоаналитиком? Может быть, детективом? Неужели у родителей хватило наглости пригласить полицию к нам домой, раз уж я отказывалась сама идти туда?

— Рад познакомиться с вами, Эмбер, — сказал Лэрри, вставая с кушетки, подходя ко мне и протягивая ладонь. Я быстро пожала ее, а потом снова скрестила руки на груди.

— Почему бы тебе не присоединиться к нам? — спросила мама. Она все еще сидела на кушетке, повернув голову ко мне. Ее глаза были красными, и я поняла, что она только что плакала.

Я перевела взгляд с нее на отца, а потом на Лэрри и покачала головой.

— Мне нужно принять душ, — сказала я. — А потом позаниматься.

— Эмбер, пожалуйста, — вмешался отец. — Это может подождать. Мы специально пригласили Лэрри, чтобы он поговорил с тобой.

— Не спросив моего мнения? — со злостью спросила я. — Я уже говорила, что не хочу разговаривать с полицией.

— Я не из полиции, — сказал Лэрри. Его голос был тихим и спокойным. — Я адвокат, и я представлял в суде интересы других женщин, оказавшихся в таком же, как и вы, положении. Это моя специализация.

— Вы все рассказали ему? — я со злостью посмотрела на родителей. Меня возмутило то, что они обсуждали за моей спиной, да еще с незнакомым человеком, что сделал со мной Тайлер. Я была в ярости, потому что, когда Лэрри смотрел на меня сейчас, он представлял, как мое платье было задрано до талии, а Тайлер лежал сверху, не давая мне встать.

— Просто выслушай его, — умоляющим тоном сказал отец. — Тебе ничего не нужно будет говорить. Просто послушай.

— Ладно, — ответила я, присев на маленький табурет, стоявший рядом со столом.

— Не будь такой грубой, Эмбер, — упрекнула меня мама. — Иди сядь рядом с нами.

— Все нормально, — сказал Лэрри.

Он остался стоять, прислонившись к спинке кушетки, засунув руки в карманы брюк и скрестив ноги. Я видела полоску бледной кожи над полосатыми желто-синими носками. И я подумала, что лучше бы его профессиональные навыки превосходили его странный выбор в одежде. Он мгновение смотрел на меня, потом заговорил:

— Ваши родители рассказали о том, что произошло с вами в июле. И что вы решили не обращаться в полицию. Учитывая обстоятельства, не могу сказать, что виню вас за это.

Я приподняла бровь, и мое внимание было сразу привлечено к нему, потому что он подтвердил то, что я считала правильным.

— К несчастью, наша судебная система, какой она является в настоящий момент, по большей части ничем не может помочь жертвам насилия. Обычно прямых доказательств при таких обстоятельствах почти не существует, так что оснований арестовать насильника и уж тем более посадить его за решетку катастрофически не хватает.

— И я сама в этом виновата, правда? Потому что не отправилась прямиком в больницу, чтобы провести обследование и получить заключение? — ощетинилась я моментально.

— Эмбер… — начала было мама, но Лэрри поднял руку, останавливая ее.

— Я имел в виду не это, — сказал он. — Я просто объяснил, что в большинстве случаев практически невозможно осудить насильника, чтобы он отсидел какой-то срок за свое преступление. Это отвратительно, но, к сожалению, дела обстоят именно так. — Он поправил очки. — Но это не означает, что не существуют другие способы привлечь внимание общественности к тому, какой он человек.

— Какие другие способы? — насторожилась я.

— Вы можете подать иск в гражданский суд. И нам нужно будет лишь представить свидетельства того, что он изнасиловал вас, в то время как в уголовном суде необходимо будет доказать, что не существует ни малейших сомнений в том, что он сделал это. Вам все равно придется дать показания о случившемся, но независимо от того, выиграем мы этот процесс или нет, его имя, во всяком случае, будет связано с обвинением в изнасиловании. Люди буду знать, что он сделал, а все другие женщины будут предупреждены, что он может обойтись так же и с ними. Он, возможно, не попадет за решетку, но некоторое подобие правосудия все-таки свершится.

Услышав его заключительную фразу, я не удержалась и резко рассмеялась.

— Итак, вы хотите, чтобы меня потащили в гражданский суд для дачи показаний? — Я покачала головой. — Ни за что. Я читала о других женщинах, которые так поступили. А заканчивалось все тем, что в суде осуждали ее бывших бойфрендов, всю ее интимную жизнь вместо того, чтобы заняться самим насильником. Он был «хорошим парнем», который совершил глупую ошибку, а женщину тут же производили в шлюхи, которые сначала раздвигают ноги, а потом жалеют об этом.

Я видела, что мои родители слегка поморщились, и мне было жаль расстраивать их, но, если моя теперешняя речь шокировала их, я могла лишь представить, что́ они почувствуют, когда адвокат Тайлера разыщет и вызовет в качестве свидетелей целую вереницу мужчин, которых я затаскивала в темные аллеи за последнее несколько месяцев. Я представила себе этих мужчин стоящими на месте свидетелей и описывающими, как я прижимала их к стене и расстегивала их брюки. И как я никогда не спрашивала имен. Я представила себе, как я расскажу присяжным, что каждую ночь, возвращаясь из бара, я смотрела на себя в зеркало и повторяла те же слова, которые говорила о себе в юности. «Ты омерзительная, ты отвратительная, ты жирная». За исключением того, что теперь я еще добавляла «ты шлюха».

— Тебя беспокоит, что подумает об этом Дэниэл? — спросила мама, и сердце сжалось у меня в груди, когда я осознала, что если я приведу свой план в действие, если найду способ заставить Тайлера признаться, Дэниэл прочтет об этом в газетах и будет знать, что случилось со мной. Он поймет истинную причину, по которой я разорвала нашу помолвку. Я представила, как он вспоминает наше первое свидание, когда я беззастенчиво затащила его в свою квартиру и в свою постель. И я не сомневалась, что он придет к выводу, что еще тогда должен был понять, какой я была — ведь порядочные женщины, на которых мужчины хотят жениться, не раздвигают ноги в первое же свидание. И я представила, как он будет благодарен судьбе за то, что избавился от меня.

— Дэниэл здесь совершенно ни при чем, — солгала я. — Я уже несколько месяцев не получала от него известий.

Я не стала говорить, что по нескольку раз на дню проверяла телефон в надежде получить от него сообщение. И я не стала рассказывать, что всякий раз, затаскивая мужчину в темную аллею, я чувствовала себя так, словно Дэниэл стоит там и наблюдает, презирая меня и испытывая отвращение при мысли, что когда-то касался меня.

— А Дэниэл?.. — спросил Лэрри, переводя взгляд с мамы на меня.

— Жених Эмбер, — сказал отец.

— Бывший жених, — поправила я его.

— Вы были помолвлены в то время, когда это случилось? — поинтересовался Лэрри.

Я кивнула.

— Он захочет дать показания в вашу пользу? — снова спросил Лэрри.

— Нет, — сказала я, в то время как мои родители хором сказали «да». Я встала со стула.

— Послушайте, мне очень жаль, но нам нечего больше обсуждать. Никто не будет давать никаких показаний. Я не хочу всего этого.

— Родная, пожалуйста, — взмолилась мама. — Ты должна что-нибудь предпринять.

— Нет, — ответила я. — Я не должна.

Я посмотрела на Лэрри:

— Простите, что вам пришлось потратить так много времени.

И, не дожидаясь его ответа, я вышла из кухни, прошла по коридору и поднялась к себе на второй этаж. Родители не имели представления о том, что я задумала. Они не подозревали, что я планирую заставить Тайлера признаться в том, что он сделал. И это поможет мне избежать постыдных разоблачений, не говоря уже о том, что не понадобятся немалые деньги, чтобы выдвинуть против него обвинение. И я не могла посвятить в свой план родителей, потому что они постараются остановить меня. Им хотелось верить, что существует какой-либо способ, которым я могла бы воспользоваться, чтобы разоблачить его. Но я знала, что только его признание будет единственным аргументом для системы, которая всегда обвиняла женщин за мужские грехи. И его признание избавит от того, что именно я окажусь крайней.

Мне будет больно, и этой боли мне не избежать. Но я должна была верить, что признания Тайлера окончательно и бесповоротно избавят меня от боли и стыда, которые справедливо целиком и полностью лягут на его плечи. Он должен страдать, и если система правосудия не сможет этого добиться, это сделаю я.

Тайлер

Несколько недель после того, как я увидел в баре Эмбер, я провел немало времени, размышляя над тем, что сказал мне отец в тот вечер. Я то приходил к согласию с отцом, что Эмбер была виновата в той же степени, что и я, то считал его мнение о биологически неотвратимом влечении между мужчинами и женщинами совершенной чепухой. Хотя эти убеждения позволяли ему многие годы обращаться с женщинами, как с грязью. Но я не мог отрицать, что испытывал облегчение от того, что хотя бы один человек был на моей стороне. Особенно в холодный ноябрьский вечер, когда я вылез из своей машины и направился к станции, чтобы заступить на дежурство. У меня давно уже закончились таблетки валиума, и, хотя я знал, что взял не такое уж и большое количество из сумки той сумасшедшей матери, чтобы стать физически зависимым от них, я все еще страстно мечтал о состоянии душевного спокойствия, которое они мне дарили. Я часто размышлял о том, где мог бы раздобыть их — у психотерапевта или из наших собственных запасов в дорожной аптечке. Но ни один вариант не был безупречным. Если я обращусь к врачу, в мой страховой полис будет вписано, что я страдаю приступами тревожного расстройства, и тогда возникнет угроза потери работы. Если я буду время от времени брать пару таблеток из наших собственных запасов, мой напарник непременно заметит это, когда будет проводить инвентаризацию. Так что все это было слишком сложно, и удача была не на моей стороне. Придется найти другой способ справиться с этой проблемой.

Дрожа на холодном осеннем ветру, я поздоровался с несколькими пожарными при входе в гараж, где, как я подозревал, мой напарник проверял, чтобы все необходимые медикаменты были на своих местах. И в самом деле, обойдя машину, я увидел, что задние двери открыты и Мейсон сидит с планшетом на коленях, делая опись всех лекарств.

— Привет, — поздоровался я. — Тебе помочь?

— Спасибо, но я справлюсь сам, — ответил он холодным тоном, каким разговаривал со мной уже несколько месяцев.

— Ты уверен?

— Вполне. — Он повесил планшет на его обычное место позади сиденья водителя, а потом посмотрел на меня. — У тебя найдется минута пойти поговорить с нашим капитаном?

— Ну конечно, — сказал я, чувствуя, как внезапно сжалось мое сердце. — А в чем дело?

— Я предпочел бы обсудить это с ним, — ответил Мейсон, вылезая из машины и закрывая за собой двери. — Он ждет нас.

«Это плохой знак», — подумал я, поднимаясь следом за ним по ступеням в кабинет капитана, расположенный рядом с кухней, где околачивались почти все, дежурившие в эту ночь.

«Доложил ли ему Мейсон о том, что случилось на вечеринке? Получу ли я черную метку за недостойное поведение? Потеряю ли я работу?»

Мейсон открыл дверь в офис, и капитан Дункан, сидевший за огромным дубовым рабочим столом, поздоровался с нами.

— Садитесь, — сказал он, рассеянно накручивая на палец один из своих длинных усов. Помимо бровей, это были единственные волосы на его голове. Розовая лысина отражала свет флуоресцентных ламп, висевших над нами. Форма капитана была идеально отглаженной. Он как-то сказал нам, что его жена очень гордится тем, что стрелки на его брюках были идеально прямыми.

Мейсон и я сели, причем напарник отодвинул свой стул от моего на несколько дюймов. В такой маленькой комнатке этот жест казался особенно значительным.

— Итак, Хикс, — сказал капитан Дункан, — я должен сообщить тебе, что Мейсон подал прошение о переводе его на другую станцию.

— Что? — спросил я, переводя взгляд на своего сослуживца. Я знал, что в последнее время наши отношения были натянутыми, но я полагал, что со временем это пройдет и все вернется на круги своя.

Мейсон не смотрел на меня. Он сидел, выпрямившись на стуле, и не сводил глаз с капитана.

— Я знаю, это очень тяжело, когда партнерские отношения не складываются, — сказал капитан Дункан. — Но такое случается, и нам приходится учиться на своих ошибках. — Он посмотрел на Мейсона. — Мне очень жаль расставаться с тобой, но я официально оформил твой запрос. И как только освободится подходящее место, ты сможешь занять его.

— Спасибо, сэр, — сказал Мейсон.

— Подождите, — не выдержал я. — А мое мнение играет какую-нибудь роль?

— Нет, не играет. Точно так, же как и Мейсон не имел бы полномочий что-либо предпринять, если бы ты принял такое же решение. — Капитан Дункан сделал паузу, глядя то на одного из нас, то на другого. — Я не собираюсь разбираться с вашими проблемами, ясно? Вы сможете мирно работать все оставшееся время?

— Конечно, сэр, — ответил Мейсон.

Капитан посмотрел на меня:

— Хикс?

Я кивнул, сжав челюсти.

— Вот и хорошо, — сказал капитан Дункан.

Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но рация, находившаяся у него за спиной, ожила. Поступило сообщение о том, что на углу Элдридж и Меридан произошла авария, и все свободные бригады должны немедленно выехать на место происшествия. — Вы сами слышали, — сказал капитан, указывая на дверь. — Отправляйтесь туда.

Мы с Мейсоном поспешно вернулись в гараж и сели в наш автомобиль. Пока Мейсон настраивал на крыше проблесковый маячок и включал сирену, я успел сообщить диспетчеру, что мы отправляемся к месту аварии.

Атмосфера в машине была напряженная, чтобы не сказать больше.

— Я действительно так уж плох? — спросил я, глядя перед собой.

— Я не думаю, что нам стоит говорить об этом сейчас, — заметил Мейсон.

— Я видел Эмбер в баре Ройял несколько недель назад. Она обнималась в темном коридоре с каким-то омерзительным старым типом. — Мейсон промолчал, поэтому я продолжил: — И я никак не могу понять, как девушка, которая всем телом прижимается к своему лучшему другу, целует его и идет с ним в спальню на вечеринке, очень скоро подцепляет в баре незнакомца, и все это время она помолвлена с другим парнем. Как можно после этого назвать случившееся между нами изнасилованием?

— Слушай, парень, — сказал Мейсон, метнув на меня взгляд своих темных горящих глаз, — ты не захочешь говорить со мной об этом.

— Нет, захочу, — упрямо ответил я. — Давай говорить серьезно. Как мужчина, по-твоему, должен реагировать на то, что девушка заводит его, явно дает ему понять, что хочет переспать с ним, а потом думает отделаться от него, внезапно изменив свои намерения в последнюю минуту? И если она сейчас шатается по барам, изменяя Дэниэлу и путаясь с незнакомыми мужчинами, она не может быть той девушкой, которой я ее считал. И она не может быть той девушкой, какой считал ее ты.

Я был в отчаянии. Если я смогу убедить Мейсона согласиться со мной, признать, что Эмбер была также виновата в том, что произошло той ночью, я, возможно, смогу жить в мире с самим собой.

Мейсон резко повернул руль, объезжая машины, которые не сворачивали с нашего пути.

— Это говоришь ты или твой отец? — спросил он. — Потому что ты рассуждаешь, как тупой первокурсник, пытающийся оправдать свое поведение тем, что воспользовался случаем и трахнул распутную девку.

— О чем ты, черт возьми, говоришь?

— Поищи в гугле, — резко сказал Мейсон, продолжая пробираться сквозь забитые машинами улицы. — Забудь на одну чертову минуту о себе и получи хотя бы начальные сведения о том, что такое изнасилование. И, к твоему сведению, большей частью это выглядит именно так, как это произошло между тобой и Эмбер. Мне глубоко наплевать, с кем она путается в баре или помолвлена она с Дэниэлом или нет. Факт остается фактом — она просила тебя остановиться, а ты все равно трахнул ее. Это и есть определение изнасилования. Вот в чем ты виноват, и то, что ты не хочешь в этом признаться, заставляет меня убраться от тебя к чертям подальше. У меня растет дочь, парень. И если какой-нибудь подонок сделает с ней то, что ты сделал с Эмбер, я не просто разобью ему морду. Я убью его. — Он сделал паузу, тяжело дыша, а потом снова заговорил: — Меня тошнит от тебя.

При этих словах Мейсона у меня на глаза навернулись слезы, и я отвернулся к окну, часто заморгав, чтобы прогнать их. После Эмбер Мейсон был моим ближайшим другом, и, услышав, как он отзывается обо мне, узнав, какое глубокое отвращение он стал испытывать ко мне, я почувствовал, что моя голова сейчас расколется. Я слышал одновременно голоса моего отца и Мейсона, при этом каждый старался быть услышанным, и каждый говорил противоположные вещи. И я не знал, кому мне верить.

Когда мы подъехали к месту происшествия, мой пульс уже был запредельным, а сердце стучало в груди, как отбойный молоток. Мы выскочили из машины и побежали к задним дверям, чтобы схватить наше оборудование и медикаменты. Я принялся за свою работу, проверяя жизненные показатели пострадавшего. К счастью, это было лишь легкое столкновение, и никто серьезно не пострадал. Иначе я не смог бы справиться со своей работой в том состоянии, в котором сейчас находился.

Остальную часть смены мы с Мейсоном почти не разговаривали — только в тех случаях, когда это было необходимо по работе. Его слова «меня тошнит от тебя» все еще стояли между нами. Может быть, он был прав? Может быть, мой отец был всего лишь развращенным негодяем, а я хватался за соломинку, спрашивая у него совета. Может быть, мое желание свалить вину на Эмбер было единственным способом убедить себя, что я не сделал ничего плохого? Может быть, я должен признаться в том, что я сделал, чтобы иметь возможность вернуться к прежней жизни?

Но меня тут же охватил ужас, когда я представил, что будет дальше. Я уже видел, как меня допрашивают в полиции, а потом, надев на меня наручники и оранжевую арестантскую робу, запирают в камере. Я подумал о том, что потеряю работу, репутацию — все, чего я сумел добиться за последние несколько лет. И я знал, что, невзирая на то, что я уже потерял, невзирая на то, что Мейсон скоро исчезнет из моей жизни, как уже исчезла Эмбер, я не готов был пожертвовать собой. У меня могли быть сомнения, я готов был признать, что отчасти виноват в том, что случилось той ночью, но виноват был не я один.

Мейсон уже ушел домой, когда я, взяв свою сумку, вышел на стоянку. Было уже поздно, за полночь, и на улице похолодало по сравнению с тем, что было, когда я заступил на смену. Я сунул руки в карманы пальто и направился к парковке. И вдруг я замер на месте, увидев Эмбер. Она стояла рядом с моей машиной, тоже засунув руки в карманы пальто.

— Нам нужно поговорить, — сказала она, и я кивнул, в надежде, что она передумала и пришла сюда, чтобы помириться.

Я очень хотел верить в это, подходя к двери со стороны водителя и садясь в машину. Я хотел верить в это, когда она присоединилась ко мне, захлопнув пассажирскую дверь. «Мы сможем разрешить эту проблему», — подумал я, все еще надеясь, что в конце концов после всего случившегося наша дружба победит. Я верил, что она все еще может любить меня. До того момента, когда она достала пистолет.

Эмбер

Когда мы с Тайлером наконец подъезжаем к загородному домику, на улице почти рассвело. Лавандово-серое небо с мерцающими кое-где звездами нависает над нами, пока мы идем по тропинке между засыпанными снегом вечнозелеными деревьями. Я слышу шум реки, которая находится всего в тридцати футах от нас. Когда я была маленькой, то целый год мечтала о том, как мы приедем сюда, и я засну под этот звук. Мама называла его природной колыбельной. Но сейчас он меня не успокаивает.

После того как мы входим в дом и включаем единственную лампу, я направляю пистолет на Тайлера и приказываю сесть на кушетку, накрытую клетчатым пледом. Воздух в доме холодный и душный. На полу вокруг нас разбросаны мышеловки, некоторые уже сделавшие свое дело. Я стараюсь не смотреть на неподвижных грызунов. Пытаюсь притвориться, что не чувствую запаха смерти.

— Итак, мы здесь, — говорит Тайлер, подчиняясь моему приказу. — И что дальше?

Я получаю огромное удовольствие от того, что в его голосе слышится дрожь, но беда в том, что я не знаю, что делать дальше. Мои планы ограничивались тем, чтобы заманить его в летний домик. Я хочу, чтобы он сознался. Мне необходимо услышать из его уст слова: «Я изнасиловал тебя». Но я не знаю, как этого добиться. Я подумываю, не приставить ли пистолет ему к виску и не заставить ли его рассказать с мельчайшими подробностями о том, как он напал на меня.

— Помнишь, как ты впервые приехал сюда? — вместо этого спрашиваю я, вспоминая то лето, когда я готовилась поступить в колледж.

Даже несмотря на то, что первые девять месяцев нашей дружбы мы учились в разных школах, мы сблизились во время долгих осенних и зимних вечеров, проведенных за нашим обеденным столом. И во время уик-эндов, когда мы смотрели фильмы ужасов в его доме, потому что моя мама запрещала их смотреть. Развод его родителей был окончательно оформлен весной, и мои мама с папой решили пригласить Лиз и Тайлера провести в июле недельный отпуск в нашем загородном доме. Мы упаковали несколько ящиков со льдом и пластиковые пакеты с едой, уложив в багажники машин еще и спальные мешки, надувные лодки, чтобы спускаться в них по течению реки, и разные игры, в которые мы могли бы поиграть. Тайлер и я ехали в машине моих родителей, а Лиз следовала за нами. Они оба и раньше отправлялись в похожие походы. Но никогда еще не оказывались так далеко от цивилизации.

— Конечно, помню, — отвечает Тайлер. — Ты брала меня с собой в походы по лесу и учила ловить рыбу.

— И еще я учила тебя, как спускаться по реке.

— И ты чуть не утонула, — мягко сказал Тайлер.

И я знаю, что мы оба думаем о том дне, когда моя черная лодка внезапно перевернулась и я попала в водоворот рядом с огромной отвесной скалой. Я помню, как изо всех сил старалась вырваться из затягивающего меня вниз сильного течения. Но мне это не удавалось, и Тайлер одной рукой ухватился за упавшее дерево, а другой ухитрился схватить меня за руку и вытащить из воды.

— Ты спас меня, — говорю я, и на моих глазах выступают слезы.

Воспоминания о таких моментах в нашей дружбе лишь усугубляют весь ужас того, что он сделал в июле. Это только делало еще более ужасным его предательство, усиливало мою боль и заставляло меня чувствовать, что я никогда больше не смогу доверять ни одному мужчине. Тайлер, бывший моим другом столько лет, являлся прямой противоположностью насильнику, каким он стал. По большей части мой мозг был не в состоянии смириться с этим несоответствием. Это сводило меня с ума. То я думала о том, как близки мы были, как часто он поддерживал меня, отказываясь покинуть меня вместе со всеми остальными. То меня приводило в ужас воспоминание о его теле, придавившем меня, о запахе алкоголя, исходившем от него, и об острой боли, которую доставляли мне движения его бедер. Я никак не могла совместить две версии одного и того же человека. Мой мозг упорно твердил, что это не могло быть действительностью.

— Иногда я думаю, что это ты спасла меня, — говорит он. В его зеленых глазах отражается свет от лампы, стоящей на столе рядом с кушеткой.

— Ты это о чем? — спрашиваю я, мгновенно забывая о ярости, которую испытывала при воспоминании о той ночи. — Это ты вытащил меня из воды.

— Я не про реку, — уточняет он. — Я говорю о том, как ты подошла ко мне и села рядом во время той вашей вечеринки, когда отец бросил меня в бассейн. То, что ты стала моим другом, во многих отношениях спасло меня.

Коротко рассмеявшись, я сажусь в кресло-качалку напротив него и кладу пистолет себе на колени.

— У тебя чертовски удивительный способ выражать свою благодарность.

— Я знаю, — говорит он. — Пожалуйста, поверь мне. Я знаю, как безобразно я вел себя. Но ты должна верить, что я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Это ты просто так говоришь. А я буду продолжать говорить: то, что ты хотел сделать, совсем не важно. Важно то, что ты сделал. А ты изнасиловал меня, Тайлер. Так что скажи это. Просто признайся в этом, и тогда мне не нужно будет стрелять в тебя.

Я стараюсь казаться сильной, опасаясь, что он раскусит мой блеф. Я не знаю, хватит ли мне смелости нажать на курок. И я не знаю, смогу ли я выполнить свою угрозу.

— Ты не станешь стрелять в меня, — говорит Тайлер, но в его голосе слышится нотка неуверенности. Он испытывает меня, пытаясь решить, сможет ли выйти победителем в этой битве характеров.

— Откуда у тебя такая уверенность? — спрашиваю я, глядя ему в глаза и поглаживая свободной рукой холодную сталь пистолета. Одним движением большого пальца я снимаю предохранитель и с вызовом смотрю на него, словно говоря: «Ну же, давай, испытай меня!»

— Потому что ты не такая, — отвечает Тайлер. — Единственный человек, которому ты можешь причинить боль, — это ты сама.

— Пошел к черту, — шепчу я, отлично понимая, что он имеет в виду те годы, когда я морила себя голодом, точно так же как стала делать это сейчас, после той ночи, когда он увел меня в спальню и пригвоздил к кровати. Ограничение в еде было для меня актом самозащиты, лучшим способом почувствовать себя сильной посреди бушующего урагана. С июля я похудела на двадцать шесть фунтов, и мой вес снова стал выражаться двузначными числами. Прежние привычки вернулись и приняли меня в свои до боли знакомые объятия.

— С твоим сердцем все в порядке? — спрашивает Тайлер. — Учитывая, насколько ты похудела?

— Перестань притворяться, что тебя это интересует хоть в малейшей степени. — Мой голос звучит на октаву выше, чем обычно, и я уже на грани крика. — Все, что ты сейчас говоришь, ничего не изменит, кроме твоего признания того, что ты сделал.

— Что мы оба сделали, Эмбер, — говорит Тайлер. — Не забывай, насколько ты сама была пьяна. И не забывай, что ты первая поцеловала меня.

Его речь по-прежнему звучит мягко, но в ней слышится явный вызов, и это только усиливает мою ярость. Когда мы садились в машину, он сказал, что ему очень жаль, сказал, что ненавидит себя за то, что причинил мне боль. А теперь он намеревается обвинять меня? Да будь он проклят!

— Поцелуй не давал тебе разрешения заняться со мной сексом! Я просила тебя подождать! Я просила тебя остановиться! А ты попросту проигнорировал меня!

Я снова поднимаю пистолет и направляю на него. Мои пальцы дрожат так сильно, что приходится держать рукоятку обеими руками.

— Ты поранил меня до крови! И покрыл все мое тело синяками! Я не могла пошевельнуться, не вспоминая при этом, что ты сделал. Черт возьми, Тайлер, просто признайся! Признайся и пообещай, что ты расскажешь все в полиции! Что ты сам сдашься им! Это единственное, что я прошу тебя сделать!

— Мне очень жаль, — говорит он. — Но я не могу этого сделать. Я потеряю работу. Я потеряю все.

— А как насчет того, что потеряла я? — Я встаю с кресла, вытянув руки перед собой и крепко держа в них пистолет. — Тебе на это глубоко начхать, ведь так? Ты думаешь только о себе. Что может случиться с тобой. — Мне становится трудно дышать: я чувствую, как мое сердце начинает трепетать, и внезапно прихожу в ужас, что у меня может снова случиться приступ.

Но мне в голову тут же приходит мысль, что я уже зашла достаточно далеко, поборола слишком много препятствий, чтобы вот так просто взять и сдаться. Меня снова охватывает решимость. Я собираюсь восстановить справедливость. — Знаешь что, Тайлер? Ты говоришь в точности как твой отец. Как эгоцентричный, самовлюбленный ублюдок и насильник.

Он на мгновение закрывает глаза, и я отлично знаю, что ударила его по самому больному месту. «Отлично, — думаю я. — Я хочу причинить тебе боль. Я хочу, чтобы эта боль была такой сильной, чтобы ты думал, будто уже умираешь». Он только что сказал, что я не смогу застрелить его. Но в моей душе бушует такая боль и ненависть, что я чувствую себя способной на все, лишь бы заставить его сказать правду.

— Должен же быть какой-нибудь другой выход, — говорит он, явно стараясь изо всех сил казаться спокойным.

— Его нет, — отвечаю я, взводя курок. — Признай, что ты сделал. Скажи это. Пообещай, что пойдешь в полицию.

Если он откажется, мне останется только один выход. Один способ заставить его заплатить.

— Эмбер, я не могу. Ты должна понять. Если ты остановишься…

— Так же, как той ночью остановился ты?

Я делаю шаг вперед, и он замирает, понимая свою ошибку.

— Мы сможем найти другое решение. — Он тоже встает, и я чувствую, что он хочет поближе подобраться ко мне в надежде найти способ отнять у меня оружие.

— Нет, — отвечаю я, изо всех сил сжимая в руках пистолет. Учитывая, что я сняла его с предохранителя, достаточно лишь нервного движения пальца, чтобы он выстрелил. — Сядь на место. Немедленно!

Но он стоит, не шелохнувшись. Только его взгляд направлен то на мое лицо, то на мои руки. Я вижу большую голубую вену, пульсирующую на его шее. На лбу у него выступили капли пота, но он отказывается подчиниться. Я чувствую себя разъяренной.

— Ты не станешь стрелять в меня, — снова говорит он. — Отдай мне пистолет, Эмбер. Достаточно этих игр. Ты не сможешь доказать, что я принудил тебя к чему-то. Если бы ты могла это сделать, в настоящий момент я был бы уже под арестом. То, что ты привезла меня сюда, было ошибкой. И если ты сейчас остановишься, если мы просто сядем в машину и поедем домой, я не стану заявлять в полицию.

— Заявлять о чем? — с издевкой спрашиваю я, занимая позицию, как учил меня отец, когда я поступила в колледж.

«Лучше всего помогают получить контроль над ситуацией сильные ноги и натренированное крепкое тело», — сказал он мне тогда, и хотя я не верила, что мне когда-нибудь пригодится его совет, я тем не менее не забыла его.

— О том, что ты похитила меня, — говорит Тайлер, делая еще один шаг в мою сторону. Теперь мы находимся на расстоянии всего шести футов друг от друга. — Причем под дулом пистолета. — Он делает паузу и внимательно смотрит на меня. — Я полагаю, это потянет на больший срок, чем за изнасилование.

Когда я слышу, как он предполагает, что посадят меня, а не его, я взрываюсь от ярости, теряя остатки самообладания. Это не тот Тайлер, который сидел рядом с моей кроватью в больнице, помогая мне снова найти выход из того ада, в котором я очутилась. И это не тот Тайлер, который спас меня, когда я тонула. Тот Тайлер исчез навсегда, когда стащил с меня трусики и с такой силой вонзился в меня, что из меня потекла кровь. Этот Тайлер, который стоит передо мною, казался воплощением зла, мстительным и чудовищным двойником того парня, который когда-то был моим лучшим другом.

Осознав это, я встречаю его напряженный взгляд, и в этот момент все меняется. Мое дыхание замедляется, а тело расслабляется. Я больше не испытываю страха. Или неуверенности. Я становлюсь спокойной и исполненной решимости. Я в точности знаю, что произойдет дальше.

— Пошел ты к черту, — говорю я.

И когда он кидается ко мне, вытянув перед собой руки, я кладу палец на курок и, прицелившись, стреляю.

Тайлер

Пуля из пистолета Эмбер разрывает мое правое плечо, и я с болезненным возгласом падаю на пыльный пол. Воздух наполнен едким запахом пороха. Боль от раны невыносима — она прожигает меня насквозь, и мой мозг не в состоянии осознать случившееся. Я не могу даже пошевелиться.

— Сучка, — говорю я сквозь сжатые губы. Она выстрелила в меня. Моя лучшая подруга сделала то, во что я не мог до сих пор поверить. Я лежу на левом боку, испытывая невыносимую боль, но кое-как ухитряюсь дотянуться левой рукой до раненого плеча, зная, что мне нужно немедленно остановить кровь.

— Скажи это, — говорит Эмбер, стоя надо мной и все еще держа в руках пистолет. Признайся в том, что ты сделал. Пообещай, что пойдешь в полицию.

Она похожа на заводную куклу, призрачное создание из фильма ужасов, повторяющее одни и те же слова снова и снова.

Я закрываю глаза. Моя дельтовидная мышца горит огнем; я чувствую, как кровь стекает по моей спине, и надеюсь, что это означает, что пуля не застряла где-то внутри плеча, разрывая мои связки. Возможно, все будет в порядке, если она прошла навылет, хотя при этом она все равно могла раздробить кость. Вероятно, я долго не смогу оправиться от нервного потрясения, а может быть, и останусь калекой.

— Отвечай мне! — кричит Эмбер. — Скажи мне, что сделаешь все, чего я требую, и я прямо сейчас отвезу тебя в больницу!

— Сначала… достань аптечку… из моей машины, — с трудом говорю я, стараясь игнорировать тот факт, что жар от раны распространяется по всему телу. От металлического запаха собственной крови меня тошнит. Я ощущаю его даже в глубине горла.

— Нет!

— Эмбер, пожалуйста! — Я стараюсь говорить коротко и медленно, пытаясь глубоко дышать, чтобы контролировать боль. — По крайней мере… дай мне что-нибудь… полотенце или плед… что угодно, что поможет остановить кровь.

— Почему я должна это делать? — спрашивает она. — Ты можешь не видеть моих ран, Тайлер, но ты первый хотел убить меня.

«Наверное, у нее что-то случилось с головой», — думаю я. Та Эмбер, которую я знал, никогда не нажала бы на курок. Я старался быть предельно спокойным с того момента, когда мы сели в мою машину у станции. Я не хотел усугублять ситуацию, бросая ей вызов. Я не хотел еще больше усложнить положение моей тревожностью. Но когда мы приехали на место, я решил сменить тактику. Я думал, что смогу напугать ее. Я думал, что смогу убедить ее сдаться и отпустить меня.

— Мне жаль, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Я никогда…

— Если ты еще хоть раз скажешь, Тайлер, что не хотел причинить мне боль, клянусь Богом, я выстрелю тебе в голову.

Ее голос снова звучит спокойно. «Слишком спокойно, — думаю я. — Я никогда раньше не видел ее такой. И я не имею представления, что она может сделать дальше». Я думаю о своем обучении. Как меня учили обращаться с психически нездоровыми людьми. «Дайте им понять, что они выиграли, — говорили всегда мои инструкторы. — Старайтесь не раздражать их и делайте вид, что вы на их стороне».

— Хорошо, — говорю я, глядя ей в глаза. Левой рукой я все еще зажимаю рану. — Я тебя понял. Но, пожалуйста… что-нибудь… чтобы остановить кровь.

— Нет, пока ты не пообещаешь сдаться.

Так в этом состоял ее план? Увезти меня в укромное место, а потом подстрелить, чтобы заставить признаться?

— Хорошо, — говорю я. Я скажу все, что она захочет услышать, лишь бы скорее покончить со всем этим.

— Ты пойдешь со мной в полицию? Ты скажешь им, что изнасиловал меня?

Я киваю, прикусив нижнюю губу, готовый сознаться в чем угодно, лишь бы уговорить ее помочь мне.

Она немного колеблется, а потом направляется в кухню, старательно обходя меня стороной, чтобы я не мог дотянуться до нее. Там она роется в нескольких шкафах и наконец возвращается с запечатанным пластиковым пакетом, наполненным кухонными полотенцами. Она подходит к тому месту, где я лежу, берет стопку полотенец и бросает их мне.

— Ты должен это сделать. — Ее голос звучит неожиданно уныло. Подавленно. — Ты должен признаться в том, что ты сделал.

Я отнимаю руку от плеча, пытаясь понять по ее виду, как много крови я потерял. Но это не так легко. Возможно, пуля повредила плечевую артерию, и если это так, мне нужно попасть в отделение неотложной помощи как можно быстрее. Я беру несколько полотенец и крепко прижимаю их к плечу, ухитрившись сесть на полу и прислониться к кушетке.

— Я знаю, — говорю я.

Меня беспокоит то, что я могу потерять сознание от боли. Но Эмбер никак не сможет донести меня до машины, поэтому я должен продержаться до того момента, когда мы с ней снова выедем на шоссе. Я смотрю на нее, стараясь, чтобы та ярость, которую я испытывал, не отразилась на моем лице.

— Мне все еще нужна аптечка первой помощи… из моего автомобиля…Там есть специальная гемостатическая марля… которая превратится в гель и… запечатает рану. Мне понадобится твоя помощь… чтобы наложить повязку.

— Мне следовало целиться прямо в сердце, — говорит она, но в этих словах уже нет прежней энергии.

— Эмбер, — говорю я. Мое дыхание все еще прерывистое. — Пожалуйста. Аптечку.

Она кивает, исчезает за входной дверью и через несколько минут возвращается с большой красной сумкой, которая была под сиденьем водителя. Это не был стандартный набор для скорой помощи. Я упаковал сумку сам теми же медикаментами, которые мы с Мейсоном использовали на работе. Эмбер бросает ее возле моих ног, и я замечаю, что у нее в руках больше нет пистолета. «Должен ли я ударить ее? — размышляю я. — Вырубить ее и попытаться добраться до машины? Смогу ли я просто оставить ее здесь?»

Я перебираю варианты, но понимаю, что не смогу сделать этого, во всяком случае, не в моем теперешнем состоянии. Я истеку кровью раньше, чем обойду холм и выйду на шоссе.

— Я не смогу сделать это… сам, — говорю я ей. — Ты сможешь найти гемостатическую марлю? Мне нужно, чтобы ты… освободила мое плечо.

Она снова кивает, берет сумку, подходит ко мне и присаживается на колени рядом. Мы не разговариваем, хотя я не удержался и несколько раз застонал, когда она разрывала мою сорочку и переворачивала меня на бок, освобождая рану. Покончив с этим, она садится на пятки, закрывает лицо ладонями и начинает плакать.

— Зачем ты это сделал, Тайлер? — спрашивает она, и в ее голосе звучит такая боль, что у меня внутри все переворачивается, а сердце словно пронзают кинжалы.

Она отнимает руки от лица и пристально смотрит на меня.

— Ты был моим самым лучшим другом. Ты единственный человек, на которого, как мне думалось, я могла рассчитывать, который всегда будет верить в меня, что бы ни случилось. А ты вдруг так обошелся со мной. Я не знала, что мне делать. Что сказать. Мне так отчаянно нужен был мой лучший друг, а я не могла поговорить с ним, потому что именно он причинил мне столько боли. — Она замолкает, чтобы вытереть слезы на глазах кусочком марли. — Ты сломал мне жизнь, Тайлер. Все, во что я верила, что думала о себе и о жизни, было разрушено в ту ночь. Я уже больше не знаю, кто я. Я не знаю, кто я, потому что теперь тебя нет рядом со мной, чтобы ты помог мне разобраться с этим.

Я открываю рот, чтобы ответить ей, но она качает головой.

— Нет, не нужно, — говорит она. — Тебе нечего сказать на это. И ничто не восстановит наших отношений. Но ты можешь признаться в том, что сделал. И ты никогда в жизни больше не поступишь так ни с кем другим. Пожалуйста, Тайлер, скажи правду.

Я смотрю на нее, сжав губы, и слушаю, как она говорит мне те же самые слова, которые сказал мне Мейсон всего пару месяцев назад. И я не могу не думать о том, что если Эмбер дошла до такого состояния, что готова была убить меня, значит, то, что я делал с ней в той кровати, было ужасным. Я слишком хорошо знаю, что именно раны, которые нельзя увидеть, вызывают самую мучительную боль. И эти потаенные раны никогда до конца не залечиваются, сколько бы лет ни прошло. Я думаю о тех таблетках, которые принимал, чтобы побороть свое чувство вины. А потом позволил себе успокоиться, посмотрев на все с точки зрения отца, которой он придерживался на протяжении многих лет, чтобы оправдать свое безобразное обращение с женщинами — обращение, которое всегда приводило меня в ужас. Внезапно меня затошнило, но не от того, что я был ранен, а от того, что осознал, что его насмешки и критические замечания в день вечеринки явились причиной моего поведения в ту ночь. И я вел себя, как он, еще задолго до этого, если быть честным с самим собой. Я использовал Уитни только для секса в течение многих месяцев, может быть, даже совратил ее в тот первый день, когда она пришла ко мне домой. И я ни на секунду не задумывался о ее молодости и уязвимости. Я так долго хотел Эмбер, что даже не обратил внимания на ее просьбу остановиться. В этот момент в моей голове звучал лишь голос отца, который говорил, что такая девушка, как она, никогда не захочет такого парня, как я. И я отчаянно хотел доказать ему, что он не прав. Я мог рассуждать на эти темы сколь угодно долго, но на самом деле Мейсон был прав, и слово «изнасилование» означало вступать в сексуальный контакт без согласия со стороны партнера, так что я определенно был насильником. Эмбер позволила мне многое до того момента, как я улегся на нее в той кровати. Она даже подзадоривала меня. Но она также просила меня подождать… остановиться. А я не послушал ее и все равно занялся с ней сексом. И после этого я был занят только тем, чтобы избавиться от чувства вины. Я хотел лишь одного — свалить вину на нее, чтобы не брать на себя ответственность.

Поэтому вместо того, чтобы ответить ей, я просто закрываю глаза и качаю головой. И начинаю плакать. Я так не плакал уже много лет. Я плачу, потому что знаю, что я виноват, и единственное, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину, — это сдаться в полицию. Плачу, потому что знаю, что даже если я сделаю это, я все равно потеряю Эмбер навсегда. И потеряю свою работу. Я могу даже попасть за решетку. И на всю жизнь за мной закрепится клеймо насильника, хотя я все еще не готов был примириться с этим словом по отношению к себе. Как сказал мне Мейсон наутро после того, как отвез домой Эмбер, мы видели это на нашей работе сотни раз — обычные, нормальные люди способны совершать чудовищные поступки. Пьяные водители, которые убивали других людей, все равно были убийцами, даже если у них не было таких намерений, когда они садились за руль. В их случае, а теперь и в моем, намерение ничего не значило. Значение имел только результат.

— Прости, — говорю я, и все мое тело дрожит от слез и от боли в плече. — Я ужасно виноват. Я расскажу всю правду, обещаю тебе. Я расскажу, что сделал. Как бы я хотел повернуть время вспять! Все, чего я хотел в этой жизни, — чтобы ты была счастлива. И я все испортил.

— Да, — мрачно отвечает она. — Ты все испортил.

Она вытирает глаза, поднимаясь с пола и помогая подняться мне. И смотрит на меня со смешанным выражением смятения, боли и страха.

— Скажи мне это сейчас, — говорит она, и я отлично понимаю, что она имеет в виду. Она хочет, чтобы я доказал ей, что исполню свое обещание, что я на самом деле отправлюсь в полицию и признаюсь в том, что совершил.

И хотя каждая клеточка моего мозга словно кричит «держи рот на замке», хотя я страстно жажду спрятаться за моими надуманными оправданиями, я не могу выдержать еще хотя бы минуту этого душераздирающего кошмара. Боль в плече — это пустяк по сравнению с болью, которая сжимает мне сердце, когда я смотрю на Эмбер и, наконец, говорю правду.

— Я изнасиловал тебя, — шепчу я, чувствуя, как мое тело сжимается, и сознавая, что вся моя жизнь теперь лежит в руинах, что мир, который я знал, теперь становится для меня недоступным.

Эмбер

Я не могла поверить, что на самом деле нажала на курок. Этот момент, да и вся ночь казались страшным сном, заполненным странными и мрачными сценами. Когда я уходила из офиса Ванессы в тот сентябрьский день, пытаясь решить, как наказать Тайлера, не вмешивая в это дело полицию, я и представить не могла, чем все закончится. Я думала, что пистолета в моей руке будет достаточно, чтобы вырвать у него признание. Я и представить не могла, что мне придется стрелять.

Но даже сейчас, после того как я увидела его истекающим кровью и плачущим, после того, как я услышала слова, которые, как я думала, помогут мне преодолеть боль, ничего не произошло. Мое тело все еще помнило его надругательство, и в голове все еще путались смятение, злость и горечь. Я смотрела на него и видела не только своего обидчика, но и мальчика, который держал меня за руку, когда я лежала на больничной койке и боролась за свою жизнь. Я видела неуклюжего подростка, который превратился в сильного и красивого мужчину. Видела человека, которого когда-то любила так же сильно, как теперь ненавидела. И в этом, как я понимала, крылась причина моего отчаяния. Эти два слова — насильник и друг, которыми можно было охарактеризовать Тайлера, будут всегда звучать диссонансом в моей голове.

— Пойдем, — наконец сказала я, гася единственную керосиновую лампу, которую зажгла, когда мы приехали. — Нам нужно доставить тебя в больницу.

Он кивнул и с гримасой боли поднялся на ноги. Мы вышли из домика в холодное утро, и я с наслаждением вдохнула свежий воздух, пахнущий влажной землей и соснами, окружавшими нас со всех сторон. Длинные изогнутые ветви слегка покачивались на легком ветру, словно руки дирижера, чьи музыканты исполняли медленную и прекрасную симфонию. Я отнесла аптечку наверх холма, где стояла машина, потом открыла пассажирскую дверь для Тайлера, который, медленно покачиваясь, брел позади меня, прижимая левую руку к обработанной ране. Я знала, что он испытывает невыносимую боль, но меня это радовало гораздо меньше, чем я рассчитывала.

«Не вздумай смягчиться, — подумала я. — После всего происшедшего не давай ему повода надеяться, что ему не придется пройти этот путь до конца».

Нам потребовалось больше часа, чтобы выехать с проселочной дороги на шоссе, ведущее в городок Монро, где, насколько мне было известно, находился ближайший пункт экстренной помощи. Как-то летом, задолго до того, как мы познакомились с Тайлером и его семьей, мои родители возили меня туда после того, как я поскользнулась на мокром камне и сломала руку. У меня мелькнула мысль заставить его помучиться еще немного, пока мы не вернемся в Беллингхэм, где я могла бы отвезти его в больницу Святого Иосифа, куда могла прийти полиция и выслушать его признания, пока он еще лежал в кровати. Я боялась, что, если дам ему слишком много времени для обдумывания ситуации, он может пойти на попятный, и вся эта тяжелая ночь будет потрачена впустую. Но, бросив взгляд на повязку, которой я обернула его рану, я поняла, что, несмотря на чудо-марлю, по ткани растекалось большое пятно ярко-красной крови. Ему срочно нужен был врач, и я панически боялась того, что может случиться, если Тайлер не получит помощи как можно быстрее. Как бы сильно я ни ненавидела Тайлера, как страстно ни хотела бы, чтобы он заплатил за все, я на самом деле не желала его смерти. Я хотела, чтобы он остался жив и всю жизнь страдал от последствий своего преступления. Я хотела, чтобы он всегда испытывал унижение и потерю, которые повлечет за собой его признание.

Всю дорогу Тайлер молчал; он лишь прислонился головой к стеклу и закрыл глаза, не переставая держать левой рукой поврежденное плечо. Он был бледен, быстро дышал, и его кожа была влажной. И когда я наконец остановилась у входа пункта экстренной помощи и выключила мотор, я первая нарушила молчание:

— Ты скажешь им, что это я стреляла в тебя?

Мое сердце выпрыгивало из груди. Я смотрела прямо перед собой, не в силах видеть его, и молча ждала ответа.

— Это был несчастный случай, — сказал Тайлер, и по тому, с каким трудом он произносил слова, я почувствовала, что его боль была нестерпимой. — Ты не знала, что пистолет заряжен. — Он, должно быть, почувствовал мою нерешительность, поэтому снова заговорил: — Не беспокойся. Я знаю, что нужно сказать.

Я кивнула головой, все еще не уверенная, что могу доверять ему, потом выскочила из машины и побежала к пункту неотложной помощи.

— Мой друг получил огнестрельную рану, — сказала я.

Голос дрожал, и женщина, сидевшая за столом регистратора, бросила на меня подозрительный взгляд, словно пытаясь решить, вызвать ли ей врача или службу безопасности. Я стояла затаив дыхание, пока она не кивнула и не подняла трубку телефона. Спустя мгновение появились мужчина и женщина, одетые в зеленые хирургические пижамы, везя перед собой каталку.

— Сюда, пожалуйста, — сказала я, ведя их за собой к машине, где, привалившись к двери, сидел Тайлер.

— Что случилось? — спросил мужчина, пока они вдвоем осторожно вытаскивали Тайлера с переднего сиденья.

Я напряглась и посмотрела на Тайлера, не зная, как он сможет отреагировать на этот вопрос.

«Он может с легкостью взять реванш, поменявшись со мной ролями, — подумала я. — Он может сказать им, что я похитила и пыталась застрелить его, и тогда вся эта сумасшедшая ночь, все мои страдания будут напрасными. Все может закончиться тем, что вместо него за решетку попаду я».

— Мы осматривали пистолет ее отца в летнем домике, — сказал Тайлер сквозь стиснутые зубы, издавая негромкие стоны, когда его перекладывали на каталку. — Мы не знали, что он был заряжен. Это был несчастный случай.

У меня вырвался вздох облегчения.

— Это правда? — скептически поинтересовалась женщина.

Я судорожно глотнула, размышляя над тем, могла ли она почувствовать, что он лжет. Не думала ли она, что он пытался напасть на меня и я выстрелила в него из чувства самообороны? Или что я просто выстрелила в него по какой-то другой причине?

— Да, — выдохнула я, и несмотря на то, что все мои нервы были напряжены до предела, мне удалось сказать это спокойно и с бесстрастным выражением лица.

— Мы должны сообщить об этом, — сказал мужчина, везя каталку к входу, в то время как я следовала за ними на расстоянии всего нескольких футов. — Дежурный регистратор, скорее всего, уже оповестил полицию. Таков у нас протокол.

— О’кей. — Я не знала, должна ли остаться с Тайлером или нужно ждать у стойки регистратора.

Мне не хотелось находиться в его обществе дольше, чем это было необходимо, но я беспокоилась о том, что он расскажет врачам или полиции, если меня не будет рядом. Я была на грани срыва и не могла думать ни о чем, кроме того, чтобы скорее доставить его в Беллингхэм, в полицейский участок, и убедиться, что он сделает признание.

Когда Тайлера вкатили в маленькую палату, женщина сказала, что они оба всего лишь санитары, а врач скоро будет здесь. Они начали проверять жизненные показатели Тайлера, его кровяное давление, и поставили капельницу. И они сняли марлю, которую я налепила ему на плечо, чтобы проверить состояние раны. Женщина записала наши имена на табличку, которую повесила в ногах его кровати.

Я старалась держаться как можно дальше от них, чтобы не мешать. Вскоре появился невысокий полный мужчина в светло-голубой пижаме и представился доктором Моррисом. После этого он выслушал санитаров об их оценке состояния Тайлера.

— Пуля прошла навылет, — пояснил санитар. — Как они утверждают, это был несчастный случай. Полиция уже на пути сюда.

Доктор Моррис взглянул на меня. Я стояла в углу палаты со скрещенными на груди руками.

— А кто вы?

— Друг, — ответил за меня Тайлер. — Мы живем в Беллингхэме, но у родителей Эмбер есть летний домик неподалеку отсюда. Мы подготавливали его к зиме, и, к несчастью, когда она взяла в руки пистолет, он неожиданно выстрелил.

— Я не знала, что он заряжен, — сказала я, повторяя то, что Тайлер уже говорил санитарам, и надеясь, что мои слова звучат убедительно.

— Понятно. — Доктор принялся осматривать рану Тайлера, дав указание подготовить рентген и МРТ, чтобы оценить степень повреждения. — Похоже, вам удалось остановить кровотечение довольно быстро, — сказал он.

— Я парамедик, — пояснил Тайлер. — И у меня в аптечке была гемостатическая марля.

— Это хорошо, — сказал доктор Моррис. — В зависимости от того, что покажут тесты, мы, возможно, сможем обойтись без операции.

Он быстро дал указания санитарам, после чего ушел вместе с женщиной-санитаркой.

Я наблюдала за тем, как санитар повесил пакет с прозрачной жидкостью на капельницу, стоявшую у кровати Тайлера, а потом ввел шприцем что-то прямо в трубку, которая была подсоединена к вене на руке Тайлера.

— Что вы вводите ему? — спросила я, опасаясь того, что, если Тайлер перестанет соображать от всех этих болеутоляющих препаратов, он может начать болтать о том, что произошло на самом деле.

— Обезболивающее, — сказал санитар. — Совсем немного.

— Ясно, — сказала я, чувствуя, как слово застряло в моем и без того пересохшем горле. У меня не было ни капли жидкости во рту уже много часов, и уже больше суток я не спала. Мои веки казались свинцовыми и шершавыми, когда я моргала. Я устремила взгляд на лицо Тайлера, молча заклиная его держать рот на замке.

— Не беспокойтесь, — сказал санитар. — С ним все будет в порядке. Если не потребуется операция, вы сможете забрать его домой уже сегодня днем.

— Спасибо, — сказала я, и он тоже вышел из палаты, оставляя меня наедине с Тайлером.

Его кожа была такой же белой, как и простыни, на которых он лежал. Он, видимо, был так же обессилен, как и я. Возможно, даже еще больше, учитывая рану, которую я нанесла ему. И я снова разрывалась между сочувствием к мальчику, которого любила, и желанием, чтобы мужчина, который меня изнасиловал, испытал страдания. И эти два противоположных чувства боролись во мне, и это невыносимо мучило, может быть, даже больше, чем само изнасилование.

— Даже отсюда чувствую, как ты нервничаешь, — сказал Тайлер, поворачивая голову, чтобы видеть меня. Его голос смягчился, и я предположила, что болеутоляющие уже начали действовать.

— Я не нервничаю, — солгала я, стараясь выглядеть более уверенной, чем была на самом деле.

Он по-прежнему умел читать мои мысли до того, как я произносила их вслух. Найдется ли человек, который будет знать меня так же хорошо? Смогу ли я чувствовать себя в безопасности с кем-то еще так, как я привыкла чувствовать себя в безопасности с Тайлером?

— Нет, нервничаешь. Поверь мне, у тебя нет для этого оснований.

Я сделала несколько шагов к умывальнику, находящемуся на противоположной стороне палаты, схватила маленький бумажный стаканчик, наполнила его водой и жадно выпила. Потом снова наполнила стаканчик и пила до тех пор, пока наконец не утолила жажду. Я повернулась к Тайлеру, собираясь напомнить, что он лишил меня возможности верить ему, когда держал меня пленницей в той кровати — но не успела я открыть рот, как в комнату вошли двое полицейских в форме. Я замерла на месте, все еще держа в руках пустой бумажный стаканчик.

— Эмбер Брайант? — спросил один из полицейских, глядя на меня. Он был молод, может быть, даже моложе меня, худой, как тростинка, и высокий, с коротко постриженными черными волосами и голубыми глазами.

— Да, — попыталась выговорить я, но мой голос не слушался меня, так что пришлось откашляться и повторить попытку: — Это я. — Смяв бумажный стаканчик, я бросила его в мусорную корзину, стоявшую под умывальником.

— А вы Тайлер Хикс? — спросил второй офицер, который был постарше. Это был плотно сбитый мужчина с проседью в волосах и с большими усами.

— Да, сэр, — ответил Тайлер.

— Я офицер Портер, — сказал старший из полицейских, а потом жестом указал на молодого офицера, стоявшего ближе ко мне. — Это мой напарник, офицер Олсен. — Мы с Тайлером кивнули, а офицер Портер продолжил: — Вы можете рассказать, что случилось с вами, мистер Хикс?

— Да, конечно, — сказал Тайлер, и снова, как и тогда, когда я в первый раз вошла в эту палату, мое тело напряглось, а дыхание стало прерывистым. Все зависело от этого момента, от того, что скажет Тайлер. — Мы с Эмбер отправились в летний домик ее родителей, чтобы подготовить его к зиме, — сказал он, глядя прямо в глаза старшему из полицейских. — Она взяла в руки пистолет своего отца, и по какой-то причине он выстрелил. В следующую секунду я уже лежал на полу и истекал кровью.

Офицер Портер посмотрел в мою сторону, и я кивнула, все еще не успокоившись. Все нервы были натянуты до предела, потому что независимо от того, что сказал им Тайлер, они могли не поверить ему. Они могли начать копаться в этой истории, пока не найдут там противоречия.

— Я не знаю, как это случилось, — сказала я. — Я чувствую себя ужасно.

И это было правдой. Я действительно чувствовала себя ужасно, но не из-за стрельбы. Все было намного сложнее. Слезы брызнули у меня из глаз, и я надеялась, что офицеры примут это за признак глубокого раскаяния. На самом деле это было чувство смятения из-за того, что Тайлер решил защитить меня, хотя сам был причиной того, что моя жизнь оказалась сломанной. И если, когда мы вернемся домой, он на самом деле признается, что изнасиловал меня, нам придется скрывать правду о том, как он был ранен, ото всех — и от властей, и от наших родителей. Мне останется лишь верить в то, что он всегда будет хранить это в секрете.

— На каком расстоянии друг от друга вы находились, когда пистолет выстрелил? — спросил офицер Портер.

— Около шести футов, кажется? — сказал Тайлер, глядя на меня. — Это так, по-моему?

Я снова кивнула, не доверяя своему голосу и опасаясь, что он выдаст нас.

— Она помогла мне перевязать рану и привезла меня сюда так быстро, как только смогла, — пояснил Тайлер. — Нам пришлось ехать по проселочной дороге, поскольку основная дорога все еще размыта.

По мере того как Тайлер говорил, напряжение начало покидать меня. И было похоже, что офицер Портер поверил тому, что мы рассказали. Я смотрела, как офицер Олсен делает заметки в блокноте, а потом выжидательно смотрит на своего напарника. «Он, должно быть, новичок, — подумала я. — И ждет сигнала, потому что не знает, что делать дальше». И я почувствовала себя немного увереннее, обнаружив, что мы имеем дело только с одним опытным копом. Я надеялась, что из-за этого они вряд ли усомнятся в нашей истории.

— Где оружие? — спросил офицер Портер.

— В моей машине, — сказал Тайлер, и я обрадовалась, что положила пистолет в бардачок, когда пошла за аптечкой. Если бы я этого не сделала, если бы оставила пистолет в доме, копы могли подумать, что мы что-то скрываем.

— Вы проверили, стоит ли пистолет на предохранителе, когда взяли его? — спросил офицер Портер, поворачиваясь ко мне.

— Нет, — ответила я, снова расплакавшись. — Мне следовало это сделать. Мне так жаль.

— Все хорошо, — сказал Тайлер, встретившись своими зелеными глазами с моими. — Это был несчастный случай. Ошибка. Я знаю, что ты не собиралась этого делать. Ты бы сделала все, чтобы этого не случилось.

Его слова причинили мне сильнейшую боль, поскольку я знала, что он говорит не только о том, что случилось с пистолетом. Я расплакалась уже всерьез. Мои плечи тряслись, и я закрыла лицо руками.

— Мне жаль, — проговорила я. — Мне ужасно жаль.

Но, рыдая, я осознала, что мои извинения относились не к стрельбе. Это относилось в большей степени к потере нашей дружбы. Слушая, как он лжет полицейским, чтобы защитить меня, я чувствовала сильную связь с ним, как было всегда до этого изнасилования. Я вспоминала, каково это — быть с ним все время на одной волне, знать что-то, чего никто больше не знает, безоговорочно доверять друг другу. И меня потрясла мысль о том, что между нами больше никогда не будет такой близости. Все, в чем я была уверена в отношении нас, изменилось.

— Все в порядке, — пробормотал офицер Олсен, неловко похлопывая меня по спине.

— Нам нужно будет осмотреть оружие, — сказал офицер Портер, протягивая мне салфетку, которую достал из коробки, лежавшей на столике рядом с умывальником. — И составить протокол.

— Спасибо, — сказала я, беря у него из рук салфетку и шмыгая носом. Я чувствовала на себе взгляд Тайлера, но боялась посмотреть на него из страха, что остатки выдержки покинут меня.

— Вам нужно что-нибудь еще? — спросил Тайлер. — Должны мы что-нибудь подписать?

— Нет, — сказал офицер Портер. — Совершенно очевидно, что это был несчастный случай. — Он посмотрел на меня. — Не нужно так убиваться, мисс. Такое случается. — Он сделал паузу и нахмурился. — Но на будущее вам, может, стоит посетить курсы обучения обращению с оружием.

Я кивнула и высморкалась, и в этот момент в палату вошел санитар.

— Ну что ж, Тайлер, — сказал он, — пора отвезти вас на кое-какие тесты. — Он посмотрел на полицейских. — Вы уже закончили?

— Да, — ответил офицер Олсен. — Нам осталось лишь взглянуть на оружие.

— Я провожу вас к машине, — вызвалась я, чувствуя, что теперь, когда Тайлер сделал официальное заявление полиции о том, что это был несчастный случай, я могла оставить его одного и не беспокоиться о том, что он расскажет персоналу больницы что-нибудь другое. Я не могла все время быть рядом с ним. И в этом единственном вопросе мне придется довериться ему. Другого выбора нет.

Спустя двадцать минут после того, как офицеры осмотрели пистолет и удостоверились для своего отчета, что из него была выпущена всего одна пуля, я уже сидела в приемной пункта неотложной помощи. Кроме меня там был еще пожилой мужчина, мирно спавший на маленькой кушетке. И в этом не было ничего необычного. Монро не был густонаселенным мегаполисом, и всех, кто нуждался в более серьезной медицинской помощи, скорее всего, отправляли в Эверет, в значительно бо́льшую и современную больницу.

Сидя в приемной, я думала о том, поверят ли нашей версии мои родители, и как Лиз и Джейсон отнесутся к ранению Тайлера. Я решила, что должна хотя бы отправить родителям сообщение и дать им знать, что со мной все в порядке. Я оставила им записку перед тем, как уехала разбираться с Тайлером, и написала, что, возможно, не буду ночевать дома, но я никак не смогла бы скрыть от них, что Тайлер получил огнестрельную рану, а я была с ним, когда это произошло.

Я быстро написала обоим родителям сообщения, сказав им, что мы с Тайлером отправились в летний домик, чтобы попытаться разобраться с создавшейся ситуацией. Я написала, что взяла из папиного сейфа пистолет на всякий случай, чтобы чувствовать себя в безопасности в обществе Тайлера. И этот пистолет неожиданно выстрелил. Я чувствовала себя отвратительно из-за того, что мне приходится лгать им. Я догадывалась, что они все равно заподозрят, что я намеренно нажала на курок. Но до тех пор, пока мы с Тайлером будем придерживаться одинаковой версии происшедшего, никто не сможет доказать, что мы говорим неправду. И я снова подумала о том, каким странным был этот новый и неправдоподобный союз с мужчиной, который изнасиловал меня. Эта ложь свяжет нас навсегда.

Телефон сразу же начал подавать звуковые сигналы с тревожными ответами от моих родителей.

«Где ты? Как такое могло случиться? Ты в порядке?»

И я ответила им, где мы находимся, что врачи занимаются Тайлером, а я в полном порядке.

«Он признался, как поступил со мной, — написала я. — И обещал дать показания в полиции».

Отлично сознавая, что это сообщение вызовет еще одну волну расспросов, я выключила звук и засунула телефон обратно в карман. У меня урчало в желудке, но я игнорировала это, размышляя о том, что сделает полиция Беллингхэма, когда Тайлер явится с повинной. Какие последствия это повлечет за собой. Я довольно много читала в Интернете о законе, запрещавшем разглашать имя жертвы насилия. И я знала, что мое имя будут держать в секрете, если только я сама не соглашусь на огласку. Но Беллингхэм был маленьким городом. Люди, знакомые с нашими семьями, отлично знали, как близки мы были с Тайлером. Не говоря уже о тех, кто присутствовал на злосчастной вечеринке и мог легко сложить два и два, вспомнив, как мы с Тайлером зажигали на площадке для танцев и как потом я внезапно уехала с Мейсоном и Джией. «Мне придется переехать, — внезапно поняла я. — Я должна найти место, где меня никто не знает».

— Прошу прощения, мисс? — сказал чей-то голос, возвращая меня к действительности.

— Да? — ответила я, выпрямляясь на стуле и осознавая, что уже начала засыпать. Я подняла глаза и увидела стоявшего передо мной санитара, который увозил Тайлера для проведения тестов.

— Все выглядит неплохо. Ему понадобится физиотерапия, но пуля прошла мимо кости, так что необходимости в операции нет. Мы собираемся почистить рану, забинтовать ее, повесить руку на перевязь и дать ему антибиотики и болеутоляющие препараты, а потом вы сможете продолжить свой путь.

— Спасибо, — сказала я, испытывая странное облегчение при том известии, что рана Тайлера была не так уж плоха. Может быть, наша долгая дружба всегда будет фильтром, через который я буду видеть его. Может быть, невзирая на ту боль, которую он причинил мне, в глубине души я всегда буду питать к Тайлеру слабость, как бы я этому ни противилась.

Мы выехали из больницы в Монро около двух часов дня и провели полтора часа в полном молчании, пока я ехала на север — домой, в Беллингхэм. Тайлер почти всю дорогу спал, но, когда я свернула с основного шоссе, он неожиданно заговорил.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это сегодня? — спросил он. Его голос был унылым и покорным судьбе. — Должны ли мы ехать в центр города прямо сейчас?

— Да, — ответила я. — Должны.

— Я уверен, что они заставят написать заявление и тебя тоже, — сказал Тайлер. — Но, вероятно, только после того, как я дам свои показания.

— О’кей. — Я хотела сказать еще что-то, но была настолько уставшей, что мне не хватало слов. — Я написала родителям, что мы отправились в летний домик попробовать выяснить отношения и обговорить все, что случилось. И сообщила, что взяла с собой пистолет только для того, чтобы чувствовать себя в безопасности в твоем присутствии. Я сказала им, что он выстрелил сам, что это был несчастный случай.

— Тогда я скажу то же самое, — пообещал Тайлер.

Уголком глаза я видела, как он повернулся и посмотрел на меня, но я заставила себя смотреть на дорогу. Я свернула на Лейк-драйв и доехала до Вест-Холли, улицы с односторонним движением, которая вела к центру города.

— Ты пообещал, что расскажешь им все. — Мой голос поднялся на октаву выше, чем обычно. — Ты расскажешь им, что сделал?

— Обещаю, — не колеблясь, заверил Тайлер.

Я ехала в сторону Гранд-стрит, размышляя о том, что кому-то из родителей, а может быть, и обоим, придется заехать за мной в полицейский участок и отвезти меня к тому месту, где я оставила свою машину накануне вечером, когда ждала окончания дежурства Тайлера. Я не могла поверить, что прошло всего тринадцать часов с того момента, когда я встретила его на парковке. Казалось, что все это происходило в другой жизни, и я чувствовала себя состарившейся на сотню лет.

Когда я остановилась на парковке и выключила мотор, Тайлер снова посмотрел на меня.

— Я знаю, что это ничего не меняет, — сказал он. — И я знаю, что это тебе не поможет, но мне действительно очень жаль. Я бы сделал все, чтобы исправить это.

— Вот и сделай, — жестко ответила я, хотя в глубине сердца не могла не почувствовать жалость, слыша страх в его голосе. — Сделай то, что обещал.

— И это все исправит? Все будет по-старому? — спросил он с робкой надеждой.

— Ничего не будет по-старому.

Я не была уверена, что снова смогу чувствовать себя «по-старому», что бы он там ни имел в виду. Я знала лишь одно — его признание и наказание, которое, вероятно, за этим последует, будет единственным, что поможет мне верить, что я смогу продолжать жить. Эти шаги необходимо было предпринять, прежде чем я смогу найти в себе силы двигаться дальше.

Мы еще несколько мгновений посидели в тишине, потом Тайлер здоровой рукой открыл дверцу машины. Он осторожно спустился на асфальт, а потом оглянулся и посмотрел на меня. Я вытащила из зажигания ключи от машины и протянула их ему, хотя понимала, что с его рукой на перевязи он не сможет вести машину. Но это была уже не моя проблема.

— Мне жаль, — повторил в очередной раз Тайлер и закрыл дверцу машины.

Я провожала его взглядом, пока он поднимался по лестнице к дверям полицейского участка. Мне хотелось побежать следом за ним, чтобы убедиться, что он расскажет все подробности того, что сделал, но я понимала, что не смогу вынести это. То, что произошло той ночью, и без этого непрерывно крутилось у меня в голове. И мне не нужна была помощь, чтобы вспомнить все детали. Я не нуждалась в том, чтобы услышать еще и точку зрения Тайлера. Мне нужно было лишь одно — знать, что он вошел в здание полиции, чтобы расставить все на свои места. Что он скажет правду.

Тайлер

Спустя три недели после того, как я вошел в здание полицейского участка и признался в том, что изнасиловал Эмбер, я направлялся в Беллингхэм-Тауэрз, где у меня была назначена встреча с адвокатом, Питером Томпсоном. Его наняла моя мама, как только я позвонил ей и сказал, что подписал документ об отказе от права на присутствие адвоката при даче показаний. Несколькими часами позже, после того как офицер привел меня в маленькую комнатку и записал каждое мое слово о том, что я сделал с Эмбер Четвертого июля, мне предъявили обвинение в изнасиловании второй степени, а после одной ночи, проведенной в камере, мама внесла залог и познакомила меня с Питером.

Сегодня я направлялся к нему в офис, чтобы обсудить сделку, предложенную окружным прокурором, и хотя я был полон решимости не позволять моему тревожному расстройству одолеть меня, я все равно чувствовал, как оно овладевает мною все сильнее. Когда я открыл застекленную дверь, ведущую в приемную офиса, сердце начало сильно биться, и я пожалел, что у меня нет таблетки валиума, которая успокоила бы мои нервы.

— Привет, Тайлер, — сказала секретарь Питера Джейн, когда подняла голову от бумаг и увидела меня. Она была невысокой худощавой женщиной около шестидесяти лет, носила очки в красной оправе, а ее седые волосы были постоянно всклокочены. — Как твое плечо?

— Лучше, спасибо, — ответил я, пытаясь улыбнуться, хотя мои губы дрожали. Перевязь, которую мне надели на руку тем утром в больнице в Монро, сняли неделю назад, и хотя рана все равно болела, тайленол помогал справляться с этой болью. Но всякий раз, когда я смотрел на ярко-красную кожу вокруг начавшегося образовываться струпа, я вспоминал лицо Эмбер за несколько мгновений перед тем, как она выстрелила в меня. В ее ввалившихся глазах читалась бешеная ярость и ненависть. Я вспоминал ужасную боль, которую причинил ей. И хотя я был в ужасе от того, что могло произойти дальше, меня поддерживал тот факт, что, по крайней мере, я сделал то, о чем Эмбер просила, — я дал то, в чем она нуждалась больше всего.

— Питер ждет тебя, — сказала Джейн, кивая головой в направлении его офиса. — Хочешь чего-нибудь выпить? Кофе или воды?

Я покачал головой:

— Нет, спасибо.

Меня интересовало, было ли ей тяжело, как женщине, когда ее босс представлял интересы такого клиента, как я, который признался в совершении изнасилования. Те несколько раз, когда я бывал в офисе Питера, она была предельно вежлива, но я не мог удержаться от мысли, что она, возможно, просто хорошая актриса. Я готов был поспорить, что, возвращаясь домой, она выпивала пару коктейлей, чтобы притупить отвращение к самым ужасным аспектам своей работы.

Я повернул направо и пошел по узкому коридору, который вел к офису Питера.

— Привет, — сказал я, входя в комнату и закрывая за собой дверь.

— Доброе утро, — поздоровался Питер.

Он поднялся из-за элегантного стола, сделанного из хрома и стекла, и обошел его, чтобы пожать мне руку. Он был немного ниже меня, чуть меньше шести футов, и у него было тело бывшего игрока университетской футбольной команды, который в последнее время проводил больше времени на диване, чем в тренажерном зале. Он сражался с редеющими волосами, носил синий костюм и сверкающие черные мокасины.

— Как дела?

— Я в порядке, — сказал я, опускаясь в стоявшее ближе к двери одно из двух черных кожаных кресел с высокими спинками. Но по-честному я должен был сказать, что я совсем не в порядке. Душа уходит в пятки при мысли, что я могу оказаться за решеткой. — Настолько, насколько это возможно, полагаю.

— Как мне известно, ты уже получил известие от своего капитана? — спросил Питер, возвращаясь на свое место напротив меня.

— Да, — сказал я, не в силах скрыть свою горечь. — Меня уволили.

Он позвонил несколько дней назад, после разговора с окружным прокурором, который сообщил ему о выдвинутых против меня обвинениях. Наш разговор был коротким, меньше двух минут, и в конце капитан сказал, что не желает больше видеть меня на станции — он поручит кому-нибудь очистить мой шкаф и перешлет мне вещи.

— Ну что ж, мы ждали этого, не так ли? По закону ты не можешь работать парамедиком, будучи сексуальным преступником.

— Знаю, — сказал я, передернувшись от слов «сексуальный преступник». Как бы я ни старался, я до сих пор не мог поверить, что превратился в «сексуального преступника». — Но от этого не легче. Эта работа была смыслом моей жизни. Это все, что у меня было.

Питер пожал плечами, и я выпрямился в кресле, чувствуя, как покраснело мое лицо от неожиданного приступа ярости, когда Питер пожатием плеч отмел мои страдания по поводу карьеры. Что будет, если кто-нибудь отнимет у него работу? Что он тогда почувствует?

«Ну, хватит уже об этом, — подумал я. — Питер здесь ни при чем. Ты сам начал эту историю. Ты пришел в полицейский участок и рассказал о том, что сделал».

Питер снова заговорил, и я сосредоточился на том, чтобы оставаться спокойным и невозмутимым.

— Итак, здесь уже лежит предложение признать свою вину с целью смягчения наказания, — сказал он, глядя на документы, лежавшие перед ним на столе. — Они изменят обвинение на изнасилование третьей степени, а не второй.

— А в чем разница? — спросил я, прерывая его. Он объяснял мне это при нашей первой встрече, но я не мог припомнить, в чем была разница.

— Вторая степень — это тяжкое уголовное преступление, по которому можно получить пожизненный срок и штраф в пятьдесят тысяч долларов, — сказал Питер, глядя на меня. — Третья степень — это менее тяжкое преступление, и это дает нам возможность получить меньший штраф и переговоры о гораздо меньшем сроке заключения, или вовсе об отмене его, учитывая обстоятельства изнасилования.

— Так ты провел переговоры?

— Да, — ответил Питер. — А поскольку ты честно признался во всем и подтвердил то, что говорила Эмбер в своем заявлении, они готовы дать тебе возможность избежать тюремного заключения в обмен на посещение двухгодичной программы по амбулаторному лечению лиц, совершивших преступления сексуального характера, и на выплату штрафа в десять тысяч долларов.

— Господи! — пробормотал я, стараясь проанализировать сказанное Питером.

Мне не придется отправляться за решетку, но следующие два года я буду вынужден каждый день проводить какое-то время в комнате психотерапевта и, возможно, в присутствии компании сексуальных маньяков. Мне придется каким-то образом достать десять тысяч долларов, чтобы заплатить штраф, невзирая на тот факт, что я только что лишился работы и потратил все сбережения на гонорар Питеру. Я знал, что мама будет помогать мне из последних сил, но после того, как она внесла залог, у нее не осталось лишних денег. На самом деле, в течение последних двух недель, устав от необходимости избегать встреч с Элен или Томом, она решила обратиться к агенту по недвижимости. И хотя ее дом был продан всего лишь через два дня после объявления о продаже, мама с трудом могла свести концы с концами. Денег хватило только на покупку маленькой квартиры с двумя спальнями в кондоминиуме рядом с Баркли-Виллидж, куда я планировал переехать вместе с ней, поскольку не мог больше платить за собственное жилье. Отец, узнав, что я пошел в полицию и во всем признался, отказывался разговаривать со мной и не предлагал никакой финансовой помощи. Хотя я не мог сказать, что его поведение было удивительным.

— Это отличное предложение, — сказал Питер, откинувшись на спинку стула. Он сложил руки на животе и посмотрел на меня холодными голубыми глазами. — Тебе повезло, что они не стали устраивать показательный процесс.

— Это я понял, — сказал я. — Но тем не менее двухгодичная программа лечения? Ты это серьезно? — мысленно я уже представил, как буду сидеть на одном из расставленных по кругу стульев среди отвратительных стариков с рябыми лицами и жидкими усами, слушая об ужасных вещах, которые они проделывали с женщинами или даже детьми. Я не мог представить себя в таком окружении. И не мог поверить, что они в чем-то похожи на меня. Я умоляющим взглядом посмотрел на Питера. — Это было всего лишь один раз. Я совершил ошибку, но я ясно отдаю себе в этом отчет, и я добровольно признался в этом. Разве это ничего не значит?

— Конечно, значит, — осторожно сказал Питер. — Только из-за этого ты получил это предложение.

— А ты можешь оспорить это решение? Поторговаться, чтобы мне вынесли еще более легкое наказание?

Я мучительно пытался найти слова, которые заставят его понять, что единственное, чего я заслуживаю, это глубокого порицания. Если бы только он больше спорил с ними, делая упор на тот факт, что со мной это случилось впервые и моя предыдущая история абсолютно безупречна.

— Нет, не могу. Предложение признать свою вину так не работает. — Он сделал паузу, выразительно глядя на меня. — Если только ты не решишь изменить показания о том, что произошло в домике. Тебе придется сказать, что Эмбер была намерена пристрелить тебя. В этом случае мы сможем заявить, что признание было сделано под давлением, и судья может решить аннулировать его.

— Но разве это не будет означать, что Эмбер предъявят обвинение в нападении?

Я мысленно вернулся в ту маленькую комнатку, где я докладывал дежурному офицеру о том, как изнасиловал Эмбер и как он снова и снова спрашивал меня, был ли выстрел случайным. Я знал, что он подозревает меня в том, что я скрываю часть истории, и то, что девушка, которую я изнасиловал, «случайно» выстрелила в меня. Но я защищал ее, потому что дал обещание. Это был единственный способ показать, что друг, которым я был для нее много лет, существовал не только в ее воображении. Это была часть цены, которую я обещал заплатить.

— Безусловно, в нападении со смертельным оружием. Во что при данных обстоятельствах легче поверить, чем в то, что это был просто несчастный случай. И ее, вероятно, осудят. А мы с тобой отправимся к прокурору, и твой случай примет совершенно другую окраску. Твое признание не примут в суде, ты сможешь объявить себя невиновным, а в отсутствие вещественных доказательств изнасилование будет практически невозможно доказать. Ты, возможно, сможешь даже вернуться на работу.

Я задумался над этим, испытывая огромное желание сделать то, что предлагал Питер. В конце концов, Эмбер умышленно стреляла в меня. Если такие показания будут означать, что меня не станут регистрировать как сексуального преступника, что я могу избежать двухгодичной программы лечения и смогу вернуться на работу, не должен ли я хотеть рассказать полиции, что случилось на самом деле? Черт, прокурор может даже предъявить обвинение в похищении и, как я и сказал Эмбер той ночью в домике, за решетку может отправиться она, а не я.

Но даже в тот момент, когда в голове мелькали подобные мысли, мое горло сдавило от ненависти к себе, когда я вспомнил, как Эмбер приглушенным голосом просила меня остановиться в тот момент, когда я раздвигал ее бедра. Я вспомнил ее слезы и тот истерический крик, когда я наутро вошел к ней в комнату. Я вспомнил наш разговор в машине, в ту ночь, когда она везла меня в летний домик; я помнил страдание в ее голосе и то, что она могла убить меня, если бы захотела. Но она не хотела этого. Она решила оставить меня в живых, несмотря на то, что я изнасиловал ее, только потому, что я пообещал признаться в том, что я сделал, и вынести последствия этого признания. Если я изменю показания о том выстреле, я не сдержу своего слова. Я доставил Эмбер много страданий и не мог снова причинить ей боль.

— Это был несчастный случай, — сказал я Питеру, глядя ему прямо в глаза. — Она не собиралась делать этого.

— Ну что ж, — вздохнул он. — У меня нет ничего, с чем я мог бы отправиться к прокурору. Ты признаешься в изнасиловании, Тайлер. И для тебя это самая лучшая сделка.

— О’кей, — сказал я, выдохнув это слово и стараясь заглушить в себе чувство, что я собираюсь сделать большую глупость. — Что будет дальше?

— Я передам окружному прокурору, что ты согласен на сделку, и мы согласуем день слушания твоего дела. А тем временем Джейн соберет для тебя всю нужную информацию для первой встречи с доктором Филипсом, который руководит программой. Он познакомится с тобой, после чего ты будешь видеться с ним один раз в неделю в дополнение к посещению групповых собраний сексуальных преступников. А после слушания твоего дела к тебе приставят инспектора, наблюдающего за жизнью условно освобожденных. Он будет брать у тебя пробы на запрещенные препараты и, я надеюсь, поможет тебе найти работу.

— Кто захочет теперь нанять меня? — с горечью спросил я. Я был в шоке от того, что больше не смогу работать парамедиком. И был в отчаянии от того, что потерял единственную вещь, ради которой я так тяжело трудился. А я так гордился своими достижениями, не меньше, чем дружбой с Эмбер.

— Есть компании, которые участвуют в программе нашего штата по предоставлению работы бывшим преступникам. — Питер наклонился и закрыл папку, лежавшую на столе. — Впрочем, твой инспектор сможет рассказать тебе об этом подробнее.

— О’кей, — сказал я, вставая с места. Он протянул мне руку, и я пожал ее, стараясь, чтобы на лице не отразился тот страх, который я испытывал. — Спасибо за помощь.

— Я просто делаю свою работу, — ответил он.

Я кивнул, развернулся и направился к двери, хорошо зная, что это была чистая правда. Питеру, скорее всего, было безразлично, что будет со мной дальше. Он был вполне доволен тем, что ему заплатили несколько тысяч долларов, чтобы он мог несколько раз переговорить с окружным прокурором. А теперь, очевидно, он просто отправится к следующему клиенту.

— Тайлер! — сказал он в тот момент, когда я уже взялся за дверную ручку.

— Да? — Я оглянулся.

— Что бы ты об этом ни думал, я считаю, что ты все сделал правильно. Для этого требовалось особое мужество. Поверь мне, большинство мужчин в такой ситуации повели бы себя по-другому. Я видел слишком много случаев о сексуальных домогательствах, когда жертва насилия вынуждена была оплачивать еще и судебные издержки. И судебное разбирательство наносило им еще большую травму, чем само изнасилование.

У меня сжало горло при этих его словах, и я смог только кивнуть головой в ответ.

— Я знаю, тебе придется нелегко, — продолжал он, — и я нечасто это говорю, но после курса терапии, я надеюсь, ты многое узнаешь о себе самом и никогда в жизни больше не поступишь так. И, в конце концов, ты еще сможешь наладить нормальную жизнь.

Нормальную жизнь. Стоя сейчас в этом офисе и узнав только что о моей дальнейшей судьбе, я даже не начал еще представлять, какой будет эта жизнь. Я не представлял, что смогу найти приличную работу, влюблюсь, женюсь и обзаведусь детьми, о чем давно мечтал. Какая женщина захочет иметь дело с человеком, который признался в изнасиловании? Какое общество примет меня, когда узнает о моем прошлом? Кровяное давление начало расти, когда я внезапно стал представлять сердитые лица отцов, кричащих мне прямо в лицо, чтобы я держался подальше от их дочерей. Я закрыл глаза. Как я здесь очутился? Что было во мне такого, что я позволил себе поступить так ужасно со своей лучшей подругой? Почему я не слушал ее — почему я не смог остановиться, когда она пыталась сбросить меня с себя? Что было не так со мной? Пульс ускорился, словно пытаясь найти ответы на эти вопросы. И внезапно в голову пришла мысль, что мои проблемы с тревожным расстройством зависели не только от обстоятельств, как я полагал прежде. Возможно, когда я лежал на Эмбер, мой мозг находился под властью гормонов, которые захватили его, и, как и сотни раз до этого, я был отчаянно готов на все, даже на невероятные действия, лишь бы испытать облегчение. «Но это не извиняет твой поступок, — сказал я себе. — Даже если приступ тревожного расстройства и сыграл свою роль, должно было быть еще что-то в моем подсознании, что позволило мне перейти черту».

— Спасибо, — сказал я Питеру, хотя не был уверен, что когда-нибудь моя жизнь станет нормальной. Я был слишком растерян, чтобы даже начать думать, что такое возможно. И тем не менее, когда я вышел на улицу, я понял, что единственный поступок, который я мог предпринять, чтобы пережить этот момент — а может быть, и всю оставшуюся жизнь, — это сосредоточиться на том, что я смогу сделать для Эмбер взамен того, что отнял у нее.

Во вторник утром в середине декабря, спустя неделю после встречи с Питером, мы с ним вошли в здание суда и направились в зал, где мое чистосердечное признание будет официально запротоколировано, а наказание объявлено.

Я находился в состоянии ужаса. Тревожное расстройство бушевало во мне словно река, пытающаяся утопить слабо звучавший голос в голове, который шептал, что я поступаю правильно. Я размышлял над тем, могу ли я еще изменить свое решение. Если бы я мог рассказать Питеру, что это Эмбер похитила меня и стреляла в меня, чтобы заставить признаться в совершении преступления, которого я не совершал. Это было большим искушением — пойти по этому пути, где моя жизнь не будет загублена.

Но потом я подумал о том, что случится с ней, когда я разрушу ее жизнь еще сильнее, чем сейчас. Я принял решение: я был готов понести наказание за свой поступок.

Я сделал глубокий вдох и вошел вслед за своим адвокатом в зал, где на одной из деревянных скамеек уже сидела моя мама. Я полагал, что она будет одна — отец сказал, что не будет присутствовать там. «Я не собираюсь сидеть и смотреть, как мой сын бросает свою жизнь псу под хвост из-за тупой девицы», — сказал он. И я был удивлен, увидев, что по другую сторону от мамы сидит Мейсон. Мы с ним не разговаривали ни разу с той ночи, когда поругались, той самой ночи, когда Эмбер увезла меня в летний домик. И я уж никак не рассчитывал увидеть его здесь сегодня. Когда я проходил мимо, он посмотрел мне в глаза и едва заметно кивнул. Я полагал, что он пришел только для того, чтобы своими глазами убедиться, что я на самом деле получил наказание за свой поступок. Но в глубине души я надеялся, что его присутствие здесь означает гораздо большее — что после того, когда все закончится, мы найдем путь к примирению и к старой дружбе.

— Я люблю тебя, родной, — сказала мама, нервно сжав руки у себя на коленях. Корни ее окрашенных волос отросли почти на дюйм, а кожа под глазами отдавала синеватым оттенком. Она работала, насколько у нее хватало сил, и уговорила об одолжении свою подругу, владевшую маленькой столовой, чтобы она дала мне работу посудомойки, по крайней мере до того времени, когда я найду что-нибудь поприличнее. Было унизительно думать, что после работы парамедиком я был вынужден заниматься таким неквалифицированным трудом. Но мне пришлось отмести гордость и рассматривать это как нечто временное, как и все, что происходило в моей жизни сейчас. Мне нужны были деньги. И в настоящий момент чистить кастрюли и сковородки был единственный способ заработать их. Выбора не было.

Питер подвел меня к прямоугольному столу, и мы сели лицом к тому месту, где должен был сидеть судья. Справа от нас расположился представитель обвинения. А когда я оглянулся через плечо, я увидел Эмбер и ее родителей, располагавшихся позади него. Я встретился взглядом с Томом, и в его глазах было столько презрения, что я вынужден был отвернуться. Впервые мне пришло в голову, что я не просто теряю лучшего друга — я теряю и Тома с Элен. Они были мне такими же родителями, как и мои собственные. Я терял троих человек, которых в течение долгих лет считал членами своей семьи.

Судебный пристав объявил появление судьи, и когда она вошла в зал, все встали. Все продолжали стоять, пока судья не села на свое место и не ударила молоточком. Это была плотного сложения женщина со строгим лицом. Черные волосы были собраны в узел на шее. Кровь ударила мне в голову, а в ушах зашумело, и я испугался, что могу потерять сознание.

— Сделай глубокий вдох, — прошептал Питер, очевидно заметив, что я покачнулся.

Я кивнул, в то время как судья взглянула на файл, лежавший перед ней, а потом снова посмотрела на Питера.

— Насколько мне известно, в этом деле было достигнуто взаимное соглашение? — спросила она, взглянув на представителя обвинения.

— Да, ваша честь — сказал он. — Мистер Хикс согласился признать себя виновным в изнасиловании третьей степени, а вместо тюремного заключения он будет зарегистрирован как сексуальный преступник, два года будет посещать специальную программу терапии, а также заплатит штраф в десять тысяч долларов.

— Это так, мистер Томпсон? — спросила судья Питера.

— Да, — сказал Питер, снова встав со своего места.

Судья посмотрела в документы, а потом на Эмбер.

— Мисс Брайант, — сказала она более мягким тоном, чем тот, которым она говорила с адвокатами. — Окружной прокурор сообщил мне, что вы хотите сделать заявление сегодня до того, как показания мистера Хикса будут внесены в официальный протокол.

— Да, ваша честь, — сказала Эмбер, и ее голос слегка задрожал. Она поднялась со своего места и направилась к столу, где сидел представитель обвинения. Я был счастлив видеть, что она поправилась за последний месяц. Ее глаза стали ярче, а щеки были покрыты румянцем. В руке Эмбер держала лист бумаги, но она даже не взглянула на него, когда начала говорить. Вместо этого она смотрела только на судью, стараясь не замечать меня. И я не мог винить ее в этом.

— Тайлер Хикс был моим лучшим другом, — начала она, и я заметил, что все ее тело задрожало. Я сморгнул слезы и заставил себя сосредоточиться лишь на ее словах. Я стал трясти коленом под столом, и Питер незаметно положил руку мне на бедро, чтобы я прекратил дергаться.

— Он был моим лучшим другом, — повторила Эмбер. — С тех пор как мне исполнилось тринадцать лет, он стал для меня старшим братом. Мы все делали вместе. Мы часами разговаривали о наших семьях или о том, чем хотим заниматься в жизни. Я всегда могла положится на него. Тайлер был другом, к которому я шла, когда была расстроена или напугана. И что бы ни случалось, он всегда был рядом, и я тоже всегда была готова поддержать его. — Она сделала паузу и откашлялась. — Но все изменилось примерно шесть месяцев назад, Четвертого июля, когда мы отправились на вечеринку. Мы оба слишком много выпили и стали целоваться, а потом направились в дом, в спальню на втором этаже. — Голос Эмбер дрогнул, и я видел, как она сделала несколько глотательных движений, прежде чем продолжить. — Вначале я отвечала на его поцелуи. Но потом что-то изменилось. Я почувствовала, что мы делаем нечто неправильное. И это было ужасно. И я сказала, чтобы Тайлер остановился, но он не слушал меня. Я пыталась бороться, но он был настолько больше и сильнее меня, что я ничего не могла поделать. И хотя я плакала и говорила, что не хочу этого, он силой раздвинул мои ноги, задрал мою юбку и стянул с меня трусики. — Она снова замолчала и сделала глубокий вдох, вытерла со щеки слезу, а потом опять посмотрела на судью. — Он изнасиловал меня. Он силой вошел в меня и с таким остервенением продолжал вонзаться в меня, пока из меня не полилась кровь. У меня несколько недель все тело было покрыто синяками в тех местах, где он удерживал меня. Я не думала, что когда-нибудь снова почувствую себя в безопасности.

Меня затошнило, когда я слушал, через что заставил пройти своего лучшего друга. «Неудивительно, что она отвезла меня в летний домик, — подумал я. — И неудивительно, что она стреляла в меня».

— Я не могла понять, как Тайлер мог так поступить со мной, — сказала Эмбер, уже не пытаясь скрыть слезы. — Отчасти из-за этого я не обратилась в полицию. Я винила себя в том, что сознательно заигрывала с ним, заронила ему в голову эту идею, потому что он всегда был таким хорошим человеком. Казалось невероятным, что такой, как он, совершит нечто настолько ужасное. Тайлер всегда был рядом, когда мне пришлось пережить невероятно трудные времена. Он держал меня за руку и слушал меня, и никогда не просил меня измениться. Он был человеком, которому я доверяла больше всех на свете, но теперь, после того, что он сделал со мной, я уже не думаю, что он остался таким же. Что-то сильно изменилось в нем так, что он смог изнасиловать девушку, которую, как предполагалось, любил.

Она наконец посмотрела на меня, и в ее глазах читались одновременно отвращение и в то же время забота.

— И, честно говоря, Тайлер, я рада, что ты в конце концов признался. Я надеюсь, что ты сможешь понять, что происходит с тобой. Я надеюсь, что тебе окажут помощь и помогут изменить тот образ мыслей, который привел тебя к тому, что ты набросился на меня. Истерзал меня до крови. Я надеюсь, что у тебя есть шанс в один прекрасный день стать тем человеком, которым я тебя всегда считала, а не тем, который сидит сейчас передо мной.

Она смотрела мне в глаза все то время, пока говорила последнюю фразу, и я кивнул ей, надеясь, что она поняла, насколько серьезно я отнесся ко всему, что она говорила. В этот момент я дал себе обещание, как в ту ночь, когда она стреляла в меня. Я начну лечиться у доктора Филипса как можно быстрее. Я должен понять, почему не был способен услышать ее мольбы, оглушенный собственным желанием и убеждением, что мы были созданы друг для друга. И что заняться сексом было нашим обоюдным желанием, даже несмотря на то, что она просила меня остановиться. Я сделаю то, о чем просила Эмбер, — серьезно отнесусь к лечению. Попытаюсь понять, как я мог прожить всю жизнь, не желая быть таким, как мой отец, а закончил тем, что сделал то, что сделал бы он. Я попытаюсь разобраться, в какой момент ход моих мыслей изменился. Я честно расскажу обо всей глубине своего тревожного расстройства. Я с готовностью начну принимать препараты, если доктор сочтет это нужным. Мне нужно будет сделать все возможное, чтобы никогда больше я не причинил никому таких страданий.

— Благодарю вас, мисс Брайант, — сказала судья и дала указание включить показания Эмбер в официальный протокол по моему делу. Спустя несколько минут после того, как я поднялся и официально объявил себя виновным, Питер пожал мне руку и сказал, что свяжется со мной через несколько дней, чтобы мы могли подписать официальные бумаги. Я обернулся посмотреть на маму и на Мейсона, которые тоже поднялись со своих мест. Мама обняла меня, а я похлопал ее по спине.

— Все будет хорошо, — сказал я, она кивнула, шмыгнула носом и выпустила меня из своих объятий.

— Мне пора на работу, — сказала она. — Поговорим вечером. — И она направилась к двери, стараясь не смотреть ни на одного представителя семейства Брайантов, которые стояли неподалеку. Том и Элен обнимали Эмбер за плечи. А спустя несколько минут они тоже ушли, без единого взгляда в моем направлении.

— Итак, — тихо сказал Мейсон, стоя напротив меня.

— Итак, — отозвался я. — Спасибо, что пришел. Это многое значит для меня. — Он кивнул, но больше ничего не произнес, так что я снова заговорил: — Знаешь, мне очень жаль, что все так вышло.

Я пристально посмотрел ему в глаза, чтобы он понял, как много значила для меня наша дружба. Надеясь, что он поймет, что я говорил не только о том, что я сделал с Эмбер. Надеясь, что он найдет в себе силы простить меня.

— Не жалей себя, — твердо сказал он. — Просто стань лучше.

— Это хороший план. — Я протянул руку, и после некоторого колебания он пожал ее.

— Удачи тебе.

Я знал, что мне была нужна не удача. А предельная честность. С другими, конечно, но прежде всего с самим собой. Это означало, что я признаю все ошибки, которые совершил, и улажу все возможные последствия. И после этого, может быть, я получу шанс начать все с чистого листа.

Эмбер

В первую неделю января, чуть больше месяца после того, как я выступила на суде Тайлера с заявлением, я стояла посредине своей пустой спальни в доме родителей. Я внимательно оглядывалась по сторонам, чтобы быть уверенной, что ничего не забыла, когда упаковывала вещи в коробки. Моя кровать, платяной шкаф и тумбочка были уже в машине, которую я наняла, чтобы переехать, вместе со всей одеждой и несколькими коробками домашних принадлежностей, которые понадобятся в моем новом жилище, — посуда, полотенца и все такое. Я устроилась личным тренером в маленьком тренажерном зале в Эдмондсе, очень сплоченном городке к северу от Сиэтла, и нашла крошечную студию всего в нескольких кварталах от места новой работы. Я зарегистрировалась для сдачи экзаменов в Американском университете спортивной медицины в конце месяца, и в последующие несколько лет планировала набраться опыта и создать хорошую репутацию, прежде чем подать заявление на работу в центр подготовки резерва Сихокс. На достижение моей главной мечты стать персональным тренером в команде уйдет пять-восемь лет, но я должна была начать с чего-то, так что переезд в Сиэтл был первым шагом.

За два месяца, прошедшие с того дня, когда я высадила Тайлера у полицейского участка, я проводила несколько часов в неделю на сеансах терапии с Ванессой, разбираясь с моими запутанными чувствами, касающимися всего, что произошло после июля. Еще один час я проводила с Гретой, тем специалистом из больницы, которая помогла мне столько лет назад справиться с неправильным подходом к еде. У нее была теперь частная практика, и она помогала мне и теперь, пытаясь найти другие способы борьбы со стрессами, без ограничений себя в еде.

— Помни, что тебе придется бороться с этим до конца жизни, — сказала она вчера, на нашей последней встрече до моего отъезда.

Я снова набрала около двадцати фунтов, которые потеряла после изнасилования. Но я по-прежнему боролась с искушением найти утешение в ограничении себя в еде, когда меня захлестывали эмоции, казавшиеся слишком сильными, чтобы я могла справиться с ними.

— Как в случаях наркомании и алкоголизма, — продолжала Грета, — восстановление после пищевых отклонений — это процесс, с которым тебе придется сталкиваться всю свою жизнь. И момента, когда ты решишь, что полностью избавилась от зависимости, не существует. Но если ты будешь помнить об этом и обращаться за помощью, когда это будет требоваться, ты справишься. Эта зависимость не обязательно должна управлять твоей жизнью.

Ванесса сказала почти то же самое в отношении изнасилования:

— Это навсегда останется частью твоей жизни. Ты никогда не забудешь того, что Тайлер делал с тобой или как ты на это реагировала. Но ты должна сделать выбор — ты можешь позволить этому управлять тобой или оставишь это лишь в своей памяти как печальный опыт и не позволишь ему определять, кто ты есть на самом деле. Это будет нелегко, но ты найдешь способ справиться с этим.

Я кивнула, размышляя над тем, что она говорила о концепции «повторения травмы». И когда я начала после изнасилования подцеплять посторонних мужчин, это был способ попытаться воссоздать травму, но уже самой управляя мужчинами.

— Ты даже не представляешь себе, сколько женщин начинают делать это после изнасилования. Это саморазрушающее поведение, безусловно, но пока они делают это, в течение нескольких мгновений они испытывают чувство безопасности. К несчастью, их тут же охватывает чувство вины и отвращения к себе. Потому что единственное, чего они могут добиться таким поведением, — это подтвердить, что они просто шлюхи, которые заслуживают того, что с ними случилось.

Я уже записалась к двум психотерапевтам в Сиэтле, которых мне порекомендовали Ванесса с Гретой. Я также подумывала о том, чтобы начать посещать группу поддержки жертв сексуального насилия, но я еще не решила, поможет ли мне, если я буду рассказывать большой группе незнакомых женщин, что со мной случилось. Тем не менее Ванесса все же дала название организации, проводящей такие собрания недалеко от моего нового дома, на случай, если я все же решу сходить туда.

Бросив последний взгляд на мою детскую комнату, я закрыла за собой дверь и направилась к выходу из дома, туда, где меня уже поджидали родители. Мы собирались ехать караваном все вместе до Эдмондса — отец и мама в нанятом грузовичке, а я следом за ними в своей машине. Они хотели помочь мне устроиться в моей новой квартире. Стоял холодный, но ясный декабрьский день, и теплые лучи солнца касались моего лица.

— Ну, вот и все, малышка, — доложил папа, загружая в грузовик последнюю коробку.

— Отлично, папочка, — сказала я, подходя к нему, чтобы обняться. Его мускулистые руки схватили меня в объятия, и я была рада прижаться к его крепкому телу. От него пахло потом и кофе.

— Ты уверена, что хочешь уехать? — спросила мама уже, наверное, в сотый раз после того, как я объявила о своем желании переехать. — Ты справишься там одна?

— Я жила самостоятельно, когда училась в колледже, — напомнила я, отстраняясь от отца, чтобы взглянуть на маму. На ней были джинсы и серая толстовка, а волосы были забраны в хвост на шее.

— Я знаю, но это было до того, как… — начала она, но остановилась, не закончив предложения.

— Со мной все будет в порядке, мам. Мне это сейчас нужно.

Я жаждала начать все с чистого листа, устроить свою жизнь так, как я всегда этого хотела. Мне хотелось доказать себе, что я могу быть самостоятельной и ответственной, и единственный способ добиться этого — вырваться из привычного окружения, где я, не чувствуя себя таковой, провела почти всю жизнь. Но, несмотря на то, что я уже изложила свои мысли родителям, я знала, что они беспокоятся за меня. Они беспокоились, не начну ли я опять морить себя голодом, что я по-прежнему буду прятаться от окружающего мира вместо того, чтобы учиться жить в обществе. И хотя я не могла гарантировать, что этого не случится, я должна была дать себе возможность хотя бы попытаться.

Через несколько минут мы сели в машины и поехали в сторону шоссе. Я поставила мобильный на громкую связь на случай, если родителям понадобится остановиться. Но не успели мы отъехать от дома, как зазвучал электронный голос.

— Звонок от Дэниэла Гарсии, — сказал он, и я почувствовала, как у меня сжимает горло. Я решила проигнорировать этот звонок.

С того момента, как в начале декабря в прессе появилась информация о признании Тайлера и его аресте, Дэниэл забрасывал меня голосовыми и текстовыми сообщениями.

«Почему ты не рассказала мне, что случилось?» — спрашивал меня он снова и снова.

«Я поддержал бы тебя. Я был бы рядом все это время».

И хотя я была благодарна ему за это, я не могла заставить себя ответить на его звонки или сообщения. Наш мозг не способен сосредоточиться больше чем на одной вещи за один раз, и мне приходилось сначала готовиться к своему выступлению в суде, потом фокусироваться на заданиях Ванессы и Греты, которые заставляли меня каждую неделю учиться говорить правду о своих чувствах маме с папой, несмотря на то, что мне было больно говорить это родителям, а им больно меня выслушивать. И я чувствовала, что не в состоянии при всем этом вынести эмоционально тяжелый разговор с Дэниэлом. Хотя я знала, что обязана все объяснить ему, он заслуживал этого. «А почему бы мне не сделать это сейчас»? — спросила я себя.

Но прошло двадцать минут, прежде чем я нашла в себе силы позвонить ему. Затаив дыхание, я слушала гудки в трубке, пока он не ответил.

— Эмбер? — спросил он, и, услышав его голос, я чуть не расплакалась. Я поспешно заморгала и постаралась успокоить дыхание, чтобы не съехать со своей полосы и не попасть в аварию.

— Привет, — сказала я, чувствуя себя предельно неловко. — Прости, что так долго не отвечала.

— Это не страшно, — поспешно заверил он меня. — Я понимаю тебя. У тебя было слишком много других забот.

— Да, ты прав. — Я не знала, что говорить дальше, с чего начать.

— Ты в порядке? — В его голосе было столько нежности, что мое горло сжалось, и я с трудом подавила рыдание.

— Я работаю над этим. — Я решила, что это самый правдивый ответ, который я могу дать. Жизнь не стоит на месте. — Это было тяжело.

— Могу себе представить, — сказал Дэниэл. — Я чувствую себя таким мерзавцем из-за того, что накричал на тебя в то утро. Обвинил в неверности. Прости меня, Эмбер.

— Ты же ничего не знал, — ответила я. — Я понимаю, почему ты так отреагировал. Это мелочи.

— Хотя в одном ты была права.

— Правда? В чем?

— Что я попросил тебя выйти за меня замуж так скоро, потому что придерживался своего плана. Я всегда представлял себе, что найду жену до того, как окончу ординатуру и займусь частной практикой. — Он немного помолчал. — Не пойми меня неправильно. Я любил тебя и хотел жениться на тебе, но я не подумал о том, будет ли хорошо и для тебя. Я оказал неуважение, не поговорив сначала об этом серьезно с тобой. Прости меня за это.

— Мне не за что тебя прощать, — сказала я. — То, что ты сделал мне предложение, значило очень много для меня. Просто… я была к этому не готова.

— Почему ты прямо не рассказала мне, что сделал Тайлер? — задал он тот же вопрос, который задавал во всех своих сообщениях.

Я немного помолчала, прежде чем ответить. Я смотрела на грузовичок, в котором ехали родители, пытаясь найти самое правдивое объяснение тому, что я чувствовала в тот момент.

— Мне кажется, я не могла сделать это, потому что и сама не очень хорошо понимала, что произошло. Я не знала, как сказать тебе. Я была так обеспокоена тем, что ты можешь подумать обо мне.

— Единственный человек, о котором я подумал бы плохо, был Тайлер, — со злостью сказал Дэниэл. — Ублюдок. Я бы все понял. Я бы знал, что ты ни при чем. Это была не твоя вина.

— Теперь я это понимаю, — медленно выговорила я. — Но в тот момент мне казалось, что виновата была именно я. Я обвиняла себя в том, что позволила этому случиться. Я до сих пор работаю над этим, и это займет немало времени. Но я хочу, чтобы ты знал, как я благодарна за твои сообщения. Они очень многое значат для меня.

— Мы можем увидеться? — с надеждой спросил он. — Могу я заехать за тобой и отвезти поужинать? Никакого давления… просто по-дружески?

Прежде чем ответить, я попыталась представить, как это будет — снова увидеть Дэниэла. Взгляд его темных глаз, направленных на меня, его добрую улыбку? Позволить обнять меня так, как он привык это делать? «Могу ли я так поступить? — подумала я. — Смогу ли сесть рядом с ним, рассказать обо всем и попытаться снова наладить наши отношения»? Но я тут же представила себе, как буду рассказывать о том, как после изнасилования почти каждую ночь гуляла по барам, подцепляла какого-нибудь незнакомого мужчину? И у меня защемило сердце. Я поняла, что момент для этого еще не наступил. Мне нужно будет еще долго работать над собой.

— На самом деле сейчас я на пути в Сиэтл, — ответила я наконец и принялась поспешно рассказывать о новой квартире, предстоящих экзаменах и о новой работе. — Мне нужно устроиться и немного побыть одной. Я не уверена, что готова встретиться сейчас. Но дело не в тебе… а во мне. Ты ведь понимаешь это, правда?

Дэниэл долго молчал, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были его дыхание и шуршание моих шин по асфальту.

— Да, — сказал он наконец. — Я понимаю.

— Очень хорошо. Потому что я хочу, чтобы ты был счастливым. Ты этого заслуживаешь.

— Ты тоже, Эмбер. Я скучаю по тебе.

— Спасибо. Я тоже по тебе скучаю.

И хотя это была правда, я не была уверена, что когда-либо смогу быть вместе с Дэниэлом. Даже если теперь я понимала, почему охотилась за этими незнакомцами — почему целовала их, прикасалась к ним и никогда не спрашивала имен, — мне становилось дурно при мысли о том, чтобы когда-нибудь еще заниматься сексом. В настоящий момент раздеться на глазах мужчины, вступить с ним в интимные отношения, эмоциональные или физические, казалось просто невозможным. Я надеялась, что со временем это пройдет, но до тех пор мне необходимо сосредоточиться на себе.

— Ты можешь звонить мне в любое время, договорились? — сказал Дэниэл. — Просто поговорить. Как друзья. Я всегда буду рядом, когда понадоблюсь.

— Спасибо.

Мое сердце было настолько переполнено чувством сожаления, что казалось, будто оно вот-вот разорвется. Не делаю ли я огромную ошибку, уничтожая все шансы быть с мужчиной, который был идеальным для меня. Дэниэл милый, добрый и умный. Он заставлял меня смеяться. Смогу ли я когда-нибудь найти такого же? Я почувствовала приступ паники, думая о том, что Тайлер, возможно, лишил меня способности испытать близость с каким-нибудь другим мужчиной, например, с Дэниэлом? Может быть, я не должна была порывать с ним? Может быть, нужно как можно скорее увидеться с ним, позволить дотрагиваться до меня, целовать, заботиться обо мне? Но я этого не сделала и теперь могу остаться одна на всю оставшуюся жизнь. И могу потерять самое ценное из того, что случалось в моей жизни.

Но потом я подумала о том, что нападение Тайлера заставило меня глубже заглянуть в себя и обнаружить бо́льшую уверенность в своих силах, чем когда-либо прежде. Многие годы я позволяла себе полагаться на Тайлера и его дружбу, когда боролась со своими пищевыми проблемами. Потом я положилась на Дэниэла и его поддержку, пока я планировала, какой будет моя жизнь. Я никогда не думала о себе как о самостоятельном человеке, а старалась соответствовать тому, что мужчина думал обо мне. Моя самооценка базировалась сначала на любви Тайлера ко мне, а потом на чувствах Дэниэла. Настало время поучиться любить себя и сделать так, чтобы этой любви было достаточно.

— Береги себя, хорошо? — сказал Дэниэл, и в его голосе я услышала целую бурю эмоций.

— Ты тоже, — ответила я. И только спустя несколько мгновений, наполненных невысказанными словами, мы выключили телефоны.

Всю оставшуюся дорогу я размышляла над тем, что было бы, если бы Тайлер не напал на меня. Вместо переезда мы с мамой могли бы покупать сегодня свадебное платье. Я могла бы жить у Дэниэла в Сиэтле, вместо того чтобы подыскивать собственное жилье. Я могла бы уже сдать экзамены. Вся моя жизнь могла бы быть другой. Я сама была бы другой.

Но тут я вспомнила слова Ванессы о том, какой путь я выберу после того, что случилось. Либо это будет управлять моей жизнью, либо я могу подняться над этим и двигаться дальше. И я решила начать жить с чистого листа. Я собиралась сделать все, что в моих силах, чтобы не дать прошлому управлять настоящим.

Когда родители помогли перенести коробки и мебель в мои новые апартаменты, я почувствовала себя счастливой, что у меня появилась маленькая квартирка, которую я могла бы назвать своей. Стены были окрашены в светло-серый цвет, но окна и дверь были обведены яркими белыми полосами. Деревянные полы сделаны из светлого бамбука. Там имелась кладовая, крохотная кухня, соседствующая с ванной комнатой, и едва доставало места, чтобы поставить мою двуспальную кровать, шкаф и стол со стулом. Здесь было тесно, квартира была далеко не идеальной, но я чувствовала себя счастливой.

— Давай я помогу тебе с закупкой продуктов, — сказала мама после того, как мы закончили расстановку мебели.

— Я могу сделать это после того, как вы уедете, — ответила я. — Магазин находится прямо за углом.

— Ты уверена? — спросил папа, закончив вешать маленький плоский телевизор на стену напротив кровати. Это был подарок родителей в придачу к щедрому депозиту на банковском счету, чтобы помочь мне встать на ноги.

— Уверена. Я ценю все, что вы с мамой делаете для меня. Я знаю, что вам пришлось со мной нелегко.

— Ш-шш, — прервала мама. — Ты самая лучшая дочь, о которой мы только могли мечтать. Мы очень любим тебя и гордимся твоими достижениями.

— Спасибо. — Я снова почувствовала, как на моих глазах выступают слезы. — Я тоже очень люблю вас. — Я подошла к ним, и они оба обняли меня. Папа поцеловал меня в макушку, а мама прижалась щекой к моей щеке.

— Мы всегда рядом, если понадобимся тебе, — сказала она. — В любое время, днем или ночью. Ты ведь всего в часе езды от нас.

— И ты всегда можешь приехать домой, — сказал папа, но я на это ничего не ответила. Нам всем было понятно, что мои визиты в Беллингхэм будут теперь очень редкими, потому что я боялась случайно встретить кого-нибудь из семейства Хиксов.

— Мы можем даже переехать поближе к тебе, — сказала мама, когда мы закончили обниматься. У нее тоже в глазах стояли слезы.

— Правда? — спросил отец с улыбкой. Он так хорошо знал маму и обычно делал все, чтобы она была счастлива. Я подумала, что им тоже тяжело думать о том, что они в любую минуту могут столкнуться с Лиз, Джейсоном или Тайлером. Может быть, идея переехать из Беллингхэма была очень даже неплохой.

— Все может быть, — сказала мама, отвечая ему улыбкой. — Никогда не знаешь, что будет дальше.

— Давайте я провожу вас, — предложила я, и мы направились к парковке у моего нового дома. Близился вечер, и солнце уже садилось, поэтому на улице было значительно холоднее, чем утром.

— Спасибо вам за все, — сказала я снова и поочередно обняла их. — Я позвоню вам завтра, о’кей?

— Да уж, сделай милость, — отозвалась мама. — Расскажешь, как прошел первый день на работе.

— Обязательно, — кивнула я. После чего родители сели в грузовичок и уехали домой.

Следующие несколько часов я провела за распаковкой коробок и походом в продовольственный магазин, где нагрузила тележку замороженными овощами и цыплятами, огромным количеством фруктов, орехами и буханкой зернового хлеба. По пути к кассе я импульсивно схватила коробку моего любимого в детстве печенья. Грета поощряла меня покупать продукты, которые я, возможно, не слишком хочу есть, но это поможет мне перестать делить еду на «хорошую» и «плохую».

— Это же всего лишь еда, — говорила она. — Ты ешь то, что тебе нравится, что кажется вкусным на этот момент, пока не почувствуешь, что ты сыта. И тогда ты останавливаешься. Это очень просто. И очень трудно.

Вернувшись в квартиру, я убрала все, что купила, а потом включила телевизор, просто как звуковой фон. Кабельное телевидение уже было оплачено, и отцу осталось лишь повесить телевизор, когда мы въехали в квартиру. Владелец дома в качестве бонуса также оплатил воду, канализацию и вывоз мусора. Я села на кровать, взяла в руки телефон и стала просматривать сообщения в поисках того, где Ванесса написала адрес группы поддержки жертв сексуального насилия. Был четверг, тот самый день, в который ее коллега психотерапевт устраивала собрания в семь часов вечера. Я уставилась на адрес, а потом быстро нашла его в интернете. Меня немного шокировало, что это было всего в четырех кварталах от моего дома. Было половина седьмого, и если бы я захотела, я могла бы дойти туда вовремя.

Я подумала о Тайлере, как он проведет ближайшие два года не в тюрьме, а на сеансах психотерапии. Мне хотелось знать, отнесется ли он к этому серьезно, и запало ли ему в душу то, что я сказала в суде, на что я очень надеялась. Меня уже не начинало тошнить при воспоминании о нем, но день на день не приходится. Случались времена, когда меня рвало в туалете при воспоминании о том, что он делал со мной. А иногда я смотрела в зеркало, и мне хотелось кричать из-за несправедливости судьбы, из-за которой я буду носить на себе печать этой травмы до конца жизни.

— Это гораздо более легкое бремя, когда ты делишься им с женщинами, которые тебя понимают, — сказала Ванесса, когда я рассказала ей о моих чувствах. — Ты будешь потрясена, увидев, насколько это помогает.

Я сидела и постукивала пальцами по бедру, измученная после долгого дня упаковки и переезда. Но прежде чем я сообразила, что делаю, я вскочила, схватила сумочку и ключи и помчалась к двери.

Мне потребовалось чуть больше пяти минут, чтобы добраться до офисного здания, и еще несколько минут, чтобы найти комнату, в которой будут проводить собрание. Я немного постояла у двери, не решаясь войти внутрь, и тут чуть не подпрыгнула от неожиданности, услышав рядом женский голос.

— Первое посещение всегда самое тяжелое, — сказала женщина, и я обернулась, чтобы посмотреть на нее.

Это была худая блондинка примерно моего возраста, только выше меня. У нее были длинные ноги и широкие плечи спортсменки. Одета она была в черные легинсы, толстый черный свитер и черные кожаные сапоги, доходившие до колен. Ярко-красный шарф был обернут вокруг ее шеи, а запястья украшало огромное количество серебряных браслетов. Она выглядела очень нарядно и модно, и мне внезапно сделалось неловко из-за моих потертых джинсов и грязного свитера, которые я так и не переодела после переезда.

— Это так заметно? — занервничала я и сунула руки в карманы куртки.

— Возможно, немного, — улыбнулась женщина. — Шарлотта.

— Эмбер, — сказала я. — И я только что переехала сюда из Беллингхэма.

— Правда? — спросила Шарлотта, отходя немного в сторону, чтобы пропустить еще нескольких женщин к двери комнаты. — Мой брат окончил ваш университет в прошлом году. Мне очень там понравилось.

Я кивнула, но резко помрачнела, думая о том, насколько сильно люблю родной город, а теперь не могу представить, что когда-нибудь буду снова жить там.

Шарлотта, по-видимому, почувствовала мое замешательство, потому что быстро сменила тему разговора.

— Но теперь вы здесь, — сказала она. — Кто-то дал вам адрес нашей группы?

— Мой терапевт.

— Мой тоже. — Шарлотта понизила голос: — Меня в прошлом году изнасиловал парень, с которым мы познакомились в интернете. А что с вами?

— Мой лучший друг, — прошептала я и судорожно сглотнула. — Этим летом.

— Мне так жаль, — нахмурилась Шарлотта. Она кивнула головой в сторону комнаты, откуда доносился негромкий разговор собравшихся там женщин. — Пойдемте. Все будет хорошо, обещаю вам.

— Да.

Я сделала глубокий выдох, надеясь, что сказанное Шарлоттой было правдой. Надеясь, что после всего, через что мне пришлось пройти, после решения уехать из родного города и начать жизнь заново я нашла место, где смогу оправиться, — место, где я встречу других женщин, которые поймут меня. Место, где, независимо от того, что еще может случиться, я наконец обрету себя.

Примечания

1

1 фунт = 0,4536 кг (здесь и далее примечания переводчика).

2

1 фут = 12 дюймов = 30,48 см. 1 дюйм = 2,54 см.

3

Национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

4

Примерно один градус тепла по Цельсию.

5

Около 29,5 градуса Цельсия.

6

1 унция = 28, 3495 г.

7

Национальный день памяти США, отмечающийся ежегодно в последний понедельник мая.

8

Мультфильм, экранизация одноименного романа Элвина Уайта.

9

От испанского mi hijo — сынок, детка.

10

День матери в США отмечается во второе воскресенье в мае.

11

Сорт пива.

Content

Эми Хатвани
Так случается всегда

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Тайлер

Эмбер

Примечания