Владимир Лещенко

Черная луна Атлантики

Пролог

На исходе времен

Полуостров Юкатан. Государство ольмеков Тонала, 2110 хааб или 157 цолкин Шестого бактуна[1], по календарю майя (он же 1338 год до Р.Х.)

Белый Тапир вел их, судя по всему, давно знакомым ему путем: вдоль озера, по пропитанной влагой глине, потом — с камня на камень, все дальше и выше, между каменных стен, уходящих во тьму. Вот миновали зал растущих прямо из пола каменных колонн-сталактитов. Вот свод стал ниже потолок, и пришлось пригнуться, чтобы не разбить лбы.

Это место, похожее на низкий погреб, одно из самых важных среди священных подземелий: здесь можно почувствовать, готово ли Сердце Скал принять тебя? Или лучше вернуться, дабы не прогневить богов.

Подземелья были невообразимо древними. Как говорят предания, когда люди впервые пришли сюда из северных пустынь и исполинских прерий, то уже обнаружили несметное число подземных крипт и храмов. Большая их часть обрушилась или была затоплена морем, но и то, что было доступно людям, не могло не поражать, и внушало трепет. Мало кто отваживался сюда спускаться, но Старая Бирюза мог бы пройти эту дорогу с закрытыми глазами. Из внутреннего дворика за третьими воротами храма Властелина Смерти, под резным изображением священной битвы, в которой давным-давно близнецы-герои, Кукулкан и Тецкатлипока, Мастер Дымных Зеркал, убили чудовище хаоса Силпактли, а потом создали мир из его плоти и крови. Был еще один путь из кухни «Дворца Колибри».

Коридоры то радовали неровным диким камнем стен, то являли собой написанные в незапамятные времена фрески.

И Старая Бирюза узнавал их сюжеты. То были старые и полузабытые уже предания времен, описанных в «Анналах Куаутитлана», гласящих о том, что во время Второй эпохи, или Второго Солнца, жили великаны, но потом они погибли, а их кости были разбросаны по ущельям.

Другие изображали жизнь при первых царях ольмеков и были смутными и неопределенными, как и все, что касается тех полузапретных времен.

Целая серия картин была посвящена полузапретному мифу о том, как те самые первые цари похитили или приманили несколько великанов где-то на севере в долинах Кускотололана. Эти великаны, называемые «к’хинаметин», по воле первых царей-еретиков построили пирамиды Теотиуакана, а великан по имени Шельхуа воздвиг теокалли в Шолулле.

По мере того, как они углублялись в подземные галереи, живопись, видимая на стенах в свете факелов, становилась все более мрачной и пугающей.

Бирюза повидал немало, в том числе и вещей, которые обычный земледелец, рыбак или охотник даже шепотом вслух не назовет. В своих странствиях по делам храма и царства он видел места достаточно зловещие: места погребений ныне сгинувших народов, могильники в покинутых городах, древние крипты народа Крови в Алькоталлане. Но сейчас, глядя на танцующих спрутообезьян на стертых барельефах, жрец почему-то ощутил холодный страх. Старая Бирюза усилием воли прогнал нарастающую робость. Все наставники постоянно твердили ему, что первое правило для мага и слуги богов — ничего не бояться. Страх лишает силы ноги, руки и дух, и этим сразу воспользуются все демоны и духи, что населяют окружающее. Они так и ждут момента, чтобы уничтожить тебя или сделать беспомощным, или поразить болезнью.

В небольшом подземном зале с бьющим фонтаном веселым источником, освещенном парой десятков факелов благовонной смолы, их с наставником встретили другие участники грядущего действа.

Первым был Олаиаль — Хромая Птица, Хранитель Священной Гробницы. Его одежда: большое покрывало, ниспадавшее широкими складками и украшенное внизу по кромке красными изображениями летучих мышей.

Невольно Старая Бирюза вгляделся в его лицо — сухой аристократический лик отпрыска правящего дома, человека с кровью богов.

А Нефритовый Кайман — человек совсем иного склада. Бирюза почти не видел его вблизи, за исключением ночи своего посвящения.

Почти голый, лишь в маленькой набедренной повязке, украшенной драгоценными камнями, мужчина высокого роста, упитанный, с обритой почти наголо головой, где на затылке осталась заплетенная в косу длинная прядь волос, уложенная в узел на темени. Лицо грубое, как у простолюдина, день за днем вскапывающего костяной мотыгой свой участок и проводящего жизнь в заботах о бобах и кукурузе.

Цепочка людей вошла в обширную пещеру, освещенную разложенными на полу большими кострами. Благовонный смолистый дым от них поднимался к своду и выходил через какие-то невидимые отдушины.

Тут же у стены находилась статуя не человека и не бога.

Создание, восседающее на каменной плите, было ростом с человека. Зеленовато-серая каменная чешуя, вытянутая вперед пасть, усаженная острыми зубами. Огромные когти на каждой лапе. Человекоящер присел, опираясь на длинный мускулистый хвост.

Бирюза знал, кого изображает изваяние.

Кух’атлакхатли, древние змеелюды, как люди строившие города и летавшие в небесах. За злобу, нечестие и пороки боги поразили их в незапамятные времена небесным огнем, и кончилось их время, хотя до времени людей было еще много сотен столетий. Только в бескрайних лесах юга, среди влажного душного ада, их лишившиеся разума потомки еще изредка попадаются — как предостережение людям и свидетельство величия богов.

Говорили, что это тысячи лет назад созданное изображение принесено из другого мира под другими небесами.

А между костров их ждал еще один участник встречи.

Звали его, тоже знакомого Старой Бирюзе, Разбитая Раковина. Это было более чем серьезно, ведь Раковина представлял тут племена горцев внутренних плато. Он не просто жрец или шаман, он носит особый титул — жрец-колдун. Как правило, такие, как он, ведут жизнь отшельников и между собой общаются редко.

Раковина обычно жил в развалинах древнего города в покинутом храме Отца-Симпактли, культ которого исчез век назад.

Жрец-колдун — это особая статья. Вызыватель демонов, умеющий подчинять их, изгонять и даже убивать — и по слухам, такие, как Раковина, черпали свою силу прямиком из Нижних Миров, пользуясь дымными зеркалами Тецкатлипоки. Горцы считали себя потомками от брака людей и духов, сошедших когда-то с небес, и в чертах их лиц нет-нет, да и мелькнет нечто, заставляющее подозревать в них демоническую кровь.

Но именно горцы сохранили многое с тех времен, когда в эти земли пришли их предки. Пришли, ведомые жрецами, которым сами боги указывали дорогу.

Старая Бирюза был в обиталище Разбитой Раковины всего один раз и то с наставником. Обиталище его имело вид небольшого святилища — зловещей комнатки со стенами, разрисованными непонятными рисунками и надписями, и обсидиановым алтарем с вечно курящимся жертвенником, над которым висели дымные зеркала. Под землей, в катакомбах храма, он проводил большую часть времени, а если и выходил наружу, то предпочитал делать это ночью. Произошло нечто серьезное, раз этот человек решил нарушить свое уединение.

Молча расселись они вкруг костра на светлом песке, принесенном тысячелетия тому подземными водами.

— Доброго здравия вам, собратья, — произнес Тапир.

— Я не вижу тут Камако, Пляшущего Орла, владыку таинств Укалькатамайо и высшего из Смотрящих в Ночь, — желчно прокаркал Раковина.

— Наш почтенный собрат нездоров, — наставник Бирюзы чуть склонился.

— Да будет так… Хотя его слово и его мысль была бы нелишней в предстоящем разговоре. Ибо кому, как не слуге высочайшего из богов растолковать жалким смертным, как и почему гибнет Мир Сей?! — сообщил свое мнение Кайман.

Никто не проронил ни слова в ответ.

Конечно, в душе им всем хотелось бы не верить. Но уж больно угрожающими были видения, что зрели в дымящихся зеркалах пророчествующие жрецы и шаманы, уж больно зловещие знамения читались гадателями, и уж больно недобрые сны снились посвященным…

— Боги дали нам разум, и думаю к нему надо обратиться, чтобы понять происходящее, — попытался развеять мрачное настроение Тапир.

— Ты прав, люди разумны, но разум их жалкий сравнительно с разумом истинных владык мира, — молвил Раковина. — Это нужно понять — человеки всего-навсего черви в теле мира, которым Великие подарили обличье обезьян.

— Можно бы вопросить небесных владык в их царстве… — Раковина как бы размышлял вслух. — Но все вы знаете, не ты, а они говорят с тобой по своей воле, и лишь когда пожелают.

Присутствующие согласно промолчали. Впрочем, все они отдавали себе отчет в том, что может быть боги и всемогущи, но они далеко. И достучаться до них трудно.

Старая Бирюза тоже мысленно согласился с чародеем. Люди есть люди, а боги есть боги. Их пути — не наши пути, вспоминал он слова старого учителя, Пальмы Ветров, Чтеца Знаков из Торваараля, разменявшего сто десять лун.

Есть, конечно, еще и Те… Но кому, как не жрецу Падших Звезд, знать, что Они вначале многое дают, но потом заберут всё. И вполне возможно — всех. А если пришел кто-то еще? Ведь даже обычные жрецы знают о девяти преисподних, над которым не властен двуединый и его жена. А сколько этих миров еще может быть ниже Мира Сего и выше Небес?

— Знание сокрыто от нас волей Небес. Но есть способ обойти запрет и установления, если на то есть нужда, — не без самодовольства констатировал жрец-колдун. — Со мной одна из сиуакоатль из Храма при Гробнице…

Из темноты вышла девушка в церемониальном плаще, блеснувшем радугой драгоценного пера.

Все присутствующие молча коснулись правой ладонью груди, приветствуя одну из «женщин-змей», а в ее лице — и ее Повелительницу.

— Она исполнит священный ритуал, дабы открыть на миг сокрытое за гранью. Исполни же, Нефритовая Ящерица! Яви свое искусство! Ради Неё и ради всех нас.

Молодая женщина выступила вперед. В отблесках высокого пламени было видно, что она смуглолица и красива и при этом высокого для женщины роста. В руках у неё был каменный диск — «Дымящееся зеркало» — то самое — истинное. Положив его на землю, она остановилась рядом со жрецом-колдуном и сбросила с плеч плащ из птичьих перьев.

— Это зеркало — наследие тех кто был до нас… Тех кто многое знал и умел — и разгневал небожителей многознанием и гордыней…

— Меня учили что даже прикасаться к созданиям Проклятых — грозит гибелью тела и души… — пробормотал Тапир…

— Да — это наследие не несет Света, — кивнул Раковина, но оно может принести пользу. Кроме того — он усмехнулся, это не самое мощное из того что сотворили те кого боги стерли с лика Мира Сего. То что на дальнем юге под вечными льдами — да — его я бы не осмелился использовать… Но это не важно. Если суждено пасть на нас каре — то пусть боги покарают лишь меня. Я начинаю…

Ящерица стояла нагая босиком на выглаженном меловом полу пещеры и заворожено следила за руками вещавшего жреца.

Гибкие пальцы выписывали перед ее лицом медленный танец. В ладонях его извивалось нечто вроде сверкающей змеи. Приглядевшись, Бирюза узнал ожерелье из прозрачных камней, нанизанных на нитку из человеческих волос.

Посвященные, невольно следившие за этими плавными завораживающими движениями, почувствовали одно и то же — медленное головокружение.

Откуда-то словно издалека донесся новый приказ:

— Танцуй, Ящерица! Я, именем Хозяина Миктооллана, призываю тебя, иди на Край Мира и веди нас. Яви нам истину! Глядите в зеркало! Глядите!

Под невнятный, еле слышный рокот барабана юная Ящерица медленно закружилась вокруг костра. Движения сплетались воедино со звуками, и не было сил отвести взор.

Но такого желания не ощущалось, напротив, хотелось смотреть не отрываясь. И это им, людям, учившимся и знающим много, способным заворожить не только простого общинника, но и змею.

Ритм становился все отрывистей и быстрее, звуки все сильнее отдавались в голове, и все быстрее перебирали маленькие точеные ноги жрицы, все неистовее плясала блестящая змея в ладонях. Вот мелькнула змеиная голова, молниеносно коснувшись обнаженной женской руки. Несколько алых капель упали прямо на темную поверхность дымного зеркала и тут же с шипением впитались в отполированный камень.

Жрец-колдун начал петь низким, не похожим на свой обычный голос, выкрикивая непонятные жуткие призывы.

— Хаарранг!! Хаарранг!! Хаарранг-Ра!! Ккхухтлан ха! Хаарранг! Аззад‘даг!.. Глядите в зеркало!

Сначала с зеркалом ничего не происходило. Но затем оно подернулось светлой дымкой.

А потом Бирюза понял, что начинает видеть Путь. Тот самый, что идет по грани миров. Что приоткрывается обычному человеку только в бреду, в агонии или уже после смерти. Тот, что он пару раз видел, причастившись запретных зелий. Правда, выглядел он теперь как-то совсем по-другому…

Ему показалось или свет факелов и в самом деле стал отливать черным ореолом? И почему он странно отражается в зеркале? Так, что его полированная поверхность, кажется, становится прозрачной, выбитые на нем знаки наливаются кровавым отблеском, и среди них один, неизвестный ему многоугольный изломанный символ, как бы мерцает и пульсирует в такт тяжелым, неумолимым словам, вырывающимся из уст жреца-колдуна…

— Гха‘асс!! Гха‘асс!! Гха‘асс-Раг‘гар! Ккхухтлан! Ккхухтлан нгл-тттар ральг‘х!..

Старой Бирюзе мнится, что окружающая их тьма смыкается. Они словно вдруг оказались в тесном подземелье, стены которого с каждым возгласом, падающим словно камни, сближаются и вот-вот раздавят ничтожных смертных…

— Аззад‘даг! Аззад‘даг! Аз Аззад‘даг!

А потом он оказался Извне… И вот он уже покинул Мир Сей. Он в том другом, невообразимом, клубящемся Мире, заполненном чуждыми существами, где нет ни «близко», ни «далеко», ни «здесь», ни «там», ни «вне», ни «внутри», ни «рано», ни «поздно». В Мире, заполненном звуками и красками, но такими, что неведомы человеческому глазу и слуху!

Тому, кто не способен выйти за пределы Срединного мира, Мира Сего, невозможно описать словами и объяснить, что это такое…

Твой дух перемещается в чудовищной завораживающей пустоте, которая смыкается с обычным мирозданием везде и нигде… Этот мир тысячекратно изменчив… Яркие краски, холодный металлический блеск, преломленные лучи радуги, в которой есть цвета, неведомые глазу обычного человека… Но там есть жизнь и движение. Ползают друг по другу черные и красные сгустки. Пульсируют, сжимаясь и разжимаясь, кольца цвета оникса. Внутри сотканных из света кристаллов пробегают изумрудные лучи.

А потом перед ним возникла черная дыра, воронкой сходящаяся книзу, если тут был низ. И Бирюза падал туда, стремительно и невесомо…

А еще через какое-то время понял он, что во Тьме еще кто-то есть.

Неслышные и невидимые. И, тем не менее, всем своим существом он ощущал их присутствие. Откуда-то из глубины подсознания, словно из мрака океанской бездны, всплывает чудовищный и прекрасный в своей отвратительности спрут.

А потом из бездны донеслись голоса. Не людские и монотонно бормотавшие на нечеловеческом языке. Да, наверное, они и не были звуками! Но то, что они говорили, Бирюза понимал.

— … Время перемен…

— … Гибель сущности…

— … Извращение естества…

— … Необратимое изменение…

Речитативом, как заклинания в Ночь Красной Луны или молитвы Нездешним в Ночь Малой Луны, звучали эти фразы в бездне…

Потом Бирюза с облегчением почувствовал, что неведомая сила отступила, что омерзительные и одновременно притягательные голоса больше не слышны.

И именно тогда перед очами его возникло Видение.

Сперва холодный ветер повеял из тьмы. Затем из полумрака проявились белые склоны невысоких гор…

Холодный ветер гнал свинцовые волны на песчаный берег, срывая с гребней клочья белой пены. Жалобно кричали морские птицы. Серо-черные тучи низко нависали над морем и землей, и, казалось, в любой момент рухнут вниз… Высокие деревья темной зелени с непонятными острыми иглами вместо листьев. Темные неяркие краски… Серый, а не синий оттенок воды.

Вначале он решил, что находится в лесах Северного Предела. В этих страшных краях Бирюза, разумеется, никогда не бывал, но узнал его по древним преданиям и рассказам ходившего туда наставника, а также по описанным в легендах ало-крапчатым грибам, яд которых был прославлен в самых темных преданиях. Отвар этих грибов был первым снадобьем, с помощью которого шаманы предков научились покидать Мир Сей. Но только вот стоило ошибиться, и неудачника настигала смерть в мучительных корчах. Впрочем, лучше было умереть от волшебного гриба, чем встретиться с настоящим ужасом этих лесов — Тем-Кто-Идет-По-Ветрам или его детьми.

Но затем он взмыл вверх, узрев раскинувшиеся во весь горизонт ландшафты с бесконечными сверкающими ледяными горами, состоящими из одной лишь замерзшей воды, северными сияниями, полярными и белыми ночами.

И увидел огромный остров-скалу, идущий по воде между ледяных гор — извергавшую огромные дымы… Потом каким — то чутьем понял — что это не остров а исполинский корабль — больше любого из дворцов владык Мира Сего. И внутри него таится неясное зло… Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу… Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана… Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.

Потом его дух помчался навстречу заходящему солнцу…

Неведомая земля, горы и реки, затем снова море и, наконец, знакомые берега Толлана…

Значит, это место не на севере, а за Большой Водой, на дне которой упокоилась Земля Крови.

…Старая Бирюза не сразу понял, что вновь оказался в своем теле, в подземелье древнего храма, который построили неизвестно кто.

В кругу лежала недвижно Ящерица, и лишь еле видимое биение жилки на виске говорило, что девушка жива.

Молчание длилось долго и стало под конец вязким, почти как застывший мед.

— Я скажу, — начал, наконец, жрец-колдун. — Не знаю, что послужит тому причиной, но границы между нашим миром и иными распадутся. Зло погребенное богами на дальнем юге воскреснет, Великий Змей поглотит нашу землю и настанет великий хлад… Предотвратить это не в наших силах…

— Кто же сможет такое совершить, ведь и боги не властны над Змеем? — прошептал наставник Бирюзы.

— Может быть, — подал голос Нефритовый Кайман. — Но быть может они властны его обмануть.

— Но зачем?!

— Кто ж ответит? — желчно усмехнулся старец. — Вечные — не люди; их тропы — не наши тропы. Может быть, то, что враждебно одним из них, то радостно другим? Может быть, и у Великого Змея есть соперники? Мы знаем лишь краешек их Мира, но и то, что знаем… Они очень разные, духи, и вражда между ними… Люди давно живут под Луной и боги не единожды возвышали их, чтобы, разгневавшись, втоптать в грязь.

Следы остались — заброшенные города в джунглях, опустевшие развалины, змеи, поселившиеся в залах некогда величественных дворцов и храмов. Или руины далеко на островах в океане, что к востоку от нашей земли. Или, — зловеще-многозначительная улыбка тронула его губы, — то, что сейчас покоится под Великими Льдами далеко к югу. В Мире Сем известны лишь отголоски войн между богами, теми, что со звезд, и теми, что Извне. Ну а уж война в их Мире… Никто из вас и представить себе не может, что это такое. Я не смогу это внятно объяснить, но сейчас люди, не только Люди Ягуара, а все в Мире Сем, стоят перед темным входом в непроницаемый лабиринт. И в глубине этой ночи, в которую предстоит ему войти, я видел красные глаза чудищ.

— Воля Тех, желания Тех, цели Тех людям недоступны! — внушительно промолвил жрец-колдун, воздев вверх указательный палец, кем-то наполовину обгрызенный в давние времена.

— А может быть, это лишь игра? — вдруг спросил Старая Бирюза. — Возможно, Могущественные тоже играют в свои кости и мячи из смолы чикле… На Земле Крови незадолго до ее конца, говорят, как-то поняли, что Мир наш круглый, как тот самый мяч… Значит, кто-то может им сыграть…

— Не думаю, что боги играют в кости, — возразил Белый Тапир. — Да и в мячи… Но ведь и боги не всемогущи, и вдруг им просто для чего-то потребовались те люди, чтобы они проложили новый путь для всех людей. Раз уж у богов не получилось… Ведь Бессмертные не раз показывали людям дорогу, хоть у нас, хоть в южных горных царствах, хоть на Восточном Острове, и лишь мы сами виноваты в том, что этого не делаем. Понимаешь?

— Выходит, наша гибель предопределена? — печально произнес молодой жрец.

— Я этого не сказал и даже не думал! — Белый Тапир даже рассердился. — Разве я тебе не говорил: предопределённости нет, но есть предопределение. И потом, не думаю, чтобы, пожелав погубить Мир Сей, боги избрали бы странный и невероятный способ. Они и сами бы смогли наслать волны до небес и огненные дожди, как это уже бывало.

— Как бы то ни было, это случится, — сварливо заметил Нефритовый Кайман. — Звезда Кими[2] скоро пересечет путь Солнца, и бактун придет к концу. Он умрет. И видимо наш Мир — тоже. Умрет, как умирает все на свете.

— Но ведь это случится не сейчас? — с надеждой молвил Старая Бирюза. — А через многие-многие годы. Нас, детей наших и даже праправнуков не будет…

Нефритовый Кайман печально усмехнулся.

— Безумец! Лишь проживший на свете такую малость лет, как ты, не понимает, что для Мира Сего год или тысяча лет — это как мгновение…

Тапир небрежно взмахнул рукой в ответ.

— Смерть старого мира уже не имеет значения. Важно, каким станет новый, тот, что родится после. И я думаю, что это в наших руках. Вспомните, собратья, великие бедствия разрушали жизнь и прежде, и, тем не менее, люди жили и живут. Но что если только теперь в нашей власти не просто создать мир заново, но создать его лучшим?

Он промолчал какое-то время, обдумывая некую важную мысль, а затем продолжил:

— Думаю, нам нужно объединить наши силы с братьями из-за Великой Воды. В знак нашего расположения отошлем им «Черную Луну», — он ткнул пальцем в дымное зеркало, безмятежно лежавшее у алтаря с грозным чудовищем. — Кто-либо из нас отправится вместе с ним. Нужно показать братьям то, что мы только что видели. Вдруг можно будет вылепить этот мир заново, как гончар лепит горшок из глины? И если надо будет это сделать нам, если такова воля богов, мы сделаем то, что хотят боги.

«Мы сделаем…», — эхом ответил внутренний голос Старой Бирюзы.

— Я готов отправиться за Великую Воду…

Присутствующие склонили головы в знак согласия.

Часть первая

Глава 1

10 апреля 1912 года. Юго-Восточная Англия.

Поезд достиг Саутхэмптона в десять тридцать, опоздав на четыре минуты.

Город оказался ровно таким же, каким представлялся по картинкам и фото, и тем даже несколько разочаровал Ростовцева.

Аккуратные маленькие красно-кирпичные дома под красной же тронутой мохом черепицей, водосточные трубы и булыжник мостовых. Ухоженные крошечные садики и прекрасные английские газоны, своим качеством обязанные тому, что траву на них подстригают уже многие поколения обывателей. Прохожие на улицах — докеры, матросы, женщины в дешевых кричащих одеждах — и запах соли и йода, приносимый ветром с моря. Почему-то на этих улицах чужого города Ростовцев ощутил прилив сил, хотя дорога таки изрядно вымотала его. Он ведь без малого пять дней в пути.

Двое суток в комфортабельном купе берлинского экспресса, затем Париж.

В этой «столице Европы» он, впрочем, не задержался — лишь в вокзальном магазине купил разные дорожные мелочи да поменял рубли на фунты. Потом прокатился в подземке по маршруту «Де Венсен» — «Порт Майо» в забавном поезде из трех деревянных вагончиков на резиновых шинах, которые катились по специальным дорожкам, сделанным из бетона. Стоило это удовольствие всего пятнадцать сантимов — по курсу меньше гривенника.

По выходе из парижской «подземки» — пересадка уже на обычный поезд, идущий в Гавр, потом качка на маленьком голландском пароходике до Дувра — все по заранее купленным через контору искусника-Кука билетам.

Затем шумный и громадный Лондон. Юрий не упустил случая воспользоваться и тамошним метрополитеном — как-никак по-прежнему чудо прогресса (хотя уже полвека в следующем году исполнится!), о чем быстро пожалел.

Поездка через подземный лабиринт, лежавший «глубже, чем могилы», как говорил какой-то писатель, то на пыхтящем и дымящем паровозе, то на воющем и сыплющем синими искрами высоковольтном электрическом локомотиве изрядно вымотала, а заполнявший тоннели пахнущий серой угольный дымок вяз в зубах, словно бы он жевал спички.

Станция Бейкер-стрит, станция Уиллесден-Грин, станция Айлесбери-Таун и Уэрни-Джанкшен… Переходя с линии на линию то подземными тоннелями, освещенными газом, то по улицам, он затратил вместо двадцати минут, как в кэбе (если верить путеводителю от все того же Кука), час с лишним и стал беднее на полфунта.

Если питерское метро, о котором все чаще поговаривают в столице, будет таким, ну его ко всем святым такую затею!

На Паддингтонском вокзале (начиналось утро, и в бледно-молочном лондонском тумане неясно рисовались силуэты прохожих и зданий) он сел в забавный трехосный вагон саутхэмтонского поезда Восточно-Английской железной дороги. Тот, признаться, удивил Ростовцева отсутствием коридоров и купе с дверями на перрон. И была трехчасовая поездка в обществе молчаливого датчанина и болтливой англичанки, миссис Гордии, из захолустного городка в Нортумберленде — какого-то Квортерширра. Дорожный досуг она посвятила перемыванию косточек земляков.

Рассказ ее создавал впечатление, что Квортерширр с его пятью тысячами жителей по части грехов и распутства заметно превзошел Содом и Гоморру. Выслушав повесть об обитателях сего града греха — от директора банка мистера Гарри Уэста, транжирящего сбережения клиентов на любовницу, артистку из бристольского кабаре, до портнихи Мэгги Уайт, родившей двух детей от родного дяди, приходского священника, и судьи сэра Робинсона — «содомита, каких поискать», можно было лишь удивляться, почему на Квортерширр еще не обрушился с небес дождь из огня и кипящей смолы.

Впрочем, за два с лишним часа пути список городских непристойностей в изложении почтенной вдовицы делался откровенно-скучным. И если поначалу сплетница даже развлекала Ростовцева, то под конец стала откровенно занудной.

Чтобы отвлечься, Ростовцев принялся смотреть в окно. Короткие вагоны катились вперед, побрякивая на стыках чугунных рельс. В широких окнах купе мелькали опрятные фермы, особняки, затем они уступили вересковым пустошам и дубовым и тисовым рощам.

Стоял пасмурный весенний день, в разрывы облаков выглядывало бледно-голубое небо.

«Красивая все же страна, — рассеянно подумал Юрий. — Богатая, красивая, а главное — везучая — последний раз враг ступал на ее землю девять с половиной веков назад».

А потом на горизонте вдруг возникла серо-синяя полоска моря и замелькали дома и пакгаузы Саутхэмптона.

Сверяясь с картой путеводителя, Ростовцев прошел пару кварталов и, наконец, увидел цель своего путешествия — «Титаник», чей силуэт закрывал небо над очертаниями остроконечных крыш. По мере того, как Юрий приближался к исполинскому кораблю, он явственно различал четыре огромные трубы, высокие радиомачты, вокруг которых кружились чайки, ярусы палуб и блеск огромных иллюминаторов.

И вот Юрий Викторович Ростовцев — тридцати двух лет, житель города Санкт-Петербурга и стряпчий по уголовным и гражданским делам ступил на причал Саутхэмптона. И невольно замер. Он, конечно, представлял себе по описаниям и фототипиям корабль, на котором предстоит плыть. Но все равно еле сдержал восхищенный возглас. При взгляде на «Титаник» у него перехватывало дыхание. Это был чудо-гигант.

Высокие палубные надстройки «Титаника» возносились подобно утесам, а над ними вздымались темно-желтые трубы: на фоне низких облаков они напоминали колонны огромного храма. Высотой почти в десять этажей и размером в целый квартал судно буквально подавляло сознание. Рядом с ним маленькой лоханкой показался бы любой из виденных им судов — не только волжские пароходы и паромы, ходившие в Стокгольм из Гельсингфорса, но и броненосцы русского флота! Все прочие суда, стоявшие в гавани, казались рядом с ним игрушечными. Матросы, сновавшие по нижней палубе, выглядели такими маленьким по сравнению с колоссальным пароходом, что Ростовцеву пришло не очень-то почтенное сравнение — с блохами, скачущими по шкуре слона или скорее уж какого-то древнего левиафана. А тысячная толпа, заполнявшая пирс, выглядела рядом с «Титаником», как мыши, суетящиеся возле исполинского торта.

На пирсе собрались конные повозки, легковые авто и грузовики, которые медленно двигались сквозь плотную толпу, дудя в клаксоны. Люди со слезами прощания на глазах обнимались, махали руками, перекрикивая портовый гам, орали пожелания доброго пути друзьям и родственникам, что уже перебрались на палубы великана. Длинношеий, как журавль, подъемный кран не спеша, опускал в широко распахнутый палубный люк размером с ворота замка связку мороженных мясных туш.

Ростовцев, чертыхаясь, лавировал между ручными тележками носильщиков, спешащими пассажирами и провожающими. Он пробирался среди суетящейся публики, мимо выгружаемых с повозок и грузовиков, деревянных ящиков и бочонков, громадных куч чемоданов и кофров с цветными наклейками отелей половины мира — Каир, Рим, Дели…

Что по-настоящему изумило Ростовцева, так это количество подъезжающих дорогих машин — их тут было как бы не больше, чем во всем Петербурге.

Длинные «роллс-ройсы», похожие на кузнечиков «роверы», черные, основательные, как сундуки на колесах, «даймлеры», даже, кажется, мелькнул «руссо-балт».

Рядом с ними важно стояли шоферы — как на подбор в темно-зеленых и коричневых ливреях или в кожаных тужурках и крагах.

Были тут и паромобили — медленно, но верно сдающие позиции своим бензиновым собратьям. Ростовцеву только по дороге попалось три «стенли». Пару раз он заметил даже электроходы: австрийский «Лорнер» и изящную американскую «коламбию». Из неё выпорхнула такая же изящная молодая дама в длинном зеленом платье, в сопровождении горничной и болонки.

Неподалеку чумазый маневровый паровозик выволок на подъездные пути два роскошных пульмановских вагона — личный поезд какой-то важной персоны.

Их тут же облепили грузчики и посыльные и цепочкой, как муравьи, поволокли к лайнеру чемоданы, коробки… Юрий даже чуть задержался посмотреть, что за особа прибыла на собственном поезде, но из вагонов так никто и не появился, кроме пары ливрейных лакеев. Должно быть граф или миллионер (или кто там еще) избрал другой маршрут, а это — всего лишь его багаж.

Обтекая машины, повозки и грузы, людской поток стремился на борт корабля, сталкиваясь с матросами, кочегарами, носильщиками и служащими компании «Уайт Стар Лайн».

— Ой, папа! Какой прекрасный корабль! Только подумать: на нем есть бассейн! А еще теннисные корты, театр, кафе, бары, оранжереи, даже магазины! А с палубы на палубу можно попасть на скоростном бесшумном лифте. О, это просто чудо! Как я рада, что мы поплывем на нем! — восторженно говорила девушка, вышедшая из наемного экипажа.

— Да я радовался бы еще больше, Дженни, если б не пришлось выложить за каюту восемь сотен фунтов, — озабоченно произнес отец семейства, по виду разбогатевший нувориш из низов.

— Не понимаю, из-за чего весь этот шум? — цедил в сторонке один джентльмен другому. — Он выглядит ничуть не лучше «Мавритании»! Да-да! Нужно было брать билеты на «Мавританию». И черта ж мне в этих турецкий банях, о которых корабельный агент прожужжал мне все уши?!

Но в основном толпа была настроена восторженно.

Слышались возгласы восхищения.

— Настоящий плавучий город!

— Погружено двести двадцать пять фунтов белужьей икры, тысяча центалов картофеля, тысяча сто центалов мяса, почти три тысячи дюжин свежих яиц…

— Корабль-великан, что и говорить!

Молодой моряк в обтрепанной куртке подошел к разносчику и небрежно выгреб из кармана горсть пенни.

— Эй, братец, налей пивка мне и моим друзьям! У меня в кармане еще звякает несколько медяков. Сегодня отчаливаем, так что когда, если не сегодня!

— Завидую тебе, будешь плавать на этом роскошном дворце! — бросил кто-то из товарищей лихого гуляки, не иначе напрашиваясь на даровое угощение.

— А главное — не потонет посудина! — хлопнул в ладоши моряк.

— А точно не потонет?

— Дожидайся! Непотопляемых судов не бывает!

— Не сомневайся, брат! — осклабился парень. — С нами плывет сам Джек Астор — миллионер каких поискать! Ты слышал, чтобы хоть один миллионер утонул?!

— Так-то оно так, — произнес подошедший немолодой моряк с обветренным, обожженным солнцем семи морей лицом. — Только я тут кое-что про этот кораблик слышал — это ж будет какой-то плавучий чемодан, набитый роскошью. По мне такое вообще не должно выходить в море.

Юрий прошел мимо толпы пассажиров третьего класса в грубошерстных потертых пальто, широких кепках и ветхих шляпах, выстроившихся в очередь внутри ограждения. Тут были все больше семьи ирландских эмигрантов. Было много маленьких детей — иные совсем крошки в пеленках.

Санитарный врач небрежно проверял их одного за другим, заглядывал в рот, выворачивал голову, изучая глаза на предмет трахомы.

«Как овцы в загоне на базаре!» — мимоходом пожалел бедолаг Юрий.

Тем не менее, народ, похоже, был совсем не удручен.

Компания молодежи обоего пола выводила в разноголосицу под старую волынку:

— Что за ночка — темна, как бочка.

Звезды спят, не видать ни зги,

А я шагаю к моей зазнобе,

И не споткнусь, не собьюсь с ноги.

Я бродяга, подруга-фляга,

Дом — дорога, постель — бурьян,

Я трезвый редко, но знаешь, детка,

Тебе я верен, хотя и пьян…

У самой загородки высокий рыжий парень беседовал о чем-то со старушкой, рядом с которой торчала девушка лет шестнадцати с ребенком на руках — жена парня, а может сестра?

— И что теперь будет с нашим мерином? — вздыхал молодой человек.

— Не бойся, сынок, я его продам. Надо ж нам на что-то жить с Пэгги и мышоночком, пока ты обустроишься в этой Америке. Вот прямо как вернусь в Килкенни, так и сведу на Бойлскую ярмарку.

— Только осторожнее, там полно мошенников, — предупредил ирландец.

— Ой, и верно! Да и ты будь осторожнее, — произнесла старушка. — А то уж слишком корабль большой, может на что-нибудь налететь.

Один из ирландцев у самого трапа смачно сплюнул жеваным табаком на пирс.

— Ну, прощай, Англия, проклятый остров! Надеюсь, больше тебя не увижу!

И что-то добавил по гэльски, надо думать совсем уж нехорошее.

Носильщик компании «Уайт Стар Лайн» появился перед Юрием как из-под земли.

— Сэр, вам следует зарегистрировать ваш багаж на главном терминале, это совсем рядом. Иначе его могут не успеть погрузить…

— Весь мой багаж, мистер! — Юрий взмахнул чемоданом. — Но я буду благодарен, если вы поможете мне…

Монета в один шиллинг перекочевала в широкую ладонь носильщика.

— Да, сэр! Разумеется! Мое почтение, сэр! — тут же закивал тот.

Следуя за носильщиком, Юрий направился к высокой бетонной эстакаде для «чистой» публики, что поднималась над причальной суетой на высоте пятого этажа, и даже слегка запыхавшись («Стареем!»), перешел по широкому мостику прямо на верхнюю палубу. Немолодой моряк в безукоризненной форме проверил его билет и паспорт, сверился с каким-то списком и протянул ключ от каюты. Самый обычный ключ — похожим в его маленькой конторе запирался чулан. На латунной бирке значилось «А-204» — в полном соответствии с тем, что было указано в его билете.

Через пару минут Юрий уже переступил ее порог. При свете ламп в стенных бра ему открылось довольно просторное светлое помещение с дверью в уборную и вторую комнату — то ли кабинет, то ли помещение для прислуги. Высокая вычурная кровать, белые с золоченым узором панели, белый в золоченую клетку потолок, стулья с овальной спинкой и гнутыми ножками вокруг небольшого стола, кресло, комод красного дерева, картина с размытым лесным пейзажем. Имелся даже небольшой камин. Почти как номер в лучшем отеле — и все за сотню фунтов. Правда, это самая дешевая каюта первого класса; другие, в которых имеются шелковые гобелены, прогулочные веранды, спальни и гостиные, телефоны и маленькие лифты, через которые доставляют с камбуза заказанные блюда, те тянут и на тысячу, а то и больше.

Он раздвинул тафтяные портьеры на квадратном иллюминаторе, даже скорее окне, разместил чемодан в особом шкафу с креплениями, поставил на полочку в уборной дорожный несессер, купленный в Париже специально для этой поездки и вышел в коридор. И тут же нос к носу столкнулся с мужчиной лет сорока с хвостиком, с нафабренными усами и крошечной эспаньолкой, в костюме безупречного покроя, лаковых туфлях и с гвоздичкой в бутоньерке.

Он протянул руку Юрию и коротко представился:

— Робер Монпелье!

— Француз?

— Да. А вы, судя по всему, русский, мсье сосед?

— Да, — несколько растерялся стряпчий, — имею, так сказать, счастье быть подданным русского царя… Юрий Ростовцев к вашим услугам!

— Вот видите, я угадал! — рассмеялся сосед, переходя на родной язык Юрия. — Ваш акцент ни с каким не спутаешь. Как-никак я прожил в Санкт-Петербурге три с лишним года, хотя по рождению и привычкам — парижанин.

В этот момент из-за двери шагах в двадцати высунулась крепко сбитая и одновременно гибкая девица неопределенного возраста — то ли двадцати, то ли тридцати лет. Лицо под вуалью не скрывавшей, впрочем, яркой косметики, синее с серебром платье — слишком короткое, из-под которого выглядывали черные рейтузы и высокие ботинки.

Протянув Ростовцеву руку как бы для поцелуя, она томно изрекла на неплохом русском:

— Презираю!

— Не обижайтесь на мою ассистентку, мсье Юрий, — печально улыбнулся Монпелье, разводя руками. — Стелла по-русски знает только это слово да еще пару услышанных у кухарки выражений, которые не следует повторять в приличном обществе.

Между тем означенная Стелла, чуть поклонившись, скрылась за дверью.

— Что поделать, — продолжил Монпелье. — Она незаменимый помощник, но, увы, ее рассудок и поведение имеют некоторое… э-э-э… своеобразие. Я вынужден с этим мириться, тем более она дочь моей рано погибшей кузины…

Ростовцев вздохнул про себя: какие только знакомства не пошлет дорога?

Распрощавшись с вежливым французом, Юрий решил выйти на палубу — подышать напоследок воздухом земли, так сказать.

Посадка уже завершилась. А потом слабое подрагивание корпуса, передавшееся через каучуковые подошвы штиблет, сообщило, что в трюме заработали машины. На причале отдали швартовы, крепившие нос и корму к мощным береговым тумбам, и матросы быстро выбрали их, втянув на палубу с помощью лебедок, в то время как другие матросы, наоборот, разматывали буксирные концы, перекинутые на два подошедших с моря суденышка, «Гектор» и «Вулкан», как разобрал Юрий надписи на бортах.

И вот «Титаник» сначала еле заметно, а потом все быстрее начал удаляться от причала.

— Малый вперед! — донеслось с мостика, зазвонил судовой телеграф, а за кормой взбурлила вода — все три огромных винта провернулись на валах.

Волна, порождаемая движущимся вперед исполинским телом корабля, вспенила воды залива.

Из головы почему-то всё не шел странный сосед и его спутница. Надо же, «презираю»! Кстати, а что значит ассистентка? Он врач? Или ученый? Ну, не фокусник же! С чего бы фокуснику ехать, точнее, плыть первым классом? Или, Юрий мысленно усмехнулся, может быть, дело обстоит несколько попроще, и господин из Парижа просто возит с собой любовницу под видом родственницы и помощницы? А даже если и в самом деле родственница, то в наше безумное и переменчивое время дальнее, так сказать, родство ничуть на теплоту семейных отношений не влияет.

Ну, да и Бог с ними!

— Смотрите, смотрите!! — громко заорали почти у Юрия над ухом.

Очнувшись от пикантных мыслей, Ростовцев завертел головой и тут же замер, ощутив нехороший холодок под сердцем.

Пришвартованный у причальной стенки корабль, мимо которого они проходили, вдруг словно сам собой рыскнул в их сторону… Сухо треснули один за другим удары огромного бича, в воздух над причалом взвились со свистом пять или шесть гибких щупалец и хлестнули по отпрянувшей разбегающейся толпе — это лопнули швартовые концы, каждый в шесть дюймов толщиной — по адмиралтейскому стандарту.

Освободившийся пароход, будто притянутый неведомой силой или толкаемый снизу огромным подводным чудовищем неудержимо двинулся к «Титанику»…

Особенно жутким в тот миг Ростовцеву показалось то, что корабль противоестественно двигался кормой вперед, при этом безошибочно целя в котельное отделение. Юрий разглядел двух или трех бестолково мечущихся у фальшборта матросов и ровные золоченые буквы под урезом кормы — «Нью-Йорк».

Понять, что сейчас произойдет, было несложно — навалившись на корпус лайнера «американец» проломит борт ко всем чертям и морская вода хлынет прямо к котлам, а те не замедлят взорваться…

Ревущий пар, вопли сваривающихся заживо пассажиров и команды, тяжело опускающийся в воды залива исполин…

— Стоп машина! — донесся отчаянный крик с мостика над головой Юрия.

«Не поможет!» — холодно прокомментировал внутренний голос.

Но люди на палубе «Нью-Йорка», подгоняемые выскочившими наверх офицерами помчались на корму, готовую вот-вот ударить в корпус «Титаника», и начали сбрасывать за борт кранцы. Тут же «Гектор», который считанные минуты назад тащил «Титаник» от причала, зашел «Нью-Йорку» со стороны бака, и на палубу сорвавшегося со швартовых корабля полетел буксирный канат. Заклокотала вода, взбиваемая винтами «Гектора», тот во все свои лошадиные силы пытался оттянуть судно назад к берегу.

Какой-то миг Юрию казалось, что усилия буксира тщетны — непонятная сила все ближе подводила плавучий таран к их кораблю. Вот он совсем рядом…

«Нет, надо было брать билет на Гамбургские линии, говорили же умные люди!» — подумалось Ростовцеву.

Мелькнула и пропала мысль прыгнуть за борт. Тут высота в десяток саженей, не особо и попрыгаешь.

Истерично завизжали женщины в третьем классе…

Но в самый последний момент, когда Ростовцев уже вцепился в шлюпбалку в ожидании сбивающего с ног удара, лайнер проскользнул мимо кормы «Нью-Йорка», от которой его, казалось, отделяли считанные дюймы.

Неуправляемый «Нью-Йорк» развернуло бортом к волне, а потом инерция поволокла его обратно к пристани, где как назло под парами стоял еще один транспорт.

Вновь лихорадочно забегали матросы, вывешивая кранцы, вновь отчаянно запыхтел буксир. «Нью-Йорк» малым ходом уперся в борт товарища по несчастью, но, к счастью, похоже, ничего не повредил.

А «Титаник», вновь набирая ход, двинулся в открытое море, оставляя за кормой суету на месте своей возможной гибели. Юрий глубоко вздохнул, не без усилий разжав пальцы, впившиеся в сталь шлюпбалки. Команда и пассажиры вокруг него оживленно обсуждали едва не случившуюся катастрофу.

— Кто бы что ни говорил, — бормотал человек в пасторском облачении, — но не лучшая была идея давать кораблям имена языческих богов. Смейтесь, смейтесь! — отреагировал он на ухмылку соседа. — Но вот я в прошлом году осенью плыл на «Олимпике», так сказать, брате-близнеце нашего «Титаника», и как раз тоже в самом начале плавания у острова Уайт мы столкнулись с крейсером «Хок»! Помню белым днем и не самым полным ходом шли, и, тем не менее, срубили бедолаге «Хоку» нос! А сами получили пробоину в пять сотен квадратных футов!

— Вы еще скажите, святой отец, что это Господь разгневался тогда на «Олимпик», а сейчас — на «Титаник», и невидимой дланью порвал швартовы «Нью-Йорка»! — пробурчал проходивший мимо моряк с нашивками старшего офицера. — Лучший корабль, на котором я плавал два года без единой аварии, вообще назывался «Каин»! Не следует, святой отец, впутывать небеса во все морские неприятности! Всего лишь законы гидродинамики, наши лайнеры просто увлекают за собой корабль меньшего размера, если те окажутся слишком близко! Ну и, конечно, неумехи за штурвалом и бардак на палубе! — желчно резюмировал он. — Да что говорить, вот на нашем «Титанике», как я только что выяснил, у впередсмотрящих нет биноклей, не выдали! Я так скажу: делай свое дело хорошо и Бог тебе поможет, не будь я Чарльз Лайтоллер!

Молоденькая дама с преувеличенно испуганным лицом прислушивалась к разговору.

Ростовцев, однако, обратил внимание не на нее, в которой, кстати, узнал хозяйку электромобиля, а на стоящего позади девушки человека в длинном плаще.

Почему-то его грубоватое лицо со сведенными нахмуренными бровями и белокурым волосами надо лбом привлекло его взор… Он, кажется, где-то его видел? Или похожего человека? Да нет, но вот этот взгляд и эта манера смотреть ему определенно знакомы…

— Это плохое предзнаменование, миссис… — зачем-то обратился незнакомец к ней.

А потом вдруг спросил:

— Вы любите жизнь?

— Что за вопрос? — ответила англичанка. — Хотя, — она игриво рассмеялась, — мой супруг сомневается в этом и твердит, что я когда-нибудь разобьюсь на своей машине!

— Как бы то ни было, будь вы моей женой, я бы посоветовал сойти с этого корабля в первом же порту — мы еще зайдем в Шербур.

Потом добавил:

— Если мы туда, конечно, доплывем!

— А вы? — с некоторым раздражением ответила та. — Вы-то сами собираетесь сойти?

— Я бы это сделал, если бы мог! — странный тип повернулся и широким строевым шагом пошел прочь.

Суматоха улеглась, и пассажиры спустились внутрь корабля, а Ростовцев все стоял и с верхней палубы с каким-то непонятным щемящим чувством смотрел на уходящую за горизонт землю. Корабль плыл, а он все стоял и смотрел.

По правому борту тянулось скалистое побережье острова Уайт, а по левому открылся вход в гавань Портсмута, на выходе которой маячило три миноносца и канонерка.

Потом огромное судно двинулось вдоль восточного побережья острова на юг, в сторону Франции.

Постепенно пелена мелкого дождя закрыла берег…

* * *

У палубного служителя Юрий купил газету, отдав немало — три шиллинга, и наскоро ее пролистал. Газета издавалась на самом «Титанике», пошла такая мода на трансатлантических лайнерах, и именовалась «The Atlantic Daily Bulletin». В ней печатались свежие новости, поступавшие, как сообщала надпись, с берега посредством маркониеграмм, а также разные заметки, посвященные корабельным делам. Как узнал из газеты Ростовцев, с ним на борту оказалась целая толпа весьма богатых и известных людей.

Тут были и финансист Бенджамин Гугенхейм, прославившийся своей благотворительностью; владелец всемирно известной сети магазинов «Майсиз» Исидор Штраус (даже в Питере собирались вроде открыть такой), железнодорожный воротила Джон Тайер с семьей, стальной король Роублинг, банковский магнат Додж и еще толпа сильных мира сего…

«Да, — деловито подумал Юрий. — При случае надо будет кому-то из них втереть визитную карточку, авось, пригодится…»

И улыбнулся своим мыслям.

Однако ж, надо бы прогуляться и осмотреть этот плавучий остров, на который его занесла судьба.

По широкой лестнице он спустился на главную пассажирскую палубу. В верхней части лестницы в стену, отделанную ореховым деревом, были встроены огромные часы с обрамляющими циферблат бронзовыми фигурами двух полунагих женщин. Резная надпись гласила «Honour and Glory crowning Time» — «Коронации честь и слава». Над всей лестницей возвышался внушительный стеклянный купол, поддерживаемый ажурными металлическими переплетами.

Воспользовался отличными бесшумно сновавшими между палубами лифтами (фирмы «Рэйлтон, Кэмпбелл энд Кроуфорд» (как гласил все тот же корабельный листок). Навестил читальный зал, курительный салон и зимний сад. Заглянул в кормовой ресторан в стиле Луи XVI с ореховыми панелями по стенам и шелковыми портьерами на огромных окнах. Почему-то стало слегка тревожно — пожар на таком корабле в случае чего потушить будет трудновато.

Соседнее «Кафе паризьен» с его вьющимися растениями в горшках, плетеными стульями и небольшими столиками и французскими официантами понравилось ему больше.

Помимо этого имелись еще венское кафе, бар в американском стиле «гриль-рум» и на палубе второго класса обширная «биргхалле» — попросту пивнушка. В ней он пропустил кружечку «лондонского» для успокоения нервов.

Еще наличествовали теннисный корт и плавательный бассейн, европейские и турецкие бани; циклодром для велосипедистов и одновременно для любителей бега на роликовых коньках, новомодного увлечения господ-«спортсмэнов», площадка для игры в гольф, спортивный зал с набором атлетических тренажеров — любому олимпийцу на зависть…

Из других заведений для приятного досуга имелись справочное бюро, которое могло соединяться с «Большой землей» посредством беспроволочного телеграфа, почтовое отделение, три библиотеки, парикмахерские, курительные салоны и даже, что показалось Юрию особенно трогательным, детская площадка с песочницей.

Создатели корабля предусмотрели все, даже особые салоны для лакеев миллионеров и камеристок их жен. Все сверкало изысканной роскошью и отличалось тонким вкусом.

Пожалуй, все это и в самом деле больше походило, как отметил неизвестный моряк, на чемодан набитый роскошью, чем на океанское судно. Этакий себе плавучий дворец…

Все это оставило у Ростовцева некий осадок.

— Для полного счастья не хватает еще и казино, как в Баден-Бадене, да еще плавучего борделя, — пробурчал он и сам себе удивился.

Пробродив по этому современному Ноевому Ковчегу часа два, Юрий вернулся в каюту «А-204», где позволил себе вздремнуть…

Глава 2

В шесть часов вечера в коридорах и переходах «Титаника» раздался звон горна, предупреждающий пассажиров о скором ужине.

Спросонья Юрий не понял, где находится, и на миг ему показалось, что он опять, как в дни своей молодости, лежит на нарах знаменитой Томской пересыльной тюрьмы — там сигнал к подъему тоже подавали горнисты (комендант ее, подполковник Чубеев, был малость с придурью).

Выйдя в коридор и выяснив причину шума у коридорного стюарда, рыжего ирландца в синей форме с ярко начищенными золотыми пуговицами, он прошел мимо важно дующего в медный горн мальчика в такой же синей форме и фуражке и вскоре уже спускался по уже знакомой монументальной мраморной лестнице.

Сверкающий севрским фарфором и серебром, украшенный цветами и ярко освещенный зал поражал воображение. На лакированном полу лежали толстые мягкие обюссинские ковры, в которых ноги утопали почти по щиколотку, вдоль стен стояли столы красного дерева. Столовая была отделана светлым дубом, с изящным резным орнаментом, белейшие скатерти, сияющие начищенной бронзой и сверкающие граненым хрусталем люстры на потолке.

Таков был корабельный ресторан «А ля Картэ».

Удобно устроившись в изящных креслах из красного дерева, обтянутых дорогой тканью, гости готовились к приему пищи, пока вокруг них суетились услужливые официанты.

Наметанным глазом Ростовцев определил, что основную часть пассажиров первого класса составили богатые американцы, закончившие свой зимний сезон в Монте-Карло, Ницце, Каннах и других курортах Ривьеры, мода на которые среди международных снобов в последние годы почему-то росла. Другие возвращались из знаменитых столиц «старой доброй Европы» — Рима, Вены, Берлина, Петербурга, Парижа.

Почти три сотни пассажиров первого класса, напоминали гостей какого-то важного приема при королевском дворе. Женщины в шляпках с широкими полями, чуть поменьше тележного колеса, украшенными пышными перьями, в вычурных платьях из муслина или атласа, отороченных дорогими мехами. Некоторые декольте были чрезмерными, но излишнюю откровенность нарядов сглаживали длинные атласные или муслиновые шарфы, отделанные льежскими и венецианскими кружевами. Мужчины во фраках, жилетах и галстуках, в черных длинных сюртуках и серых шелковых цилиндрах, при галстуках, заколотых бриллиантовыми булавками. Важно шествовали почтенные старцы в пошитых лучшими портными костюмах. В общем, высший свет.

Ростовцев даже слегка засмущался. В своем черном рединготе и полосатых фланелевых брюках он выглядел как-то бедновато, еще чего доброго за лакея примут или за дворецкого! Того и гляди подвалит какой-нибудь лорд или сенатор и осведомится эдак через губу: «Любезнейший… э-э-э… а как мне побеседовать с вашим хозяином?»

Усевшись за стол, уставленный серебряной посудой и хрусталем с золотой гравировкой, он ознакомился с меню.

Если верить ему, то на ужин им предстояло вкусить устриц, отварного лосося с муссом и огурцами, говяжье филе, зелёный горошек, жареного ягненка с мятной подливой и кресс-салат. Дополнительно можно было заказать спаржу и лобстеров в сливочном соусе.

Лобстера и икру Юрий проигнорировал, а вот лососю и ягнятине отдал должное.

После ужина многие гости направились в салон, чтобы выпить там кофе, к которому прилагались шоколадные эклеры и французское мороженое. Ростовцев присоединился к ним.

Салон на этом корабле имел даже собственное название: «Палм-Кор».

Тут давал концерт судовой оркестр, шла беседа между старыми и новыми знакомыми за коньяком и кофе, и вообще царила приятная атмосфера великосветского раута.

Пока одни пили кофе и беседовали, другие уже уселись за зеленое сукно и принялись раздавать карты. Юрий играть не любил, помня отцовскую науку. Податной инспектор Виктор Викторович Ростовцев любил повторять, что знает лишь один-единственный надежный способ встать из-за ломберного стола с тысячей рублей — сесть за него с двумя тысячами.

Тем не менее, уходить не хотелось — было бы, в конце концов, глупо промаяться остаток вечера в каюте, уставившись в потолок или болтаясь на продуваемой весьма посвежевшим ветром палубе…

Внезапно он весь обратился в слух — до него сквозь оживленный гомон донеслась русская речь — два или три человека о чем-то оживленно беседовали, мешая русские слова с английскими.

Оглядевшись, он увидел неподалеку и говоривших. За резным столиком сидела и пила кофе (впрочем, не только кофе) довольно странная компания. Первый — высокий и худой, гладко выбритый мужчина в клетчатом спенсеровском пиджаке с типично немецким лошадиным лицом и редкими волосами. На переносице господина было водружено пенсне в золотой оправе, придававшее облику господина оттенок некоей надменности.

Второй — молодящийся полноватый мужчина лет за сорок с характерным семитским носом, аккуратно расчесанными бакенбардами и с сигарой в зубах. На мизинце его сверкал перстень с крупным бриллиантом, несомненно, настоящим. Одет представитель Израилевых колен был безукоризненно — смокинг, серый атласный жилет и белоснежный, накрахмаленный воротничок.

Третий… Третьей была дама, вернее, молодая девушка лет не больше двадцати трех.

На ней был светло-синий дорожный костюм с коротким жакетом, узкая юбка выгодно подчеркивала длинные ноги. Ее волосы, выбивающиеся из-под шляпки, отливали бледным серебром. Большие глаза, точеный изящный подбородок, яркие губы…

В руках у девушки была небольшая записная книжка на шнурке, свисавшем из кармана чуть ниже лифа, и золотой карандашик. Кто интересно из них русский?

— Вы позволите присесть? — подойдя к троице, осведомился он на английском, и зачем-то протянул иудею визитную карточку.

— Разумеется! — по-русски ответил незнакомец, мельком пробежав ее газами. — О, приятно встретить земляка на этом, так сказать, плавучем Вавилоне!

Он перехватил руку Юрия вялой ладонью и мелко ее потряс.

— Вы, стало быть, господин Юрий Ростовцев?! Представьте, наслышан! Дело братьев Поджигайловых… Здорово вы тогда управились с ними! Позвольте представиться — Бонивур Петр Саулович! Коммерсант! Магазин готового платья в Гродно и антикварная лавка в Петербурге на паях с братьями Гроссманами!..

«Вот даже как?» — Юрий тут же пожалел о решении присоединиться к незнакомцам.

Но тут в разговор без лишних церемоний вступила девушка.

— А я Элизабет Блейд! — с очаровательным американским акцентом сообщила она. — Для друзей Лиз. Мистер Йурий, что вы думаете о порядках на нашем «Титанике»? Мы как раз обсуждали их перед вашим появлением. Я рассказала мистеру Питеру и мистеру Отто, что на «Лузитании» можно было выпить в любое время суток… — сообщила она. — А на нашем корабле свет в салоне погасят в одиннадцать часов, и закроют в полночь.

Девушка нахмурилась.

— Этот распорядок выдумал какой-то старый зануда. Полночь — это слишком рано! Но умные люди готовы ко всему, — и хитро улыбнувшись, Элизабет вытащила из кармана на юбке плоскую серебряную фляжку. — Позвольте вас угостить в честь знакомства!

Проглотив горьковатое янтарное бренди из крошечного металлического стаканчика-крышки, Юрий мысленно покачал головой. В прежние времена курительные салоны на кораблях были не для дам, которые после трапезы чинно удалялись в каюты или свои дамские салоны пощебетать о модах и посплетничать. А мужчины могли спокойно вспоминать острые анекдоты с «merde» и «ass» и вкушать спиртное покрепче столового вина.

Теперь, выходит, времена другие, хотя в России, скорее всего, и сейчас пароходные служители вежливо попросили бы представительниц слабого пола покинуть неподходящую компанию.

Официант между тем поднес им еще кофе, не забыв и Юрия.

Кофе был приготовлен по-венски, украшенный взбитыми сливками и сопровождаемый стаканом воды со льдом. Такой кофе Юрий обожал, по его мнению, он вполне мог соперничать с настоящим кофе, какой заваривают турки и арабы. (Все прочие разновидности этого напитка рядом с ними — просто коричневая бурда).

— Да! — воскликнула американка. — Я только что выслушала очень захватывающий рассказ мистера Отто. Как он плыл на маленькой шхуне по Ледовитому океану в Архангельск из… — она чуть запнулась, — D’judinki. Они попали в туман, сбились с курса и их выбросило на берег на острове Новая Земля. Они приготовились зазимовать на этом диком берегу, где их ждала смерть от голода и холода, но мистер Отто с тремя товарищами вышел на шлюпке в море и добрался до рыбацкого селения, и все были спасены!

— Ох, тысячу извинений, — видимо, она заметила недоумение на лице Ростовцева. — Я журналистка, потому иногда и кажусь бесцеремонной. Пишу для «Нью-Йорк Геральд», ну и для прочих журналов, но мечтаю создать свой!

Юрий про себя сделал зарубку на память. Журналистка, что ж тут удивительного, пишущие в газеты дамы теперь есть везде и даже в России.

— А еще мечтаю, — продолжила между тем американка, — в одиночку совершить кругосветное путешествие в семьдесят девять дней, посрамив мистера Жюля Верна! Но сперва, наверное, надо посетить вашу страну, вот мистер Нольде говорит, что мне нужно обязательно увидеть Сибирь!

«Нольде? Черт побери!! — Ростовцев только что не открыл рот от изумления. — Вот так встреча!»

Старший лейтенант Российского флота в отставке, кавалер ордена Святой Анны второй степени и ордена Святого Георгия четвертой степени, открыватель трех островов в северных морях и герой Цусимы барон Отто Оттович фон Нольде, покровительственно взирал на него из-под пенсне.

Этого человека Юрий видел только раза два и то мельком на заседании Географического общества шесть лет назад. Тот тогда, впрочем, был в мундире при орденах и с бородой…

— Простите, Отто Оттович, — Ростовцеву потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. — Я вас сразу не узнал…

— Да, господин Ростовцев, я вот вас тоже не сразу припомнил, — милостиво кивнул барон. — Мы виделись на докладе у Вилькицкого, нас даже представил господин Обручев… Ваша статья о географии Анабарского плато вызвала тогда немалый интерес!

— Так вы коллеги? О, я, оказывается, очутилась в компании знаменитых русских путешественников! — в восторге хлопнула в ладоши Элизабет.

— Ну… что касается меня, то я давно оставил стезю странника, — пробормотал по-прежнему растерянный Ростовцев. — Теперь у меня другие… дела: наследство, адюльтеры, потерянные завещания и сбежавшие приказчики.

— Я, кажется, догадалась, — хитро прищурилась Лиз. — Вы частный сыщик, мистер Джордж!

— Вы угадали, госпожа Блэйд! — улыбнулся Бонивур. — Причем сыщик, имеющий некоторую репутацию среди понимающих людей!

— Не вводите даму в заблуждение сударь, — растянул губы в улыбке Ростовцев. — В России не существует частного сыска…

— Да? — искренне удивилась соотечественница Ната Пинкертона. — А почему?

— Такова воля нашей верховной власти, — коротко ответил Юрий. — Так что я всего лишь стряпчий, скромный стряпчий по уголовным и гражданским делам, даже не аккредитованный при нашей городской судебной палате…

— Однако… — покачала головой Элизабет.

— Мистер Юрий немного преувеличивает, — встрял антиквар. — И верно, частного сыска в России не имеется, запрещен-с. Но вот частные сыщики имеются.

— Ну да! — кивнула Лиз. — Я помню, писали… А еще был этот… Ну такая странная фамилия… Пандорин? Фандурин?

— Неужели этот тип успел наследить и в Америке? — презрительно осклабился фон Нольде. — Помню, мой знакомый сочинил в свое время эпиграмму.

И с чувством продекламировал по-французски:

— «Россию покорили педерасты,

И прочие… Фандорины Эрасты!»

Элизабет совсем не смутилась, а звонко рассмеялась, а Ростовцев мельком посетовал на дамскую эмансипацию. Конечно, прогресс прогрессом, но всему же есть границы!

Нет, определенно был резон в том, что в прежние времена дам не пускали на подобные мужские сборища.

— Кстати, тот человек, о котором вы говорите, собственно и не сыщик, а всего лишь удачливый авантюрист, — продолжил Отто Оттович. — Я не знаю подробностей, но факт есть факт, все свои дела он провалил, — и Нольде как-то еле заметно подмигнул Ростовцеву. — Вот Юрий Викторович подтвердит…

— Я не интересуюсь великосветскими сплетнями, — покачал Ростовцев головой, не удержавшись, чтобы не подпустить шпильку. — Мое дело маленькое — поиски сбежавших невест и фальшивые векселя!

— Но в таком случае, что вы делаете на «Титанике», мистер Йурий? — осведомилась Элизабет.

— Я направляюсь в Нью-Йорк, как и вы, надо полагать.

— И зачем если не секрет? Неужто какой-то русский приказчик ухитрился, прихватив кассу, скрыться в нашу страну?

«И чего пристала, егоза лакированная?» — сварливо пробурчал внутренний голос.

Но Ростовцев подавил минутное раздражение. Да и с чего сердиться-то в самом деле?

— Ну что ж… Хотя в мои обязанности не входит открывать секреты моих клиентов, но сейчас нет причины держать всё в тайне. Вы правы, дело связано с бегством, вот только не приказчика…

…В одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом году один петербургский гимназист, то ли начитавшись книжек про индейцев и пиратов, то ли еще по какой причине сбежал из дома и палубным пассажиром добрался до Америки.

Где и как его носило первые пять лет, никто не знает. Но году, примерно, в восемьсот девяностом он прибыл в Нью-Йорк и занялся торговлей патентованными средствами и прочей аптечной ерундой — как-никак его отец был военным врачом, хоть и в отставке. Он сколотил себе состояние на разных шарлатанских снадобьях, которые так любят соотечественники мисс Блейд. Потом спекулировал пшеницей на бирже. А деньги тратил не на карты, женщин и лошадей, как частенько бывает с богачами, а опять же вкладывал с умом. Скупал земельные участки на окраинах Нью-Йорка, а когда город приходил в те места, с выгодой перепродавал. Ну, там по мелочи: пастбища, строевой лес, рудники — все, что способно приносить звонкую монету.

Он так и не женился, возможно, было недосуг за всеми этими делами. К сожалению, даже богачей не щадит чахотка, и, умирая, блудный сын вспомнил об оставшейся в России родне. Так семейство небогатых охтинских разночинцев стало наследниками очень приличного состояния, примерно двести тысяч долларов. Правда по большей части это вложено в разное добро — в акции, облигации, недвижимость и товары… И так вышло что эта семья — мои хорошие знакомые. Кроме того, немногие из российских адвокатов знают английский, а я изучил его недурно.

— Моя задача, — завершил рассказ Ростовцев, — превратить наследство в наличные деньги и перевести в Россию. Комиссионные обещаны приличные, так что я могу позволить себе быть мотом и прокатиться первым классом.

— Как прозаично! — вздохнула журналистка, не иначе ожидавшая романтической истории с любовью и кровью.

Она извлекла из перламутрового портсигара длинную пахитоску и прикурила от золоченой австрийской зажигалки в виде маленькой бутылочки.

— Вас не шокируют мои привычки, мистер Йурий? — запоздало осведомилась американка.

— Нет, что вы! Желание дамы — закон! — не удержался Юрий от комплимента.

Тем более его и в самом деле это не шокировало, он повидал на своем веку курящих женщин — от доморощенных курсисток до роскошных кокоток полусвета и от «марух» из сомнительных кабаков до сибирских туземок. Эка невидаль, право слово!

— А вот взгляните-ка туда, — вымолвила Лиз, выпуская дым.

В углу салона сидел джентльмен с усталым лицом.

— Это никто иной, как Томас Эндрюс!

— Признаюсь, это имя мне ничего не говорит…

— Это главный строитель нашего корабля. Выходит в первое плавание на своем детище!

— Смело… — похвалил Нольде.

— У нас в России тоже есть похожий обычай, — припомнил к слову Ростовцев. — После того, как заканчивают строить новый мост, спроектировавший его инженер с обнаженной головой становится прямо под ним, в момент, когда по нему проходит первый поезд. При этом перед ним ставят столик, на котором стоит полный венгерский стакан водки.

— О, йес wodka! — кивнула журналистка, наверное, уже наслышанная о данном русском национальном напитке. — А зачем, это такой древний русский обряд?

— Нет, просто после того, как поезд пройдет, он выпивает эту водку, чтобы успокоить нервы. Потому как если мост сделан плохо или в чертежи вкралась ошибка, то он рухнет прямо на голову строителя! — пояснил стряпчий.

Элизабет тут же вытащила книжечку и чиркнула там несколько слов, не иначе для будущего репортажа.

А Ростовцев задержал взгляд на странной броши под левой ключицей синего в искорку дорожного платья девушки.

Пластинка из бледного золота изображала не то кошку, не то тигра, сидящего на троне, вытянув передние лапы. Два грубо шлифованных ярко-зеленых глаза-изумруда придавали свирепой морде какое-то комичное выражение. Работа была явно старинной и незнакомой — не европейская, но и не восточная.

— Заметили? — спросила девушка. — Вот и мистер Бонивур тоже обратил внимание. Мой талисман! Это ягуар, древний символ индейцев майя до того, как их покорил Кортес. Его мне подарил в Мексике один революционер — настоящий джентльмен, поэт и генерал тамошней армии… — девушка загадочно улыбнулась. — Между прочим, потомок последнего индейского короля этой страны! Он погиб почти на моих глазах, бедный благородный рыцарь…

— Ягуар, значит, — зачем-то повторил Ростовцев.

— Это такой зверь наподобие нашего горного льва или африканской пантеры.

— Да я знаю про них, — кивнул Ростовцев. — Хоть и прошло много времени, а гимназический курс географии не выветрился из головы.

И для чего-то добавил:

— У нас в России есть похожие, на Кавказе, да и в северных лесах тоже, рысь называется.

— О, r’yiss! — Элизабет опять что-то записала в книжечку.

Сказать по правде, рыси и пантеры с прочими кошачьими, хоть даже и золотые, Юрия сейчас не особо волновали. Куда больше его занимал другой вопрос: а что, собственно тут делает его старый знакомый и в прошлом коллега по полярным странствиям барон фон Нольде, в данный момент опорожнивший уже третью или четвертую рюмку вермута?

Отставному офицеру не на что, вроде, шиковать в первом классе такого парохода! Если даже у него и есть какое-то имение на родине, то что с того? Знаем мы этих остзейских баронов — земли меньше, чем у иного полтавского куркуля, да и та камни да болота. Наследство, что ли получил? Или выгодно женился?

— Видите? — прошептал Бонивур, отвлекая Ростовцева от финансов барона.

И показал кивком головы в сторону лестницы — там важно спускалась высокая дама лет сорока. Судя по элегантному парижскому туалету и обилию драгоценностей с яркими камнями, птица высокого полета. На груди ее покоился яркий сапфир, при виде которого любой индийский махараджа умер бы на месте.

— Это мадам Шарлотта Дрейк. Сорила миллионами по европейским столицам, а теперь возвращается к муженьку в Чикаго. Явилась на «Титаник» с дюжиной дорожных сундуков, полных платьев и палантинов, четырьмя чемоданами и тремя ящиками фарфора и антиков. Я, между прочим, в ее санкт-петербургский визит продал ей чудненькую демидовскую камею, — умильно облизнулся антиквар. — Еще на борту рукопись «рубайята» Омара Хайяма тринадцатого века — в золотом с сапфирами переплете — три сотни тысяч долларов потянет. А вообще-то только дюжина самых богатых воротил, что плывут с нами, «стоит» сто девяносто один миллион долларов, то есть, почти четыреста миллионов рублей золотом! Астрономические цифры! Воистину, чтоб я так жил!

— Оставьте, — махнула рукой мисс Блейд. — Я сижу тут в компании двух путешественников и не желаю слышать о великосветских клушах и их набитых золотом мужьях!

— Тогда позвольте ненадолго откланяться, — церемонно произнес антиквар, поднимаясь.

— Мистер Нольде, а вы не расскажете, зачем плывете в Америку? — спустя минуту спросила Лиз. — Может, вы согласитесь дать интервью?

Барон отодвинул бутылку, с преувеличенной аккуратностью поставил рюмку на стол. Мимолетная дрожь руки выдала в нем человека, уже проигрывающего войну с зелёным змием.

— Вы слышали что-нибудь о Великом Северном Пути, мисс? — спросил он.

Журналистка, задумавшись, коснулась пальцем лба.

— Признаться, не очень… Хотя, кажется, припоминаю — экспедиция лейтенанта Джорджа Де-Лонга на «Жанетте», читала в каком-то старом журнале. Они вроде бы хотели найти короткий путь из Тихого океана в Европу?

— Вы, в общем, правы, — пожал барон плечами, и налил себе еще вермута.

«А ведь ты, Отто Оттович, определенно спиваешься!», — не без сарказма отметил Ростовцев, услышав мелкую дробь бутылочного горлышка по краю рюмки.

— Если из Лондона до Шанхая через Индийский океан и Суэцкий канал путь составит двенадцать тысяч морских миль, то через арктические воды всего чуть менее чем шесть тысяч. Разумеется, путь этот не так прост, но теперь благодаря прогрессу и появлению ледоколов он видится вполне преодолимым. И я намерен провести переговоры в Северо-Американских Штатах на тему создания большой международной компании по эксплуатации арктических морских путей и освоению богатств северных берегов Сибири.

— Это каких же таких «богатств»? — не сдержал усмешки Юрий. — Неужто думаете соблазнить американских промышленников песцами и мамонтовой костью?

— Странно слышать это от вас, господин Ростовцев! — Нольде с высокомерной иронией уставился на него. — Неужели вы никогда не думали, что те заснеженные просторы, которые вам так хорошо знакомы… во всех смыслах, — усмешка тронула бескровные губы немца. — Так вот, вы никогда не задумывались, что в их ледяных недрах таятся настоящие сокровища, которые мать-природа запрятала в этих холодных и дальних краях? Вы не слышали что, например, на Таймыре уже разведана медь и есть следы месторождений такого редкого и ценного металла, как платина? И это абсолютно точно, я некоторым образом лично привозил в те края нашедших их геологов. А что вы скажете о золоте? Не далее как полтора десятка лет назад наш знаменитый русский геолог, профессор Санкт-Петербургского горного института Карл Иванович Богданович впервые нашел на берегу возле Чаунской губы явные признаки золотой россыпи. Вот об этом надо думать мыслящим русским, да-с! А не о политике-с! — он презрительно фыркнул.

— Любопытно… — покачал головой Ростовцев, отметив, что Элизабет не преминула сделать еще пару записей в свой миниатюрный блокнотик. — И что, вы сами взяли и решили, так сказать, проложить дорогу цивилизации в наши дикие северные пределы?

— Не один я, — в голосе барона прозвучало самодовольство. — Целый ряд уважаемых и состоятельных людей в России проявили интерес к этому проекту.

— Собираетесь, стало быть, вместе с ними продавать русское богатство иностранцам? — вдруг вырвалось у Юрия.

— Предрассудки! — высокомерно бросил барон. — Вам, Юрий Викторович, надо бы понять: иностранцы придут и уйдут, а вот освоенный полярный морской путь и все, что будет ими построено — города, порты, рудники, железные дороги, останется в России. И на пользу России. Кроме того…

Внезапно речь Нольде оборвалась на полуслове. Он привстал, внимательно глядя в угол салона. Барон чуть пошатнулся, как будто палуба ушла у него из-под ног.

Проследив его взгляд, Ростовцев не увидел ничего особенного, если не считать трех человек, мирно сидевших за кофейным столиком и поглощавших ароматный напиток.

Два джентльмена во фраках и манишках сидели к нему лицом, а третий в данный момент отвернулся. Тем удивительнее было то, как реагирует фон Нольде на эту безмятежную картину. Он побледнел, словно увидел привидение.

— Этого просто не может быть! — прошептал барон, еле шевеля губами, а затем встал и, не прощаясь, пошел прочь.

Несколько озадаченный стряпчий смотрел, как в боковом выходе исчезает высокая тощая фигура барона. Каким-то странным выходит плавание — старые знакомые и старые дела словно выплыли из океана жизни…

— С мистером Отто что-то не так? — озабоченно брякнула Элизабет.

«А вы проницательны, мадам щелкопёр!» — вдруг с непонятным раздражением на вертихвостку подумал Юрий.

Вслух, однако, вежливо ответил:

— Возможно господин барон несколько… м-м-м… перебрал, и счел нужным покинуть нас. А скажите, мадемуазель…

— Мисс! — обидчиво скривив губки, бросила Лиз.

— Мисс Блейд, а кто там за столиком? Вы не знаете?

— То есть, как это не знаю? — притворно обиделась девушка. — Это же Арчибальд Батт, советник президента Тафта и, между прочим, мой коллега-газетчик.

— Президента Северо-Американских Соединенных Штатов? — непритворно удивился Юрий. — Газетчик?

— Ну, разумеется же! А рядом с ним его старый приятель, наш знаменитый художник Френсис Миллет. А сейчас простите, мне надо подышать воздухом, — она игриво усмехнулась и упорхнула.

Он еще раз посмотрел на пресловутого Батта, который в данную минуту большими глотками пил коктейль.

С чего бы барону так пугаться, пусть даже и советника президента?

За столиком Батта сидел, кроме художника, человек, в котором Юрий опознал того типа, который делал мрачные прогнозы после чуть не случившегося утреннего столкновения. Но даже если и так, что в нем такого ужасного? Странно все это!

Появился Бонивур и плюхнулся в кресло.

— Юрий Викторович, — чуть склонился он к уху Ростовцева. — Госпожа Блейд нас покинула, так сказать, насовсем? Не знаете?

— Нет, — коротко ответил стряпчий.

— Послушайте совет старого ловеласа, Юрий, — ухмыльнулся антиквар. — Сегодня вечером, когда публика будет расходиться, попроситесь проводить нашу очаровательную собеседницу до каюты. Думаю, — он закатил глаза, — вас ждет весьма завидное продолжение… Да, готов поклясться! Женщина, которая имеет при себе фляжку с таким сногсшибательным напитком, каким она нас угостила, никогда не удовлетворится одним лишь бренди. Она наверняка готова зайти очень далеко… Увы, — развел руками Бонивур. — Потрепанные жизнью антиквары не для таких решительных молодых дам! Их больше привлекают загадочные сыщики-путешественники из далекой России. Пользуйтесь возможностями!

Он затараторил, рассыпая не слишком пристойные шутки и намеки и вспоминая Петербург и их возможных общих знакомых и, в конце концов, вынудил Ростовцева изменить своим правилам безукоризненной вежливости в отношениях с людьми.

— Видите ли, Петр Саулович, — усмехнулся Юрий. — Вы уж извините, но ваша дружба и общие дела с Ароном Гроссманом в моих глазах не лучшая рекомендация.

И глядя прямо в глаза оторопевшему негоцианту, произнес с расстановкой:

— Так вышло, что в «местах отдаленных», куда я на некоторое время угодил в юности за невоздержанность в мыслях и словах, я встретил одного человека, бедного старого ювелира Шломо Шмульца, которого по вашей милости закатали в якутскую ссылку. Где он и умер, всеми забытый и нищий. Скажу откровенно, мне, честно говоря, глубоко плевать, насколько вы с Гроссманом облегчили французскую казну во время той аферы с фальшивым скифским золотом. Но Шломо был очень добрый и хороший старик, и никто из вас, господа, ни разу не прислал ему ни денег, ни даже мацы к празднику…

Он был талантливым художником и мог бы стать знаменитым, хотя бы на склоне лет, но вы и Гроссман втянули его в свои дела и погубили. Поверьте ссыльному студенту, угодившему в тайгу прямо с университетской скамьи: умирать в Сибири за чужие грехи — это очень тяжело…

— Но… я не знал, — залопотал вмиг побледневший Бонивур. — Я думал… Это все Арон с его жадностью! — воскликнул он.

— Я не должен сомневаться в ваших словах, как-никак презумпция невиновности, — пожал плечами Ростовцев. — Но хоть немножко помочь бедолаге-то вы могли? Он писал письма, вам, Гроссману, просил позаботиться хоть не о нем, а о семье…

Оставив за спиной что-то бормочущего антиквара, Юрий покинул «Палм-Кор».

День выдался длинный и непростой, и как приятно отправиться, наконец, в каюту и хорошенько отдохнуть.

На этот раз, следуя любезной подсказке стюарда, Ростовцев смог воспользоваться лифтом — большим, хорошо освещенным, обшитым панелями из палисандра, с зеркалами и начищенными медными пепельницами. Юноша-лифтер доставил его на палубу «А» и через пять минут, переодевшись в халат, почистив зубы и плеснув в лицо пригоршню воды, Юрий устроился на кровати.

Сон не шел, и стряпчий решил просмотреть повнимательнее давешнюю газету.

Ничего особенно интересного он там не нашел, разве что сведения, что в их корабле ровно восемьсот восемьдесят два фута длины. Примерно как в четырех городских кварталах, что в час его топки пожирают три вагона угля, и что если поставить «Титаник» вертикально, то он будет почти вдвое выше знаменитого Кельнского собора и не менее знаменитой пирамиды Хеопса, и даже, как подчеркивала газета, самого высокого американского небоскреба «Эмпайр Стэйт Билдинг». Такое сопоставление слегка позабавило Юрия, но больше ничего интересного, кроме бесконечных биржевых сводок в «Атлантик дейли» не имелось.

Он уже начал погружаться в дремоту, когда в дверь кто-то коротко и настойчиво пробарабанил.

— Please! — коротко бросил Ростовцев. — Не заперто.

Когда петли заскрипели, он еще подумал, что, наверное, заявился коридорный стюард предложить сода-виски на ночь или осведомиться, не испытывает ли неудобств уважаемый пассажир?

И в самом деле, в дверях стоял стюард, правда, не знакомый ему, а кто-то из старших, и без подноса и бутылки.

Но вот рядом с ним маячил хмурый второй помощник капитана, как его, Лайтоллер?

— Вы — Джордж Ростовцэфф? — осведомился Лайтоллер.

На его грубоватом лице было написано угрюмое напряжение.

— Да, а, простите, чем могу быть вам полезен? — приподнялся Юрий.

Предчувствия, как назло, продолжали молчать, но вот рассудок упрямо подсказывал, что вряд ли к нему стали являться в такой час, чтобы пожелать доброй ночи.

Офицер промолчал секунд пять, намереваясь что-то сказать, но всё не решался.

— Сэр, попрошу вас следовать за мной! — наконец произнес он, и щека его нервно дернулась.

Глава 3

(За месяц с небольшим до отправления «Титаника».)

Серый пасмурный день ранней весны 1912 года угасал под низким пологом темных, набухших дождем облаков. Лондонские улицы были заполнены потоками людей, омнибусов, автомобилей и карет, двигавшимися мимо сверкающих зеркальных витрин роскошных магазинов и дорогих ресторанов, мимо строгих фасадов солидных биржевых контор и клубов для избранного общества, мимо Английского банка, в подвалы которого стекалось золото с одной четверти мира… Мимо уличных торговцев и нищих в цилиндрах и манишках с бабочками — ведь это были лондонские нищие…

Над каменными теснинами улиц столицы Великобритании горело море огней.

Множеством электрических ламп в миллионы свечей сияли купола собора Святого Павла, Альберт-холла, зубчатые башни величественного Тауэра.

А над многоголосым гомоном жизни мегаполиса, торжественно раздавались размеренные удары почтенного Биг-Бена.

Район, к которому принадлежала Мэйчен-стрит, не был ни лучшим, ни худшим в Лондоне. Старые дома, солидные, хотя и мрачноватые, стояли, плотно прижавшись друг к другу. Сейчас по безлюдной вечерней улице гулял сырой холодный ветер, слегка покачивая огоньки газовых фонарей.

Послышался стук копыт, и на углу остановился экипаж. Пассажир, невысокий и крепко сбитый, сойдя, взмахом руки отпустил кучера. После чего, засунув руки в карманы длинного мешковатого клеенчатого плаща и надвинув на глаза широкополую шляпу, не спеша двинулся вниз по улице, по влажному от тумана булыжнику мостовой.

У внешне неприметного дома неизвестный остановился, поднял глаза к электрическому фонарю, матовая сфера которого бледной луной висела над входом, затмевая слабый свет привычного газового рожка уличного освещения.

Посмотрел внимательно на слабо освещенные окна нижнего этажа, прислушиваясь. Зачем-то оглянулся. На улице было тихо, только свистел ветер да еще из ресторанчика в соседнем переулке доносились монотонные звуки оркестра. Путник подошел к массивной двустворчатой двери и позвонил.

Щелкнул замок, и пожилой господин осторожно высунул голову в образовавшуюся щель, брякнув массивными дверными цепочками.

— Мистер Пол Митчелл ждет меня, — сказал гость.

— Мистер Митчелл — это я! — буркнул собеседник. — А вы как я полагаю мистер Блейк?

— Меня зовут Блэк, — веско поправил Митчелла гость. — Заранее скажу, я не люблю, когда перевирают мою фамилию.

— Разумеется, мистер Блэк.

Хозяин, чуть вздрогнув, отступил на шаг.

— Прошу, пройдемте в дом…

Он провел гостя через холл и коридор, и открыл дверь в помещение, оказавшееся небольшой конторой.

Усевшись в кресло, гость как ни в чем не бывало оглянулся вокруг. Контора Митчелла была похожа на тысячи других небогатых деловых контор: прокуренные стены, украшенные картинами и гравюрами, сейф, стол и стулья, возле окна бюро, на котором неопрятной грудой лежали конторские книги.

Митчелл уселся на винтовом стуле, и некоторое время, словно ожидая чего-то, смотрел на гостя, играя цепочкой от часов.

Хозяин был в длинном темном сюртуке из тонкого сукна, галстук заколот жемчужной булавкой. На черном шелковом шнурке качался монокль.

Гость так и остался в потертом плаще, разве что шляпу сдвинул.

Но почему-то всякому с первого же взгляда стало бы ясно, кто главный в этой паре.

С минуту царило молчание. Слышно было только легкое потрескивание огня в камине, и пришелец задумчиво смотрел на горящие дрова.

Грубоватые черты лица, решительные и вместе с тем невидные, голос, напротив, мягкий, могущий принадлежать барристеру или викарию. К тому же Митчелл не мог понять, из какой страны этот человек. Этот легкий, но явный акцент — немецкий, американский? Само собой, о Блэке он слышал. Слышал разное, но всегда в том духе, что он выполнял самые щекотливые поручения Экселенца. Но вот видел — впервые.

— Чем могу служить… сэр? — наконец спросил Митчелл елейным голосом.

Гость слегка усмехнулся и откашлялся.

— У вас некоторые трудности, мистер Митчелл, в одном очень важном деле… И вы просили Ложу прислать того, кто сможет их устранить. В моем лице вы имеете дело именно с таким человеком… — гость усмехнулся бескровными губами.

«Словно я у него на допросе», — подумал возмущенно хозяин и невольно нахмурился.

— Я… и в самом деле хотел… сам уладить все свои дела. Кто ж знал, что эти русские fartovye так облажаются? Мне рекомендовали их вполне достойные доверия люди…

— Ложа и не винит вас! Иначе бы с вами говорили другие и совсем по-другому, — чужак зловеще улыбнулся.

— Да, уважаемый… — нервно ответил банкир. — И прошу извинить, что не предлагаю вам кофе или чая. Я, будучи, так сказать, предупрежденным о вашем визите, отпустил прислугу, ей незачем вас видеть.

— Предусмотрительно. Но виски или шерри у вас, надеюсь, найдется?

— Да, конечно, — Митчелл почему-то почувствовал себя очень неловко. — Простите, сию минуточку!

Покинув гостя, он скоро вернулся с бутылкой и парой стаканов на подносе, на нём же стояла тарелочка с вяленым осьминогом, соль, перец и чаша со льдом.

— Так сказать, все, что нашлось у меня на кухне…

Блэк деловито налил себе виски на три пальца, бросил в стакан пару кубиков льда, а потом, достав из кармана складной матросский нож, принялся нарезать щупальца тонкими колечками. Затем, густо присыпав их красноватой пылью кайенского перца, выпил виски и закусил осьминожиной.

Мысленно банкир почему-то напрягся. На его памяти так закусывал лишь один человек — Пит Акула — последний белый тихоокеанский пират. Банкир нервно усмехнулся про себя. Между тем Блэк, допив виски, поднялся с дивана и приблизился к стене, на которой висела картина в золотой раме.

— Хм, странный у вас, однако, вкус… — в бесцветном голосе звучало неподдельное удивление.

И было от чего. Цветная картина изображала жуткую тварь, более всего напоминающую огромного головоногого моллюска с зубастым клювом и щупальцами, с огромными зелеными глазами, но при этом странно схожими с человеческими очертаниями массивного студенистого тела. Чудовище расположилось, так и напрашивалось — разлеглось, на гигантском каменном троне, расписанном извилистыми узорами и клинописью иероглифов.

Тварь была облачена в серый стального оттенка доспех, чьи пластины походили на раковины. На голове вместо короны красовался шлем с шипами и рогами. К тому же создание еще и имело две пары многопалых рук, кисти которых были переплетены, и оно опиралось на них усеянным мелкими щупальцами «подбородком». Гладкая шкура существа отливала мертвенным отблеском, как стоячая вода в омуте трясины.

От изображения явственно исходила аура злобы, могущества и древности, словно от иконы властелина тьмы из богохульного запретного храма. При этом трудно было отделаться от ощущения, что это изображение было нарисовано с натуры.

— Да вы правы, — поддержал беседу банкир. — Это необычная вещь. Ее написал один сумасшедший художник, покончивший с собой в Бедламе. Он зарабатывал на жизнь, рисуя портреты, но сейчас, благодаря успехам фотографии, спрос на них падает… Ну а для себя — вот такие вот полотна. Мне говорили, будто он рисовал то, что видел в своих снах. Бедняга… У него было много таких картин… Эту я купил на благотворительном аукционе в пользу вышеупомянутого учреждения для скорбных умом. Обошлось всего в десять фунтов. Вам понравилось?

— Ну, вообще то, — гость Митчелла как-то странно посмотрел на банкира, — если он видел во сне такое, то неудивительно, что наложил на себя руки. Хотя… — он сделал многозначительную паузу, — как знать, возможно, после смерти он попал именно туда, где обитают подобные создания. Ведь что мы, в сущности, знаем о смерти?.. К слову, похожие я видел в Лхасе в одном довольно таки необычном монастыре. Ложу тогда заинтересовало… — Блэк оборвал незаконченную фразу на полуслове, словно сказал больше, чем можно.

— Но к делу… — Блэк мгновенно забыл о картине. — Итак, что от вас потребуется? Во-первых, некоторая сумма денег. Настоящих английских денег, а не тех фальшивок, которыми вы временами приторговываете через своих итальянских приятелей…

Во-вторых, билет третьего класса на рейс этого хваленого «Титаника». На тот, разумеется, которым отправится известное нам с вами лицо. В-третьих, документы подобного свойства на вот эти имена, — на листе бумаги появились два мужских и одно женское имя — все иностранные…

— Это будет не очень просто… — протянул Митчелл.

— Бросьте, я ведь знаю, что у вас есть знакомый гравер, творящий в этом смысле настоящие чудеса.

Гость подмигнул банкиру.

— Вот и все. У вас для этого впереди целый месяц, я думаю, справитесь.

— Я… признаться… не вполне понимаю замысел… — пробормотал Митчелл растерянно.

— Потом поймете, — заверил его гость.

— Но пассажирам третьего класса запрещен вход в помещения первого и второго классов, а обслуживающий персонал подобран очень старательно. Кроме того, жизнь и имущество пассажиров будет охранять некоторое количество тайных агентов, включая и Скотланд-Ярд. Или у вас есть план?

— Планом будет заниматься Пантера. Так решил Экселенс. И именно с этим «зверем» вам предстоит быть на связи, ибо срочные дела требуют от меня отбыть в Дурбан, и в Южной Африке я пробуду не менее двух месяцев. Впрочем, мы отвлеклись. Итак, все перечисленное мною вы вышлите по этому адресу, — сложенная вчетверо бумажка легла на стол перед Митчеллом. — Вместе вот с этим кулоном. Именно по нему вы и узнаете Пантеру, когда наш человек, сделав дело, с вами свяжется. Вручите гонорар оговоренной суммы и заберете… товар. На сем позвольте откланяться.

Надвинув шляпу, Блэк исчез из комнаты, оставив Митчелла в изрядной прострации…

На столе между бумагами поблескивал оставленный пришельцем кулон — сложивший лапки паук на тонкой цепочке… Знак Ложи, при рождении именовавшейся Ложа Паука, но давно уже ставшей для своих адептов просто Ложей.

* * *

Покинув особняк банкира, Блэк двинулся пешком в направлении Коммершл-стрит. Путь его лежал к Ньюгейтским докам и Хайгетской пристани.

По обоим берегам Темзы на два десятка миль тянется порт, который не утихает ни на минуту. Насыщенный копотью воздух день и ночь дрожит над ним от лязга подъемных кранов, гудков пароходов и свистков паровозов. Огромные портовые склады поглощают товары, которые из месяца в месяц выгружают здесь тысячи океанских пароходов, чтобы потом, взяв на борт новый груз, снова отправиться в большой мир — в Кейптаун, Мадрас или Гваякиль. Армия матросов, грузчиков, коммивояжеров заполняет многочисленные портовые кабачки и гостиницы. Здесь легко затеряться до времени.

Размышляя об этом, слуга Ложи углубился в хитросплетение переулков Ист-Энда. Вокруг возвышались ветхие стены покосившихся полуразрушенных домов — в иных зияли проломы, как от ударов тараном. Между ними то тут, то там расположились заросшие бурьяном пустыри, словно бросая вызов слухам о бешеной дороговизне лондонской земли. Порою на них горели костерки, вокруг которых грелись оборванные личности. Покосившиеся сараи, склады, нависавшие над грязными тротуарами коньки крыш, грязные подслеповатые окна, светившиеся тускловатым зловещим светом.

Публика, попадавшаяся Блэку навстречу, — шатающиеся пьяницы, разной степени потрепанности шлюхи и их кавалеры к нему интереса не проявляли. Идет себе человек и идет — разве Англия не свободная страна, в которой каждый может ходить, где хочет?

Пресловутое чувство опасности ничего не подсказало. Просто в глубине переулка, куда свернула таинственная личность, возникли, сгустившись сами собой из туманной мглы человеческие силуэты… Один, два, пять…

Первой была опухшая тетка — явно из бывших проституток, но теперь окончательно вышедшая в тираж. На аукционе блудниц за нее никто бы не дал и шести пенсов. Глаза ее горели злобой ко всему миру, пальцы судорожно сжимались, словно она хотела за что-то ухватиться. На шаг от неё отстал лысый угрюмый недоросток. Следом за ним плелся тощий заморыш — он был сильно пьян, отчего выглядел самым смелым в этой компании осатаневших двуногих. За ним — бывший матрос, судя по затрепанному берету и высоким сапогам. Слева от него расположился настоящий великан с лицом добродушного идиота, поигрывавший толстой короткой дубинкой — можно было поручиться, что она налита свинцом и что раздробила не один череп…

Несколько секунд Блэк изучал стаю трущобных шакалов, ощупывавших его голодными взглядами. Он знал, что они очень опасны, опаснее любых русских или турецких разбойников с большой дороги, опаснее китайских хунхузов или нью-йоркских бандитов из «Адской кухни» или «Пяти углов». Из-за десяти шиллингов они готовы без всякой жалости прикончить первого встречного. С ними невозможно договориться или обвести вокруг пальца, они для этого слишком тупы и лишены фантазии. Шакалы эти нападают все разом и, вцепившись, терзают и буквально рвут на части добычу. Как сообщала криминальная хроника, бывали случаи, когда они вырывали из тел жертвы куски мяса или так перегибали ее пополам, что у той ломался хребет.

Вот матрос сунул руку за голенище сапога и вытащил тяжелый мачете. Страшное оружие, не оставляющее шансов попавшему под удар…

Блэк тоже запустил руку за пазуху и в руке его появился крошечный вороненый пистолет. Более опытный человек опознал бы в нем «маузер-1910» — вещь, несмотря на невеликий калибр, опасную в умелых руках. Но бандиты не испугались. Наверное, они были слишком тупы, чтобы бояться, а может тому виной несолидный вид «игрушки».

Низкорослый плешивый оборванец, видно, вожак этой стаи резким, пропитым голосом приказал:

— Ну-ка, лапочка, бросай свой пугач! Спокойно, не суетись! — и зло хохотнул.

— А если вздумаешь бежать, так лучше сразу на четвереньки стань, чтобы нам удобнее было тебя, значит, это… оприходовать, как догоним! — прогудел великан.

— Нет, бегать не будем, — деловито прозвучало из-под зюйдвестки.

В следующий миг пистолет дважды плюнул огнем и двое бандитов погибли, не успев даже понять, в чем дело: одному пуля попала в лоб, другому — чуть выше левого глаза. Третий, матрос, то ли самый умный, то ли самый трусливый — вскрикнул от ужаса, ринувшись в переулок в поисках укрытия, но прежде чем он скрылся в темноте, пуля догнала его, раздробив затылок. Плешивый бандит, размахивая ножом, устремился на Блэка и тут же рухнул, воя и держась за пах… Последней умерла женщина (или самка, если угодно)

Блэк видел ее лицо, когда она падала: странно-просветленное, ставшее на миг почти человеческим. А потом она превратилась в бесформенную кучку плоти на мостовой, и что-то черное и блестящее растекалось рядом, как масло из разбитого механизма или машины.

Какое-то время в переулке стояла тишина. Блэк слышал, как вдали шумел прибой да гудел припозднившийся товарняк на Уайтчепельской ветке…

Из пятерых еще дышал только один — главарь. Ни одной пули мимо…

Подойдя к нему, стрелок посмотрел на искаженное дикой болью лицо — человек умирал от шока из-за пробитых пулей тестикул.

— Знаешь приятель, когда тебя намереваются застрелить, не надо смеяться в лицо тому, кто это хочет провернуть, ибо тогда он обязательно пожелает закончить дело! — с каким-то сочувствием в голосе произнес Блэк и дважды разрядил пистолет в голову громиле.

Вновь тишина…

Вокруг лежали темные кварталы трущоб Ист-Энда с мерцающими кое-где светлячками света от газового рожка или керосинового ночника, и острые коньки крыш торчали в небе, подсвеченном желтоватым заревом большого города.

Ему вдруг как никогда хотелось курить. Не выпуская пистолета, дрожащими руками он пытался вынуть папиросу из портсигара.

Сделав две затяжки, человек закашлялся и выкинул окурок в канаву.

На Леман-стрит слуга Ложи остановил мотокэб и, опустившись на сиденье, бросил короткое:

— Восточный вокзал.

Глава 4

Глубоко засунув руки в карманы легкого плаща, Ростовцев шагал по малолюдной в этот ранний час верхней палубе. Из серых волн на востоке поднималась заря. Ее перламутровый отблеск падал на темные клубы дыма, на трубы и надстройки исполинского судна.

Под порывами утреннего ветерка тихо скрипели тросы тяжелых спасательных шлюпок.

Мимо проследовал немолодой матрос, прячущий лицо за поднятый воротник бушлата.

— Все в порядке, мистер? — зачем-то осведомился Юрий.

— Все идет как по маслу, господин пассажир, — ответил тот, зевая. — Такое плавание, вызывает страшную скуку — и слава всем морским богам и чертям! Извините, сэр!

— Ничего!

Моряк коснулся двумя пальцами бескозырки и ушел.

Вздохнув, Юрий спустился вниз.

По дороге он вытащил украдкой из кармана пару невзрачных продолговатых орешков.

Кола — средство чудодейственное, прогоняющее сон и наполняющее силой. Правда доктор Грингмут, познакомивший Ростовцева с этим африканским зельем, предупреждал, что им нельзя злоупотреблять — организм быстро привыкает и пропадает весь эффект. К тому же расстраиваются нервы.

Но сейчас ему как никогда, пожалуй, требуется ясный ум и бодрость. Отсыпаться будем ближайшей ночью, а пока предстоят дела — большие и важные. Ибо за прошедшие семь с лишним часов в его жизни слишком многое изменилось, причем не в лучшую сторону.

Проклятое расследование, свалившееся воистину как снег на голову, и за которое уже получен гонорар. А еще есть как минимум один труп и неведомый убийца на борту…

Да еще Елена, сейчас тревожно сжимающаяся от каждого шороха в его каюте… Вот еще проблема. И что с ней делать?

Корабль понемногу оживал. В буфетных рано вставшие пассажиры первого класса вкушали чай или кофе с фруктами и свежей выпечкой с разными сортами мармелада.

Даже к легкому завтраку господа и дамы выходили уже подобающе одетыми. Мужчины в костюмах из твида или фланели, обязательно с подходящими по цвету жилетками. Дамы — в шерстяных юбках пастельных тонов, некоторые в полосатых куртках. Впрочем, не все выглядели столь безупречно — хватало личностей с заметной небрежностью в одежде, что вполне объяснялось слегка помятыми после вчерашних возлияний физиономиями. Мелькали юные девушки в галстучках и беретах в шотландскую клетку. Иные появлялись на людях даже в домашних тапочках.

До завтрака пассажиры разошлись кто куда, соответственно своим интересам: кто-то расположился в библиотеке, кто-то направился в гимнастический зал. Любители двинулись в турецкие бани, попариться или поплавать в бассейне. Некоторые уселись в салонах за картами, то ли начав новую игру, то ли продолжив вчерашнюю. А кто-то просто прогуливался на верхней палубе или сидел в шезлонгах, укутавшись пледом, и попивал крепкий говяжий бульон, подаваемый предупредительными стюардами. Их примеру последовал и Ростовцев.

Устроившись в шезлонге и грея руки о чашку с бульоном, он принялся еще раз вспоминать все, что случилось с ним сегодняшней ночью…

* * *

Лайтоллер, за которым едва поспевали Ростовцев и стюард, выбрал какой-то непонятный маршрут — мимо широких освещенных коридоров первого класса. Какие-то боковые проходы, перегороженные палубы, крутые трапы, по которым надо было сперва подняться, а потом спуститься.

Но вот они у цели.

Неширокий коридор был освещен двумя лампами на позолоченных кронштейнах по обе стороны дубовой двери капитанской каюты. Ковер под ногами толстый и такого же темно-красного цвета, как и стены. Сюда не долетали звуки той жизни, что шла на борту судна.

Юрий переступил порог.

За большим письменным столом красного дерева, заваленным бумагами, виднелись книжные полки.

В каюте было трое людей.

Первый, уже знакомый ему капитан Смит, в отглаженном мундире с несколькими медалями на груди, выглядящий даже в этот поздний час безупречно.

Вторым был человек одетый в шелковый сюртук с аккуратными усиками и идеальным пробором. И его Ростовцев тоже узнал по фото в корабельной газете и впервые встревожился по-настоящему: в капитанских апартаментах присутствовал не кто иной, как сэр Брюс Исмей — глава правления «Уайт Стар Лайн».

Третий — седой грузный человек в черном морском мундире, судя по отсутствию лычек и нашивок, птица не слишком высоко полета. Что ему делать в обществе лорда и капитана? Да и вообще, на взгляд Юрия, столь пожилому человеку уже пора бы сойти на берег…

Не менее удивительным было, что стюард, с которым он пришел сюда, тоже остался — скромно стал у двери, пока Лайтоллер уселся на диван.

— Присаживайтесь, мистер Ростовцефф, — произнес капитан с оттенком обреченности в голосе. — Присаживайтесь, разговор нам предстоит долгий и непростой…

Юрий не догадывался, что сейчас чувствует этот внешне несокрушимый морской волк.

А чувствовал капитан Смит себя очень скверно…

Восседая за особым «капитанским» столом в салонах лайнеров, которыми командовал, проводя вечера за коктейлями в роскошных салонах первого класса, он любил развлекать почтительно внимавших ему «тузов» и дам из общества байками о том, как тринадцатилетним мальчишкой сбежал в море, нанявшись в Ливерпуле юнгой. И как потом, ступенька за ступенькой, прошел нелегкий путь от матроса до капитана. Смит и в самом деле считался одним из лучших капитанов Британского торгового флота. Был накоротке со многими важными персонами — насколько в старой доброй Англии это возможно для вчерашнего простолюдина.

Он начинал службу еще на парусном флоте под началом тех знаменитых капитанов, о которых по сию пору рассказывают легенды в ливерпульских и саутгемптонских портовых кабаках. Он пережил и пожар на море, и кораблекрушение у необитаемого острова, трижды огибал мыс Горн под парусами. Одним словом, познал еще много такого, о чем не рассказывал, разве что в кругу таких же старых морских волков. И тогда в азарте стучал кулаком по столу, возвращаясь в дни лихой молодости, и слова, что срывались с его губ, вряд ли предназначались для нежных дамских ушек пассажирок первого класса.

В юности его шхуне «повезло» нарваться на последних магрибских пиратов, что и в эпоху броненосных крейсеров не оставляли своего промысла. Смит навсегда запомнил дикий вой лезущих на борт оборванцев, безумный блеск глаз под низко надвинутыми фесками, сверкание сабель и грохот выстрелов из допотопных кремневых пистолетов. Тогда они спаслись чудом, потеряв дюжину матросов.

Видел Смит и те таинственные и жуткие доказательства того, что человек в море — лишь слабый и не знающий ничего толком гость. То, о чем не знают ученые мужи, но о чем расскажут в любом матросской пивной. И трупы странных тварей, колыхающиеся на волнах. И исполинские водовороты, соперничающие со знаменитым Мальмстромом. И огромные волны высотой десятки футов, возникающие ниоткуда среди ясного дня при тихом ветре. И гигантские светящиеся колеса или спицы, вращающиеся с бешеной скоростью, и мерцающие полосы, перечеркивающие океан до горизонта; поднимающиеся из глубин столбы света и подобные лучам прожекторов.

Много раз его корабли натыкались на покинутые суда — их ведь намного больше, чем думает обыватель, представления не имеющий, сколько кораблей не возвращается в порт. А однажды видел нечто из ряда вон выходящее: предмет, похожий на тускло сияющую большую миску, что всплыл из глубины, а потом бесшумно взлетел в низкие облака, не оставив на воде ни волн, ни ряби…

Но как не без гордости подчеркивал Смит, он никогда не терял хладнокровия.

Даже когда на мостике барка «Ньюкасл» юнга прямо на его глазах зарубил топором изнасиловавшего его капитана, Смит не утратил самообладания и продолжал крепко держать штурвал на спасительном курсе между смертоносными мелями Доггер-банк, хотя его роба была сплошь забрызгана кровью и мозгами содомита.

Но вот теперь на него накатывало мутное липкое отчаяние.

Последний рейс! Перед почетной отставкой и щедрой пенсией. Многие ли из капитанов могут похвастаться пенсией от судовладельцев? Сколько их, вчерашних повелителей морей, умерло в нищете и безвестности, когда они стали не нужны хозяевам?

А теперь дай Бог, чтобы кинули фунтов тридцать-сорок в год! Прощай слава и почет!

Про него будут говорить: «Это тот капитан, у которого в последнем рейсе убили пассажира!» И что хуже всего, всё это на глазах Исмея, и тот уж точно не даст ему спуску!

И сейчас, поглаживая дремлющего у ног любимца Бена — русскую (вот опять, русскую!) борзую, Эдвард Джей Смит мучился глухой тоской.

Он поглядел на Лайтоллера — уже немолодой, тот считался человеком жестким, даже среди видавших виды моряков английского флота.

На его умение да еще на таланты этого странного русского, присоветованного корабельным казначеем, и была вся надежда.

— Итак, мистер Ростовцефф… — Смит не стал тянуть кота за хвост. — Дело в том, что у нас на корабле произошел весьма прискорбный… инцидент. Убит ваш соотечественник — барон фон Нольде.

— Как?! — только и спросил Юрий.

— Зарезан в собственной каюте, — пояснил капитан.

— Не может быть! — выдохнул стряпчий.

— Увы, Юрий Викторович… — грустно произнес по-русски седой, отчего Юрий окончательно растерялся.

— Позвольте представиться: Брюс Исмей, генеральный директор компании, — вступил в разговор усатый джентльмен. — Именно мне принадлежит идея пригасить вас сюда с подачи, разумеется, мистера Майкла…

— А это мистер Майкл Джадовски, — капитан указал на старика. Казначей, вернее второй казначей корабля. — Мистер Майкл, объясните вашему земляку все, что знаете, будьте любезны, — предложил лорд.

— Да, позвольте представиться, господин Ростовцев, — продолжил по-русски странный старик. — Михаил Михайлович Жадовский, капитан лейб-гвардии в отставке, кавалер ордена Анны третьей степени и Станислава с мечами, но все это в прошлом. Ныне я служащий компании «Уайт Стар». Мы с вами знакомы заочно…

— Вот даже как? — озадаченно нахмурился Ростовцев.

Что на британских кораблях ходит сброд со всего мира, он знал и раньше, как-никак Петербург, где он вырос, тоже портовый город. Но чтобы русский офицер и дворянин занял должность на английском судне?! И что-то он не припоминал, чтобы хоть раз встречался с этим человеком.

Хотя… Жадовский! Ну, конечно же!

— Простите, мистер… то есть Михаил Михайлович. — А генерал Жадовский из Артиллерийского управления Генерального штаба, он вам не родственник? — полюбопытствовал Юрий.

— Это мой двоюродный брат, — как ему показалось, старик был раздражен упоминанием родственника. — Собственно благодаря письму от него я про вас и узнал, и вспомнил, когда решали вопрос, что делать дальше.

— Да, я понимаю, — кивнул Ростовцев, хотя ничего не понимал.

— Когда обнаружился… — Исмей помялся, — прискорбный факт насильственной смерти мистера Нольде, мне, разумеется, пришлось посвятить мистера Джадовски в детали случившегося, все-таки они с убитым из одной страны, и нужен был совет… А мистеру Джадовски я доверяю безоговорочно, иначе бы не назначил хранителем денег и ценностей на нашем, в некотором смысле, набитом золотом корабле. И именно он сообщил мне, что в числе пассажиров есть толковый сыщик, умеющий держать язык за зубами! — в голосе лорда прозвучало легкое аристократическое пренебрежение. — Что в свете необходимости сохранения в тайне всего случившегося особенно важно!

— В тайне?! — Ростовцеви с недоумением посмотрел на Исмея, а потом на капитана. — Признаться, я не совсем понимаю…

— Именно, мистер Ростовцефф, именно!! Поймите меня правильно, — вещал Исмей. — Если о случившемся станет известно, то может начаться самая настоящая паника! Подумайте, как поведут себя люди, узнав, что по «Титанику» бродит убийца! — патетически взвизгнул он.

Вытащив из кармана платок, лорд стал нервно комкать его в руке.

— Я уж не говорю о том, какие катастрофические последствия для «Уайт Стар Лайн» будет иметь огласка! Представьте газетную травлю, которую начнут эти… — он на секунду запнулся, — акулы пера. Репутация компании рухнет, и наши конкуренты, те же немцы, уж поверьте, постараются выжать из произошедшего все, что возможно! Послушайте, — Исмей вытер испарину со лба. — В некотором роде от вас зависит судьба всех нас!

И тут Ростовцев осознал нечто удивившее его в первый момент.

Все собравшиеся в этой каюте — и важные господа в лице Исмея, и британские моряки, и даже Жадовский были рады, что на борту оказался он, мастер сыскных дел. Что есть на кого свалить груз ответственности и, может быть, вины за провал?

А ведь они боятся! Черт возьми, боятся! И непонятно чего больше, огласки со скандалом, или того, что по кораблю в данный момент бродит беспощадный и неуловимый убийца. И как знать, кого он изберет своей следующей мишенью? Ладно, если ограничится бароном, а если нет? Вдруг ему придет в голову разделаться, ну, хоть даже с Исмеем?

— Хорошо… Но что требуется от меня, господа?! — как можно спокойнее справился Ростовцев. — Подозреваю, что господин Жадовский несколько преувеличил мои способности. Я ни дня не служил в полиции, и если проводил расследования, то обычно дел сугубо специфических, касающихся вопросов обмана компаньонов или, к примеру, адюльтеров.

— Ну, не прибедняйтесь, Юрий Викторович, — Жадовский смотрел на него почти с сочувствием. — Тем более, поверьте, у нас не было выхода…

— Но есть же, в конце концов, полиция! — осторожно заметил Юрий. — Может быть, привлечь их, согласно британским законам?

С его стороны это был изрядный блеф.

Официально никаких стражей порядка на «Титанике» не было. Прежде всего, потому, что важные господа из первого класса пришли бы в ярость, узнав, что рядом шныряют полицейские ищейки. Люди, стоящие на самой высшей ступеньке социальной лестницы, жутко бы оскорбились при одной мысли о тайном надзоре!

(Именно поэтому шулеры и альфонсы могли чувствовать себя на таких судах в полной безопасности).

Но кое-какие сведения о нравах судовладельцев у него имелись.

— Скотланд-Ярд? — подскочил сэр Брюс. — Это уже слишком! Вы понимаете, что будет, если властям станет известно о случившемся?! Хотя… признаюсь, у нас на борту присутствует под видом пассажира второго класса субинспектор Скотланд-Ярда, а два младших стюарда на самом деле его помощники.

Он в изнеможении провел ладонью по лицу.

— Когда дело касается имущества стольких богатых людей, я не мог взять на себя столь большую ответственность и оставить его без присмотра! Тем более у нас, кроме первого, есть еще и второй класс, и третий, населенный публикой вовсе не обязательно законопослушной…

Ростовцев подумал, что дело и вправду плохо, если уж вице-президент компании так разоткровенничался перед каким-то русским «пинкертоном».

— Но все же, в чем будет состоять моя роль?! — воскликнул Ростовцев.

— Я… — начал было сэр Брюс и поправился. — Мы, как уже говорилось, намерены скрыть это… событие во избежание паники и ущерба для репутации фирмы. Хотя бы до Нью-Йорка! И вы должны, нет, просто обязаны нам в этом помочь! Итак, какое содействие вам потребуется? — воскликнул Исмей. — Мы с капитаном Смитом готовы оказать любое… в тех, разумеется, рамках, которые оставят дело в строжайшей тайне. Можете даже привлечь вышеупомянутых сыщиков, разумеется, не называя им настоящую причину. Я отдам соответствующие распоряжения!

— Но я право же не представляю, чем могу быть полезен! Если вы намерены замять дело, то должен предупредить: опыта в… сокрытии преступлений не имею.

— От вас этого и не потребуется! — живо вступил в разговор Смит. — Сохранение тайны мы возьмем на себя, а вы только проведете негласное расследование и поиск убийцы.

«Всего лишь!» — иронически прокомментировал Юрий про себя.

— Собственно всю ответственность мы берем на себя! — продолжал вещать Исмей. — Мы, уверяю вас, найдем способ минимизировать огласку, если дело не выйдет за пределы узкого круга посвященных… Впрочем, еще раз говорю, вашим делом будет поиск и нейтрализация убийцы! Все остальное — наше дело!

— Я ведь даже не англичанин! — криво усмехнулся Ростовцев.

— Это никоим образом не помешает ни нам, ни вам! Ибо на судне, как гласят английские морские законы, высшей властью обладает капитан, — мистер Смит при этих словах важно кивнул. — И соответственно капитан вправе поручить расследование происшествия тому, кому сочтет нужным. Так же, как и скрыть его от всех прочих! — довольно резюмировал лорд. — Если вам потребуется письменное распоряжение, скрепленное судовой печатью, оно у вас будет!

— Но почему все же именно я? — гнул свое стряпчий.

— Видите ли, сэр, — процедил Исмей. — На это у нас есть свои соображения. Дело в том, что в последние лет десять убийства русских за границей — это чаще всего дело рук самих русских. У вас в стране не самые спокойные времена и поэтому я имею основания полгать, что убийца — один из имеющихся на борту подданных русского царя!

— Царя, значит? — зачем-то переспросил Юрий. — А скажите…

— Вы о гонораре? — встрепенулся Исмей, не скрывая радости. — Он, заверяю вас, не заставит вас сожалеть о согласии!

— А я еще не дал его! — неожиданно сам для себя бросил стряпчий, а затем встал и шагнул к двери.

— Э-э-э… — как-то слинял и поблек сэр Брюс.

— Так дела не делаются, мистер Исмей! — внутренне Ростовцев ликовал, кажется, он нашел способ уклониться от этого сомнительного дела. — Сперва назовите цифру, и я подумаю, соглашаться или нет! Ибо господин Жадовский должен был вам сообщить, что я не имею привычки работать даром!

— Тысяча фунтов…

Молча покачав головой, Юрий сделал второй шаг к двери, отметив, что Лайтоллер собирается загородить ему путь.

— Две!

— Хорошо, половина сейчас и наличными! — не моргнув глазом, улыбнулся Юрий.

Сейчас его назовут наглецом и выгонят. Оно и к лучшему!

Но вместо этого, ни слова не говоря, капитан Смит переглянулся с Жадовским и тот достал из бюро конверт розовой бумаги.

— Вот, Юрий Викторович! — и протянул конверт оторопевшему Ростовцеву.

Тот машинально открыл его и пересчитал деньги.

Ровно двадцать купюр по пятьдесят фунтов — самая крупная банкнота, какую выпускало Соединенное Королевство.

Ростовцев стоял в нерешительности. Было еще время отказаться, бросить деньги на стол и уйти, не оборачиваясь.

Никогда ему не предлагали подобной суммы, тем более, сразу и без всяких расписок. Десять тысяч рублей — не шутка!

Но дело было даже не в деньгах. В конце концов, кто-то убил человека. Плох ли, хорош был барон фон Нольде, но убийство есть убийство…

— Ладно, будем считать, что мы пришли к соглашению, — Ростовцев опустил конверт в карман халата.

Еще подумалось, что наверняка у них в запасе был еще один такой же — с меньшей суммой.

«А ведь хорошо же вас припекло, господа!» — злорадно прокомментировал он про себя.

— Это всё?

— Почти! — Исмей быстро подошел к Ростовцеву и взглянул ему прямо в глаза. — Кроме нас с вами, присутствующих здесь, о случившемся никто не должен знать. Никто, включая прочих офицеров «Титаника»!

— Ясно! — коротко ответил Юрий, чуть склонив голову. — А сейчас с вашего разрешения я хотел бы осмотреть… место происшествия.

— Да, разумеется, — кивнул лорд. — Мистер Макартур и мистер Лайтоллер вас проводят.

* * *

В безлюдных коридорах тускло горело ночное освещение. Вдоль темно-красной ковровой дорожки тянулись ряды белых двойных дверей с блестящими номерами. Ни один звук не проникал из апартаментов — их обители давно уже отошли ко сну. Слышен был только негромкий шум неутомимых судовых машин.

Пройдя все теми же узкими трапами и переходами, они оказались на палубе «В» в кормовом аппендиксе перед двойной белой дверью с прозаическим номером «В-117».

Лайтоллер вытащил из кармана длинный и замысловатый «капитанский» ключ — от всех дверей на корабле, и они оказались в холле просторной каюты, заметно отличавшейся от той, в которой обитал Ростовцев. Несколько дверей в соседние помещения, большой камин, альков с двуспальной (хм) кроватью. Зеленая обивка стен с золотом, большое зеркало, в котором отражался желтоватый свет ламп.

Но посетителям было не до роскоши апартаментов.

Посреди каюты неподвижно лежало тело мужчины, из спины которого под углом торчала чуть изогнутая рукоять клинка с резной бронзовой гардой.

Помощник капитана и стюард старались отвести глаза от трупа, всем видом показывая, что их дело было доставить Ростовцева сюда, и отныне ему предоставлена полная свобода действий.

Нольде лежал, вытянувшись во весь свой немаленький рост, и сейчас особенно было видно насколько он худ и костляв. Сильно видать побила жизнь прежнего бравого офицера, любимца дам всех возрастов. На нем была дорогая чесучовая пижама темно-серого цвета. Юрий обратил внимание на шелковые серые носки и тонко вышитые ночные туфли.

Смерть настигла барона, когда тот собирался отойти ко сну… Собственно, он и отошел. Правда, сон оказался вечным…

Ну что ж, начнем, благословясь.

Для начала он открыл ведущие в каюту двери.

Миниатюрная гардеробная с двумя складными койками на стене (для прислуги), буфетная, туалет и ванная — отдельно.

Затем приблизился к мертвецу.

Тот лежал, уткнувшись лицом в ковер. Сквозь серые жидкие волосы просвечивала бледная лысина, свалившееся пенсне лежало на полу…

Пальцы правой руки, вытянутой вперед, были скрючены, отчего рука напоминала лапу хищной птицы; согнутые пальцы словно бы пытались вцепиться в нечто, но рука была пуста.

Юрий опустился на колени, и взял еще не остывшую кисть Нольде, не без злорадства отметив, как вздрогнул Лайтоллер. А вот стюарду хоть бы что — вышколен на зависть.

На указательном пальце правой руки сиротливо посверкивал черный ободок кольца вороненой стали. Необычное кольцо, редкое. Даже не снимая его, Ростовцев знал, что внутри на золотой подкладочке вычеканен девиз Мальтийского ордена: «Мой Бог, мой король, моя дама!». Такие кольца носили выпускники Пажеского корпуса. Нольде, как он припомнил, начал подпоручиком по Адмиралтейству и лишь потом его произвели в мичманы именным указом — за арктические путешествия. Потом там была еще какая-то история, смутная и грязноватая, и в конечном итоге вместо Гвардейского экипажа барон оказался в отставке. Но что бы там ни было, вряд ли его убили из-за старых морских или военных дел. Хотя все может быть…

А вот орудие убийства — это уже любопытнее.

Юрий не был большим знатоком холодного оружия, но японский короткий «вакидзаси», парный кинжал к самурайской «катане», узнать мог — как-то попалась в руки книга о японской армии.

Он внимательно осмотрел рукоятку клинка. Шероховатая потертая кожа, кажется, акулья. Отпечатки пальцев не сохранились, хотя убийца, скорее всего, протер ее. Подобрав пенсне, Ростовцев посмотрел сквозь двояковыпуклое стекло на рукоять. Так и есть, ничего похожего на следы пальцев.

А вот то, как наносился удар, это еще интереснее.

Привстав, Юрий сделал замах правой, а затем левой рукой, в которых был зажат воображаемый клинок. Озадаченно наморщил лоб — выходило, что убийца бил левой рукой, сзади и наискось, причем сверху вниз, словно был великаном семи футов.

Стало быть, жертва повернулась к противнику спиной или боком. Из чего следует…

Да собственно ничего не следует!

Например, некто мог свободно войти в каюту хоть к Нольде, хоть даже к Ростовцеву и предложить, ну, пусть, партию в бридж. Кто заподозрит соседа по первому классу на роскошном лайнере?

— Вы что-нибудь обнаружили? — нарушил молчание Лайтоллер.

— Да, господин Нольде был убит японским кинжалом, — не моргнув глазом, ответил Ростовцев.

— Вот как? — нахмурился мистер Чарльз. — Нужно немедленно проверить списки пассажиров, не затесался ли в третий класс какой-нибудь япошка! А черт — во втором классе вроде как раз японец есть…

— В этом нет нужды, — молвил Юрий, поднимаясь с колен. — Барон фон Нольде участвовал в войне с японцами и даже был в плену. Этот кинжал вполне может быть сувениром в память о пребывании в стране микадо.

— Значит, убит собственным ножом? — пожал Лайтоллер плечами. — Бывает! Помню в Глазго… Впрочем, неважно! — пробормотал он полушепотом.

Стряпчий, тем временем поднявшись и смахнув с фланели брюк несуществующие пылинки, повернулся к маячившему у дверей стюарду.

— Мистер…

— Макартур, сэр! — откликнулся тот.

— Да, разумеется! Будьте добры, это ведь вы нашли труп?

— Не совсем так, сэр! Дело в том, что господин Нольде еще утром попросил обязательно его разбудить в определенное время. Он очень настаивал и даже дал заранее полкроны на чай. Когда пришел условленный час, я позвонил в каюту, но никто не отозвался. Я предположил, что с господином Нольде могла случиться какая-то неприятность, и обратился к мистеру Лайтоллеру, после чего мы открыли каюту и сразу доложили капитану о… случившемся.

— Кстати, вы ничего здесь не трогали? — осведомился Юрий у стюарда. — В смысле — тело?

— Никак нет, сэр, — коротко отрапортовал англичанин. — Я знаю правила на такой случай. Кроме того, я видел, что мистеру Нольде уже ничем не поможешь.

— А вы уверены, мистер… — пришла в голову стряпчего некая мысль.

— Макартур, сэр!

— Мистер Макартур, вы уверены, что он был мертв, когда вы вошли?

— Да, сэр! Я достаточно хорошо разбираюсь в покойниках…

И отвечая на незаданный вопрос, стюард уточнил:

— Бурская кампания, 2-й Королевский ланкастерский полк, сэр. Прошел от начала и до конца!

Ростовцев кивнул. Пожалуй, человек с таким послужным списком и в самом деле разбирался в покойниках.

— Как вы думаете, давно ли его прикончили? — вмешался Лайтоллер, обращаясь не то к Макартуру, не то к Ростовцеву.

— Труп еще не окоченел, стало быть, три или четыре часа тому назад. Хотя…

У мертвеца из кармана пижамы свисала часовая цепочка.

Вытянув золотой брегет на свет электрических ламп, Юрий увидел, что стекло циферблата треснуло от удара об пол. Стрелки остановились на 05.33.

— Вот как? А сейчас у нас сколько?

— Три часа сорок одна минута, — сообщил Лайтоллер, сверившись со своим морским хронометром…

— Старый, как мир, и тем не менее действенный прием — прокомментировал Юрий.

Кто-то явно хотел запутать следствие.

Стоп, подумал он. А зачем вообще эта возня с часами?

Ростовцев подошел к иллюминатору, отдернул занавеску. Несколько секунд изучал толстое закаленное стекло в никелированной раме. Тронул фигурные оголовки болтов. Завернуты намертво! Странно, однако! Их даже не пытались отвинтить, а, казалось бы, выкинь труп в море — и воистину концы в воду! Или убийцу кто-то или что-то спугнуло? Впрочем, если убийство не было заранее обдуманным, преступник мог просто растеряться. Вспомнил уголовную хронику или полицейский роман, наскоро обтер рукоять, кокнул часы, и сбежал.

Раздумчиво подойдя к столику, он некоторое время созерцал расставленные на нем предметы.

Фотография фон Нольде в рамке — видимо уже давняя. На ней лощеный морской офицер выглядел косматым, заросшим, как медведь, бородачом-викингом. В грубом свитере и распахнутой штормовке он стоял у мачты какого-то судна. На заднем плане — низкий берег и черные заснеженные скалы.

Должно быть, снимок тех времен, когда старший лейтенант флота бороздил полярные моря. Юрий повертел снимок в руках и вернул на место, еще раз поразившись, как сильно изменился прежний здоровяк-моряк.

Открытый несессер, неприятно напомнивший Юрию его собственный, может даже купленный в том же парижском магазине. «Вечное перо» Паркера.

Портмоне — проверив его, Ростовцев обнаружил в нем нетолстую пачку однодолларовых купюр, несколько десятишиллинговых британских банкнот, а в секретном отделении — аккредитив на Нью-Йоркское отделение Русско-азиатского банка и пару «петров»[3]. Значит, это не ограбление, если, конечно, барон не вез что-то более ценное.

Хотя грабители и воры вряд ли прошли бы мимо валяющего кошелька…

Он поглядел в сторону молча созерцавших его работу Лайтоллера и Макартура.

В России его бы давно замучили советами и вылили на голову ворох версий: кто убил, зачем убил и что все это значит. Юрий вспомнил непристойный анекдот про разницу между парижскими и питерским любителями свального греха.

А тут воистину настоящий английский характер — человек делает свое дело и нечего лезть с советами, куда не просят.

О, а вот это уже интереснее. На столике у фото лежала пара ключей со знакомой латунной биркой. Странно… Если, конечно, стюард не врет, то чем же тогда убийца запер дверь?

— А дверь точно была закрыта? — переспросил он зачем-то.

— Да, сэр! — Макартур сейчас был живим воплощением главного принципа британской прислуги: «джентльмен в услужении у джентльменов».

— А у кого еще есть ключи от пассажирских кают? — справился Юрий.

— Второй комплект ключей имеется у пассажирского помощника, мистера Лоу, но он только полчаса назад сменился с ходовой вахты, а до того все время был на мостике, — по-военному четко отрапортовал Лайтоллер. — Имеется еще мастер-ключ у капитана и старшего офицера. Еще иногда пассажиры доверяют ключи прислуге или стюардам, — при этом мистер Чарльз, как на миг почудилось Юрию, как-то нехорошо покосился на Макартура.

Сыщик поднял ключи и рассмотрел внимательнее. Замки тут, однако, довольно простые, сам Ростовцев смог бы за десять минут соорудить подручными средствами подходящую отмычку.

Впрочем, это как раз не показатель — наставником его в «науке» работы с ключами и замками был ни кто-нибудь, знаменитый питерский «маз»-домушник Иван Рыло, отчаянно маявшийся вынужденным бездельем в сибирской глухомани и от тоски взявшийся обучать барича-«политицкого» любимому делу.

— Мистер Макартур, — попросил он. — Все же попытайтесь вспомнить, было ли что-то еще в каюте в ваш утренний визит, чего сейчас нет?

Макартур сосредоточенно свел брови, обводя глазами роскошный интерьер.

— Кажется, был еще небольшой бювар темно-красной кожи. Да, он лежал на столе там же, где стоит фотография, — сообщил он минуту спустя. — Хотя простите, но с точностью утверждать не могу.

Взгляд Юрия уперся в сиротливо лежащую паркеровскую ручку, поблескивающую золотым пером. Накануне смерти Нольде, вероятно, собирался что-то писать.

Короткий осмотр чемоданов ничего не дал. Костюмы, хорошо пошитые и в меру дорогие, старинное лютеранское распятье из источенного червями дуба — не иначе семейная реликвия; белье, включая полосатый купальный костюм, две картонки со шляпами — в одной было три котелка, вдвинутых один в другой, как суповые тарелки.

Башмаки и летние туфли — все добротное и дорогое. Бамбуковая трость, в которой обнаружился острый двадцатидюймовый клинок. Лакированная японская коробочка, пустая, наверное, тоже память о плене.

И нигде ни следа бумаг.

Версия напрашивалась одна-единственная: Нольде убили из-за пресловутого северного «прожекта».

И Ростовцев всерьез пожалел, что ввязался в это дело. Ибо с некоторых пор предпочитал держаться подальше от всего, что хоть немного пахло политикой. А тут, похоже, ею не пахло, а просто-таки смердело.

Но что толку сожалеть? Ходу назад уже нет по многим причинам…

Что ж, сдается, осмотр каюты больше ничего не даст.

Пресловутый Шерлок Холмс или давний и не очень добрый знакомец, петербургский полицмейстер Аркадий Кошко, может еще чего и нашли бы, но приходится довольствоваться тем, что имеешь.

Кстати, вот еще вопрос…

— А что вы, простите, думаете делать с… э-э-э телом? — осведомился он у Лайтоллера.

Судя по сконфуженному лицу помощника, он угодил в самое больное место.

— Сэр, мы пока не пришли к однозначному решению. Но, я полагаю самым целесообразным было бы нам всем вместе, я имею ввиду посвященных в этот щекотливый вопрос, выбрав время, отнести покойного мистера Нольде в судовой холодильник, где он благополучно пролежит до Нью-Йорка… Ну, или до возвращения в Лондон. Холодильников у нас восемь больших, не считая обычных, в ресторанах и на камбузе, — почему-то сообщил он. — Кроме того…

Лайтоллер замер, невольно устремив взгляд в иллюминатор.

Юрий уже догадался, о чем в этот момент думает офицер. И он, и капитан Смит, а уж сэр Исмей особенно, наверняка были бы не прочь, если бы злосчастный мертвец куда-нибудь исчез. А куда лучше всего спрятать труп на корабле? Странный вопрос. Разумеется, в море.

Такой ход событий Ростовцеву не очень понравился. И не потому, что Нольде был его знакомым или соотечественником. Кроме всего прочего, кое-кому могло показаться, что и слишком много знающему сыщику тоже невредно отправиться за борт.

Однако же и предложение Лайтоллера вызвало у него кривую усмешку. Он представил, как их «команда», состоящая из капитана, престарелого кассира, самого Лайтоллера, стюарда, ну и его, пассажира первого касса, потащит мертвяка на растянутом брезенте всеми этими корабельными закоулками. Послав вперед сэра Исмея, чтобы на пути не оказалось спешащего по своим делам матроса или пассажира…

Но, с другой стороны, покойник скоро завоняет. А ну как до Нью-Йорка учуют соседи подозрительный запах из каюты?

— Послушайте моего совета, мистер Лайтоллер, — вдруг пришло в голову Юрию. — Не надо никого никуда тащить. Просто пусть мистер Макартур переложит покойного барона в ванну, и принесет из того самого холодильника полсотни фунтов льда. Найдутся ли на «Титанике» какие-нибудь резиновые мешки? Обложите ими барона, этого хватит до Нового Света.

— Да, сэр, — тут же откликнулся Макартур. — Имеются клеенчатые мешки, на шлюпках для продовольствия, Думаю, их будет вполне достаточно, сэр!

— Хорошо, действуйте.

— Что до меня, — продолжил Ростовцев, — то с вашего позволения я сейчас пойду к себе. Мне нужно все записать, обдумать и наметить план действий.

Откровенно говоря, Юрий собирался сейчас прийти и попробовать выспаться, а уже утром на свежую голову определиться с расследованием. Но сыщику положено поддерживать реноме неутомимого и упорного человека, внушать веру в свои силы (хотя сейчас эта вера не помешает и ему самому).

На прощание Лайтоллер вдруг спросил:

— Мистер Ростовцефф, я знаю, что это против судовых правил, но… У вас есть оружие?

— Я обычно не пользуюсь оружием, — качнул головой стряпчий. — Кроме, разве что ума…

Выразительно постучал указательным пальцем по лбу.

— Тем не менее, если потребуется, у нас в оружейной кладовой имеются отличные «смит-вессоны» тридцать восьмого калибра. При необходимости обращайтесь прямо ко мне!

— Благодарю!

* * *

…Юрий открыл дверь каюты и вошел, предварительно повернув выключатель. Надо лечь и попытаться поспать. Думать и действовать будем завтра, а сейчас нужно набраться сил.

Он закрыл за собой дверь и только потом обнаружил, что в каюте не все в порядке.

— Эхм… — только и вырвалось у него.

Сидевшая до того в кресле незнакомка поднялась, умоляюще посмотрев на него, и приложила палец к губам.

Он застыл молчаливой статуей, оглядывая ладную фигуру девушки, на секунду задержавшись сначала на изящной округлой груди под темно-синей тканью простого строгого платья, а потом на мягких каштановых волосах. Затем некоторое время созерцал абрис тонких, красиво очерченных бровей, сосредоточив взор на миндалевидных глазах оттенка темного аквамарина, отметил изящные контуры высоких скул и остановился на ее полных розовых губах.

Девушка невольно вздрогнула, и на лице ее появилось странное выражение, совсем непохожее на страх или стыд.

— Что вы делаете в моей каюте, мадам? — наконец, осведомился Ростовцев, обратившись к ней на французском языке.

— В вашей каюте?! — зачем-то переспросила незваная гостья.

Говорила она по-французски правильно, но с каким-то акцентом, который был ему незнаком.

И продолжила уже по-русски, ввергнув его в полное изумление.

— Я просто услышала русскую речь и решила… Я вообще думала, что на корабле из русских я одна. Вы ведь русский? А, впрочем, не важно… — казалась, она вздрагивает, как в лихорадке, от пережитого волнения.

— Как вы попали…

— Мое платье похоже на униформу горничных этого левиафана… Я увидела в порту двух девушек и решила попытать счастья… Прошла, повезло…

Вообще-то Юрий спрашивал о том, как она оказалась в его каюте.

И та, видимо, догадалась.

— Дверь была не заперта… Извините…

Видать, забыл закрыть дверь, когда выходил. Он и в самом деле не мог вспомнить, запер каюту или нет, уходя с Лайтоллером.

— Ой, простите, как вас зовут? — встрепенулась незнакомка.

— Ростовцев Юрий Викторович. То есть, для вас сударыня — Юрий…

— Елена. А по паспорту госпожа Кнорринг… Так зовут… звали моего мужа…

— Он немец? — зачем-то спросил стряпчий, машинально проглотив «был».

— Подданный бельгийского короля, хотя какая теперь разница… Его даже не отпели, как самоубийцу…

— Сколько вам лет, Юрий Викторович? — вдруг спросила дама, пока он переваривал это известие.

— Тридцать три… э… — Юрий не мог преодолеть растерянность. — А вам?

Тут Ростовцев спохватился, что задал бестактный вопрос. Но гостья, казалось, не обратила на это внимания.

— Двадцать… три… почти… Вы не простой человек, господин Ростовцев, раз плывете в первом классе на таком корабле? — продолжила она.

— Это не совсем так. Я обычный судейский крючок, даже без диплома. Не закончил, знаете ли, по обстоятельствам, — добавил он, словно извиняясь.

— Ах, вот как!

Повисла пауза.

— Простите, я сейчас запру дверь, — пробормотал он.

Еще не хватало, чтобы сюда сейчас сунулся Макартур или Жадовский.

— Да, конечно… — шепотом молвила гостья.

А потом принялась тихо, сбивчиво рассказывать…

Была она единственным поздним ребенком в небогатой семье обрусевших московских немцев. Отец Елены, гимназический учитель-латинист, жил вдовцом — матушку ее унесла чахотка, когда Елене было шесть лет. А в двенадцать она осталась без отца — того хватил удар прямо на уроке. Воспитывала ее двоюродная сестра отца, старая дева-курсистка. Затем жизнь, казалось, повернулась к ней лицом. Когда ей исполнилось восемнадцать, на благотворительном балу она познакомилась с молодым бельгийским коммерсантом Мишелем Кноррингом. Тот возил в Россию шоколад и какао из Конго. Сыграли свадьбу. Больше всего радовалась даже не Елена, хоть и со всем восторгом юной души влюбившаяся в элегантного иностранца, а тетка, чье здоровье к тому времени пошатнулось, и она хотела увидеть будущее единственного родного человека обеспеченным.

Мсье Мишель увез молодую жену на родину…

И на этом счастье и кончилось.

Супруг оказался домашним тираном и бешено, не по-немецки ревнивым, к тому же скупым воистину как Шекспировский Шейлок. Одержимый желанием стяжать богатство, он пускался в сомнительные затеи, быстро съевшие и без того невеликий капитал. Ее маленькое приданное и даже кольцо с бриллиантом, присланное из Америки тетушкой Мишеля, — все ушло в аферы и махинации. После двух лет брака, не увенчавшегося рождением детей, она была готова бежать, куда глаза глядят, но как оказалось, это было лишь началом. Состояние катастрофически таяло, а ворох неоплаченных счетов рос. В доме появились новые знакомые мужа. Их он представлял как коммерсантов, но при взгляде на них Елена нередко ощущала безотчетный испуг. И вот супруг затеял очередную аферу и влез в долги, а отдавать было нечем… И тогда один из новых его компаньонов, некий Ван Фельден, темный и нечистоплотный делец потребовал у Кнорринга молодую жену в уплату процентов…

— То есть, как? — невольно вырвалось у Юрия.

(Слышать он про такое слышал — уголовные проигрывали в карты своих веселых девок, а купцы — любовниц, но законную жену?! В просвещенных Европах?!)

Елена всхлипнула.

Как-то под вечер ее муж явился в компании Фельдена, пьяный и рыдающий.

— Вы, мадам, поедете со мной, — глядя на нее масляно блестевшими глазами, сообщил с улыбкой Ван Фельден.

«Хелен, прости! Прости!» — пьяно бормотал супруг вслед, пока его компаньон уводил совершенно впавшую в прострацию Елену.

В гостинице Ван Фельден повалил ее на кровать, хрипло дыша и срывая с нее одежду.

И тогда девушка вырвалась и, изо всех сил стукнув насильника канделябром, убежала.

Вернувшись домой, она застала мужа уже остывающим. Тот выстрелил себе в висок, а в передней на столике лежала повестка в суд по делу о банкротстве.

Дальнейшие несколько дней пролетели как в каком-то полусне. Вагоны, дешевые гостиницы, ощущение подступающего безумия…

Пришла она в себя только в Шербуре, и первое, что увидела, был входящий в гавань «Титаник».

И бедняжка снова зарыдала.

— Вот, все что у меня есть, — она сунула руку в карман платья и вытащила маленький кошелек из тисненой кожи.

Был он довольно тощ, и при движении руки в нем сиротливо звякнуло несколько монет.

— Десять фунтов всего… Все, что осталось… Немного, правда? — голос ее дрогнул и Юрий только сейчас понял, что та держится лишь последним отчаянным напряжением сил.

Пересохшими губами девушка что-то слабо и еле слышно шептала. Сыщик наклонился и приблизил ухо к ее губам.

— Юрий, я должна вам сказать… Тебе сказать…

Она расплакалась, а потом вдруг прижалась к нему и принялась исступленно целовать.

— Люби меня… — прошептала она сквозь слезы. — Я хочу этого… Мне это нужно…

«Что за?.. Я не могу!.. Я не должен!!»

Но руки девушки уже лишили его воли: они скользнули по его спине и плечам, как по волшебству стянув с него рубашку. Сама Елена меж тем сбрасывала с себя одежды, пока на ней не осталось ничего.

Вот она перебросила через плечо платье, одним махом скинула нижнюю юбку и чулки с подвязками.

«Господи! Да что же я делаю?! Что за наваждение?..» — спросил сам себя стряпчий, да и замер, покорившись судьбе окончательно…

…Потом они тихо лежали рядом. Ростовцев смотрел в потолок. Елена рядом свернулась клубочком. Голова девушки расположилась у Юрия на плече, и он молчаливо наслаждался ощущением ее присутствия, легкостью тела, шелком волос на своей щеке.

Труп барона, страх мистера Смита и мистера Исмея и все прочее могли подождать.

Он и сам не заметил, как погрузился в сон…

Проснулся Юрий так же внезапно, как и заснул.

В каюте стояла тишина.

Елена лежала неподвижно, натянув одеяло до самой шеи.

Девушка медленно подняла густые ресницы, ее сапфировые цвета глаза были слегка затуманены.

— Вы, наверное, сочли, что я шлюха, раз легла в первый же день знакомства в постель к мужчине? Я прошу вас, поймите… У меня нет во всем мире ни одного человека, к которому бы я могла обратиться в эту минуту муки и страданий. Я еду к тетке мужа, от которого уже полгода не имею известий. Я даже не уверена, жива ли она? Что ждет меня в чужой стране? Помогите мне, господин Ростовцев… Юрий… — прошептала Елена. — У меня нет ничего, кроме себя самой… моего тела… Я же прошу так немного… До Нью-Йорка приютите меня в этой каюте, дальше я сама… Я смогу сойти с корабля незаметно… надеюсь. А если меня найдут сейчас, то наверняка вернут обратно… — собравшись с силами, вымолвила она еле слышно.

Юрий молча погладил ее по голове.

Он знал, что может ждать одинокую девушку в трущобах любого цивилизованного города, в лабиринтах сомнительных гостиниц и притонов. Что могут сделать с одинокой беззащитной молодой женщиной портовые грузчики, матросы или пьяные докеры. Над ней легко надругаются, а потом убьют, сбросив тело ночью с причала с камнем на шее… Или еще что-то…

Знал он это не из газет и даже не из полицейских отчетов.

В его практике был случай…

Тогда он разбирал дело мошенников из «Эмиритальных касс „Блаженный покой“», обиравших одиноких стариков, желавших обеспечить себе достойное погребение. Следом за жуликами Юрий отправился в Одессу и там через старого знакомого по Сибири заодно подрядился отыскать двух юных беглецов — гимназистку старшего класса, дочь греческого купца, и её сверстника — сына комиссионера-еврея.

Парочка, как у Шекспира, полюбила друг друга со всем пылом юности (и отсутствием мозгов) и до времени сделалась четой — без обрядов и благословений. А поскольку семьи были решительно против, молодые решили в духе дурацких романов бежать. Само собой, прихватив наличность из родительской кассы — девушка одиннадцать тысяч, а гимназист — тринадцать.

И…

И все…

Думали ли юные создания начать новую жизнь с деньгами вдали от непреклонной родни и законов враждующих религий и племен, или просто желали пересидеть грозу, а затем пасть в ноги родителям, Ростовцев не знал, да и не важно это.

Но напрасно родители ждали возвращения блудных детей или хотя бы весточки, обещая негодникам то адские кары, то все простить. Юнец и дева как в воду канули. Сыскное отделение тоже ничего не добилось…

Юрий искал два месяца, но дальше того, что молодого господина, похожего на разыскиваемого Лазаря Ройзмана, видели на Молдаванке в кабачке, где бывают контрабандисты, не продвинулся. На этом все и кончилось.

Девушку нашли случайно спустя без малого год в стамбульском борделе — сломленную больную, опустившуюся, пристрастившуюся к опию и гашишу… Она все же нашла в себе силы передать письмо в русское посольство. Сколько денег потратили родители несчастной, чтобы дело не получило огласки, один Бог знает. Уже в Одессе, как написал знакомый, она рассказала, что случилось с ее возлюбленным — турки подрядившиеся переправить их в Стамбул, зарезали парня еще в море, перед этим гнусно надругавшись. И только потом взялись за рыдающую девушку…

— А есть еще мсье Ван Фельден… Он уже, наверное, ищет меня… — сказала Елена. — Если вы мне не поможете, то, наверное, лучше будет сразу прыгнуть в океан и утонуть… — закончила она.

На ресницах дрожали слезы.

Юрий молча обнял ее. И сам не заметил, как вновь задремал, держа ее в объятиях…

…Сигнал к завтраку отвлек его от воспоминаний… И Юрий заспешил в столовую, по-прежнему пребывая в раздумьях, как ему выйти из того положения, в котором он оказался.

«И отчего же, чёрт побери, я не взял билет на германские лайнеры, как вначале собирался?..»

Воля Атона

Черная Земля, столица — Ахетатон, 16-й год правления Эхнатона.

«Вот и кончена жизнь!», — подумала Нефрет, сердце которой сжималось от обиды и боли.

Прошло всего полтора десятка лет с того времени, когда весь мир лежал у ее ног. Самое дорогое осталось для нее далеко, очень далеко, в детстве, когда все кругом было напоено солнцем, светом и теплом. Как она любила смотреть на Хапи, несущий свои воды от неведомых истоков к Великому Зеленому морю. Она вспомнила смех подруг, сладкие финики, пьянящий запах цветов лотоса…

Их было так много в ее покоях. Каждое утро слуги ставили в огромные вазы новые букеты лотоса. Эти цветы вплетались в прически, и ими же украшались стены покоев. С того времени запах лотоса всегда напоминал Нефрет об утренней свежести и бесконечном счастье.

Счастье, ушедшем навсегда. Навсегда??

…Лучи утреннего солнца золотили комнату, бросали отсветы на стены, скользили по лазуритовым серьгам-скарабеям уже не юной но все еще красивой женщины, на усталое и измученное, но по прежнему прекрасное лицо. Она сидела, склонив голову, увенчанную синей короной с золотыми кобрами, и бессильно уронив на колени руки. Нефертити ждала гонца — тот должен был привезти ей ответ от фараона, который определит ее судьбу. Царица Та-Кемет уже провела много дней в томительном ожидании и все яснее начинала осознавать, что ответ ее господина вряд ли будет благосклонным. Зловещие предчувствия камнем давят на плечи…

В любое время может явиться посланник. Кто он будет? Вельможа, трясущий объемистым животом в осознании своей солидности и важности миссии? Надушенный благовониями евнух? Мальчишка — писец — преисполненный гордости что ему доверено донести волю живого бога до отвергнутой женщины? Дворцовый раб — ему, жалкому невольнику, выпадет миссия стать вестником падения царицы? Или грубый — еле говорящий на языке Черной Земли наемник-ливиец — вроде того что стоит у ворот опираясь на длинное копье?

Нефрет всхлипнула — она вдруг вспомнила как на ее глазах такие же воины-иноземцы убивали священных кошек храма Баст — когда ее супруг объявил что нет богов кроме Атона-Солнца на небе и его — Эхнатона — на земле. Как, смеясь, накалывали на копья кричащих от боли и ужаса бедняжек — каких еще вчера никто бы не посмел и пальцем тронуть! По три-четыре извивающихся в агонии тельца на острие… Что им — дикарям с их дикарскими божками древние боги святой страны? И что им царица — прикажут — и ее ждет такой же удар копья! Нефертити закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Тяжелой безнадежностью захлестнуло сердце. Жизнь кончена, сколько бы лет не жило и дышало это тело.

Опальная владычица не будет видеть своих дочерей, может быть только украдкой, издали… Ей — гордой Нефрет — владычице с чистой кровью богов в жилах, придется изо дня в день смотреть, как чувствует себя полновластной хозяйкой во дворце эта отвратительная распутная грязнокровка, неведомыми чарами прельстившая ее супруга. А как вытерпеть, что ее дорогие девочки, наследницы царского рода, прислуживают за столом этой самозванке, как сможет она спокойно наблюдать их склонившиеся в поклоне царственные головки?

Она не сумеет этого вынести. Лучше пусть судьба пошлёт ей скорую смерть!

…Сколько себя помнит Нефертити, Владыка Верхнего и Нижнего царства — Жизнь-Здоровье-Сила — Аменхотеп всегда с восхищением смотрел на ее тонкие руки и изящную шею. Казалось, взгляд царевича устремлен в неведомую даль, куда нет доступа смертным! Нефрет привыкла к неземному взгляду и к тому теплому спокойствию, которое дает постоянство. Это было так естественно: они всегда рядом, всегда вместе, такие разные и столь необходимые друг другу. А потом супруг ее явил себя с совсем другой стороны…

День обнародования «великого повеления» стал днем скорби и печали для обеих земель древнего царства. Нефертити хорошо помнит, с каким непроницаемым лицом сидел на троне в то утро супруг, прижимая к груди священный жезл, каким раскатистым эхом разносилось в звенящей тишине каждое слово «сына Солнца» по всей державе. Она помнит немой ужас кормилицы, растерянные взгляды дочерей и внезапно закравшуюся в сердце тревогу. А потом она услышала слова невероятного, невозможного указа — которым Аменхотеп провозглашал единственным богом Атона — всетворящий, дарующий жизнь и смерть солнечный диск, а себя — его сыном, наделенным властью бога-отца. Весь остальной пантеон богов Черной земли предавался забвению. Неповиновение каралось смертью. Вот тогда-то Аменхотеп, отрекшись от своего славного рода и имени, и стал Эхнатоном.

Храмы великих богов и богинь от границ Нубии до топей Дельты превращались в руины, среди которых завывали шакалы и рыскали прожорливые гиены. По царскому указу даже в самые отдаленные уголки страны к древним храмам снаряжались отряды карателей. Терзая зубилом и молотом священные камни, посланцы фараона уничтожали письмена, славящие опальных богов, и разбивали их статуи. Убивали и священных животных — ибисов Тота, крокодилов Ра, быков Хнума и кошек Баст… Убивали и тут же съедали их наскоро изжареннуцю на кострах плоть — что негры, ливийцы и «люди моря» — каких считали дикарями даже ливийцы; что рожденные в Черной Земле — словно мстя священным тварям за прежний трепет.

Немыслимо было перечить фараону: в те дни даже стены хижин простолюдинов имели уши. Никто не мог поручиться, что завтра к его дверям не придет конвой. Вероотступникам самое меньшее отрезали носы и били плетьми. Могущественные фавориты, еще вчера упивавшиеся властью и богатством, сегодня взирали пустыми от ужаса глазами на царя-бога. Придворные и вельможи спешно меняли имена, называя себя в честь всемогущего Атона. Нефрет же получила в дар от любимого супруга имя Нефр-Нефру-Атон.

Строительство новой столицы продвигалось быстро: тысячи рабов и простолюдинов согнали сюда со всех подвластных земель, работа не прекращалась ни днем, ни ночью.

И вот через два года в Град Атона вместе с Эхнатоном въехала на золотой колеснице Нефрет. Размах и красота ошеломили ее — и забылись ужасы богоборчества и страх что разгневаются Девять Владык и сонм богов помладше…

Но еще до того Нефертити отбросила сомнения и полностью поддержала мужа и стала не менее убеждённой сторонницей новой религии, чем сам Эхнатон. В Гемпаатоне и Хутбенбене — больших храмах бога Атона в Фивах ей возносили молитвы; ни одно из храмовых действ не могло происходить без неё, залога плодородия и процветания всей страны. «Она проводит Атона на покой сладостным голосом и прекрасными руками с систрами, — говорили о ней льстивые надписи, — при звуке голоса её ликуют все». В то время щедр и великодушен был Эхнатон. Его жестокое сердце будто бы мягчилось… Привлеченные щедрыми посулами, отовсюду в Ахетатон спешили скульпторы, зодчие и живописцы — строили великолепные усадьбы и божницы, расписывали стены домов и гробниц яркими фресками.

Легко было в те дни на душе у Нефертити. Любовь фараона горела жарким незатухающим пламенем. Он осыпал жену пышными дарами: усадьбы, обширные виноградники, сады, зернохранилища и пивоварни. Велел построить для Нефрет личный флот и каждый корабль увенчать изображением ее прекрасной головки. А чтобы его возлюбленная была самой богатой царицей в мире, отдал Эхнатон в ее распоряжение треть казны.

Из уст в уста передавались легенды о богатстве и красоте царицы. Вся страна пела в ее честь гимны, именовали повсеместно «повелительницей всех женщин», «божественной, женой великой царевой, возлюбленной его». Ни властная Тия, обласканная Аменхотепом, ни мудрая Хатшепсут не достигли такого величия. Высоко вознесла воля фараона прекрасную Нефрет, и неслась она ввысь на крыльях его любви, не зная, что придется падать так, как не падала ни одна владычица черной земли Та-Кем… Беда пришла с той стороны, откуда её не ждали. Шесть дочерей родила Нефертити, а долгожданного сына всё не было. А боги (то есть бог Атон конечно) мог забрать к себе фараона в любой момент, и государство тогда останется без наследника.

Тут то и подняли голову завистники и враги несчастной царицы.

Нашлись доброхоты, познакомившие Эхнатона с прекрасной юной наложницей именем Киа.

Когда та появилась при дворе, Нефрет теперь и не вспомнит. Только поразила она царицу бешеным разлетом черных бровей, жгучей красотой и диким блеском настороженных глаз. И хоть и была она чужда темной страсти, что питают иные женщины к себе подобным — все же на миг подумала, что неплохо быть мужчиной и овладеть такой красоткой. И назавтра забыла о смуглой дикарке. Да и разве был у Нефрет повод беспокоиться?! Сколько их было — звонкоголосых певиц, гибких танцовщиц, утончённых дочерей знатнейших вельмож и привезенных с военной добычей дикарок. Но все эти женщины были вроде пиршественной песни: споешь ее, разгоряченный дурманом ячменного пива, и к утру забудешь. Она же — жена и царица — мелодия, которую сердце Эхнатона поет вечно.

А Киа как коварная хищница, словно выжидала своего часа. Мягкой кошачьей поступью подкралась она к стонущей груди фараона и похитила его сердце. Чем приворожила, чем привязала она его? Только все реже посещал супруг покои Нефрет. Теперь в почете была Киа. Все жаркие дни и темные ночи проводил Эхнатон с необузданной девкой. Не Нефертити, а строптивую полукровку осыпал теперь властитель пышными дарами. А Киа была в самом расцвете полнокровной чувственной красоты. Ей великий фараон теперь отдал тело и душу, а если бы мог, то положил бы к ее ногам и звездное небо, и священный Хапи. Своей дикой жгучей любовью эта дерзкая тварь испепелила счастье Нефертити: бессильна была Великая Царица Верхнего и Нижнего Египта противостоять столь огненному чувству.

И тогда Эхнатон вознес Киа выше венценосной Нефрет, сделав ее «Младшим Великим Домом — сыном Гора» — сыном а не дочерью!

Он разделил с ней власть и отдал в руки полукровки древний трон великих правителей Египта. Если Нефертити была царицей, то Киа стала царем. Не царицей а царем — почти равным фараону.

У царицы перехватило дыхание… Что же теперь ее ждет?

Прикажет ли божественный супруг удалиться из столицы и провести остаток жизни в глухом селении, вдали от детей и близких? И тогда опальная и забытая, она быстро состарится от горя и безысходности: жаркий ветер пустыни — дома Сета (уж Красноглазому никакие запреты не страшны — ибо как гласят легенды он был еще до Девятки — и не зря его тотем украшал жезлы и короны древних царей-Скорпионов) иссушит и покроет глубокими морщинами утонченное лицо, время разъест нежное стройное тело. И однажды, она навеки уснет на своем холодном ложе. Тогда ее, высохшую и выпитую страданием, распотрошат провинциальные неумелые бальзамировщики, пропитают обветшавшую мертвую плоть солью и содой вместо древних бальзамов царских погребений и, небрежно бросив на грудь букет васильков, положат в каменный саркофаг. Жрецы прочитают ей напутствие в Страну Мертвых, замуруют вход выдолбленной наспех в скале гробницы и забудут о ней навсегда. Так закончит свой земной путь величайшая и некогда самая могущественная из всех цариц…

А может, ей, как тысячам несчастных, посмевших быть неугодными всесильному фараону, суждено принять смерть?

Что старые боги, что Атон — в коего она уверовала со всей силой (ибо как не верить в бога в коего верит муж?) не говорили с ней. Вот и сейчас высшие силы молчат, не желая подсказать своей верной дочери, что и как делать. Вот разве что спросить обо всем этом «Черную гладь»? В памяти ожило отрочество — рассказ ее наставника — старого уже сморщенного мудреца-Мекнеса — верховного жреца Тота, его Начальника Мастеров[4].

Вот он, рассеянно теребя в руках ритуальный парик, ведет рассказ — как будучи еще молодым был отправлен дедом Нефрет вместе с людьми фенеху в далекий, очень далекий Таршиш[5], чтобы узнать пути какими в страны Великого Зеленого моря приходит олово — и нельзя ли купить его подешевле. Ну и заодно узнать о мире больше (Тогда еще, — вздохнул старик, тяга к знаниям была свойственна жрецам — а ныне папирусы содержащие мудрость веков потихоньку истлевают в хранилищах — а жрецы лишь твердят обряды и магические формулы — думая что вызубренные слова а не истинное знание что-то значат). Плавание было не очень удачным и тайны морских дорог так и остались тайнами для сынов Черной Земли — хотя необычная страна и город управлявшийся Сынами Океана — таков был титул царей Таршиша — вызвали у него большой интерес. И вот в ожидании пока корабли пойдут назад, он со спутниками прогуливался по берегу у столпов Мелькарта: так жители Тира и Сидона называют место, где Великая Зелень впадает в бескрайнее Западное море. И наткнулся на выброшенную морем ладью. Размером она была примерно такой же как Ладья Вечности — на коей совершают свое торжественное плавание по Хапи владыки Верхнего и Нижнего царств. Но была она выдолблена из ствола огромного дерева — а не сбита из досок как Ладья, или корабли финеху. И мачта была сломана — хотя парус уцелел — рваный и истлевший. В ней не было живых — лишь дюжина трупов истощенных смуглых и скуластых людей. Сопровождавший их моряк с корабля финикийцев, родом экеуша или туруша[6], предположил что лодку унесло штормом от берега далеко в море, и те умерли от голода и жажды…

Правда, было непонятно — откуда их могло принести? На огромном южном материке — в восходном углу коего расположилась Та-Кем живут черные и коричневые люди. В северных землях — белокожие и светловолосые. Есть вроде бы очень далеко за страной ашшуров[7] и Баб-Илу[8], и даже за землей Бха-Рати — изобилующей золотом и слонами, и за тамошними горами страна где живут желтокожие и скуластые, лицами подобные кошкам. Может быть — если правда что, как говорят тайные свитки Тота — мир сотворен круглым как яблоко до их земли можно добраться через великое Западное море? И они не так далеки?

— Потом я расспрашивал у жителей Таршиша. Старые корабельщики, — журчала речь Начальника Мастеров — говорили, что море Тоталь как еще говорят — приносит много загадок.

Когда они ходят к островам олова, то в море встречаются стволы неизвестных деревьев и ветви с незнакомыми плодами — иные даже не очень сгнившие, и орехи какого то странного дерева с терпким питьем внутри. Говорят, встречались в открытом море и лодки с людьми, каких никто до того — но мертвыми…

…Спутники советовали Мекнесу столкнуть лодку в волны — отдав духам моря то что они уже взяли. Но он, однако, как слуга бога письма и учености внимательно изучил тела и ладью — хотя трупы уже начали пованивать…

(«Словно храмовые пруды где живут звери Себека»[9], — пошутил он тогда с легкой улыбкой).

Он взял из лодки несколько ожерелий из цветных раковин и камней, в одно из них были вплетены маленькие золотые самородки; кувшин с цветным рисунком, топорики шлифованного камня… Взял также уцелевшую в мешке из лыка пригоршню странного зерна, похожего на мелкие желтые лошадиные зубы — думая его посадить (увы, видимо морская вода повредила его и оно не взошло). И это зеркало — рука одного из мертвецов тянулась к нему в последнем жесте — словно бы он хотел увидеть в нем путь к спасению. Он изучал его долгие годы и в конце концов понял, что предмет и в самом деле необычный и может показать грядущее.

Она спросила у Мекнеса — смотрел ли он в зеркало. И тот вдруг горько разрыдался — сказав что, «Черная гладь» (так он его называл) провозвестила немыслимые беды для государства. Смену династии или что-то в этом роде. Но ничего толком не сказал, а через четверть луны внезапно умер — впрочем, ведь он был уже стар…

А зеркало, согласно его воле, отослали в сокровищницу храма бога Ра, что в Иуну. Оттуда она зачем-то вытребовала его, когда старых богов отменили — может в память о наставнике. И вот теперь — может оно даст ей шанс?

С опаской покосилась на темный каменный круг. Вопросить жутковатое зеркало или нет? Для ритуала как говорил Мекнес понадобится привязка «Черной глади» к вопрошающему. Всего несколько капель крови. Боязно. Знать наверняка свою судьбу — это тяжкое бремя. Все время будет терзать искушение каким-либо образом переделать её, предотвратить напасти и несчастья. А ведь нельзя, можно натворить еще больших бед. Рука все-таки потянулась к маленькому кинжалу — подарку мужа. Всего пару капель крови…

* * *

С того дня Нефрет вдруг перестала тосковать — чему-то улыбаясь иногда. Вельможи дивились этой перемене — ведь, казалось бы, царствованию Нефертити пришёл конец — а она не печалиться. Но вскоре все удивились еще больше…

Киа была снова возвращена в гарем. О «младшем царе» словно и забыли.

Нефертити и Эхнатон вновь сидели на троне вместе и никто не дерзал предлагать фараону наложниц. А когда льстецы поздравляли её избавлением от соперницы. Нефрет высокомерно молчала или говорила коротко: «Такова была воля Атона». Однако счастье было недолгим.

Не пройдет и двух лет, как умрет Эхнатон. Трон унаследовал Сменхкар — племянник царицы, муж первой дочери. Вскоре Сменхкар умер и престол занял Тутанхатон, быстро сменивший свое имя на Тутанхамона — другой родич, женившийся на другой дочери фараона. Страна понемногу забывала бога Атона, внедренного Эхнатоном, снова поклоняясь Амону-Ра. Снова ожили храмы Тота и Нейт с Хнумом, а кошки Баст могли гулять, где вздумается — от чего стало больше зерна в амбарах, ибо сократились числом крысы и мыши. Столицей вновь стали Фивы, Нефертити же до последнего своего часа жила в Ахетатоне — столице Эхнатона, которая строилась на ее глазах. Нефертити умерла в почти пустом городе. Ее торжественно похоронили, как она и просила, в гробнице рядом с Эхнатоном.

Имя мятежного фараона вскоре будет проклято, почти все его портреты и статуи уничтожат, память о нем предадут забвению. О некогда божественном «сыне Атона» станут говорить не иначе, как о «враге из Ахетатона».

Память о Киа мстительные потомки Нефрет также постараются уничтожить — её лишат даже собственного гроба.

Вспоминали и о зеркале — мол, царица увидела в темной глади зеркала свою собственную судьбу и участь супруга. Но вскоре об этом перестали говорить и «Черная гладь» сгинула в недрах дворцовой сокровищницы — до времени…

Глава 5

Завтрак на «Титанике» можно было без преувеличения назвать королевской трапезой. Как гласили пояснения в меню, именовался он «эдвардианским», ибо именно так любил завтракать недавно скончавшийся король Англии и император Индии Эдуард VII. Как смог убедиться Юрий, монарх четверти мира обычно на завтрак вкушал прозаическую треску, после нее мясо, жареное на гриле — стейки и охотничьи колбаски, яйца и напоследок — цыпленка на вертеле. Сам Ростовцев, несмотря на бессонную ночь и пережитые волнения, оказался неспособен поглотить такую гору пищи. А вот окружающие: и субтильные мисс, и упитанные красноносые джентльмены, и почтенные старцы, знай себе, уминали за обе щеки истекающее аппетитным соком мясо да запивали столовыми винами девяти, согласно меню, марок.

Впрочем, не все — сидевший за соседним столом в компании желчного сухопарого старика мальчик лет десяти страдальчески отворачивался от трески и канючил у деда, нельзя ли ему каши?

— Не капризничайте, Джерри! — строго цедил старик. — Вам следует радоваться, что мы можем так прекрасно питаться на этом великолепном корабле! Когда я был младше вас, а было это в одна тысяча восемьсот сорок восьмом году, пересекал океан на лучшем корабле того времени, «Британии», судне знаменитой «Кунард Лайн». Так вот, там ресторан напоминал здоровенный низкий гроб с маленькими окошечками, а лучшей пищей была переваренная баранья нога да скверно пахнущий десерт из яблок, винограда и подгнивших апельсинов! А каюта… Проще было жирафа усадить в цветочную корзину, чем человеку в ней устроиться. Не капризничайте, вы, в конце концов, джентльмен!

Сцена так заинтересовала Ростовцева, что, перехватив пробегающего официанта, он осведомился:

— Любезнейший, не знаете ли вы, кто сидит за соседним столиком?

— Знаю, мистер! — заговорщическим полушепотом ответил тот. — Этот старый господин с кучей денег, лорд Роджер Фаунтлерой-старший, везет внука в Америку к матери. Вредный старик, всегда распоряжается так, как будто мы индусы какие-то, и не дает чаевых!

За соседним столом слева две чопорные дамы, по виду старые девы, громко обсуждали кулинарные дела.

— Мой новый повар, — жаловалась одна, — совершенно бестолковый. Приходит и спрашивает: «Скажите, мисс Сэвидж, а вот когда мы готовим для гостей тарталетки с икрой на итальянском хлебе, какое масло лучше брать: голландское или французское?»

— Простите, милочка, но это смотря о какой икре идет речь? — ответила вторая, в чрезмерно смелом для ее возраста платье. — Если вы об иранской осетровой, то к ней, наверное, может подойти эльзасское фермерское масло и, конечно, не помешают аркашонские устрицы, без них как-то простовато! Если же говорить о русской белужьей икре, особенно о «golden caviar»[10], то о каком итальянском хлебе вообще может идти речь? Надеюсь, ваш повар не кладёт «golden caviar» на итальянский хлеб? Впрочем, в наше время все может быть. Теперь в некоторых ресторанах даже подают белужью икру на серебре. Икра на серебре — это же полная бессмыслица!..

Пока те или другие сильные мира сего изучали карту меню и потягивали аперитивы, элегантно одетые официанты неслышно скользили от стола к столу, разнося блюда на коричнево-бирюзовых тарелках с эмблемой «Уайт Стар Лайн».

Юрий проталкивал в себя цыпленка, при этом не забывая зорко примечать окружающее. Ведь это был первый случай, когда он имел дело с миром настоящих хозяев жизни, замкнутым в себе, истинных господ перед которыми меркнет блеск старых аристократов и даже монарших корон (и у которых те самые монархи в долгах как в шелках).

Ростовцева жизнь не единожды сталкивала и с крупными промышленниками, и с воротилами-миллионщиками, и с банкирами. Но те буржуа, как он теперь понимал, стояли не на самой верхней ступени общественной лестницы, и среди этих людей смотрелись бы, пожалуй, как счетоводы или приказчики в собрании купцов первой гильдии.

Эти люди не сидели в своих конторах помногу часов и не проводили дни на бирже, до хрипоты срывая голос выкриками: «Покупаю! Продаю!», лихорадочно сбрасывая растущие ценные бумаги и столь же жадно скупая падающие, чтобы через час или день так же избавиться он них. Нет, тут были птицы иного полета, не доморощенные российские Титы Титычи!

Они переезжали из одного роскошного отеля в другой, путешествовали на собственных яхтах и личных экстренных поездах, и вот так, за сигарой и бокалом шампанского, решали судьбы миллионов и запросто обсуждали сделки, суммы которых превышали бюджет иного государства.

Тем не менее, если верить мистеру Исмею, весьма вероятно, что злосчастного барона прикончил кто-то из этих важных господ. Зачем? Ответить на этот вопрос значило найти убийцу.

После завтрака все разошлись по делам.

Дети играли в серсо, мужчины чинно прогуливались, беседуя между собой, как на парижской Эспланде или лондонской Пикадилли, дамы за чашкой кофе обсуждали мужчин, наряды или суфражизм. Все выглядело таким удобным и приятным в этом плавучем городе.

Но Юрий чувствовал себя чужим на этом торжестве ленивой праздности и комфорта. Ему предстояло делать свое дело…

* * *

Лайтоллера он нашел в коридоре палубы «В».

Тот со злым лицом распекал какого-то молодого моряка с одной узкой нашивкой на обшлаге, пока Макартур скромно стоял у стены.

— Но, господин второй помощник! — оправдывался парень. — Я ничего такого не хотел! Я всего лишь собирался успокоить юное создание, она ведь первый раз на корабле…

— Мне не нужны жалобы… определенного рода! — поставил его Лайтоллер на место. — И не думайте, Моуди, что служанки наших пассажиров — это портовые девки. Иная служанка для хозяйки поближе родной дочери! Впрочем, если хотите, ступайте в третий класс: там полно дур, которые восхитятся вашим мундиром!

Дождавшись, пока получивший выволочку от начальства моряк уберётся, Юрий поприветствовал старпома.

— Тут есть место, где мы можем поговорить без свидетелей? — сразу взял он быка за рога.

— Каюта дежурных стюардов, — кивнул Макартур. — Там вас никто не потревожит.

— Ну, давайте, ведите в эту вашу лакейскую…

«Лакейская» вырвалось у него машинально, как бы между делом, но стюард, видимо, не воспринял это как обиду.

Местная «лакейская» была размером меньше вагонного купе, и выглядела, как ей и полагалось, скромно, но чисто.

Узкая койка с клеенчатой обивкой, столик у иллюминатора, табурет и медная раковина в углу. Правда, у раковины стояла почти пустая бутылка от «Macallan».

Юрий невольно улыбнулся. Вряд ли местные обитатели купили дорогое виски на свои деньги. Скорее по давнему обыкновению прислуги допивают за господами то, что те уже не в силах вылакать.

Лайтоллер сел на табурет, а Ростовцев примостился на койке. Кивок старшего помощника, и Макартур, чуть склонив голову, вышел в коридор.

— Итак, то, что вы просили, — проговорил между тем Лайтоллер. — Для начала вот вам список русских, пребывающих на борту «Титаника». Мистер Майкл постарался.

Юрий пробежал глазами угловатые рукописные строчки выписки из судовой роли, начертанные четким почерком бывшего офицера, и невольно приподнял брови.

Черт, а и много же русских подданных ищет счастье вдалеке от родной земли! Не ожидал, признаться…

Третий класс — почти две дюжины имен, говоривших, что их обладатели, как выражается Святейший Синод, «коснели» в иудейской вере. Чуть меньше чем евреев, как следовало из списка, было финнов — в глазах рябило от всех этих Райно, Вяйно и Якко. Занятно, финнам, вроде, не с чего искать от добра добра. Такой свободы, как у Великого княжества Финляндского, в остальной России не будет еще лет пятьдесят, наверное. Да и живут они зажиточно — не то, что не сравнить с Рязанской или Тамбовской губерниями, а и иным иностранцам не в пример. Уж определенно сильно получше тех же голозадых итальянцев, про болгар или сербов с прочей балканской босотой и не говорим.

А вот вполне русские — Епифан, Гурий, Авенир… Такие имена обычно дают в деревенских семьях. Кого это понесло третьим классом в Америку от родных изб?

Дальше… Ух ты, Евгений Драпкин, Геннадий Слоковский, Михаил Марков, Филимон Мелкевук, Петр Найденов, Михаил Денков, Дмитрий Маренко… и еще три строки убористым почерком. Ниже приписка: «донские казаки».

Целая семья кавказцев Кучиевых. Два армянина. Жемайт из Ковно по фамилии Монтвилло. О, и не просто жемайт, а еще и католический ксендз! И третьим классом? А наши черносотенцы всё плачутся в своих листках, что у католиков денег много, а честные батюшки православные перебиваются с хлеба на квас! (Или патер таким способом борется с грехом гордыни и стяжательства?)

А это что? Раз, два, три, семь… Почти два с лишним десятка малороссийских имен. Ну, эти, наверное, плывут в Канаду, где уже угнездилось немалое число австрийских русинов.

И еще… И еще…

Под номером тридцать два в списке шла некая Бейла Мейер, значившаяся как вдова и подданная императора всероссийского из города Тобольска с сыном семи с половиной лет, который носил имя Мейер Мейер. Что связывало мать и дитя с неприветливым каторжным краем?

Второй класс — три имени. Причем два инженера — Израэль Сергеевич Ниссон, инженер-электрик, двадцати шести лет, и Герман Робертович Регастик, инженер-строитель, тридцати лет, оба из Ревеля. Вместе с ними ехал Самуил Аронович Гринберг пятидесяти двух лет — разумеется, коммерсант.

Первый класс — старый знакомец Бонивур. Дальше, вот диво, два англичанина и при этом русские подданные. Артур Джи, пятидесяти пяти лет, и Эдвард Смит, сорока трех. В конце скромно было приписано: «Ростовцев Георгий Иванович, тридцати трех лет». Добросовестность не изменила старому вояке.

Еще отдельно был вписан швед, некий Карлсон. Эти тут при чем?

— Насчет него у мистера Майкла есть свои соображения, но он обещал изложить их лично, — пояснил офицер.

Ростовцев спрятал список в карман.

— Далее, как вы просили, я побеспокоил господина Уорли из Скотланд-Ярда, разумеется, не сообщив ему, в чем дело.

Помощник капитана вздохнул.

— Согласно его конфиденциальным источникам, на борту «Титаника» находятся девять мошенников разного толка. Один торговец фальшивыми бриллиантами, один специалист по «бронзовым» векселям, один создатель дутых акционерных обществ, представитель большого контрабандного синдиката, орудующего в портах обеих Америк и трое карточных шулеров. Кроме них имеется еще два брачных афериста. Один выдает себя за бельгийского маркиза, второй — за венгерского князя. Но не думаю, что подобные люди нас интересуют.

Сыщик молча кивнул. Жулики такого полета и в самом деле не убивают. Разве что контрабандист… А ведь Нольде вполне мог быть замешан в подобных делишках! Он ведь ушел с флота после какой-то истории, мысленно сделал заметку Юрий.

— Это в первом и втором классе. С третьим, сами понимаете, ничего сказать нельзя, кроме того, что примерно у двух сотен человек документы довольно сомнительного свойства.

Ростовцев понимающе кивнул.

— Дальше по тому, что вы просили… Насчет таинственных исчезновений членов команды, когда приходилось менять их в последний момент… Тут тоже все чисто. За три дня до отхода был нанят новый помощник старшего смазчика. Но тут ничего не попишешь, его предшественник сам поскользнулся на разлитом масле и разбил себе голову, так что пришлось увезти его в больницу.

Еще в последний день было принято трое кочегаров и два штивщика, но их нанимали не вместо кого-то, просто рабочих не хватало, их вообще часто не хватает. Плата маленькая, кормежка скверная, работа тяжелая — многие сходят в первом же порту, особенно на трансатлантических рейсах. Думают, в Новом Свете им медом намазано! — буркнул Лайтоллер. — У нас и сейчас кочегаров некомплект, как я уже говорил, и любой может наняться…

— Кстати, а вообще что насчет экипажа?

— С командой пока что дела похуже… — крякнул старпом. — У нас девять сотен моряков и… прочих. И тут я могу ручаться лишь за тех, кого знаю лично…

И, уловив вопросительный взгляд Ростовцева, пояснил:

— Вы, само собой, не осведомлены, но достаточно любому прощелыге или даже грабителю с большой дороги поступить матросом на перевозящую вино и оливки с бананами шхуну где-нибудь в Бильбао, Палермо или Гаване, и через месяц он сойдет на берег с чистой матросской книжкой, которая вполне сходит за паспорт.

Конечно, компании вроде нашей «Звезды» стараются брать людей с рекомендациями и хорошими послужными списками, но если народу не хватает, особо перебирать не приходится. А еще добавьте, что в команде кого только нет. Ладно, англичане с прочими подданным нашего королевства, ну, норвежцы тоже, эти по бедности толпами в моря издавна ходили. А так кого только нет! — сокрушенно повторил он. — Почти со всей Европы, и это еще мало! Три испанки среди горничных. И даже из Аргентины и Бразилии парни имеются. Кубинец есть один, точно знаю. Негров вот нет, пассажиры не одобряют. А так воистину всякой твари по паре!

— Прямо команда пиратского судна получается! — невольно вырвалось у Юрия.

— Почему же пиратского? — нешуточно обиделся офицер. — Они ведут себя пока что благонравно и слушаются команд. Хотя вообще вы верно подметили… На «Титаник» набрали людей черт знает откуда. Команда толком не принимала корабль, чуть не треть здесь те, кто вышел в первый рейс, совсем желторотые. Молоко на губах не обсохло, а они, стервецы, уже думают, что им сам черт не брат! Людей снимали с других судов, даже и не думая, что к чему. Одних поваров мы везем шесть десятков! Шестьдесят голов кастрюльных командиров! На моем первом пароходе, «Ричарде», вся команда была меньше! Рейс у нас еще тот, в общем. Кочегаров в обрез, но до черта поваров!

— Коков, — зачем-то поправил Юрий.

Лайтоллер фыркнул.

— Именно что поваров, мистер! Кок — это парень, который готовит на камбузе честную простую стряпню для команды. А здешним пассажирам разные консоме и спаржу делает повар! Вы еще скажите, что стюарды или, упаси Боже, горничные — это моряки! Но ведь господа из правления лучше нас знают морское дело! — раздраженно рассек ладонью воздух помощник капитана. — До смешного дошло, вместо старины Мэрдока сунули зачем-то мистера Уайльда с «Олимпика», Мэрдока поставили на мое место, а мистера Дэвида Блэра вообще выперли и назначили на его пост меня. Убей меня Бог, не пойму, в чем польза, если толком никто не успел освоиться с делами. И вот результат — на борту бардак, каких поискать. Вот хотя бы такое дело: пропал ключ от рундука с биноклями впередсмотрящих и никак не могут найти! Ключами Блэр и заведовал…

— И что, на всем корабле нет ни одного бинокля? — озабоченно бросил Ростовцев.

Лайтоллер покачал головой:

— Только один и есть, у вахтенного офицера. Мистер Смит даже написал запрос в правление, но ему отказали. Компания богата, как бабушка самого морского черта, но денег на пару лишних биноклей не выделила!

«Хваленый британский флот! — мысленно возмутился Юрий. — Владычица морей, и весь сказ! Этак чего доброго сослепу врубимся в какую-нибудь „Бургундию“, греха не оберешься…»

— А все-таки, — вернулся к главной теме сыщик. — Вот, к примеру, если бы кто-то из третьего класса или даже из команды задумал зачем-то расправиться с господином Нольде, он смог бы проникнуть в помещения… м-м-м… чистой публики?

— Но, мистер… — помотал головой Лайтоллер. — Из второго класса, может, и мог бы, но проходы из третьего надежно перекрыты. Там решетки и ключи от них даже не выданы стюардам обслуживающим нижние палубы.

— Ну а, скажем, какими-то другими путями? Через хозяйственные помещения, через всякие люки и вентиляционные шахты?

Офицер страдальчески вздохнул:

— Ну что вам сказать? Я когда только попал на «Титаник» и то научился ориентироваться во всех этих переходах и отсеках только к концу второй недели… Но простой матрос или машинист, скорее всего, бы заблудился, не говоря о том, что проделать это незамеченным очень трудно. Вам, конечно, виднее, вы с преступниками больше дело имели, но еще раз повторю, не думаю, чтобы нашего барона зарезал матрос или там кочегар. Будьте уверены, это определенно кто-то из чистой публики! — решительно закончил мистер Чарльз.

Петербуржец был вынужден согласиться, представив себе нелепую картину…

Замызганный кочегар после вахты вытаскивает из сундучка костюм-тройку и цилиндр, вдевает в петлицу гвоздику, натягивает на мозолистые заскорузлые лапищи лайковые перчатки и, вооружившись самурайским клинком, идет убивать пассажиров первого класса…

— А что, и в самом деле из команды никто никогда не совершает преступлений против пассажиров? — тем не менее, уточнил он.

— Вообще-то на море всякое случается! — мистер Чарльз, похоже, был рад поговорить откровенно с новым человеком. — Но, сэр, поверьте старому моряку: за все время с тех пор, как ступил на палубу, помню лишь один такой случай. На «Ямайке» пьяный коммивояжер обозвал неподобающими словами матушку матроса-итальянца, вовремя не уступившего ему дорогу, и получил за это свайкой в печень. Мы не берем в ум, скажем, бунт на корабле, от чего убереги нас все морские боги! Но давно известно: если пассажира убили или обокрали, ищите другого пассажира. Всякое ведь бывает… Бывает, что после рейса недосчитываются пассажиров, третьего обычно класса, — многозначительно ухмыльнулся офицер. — А бывает их толком и не считают, и что уж там у них происходит, Бог весть. Только слухи, что на иных лайнерах парню, плывущему на нижних палубах, вполне просто не доплыть в пункт назначения. Нож в спину, ржавый колосник к ногам — и за борт. И все дела!

«А, ты как я посмотрю, мистер моряк, видал виды!» — про себя усмехнулся Юрий.

— Скажите, дружище, — вдруг кое о чем вспомнил Ростовцев. — А как насчет тех пассажиров, о которых не знает команда?

— То есть? — поднял Лайтоллер брови.

— Как бы это сказать, незарегистрированный пассажир, который тайно отсиживается где-нибудь в трюме.

— «Зайцы»? — понимающе кивнул Чарльз. — Случается, конечно. Всего-то и нужно дать взятку в пару-тройку фунтов боцману. Бывает так едут веселые девчонки, но там плата… кхм… — он погладил гладко выбритый подбородок, — другая. Да, в самом деле, об этом я и не подумал, мистер Ростофцэфф. Если на борту «заяц», то он вполне мог бы проткнуть барона и даже десяток баронов, если бы ему взбрела в голову такая блажь. Но вот с чего бы это ему было надо? Впрочем, на «Титаник», пожалуй, никто не мог подняться тайно, подходы к нему охраняла еще и портовая полиция…

Юрий кивнул, хотя как минимум один заяц на борту точно имелся.

— Тем не менее, у меня будет еще просьба, — вслух высказался он. — Точнее, две. Во-первых, нет ли у вас в команде доверенного, я имею в виду среди матросов, который бы хорошо знал, что к чему и которого я мог бы поспрашивать на тему обстановки на нижних палубах?

Лайтоллер несколько секунд задумчиво молчал.

— Ну, есть такой. Трюмный старшина Саймон О’Коннери. Мы с ним старые знакомые, так что сошлитесь на меня, если что.

— Второе, мне нужно будет опросить поподробнее стюардов и горничных.

— И стюардесс? А смысл? — удивился мистер Чарльз.

Юрию пришло в голову завернуть что-то глубокомысленное на тему секретов ремесла детектива, но он решил не изображать Великого Детектива из дешевой пьески.

— Понимаете, эти люди, как вы правильно отметили, не совсем моряки, и знают корабль не с точки зрения моряка, а с точки зрения лакея. Они ходят по каютам, все видят, и могли что-то заметить.

— Это верно вы говорите, а прибеднялись, что не сыщик! — улыбнулся Лайтоллер. — Но вы подумали о том, что надо сохранить тайну?

— Элементарно! — пожал плечами Юрий. — Я просто скажу, что пишу книгу о современных моряках. В крайнем случае, под большим секретом будет сказано, что у некоего важного господина или госпожи пропала ценная вещь и ее лучше вернуть.

— Вам виднее… — ясно, что мысль об огласке заставляет Чарльза нервничать. — Есть тут одна особа, Вайолет Джессоп. Попробуйте поговорить с нею, скажите, мол, от меня… Ну и на всякий случай…

В ладонь Ростовцеву лег мельхиоровый диск с полтинник величиной — литой жетон с якорем и звездой — знаком «Уайт стар» и надписью по краю: «Detective service RMS „Titanic“».

— А что, у вас есть еще и корабельные сыщики? — удивился Юрий.

— Нет, в деле сейчас только Скотланд-Ярд, но вы же понимаете… — осклабился Лайтоллер. — Службу эту, по правде сказать, просто не успели создать. Таких жетонов сделали ровно три, и они валялись у капитана просто так. Вот я и подумал, что вам они пригодятся, тем более что с сегодняшней ночи вы состоите некоторым образом нашим сыщиком!

— Жаль, что без штатного жалования! — пошутил Ростовцев.

— Не жалейте! — осклабился Лайтоллер. — Компания «Уайт Стар» изрядно скуповата. Да и вообще судовладельцы не особо щедры к нашему брату моряку. Я вот ушел сюда на сорок фунтов в месяц, это ведь довольно завидный заработок, а до того мне предлагали место капитана сухогруза на Карибских линиях за двадцать фунтов. Зато корабельный шеф-повар получает больше, чем наш судовой инженер и почти столько же, сколько старина Смит, не считая чаевых! — в голосе офицера звучала явная обида.

— Что-то еще? — после короткой паузы осведомился Юрий.

— Как будто нет. Кроме того, что завтра утром сэр Исмей хочет знать первые результаты вашей работы…

— Тогда позвольте откланяться, — поднялся Ростовцев с места. — Не будем терять времени…

* * *

Покинув палубу «В», Юрий отправился на поиски пресловутой мисс Вайолет. Почему он решил начать именно с нее, толком сказать не мог, уж точно пресловутое «чутье» и интуиция тут было не при чем.

Пожалуй, потому что, во-первых, эту ниточку ему дал сам Лайтоллер, а во-вторых, с чего-то ведь надо начинать?

Изучение схемы корабля сегодня после пробуждения не пропало даром. Он довольно быстро проник в те помещения «Титаника», куда пассажирам обычно ходу не было.

Миновав огромную кухню — сейчас большинство поваров ушли отсыпаться, а их помощники с поварятами и посудомоями занимались приведением в приличный вид бокалов и тарелок, и судовую пекарню, где пекари под началом шеф-пекаря занимались выпечкой булочек и свежего хлеба для ужина, он оказался возле жилища горничных или, как их называли на американских судах, стюардесс.

Дортуар, так это помещение называлось официально, находился рядом с турецкими банями, сверкающими нарочитым великолепием, в интерьере которых викторианский стиль смешивался с восточными мотивами. Мозаичные полы, покрытые красно-синей плиткой стены, золоченые орнаменты на потолке, колонны с облицовкой из резного тика…

На поспешный вопрос появившейся у входа в коридор юной девицы: «Что угодно, сэр?» Ростовцев деловито сообщил, что хотел бы побеседовать с мисс Вайолет.

Как и положено вышколенной прислуге, девица не стала задавать лишних вопросов, а исчезла, чтобы почти сразу вернуться в сопровождении плотной темноволосой дамы лет чуть за двадцать пять на вид.

— Вы искали меня? Я Вайолет Джессоп! Надеюсь, у вас нет жалоб?

— Обратиться к вам мне посоветовал господин Лайтоллер. Я русский журналист, буду писать книгу о «Титанике» и хотел бы как можно больше узнать о нашем судне и вообще о современном торговом флоте. Так сказать, со всех сторон, — как по писанному отбарабанил Ростовцев.

— Узнать, значит, со всех сторон? — в глазах мелькнула невеселая усмешка женщины, и в самом деле знающей эту самую жизнь со всех сторон. — Ну, пройдемте! Чарли… то есть мистер Лайтоллер просто так просить не станет!

— Не туда! — остановила она Ростовцева, уже занесшего ногу над комингсом. — Сейчас отсыпается вторая смена стюардесс третьего класса — девушки вымотались, к тому же, извините, после душа они легли не совсем одетыми.

Вслед за госпожой Вайолет он прошел в небольшую кладовую, заваленную стопками простыней, фартуков и полотенец. Кроме них там было еще две горничных. Женщины мило пили чай и о чём-то оживлённо разговаривали.

— О, Вайолет, привет, дорогая, — поприветствовала его спутницу одна из них.

— Констанс, мне нужно тут поговорить с джентльменом. Его прислал второй офицер. Можно вы на секундочку выйдите?

Обе стюардессы быстро и без звука исчезли.

— Так что бы вы хотели узнать?

— Ну… знаете, для начала это несколько необычно — женщины, да еще в таком количестве в экипаже корабля, — Юрий решил зайти издалека.

— Вы насчет того, что женщина на борту к несчастью? — осведомилась госпожа Джессоп и усмехнулась. — И где вы откопали этот старый хлам? Уж лет семьдесят, как на пассажирских судах начали нанимать служанок, да и до того тоже без них не обходились…

Вы, наверное, изучали жизнь по книгам? Не обижайтесь, конечно, но еще моя ирландская матушка рассказывала мне и про Грей О’Мелли, и про наших рыбачек, что ходили с мужьями до самого Ньюфаундленда за треской и кальмарами.

Прадед мой видел, как взорвался «Родней». На том линкоре среди тысячи погибших женщин было почти три сотни. А что творилось на кораблях, которые тащили ссыльных да каторжников в Австралию? Когда из-за дезертирства и цинги на паруса приходилось ставить трюмных жильцов — и женщин, и мужчин без разбора… Ну, да ладно, вы-то, верно, не это хотите спросить?

— Например, меня интересует, как обстоит дело насчет преступлений на пассажирских лайнерах? — поинтересовался Ростовцев как бы между прочим.

— А, это? — голос Вайолет поскучнел. — По всякому обстоит. Могу рассказать про бунт на «Геркулесе», когда от взбесившихся кочегаров нам пришлось забаррикадироваться в форпике. Знали, сволочи, что если тронут пассажирок, особенно из первого класса, болтаться им в петле. А простых девушек не жалко, кому да них есть дело?

— Вот как? — искренне изумился стряпчий. — Признаться, не слышал про такое…

— Понятное дело, об этом газеты не так часто пишут. Видать, хорошо за молчание платят…

Они помолчали с полминуты.

— А скажите, миссис…

— Мисс… — сухо поправила его госпожа Вайолет.

— Да, простите, мисс Джессоп. Вопрос нескромный, но…

— Бывает ли так, что пассажиры позволяют себе лишнее в отношении горничных? — невесело улыбнулась она, окинув его взглядом умных ирландских глаз.

Юрий лишь кивнул, про себя подумав, что дама не так и проста, как кажется. Или он совсем не умеет скрывать мысли?

— Что тут скажешь! — продолжила Вайолет. — Раньше, когда я начинала работать, с этим было тяжелее. Корабли болтались в Атлантике, бывало, до двух недель, а не все мужчины согласны терпеть так долго. Ну а уж на Индийских и Австралийских линиях, то уж случалось, не знали, куда деваться! Кроме того, многие джентльмены привыкли, что горничная… — Вайолет печально улыбнулась, — это всего лишь горничная.

Опять же, сами знаете, желающих много, а работы мало. Дашь по мо… извините, лицу важному господину, и вылетишь без рекомендаций! И куда идти, в веселый дом? Зависит от капитана, конечно. Есть и сволочи, прошу простить, а есть и те, что за своего человека заступятся… С другой стороны, гинея-другая — это немалые деньги для бедной девушки, — вновь последовала невеселая усмешка.

— А так, чтобы кто-то, скажем, пырнул пассажира, распустившего руки ножом или огрел по голове бутылкой?

— Вы почему спрашиваете? — подозрительно напряглась мисс Вайолет.

— Книгу, говорю, буду писать! — без запинки ответил Юрий.

— Все равно ведь правды не напишете! — в голосе проскользнуло затаенное презрение.

А потом добавила:

— Как-то года четыре назад на «Батавии» был случай. Нашли в собственной каюте труп лорда Бэксхэда-младшего, лейтенанта кавалерии Его Величества. Он, помнится, возвращался в метрополию из Саравака. Голого, как Адам, и с восточным ножом чуть повыше задницы, извините, поясницы!

— Что вы говорите?! — Ростовцев едва удержался, чтобы себя не выдать.

— Что сама видела! — глаза мисс Джессоп раздраженно прищурились. — Знаете, такой кривой азиатский кинжал с волнистым лезвием, тонкий, как бритва, а вот название что ни есть английское, навроде имени. Забыла, уж извините…

— Крис! — машинально подсказал сыщик, ощутив, как вспотели ладони.

— Верно, спасибо. Из собственного багажа покойника! Само собой шум, тревога; капитан дознание назначил, всех допросили по два-три раза, искали, кто там последний был в каюте. Да вот не досчитались горничной Мэри Роджерс. Девчонка совсем, восемнадцать лет. Жених у нее был в Дублине, любила его очень сильно. Ну и подумали, видать, полез под юбку милорд, а она еще и католичка, как и я, если на то пошло… — она запнулась, словно о чем-то вспомнив. Вот и говорю — когда лорд тот к девчонке полез, та схватила нож этот, да и ударила, куда пришлось! А как прочухалась и поняла, что наворотила, решила, мол, чем на виселицу или двадцать лет каторжной тюрьмы, лучше сразу за борт. Только вот… — мисс Вайолет вдруг, как ему показалось, улыбнулась краешком губ. — Говорили потом, будто не утопилась она, а припрятали ее подруги в закутке на нижней палубе, а в первом же порту тайно на берег отправили. Простые люди друг за друга держатся…

— Ну ладно, — кивнул Юрий, вставая. — Спасибо.

— Да не за что! Если у вас найдется еще о чем спросить, заходите в бельевую, там у нас для хороших людей всегда есть чай с ромом и пудингом.

В коридоре он подумал, что хоть в чем-то да не ошибся. Лакеи и в самом деле видят многое, хотя и не всем скажут.

Лакей, лакей…

Черт побери! Конечно же!!

Стряпчий только что не хлопнул себя по лбу.

Вот глупец! Ну, разумеется! Кто может войти в каюту незамеченным, кого впустят и не спросят, кого не увидят, точнее, не заметят важные господа…

Стюарда, разумеется! Идеальный убийца — это стюард! Как он этого сразу не понял?

Уже у выхода на верхнюю палубу его остановила давешняя девчонка.

— Мистер, скажите, вы не хотите посетить турецкие бани? — игриво осведомилась она. — Я Мод Слоукум, массажистка! Если у вас возникнет такое желание, я охотно помогу вам отдохнуть. Массаж очень полезен для здоровья…

Юрий все понял и не удивился и не возмутился, в конце концов, еще римские термы кроме всего прочего были пристанищами разврата.

Он задержался лишь на пять минут в американском баре во втором классе, где купил плоскую бутыль джина и сунул в объемистый внутренний карман клетчатого пиджака.

И явившись в кубрик на палубе «Е», сообщил собравшимся там в количестве двух человек не терпящим возражений тоном:

— Я бы хотел поговорить с мистером Саймоном О’Коннери.

— А вам он зачем, мистер пассажир? — подозрительно осведомился грузноватый немолодой ирландец с венчиком жидких соломенных волос вокруг обветренной лысины и шрамом на правой щеке.

— Меня прислал мистер Чарльз Лайтоллер, сказав, что тот знает все о «Титанике».

— Ну я буду Саймон О’Коннери, — бросил ирландец. — Но насчет того, что знаю все, мистер Чарли слегка преувеличил… Еще что?

— Можно вас угостить, мистер Саймон? — Юрий вытащил бутылку джина. — Если это, конечно, не запрещено!

— О, как отказаться от доброго угощения? — растаял в довольной улыбке мистер О’Коннери. — Джин — это по-нашему! Не коньяк какой за бешеные деньги. Я считаю, коньяки всякие да виски дорогое — это для знати. А простому человеку хлебнуть рому или джину — самое то… Насчет же запрета, это ж только сейчас повелась мода такая. А раньше, еще при моем отце, матросам каждый день по галлону пива выдавали. Оно дольше сохранялось в бочках, да и сытнее воды слегка, — он рассмеялся. — И вообще, главное, чтоб на вахте был трезв, а после — так сам Бог стаканчик грогу или чего покрепче велел пропустить! Ну ладно, — на койке появились две на удивление чистых стопки.

Пока моряк разливал отдающий можжевельником напиток, Юрий лихорадочно обдумывал, что именно он будет спрашивать.

Тут нужно проявлять сугубую осторожность, ибо из сути вопросов можно понять, чего хочет узнать спрашивающий, что он знает, а чего не знает. Вопросы сами по себе бывают ответами на многое. Бывают вопросы, что куда важнее ответов. Надо только уметь слушать их, и не перебивать, и тайное станет явным, а это нам совсем не нужно.

Юрий приготовился уже изложить моряку версию про книгу, когда боцман огорошил его вопросом:

— Слышал я, у кого-то из важных дам украли колье с большим синим камешком из индийских копей за черт-те сколько тысяч фунтов? — с хитрым прищуром выложил он.

— И кто ж вам такое сказал? — со всем возможным удивлением, какое мог изобразить, произнес Ростовцев.

— Ну… парнишка из лифтеров. Моего брата средний сынок. Да это не мое дело, откровенно говоря! Хлебнем?!..

— …Значит, Чарльз вас послал поговорить про дела наши корабельные? — уже через пять минут, чуть захмелев, справился О’Коннери. — Хотите сами увидеть, чем и как живет наш брат-моряк? А вы-то мистера Лайтоллера давно сами знаете?

— Да как сказать… — неопределенно махнул рукой Юрий.

— Я уже скоро чертову дюжину лет, еще с тех пор, когда мы с ним золото мыли на Клондайке… Уж не знаю, чем ему вы приглянулись, но уважить старого знакомого надо! Так чего вы узнать хотите?

— Даже и не знаю, что вам сказать, мистер… — стряпчий изобразил некоторую растерянность.

Как он знал, это нередко подкупает собеседника и располагает к себе.

— Саймон, просто Саймон… А вы не англичанин, как я погляжу.

— Русский… Можно звать меня Джордж.

— Русский, значит? — О’Коннери совсем не казался удивленным. — Значит, о «Титанике» нашем писать будете? Ну, пойдемте, посмотрите да поговорите…

Дальше последовал целый ряд перемещений в полутемных узких коридорах. Не парадных пассажирских, а окрашенных дешевой краской и усаженных заклепками…

Саймон время от времени давал пояснения, но Юрий быстро потерялся в этих бесконечных измерительных, приемных и воздушных трубах, штормовых портиках, льяльных трюмных колодцах, ватервейсах.

Они прошли насквозь всю палубу «Е», поднялись и спустились, затем долго шли палубой «F», которую тоже прошли. И у Ростовцева на миг возникла дикая мысль, что они углубились куда ниже последней, восьмой палубы «G» и даже двойного днища, и теперь идут по некоему потустороннему продолжению «Титаника» — его невидимой стороне в том самом «Зазеркалье», выдуманном гениальным англичанином Кэрроллом.

А потом они оказались в низком, освещенном несколькими лампами помещении среди других людей.

Помещение было невелико, футов двадцать в ширину и чуть больше тридцати в длину. Вполнакала светили лампы, пахло потом, ржавым металлом и почему-то немного керосином.

Заполнявшая его публика по большей части состояла из самых типичных матросов. Вроде бы обычные люди, почти такие же, как на городской улице, но почему-то собранные в одном месте, вызывают некоторую оторопь.

В основном, насколько понял стряпчий, тут были машинисты и кочегары да повара с официантами, хотя мелькнуло и несколько горничных и даже, кажется, пару пассажиров.

Все они столпились вокруг установленного в центре отсека дощатого загона или вольера, откуда доносился воинственный писк.

— Где это мы? — полюбопытствовал Ростовцев.

— Второй отсек, пожарный проход, — деловито пояснил Саймон. — Тупик аккурат под носовыми кубриками.

К ним подскочил молодой матрос в замызганном берете с помпоном. Что-то полушепотом спросил, ткнув грязным пальцем в сыщика.

— Человек со мной, — коротко рыкнул О’Коннери.

— Тогда просим делать ставки! — тот час же обратился к русскому юнец.

Удержав на языке вопрос, какие именно, гость выудил из кармана полкроны и протянул собеседнику.

— На кого ставим?

— На фаворита! — ответил Юрий, сделав как можно более безразличное лицо.

— Значит, на Барабаса! — монета исчезла в кульке из газеты полном таких же шестипенсовиков и шиллингов (правда, блестела и пара соверенов).

Протолкавшись к загородке, сыщик вгляделся в происходившее там. И был вынужден признать, что Саймону удалось его удивить. Пиши он и в самом деле книгу, материал на целую главу был бы ему обеспечен. Ибо в этом закутке трюма происходили самые настоящие гладиаторские бои. Разве что в роли бойцов выступали извечные трюмные обитатели — крысы.

На арене было с пару дюжин этих неприятных соседей человека, и они буквально неистовствовали! Всех оттенков — серые, рыжие, какие-то пегие твари набрасывались друг на друга и яростно рвали, помогая себе воинственным писком и размахиванием длинных голых хвостов. Сейчас побеждал здоровый черный самец, судя по возгласам, тот самый Барабас[11]. Движения его были стремительны и безупречны. Он придавливает соперника лапами, рвал когтями, впивался зубами, оставляя рваные раны.

Собравшиеся волновались и кричали. Возгласы ведущего, проклятия проигравшихся, звон монет и писк грызунов (кто бы подумал, что эти твари могут так громко орать?!) — все смешивалось в общий адский концерт.

— Десять монет за то, что Корсар сдохнет на пятой минуте!

— Тридцать, что Рыжий порвет Бесхвостого!

— Гинея за Мамашку!

— Джером, твой крысюк сдох! Гони шиллинг, зануда!

— Рви! Грызи! Давай! — раздавалось со всех сторон.

Запах крови раненых сородичей вызывал у сражающихся желание схватить зубами соперника, разорвать, съесть его. Грызуны бились, как одержимые.

Юрий даже подумал, что перед тем, как выпустить в этот импровизированный маленький «колизей» (так сказать, «колизеец»), пасюков не кормили, по крайней мере, пару дней.

Немолодой матрос с татуировкой на шее время от времени утаскивал длинным крюком с арены трупики тех, кому не повезло, да еще обрызгивал остающихся едко пахнущим керосином из жестяного помятого кофейника.

— Видали? Когда крысы вдыхают керосиновые пары, эти маленькие мерзавцы становятся просто настоящими дьяволами! — пояснил О’Коннери.

Но вот крысы закончились, причем Барабаса почти перед самым концом сразил ловким укусом в шею какой-то молодой самец с полуоторванным хвостом, чтобы через минуту самому истечь кровью. Публика принялась делить выигрыши с божбой и угрозами.

— Сколопендра ты ядовитая, попробуй только не заплати мой соверен! — бушевал, налившись кровью, повар, наступая на юного, лет шестнадцати, угольщика. — Попробуй, и я своими руками засуну тебя в твою же топку! Можешь плюнуть мне в рожу, если я не затолкаю тебя под котел, поросенок ты этакий!!

— И как вам развлечение?! — осведомился Саймон, когда они вернулись в кубрик. — Как раз для вашей книги!

— Да как сказать… Я вообще-то больше тайнами морей интересуюсь! — сделал Ростовцев неопределенный жест.

— Хотите про русалок да Дэви Джонса? Или еще какие сказки? Или про «Марию Целесту?»

— Ну, как раз про нее я знаю, история старая и хорошо известная.

— Хорошо-о… — презрительно протянул ирландец. — Читал я, что газеты на эту тему сочиняли, хоть и не большой грамотей. Как придумают, так хоть беги хоть ругайся! Походили бы они, эти писаки, по кабакам да послушали, что настоящие морские волки говорят! Вот вы сказали, история известная да понятная? А вот скажите, почему крышки носового трюма лежали на палубе вверх днищем? Так их только портовые грузчики кладут! Кто до такой простой вещи додумался?

Он лукаво прищурился.

— Почему, к примеру, окна кормовой надстройки были заколочены, а световые люки в кают-компании и каюте капитана открыты настежь? Почему запись на грифельной доске в кубрике сделана не рукой капитана, не рукой его помощника и не рукой штурмана? Почему на поручнях правого борта были следы ударов топором? Кого они там рубили?! Почему были изорваны паруса, если «Мария Целеста» ни в какой шторм не попадала (да и не было тогда штормов)? Почему в каюте штурмана оказался ящик с плотницким инструментом? Он что, стамеской долготу замерял? Не знаете? Вот и никто не знает! А ели кто и узнал чего, так видать хорошо спрятали, потому как есть вещи, про которые не говорят…

«Это какие же?» — хотел спросить Ростовцев, но почему-то смолчал.

— А думаете эта «Мария Целеста» одна такая? — О’Коннери покачал головой. — Вот только полгода назад спасательная команда с судна, где ходит машинистом мой племянник, наткнулась на клипер «Мальборо». Знаете сколько его носило по водам? Ни за что не угадаете — двадцать три года! И что занятно, как племяш вспоминал, судно все было покрыто зеленоватой такой плесенью, а корпус не сгнил и не проржавел. На мостике «Мальборо» лежал скелет — парень помер прямо у штурвала. И скажите на милость, почему шторма да ветра те кости не смыли за борт? Нашли по кубрикам да каютам еще двадцать таких — умерли, где лежали или стояли… А в бортовом журнале самая последняя запись знаете какая была?

— И какая же?

— Ни за что не угадаете. «Призрак моря явился…». И все! Не верите? Слушайте дальше. Корабль «Морская птица» — это уже мой дед. Как он вспоминал, в 1850 году это судно появилось близ города Ньюпорт. Как раз был воскресный день, и народ на набережной ясно видел, что корабль под всеми парусами идет к рифам, словно там за штурвалом стоял рехнувшийся самоубийца. А что же было дальше? Когда до рифов оставалось всего ничего, откуда не возьмись, большая волна подняла парусник и перенесла его прямо на песок. И хоть бы одна стеньга обломилась! Когда народ поднялся на борт, то обнаружилась престранная вещь! — Саймон усмехнулся. — На судне не было ни одной живой души, только пес бегал да лаял, причем, как дед вспоминал, собачка совсем не была испуганной или там встревоженной! В камбузе на плите чайник ведерный кипел, в кубрике еще стоял свежий табачный дым. Все на месте — и судовой журнал, и касса, и барахло команды. В судовой журнал заглянули — ничего особенного, шла себе посудина с грузом кофе из Панамы в Ньюпорт. И все — последняя запись была тем числом, когда корабль нашли, за три часа до того, как вынесло его к Ньюпорт! Ну и как вам, мистер Джордж, этакое дело? Люди-то куда девались? Не ангелы ж Божьи матросню с собой на небо вознесли?

— Да уж, — поддакнул сыщик, которого болтовня ирландца уже начала утомлять.

— А вот еще — это уже на моей памяти было! Как-то году в восьмидесятом на рейде порта Корк на южном побережье Ирландии появилось судно. На вид — бригантина под тысячу тонн, но постройки какой-то непонятной. Тоже под всеми парусами влетело на отмель и стало так, что не стащить никаким буксиром. При этом парусник был цел и невредим, но вот странное дело — без команды. И названия на борту нет. Поднялись наши ирландские ребята на борт и видят — с кораблем что-то неладно. Ясно, что судно после дальнего плавания, трюм забит красным деревом, а вот ни людей, ни вещей в кубриках. Жратвы нет, только бочонки вылизанные. В каюте капитанской и прочих офицеров тоже пусто, разве что идола нашли какого-то позолоченного многорукого, но опять же не такой, как у индусов и прочих черномазых. В общем, разыскивали хозяина, разыскивали, а все без толку. Тот идол у нашего трактирщика еще пару лет стоял, пока его какой-то тип за чертову уйму денег не выкупил да не увез, в Шеффилд, кажется…

Юрий мысленно выругался. Похоже, из его затеи ничего не выходит. Вместо сведений про команду да про возможных убийц ему рассказывают обычные моряцкие байки про «Летучего Голландца» да всякие жуткие тайны. Причем, как и обычно бывает, чем больше нальешь рассказчику, тем больше «страшных» и «ужасных» тайн человек вспомнит.

— Вижу, не верите, — О’Коннери внимательно посмотрел в лицо Ростовцеву. — Ну да, знакомо, образованные господа… Ладно, расскажу, что со мной было. Вы про пароход «Уарата» слышали? Нет? Ну так вот… Истории этой аккурат три года будет. После нее я в «Уайт Стар» и попал. Кораблик этот был построен только что, ну вот как наш «Титаник». И двинулся в свое первое плавание из Австралии в Англию. Плавал под флагом фирмы «Блю Энкор Лайн». Сказать плохого о нем не могу — большой, прочный, надежный, специально для плаваний в Тихом океане. Ну вот, был я там младшим боцманом, и как раз на подходе к Мадагаскару захотелось мне вдруг списаться с этой лоханки ни с того ни с сего. Но я подумал, мол, что за блажь такая, и остался. А за несколько суток до того, как «Уарата» в Дурбан пришла, стал мне сниться один и тот же сон, три дня подряд снился. А видел я, мистер, что за мной гнался самый настоящий рыцарь, весь в железе и кровью залитый с головы до ног, да еще с мечом длиннее себя! Я и вспомнил, что «Уарата» — мой тринадцатый по счету корабль, взял свой мешок и сошел на берег в Дурбане. А корабля больше никто не видел. Четыре сотни пассажиров, полторы сотни моряков и десять тысяч тонн первосортной стали… Ни спасательного круга на берег не выбросило, ни обломка какого…

— Ну и Бог с вами, не пишите, раз не верите! — добродушно бросил старый моряк и хлопнул себя по колену. — Лучше про крысиные бои расскажите, народ позабавите! Небось, про такое у вас и не слыхали!

— Отчего же, — пожал плечами Ростовцев. — Помню, когда я в гимназии еще учился в Питере, то есть, в Санкт-Петербурге, в конногвардейском манеже такие устраивали несколько раз. Билеты, между прочим, были от двугривенного до пяти рублей.

— Это ж сколько на наши деньги? — заинтересовался Саймон.

— Одиннадцать шиллингов, если по нынешнему курсу, — быстро сосчитал в уме Юрий. — Правда, там кошек на крыс напускали. Особых, конечно, больших.

— Это верно! — кивнул ирландец. — Обычная домашняя мурлыка с крысой связываться поостережется. Но только вот кошек у нас на борту нет. Кошки вообще на железных судах не особо приживаются, видать, холодно им по металлу голому босыми лапками бегать. Вот раньше на парусниках по десятку или по два котов иногда было. Если, к примеру, на зерновозах или на перевозке солонины, там же от крыс и деваться куда не знаешь.

— Хотя была ведь у нас кошка! Была — да утекла в Саутгемптоне! — рассмеялся вдруг старшина. — Верно, решила списаться на берег Молли наша! Забавная была, крупная, серая, мех гладкий, длинный, хоть шапку шей! Не обычная драная помоечная, похоже, там без мейкуна в родословной не обошлось. Что интересно, нам её еще на верфи в Белфасте клепальщики подарили с выводком. Она ж как раз окотилась, они и сказали, мол, от котят не сбежит. Так нет же, прямо в день отхода перенесла на берег всех своих троих мальцов и сама была такова. Не приглянулся ей «Титаник» наш чем-то! Да и мне, сказать по правде, не очень… Странное какое-то у меня чувство насчет этого корабля. Кошка вот сбежала, кочегар сбежал…

— В смысле? — напрягся стряпчий.

— Сбежал, говорю, Джон Коффи — стервец-кочегар с седьмого котла. Между прочим, я ему полсоверена должен остался, — буркнул О’Коннери.

— Вероятно, получше корабль нашел! — лениво предположил Юрий. — Кочегаров всегда не хватает! — припомнил он слова Лайтоллера.

— Это конечно, да только вот уж кому-кому, а этим угольным чертям на судах «Уайт Стар» платят недурно! — не согласился ирландец. — Опять же с чего бы хоть и ради прибавки к жалованию все барахло бросать да жалование за предыдущий месяц невыплаченное? Чего ради, спрашивается? Главное, — хлопнул по колену Саймон, — ведь как пришли мы в Кингспорт, отпросился на берег, мол, нужно купить подружке кружев ирландских. И как в воду канул! Я ж только потом сообразил, на какие шиши он их покупать думал?

— Может, у него сбережения были? — предположил Ростовцев, сам не понимая, почему заинтересовавшись этой историей.

— Быть-то были. Восемнадцать шиллингов и шесть пенсов, да только вот все в его сундучке и остались. С чего, говорю, человеку вот так все добро бросать? Добра кот наплакал, так ведь мы не такие богатые, как наши пассажиры! Да сами гляньте!

— Эй, — окликнул он лежавшего на койке моряка. — Принеси-ка из подшкиперской рундук этого стервеца Коффи.

Что-то ворча, тот поднялся и чрез несколько минут появился, держа в руках окрашенный салатной масляной краской и обмотанный веревкой сундучок с медным кольцом на крышке и поставил перед Саймоном.

— Вот! — только и сказал он и рухнул обратно на койку.

Как показалось Ростовцеву, от безымянного трюмного чуть несло перегаром. Видно, «сухой закон» и в самом деле не сильно соблюдался на «Титанике».

Одним движением распустив веревочный узел, О’Коннери явил Юрию содержимое взломанного чьей-то грубой рукой сундука.

У стряпчего в памяти на миг ожили детские воспоминания — сундук пирата Билли Бонса из зачитанного до дыр «Острова Сокровищ» издания Сытина.

Но реальность была куда как скромнее.

Под украшенной неумело вырезанным силуэтом бригантины крышкой оказались штаны из серого сукна, ветхий старательно починенный бушлат, кепка, в которой, похоже, не один год грузили уголь, тяжелые матросские ботинки, завернутые в холст, оловянная фляга, смена белья со следами штопки и несколько чистых носовых платков.

— Вот и все наше моряцкое богатство! — едко прокомментировал старшина. — Пара драных подштанников да три сморкальника.

Среди тряпья Юрий разглядел и несколько растрепанных книжек из тех, что продают нищие букинисты на тротуарах. Однако ж любопытно, что матрос был не чужд умственных интересов. И что за книжки он читал, чтобы хоть как-то скрасить скучные промежутки между тяжелыми вахтами?

Сыщик вытащил их под свет пятнадцатисвечевой лампочки. Ничего особенного. Пара брошюр о Пинкертоне, такие и в России в ходу, «Пособие по галантному обращению с дамами» с оторванной обложкой, сочинение «Как разбогатеть с помощью игры в карты — три совершенно надежные системы» авторства некоего графа де ля Рока, и еще ветхая книжка с летящим на всех парусах огромным кораблем с густо дымившей трубой. На затертой обложке стояло «Futility», если по-русски — «Тщета».

— Возьмите, если желаете! — великодушно предложил Саймон. — У нас-то народ не особый охотник, разве что в гальюне попользовать.

Зачем-то Юрий сунул последнюю книгу в карман.

— Ну ладно, спасибо, а то неловко — вы человек занятой, а я у вас время отнимаю… — молвил стряпчий, поднимаясь с койки.

— Марк, отнеси-ка ты обратно сундук — грубовато распорядился старшина.

И когда тот, ворча, исчез за дверью кубрика, вдруг остановил двинувшегося было следом Ростовцева.

— Сэр, хочу еще сказать кое-что… Уж и не знаю, что вы там за сочинитель и зачем оно все вам нужно… — О’Коннери еле заметно подмигнул собеседнику. — Но вот насчет всяческих тайн да загадок морских скажу, что одна из них в первом классе с вами плывет.

И продолжил, не обращая внимания на слегка растерявшегося собеседника.

— Есть у вас там такой лягушатник, ну, француз лет моих или помоложе, с бороденкой маленькой, как у терьера, да с бабой молодой, которая ему точно не жена… Видел я его только раз на палубе и недолго, но скажу точно, что это тот самый…

— Кто именно? — Юрий мгновенно обратился весь во внимание, сообразив, о ком идет речь.

— Лет пятнадцать назад оно все случилось, как раз перед тем, как я с Чарли, то есть с мистером Лайтоллером, на Клондайк подался. На Таити было дело. Этот человек тогда моложе был, но уже тянулись за ним слухи нехорошие. Не то, чтобы кто-то прямо его винил, а так, шепоток там, словечко тут. Что, мол, знается он и с пиратами китайскими и малайскими, и с работорговцами, и вообще… — Саймон на миг запнулся, — чуть ли не с нечистью всякой морской. С чего жил, непонятно, но денежки у него водились. А еще он всякими местными древностями интересовался, дикарскими в смысле. Ну, идолы огромные на острове Пасхи, статуи всякие, развалины — слыхали, небось? Говорил он, дескать, в старину тут земля была огромная и жили на ней люди, умевшие куда больше, чем мы с нашими пароходами да телеграфом. Французские миссионеры на него волками смотрели. Уж что про него тамошний кюре из портовой часовни в Папаэтэ заворачивал, когда под хмельком был, и сказать-то смешно!

И вот как-то зафрахтовал он корабль, да не шхуну обычную, а баркентину в шестьсот почти тонн. «Мальдена» та лоханка называлась, как помню. Водолазное снаряжение на французском крейсере купил. Клялся, мол, все, кто с ним поплывет, прославятся и заработают по-королевски. Я тоже почти надумал завербоваться… Но, в общем, чувство было скверное, и чем дальше, тем поганее на душе. А еще Арика, — он запнулся даже как будто слегка (ну и чудеса!) покраснел, — ну, зазноба моя тогдашняя, каначка, отговаривала, де, мертвецы на этом корабле плывут в гости к мертвецам… Не стал я с этим связываться, мутное оно, как ни крути, дело! Ну и отплыл он без меня на север, на Каролины, там, говорят, тоже развалины какие-то… Слышали может быть — Нан-Мадол?

— Нан-Мадол? — Юрий лишь качнул головой. Не припоминаю. А дальше?

— А дальше — ничего. Корабль тот сгинул в море со всей командой. Нашумела у нас эта история в свое время!

— И как его звали, этого француза, не припомните часом? — спросил Ростовцев.

— Нет, — помотал головой О’Коннери. — Не скажу точно. Сколько лет уж прошло. Но на лица у меня память хорошая, он это, больше некому! Пальцы у него еще были особенные. Вот как бы объяснить… На вид длинные и тонкие, как у часовщика какого или скрипача, а он серебряный франк в трубочку на моих глазах свернул, когда в кабаке на него трое янки с китобоя поперли! Прямо скажу, нелюдская какая-то сила!

— Ну уж… не чародей же он в союзе с дьяволом и не вурдалак! — передернул плечами Юрий.

Саймон помотал головой.

— Крови он, вроде, не сосал, да и насчет сатаны с его чертенятами… не припомню, чтоб от него серой припахивало. Не знаю, в общем. Отгадывайте, если желание есть. Как раз для сочинителя дело. Можно прямо у него и выяснить, вам до него всяко ближе, чем трюмной крысе, вроде меня! Только… сдается мне, не тот он человек, чтобы у него спрашивать!

Распрощавшись с О’Коннери, Ростовцев поднялся на палубу и проследовал в первый класс.

Чувствовал он себя не очень уютно.

Завтра уже ему придется давать первый отчет Исмею, а ничего сказать он не сможет.

Что бы там ни было в прошлом мисс Джессоп, но история эта не того рода, какую можно подсунуть испуганному милорду — председателю правления. И уж тем более не годится для этого набор морских баек, выданных ему Саймоном. Его рассказ про «француза с бабой» тоже к делу не пришьешь. Даже если он не ошибся, и Монпелье и в самом деле прежде творил что-то там непонятное и малозаконное в южных морях, то все равно причин убивать странствовавшего по морям северным Нольде у него нет.

Причины… Черт побери, причины!

Стряпчий мысленно обругал себя.

Их и надо искать, а не шарить в сундуках беглых кочегаров, изображая пресловутого мистера Холмса пополам с сыщиком Путилиным и не тратить время на варварские забавы с грызунами!

Следует понять, зачем нужно было убивать отставного флотского лейтенанта?

Зачем?!

Желание сорвать пресловутую сделку насчет Северного морского пути? Допустим! Но если за бароном стоят, как он говорил в последний вечер, «уважаемые люди», то его смерть вряд ли так просто отохотит их от столь заманчивых планов! Да и зачем убивать на корабле — убийц проще было подослать в Питере или Париже…

Случайно застал в каюте воров и те прирезали хозяина, не желая идти в тюрьму? Вздор — на лайнере полно куда как более завидных приманок для лихих людей, чем какой то барон! Любое колье или браслет из каюты мадам Вандербильдт или виденной им Шарлотты Дрейк стоит намного больше чем все что можно взять у Нольде…

Или все же кто-то действительно захотел решительно испортить репутацию «Уайт Стар Лайн»?

У Юрия испарина выступила на лбу.

Если так, то обязательно появится еще один труп!

Погруженный в мрачные мысли, он прошел в салон, где плюхнулся за столик, покрытый белоснежной скатертью. Словно по волшебству появился официант.

— Чего желаете, мистер?

Стряпчий взглянул на него и вдруг улыбнулся:

— Нельзя ли что-нибудь перекусить?

— К вашим услугам, сэр. Что угодно заказать?

— Что-нибудь… Слегка заморить червячка, понимаете?

На лице официанта появилась дежурная улыбка.

— Могу предложить портер и чашку вкусного, горячего бульона из морских гребешков и лангустов.

— Чудесно, спасибо.

Перекусив, Юрий продолжил свои скитания по этому ковчегу железного века в поисках хоть какой-то зацепки.

Он раскланялся с Артуром Джи, поговорил о том, о сем и даже нашел общих петербургских знакомых. А заодно узнал, как тот провел ночь, с ужина и до часу ночи играя в карты с Майклом Смитом, другим русским англичанином и другими «первоклассными» пассажирами.

Затем остановил одного из стюардов и опасливо осведомился, дескать, весь третий класс набит проходимцами со всего света, так не грозит ли имуществу его и всех пассажиров первого класса опасность со стороны всякого рода темных личностей с нижних палуб? Не проскочит ли какой воришка, чтобы пошариться в его чемоданах, пока он плещется в бассейне или занимается в гимнастическом зале?

— О, сэр, вам не о чем беспокоиться, — заверил его стюард.

И сообщил, что согласно американскому биллю 1886 года на всех судах, идущих в Штаты, помещения третьего класса отделены от апартаментов прочих пассажиров и всех иных помещений корабля запирающимися решетками. Так что имущество уважаемого русского «barina» в полной безопасности.

Отблагодарив смышленого стюарда двухпенсовой монетой, Ростовцев продолжил путь. А про себя подумал, что решетки — это хорошо, но замки, как говорят кое-где в Сибири, от медведя да от честного человека. И в самом деле, что если барон все-таки стал случайной жертвой воров, решивших пошарить в каютах первого класса и пырнувших Нольде попавшимся под руку азиатским ножом? К слову, при бароне могла быть крупная сумма денег, которую те и унесли, не тронув бумажник. Уж не бедствовал Отто Оттович, раз решил прокатиться в первом классе.

Он не поленился и спустился во второй класс, где лично проинспектировал решетчатую дверь, ведущую на нижние палубы. И пришел к выводу, что мастеру воровских наук вскрыть его бы не составило труда — или набор отмычек, или даже щепка с размятым пальцами воском на конце, а затем ключ, сделанный по слепку (умельцы ухитрялись вырезать такие даже из дерева или целлулоида). Может ли человек из третьего класса незаметно проникнуть на палубу первого класса? Запросто, достаточно приличного костюма, и на тебя не обратят внимания. Вот Елена вообще проскочила вместе с горничными, и никто не заметил…

Хотя чему тут удивляться, команде без году неделя, все едва знают друг друга.

Цинично пожав плечами, Юрий прикинул, что, похоже, именно эту версию придется скормить Исмею и Смиту, если он не отыщет подлинной причины случившегося. Подумал и ухмыльнулся невесело. Прежде он даже бы и не помыслил, чтобы втереть клиенту очки. Хотя большого греха в том, чтобы натянуть нос британским плутократам, наверное, и нет. Правда, как быть с тем, что убийца уйдет от кары?

Затем он опять спустился вниз и посетил «господский» камбуз, где побеседовал с несколькими кухарями, вознаградив каждого кроной. Никто из них ничего не видел.

— Но ежели уважаемый сэр путешественник желает пройти в третий класс, — напоследок вдруг заговорщически приглушенно сообщил один из них — лысый моложавый пекарь лет тридцати, — то всего за три шиллинга я взялся бы его проводить, а там плывут весьма симпатичные девочки.

Выбравшись, Юрий уже на палубе покачал головой. Жизнь все же выкидывает странные коленца!

Вот он сейчас на огромном лайнере в середине Атлантики ищет убийцу своего старого хоть мимолетно знакомого, с которым могли бы оказаться в одной экспедиции, вместе искать какую-нибудь Землю Санникова…

Он вздохнул, отчего-то вспомнив первые месяцы в Петербурге по возвращении из ссылки. Как он быстро убедился, мимолетная слава исследователя тайги и тундры не слишком-то помогает в жизни. Скромное пособие от Географического общества расстаяло, как и не было. Места в штате бывшему ссыльному не нашлось, и он вспомнил, что как-никак учился юриспруденции. Он писал в трактирах прошения за целковый, отсиживал в приемных судейских и консисторских чиновников, хлопоча за старушек-повинциалок или каких-нибудь негильдейских купчиков, которым жадность или нехватка денег помешали нанять настоящего адвоката.

И когда к нему обратился старый знакомый отца Берг, управляющий графа Зарембы-Пулавского, из особняка которого воры увели фамильный сервиз через ловко выставленное кухонное окно, он согласился лишь по одной причине. Тот заплатил семьдесят рублей аванса, обещая, что не потребует возврата в случае неудачи, а Юрий уже неделю питался пустыми щами и черным хлебом и задолжал «красненькую» квартирной хозяйке.

Он тогда полдня сидел, вспоминая подробности, услышанные им в разное время от товарищей по неволе. А потом отправился на Сенной рынок и, заходя то в один, то в другой сомнительный трактир, и выпив по чашке дрянного чаю, заводил с хозяевами разговоры. Мол, хочу купить серебро старинное с гербами, не слышно ли чего?

И уже на следующий день к нему на улице подошел худосочный мужик в драной косоворотке с бегающими глазками хорька и хрипло пробормотал: «Слышь, бродяга, ежели насчет графского добра интересуешься, то завтра в полдень подгоняй на Сенной в кабак к Дуньке и пять „углов“ захвати, верное дело…». В указанное время Юрий не без опаски явился к означенной Дуньке, имея в кармане сто двадцать пять рублей, врученных Бергом. И в обмен на пачку банковских билетов получил увесистый мешок с сервизом. Все прошло без сучка, без задоринки. Не пригодились ни предусмотрительно положенный в правый карман кастет, ни гирька от безмена на веревочке — в левом.

Так он стал еще и разыскивать краденное, и преуспел, надо сказать. Выкупал его иногда за треть цены, иногда, если везло, за десятую часть. Помогало знание воровской «музыки» да еще несколько вовремя названных имен уважаемых в этих кругах людей, с которыми сводила судьба в ссылке и за тюремной решеткой. Да еще, как ни странно, революционное прошлое. Как доверительно сказал ему один старый блатеркаин[12] с Лиговки: «С тобой спокойно дела иметь можно: политический на „легавых“ работать ни в жисть не будет». А когда он вернул семейству Базилевских дедовские золотые часы, то Петя Базилевский, сын Осипа Ивановича, студент-юрист даже предложил Юрию учредить на паях самое настоящее детективное агентство. И название придумал: «Русский Пинкертон». Однако, как оказалось, частный сыск в России «не разрешен». Так он и остался стряпчим, ведшим дела, какими брезговали адвокаты с дипломами.

Ростовцев и теперишний свой заказ получил то лишь потому, что юристов, знающих английский, не особо модный в свете язык, было немного, а те, что были, затребовали за поездку за океан уж совсем неприличные деньги. И чего греха таить, в мечтах Юрий видел, как на гонорар откроет настоящую, с кожаными креслами и золоченой табличкой, адвокатскую контору, куда наймет пару тройку молодых способных помощников присяжного поверенного…

А ведь жизнь могла повернуться и по-другому…

«Юра, поймите…»

В памяти, как будто вчера это было, ожил вечер трехлетней давности. Серое питерское небо за окном. Серый дымок над пахитоской в тонких пальцах. Серые глаза, с какой-то грустью смотревшие на него из-под длинных ресниц…

— Юра, поймите… Сейчас не времена Данте и Беатриче и даже не девятнадцатый век! Любовь? Я в нее не очень верю.

— Аглая, милая…

— Не надо, Юрий, я, смею думать, достаточно хорошо знаю мужчин, чтобы понять, что вы мне хотите сказать. А еще я знаю жизнь. Я хоть и генеральская дочь, но когда родилась, мой батюшка был всего лишь штабс-капитаном, и я на себе испытала, что такое бедная жизнь в заштатном гарнизоне в глухой провинции. Видела и как матушка считает медяки, и в какой нехватке живут прочие гарнизонные офицеры. Не буду долго говорить, мне сделал предложение наследник мукомольных заводов, и я склонна его принять. Останемся же друзьями, Юрий…

— Прощайте, Аглая Тихоновна! — услышал он как будто не свой голос.

Он даже не сказал тогда Аглае, что ради того, чтобы остаться с ней, он отверг предложение Обручева, самого Обручева! присоединиться к экспедиции, в планах которой было многое: и загадочная долина Елюй Черчех, и даже проверка слухов о будто бы находках в тамошних реках алмазов. (Экспедиция та не удалась, да не в этом же дело).

От воспоминаний он вернулся в сегодняшний день.

Верхнюю палубу заполняла фланирующая публика, все больше — третий класс. Немцы с каменными челюстями, евреи с бакенбардами-щетками, смуглые левантийцы. Шумные фламандцы в своих огромных шапках и пестрых шарфах, французы в беретах, молодые славянские парни в рубахах с вышивкой (Словаки? Русины? Кроаты?) Зеленые и желтые фартуки, цветастые платки, домотканые рубахи с затейливым узором вышивкой, старовидные кафтаны, меховые шапки, желтые и красные сапоги, жилетки из овчины. Молодые люди без церемоний знакомились и через пять минут начинали прогуливаться по палубе под ручку, а некоторые уже украдкой целовались и с обожанием смотрели друг на друга.

Среди толпы попадались выгуливающие собак стюарды, а то и пассажиры выведшие на воздух своих четвероногих питомцев. Те вели себя почти благонравно, не пытаясь навалить на палубу кучку или облаять публику. Юрий невольно умилился, глядя, как девчушка лет семи подбежала к французскому бульдогу на поводке у представительного мужчины и положила ему ладошку на холку. Пес добродушно заворчал, а хозяин столь же добродушно улыбнулся. Вообще на борту оказалось неожиданно много детей, повсюду слышался заливистый смех, выкрики на многих языках — от ирландского и валлийского до арабского. Удивленные глазенки взирали на густо дымящие трубы и море далеко внизу. Ребятня затевала игры и ей, казалось, не мешало то, что зачастую речь их друг другу непонятна. Иногда мамашам приходилось оттаскивать непослушных малышей, уж слишком разыгравшихся. Были тут и игры другого рода. Не раз и не два он наблюдал как девушки с взвизгами убегали от пытающихся их догнать парней, причем погоня доставляла удовольствие и тем и другим.

Высоко над кормовой палубой между фок-мачтой и грот-мачтой была натянута антенна корабельного радиотелеграфа. Она громко жужжала и потрескивала, и пассажиры, гулявшие по палубе, нет-нет, да и задирали головы, бросая на нее удивленные взгляды.

— Все-таки великолепный корабль! — вырвалось у Юрия.

— Вот чего не ожидал, так это встретить тут на борту английского лайнера соотечественника! — услышал он за спиной.

Обернувшись, он увидел высокого белокурого мужчину с аккуратной бородкой и глазами навыкате.

— Э-э-э с кем имею… — машинально вырвалось у него.

— Позвольте представиться, Регастик Герман. Инженер-механик, Ревель. Еду изучать опыт американских промышленников по заданию Министерства торговли.

— Юрий Викторович Ростовцев, Санкт-Петербург.

И добавил зачем-то:

— Лицо свободной профессии.

— Признаться, думал, что я, почитай, в одиночестве. Со мной во втором классе только чета евреев из Витебска да мой коллега Ниссен…

— Да вообще-то русских тут довольно много.

Ростовцев спохватился, что, пожалуй, сказал больше, чем следовало. Еще начнут расспрашивать, откуда он это узнал и все такое прочее. Так что на всякий случай пояснил:

— Пишу книгу о первом рейсе этого лайнера.

— Простите, вынужден вас покинуть, — вдруг словно спохватился Регастик. — Позвольте откланяться.

Он удалился несколько быстрее, чем должно обычному пассажиру. А Ростовцев вдруг подумал: эстляндец из Ревеля в числе пассажиров. А как раз в Эстляндии барон отличился, и отнюдь не в сфере географических открытий. И вполне могло оказаться, что среди убитых головорезами фон Нольде оказались родные инженера, да и сам он, как знать, мог только чудом спастись от карателей. И вот случайно увидел старого врага…

Оглядевшись, Ростовцев обнаружил, что уже сильно завечерело. Вот так ходил-ходил по кораблю, и толку? Ну да ладно, как бы там ни было, ничего фатального пока не произошло, впереди было время для продолжения расследования. Но все же надо будет навестить Елену, а то ведь с ума сойдет бедняжка!

Однако это намерение исполнить ему не удалось.

— А я как раз ищу, кто составит мне компанию! — послышался над ухом девичий голос.

Прямо над ним стояла Элизабет, из-под шляпки которой выглядывала чуть растрепавшаяся прядь волос.

— Так пойдемте же! — и потащила за собой не успевшего возразить Юрия.

Глава 6

В баре «Атлантический», куда увлекла его Элизабет, царила довольно-таки веселая атмосфера.

Бренди для джентльменов, мадера и сельтерская для дам создавали вполне приподнятое настроение.

Здесь собрались по большей части молодые пассажиры (хотя у стойки торчал уже знакомый Юрию лорд Фаунтлерой-старший и цедил коктейль через соломинку).

Мисс Грэй, многозначительно подмигнув, позволила Ростовцеву заказать кофе.

Взглянула на лорда.

— Старый распутник, между прочим, приглашал меня на танец, — сообщила Лиз. — В России за такое, кажется, вызывают, на дуэль?

Стряпчий заметил, что девушка под хмельком.

— Я признаться даже думала, не принять ли приглашение. В конце концов, он настоящий герцог и вдовец!

— Что вы говорите, настоящий герцог?

— Ага… Это старый блудник, и с ним нужно держать ухо востро. Он еще вполне крепок! Вообще-то, таковских у нас трое на борту. Есть еще молодой Жером Денизо, француз, написавший роман, который считают весьма модным. Он потомок герцогов Орлеанских и какой-то там внучатый племянник их последнего короля. Так кажется? Еще есть некий Фиц-Роуз, говорят, незаконный внук кого-то из Мальборо, — трещала американка. — Он сын торговца скотом, миллионера, но не уверена, что сам парень отличит козла от козы.

— Вы, верно, решили, что я пьяна, Йурий? — вдруг грустно улыбнулась девушка.

— Нет, нет, миледи, — натужно смеясь, успокоил ее Ростовцев и осторожно взял из рук Лиз бокал.

— Ну, какая же я миледи! — тоже рассмеялась она в ответ. — Я мисс! Мой папа — простой фермер с какими-то пятью тысячами акров пастбищ в медвежьем углу Тексиса… Кстати, видите вон ту тетку в зеленом платье? — указала она на группку о чем-то оживленно беседующих дам и господ.

«Тетка» была старше американки лет на пять-семь от силы.

— И что такого особенного в этой рыжей чертовке? — приподнял брови Ростовцев.

— Так вот, эта рыжая чертовка — графиня Рокси! — произнесено было так, словно данную «Рокси» обязан был знать всякий в этом мире.

— Кто бы мог подумать? — неопределенно пожал плечами Юрий.

— Между прочим, я плыву как ее компаньонка, но в каюте постоянно одна, даже по ночам!

«Это намек, что ли»?

— Гуляет графиня, как обычная девчонка-оторва из нашего Готти-спрингс! — продолжила Элизабет. — Хотя стоит три с половиной миллиона долларов.

— Да уж, на борту полный груз миллионеров, — поддакнул стряпчий вслух.

— О, к слову о грузе! Я тут кое-что узнала, — она многозначительно подняла палец вверх. — У нас на борту очень необычный груз и, вроде, мистер Бонивур к нему причастен!

— Это вы о чем?

— Что значит, о чем? Естественно о мумии!

Изложенная ею в следующие пять минут история началась с того, что примерно году в одна тысяча восемьсот семидесятом, четверо молодых британских чиновников купили на рынке в Луксоре мумию женщины вместе с деревянным саркофагом. Им сказали, что это мумия царицы XVIII династии Нефертити. Зачем парням такое странное приобретение, Юрий догадывался — было у бриттов в моде такое поветрие — украшать особняки и каминные залы египетскими сушеными покойниками.

Но с этого дня с джентльменами начали происходить всяческие беды. У одного из молодых людей во время охоты на крокодилов взорвалось в руках ружье, и он благополучно скончался спустя пять дней в госпитале. Еще один отравился, пообедав в портовой харчевне, и тоже отдал душу Богу. Двое оставшихся отправились домой, но быстро поумирали, причем почти что в нищете. Мумия с остатками имущества досталась тетке одного из них, происходившего из семьи лордов Эрвиков. В их родовом поместье после этого начался форменный кошмар: дважды вспыхивали пожары, людям снились жуткие сны, биржевой крах подкосил состояние семьи…

— После того, как муж дамы едва не до смерти разбился в машине, хозяева пригласили мадам Блаватскую по случаю оказавшуюся в Лондоне, вы должны были он ней слышать? — стрекотала мисс Грэй. — Мадам с порога «почувствовала в доме тлетворный дух», и, указав на саркофаг, изрекла: «Все зло от нее! Она проклята! Отблеск „Темной луны“ на ней». Лорды Эрвики решили подарить мумию Британскому музею, но дар был почему-то отклонен. Тогда-то ее и продали по совету Блаватской заезжему русскому антиквару, который, в конце концов, и решил отправить иссохшее тело в Америку. Ну а кто у нас на корабле русский антиквар? Вряд ли их тут больше одного…

— А… вы откуда знаете все это? — осведомился несколько ошарашенный сыщик.

— Мне рассказал мистер Уильям Стед, он, как и я, журналист, но английский. У него был друг, Бертрам Робинсон, который затеял писать книгу насчет проклятия мумий и древнеегипетских тайн, но умер скоропостижно лет семь назад. Вижу, Йурий, что вы не очень-то верите таким легендам? — спросила Лиз, закончив рассказ.

— Вы слишком многого от меня хотите! — усмехнулся он. — Не скрою, я повидал в своих путешествиях, вольных и невольных, вещи достаточно странные… Однако…

— Вы и в привидений не верите? А между тем я знала людей, которые встречали призраков…

— Призраки?! Да неужели? — удивился он — Вы и в самом деле в них верите? Не думаю, что вы их много видели в своем Техасе…

— А вот наш Тексис оставьте в покое! — фыркнула Лиз. — У нас, может, и живут простые парни-пастухи, но не дураки, и попусту врать, как усохшие своих замках европейские лорды и обнюхавшиеся кокаина сочинители, они не станут. А я, мистер Йурий, журналистка, и верю тому, что мне рассказывают лица, заслуживающие доверия. И лесорубы, и старатели, неученые и грубые люди, иные и читать не умеют. И еще норовят ущипнуть бедную девушку за разные интересные места! — добавила она с явной обидой. — Но вот придумывать что-либо просто так они не склонны! На трезвую особенно голову!

— Ну не знаю… В наше время… привидения… призраки… — скептически вымолвил Ростовцев.

Еще не хватало, чтобы Лиза оказалась вдобавок к эмансипации еще и помешанной на спиритизме и оккультных науках.

— Да, в наше! А хотите я вам кое-что расскажу? Когда я только занялась газетным ремеслом, то хотела поразить публику чем-то необычным и прославиться. А то всю жизнь писать про модные магазины да булавки показалось скучным. Ну и вместе с Джоном Роджерсом, редактором моего «Миссисипи ревью», задумали мы написать про разные загадочные и таинственные случаи, о которых в народе молва ходит да в бульварных листках только пишут. Решили, можно сказать, со всей Америки их в одно месте собрать, а потом по самым интересным свое журналистское разбирательство провести, ну, как ученые…

Много там чего было… Например, про зеркала, в которых отражалось непонятно что, ну или про то, как в старом католическом соборе в Луизиане каменщики обнаружили потайную дверь, и что из этого вышло. Или про всадников-призраков на Кейп-Коде…

Мысленно Ростовцев улыбнулся. Он тоже в отрочестве обожал слушать разные душераздирающие и жуткие истории, все эти байки про старые кладбища да заброшенные церкви, что рассказывают друг другу вечерами дети или собравшиеся погадать девушки.

— Джеймс даже книгу хотел написать, «Разоблаченные мифы Америки». Помню в Лари-лейке приехали мы посмотреть на дом, ну, точнее, на старую заброшенную мельницу, — продолжила мисс Грэй, — где, как говорили, в подвале был древний колодец, чуть ли не при индейцах выкопанный и даже вроде как до них. Посмотрели, и в самом деле колодец…

— Колодец в подвале? — усомнился Юрий. — А зачем?

— Господи! Ну откуда мне знать? Колодец и колодец, древняя каменная кладка с какими-то знаками. Этакая бездонная дыра в земле, откуда несло жутким холодом в любой, даже самый жаркий день. Мы стали расспрашивать о колодце соседа, так старого хрыча аж затрясло, весь в лице переменился. А хозяйка гостиницы тамошней, та еще дыра с клопами, под большим секретом сообщила, что тот бездонный колодец не просто дырка в земле, а врата в миры тьмы, и несколько человек, которые им интересовались, таинственным образом исчезли.

— И что вы там нашли?

— В дыре? А ничего… — передернула она плечами. — Сосед, тот старикан, как узнал, что мы с Джеком намерены туда слазить, так сразу швырнул в дыру пару полуфунтовых шашек динамита, купленных в местной лавке, мукомольня и рухнула…

— А еще что вы узнали?

Элизабет вдруг помрачнела.

— Да ничего по сути дела. Вскоре после того Джек в одиночку отправился в Неваду в один умирающий городишко, там вроде как призрачная железная дорога появлялась и исчезала. А на следующую ночь после его приезда в отель ворвалась толпа (хозяин потом клялся, что никого не узнал) с лицами, замотанными тряпками… С цепями, дубинами, ружьями. Они ворвались в комнату, которую снимал Джек, кричали, что он продался Сатане… Зверски избили, связали цепями, а потом увели куда-то. Нашли его через неделю в подвале заброшенного салуна приколоченного гвоздями к стене в подвале, облитого кислотой и обезглавленного. Это было ровно год назад… — с преувеличенным спокойствием сообщила Лиз.

Хотела еще что-то добавить, но промолчала, нервно сглотнув, и Юрий вдруг понял, что означает простенькое серебряное кольцо, по-вдовьи надетое на левую руку Лиз.

Тут течение беседы было нарушено, ибо в бар явился новый гость, точнее, двое — Монпелье со своей спутницей…

Журналистка несколько секунд его рассматривала, прищурившись, и стряпчий ощутил некий тревожный укол в душе — неужто девушка имеет отношение к этому человеку?

— Простите, Лиз, а вы не знаете, кто этот тип возле стойки? — осведомился он, воспользовавшись моментом.

— Вот тот француз? — журналистка уставилась на него. — Вообще-то это я бы должна у вас спрашивать.

И добавила такое, что Юрий едва не открыл рот от изумления.

— Ведь мистер Монпелье — придворный маг русского царского дома! Путешествует вместе с ассистенткой. Но она, кажется, не очень любит развлечения. Целыми днями сидит в каюте, не выходит даже обедать. Вероятно, сейчас захотела опрокинуть бокальчик-другой.

— Это какая-то ошибка, — пожал плечами сыщик.

— Да никакой ошибки, — махнула рукой мисс Грэй. — Рокси видела его в вашей столице, Сенкт-Питерсберге.

— Петербурге! — поправил он машинально. — Я там живу, с позволения сказать. Но ваша подруга видимо пошутила!

— Да клянусь, она серьезно говорила. Я думаю мне надо у него взять интервью, — Элизабет сделала движение готовясь подняться.

— Нет, Лиз, это невозможно, — остановил ее Юрий.

— То есть как? Или этот ваш придворный колдун поклялся на Библии хранить тайны царского дома? — иронически спросила она, явно давая понять, что против американской эмансипированной девушки не устоит ни один маг и чародей.

— Дело совсем не в этом, — процедил Ростовцев. — Дело в следующем…

Он замялся: он, конечно, не радовался мысли обнажить язвы отечества перед иноземкой, но, с другой стороны, все равно ведь это секрет Полишинеля…

— Так вот, — продолжил Юрий, — при русском дворе и в самом деле имеется, если можно так его назвать, черный маг, один-единственный. Но вот даже если приклеить господину Монпелье бороду, то он никак не может оказаться Григорием Ефимовичем Распутиным!

— О, Распутин! — захлопала ресницами Лиз. — Я слышала о нем! Говорят, он пользуется безумным успехом у женщин из-за своих мужских способностей!

— Я далек от придворных сплетен, дорогая! — покачал стряпчий головой. — В данном случае важно, что Монпелье кто угодно, но не придворный маг…

— Но Рокси мне говорила… — американка обиженно надула губки.

— Лизи, оставь своего кавалера! — донеслось из-за углового столика.

Графиня призывно подняла руку.

— А еще лучше, веди его сюда, тут есть пожива для твоих газетных акул!

Там уже собралась компания — примерно с дюжину пассажиров обоего пола. Они слушали небрежно жестикулирующего блондина лет за сорок… Чем-то он был знаком Юрию. Определенно он его видел и совсем недавно…

Ростовцев последовал за Элизабет.

…— Но сейчас как будто и джунгли покорились человеку, мистер Эмиль, — услышал стряпчий, пристроившись за столиком поблизости.

— Забудьте обо всем, что пишут романисты, марающие бумагу, не выходя из своих столичных квартир, и газетчики, переписывающие то, что услышали вот в таких вот питейных заведениях! — важно ответил беловолосый. — Джунгли, видите ли, покорились человеку! Меня иногда называют известным путешественником, хотя мне далеко до Стенли или, к примеру, моего земляка Свена Гедина. Но я видел эти места вблизи! Да, я видел их — и африканские, и леса Борнео и Суматры, и южноамериканскую сельву! Это настоящий зеленый ад! От Параны до Медельина — сплошной массив дикого леса! Семь миллионов квадратных километров, две трети Европы! Безбрежный океан гигантских деревьев. Непроходимые лесные дебри, мрачные, душные, сырые… Не видно ни восхода, ни солнечного заката, ни самого солнца на небе. Болото может быть покрыто прочным дерновым ковром и выглядеть, как луг. И вот этот «ковер» в любую минуту может разорваться под вами, и вы утонете. В тамошнем климате всякая рана начинает гноиться, и человек умирает от заражения крови.

Беловолосый нервно приложился к стакану с изумрудно-зеленой жидкостью.

«Еще один любитель абсента», — констатировал Юрий, который с настороженностью относился к повальному увлечению европейцев дурманящей мозг полынной настойкой.

— Ягуары и ядовитые змеи, которых в зеленом мраке не видишь, пока они не бросятся на тебя. Мухи-людоедки откладывают яйца в нос и уши спящих. Через несколько дней из яиц выходят личинки и расползаются по всему телу, и начинают поедать живого человека, превращая его в скопище гнойных струпьев. Несколько недель, и вы умираете мучительной смертью. Не забывайте также о пауках, скорпионах, тысяченожках, о мухах цеце, опустошающих целые области Африки, о вампирах…

— О вампирах?! — переспросил кто-то. — Вы не шутите мсье Карлсон?

— Да, там водятся вампиры, похожие на тех, про каких пишет господин Стокер. Не такие, правда, крупные… — путешественник насмешливо подмигнул слушателям. — Успокойтесь, я не рехнулся, речь идет всего-навсего о летучих мышах-кровососах. Хотя когда мы сплавлялись по Ориноко, эти твари выпили за ночь из нашего картографа столько крови, что на следующее утро бедолага отдал душу Богу.

И тут Юрия осенило. А ведь это же Эмиль Карлсон, тот самый швед, почему-то вписанный Жадовским в список русских подданных. Что называется, на ловца и зверь бежит. Он, значит, еще и известный путешественник. И одновременно вспомнилось еще кое-что. Это же тот тип, что в первый день изрекал мрачные предсказания касательно их плавания… А сейчас, гляди-ка, вполне бодр и энргичен. Было и еще что-то с ним связанное…

— Что говорить, — знаменитость продолжила повествование, — обычный дождь и тот может принести смерть. Стоит вам после жары попасть под холодный ливень, и вы получите мучительную лихорадку и можете покинуть этот свет быстрее, чем к вам доставят священника. Да, смерть от простуды в тропиках, что может быть нелепее! В общем, если судьба занесет вас в жаркие страны, ради всего святого не лезьте в джунгли. Ибо даже бродячие туземцы, живущие там возможно с сотворения мира, и то обычно не углубляются далеко в страшную сельву, а живут на берегах рек. Те же африканские пигмеи, эти маленькие людоеды, которые, по мнению знающих людей, лучше других народов приспособлены к жизни в лесных дебрях, избегают далеко уходить от речных долин.

Выдержав паузу, Карлсон продолжил:

— Но и реки тоже весьма опасны…

— Крокодилы! — пискнула Рокси.

— Крокодилы и, к примеру, водяные удавы еще не самые страшные твари, обитающие в хотя бы в той же Амазонке, — важно изрек Карлсон. — И даже не акулы, которые заплывают из океана и добираются до самых верховьев. Это небольшие рыбки пирайя. Пирайя величиной не больше карася, но зубы у нее острые, как бритва. Нападая стаями, пирайи вырывают из тела жертвы куски мяса и за несколько минут обгладывают ее до костей. Я не раз видел, как безжизненный скелет дикой свиньи или капибары выплясывает над водой жуткий танец смерти, ибо эти кровожадные рыбы, отдирая от костей остатки мяса, толкают его своими мордами. Случается, что лошадь или бык, атакованные в реке пирайями, успевает выскочить на берег и тут же издыхает, имя вид освежеванной туши!

Но истинный кошмар тех проклятых мест — болезни!

Малярия, сонная болезнь, жёлтая лихорадка, малиновая оспа, чёрная оспа, калаазар, пендинская язва, лихорадка денге… И это далеко не все. Могу поклясться, половина болезней, какие косят людей в тропиках, неизвестны науке! Просто полицейские или врачи, если таковые есть в той дыре, пишут в отчете: умер от лихорадки. Желтая лихорадка, черная лихорадка, нильская лихорадка… Медицина бессильна. В один прекрасный день у вас начинает болеть голова, слабость валит с ног, вы горите, как в огне, и через два-три дня вы труп…

«Всё-таки где я его еще видел? — мучительно вспоминал Юрий. — Может еще раньше… Или нет, скорее все же на „Титанике“».

— Пожалуй, если бы некий ученый злодей, как в романах у Жюль Верна или Лео Таксиля, задумал бы погубить нашу цивилизацию, — продолжал с расстановкой Карлсон, — ему следовало бы отправиться в тропические леса, чтобы добыть смертоносных бацилл, они там на любой вкус, — на лице подданного шведского короля возникла зловещая ухмылка. — Вылей какую-нибудь пробирку с азиатской или африканской заразой в водопровод, и жители любого города испытают то же самое, что несчастные индейцы, когда ваши соотечественники, мисс, продавали им зараженные оспой одеяла, — добавил он с той же ухмылкой, глядя на вспыхнувшую Элизабет.

— Мистер, не угодно ли сигару? — отвлек сыщика негромкий полушепот официанта.

Машинально взяв табачный коричневый цилиндрик, Юрий поднялся и, извинившись, покинул заведение. В конце концов, нужно было вернуться к себе и отдохнуть. Ну и успокоить Елену, а заодно решить, как все-таки с нею быть?

Он никак не мог привести мысли в порядок. Утренние разговоры с командой, мумия, Монпелье, этот странный швед, почему-то записанный в число русских…

Вдруг нечто, показавшееся ему очень важным промелькнуло в голове — но тут же исчезло. И как ни старался, Юрий не мог это вспомнить.

* * *

На палубе было свежо. Резкий ветер заворачивал полы пальто, проникая под одежду. Над чернеющим морем исполинским черным куполом раскинулось звездное небо. Корабль, казалось, не двигался, даже не качаясь на мелкой волне.

Перед глазами Юрия простирался окутанный тьмой таинственный океан. В такт глухому гулу машин шумела вода, которую неутомимо резал нос корабля. Прямо перед Ростовцевым ввысь уходил капитанский мостик, над которым, словно огромные башни, возвышались трубы, выбрасывая клубы дыма, сносимые к левому борту.

Юрий вышагивал по безлюдной палубе. Под открытым небом было прохладно, и он поднял воротник пальто. Снизу, из бара, доносилась музыка. Негромко хлопнула дверь, и снова стал слышен только однообразный глухой шум машин. Вдруг возле него, словно из-под земли, выросла Лиз.

— Ну как? — с улыбкой спросила она, дохнув на него мятой и виски.

— Думаю, вам не понравилось общество знаменитого путешественника? — вопросом на вопрос ответил стряпчий.

Похоже, ему не отделаться от решительной девицы. Он, бывая в Баден-Бадене и Пятигорске, куда заносили его дела, наблюдал подобных дамочек, что вдали от родительского или мужнего пригляда пускаются во все тяжкие.

— Не понравилось! — согласилась американка. — Для здешней публики он, может, и знаменитость, а я… Видала я таких самодовольных хвастунов! Послушать его, так львы и слоны, когда он покинул Африку, заказывали молебны в честь его отъезда!

Все это журналистка произнесла с несколько принужденной веселостью, она заметно волновалась. Казалось, у нее на душе лежит нечто, печальное и неизбывно гнетущее цветущую молодую женщину, и она всеми силами пытается забыть б этом, прячась за имиджем нарушающей приличия и условности суфражистки. Видимо, его догадка относительно погибшего редактора и ее матримониальных планов была правильна.

— Кстати, я тут переговорила кое с кем. У нас на борту, кажется, завелся призрак, — как ни в чем не бывало заявила мисс Блейд.

— Призрак? — непонятное раздражение накатило на него. — Да неужели?

— Вижу, дружище Джордж, что вы не очень-то верите подобным слухам?

— Да вы-то сами в них по-настоящему верите? — не скрывая сарказма, спросил Ростовцев.

Мысль, что современная девушка всерьез верит в выходцев с того света, разгуливающих по палубе трансатлантического лайнера и даже готова их ловить лично, вызывала у него упрямое отторжение. Или дело в другом, и его общество нужно дамочке по вполне естественным, так сказать, причинам? Потому-то она и интересничает, стараясь привлечь к себе внимание молодого и одинокого мужчины.

— Однако, — девушка выкинула недокуренную папироску за борт. — Если три человека из команды единогласно заявляют, что по ночам какая-то тень шатается по «Титанику», и никто не знает, откуда она появляется и куда исчезает, то врать им смысла, как будто, нет. Так что, может быть, и вы составите мне компанию в поисках этого нечто? — спросила Элизабет.

Ростовцев едва не заскрежетал зубами. Определенно чертова девка от него не отстанет, еще и предложит обсудить план ловли призрака у него в каюте. Но там же Елена… Вот комплот!

— Вижу, вы не верите, — обиделась американка. — А вот мой двоюродный брат, не тот, что сын дяди, а тот, что сын сестры матушки, работает в полиции Нового Орлеана. Так вот, они там арестовали одного знаменитого боккора.

— Кого, простите? — невольно переспросил стряпчий.

— Это такой негритянский колдун, — Элизабет старательно всматривалась в темноту, сгустившуюся у надстроек. — Но что бы вы думали…

Тут течение беседы было нарушено.

Журналистка запнулась и странно покачнулась. Он хотел было что-то спросить.

— Тише! — дернула она за рукав и указала рукой в лайковой перчатке куда-то в темноту.

Проследив за ее жестом, Ростовцев невольно замер и ощутил холодок в груди.

Вдоль надстройки тихо двигалась почти невидимая фигура.

— Я вам говорила! — зловещим шепотом сообщила Лиз. — Видите, это женщина!

А потом порывисто схватила его за руку, и стряпчий почувствовал, что девушка дрожит.

Только вот привидения ему не хватало! Да что за бред! Наверняка горничная или стюардесса крадется на свидание!

Однако, повторяя это про себя, молодой человек с замирающим сердцем всматривался в эту фигуру, едва заметную в темноте.

Тут Лиз что-то пискнула и уставилась на Ростовцева округлившимися глазами.

— Джордж… Оно… не отбрасывает тени!

Журналистка как-то обреченно съежилась.

Машинально Юрий потянулся к карману и вспомнил, что оружия у него не имеется. Кроме того, призраки не боятся пуль! Разве что серебряных. Или особых, проклятых, сделанных в полнолуние из солдатской пуговицы, присыпанной кладбищенской землей…

Что за бред! Привидений не бывает!

Мысли проносились у него в голове беспорядочным потоком.

Между тем фигура эта явно направлялась в их сторону.

Вот, шагах в десяти от Юрия и Элизабет, она остановилась. Теперь ясно можно было различить женскую фигуру, облаченную в мешковатый капот, и с лицом, скрытым вуалью. На миг ему и в самом деле почудилось, что фигура эта не отбрасывает тени, а еще через миг, что свет бортовых огней просвечивает через ставшую вдруг бесплотной фигуру. Кажется, Лиз сдавленно простонала.

— Все пропало, — прозвучал обреченный полушепот, и до стряпчего не сразу дошло, что говорил «призрак». — Все пропало! Он исчез! Сунь Ятсен! — низким женским контральто воззвала тень. — Сунь Ятсен! О Боже, вы не видели Сунь Ятсена?!

В следующие секунды мысли в голове Ростовцева выстроились в абсурдную, но по-своему логичную последовательность. Имя мимолетного президента новоявленной Китайской республики и низвергнутого вождя тамошней революции (да-с, милостивые государи, мода на революции дошла уже и до страны восточных богдыханов!), азиатский клинок, которым прикончили Нольде, его японский плен и темные слухи вокруг него. Ага, так вот где собака зарыта! Снова его пути пересеклись с господами революционерами. Обычно ни к чему хорошему подобный сюжет не приводил. Чего стоит его одна его ссылка… Похоже, таки в очередной раз угораздило вляпаться в большую политику!

И следующая мысль, что если этого самого беглого революционера всё же прикончили, как тут вопит неизвестная дама, то грандиознейшего скандала не избежать! Перед мысленным взором промелькнули первые листы газет. Его фото в наручниках крупным планом в окружении стражей порядка. И надписи аршинными буквами сверху: «Русский каторжник и авантюрист — убийца знаменитого путешественника и китайского политика!». Как вдруг…

Как вдруг из-за надстройки с заливистым лаем вылетел лохматый комок шерсти и ринулся под ноги женщине-призраку.

— О Боже, он нашелся! — возопила она, подхватывая на руки существо, оказавшееся рыжим пекинесом в теплой попонке.

— Э-э-э, простите, мэм! — произнес стряпчий, встряхивая головой. — Вот это… э-э-э… милое создание — Сунь Ятсен?

— Ну, разумеется! — ответила дама, целуя собачку в нос (та в ответ лизнула хозяйку). — Разумеется, это Сунь Ятсен, а кто же еще! Мы купили ему отдельный собачий билет! Да, там написано черным по белому: пункт отправления Шербур, пункт назначения — Нью-Йорк. Спасибо за помощь! Ах ты мой чудесный китайский дракончик!

Оставив даму с пекинесом, Юрий со спутницей сконфуженно двинулись прочь[13].

Хотя сюжет был вполне достойным фельетона из желтого журнальчика, но почему-то смеяться не хотелось. Вместо этого он про себя не жалел крепких слов для хозяек, не смотрящих за своими питомцами, а заодно — дающих псинам имена уважаемых людей, пусть хоть и китайцев.

Он даже не сразу среагировал, когда Элизабет схватила его за руку. И Ростовцев почувствовал, что та вновь дрожит.

— Вот, — жарко зашептала девушка ему прямо в ухо. — Это то самое привидение, о котором мне говорили!

Юрий с замирающим сердцем всматривался в медленно и плавно движущуюся фигуру, едва заметную в темноте.

— Вы уже убедились, что привидений не бывает, — усмехнулся он. — Просто человек вышел погулять…

Но что-то заставило его внимательнее вглядеться в колышущиеся тени среди надстроек пустых шезлонгов и спасательных шлюпок верхней палубы. А потом понял, что именно.

Неясная тень не шла, не пряталась, а именно кралась. Почти незаметно и очень умело. Вот незнакомец, нельзя было даже определить, мужчина это или женщина, открыл невидимую дверь и проскользнул внутрь.

— Стойте тут! — бросив это, Юрий в считанные мгновения добежал до надстройки, распахнул ту же дверь и оказался внутри, готовясь окликнуть чужака.

Задним числом он понимал, что это глупо да и небезопасно, но сейчас его вел самый настоящий охотничий инстинкт.

Но не тут-то было — за дверью он оказался в полном мраке.

— Эй, мистер! — позвал стряпчий и сам услышал предательскую неуверенность в голосе.

И какого черта тут нет света?

Полная темнота. Нет, вот, кажется, какая-то тень.

Что это?!

Ему почудилось, что совсем рядом во тьме вспыхнули два тусклых, как гаснущие уголья, багровых огонька.

Да что лезет ему в голову?! Нет, это человек из плоти и крови… Кажется… Ибо привидений не бывает. Если они и были, то в древние времена, а теперь, в век пара и электричества, они вымерли, как допотопные ящеры…

И вдруг Юрий испугался.

Не сказать, что прежде он не пугался. Но тут было что-то другое. Не тот первобытный ужас, вызывающий желание бежать со всех ног, а иной, тот, что лишает сил и приковывает к месту, не давая даже пошевелиться. Какой-то медленный, рептильный холодный ужас, обвивающий ноги и поднимающийся до сердца.

Пару секунд он стоял, ощущая, как перехватывает дыхание, а желание бежать прочь, не глядя куда, становится почти непереносимым. Но тут же странный приступ прошел. К чертовой бабушке! В конце концов, если это человек, то, значит, его вполне можно поймать и скрутить. Он не какой-нибудь тщедушный книжный червь. С сибирскими варнаками драться доводилось…

Но тут, наверное, пресловутым шестым чувством ощутил движение слева и развернулся — и тут же что-то словно подсекло левую ногу.

А в следующее мгновение Юрию показалось, что на его голову рухнула наковальня…

Перед глазами ослепительно вспыхнул свет, будто в него выстрелили в упор из трехдюймовки. Дальше не было ничего…

— …Джордж!! Господи, Джордж, вы в порядке!?

— Какого х…!! — выдавил Юрий из себя, поднимая веки.

К счастью, Лиз не поняла его.

Он находился в узком тамбуре, в котором горела единственная в десяток свечей лампочка в решетчатом наморднике.

Над ним склонилась американка. Её обычно румяное лицо сейчас было бледно-зеленоватым, а в расширившихся глазах отражался неподдельный страх. Неужто за него?

Ростовцев поднес руку к саднящему темени — там набухала внушительная шишка, но крови, кажется, не было.

— Джордж, ради Бога, что случилось?

— Я… извините, Элизабет, кажется, я споткнулся… Чертова темнота! — буркнул он, вставая.

Голова отозвалась долгим звоном, окружающее покачнулось.

Похоже, он уже и сам почти готов был поверить во всю эту чертовщину. Погоня за призраком, багровый отблеск в чьих-то глазах, движение, его рывок… Может, он просто поскользнулся и крепко приложился лбом о корабельное железо?

— Надо было включить свет.

Девушка ткнула пальчиком в черный эбонитовый выключатель у входа.

— Ой, да что я тут стою да болтаю, вам же нужна помощь! — воскликнула она и выскочила в плохо освещенный коридор за неплотно прикрытой дверью.

— Эй, кто-нибудь! Помогите! Пассажиру плохо!

Скривившись, Юрий приложился головой к металлу переборки. Холод немного успокоил пульсирующую боль. Хорош он будет завтра с разбитой головой на докладе у милорда…

В коридоре послышалась торопливая скороговорка Лиз, чьи-то быстрые шаги, а затем в дверном проеме появилась девушка в сопровождении стюарда.

— Вас проводить к врачу сэр? — прозвучал вежливый вопрос с непонятным акцентом.

Чем-то знакомый голос.

— Наверное, надо бы, — произнес Юрий, поворачиваясь. — Будьте любез…

Да так и замер с полуоткрытым ртом, уставившись на корабельного лакея.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

«Нет, этого не может быть!» — прочел стряпчий на лице своего визави.

«Черт побери! Этого и в самом деле не может быть!» — вертелось у него в голове.

Вот так-так!

Кажется, он нашел убийцу. Да только чем это для него обернется?!

«Господи, кой черт меня понес на это трансатлантическое корыто?!» — тоскливо подумал Ростовцев…

* * *

— Видите? — испуганно сказала девушка. — Помогите мистеру Йурийю, мистер…

Стюард торопливо отпер неприметную дверь, за которой оказалась маленькая каютка без иллюминаторов. Может кладовая или место для отдыха уборщиков каких-нибудь.

Юрий опустился на жесткий диванчик, его слегка мутило.

— Я сейчас… я вызову врача… — торопливо бросила Лиз, убегая.

Они остались вдвоем.

Перед ним, вытаращив глаза, стоял коренастый человек лет около сорока с породистым лицом и темными волосами. Он был в знакомой форме стюарда «Уайт стар лайн» — галстуке-бабочке и белых перчатках.

И как непривычно было видеть в лакейской одежде этого человека. Человека, которого Ростовцев считал когда-то старшим товарищем и наставником. Юрий видел в его глазах испуг — это тоже было непривычно. Ошибки быть не может — высокий лоб, тонкий изящный нос, блекло-зеленые глаза, небольшая родинка над бровью.

Ну, конечно же…

— Вацек! — произнес он конспиративную кличку старого знакомого.

Имя вырвалось так неожиданно, что стюард невольно подался к двери, снова метнув на Ростовцева испуганный взгляд.

— Да, Туз, это я, — ответил, справившись с собой, давний его товарищ по тайному кружку казанских «борцов за освобождение России», Витольд Витольдович Гомбовский.

— Я не знал, что ты в эмиграции…

Лицо Витольда дрогнуло, но он тотчас же справился с собой.

— Да я тоже удивлен. Увидеть тебя тут, на корабле миллионеров.

И добавил, ухмыльнувшись:

— Говорят, гора с горой не сойдется, а человек с человеком… Двое наших на одном пароходе!

— Ваших? — прищурившись, отозвался Юрий. — Нет, я не ваш, пан Витольд. Я — свой собственный.

— Вижу, ты меня так и не простил? — сказал тот уже без улыбки и очень серьезно.

— И в самом деле, какие могут быть обиды? — чувствуя, как внутри закипает гнев, процедил стряпчий. — Ты всего только выдал меня тогда, Вацек, — и презрительно ухмыльнулся — Меня и всех нас.

— Дружище… — поляк даже посерел. — Я… я не…

— Ты не хотел. Тебя заставили, да? Пытали? Дыба, кнут, каленое железо?

— Юрий, пойми, — Гомбовский и в самом деле был растерян. — Ты же помнишь, что было тогда — после того, как по приговору партии казнили Сипягина. Жандармы свирепствовали, как… как звери! Мне грозила смерть. Эта скотина, полковник Грессер… Мне было сказано: или я даю искренние показания и тогда получаю восемь лет или иду по первому разряду на виселицу, как Каляев и Боголепов.

— Помню ли я? — сцепил зубы Ростовцев. — А ты… ты помнишь? Ты помнишь Капу? Капитолину Горелину? Она умерла в пересыльной тюрьме от воспаления легких! А ее матушка умерла год спустя, не сумев пережить потери единственной дочери. Ей было всего семнадцать лет, гимназистка последнего класса, мечтала поступить на Бестужевские курсы и лечить детей… Еще Марк Соболев. Поклон тебе от Марка, я видел его год назад. Он жив, хотя что за жизнь у безногого калеки? Бежал, обморозился — ноги ампутировали в тюремной больнице, выше колен. И теперь даже сам ходить не может…

А Семена Прейсера не забыл? Запороли плетьми в Орловском централе, и он умер на следующий день. Меня, к слову, тоже пороли, но я… я бы тебя простил, Вацек… А вот с ними как быть? Они бы тебя простили? И не спросишь ведь…

— Значит я, по-твоему, предатель? — зашипел Гомбовский. — А ты сам? Или ты царю простил те плети?.. Да, в конце концов, это была не моя воля. Мои руководители решили, что я еще нужен партии. Я лишь подчинился!

Юрий ощутил ком в горле. Да, он и раньше это понимал. Ими, юными наивными мечтателями, просто пожертвовали тогда, как пешками, чтобы спасти фигуру покрупнее. Как жертвовали и другими, посылая студентов с горящими глазами и экзальтированных девиц с бомбами и браунингами на верную смерть, чтобы убить очередного вице-губернатора или пару казачьих урядников — как карты выпадут.

— Черт, — скривился Витольд. — Как, однако, все скверно сложилось, один к одному… — подумал он вслух. — Я как тебя увидел в ресторане с этим… Нольде, так подумал, что-то в лице знакомое есть. Ты ли не ты? Даже испугался, что ты с бароном… — он запнулся и по его виду Юрий безошибочно понял, что поляк ляпнул лишнее!

— Нольде? — быстро переспросил Ростовцев. — А что тебе до него?

Повисло молчание.

— Эх-х… — выдохнул эсер, опустив глаза. — Вижу, тебя не проведешь, Туз!

— Так что там с господином бароном? — осведомился стряпчий, еле успев удержать на языке слово «покойным».

— А с чего ты меня допрашиваешь? — вдруг набычился Витольд. — Только не говори, что ты его поверенный в делах.

— Все-таки хотелось бы услышать… Есть причины…

«Знает или нет? Или это он?»

— И что ты будешь делать, если я откажусь говорить?

— Доложу, куда следует, что ты устроился на корабль под чужим именем, это для начала. Будет расследование, и Бог весть до чего докопаются еще.

— Ты никак пугаешь меня тем, что я потеряю должность корабельного стюарда? — рассмеялся Витольд. — И не великая ценность, правду говоря. К тому же британская корона не выдает царским сатрапам политических, это свободная страна!

— Верно, политических эмигрантов англичане не выдают, — кивнул Юрий. — А вот как насчет дезертиров флота?

— Да с чего ты… Оттуда ты узнал?! — смешавшись, тихо спросил эсер.

— От господ жандармов, — усмехнулся Ростовцев. — Они приходили ко мне после того, как ты сбежал с «Памяти Азова» после тамошнего бунта. Это была не лучшая мысль, кстати, с подложными бумагами поступить на флот, господин боцманмат! Британцы, чтоб ты знал, беспощадны к такого рода людям. Может, ты слышал историю «Баунти» — за ними посылали фрегат на другой конец мира. Даже торговому моряку грозят неприятности за уход до окончания контракта…

Сейчас Ростовцев сильно блефовал, но инстинктивно чувствовал, что он на верном пути.

Молча, они глядели в глаза друг другу.

— Ты… выдашь меня? — отступив на шаг, спросил эсер, кажется потрясенный этой мыслью. — Туз, ты меня выдашь?

— Ты же выдал меня тогда… — напомнил Юрий. — Так что тебе лучше быть искренним со мной… — сообщил он, старясь придать голосу тяжесть литого чугуна. — Итак, чем же вам так не угодил барон или его проект?

— Ладно, — махнул Витольд рукой. — В конце концов, в этом деле такой человек, как ты, может быть даже полезен. Все дело в золоте…

— В… каком еще золоте? — поднял брови Ростовцев.

— Ты притворяешься или в самом деле не знал? Ну, тогда слушай…

* * *

Гомбовский уложился в три минуты.

К концу его рассказа Юрий ощутил, как обильная испарина струится по лицу и шее.

Дело приняло совсем иной оборот, и причина смерти барона становилась ясна, как день, хотя история запуталась уже вконец.

Великий Северный путь, столь часто поминаемый бароном, был лишь театральной ширмой, дымовой завесой, за которой пряталась воистину афера века, задуманная фон Нольде и, может быть, еще кем-то в высших сферах.

Как оказалось, в своих северных походах тот наткнулся на золотые россыпи. И не какое-то одинокое месторождение. Речь шла о по-настоящему большой провинции, такой как Калифорния или Алдан, расположившейся вдоль течения реки Колыма. Так что вся затея имела одну цель — получить концессию с исключительными правами на добычу полезных ископаемых на землях, которые предполагалось якобы освоить и цивилизовать. Петербургские чинуши должны легко согласиться на такое условие, особенно если дело подмазать взяткой, тем более что они и думать не могут (да и не хотят) будто в тех краях может быть что-то, кроме ледяной тундры и тайги. Само собой, попроси барон денег или помощи правительства, ему бы отказали сразу, как отказывали всем русским исследователям арктических земель от адмирала Макарова до Русанова и Седова. А так… Подписали бы все бумаги, как миленькие, да еще небось посмеялись бы над богатенькими глупцами, пожелавшими с чего-то выкинуть миллионы на ветер…

— Откуда вообще вы узнали об этом? — осведомился Ростовцев, встряхнув невольно головой (та отозвалась мутной болью).

Лицо эсера исказила злая гримаса.

— Ты что же думал, этот скот, этот… — Гомбовский сглотнул ругательство, — палач в морском мундире сам нашел россыпи? В той экспедиции, кроме господина Нольде, были и другие люди. Среди них и наш товарищ, ссыльный студент-«горняк»[14] Николай Богоявленский. Кличка — Князь Серебряный. Мой, к слову, соратник по Нижнему Новгороду, по тамошнему подполью. Хотя это не важно. Он два с лишним года в одиночку, только с проводником из туземцев провел в среднем течении Колымы. Там и наткнулся на золотоносную область, как он считал, не хуже Клондайка и Юкона. Так что Нольде пришел почти на готовенькое. Бедняга Николай не знал, с каким мерзавцем и чудовищем в людском обличье имеет дело, а счел, что тот покинул столицу из-за интриг бездарей и завистников, как барон сам говорил. И думал, что тот поможет ему вернуться — у Коли был туберкулез в позднем градусе, и он рассчитывал, вдруг в теплом климате да при нормальных врачах… И в отчаянии открыл ему секрет своей находки.

— А дальше? — Юрий уже знал ответ.

— Дальше? — Гомбовский в ярости сжал кулаки. — Господин старший лейтенант забрал карту и все бумаги с материалами исследований и просто бросил его умирать в каком-то стойбище. Да вот просчитался барон. Наш товарищ прожил еще достаточно долго, чтобы добраться до людей и сообщить в Комитет о золоте и о Нольде. Оттого только этого немецкого выродка не прикончили сразу.

— Вот как? Ты, значит, хочешь вернуть похищенное у твоего товарища?

(Да все ясно, кто убийца. Гомбовский захотел украсть бумаги барона и не мог отказаться от мысли лично отомстить за соратника).

— Не обо мне речь, Туз, — собеседник зловеще улыбнулся. — Комитет, если хочешь знать, уже два с лишним года как вынес ему приговор за то, что он творил в Эстляндии в девятьсот седьмом. А, ты же не знаешь… Вернулся он из Японии, когда революция уже была подавлена, но бои кое-где еще шли. Пока Нольде сидел в плену, добрые крестьяне сожгли его мызу, видать, вспомнив все добро, что сделали им его предки… Чертовы остзейские немчики! — выругался он. — Слушай дальше, барон сколотил из матросни, из самого отребья, карательный отряд и взялся умиротворять родной край. Убивал, вешал, жег… Как и все баре. Но отличался уж каким-то особым зверством. Было у него одно излюбленное развлечение. Он расстреливал целые семьи, но не всех. Убивал только молодых, даже совсем детей, а стариков щадил…

— Не может быть?! — невольно воскликнул Юрий, подавшись вперед.

— Говорю, что знаю от тех, кто чудом тогда уцелел! — бросил Гомбовский. — Он говорил, что убить еще и их было бы непозволительным милосердием.

— Дальше, — продолжил Витольд, — слухи о его подвигах просочились в общество. И даже Анненский, наш великий поэт и жрец чистого искусства (презрительная усмешка) стихи об этом написал. «Старые чухонки», не слышал?

Стряпчий лишь качнул головой.

— Вот так… А когда это все дошло до верхов, а наши генералы с адмиралами публика брезгливая, даже они не подают руки жандармам. Если уж Преображенский полк отказался расстреливать восставшую Пресню, наплевав на царский приказ! И ведь не революционеры с разночинцами, а дворяне столбовые! А уж тут свой замарался по доброй воле… В общем, Нольде дали Станислава третьей степени, самый низший, как ты знаешь, орден, отказали в очередном производстве в чин, к чему-то придравшись, и вместо Гвардейского экипажа ему пришлось перевестись в Сибирскую флотилию, где он и попал в экспедицию. Хотя и на Дальнем Востоке барон не ужился, ушел в отставку и уехал за границу. Когда же вернулся… В общем, товарищи решили, что сперва нужно добыть карту Богоявленского. Боевая организация планировала похитить этого мерзавца и хорошенько расспросить, — гримаса неподдельной злобы исказила его лицо. — Однако этот тип опять куда-то исчез из Петербурга. Объявился он около полугода назад с этим своим прожэктом, о котором везде много говорил. Узнав, что он собирается в Америку, мы через своего человека в пароходной конторе подсунули ему билет на «Титаник», куда меня как раз перевели. Я должен был проследить за ним в плавании и передать с рук на руки боевой дружине уже в Нью-Йорке.

— Это золото принадлежит народу России, — с неподдельным пафосом высказался Гомбовский, завершая рассказ. — Ты можешь, нет, ты должен помочь. И партии социалистов-революционеров, твоей партии, и русскому народу…

(Юрий было подумал, что в пресловутую партию его так и не приняли, не успели).

— Или ты забыл те самые плети и тюрьму? Золото — это оружие, это подпольные типографии, это, в конце концов, деньги на подкуп чиновников и жандармов. Ну, даже если ты теперь стряпчий, отчего бы тебе не стать поверенным в наших делах? Ведь ты знаешь наверняка многие входы выходы в Петербурге, ты знаком со многими коммерсантами, что заинтересуются вложить деньги в подобное дело. Да и у нас найдутся такие люди. Будет какое-нибудь товарищество золотых приисков Северо-Востока Сибири…

Тут Ростовцева внезапно разобрал смех.

— Туз, что с тобой? — не иначе эсер решил, что его бывший товарищ слегка повредился рассудком от удара.

— От кого другого, но от тебя такое слышать. Золото принадлежит народу, скажите на милость! — саркастически бросил он. А по мне, не все ли равно будут грабить богатства русского Севера иностранцы или доморощенные хищники? Я-то купцов наших, тут ты прав, знаю как облупленных. Что и говорить, и в самом деле афера века!

— Ты говоришь как эсдек из секты Ленина! — раздраженно фыркнул поляк — видать, чем-то эсдеки ему насолили.

— Купцы они купцам рознь! — добавил он. — Есть и те, кто готов помочь делу освобождения России, вспомни хоть Шмидта, хоть Савву Морозова.

— Стало быть, ты мне предлагаешь поступить под начало к тебе, как встарь?

— Не ко мне! К партии социалистов-революционеров…

— Ах, так! А много ли народу знает о сем деле… в… партии?

В конце концов, откуда-то же убийцы узнали о россыпях? Сведения ведь вполне могли уйти и через эсеров.

— Кроме меня и тебя теперь, еще трое — хозяин явочной квартиры в Якутске, куда пришел Богоявленский перед смертью, и еще те в Боевой группе, кто меня уполномочил.

— И кто же?

— Лично товарищи Савинков и Деренталь, — с гордостью сообщил Витольд.

— Что-о?! — протянул Ростовцев, похолодев. — Деренталь?! Этот прихвостень Азефа? И ты еще говоришь о какой-то тайне? Да лучше бы вы сразу взяли в долю охранное отделение!

— Я не верю грязной клевете, состряпанной Бурцевым! — бросил раздраженно Гомбовский. — Эта полицейская ищейка просто хотела расколоть партию! Убежден, как Бог свят, что Евно Фишевича еще оправдают. Хотя, — вдруг махнул рукой эсер. — Какая теперь разница? Тем более что я задания не выполнил. Когда я вошел в каюту, то нашел лишь труп барона и перерытые вещи. Бумаг не было…

— Так ты знаешь?.. — Юрий был поражен до глубины души.

Он-то лишь только собрался прижать Вацека к стенке и спросить насчет убийства, а вот как дело обернулось!

— Кто его убил? — подхватил эсер. — Если бы… Только то, что это была женщина.

— Ты… заметил убийцу?! — в полной растерянности пробормотал стряпчий.

— Увы! — покачал боевик головой. — Но вот в каюте пахло духами. Марки не знаю, но, кажется, не дешевыми, что-то острое и крепкое. От здешних дамочек из первого класса так пахнет. Хотя…

За дверью послышались торопливые шаги.

— Сюда, мистер О’Локлин, это здесь! — прозвучал взволнованный голос Лиз.

— Мы договорим позже, — полушепотом сообщил Юрий обеспокоено напрягшемуся поляку.

Через полминуты в дверях появилась журналистка, а за ней — пожилой джентльмен в очках и форменной тужурке «Уайт стар». Ростовцев узнал судового врача.

— Ну, молодой человек, дайте-ка, я взгляну на вашу травму, — мистер Патрик взгромоздил небольшой докторский саквояж на столик. — Однако же это очень неосторожно, тут же все-таки корабль, железо кругом!

— С вашего разрешения… — чуть поклонился Витольд.

— Да, конечно, — рассеянно бросила американка.

— Нет, подождите! — вдруг вымолвил Юрий. — И еще кое-что.

Гомбовский замер.

— Принесите мне кофе, стюард…

Глава 7

Утром ему показалось спросонья, что Елена исчезла, ушла, пока он спал. Что ее заметят, схватят, его и ее обман раскроется, и…

Но все было, как прежде: его гостья мирно лежала рядом, свернувшись калачиком и тихо посапывая во сне, а голова девушки расположилась у Ростовцева на плече.

Часы показывали около девяти. Умываясь, он рассмотрел себя в зеркале. От вчерашнего падения следов почти не было, лишь еле видная под волосами ссадина и легкая припухлость. А сперва казалось, что чуть не череп раскроил. Но свинцовая примочка корабельного эскулапа и холодный компресс, поставленный Еленой вечером, уже по возвращении его в каюту оказали воистину целительное действие.

Осторожно разбудив молодую женщину и деликатно отвернувшись, пока та одевалась, Юрий и отправил гостью в гардеробную.

Затем он заказал завтрак в номер, тьфу, то есть, в каюту, конечно, не для себя, а для Елены. Было видно, как бедняжка голодна.

После чего удалился, извинившись и повесив табличку «Не беспокоить».

В десять он вместе с Лайтоллером должен был быть на докладе у капитана, испытывая облегчение, что, по крайней мере, новых убийств не ожидается.

Лайтоллера однако на месте не оказалось. Зато к стряпчему вышел Макартур.

— Мистер Джордж? Мистер Лайтоллер на вахте, а мистер Исмей получил важную маркониеграмму. Но мистер Баркер хочет вас видеть, — доложил тот.

— Мистер… э Баркер? — поднял брови Юрий.

— Так зовут нашего второго казначея.

— А… — замялся Ростовцев.

— Мне довольно знать, что его зовут мистер Баркер, — вполне по-английски лаконично сообщил корабельный слуга.

Идя следом за стюардом, Юрий вдруг подумал: а так ли уж вне подозрений Жадовский?

В сущности… Если допустить, что история с картой ему вдруг стала известна…

Откуда? Да неважно. Как говорят умные немцы: «Что знают двое, то знает и свинья». Жадовский старый русский офицер. Убийцу безоружных и карателя, каким стал Нольде, таковой должен презирать до глубины души. А если допустим выяснилось, что барон намерен, говоря прямо, ограбить Россию, то легко мог бы счесть святым долгом ему помешать, так ли иначе.

Кроме того, быть может, доставив бумаги на родину, он рассчитывал на восстановление честного имени? А вот мог ли Жадовский расправиться с человеком заметно его моложе? Отчего же нет? Да, казначей стар, но еще крепок, раз ходит в море. В сущности, пожилого джентльмена из числа офицеров барон бы заподозрил еще меньше чем мифическую пока что даму, о которой говорил Вацек.

Сколь помнит Ростовцев, казначей воевал в последнюю турецкую войну, и должно быть не один аскер или башибузук пал от клинка Жадовского…

А собственно, зачем приплетать сюда благородные порывы?

Жадовского ожидает в скором времени одинокая полунищая старость. Вряд ли он скопил довольно средств, чтобы жить безбедно оставшиеся годы. Старики опять-таки тоже подвержены страстям и порокам. Он помнил дело отставного статского советника Федулова, расточившего деньги вверенной ему нарвской богадельни на малолетних проституток, коих ему усердно поставляли все три местные мадам. А бумаги барона стоят весьма немало. Хоть в Петербурге, хоть в Лондоне, хоть в Париже.

С другой стороны, вдруг задумался Юрий, а так ли все тут просто? Как вообще русский оказался на посту казначея «Титаника», причем русский, имевший за плечами суд и тюрьму?

Ибо он не знал ничего из его биографии, кроме того, что услышал от его родственника: по приговору суда десять с лишним лет назад дворянин Михаил Жадовский был лишен прав состояния и свободы.

И вот такому человеку доверили судовую казну?

Ростовцев смутно представлял обязанности судового казначея вообще и на британских кораблях особенно, но как подсказывал здравый смысл, тот должен иметь представление о правилах учета и хранения денег и ценных бумаг, оформлении приходных и расходных документов, составлении отчетов и Бог весть еще о чем…

На «Титанике», как он понял, имелись довольно крупные суммы денег. Это не говоря о личных драгоценностях пассажиров, среди которых пятьдесят семь миллионеров, как сообщала корабельная газета. Юрий вспомнил масляные глазки Бонивура, когда тот говорил на эту тему.

Следовательно, у судовой компании «Уайт стар лайн» господин Жадовский пользуется безусловным доверием. Без солидной рекомендации человек не мог попасть на такую должность. На памяти Ростовцева был случай, когда второй штурман обчистил корабельный сейф зашедшего в Ревель немецкого парохода, да и был таков, хотя и лежало там всего двадцать тысяч в разной валюте. А здесь же… любое колье, любая шкатулка могли обеспечить человеку несколько безбедных лет.

Черт побери, чем Жадовский заслужил такое доверие? И с чего он вдруг мистер Браун?

Жадовский принял его в своей маленькой каюте, какой-то нарочито аскетичной — книги на полочке, фото немолодой полной женщины, окруженной несколькими высокими молодыми усачами в форме кавалеристов и драгуна, и большая нежно оранжевая раковина на столике.

— У вас есть уже что-то? — спросил Жадовский, не забыв плотно закрыть дверь.

— К сожалению, нет.

Трезво все обдумав, еще вчера Юрий решил пока не сообщать о том, что узнал от пана Витольда.

— Но думаю, что убил Нольде из-за бумаг, возможно и в самом деле кто-то из русских пассажиров.

— Да… а я вот хотел кое-какой вопрос с вами обсудить, — по-стариковски крякнул Жадовский. — Как раз о пассажирах. На борту «Титаника» есть такой себе шведский путешественник Карлсон, говорят известный, хотя я о нем ничего не слышал. Но об нем чуть погодя, а вот еще один человек… Среди купивших билеты был некто господин Набоков… он, правда, сдал билет буквально за день до нашего отхода из Саутхэмптона…

— Извините, Михаил Михайлович… — в замешательстве оборвал казначея Юрий, — это… тот самый Набоков? Депутат Государственной Думы?! Глава кадетов?

— Не знаю, право, для кадета он, пожалуй, староват… — усмехнулся Жадовский. — Константин Дмитриевич Набоков — первый секретарь российского посольства в Вашингтоне.

«Родственник? А, ну да… Ах, черт, он же, кажется, подписывал мир с Японией в девятьсот пятом… А кинжал-то японский!» — промелькнуло молнией в голове.

— Это, согласитесь, очень странно. Константин Дмитриевич покупал билет в самый последний момент, из самых дорогих — отдав за него пять тысяч рублей, и через два дня вдруг сдал. Впрочем, может это лишь стариковские фантазии. В конце концов, господина Набокова на борту нет, и быть виновником происшествия он, следовательно, не может.

— А что же Карлсон? — после паузы спросил стряпчий.

— Здесь сложнее. Внешне этот господин как будто вполне добропорядочен, но он явно не тот, за кого себя выдает.

— Он не путешественник?

— Насчет этого не знаю. Но зато могу сказать другое: он не швед, а, судя по всему, русский.

— Э-э? — не понял Ростовцев.

Жадовский сел на место.

— Я в кадетском корпусе и Константиновском училище был среди первых по живым языкам, — пояснил он, — такой у меня, если угодно, дар от природы… А нам их хорошо преподавали, даже были и иностранцы-менторы. И как бы вам понятнее объяснить… Человек может хорошо говорить на чужом языке, совершенно правильно и естественно, но не так, как природный немец или француз. И даже в войну Двенадцатого года, как вспоминал мой дед, хотя наши офицеры бывало и русского толком и не знали, поскольку с младых ногтей ими занимались гувернеры из всяких парижей и орлеанов, — улыбка тронула его губы, — но французы часто почти сразу определяли в них чужаков. Один из сподвижников Дениса Давыдова так погиб…

Так вот, Карлсон, сколь могу судить, великолепно говорит по-шведски. Может даже это его родной язык или, скажем, он рос в местности, где много шведов. Однако по-английски этот человек говорит так, как русский, а не так, как скандинав. Он учил речь бриттов в России, можете мне поверить.

— Это… э-э… точно? — пробормотал обескураженный Ростовцев.

— Юрий Васильевич, я уже не первый год плаваю по морям, и встречал людей самых разных наций… Я не берусь по акценту с первой же фразы назвать родину человека, но одного от другого сразу отличу. Вот, пока на этом все… как будто.

— Можно вас еще спросить, Михаил Михайлович? — осведомился Юрий. — Так сказать, личный вопрос.

— Можно, Юрий Васильевич.

— Скажите, как вы вообще стали кассиром «Титаника»?

— Казначеем, позвольте уточнить-с, на кораблях, плавающих под флагами Великобритании или Североамериканских Штатов, судовых кассиров не имеется… Тут секрета нет, меня перевели на этот пост с должности казначея «Мажестика», как и многих, если на то пошло…

— Да я, собственно, несколько не то имел в виду… — замялся Юрий.

— А на «Мажестик» я был устроен благодаря протекции господина Джозефа Исмея, батюшку которого спас от верной смерти в Дунайскую кампанию.

— Его что, хотели убить турки? Англичанина? — удивился Юрий.

Как он помнил с гимназических времен и из романов Немировича-Данченко, бритты были союзниками Османской Порты, душившей православных «братушек» — сербов и болгар. Хотя дикие азиаты, что с них возьмешь?

— Турки? — как-то по-особому, горько и затаенно-саркастически усмехнулся Жадовский. — Как бы не так-с, наши. Точнее, болгарские ополченцы Столетова. И не просто убить, а… впрочем, не буду говорить вслух о том, чему стал свидетелем. Уточню лишь, что мне пришлось из милосердия пристрелить несчастного драгомана-грека.

Болгары вообще делали такое часто — и с турками, и не солдатами, а с мирными жителями, и со своими, кого сочли «потурченцем», и армянам и иудеям с греками тоже, бывало, перепадало…

Я от иных своих товарищей даже слышал, что они бы не стали воевать за болгар, если бы знали, что те собой являют. Однако об этом не прочтешь в учебниках…

Он замолчал, думая о чем-то, судя по выражению глаз, важном для себя.

— Я понимаю, что вы хотите знать… И хотя не обязан, но вам расскажу, как-никак я вовлек вас в это, как я подозреваю, дурно пахнущее дело.

Я был офицером русской армии, как вы знаете, как все мужчины моей… нашей, — зачем-то поправился он, — семьи. В двадцать с небольшим я, полный мечтаний о доблестях, о подвигах и славе, угодил на войну с османами…

Я был на обоих театрах той войны — Кавказском и Дунайском. Плевна, адская осада Баязета, где мы ели ишачье мясо с червями, Карс, переправа через Марицу во время ледохода, сражение при Горном Дубняке, когда мы с нашими дрянным ружьями Карле с дурацким табакерочным затвором шли в штыки на редифов Махмед Али-паши, а те били по нам из пятнадцатизарядок Винчестера… Лично Гурко вручил мне Анну с мечами, а господарь Кароль — румынский Железный крест.

После Болгарской кампании был откомандирован личным приказом великого князя Михаила Николаевича в сводную гвардейскую роту почетного конвоя Ея Императорского Величества Марии Федоровны. Полтора десятка лет отдал я царской службе. Дослужился до звания гвардейского капитана, мог бы получить армейский полк, если бы сильно захотел. Я удачно женился, как это считается удачным в гвардии, моей супругой стала дочь богатого подрядчика Миклашевского. Тысяча двести десятин земли в Житомирской губернии приданого, не считая прочего… Супруга моя, Анастасия Ильинична, меня любила, и у нас было пятеро детей… Жаль, счастья я ей доставил не очень много, может быть, если бы не… тот случай, так бы и проиграл бы все имения — рулетка и карты стали моей страстью.

А потом в один день я лишился всего по своей воле. Ибо иначе не мог, потому что всегда платил долги.

Спустя полминуты Жадовский продолжил.

— В бою под Златарицей турецкий юртбаши почти проткнул меня штыком, как натуралисты своих жуков и бабочек. — Моя сабля сломалась, а в револьвере кончились патроны — я как раз перезаряжал свой «лефоше». Жаркое, доложу я вам, было дело-с…

И быть бы мне убитому, если б не младший унтер нашей саперной роты — Михей Шутов. Он закрыл меня собой, кинувшись на турка, можно сказать, с голыми руками — у саперов в час атаки не оказалось иного оружия, кроме тесаков…

Осман пропорол ему бок и добил бы, но я успел загнать патроны в барабан и вышиб баши мозги…

После боя я позаботился, чтобы Михея доставили в госпиталь, и попросил ходить за ним особо, подкрепив просьбу кулаком, который сунул в нос санитару… — он чуть усмехнулся. — А когда тот оправился от раны, сказал ему, что я теперь до гроба его должник… Уже после отставки, когда я поселился в Нижегородской губернии и наслаждался мирной жизнью провинциального помещика… Скучал, стал поигрывать по-крупному. Даже принял предложение стать земским начальником, чтоб было какое-то дело, а то ведь мозги жиром заплывут.

И вот мне пришло письмо из Самарской губернии от Михея. Тот отписал… точнее писал деревенский дьячок, сам он был не шибко грамотен… Мой спаситель сообщал, что хозяйство его пришло в полный упадок, что стало не только нечего есть, но уже и сеять нечего да и нечем, ибо лошадь пала… Это же как раз был девяносто второй год — жуткий голод по Волге и черноземным губерниям! И что жену и двух старших ребятишек сгубила тифозная горячка, и он остался лишь с младшей дочкой один-одинешенек.

«На вас только и надежда, барин Михайло Михайлович, а то одно осталось — помирать с дитем…»

Я не мог не помочь, хотя потом иногда думал, что лучше было бы, может быть… Хотя, кто мог знать? — как бы размышлял Жадовский вслух.

— Я выслал ему денег на поездку, дал немного на обзаведение и устроил проводником грузовых составов на нашу Московско-Рязанскую железную дорогу. И он зажил себе, не забывая при каждом случае меня благодарить. Стыдно сказать, но временами даже как-то и надоедало…

Дочка его, Катюша, выросла красавицей просто на загляденье. Красота-то ее сгубила…

В нашу Нижегородскую 60-ю запасную пехотную бригаду перевели из столицы из Павловского лейб-гвардии полка поручика графа Зубова. Да — из тех самых Зубовых — потомков последнего любовника императрицы Екатерины — какая-то побочная ветвь рода… С ним приключилась некая темная история… То ли публично избил городового, будучи сильно нетрезв, то ли отпускал в обществе шуточки, что де охотно готов оказать нынешней царице те же услуги что и предок. Красавец, из тех, которых в свете называют гуляка и ловелас, а попросту — развратник первостатейный. В первую же неделю отличился тем, что совратил горничную жены своего батальонного командира, на которой, к слову, собирался жениться приказчик местного купца первой гильдии. Само собой, свадьба сорвалась, а горничная лишилась места и вскоре оказалась на панели…

А потом Зубов приметил дочку Михея. В кондитерской лавке, где она работала. Офицеры покупали там сахар и конфекты…

Могло ли юное создание с наивным добрым сердечком устоять против изощренного соблазнителя? — горько вздохнул казначей. — Дальше — все как в плохом романе… Растлив Катю, Зубов вскоре сообщил обманутой девушке, что им надлежит расстаться, и даже дал денег…

Ростовцев уже догадался, что случилось дальше.

— Нижний Новгород — город старозаветный-с. Порядки, доложу я вам, как у Островского в «Грозе». Или ровно то, что описал господин Горький в своих сочинениях… Деготь на воротах, грязные слова в спину…

Одним словом, обесчещенная девушка наложила на себя руки, а ее отец как раз вернулся из поездки к похоронам дочери… Узнав о случившемся, был разбит параличом…

Я помню, как пришел к нему в нашу земскую больницу — у него отнялись ноги, и он утратил речь, только молча плакал… Он просто лежал недвижно, а из глаз его все время катились большие слезы… Господин Ростовцев, я уже старик, и за свою жизнь видел вещи, страшней которых сыскать мудрено. Однако поверьте, тогда внезапно мое сердце сжалось от боли и у самого слезы на глаза навернулись. Уже выходя из больницы, я знал, как мне надлежит поступить.

Явился в офицерское собрание, благо мне, капитану гвардии и кавалеру четырех орденов, вход туда был открыт в любое время.

Этот… молодой человек как раз был там и в кругу приятелей рассуждал о случившемся, даже и с сочувствием рассуждал, мерзавец!

Мол, с чего бы бедняжке лишать себя жизни и ввергать в смертный грех? Мужичка должна бы гордиться, что граф снизошел до нее, тем более он заплатил ей сумму, какую давал лучшим питерским кокоткам…

И я высказал Зубову все, что думал. При всех и в таких выражениях, что он тут же вызвал меня. На это и был расчет.

Мы стали к барьеру следующим утром. За мной, как за вызванным, был первый выстрел, и я с пятнадцати шагов вогнал ему пулю в лоб, как тому турку…

— Я убил за свою жизнь не одного человека, — произнес казначей как бы в раздумье. — Сколько — лишь на Страшном суде узнаю. В деле при Шейново я лично стал к митральезе, когда шрапнелью скосило половину нумеров, а «шарманка» Пальмкранца давала триста выстрелов в минуту — турецкая цепь ложилась как жнивье под серпом… Но Господь свидетель, лишь только один раз я испытал удовольствие оттого, что лишаю жизни себе подобного.

— А потом? — зачем-то полушепотом вопросил Юрий.

— Потом… Я, само собой, был готов к тому, что закон обратит на меня внимание. Но, признаться, отчасти надеялся, что семья молодого развратника не даст делу законный ход, — чуть усмехнулся казначей. — Это же значило учинить публичный скандал и замарать имя графского дома Зубовых.

Глава семейства и не дал, а действовал через своего зятя — прокурора…

Прибыл в губернию чиновник по особым поручениям с сенатской ревизией, в земстве оказалась крупная недостача. У нас в каждой второй губернии недостача. Как водится, куда пропали деньги, не обнаружили. А затем две чернильных крысы из Казенной палаты один за другим дали на меня показания, что это я заставлял их подделывать счета и акты…

Я… поверье мне вначале даже стало смешно, я со своими тысячью черноземных десятин и сахарными заводами — польстился на жалкие земские гроши?!

Даже на суде не сразу поверил, услышав приговор: пять лет тюремного замка…

Выйдя из тюрьмы по случаю Манифеста, я даже не стал возвращаться к семье. Тем более мой брак прекратился, согласно законам империи Российской. Да еще время было смутное. У меня оставалось примерно двадцать тысяч моих собственных денег. Я из них взял восемь, решив сыграть напоследок. Поехал в Монте-Карло… Вы там не были, Юра?

— Когда ж мне было? — слетело с языка стряпчего.

— Если будет возможность, посетите обязательно! — лицо Жадовского осветили явно некие приятные воспоминания. — Это рай для понимающего толк в игре… В те края испытать удачу приезжают даже особы королевской крови… Вот там я и встретил сэра Джозефа Брюса Исмея, когда уже деньги подходили к концу… Он, увидев случайно мою фамилию в списке гостей на рауте, сам ко мне подошел и напомнил о батюшке…

Я рассказал ему всё о своем житье, и господин Джозеф неожиданно предложил мне поступить на службу в «Уайт стар». Ему был нужен надежный человек на должность казначея. Так я стал мистером Брауном. Вот такая-с история…

— Мне пора, Михаил Михайлович, дело, знаете ли, — тихо сказал Юрий, вставая.

Распрощавшись со стариком, он подумал, что Исмей вряд ли смог бы найти лучшую кандидатуру.

Человек, пожертвовавший всем во имя долга чести, уж точно не соблазнится перстнями и чековым книжками пассажиров. Денежные тузы могли быть полностью спокойны за свое добро.

И также не польстился бы он на золото господина барона. А вот как с прочими причинами?

Да-с, вопрос…

* * *

Что ж, остается проверять le version, «пардон за мой скверный французский», как шутят клоуны Бим и Бом.

Мальчик-лифтер высадил его в третьем классе.

Мда, надо сказать, даже третий класс на этом плавучем дворце впечатлял. На отечественных, «Кавказе и Меркурии» или РоПиТ, такое вполне сошло бы за второй. Даже полы здесь были из первосортного дерева, а стены выкрашены свежей белой краской.

Воистину, настоящий город! Даже салон имелся с мягкими диванами и фортепиано, картины в рамах, развешанные по стенам.

Так, потихоньку изучая корабль и задавая от случая к случаю как бы обычные вопросы то стюарду, то пассажиру, то матросу, Юрий согласился с тем, что говорил Лайтоллер — человеку из третьего класса попасть наверх практически невозможно. Были, конечно, те самые тайные пути, вроде тех, какими вел его позапрошлой ночью сам старший офицер, но для этого требовалось доскональное знание корабля и ключи.

Для очистки совести он заглянул к нескольким российскоподданным из списка со своей уже привычной легендой — литератор, решивший писать книгу о первом рейсе Титаника.

Однако убедился, что искать тут бесполезно. Крестьяне односложно бормотали, мол, не поймем, уважаемый, чего надоть. Однако все же добился, что едут они чтобы поселиться не где-то, а в республике Уругвай. Как заподозрил Юрий, все они из какой-то секты, каких много в России в глухих углах, где еще по весне приносят Илье-пророку в жертву молодого бычка, а голые девицы опахивают ночами поле, впрягшись в соху, для хорошего урожая. Насмотрелся он на таких в Сибири. И кого там только не было: хлысты, молокане, скопцы, раскольники всех мастей… Впрочем, главное он узнал — все они крестьяне доподлинные, без подделки. Только у крестьян могут быть такие мозолистые узловатые руки. Мужик русский, чего греха таить, может убить ближнего в пьяной драке или там конокрада укокошить на месте преступления. Ну или даже случайно увидев у соседа по кабацкому столику пачку ассигнаций, как его сосед по камере Федот Лихо (это была не кличка, а его фамилия по паспорту). Но злодеяния эти просты и бесхитростны, а в деле барона чувствовался изощренный ум.

Ксендзы, плывшие по поручению епископа в пастырскую поездку в эмигрантские польские общины Америки, с неподражаемым литовским акцентом жаловались на упадок веры у переселенцев, соблазны мира сего. Будь Ростовцев помоложе, глядишь, заподозрил бы убийц именно в них. И что они на самом деле агенты ордена иезуитов, мечтающие украсть русское золото: как в романах у какого-нибудь Крестовского. Но Юрий давно знал, что грабежи и убийства дело рук не фанатиков и заговорщиков, а обычных жадных до денег людей.

Так что лиц духовного звания тоже исключим. Финны заставили его несколько задуматься. Не секрет, что эстляндцы им сродни, так что возможный мститель мерзавцу Нольде в конце концов мог затесаться и среди них. Те, однако, держались отчужденно. На попытку общения, нарочито коверкая слова, сообщали, что не понимают по-русски. А пару раз он встречал угрюмый взгляд исподлобья, острый, как финский нож. Похоже, что его принимали за шпика.

С грустью Ростовцев подумал, что взялся не за свое дело. Как не крути, а он не настоящий сыщик, за которого его тут приняли.

Впрочем, не без иронии добавил он, глядя на многочисленных мужчин в кепках и растянутых свитерах и женщин в ситцевых застиранных платьях, толкавшихся в коридорах и на палубах третьего класса, тут бы и сам знаменитый Холмс, наверное, спасовал бы.

Судя по внешнему виду, вокруг мало кто говорил по-английски.

А у тех, кто говорил, он сильно отличался от того, что знал Ростовцев, учивший британскую речь в ссылке, по двуязычной книге «Избранные стихи и поэмы Вильяма Шекспира», изданной в Томске аж в 1867 году «стараниями купца II-й гильдии А. М. Блохина для желающих изучения английскаго языка», а потом еще совершенствовал произношение у бывшего чиновника МИД, отсидевшего восемь лет в Нерчинских рудниках за убийство жены.

В раскрытую дверь каюты он увидел белые двухъярусные койки. На нижнем лежаке сидела девушка и зашивала нижнюю юбку.

А затем кое-что вспомнил…

Сам он с этим не сталкивался, но были в последнее время хитрые дела с переодеванием из мужчины в женщину и обратно. Вспомнить хоть тот случай с… хм… «семейством» мошенников-содомитов, где второй, молодой беглый монашек, довольно искусно выдавал себя за даму… И в самом деле… Немного пудры, помада, румяна — всего в меру, чтобы не выглядеть вульгарной кокоткой, мешковатое платье с ватными мешочкам под корсажем и шляпка с вуалью. В уши клипсы — нынешние от серег и не отличишь. Еще сбрызнуться «Коти» или «Левре», и в двух шагах не опознаешь в незнакомке мужчину. А уж тем более, если, допустим, преступник владеет даже немного актерским искусством и знаком с ремеслом гримера. Или… или имеет сообщника с ним знакомого.

Ростовцев покачал головой, мысленно поднимая руки пред неизбежностью. Одно утешает — ни Вацек, ни, скажем, Макартур для этой роли не подойдут. Оба мужчины достаточно крупные, так сказать, корпулентные.

Какое-то время он гулял по нижней палубе.

Внезапно тут появилось знакомое лицо — тот самый молодой собеседник Лайтоллера, которому старпом устраивал выволочку за приставания к служанкам пассажиров первого класса.

Офицер был сама элегантность, а об руку с ним шагала полненькая девушка в рыжей шляпке, клетчатом пальто и ботинках с ушками.

— На «Титанике» есть, как вы видите, большая палуба для пассажиров третьего класса, так что вы сможете дышать свежим воздухом, — вещал он. — У нас пассажиры не сидят в трюме, будто арестанты, как на других кораблях.

— Однако, — щебетала девица, — я слышала, что путь опасен. В столовой сегодня говорили об айсбергах высотой с колокольню и волнах, которые могут опрокинуть даже большой корабль.

— Глупая болтовня! — отмахнулся офицер. — Времени у меня не так много, но я могу провести вас, юная леди, по нижним палубам и все показать.

— Было бы очень интересно… — сказала девица, жеманно строя глазки.

Юрий перекусил в огромной столовой третьего класса. Длинные деревянные столы тянулись от одного конца обширного зала к другому в несколько рядов, а стюарды разносили блюда. Даже кресла под стать иному ресторану, разве что клепаные ребра шпангоутов по стенам напоминают, что это все-таки корабль.

Подали яичницу с ветчиной, зажаренного в сухарях тунца, овощной суп, хлеб, сыр и пудинг с мармеладом.

Утолив голод, он оправился к себе.

Шагнул в лифт, решетчатая дверь за ним закрылась, и кабина пошла вверх, вознося его из мира бедняков обратно в высший свет…

* * *

Открыв дверь, Ростовцев сперва отметил, что в каюте, пожалуй, жарковато.

А затем несколько опешил. Из ванной вышла Елена — босиком и в махровом халате, какими «Уайт стар» снабдила обитателей кают. Под ним, как можно было легко убедиться, не было ничего.

— Ой, Юрий, — зарделась она, — а я вот решила постирать свои вещи. У меня ведь только то, что на мне…

Стряпчий только кивнул. В самом деле, девушке придется покупать все заново — до носовых платков и шпилек.

— А высушить оказалось и негде, вот в гардеробной кое-как… Там такая штука, через которую идет теплый воздух. Повернул регулятор, заслонка открылась, и тепло пошло…

Она, присев, подобрала валявшееся на полу красное махровое полотенце, отчего отсутствие белья под халатом стало еще более очевидным.

Ему пришлось сделать над собой некое усилие, чтобы подавить желание сделать несколько шагов и распахнуть халат на ее точеных плечах.

— Я вас не смущаю? — она наверное что-то почувствовала. — Я сама конфужусь…

— Ну что вы, Елена. Как говорил Ларошфуко: никто тебя не смутит, если ты сам не смутишься.

Они молча улыбались друг другу, думая каждый о своем. Юрий, например, что надо будет заказать и ужин в каюту, а сам уж как-нибудь в гриль-баре перекусит, во втором классе…

И тут кто-то негромко, но настойчиво постучал в дверь.

Елена, ойкнув, тут же скрылась в гардеробной.

Вздохнув, Юрий распахнул дверь и очутился нос к носу с Элизабет.

Она была в синем платье, волосы ее были замотаны в тюрбан того же цвета. Она спокойно вошла в каюту, не забыв запереть дверь за собой.

Как-то странно огляделась.

— Здравствуйте, мисс Элизабет, — выдавил он из себя, слегка растерявшись.

— Здравствуйте, Джордж, я вас, надеюсь, не разбудила? — войдя в каюту как к себе домой, спросила журналистка. — Вот, возвращаясь из бассейна, решила навестить вас. Надо поддерживать себя в форме. Тут отличный плавательный бассейн, доложу я вам, на палубе «F» — пятнадцать ярдов длиной…

— Приятно вас видеть. Вас чем-нибудь угостить?

— Нет, спасибо. Я ненадолго. Мне хотелось бы сказать вам кое-что наедине.

— Что именно?

Элизабет уселась, слегка обтянув подол на коленях.

— Мисс…

— Называйте меня Лиз. Я считаю вас хорошим знакомым…

Их взгляды встретились. Выражение её глаз было загадочным, и Юрий с удивлением обнаружил, что слегка растерялся.

Элизабет вдруг вздохнула, а затем взялась за застежку на своем платье. Ее пальцы задрожали, но девушке удалось все-таки справиться с замком. Она по моде современных дам носила платье, которые могла застегнуть без чужой помощи, — с застежкой спереди. Расстегнув ее, она стянула платье через голову.

— Боже мой, что вы делаете? — прохрипел Ростовцев.

— Следую твоему совету, — пожала плечами журналистка. — Ловлю момент.

Сбросила туфли, а затем совлекла комбинацию и осталась только в небольших кружевных трусах. А затем пришел и их черед…

Он увидел ее всю.

…Крепкие икры, совершенные линии бёдер. Безупречные ступни с изящными ноготками уходили в ворс ковра. Треугольник золотистого оттенка заставил его вздрогнуть…

«Господи, что же я делаю?! За стенкой сидит Елена и слушает!» — а Лиз между тем опустилась перед ним на колени…

Последней внятной его мыслью была та, что сейчас он впервые в жизни оказался в постели с иностранкой в этой каюте роскошного лайнера посреди океана.

…Потом, лёжа рядом с Юрием она закурила белый с золотым обрезом «Кент». В тонких пальцах длинная тонкая сигарета выглядела как-то по-особому многозначительно.

Юрий смотрел в потолок каюты, к которому струился дым от пахитоски.

— Как мне нравится нынешняя свобода манер… — игриво заметила красотка. — У тебя, кстати, восхитительно сильное тело, — добавила она. — Сухой и поджарый, как степной волк. Нетипично для конторского работника.

Он мысленно усмехнулся. Мышцы, как и многое другое, — наследство ссылки и тюрьмы.

Когда надо нарубить дров привезти их из леса на санях, запряженных клячей, или в которые запрягся ты сам с соседом, таким же ссыльным. Когда таскаешь полные ведра за сотню аршин из колодца. Тут уж поневоле нарастишь мускулы…

— Мне хорошо с тобой… — с нежностью сказала она. — Как-то уж очень хорошо. Даже страшно немного. Как будто всё это в последний раз…

— Мне тоже… очень хорошо.

Она затянулась, пуская кольца в потолок, будто задумавшись.

А ему вдруг вспомнилось как Елена лежала рядом в этой самой постели, а голова ее доверчиво покоилась у Ростовцева на плече…

И еще вдруг подумал, что был ли визит американки случайным или нет, однако вряд ли случайно оказался в кармашке ее платья некий деликатный резиновый предмет в тонкой шелестящей бумаге — несколько крупинок талька с него лежали на одеяле. Или он у мисс журналистки всегда с собой, ибо по фривольной поговорке случаи разные бывают?

— Думаешь, с чего это я тебя соблазнила? — промурлыкала она. — Морская романтика действует…

Журналистка заложила руки под голову.

— Ты и сам знаешь. Любое путешествие — это риск. Я люблю риск. А ты?

— Я имел его достаточно в юные годы и теперь все больше ценю спокойствие… — ответил он.

— Я тоже буду его ценить. В сорок лет, когда у меня будет толстый муж-клерк и трое детей, а я из журналистки стану домохозяйкой. И может, даже начну ходить по воскресеньям в церковь, как всякая добропорядочная домохозяйка… А пока… А пока… у тебя есть чем угостить даму?

— Коньяк…

— Годится и коньяк…

Юрий выбрался из-под одеяла, запоздало вспомнив, что облачен лишь в костюм Адама, и потянулся за полотенцем, как вдруг за его спиной раздался короткий вскрик.

Элизабет испуганно протягивала руку к его спине.

— В чем дело, дорогая? И только потом догадался, что шокировало его мимолетную возлюбленную.

— Джордж — у вас… у тебя… эти шрамы… — с каким-то растерянным испугом ткнула она наманикюренным ногтем ему под лопатку. — Великий Боже! Что это?! Это же… я видела такое у старых рабов!

— Да, Элизабет, — медленно произнес Юрий. — Это следы от плетей… Ими меня били в тюрьме, куда я попал, будучи еще юным и наивным, за то, что читал не те книги и говорил не те речи… Сейчас такие речи свободно говорят в нашей Думе, хотя это не важно. В тюрьме я все еще посмел считать себя человеком, и когда надзиратель решил ударить меня в морду… да, в морду, у арестантов же лиц нет — только морды. Я перехватил его руку.

— И за это тебя… как негра?.. — сдавленно произнесла она.

Он чуть кивнул головой. Рассказать ей в подробностях? Не надо, наверное. Скучно рассказывать. Да и помнит он плохо.

При порке, память удерживает только до двадцатого, край до двадцать пятого даже удара, а потом… Красный туман и остается только желание умереть…

— Мне дали девяносто девять плетей… — вымолвил он. — Почему не сто? Потому что по Тюремному уставу начальник тюрьмы собственной властью может назначать только до ста ударов: на сто и больше требуется уже разрешение от товарища министра внутренних дел… Извини Лиз, что огорчил тебя…

— Бедный… бедный мой, — порывисто приобняла его американка, выбравшись из-под одеяла.

Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. А затем несколько невпопад, но с искренним чувством добавила:

— Да, правильно говорил мистер Марк Твен про вашего царя: если для того, чтобы сбросить такое правительство, нужен динамит, то он за динамит.

Лиз вздохнула.

— Я… пойду. Мы же еще увидимся, ведь правда?

Он только кивнул…

* * *

Спустя минуту после того, как Элизабет покинула каюту, скрипнула дверь гардеробной.

— Она уже ушла? — зачем-то спросила госпожа Кнорринг, ничем не выдавая своих чувств.

— Да… Елена… простите… — выдавил он из себя. — Это было…

— Вам не за что извиняться, Юрий, — грустно улыбнулась девушка. — Вы мне ничем не обязаны, это я вам обязана вам и вашей доброте… Я же перед вами в неоплатном долгу за то, что вы для меня сделали. А эта… сударыня… для нее это, как я сама слышала, дорожное приключение. Она ведь даже не подозревала, что здесь есть свидетели…

«О Господи, она все слышала!»

Они молчали и смотрели друг другу в глаза. Любые слова были бы сейчас излишними. Вот эта недосказанность, точно стена из стекла, разделяла их, и было боязно первым нарушить это грустное молчание.

— Все равно чувствую себя виноватым, — сказал он зачем-то шепотом. — А ты… ты и в самом деле не сердишься?

Мягкая улыбка была ответом. Елена подошла, погладила его по волосам — как могла бы приласкать непутевого любимого брата старшая сестра.

* * *

Выйдя из каюты, Элизабет отошла шагов на десять и вдруг замерла. Внезапно навалилась усталость и странное разочарование.

И, прежде всего, из-за того, что в постели Джорджа до нее уже кто-то побывал.

Запах, слабый, но ощутимый — чужих духов на простынях, забытая подвязка в ванной и… еще он вел себя растерянно, будто чего-то стыдился. Похоже вели себя оба ее женатых любовника.

Лиз до скрипа стиснула зубы.

«Черт! Неужто я хуже той неизвестной шлюхи?!»

А главное — то давно уже неиспытанное ощущение обжигающего счастья.

«Что с тобой? Ты никак влюбилась, бэби?»

Элизабет считала себя дочерью своего времени. Хоть влюблялась во многих, но никогда не ощущала желания принадлежать мужчине, быть его рабой, его скво. И вот сейчас…

И дело не только в том, что ей было приятно быть с ним и ощущать его — бёдрами, животом и грудью и внутри…

С этим русским с затаенной печалью в глазах ей еще и хотелось говорить.

Да, с таким человеком она могла бы, наверное, проговорить всю ночь, пока не начнет заплетаться язык…

Ладно, тело получило то, что ему причиталось. А душа? Что душа? Она стерпит…

Глава 8

Отобедав, чем Бог и камбуз «Титаника» послал, Юрий продолжил свои наблюдения.

Настроение после всего, случившегося между ним и Лиз, было препаршивое. Меньше всего он сейчас хотел встречи с молодой американкой.

Надо же было так вляпаться! Он, конечно, не был монахом, но девица (хм) просто таки изнасиловала его, а он не сумел сдержать естество. И почти на глазах у Елены.

А как сдержать-то, ежели и впрямь хотелось попробовать, какова она, эта американская любовь. Лиз такая, такая… что при одном взгляде на нее возникает то самое «жгучее томление» и «тяжелое темное желание», о которых пишут все эти сочинители от Мопассана до новомодного Арцибашева.

А с Еленой… С Еленой не то. Она совсем другая. Её одновременно хочется и защитить, и куда-то спрятаться от взгляда этих чистых глаз, кажется, проникающих в твою душу до донышка.

Внимание его привлек какой-то шум, доносившийся из салона первого класса.

Стряпчий подошел поближе и осторожно заглянул внутрь через стеклянные двери. Ага, знакомые все лица, включая и американку. Какая-то лекция или еще что-то подобное.

Он уже хотел было потихоньку улизнуть, решив, что все равно не разживется здесь чем-либо полезным для его расследования, но тут, как на грех, Элизабет высмотрела Ростовцева и, просияв довольной улыбкой, поманила его рукой привстав. Делать нечего…

Осторожно приоткрыв дверь, чтобы не привлекать излишнего внимания, Ростовцев просочился в салон и пристроился на одном из мягких кресел, стоявших под кадкой с каким-то экзотическим растением, цветущим большими ярко-красными шарами. Цветы издавали довольно острый и не слишком приятный запах. И кому в голову взбрело поставить в салон, где отдыхают люди, этакое чудище?

— Что тут происходит? — поинтересовался стряпчий.

— Пока ничего, — пожала плечами девушка. — Уж слишком разговор закрученный. Правда, его английский безупречен.

— Может, лучше пойдем, подышим свежим воздухом?

— Им было обещано нечто интересное, — ответила Лиз, вперив взор в докладчика. — Задержимся ненадолго, если ты не против.

Юрий кивнул.

Центром внимания собравшихся на сей раз был мсье Монпелье. Взмахивая руками, он стоял у столика, на котором были разложены всевозможные диковинки. Из всего, что там имелось, внимание стряпчего привлекли кривой нож, а также некий темный каменный диск, оправленный в тусклую металлическую раму, испещренную непонятными значками. Кроме того, на столе пристроился блестящий черный шляпа-цилиндр, прикрытый такого же цвета плащом, придавленным щегольской тростью с тяжелым золотым набалдашником, сделанным в форме человеческого черепа.

Время от времени маг брал трость в руки и совершал ею пассы над цилиндром и антикварным реквизитом, словно цирковой фокусник. У Юрия даже появилось ощущение, что вот сейчас француз непременно вытащит из шляпы живого кролика или букет цветов, который тут же и вручит какой-нибудь даме под громкие аплодисменты зачарованной публики. А публика не простая — вон Джейкоб Астор — без жены, а вот Роджер Фаунтлерой-старший, где-то потерявший своего внука…

Но нет, ни о каких иллюзиях речь не шла.

Монпелье читал лекцию. Вернее, вещал. А проще, на взгляд Юрия, нес какую-то околесицу в духе сочинений помянутой Лиз мадам Блаватской и Гурджиева — или читанных им по случаю журнальчиков вроде «Изида» или «Оттуда» (много их нынче развелось на Руси). Ростовцев был далек от всей этой модной в светском обществе чепухи, поэтому половину ее пропускал мимо ушей, все больше приглядываясь к самому магу и его помощнице, тоже вертевшейся неподалеку от хозяйского стола.

Стелла Марис была облачена (или лучше сказать, приодета) в восточные блестящие шаровары и украшенный стразами лиф. Само собой, поверх этого костюма одалиски было несколько слоев тончайшего полупрозрачного тюля — вроде и приличия соблюдены и ничего не скрыто. Голову ассистентки колдуна венчала то ли чалма, то ли тюрбан, также щедро усаженный разноцветными стекляшками — вроде того то был на Элизабет.

— Но, помилуйте, мсье, — с жаром доказывала магу графиня Рокси, — успехи нашей цивилизации несомненны! Не доказательство ли тому этот самый гигантский корабль, несущий нас чрез воды Атлантики к американским берегам?

— Ах, сударыня, — печально вздохнул француз. — Я понимаю, трудно поверить, что цивилизация может умереть, исчезнуть. И тем не менее!.. Все может рухнуть буквально вмиг. И Рим был столь же надменен, что в своей пресыщенной собственными победами и достижениями гордыне считал себя высшим достижением цивилизации. «Сейчас, все эти обширные земли, над которыми не заходит солнце, от берегов Тигра до Британских островов, вся Африка, Египет и Палестина, все, что только подвластно Риму, живет в мире. Тебе известно, что весь мир пребывает в безмятежности, а о войнах мы знаем лишь по слухам», — так писал Иоанн Златоуст около 400 года от Рождества пророка из Назарета. Через семь лет готы взяли и разрушили Рим, а через сто лет на руинах имперских городов паслись козы, и жившие вокруг варвары думали, что их воздвигли древние великаны. Забавно, но и стены Фив были построены в такое незапамятное время, что уже древние эллины приписывали их циклопам. А Египет? Уже много веков подряд древний Египет поражает нас своей мощью, но мы не можем точно сказать, откуда, из каких времен берет он свое начало.

— Вот, посмотрите, — явил он глазам публики небольшую, дюйма четыре статуэтку из черного камня, изображавшую сидящего человечка с волчьей или собачьей головой, насколько мог понять Юрий. — Это, Упуат. Бог не такой знаменитый, как Осирис, ведающий дорогами и путями, в том числе и теми, что лежат вне нашего мира. Но сейчас не о богах, а о материале. Это диорит. Камень этот лишь немного менее тверд, чем алмаз. Тем не менее, египтяне резали его, как масло. А отшлифовать диорит при современном уровне техники вообще невозможно. Что ж, это одна из многих загадок, которые хранит Египет. Ваш покорный слуга, будучи в этой стране, посетил Саккару, чтоб увидеть Серапеум, открытый моим земляком Мариеттом в середине прошедшего века. Это место, где когда-то поклонялись священному быку Апису. Огромный подземный лабиринт, из которого раскопана и изучена, дай Небо, хорошо, если одна десятая часть его. Собственно известно лишь место, где хоронили священных быков. Увы, саркофаги были пусты. Но даже то, что найдено, поражает. Длина главного подземного хода составляет три с лишним сотни ярдов, примерно триста метров, а высота свода — почти десять. Справа и слева располагается по шесть широких ниш, и в каждой из них установлен гранитный саркофаг, основание которого вмуровано в пол подземелья на четыре фута вглубь. Их размеры — четыре ярда длины или, если переводить в более совершенную метрическую систему, — не удержался он от шпильки в адрес англичан, — три метра семьдесят девять сантиметров. Толщина стенок саркофага — почти полтора метра, а вес — более семидесяти тонн. Из которых двадцать с небольшим приходится на крышку. Но при этом все крышки саркофагов оказались либо сдвинуты со своего места, либо совсем сняты. И нигде нет никаких следов содержимого. Для чего, на минуточку, потребен мощный подъемный кран, но даже будь такой у жителей земли фараонов, его просто негде установить. Далее — сами саркофаги для быков выдолблены из цельных глыб гранита из Асуанской долины. Но она лежит примерно в пятистах милях от Саккары. Уже одно только изготовление, полировка и транспортировка саркофага с крышкой, весящего без малого сотню тонн, предполагает труды непосильные. Это не говоря о крайне затруднительном вопросе доставки до места готового изделия. Потребуется сделать особую повозку из качественной стали, запрячь в нее десяток самых мощных артиллерийских рутьеров. Потом эти тяжеловесные громадины нужно было еще втащить в подземелье и установить в заранее подготовленную нишу. Между прочим, в свое время бриттам стоило величайшего труда переправить в Лондон два небольших обелиска, которые при фараонах перевозили дюжинами. И остается лишь гадать, что за великие знания и могучие умения полностью исчезли вместе с миром фараонов.

— К слову о Британии. В тамошнем Стоунхендже один из камней (так называемый Голубой камень), как установили геологи, добыт в Африке. Никто не знает, кто построил Стоунхендж, но очевидно, что это сооружение очень и очень древнее. А ведь задолго до Египта, Эллады и Рима существовали и более высокие цивилизации. И сгинули без следа…

— Это когда же, позвольте полюбопытствовать? — желчно справился считавший себя знатоком древнеримской культуры лорд Фаунтлерой.

— Во дни, когда на небе сияли две Луны, — закатив глаза, нараспев произнес Монпелье.

— Чушь собачья! — забыв о приличиях, в сердцах выкрикнул лорд взмахнув рукой — и чуть не задел Юрия. Извините, сэр, — тут же поспешил исправить оплошность старик.

Юрий растянул рот в вежливой улыбке.

— Ведь, право же, чушь несусветная! — развел руками милорд Фаунтлерой. — Две Луны, надо же!

— Несомненно, глупости, — с чистым сердцем произнес стряпчий.

Острый слух французского чародея, видимо, различил слова скепсиса, произнесенные Юрием. Повернувшись к нему лицом, Монпелье иронично оглядел сомневающегося и с апломбом произнес:

— Очевидно, нашему русскому другу пусть и мельком, но известны такие названия, как Лемурия и Гиперборея. А даже если и неизвестны, хотя бы об Атлантиде, в честь которой назван пересекаемый нами ныне океан, он знать должен. Не так ли, мсье Ростоффцев?

Юрий промолчал. Чего, чего, но вступать в научный диспут, да еще и по таким пустякам он не имел ни малейшего желания.

Француз, то и дело поглядывая в их сторону, продолжил речь, доказывая, что человечество уже создавало высокоразвитые цивилизации, которые не пережили ряд разразившихся в далекой древности губительных катаклизмов — всемирный потоп, пожары, ужасающие ураганы и страшные землетрясения, сопровождающиеся нашествием кровожадных хищников. Но уцелевшие смогли передать знания об этих цивилизациях потомкам.

— И чтобы не быть голословным… Теотиуакан, уважаемые слушатели, древний город, что лежит всего в тридцати милях к северу от Мехико. В первый век от Рождества Христова был величайшим городом в Западном полушарии, больше Древнего Рима и столицей могущественной державы. Само это слово на языке ацтеков означает «Город богов». Но подлинное название города никому не известно, как неизвестно и то, что за народ его построил. Но кто из вас хотя бы слышал про Теотиуакан? — осведомился маг.

— Я! — воскликнула Элизабет. — Слышала и даже видела!

Монпелье не сдержал гримасы разочарования, но тут же совладал с собой.

— В таком случае вы видели его величественные пирамиды, из которых две самые большие, Солнца и Луны, ничем не уступают великой пирамиде Хеопса в Египте. И почему величайший город, воздвигнутый на американском континенте, был заброшен? И никто, никто! не пытался заново заселить заброшенный город? Ибо они боялись. Даже ацтеки, самый воинственный народ Мексики. Чего? Может быть Того или Тех, кто сделал его пустым и мертвым? — риторически вопросил он. — От ацтеков же пришло древнее предание, согласно которому минувшие периоды именуются эрами Воды, Огня, Воздуха и Земли. Но что положит конец нынешней, пятой эпохе, нам неведомо, и потому названия она не имеет. Но как говорят посвященные, перемены грядут. В этом суть…

Элизабет по журналистской привычке застрочила карандашиком в блокноте, должно быть, думая вписать глубокомысленные тезисы француза в статью. Или просто делая пометки, которые могут пригодиться в дискуссии, буде та начнется. А, судя по решительному виду девушки, дискуссии Монпелье не миновать.

Ростовцев молча любовался американкой, не веря, что еще несколько часов назад держал в руках её трепещущее от любви тело.

Господи, он вконец запутался. Точно — женщины посланы на погибель мужчинам.

Лиз, несомненно, прекрасная девушка. Умница, красавица, энергична. Она явно будет другом и помощницей тому мужчине, рядом с которым захочет идти рука об руку по жизни. Хотя с таким характером и напором из нее может получиться и жуткая грымза, стремящаяся подчинить себе и подавить спутника жизни, сделать из него подкаблучника.

Елена не такая. Чуткая, тактичная, стеснительная. Ей столько пришлось пережить, что она поневоле вынуждена быть осторожной, чтобы снова не ошибиться…

…— Кстати, о Гиперборее, — вдруг сказал сидевший неподалеку от них важный тощий немец с моноклем в правой зенице. — Я читал книгу некоего Виллигута. По его мнению, в северных полярных льдах затаилась некая сущность Зла, как подлинного хозяина нашей планеты. И вот она-то и погубила Гипербрею и теперь ждет лишь удобного момента, чтобы обрести власть над миром.

— О ужас! — в притворном испуге воскликнула графиня. — А что, если она возьмет, и утащит к себе подо льды наш корабль?

И сама рассмеялась своей шутке.

Многие из присутствующих в салоне поддержали ее смешками и улыбками. Но не все. Нашлись и такие, которые, нервно оглянувшись в иллюминаторы, поспешно перекрестились. Немец же, стушевавшись, улизнул прочь, вероятно, освежиться кружкой пива.

— Позвольте? — подняла свой карандашик и нацелила его в мага, точно кинжал, Элизабет.

— Да, прошу, — поморщившись, позволил Монпелье.

— Вот вы говорили о египетских загадках и упоминали о диоритовых статуэтках, сосудах и саркофагах из гробниц Саккары, которые, мол, невозможно изготовить и сейчас…

— Да, да, — подбодрил ее француз, глаза которого полыхнули странным огнем.

— Вот эти самые саркофаги…

— Саркофаги из гранита, — уточнил чародей.

— Пусть так, — отмахнулась мисс Грэй. — Но неужели и в самом деле современной технике не под силу создать что-то подобное? Даже с резцами из лучшей стали?

— Даже с новейшим немецким изобретением — алмазными резцами! — хихикнул Монпелье. — В Александрии я говорил об этом с английскими инженерами, строившими береговые батареи. Они были единодушны. Из цельного гранитного массива изготовить что-то подобное современная техника не в состоянии. Как сообщил один них, он бы рискнул взяться за дело, если бы в его распоряжении были пилы длиной в три метра, в которые вместо зубцов вставлены алмазы. Сейчас алмазный инструмент делают на двух германских заводах буквально поштучно. Но даже там подобную пилу не сделать, их предел — это небольшие резцы и особые карандаши для правки шлифовальных кругов.

— Вам в этом самой легко убедиться, мадемуазель, — это просто. При случае попробуйте, процарапайте бриллиантовым кольцом что-либо на диорите. Думаю, мадам Рокси без колебаний уступит вам какую-либо безделицу из своей коллекции для эксперимента, — пустил шпильку, намекая на положение журналистки при вздорной богачке.

— Даже если я и одолжу кольцо своей компаньонке, — свирепо произнесла графиня, особо выделив слово «компаньонка», — где тут, по-вашему, взяться древнему египетскому гробу?

— Ну, об этом у господина Бонивура узнать можно, — оскалился Монпелье. — Он хотя не учился в университетах, но недурно разбирается в древностях и в том числе египетских. Может быть, он расскажет о мумии, которую везут на корабле. Ибо канопы, или, проще говоря, сосуды для бальзамрованных внутрнностей, вытачивались именно из диорита. Вся современная техника не пожет, напоминаю, произвести ни единого кувшинчика из диорита, какие десятками и сотнями хранятся даже во второразрядных музеях и коллекциях! Так то, мадам и мсье!

Потягивающий виски-соду из пузатой рюмки Бонивур поперхнулся и закашлялся. Лорду Фаунтлерою-старшему даже пришлось легонько похлопать его по спине.

— Ну, вы такое скажете, мсье! — возмутился американец. — Лучше бы показали свое искусство, как и было обещано! А то застращали всех байками. Вселенское Зло, таящееся во льдах, понимаете ли. Саркофаги с покойниками…

— Продемонстрировать искусство говорите? — сдвинул брови француз. — Что ж, извольте.

Он подал знак своей помощнице.

Та поставила на стол небольшой лаковый сундучок, приняла небрежно протянутый Монпелье ключ. С благоговением на лице извлекла из ларца сверток — потертое синее сукно.

В свертке оказалась большая плоская чаша.

Стелла с молитвенным полупоклоном поставила чашу на стол.

— Хочу представить вам одну чудесную вещь, привезенную мной из Китая. Её подарил мне Хунг Чанг — один из приближенных министров императрицы Цы Си. Вещь старинная, сделанная в эпоху Мин если не раньше. Ей не менее пятисот лет.

Стелла Марис подала магу кривой нож с азиатски вычурной рукоятью. Изогнутый, как клык тигра, и с волнистым лезвием.

Юрий замер. В руках Стеллы был настоящий малайский крис, такой же, как на иллюстрациях к Майн Риду и Буссенару. Он вспомнил рассказ Вайолет о пассажире, убитом крисом. Точно таким же приемом, каким был убит барон Нольде.

«Не слишком ли много восточных ножей собралось в одном месте?» — нахмурился стряпчий.

Уж не та ли самая горничная скрывается под маской подручной фокусника? Нет, вздор! Решительный вздор! К тому же слишком явно, слишком открыто демонстрировала нож. Будь она или Монпелье причастны к убийству, они никогда бы не допустили подобной ошибки.

— Не желает ли кто-либо из глубокоуважаемых присутствующих поучаствовать в нашем действе? — обратился к публике чародей. — Для, так сказать, чистоты эксперимента.

— Я могу! — тут же вызвалась Элизабет.

Юрий подумал, что это неразумно. Кто знает, что там задумал этот французский прохиндей. Но отговорить Лиз от участия в фокусе было еще более безумной затеей. Если уж ей что-то взбрело в голову, то…

Журналистка подошла к столику и внимательнейшим образом осмотрела чашу. Вроде никаких тайных ящичков или накладок. Большой тазик, по верхней внутренней окружности которого выгравирован орнамент. На дне чаши был начертан восьмилепестковый цветок.

— Это сакральный знак, символ вечности, — пояснил Монпелье. — А рядом написано китайскими иероглифами пожелание добра. Поразительно, что в чаше сочетаются и китайские, и греческие орнаменты — в ней Восток слился с Западом…

Стелла поднесла большой кувшин, в котором что-то плескалось.

— Здесь вода, дамы и господа, — пояснил француз. — Самая обыкновенная, без каких-либо добавок. Вот, смотрите.

Он налил из кувшина воду в хрустальный стакан и сделал из него несколько больших глотков.

— Хотите лично убедиться? — спросил он у мисс Грэй, показывая на второй стакан, стоявший здесь же.

— Хочу! — упрямо встряхнула головой журналистка.

— Что ж…

Его ассистентка наполнила и второй стакан. Элизабет решительно взяла его и наполовину осушила. Затем удовлетворенно кивнула.

— Действительно, вода.

Стелла Марис вылила содержимое кувшина в чашу, почти до краев наполнив её. Взяв в руки нож, фокусник принялся совершать какие-то пассы над чашей, при этом бормоча себе под нос некие загадочные слова на непонятном языке.

Юрий смог разобрать только «Баал» да «Сетхи», остальное показалось ему тарабарщиной.

— Возьмитесь за ручки, мадемуазель, — обратился чародей к Лиз, — и хорошенько потрите их. Не бойтесь, с вами не произойдет ничего дурного.

— Да я и не боюсь, — пожала плечами американка и энергично взялась за дело.

Поначалу ничего не происходило. Некоторые зрители даже начали ехидно похихикивать, а Астор даже демонстративно раззевался.

Однако вскоре последовало невероятное. Сначала на поверхности воды в четырех местах появилась рябь. А потом начали бить сразу четыре маленьких фонтана, которые через мгновение достигли высоты в четверть метра.

Затем чаша загудела. Звук нарастал, неприятный и назойливый, от которого ныли зубы и закладывало уши. Потом чаша вдруг сменила тон — и полился звук — чистый, ровный и мощный.

— Боже святый! — воскликнула мадам Рокси и перекрестилась.

— Вода кипит, — растерянно пролепетала Элизабет, опуская руки. — Это чудо!

— Поздравляю вас, мадемуазель, — церемонно раскланялся с нею Монпелье. — Такое случается отнюдь не у каждого. — Чем духовно чище человек, тем он энергетически сильнее, тем выше у него фонтанчики. — У вас очень сильная жизненная сила, как говорят индусы, прана.

Вода между тем успокоилась.

Француз окинул взором притихшую аудиторию.

— Не желает ли еще кто проверить свои способности? Например, вы, мсье? — обратился он к Бонивуру, словно указкой ткнув в его сторону крисом.

Тот, смущаясь под множеством обращенных на него взглядов, привстал со своего кресла.

— Хочу предупредить. Вода закипает не у каждого. Эта чаша своего рода мера чистоты. Если в течение обряда вода в чаше остается неподвижной, спокойной, значит, перед нею нечестный человек, которому нужно молитвой и постом очистить душу. При трении, как вы слышали, чаша издает особый звук, который влияет на внутреннюю энергию человека.

Бонивур хихикнул и остался на месте.

— Ну же, дамы и господа, смелее! — подзадорил Монпелье, глаза которого искрились иронией.

Никто не захотел повторить попытку Элизабет.

— Пойдемте отсюда, — прошептал он на ухо Элизабет. — Мне кажется, что все интересное уже позади…

— Вообще, если это правда, — сказала Элизабет, когда они вышли из салона, — то такая чаша, ой как пригодилась бы в полицейской работе. Сколько лгунов и нечистых на руку людей можно было бы выявить с её помощью!

— Это наверняка какой-то фокус, — назидательно сообщил стряпчий слишком впечатлительной девице.

А про себя подумал, что будь так, неплохо бы самого чародея проверить на честность.

— А о чем он еще рассказывал, пока я не пришел? — вслух спросил Юрий.

— О том, что он плывет к нам в Америку не только чтобы показать свои фокусы, но и познакомиться с уменьями индейских колдунов. Пока те, мол, не вымерли под властью белого человека. А еще хотел бы сплавать на Кубу — там есть такая отмель Бимини… Потом еще про ммм… баритсу — это борьба такая. Владеющий ею может легко победить любого силача.

— Я о ней читал, — кивнул Юрий.

— А потом вдруг спросил мистера Астора как миссис Астор переносит свое деликатное положение. Мистер Астор сперва сказал, спасибо, благополучно, а потом так зло осведомился, откуда вы знаете и вообще это не ваше дело. Его ведь из-за развода и женитьбы на мисс Мадлен перестали принимать в свете. Собственная семья и то волками смотрят. Как его молодая жена это переносит? Впрочем, — покачала журналистка головой, — она сама этого хотела. Что же до меня, я бы не пошла замуж за богатого старика, даже умирая с голоду!

«Ох, милочка! — мысленно покачал он головой. — Это ты просто не голодала…»

— Лиз, дорогая, ты куда убежала?! — с напускной строгостью прозвучал голос графини Рокси. — Пойдем же…

— Извини, Джордж, — прошептала Элизабет. — Увидимся…

Юрий проводил девушку взглядом. Пора было возвращаться к делам.

Кто-то деликатно тронул его за рукав. Он обернулся. Позади с дежурно угодливой миной стоял Витольд.

— Туз, у меня к тебе пара слов, — произнес он быстрым полушепотом. — Насчет этой твоей девки…

— Ты о ком? — растерянно пробормотал Ростовцев.

Мысль о том, что бывший соратник каким-то образом пронюхал о Елене, его откровенно испугала.

— Матка Боска, да об этой американской курве, разумеется! О ком же еще?! — выпалил поляк. — Я к тому, что ты поосторожней с ней.

И добавил такое, от чего Юрий вновь замер.

— Я тебе говорил, в каюте у немецкой свиньи пахло духами, да не простыми. Точно такими же, какими душиться эта твоя Эльжбета.

— Ты уверен?! — только и вымолвил стряпчий.

— Ну, нос у меня, конечно, не песий, но дорогих духов я, стюардом работая, нанюхался. Так что ты уж осторожнее. Не ровен час…

— Это всё? — Ростовцев все еще не мог привести мысли в порядок.

— Все… пока. И подумай, о чем я говорил в тот раз…

Шаман и тьма

Северная Азия, где то на реке Катанга. Год Синей Свиньи (1227-й от рождества Христова)

На небольшой поляне, зажатой между изломанными горами и непроходимыми дебрями, сидел у ночного костра старик. Возле него лежал небольшой охотничий лук и тощий заплечных мешок. Человек понимающий угадал бы по одежде и нашитым бубенцам что перед ним шаман — но не здешних лесных бродяг-тунгусов а из народов живущих к югу от тайги — степной шаман.

А человек проницательный догадался бы что шаман здесь не просто так и предпочел бы обойти его костер стороной — мало ли?

Однако вокруг никого не было да и вообще уже седьмой день — с тех пор как он выбрался из ветхого челнока на плесе реки Катанги он не встречал живых людей.

Дайян Дэрхе сидел у огня, глядя на пляшущие языки пламени, освещающие его смуглое лицо, изрезанное глубокими морщинами. Непонятно было, куда устремлен его взгляд — в огонь или сквозь него. Он словно дремал — вернее и в самом деле дремал с открытыми глазами.

Ведь Дэрхэ шел по тайге сегодня весь день, и очень устал, хотя и был еще крепок для своих лет.

Он смотрел на то, как в дыму являются и исчезают причудливые силуэты — образы самых разных людей встреченных им за долгую жизнь. Вот грузный полуседой муж с шаманским посохом — не раз этот посох учителя Эрдэна гулял по его спине и плечам — суров был наставник и не прощал ошибок. Вот сгорбленная старуха в яркой шелковой одежде и древних серебряных монистах — мать, какой он запомнил ее в последнюю встречу. Вот низенькая круглолицая молоденькая женщина в белой шубке протягивала ему укутанного в меха младенца… Жена Чечек и их сын Ламсан — их унес черный мор.

…Тэб-Тэнгри явился неслышно. Вот его не было — и вот уже вышел из за кривой лиственницы и молча присел на землю — поближе к неяркому отсвету углей, и золотисто-красный отсвет растекся по острым скулам и высокому лбу, пятная негустую бородку… Сейчас перед старым Дэрхэ был не Великий Шаман Степи времен своего величия и могущества — в роскошной собольей шубе и кафтане с золотыми пуговицами. И не голый, бледно-синий мертвец, являвшийся так часто в ночнвых кошмарах; такой, каким его, завернутого в рваную кошму привезли к стойбищу пьяные нукеры Субудая и как тушу застреленного сайгака швырнули наземь.

А совсем другой: молодой, худой, жилистый и веселый — в рваных сапогах-чорохах и облезлой лисьей шапке — таким, каким старый Дэрхэ его увидел впервые.

Вот он ударил в свой дунгур, и старому Дэрхэ почудилось, будто он проваливается в небытие. Вот Тэб Тэнгри пустился в пляс, колотя в бубен…

Старик открыл глаза. Это не было похоже на обычный сон… Должно быть это странное место — место силы — из тех, в которых линии судеб переплетаются по своим невероятным законам, которыми управляет разве что шаманский бубен и завывающий северный ветер. Сама судьба словно напоминает старику, как все начиналось. Как начиналась эта история, что опрокинула прежний мир и сокрушила многие царства, унеся невесть сколько людских жизней.

…Когда Тэмуджин — сын Есугея взял хорезмийские богатые города, обрушил в прах чжурчженские твердыни… нет, еще раньше — когда подмял под себя Степь, в кочевьях — с оглядкой и полушепотом — стали говорить что дело нечисто с этим рыжебородым. Говорили разное — что отцом его стал некий мангус[15], принявший облик Есугея и проникший на ложе Оэлун — оттого мол и был он жесток с братьями убив Бектера и унизив Хасара. Говорили и иное — что в юности грабя курганы среди таких же разбойников — «людей длинной воли» — раскопал он могилу колдуна времен давних и древних — и скованные тем демоны вырвались на свободу и вселились в него. И еще — что на горе Бурхан — Халдун, скитаясь одинокий и разгромленный, нашел он пещеру а в ней капище народа сгинувшего во тьме времен. И забытые боги умершего народа пообещали ему помощь в обмен на жертвы и поклонение, И поклялся он семью страшными клятвами, что всякий убитый его нукерами станет их жертвой! Разное болтали — пока страх не запечатал рты. Но правды не знал никто. Никто, кроме Тэб Тэнгри и — него Дайян Дэрхэ.

Было все почти так — но не так. Да — Тьма помогала сыну Есугея. И началось это очень-очень давно — у родившихся тогда детей уже взрослые внуки..

Тогда еще не было Тэб Тэнгри, как не было Дайян Дэрхэ. Были Кокэчу — сын нойона Мунлика и Жамсаран — сын шаманки Сай и неведомого табунщика — много их побывало на ложе дикой необузданной хозяйки духов… Кокэчу с детства уходил в степь, и бесновался там, а потом говорил странные вещи — но они нередко сбывались. В дальних закатных странах таких как говорят сжигают на костре — но люди Степи знают что такому человеку прямая дорога в шаманы — что заклинают духов и находятся под их покровительством. Отец и отправил вошедшего в отроческий возраст Кокэчу на священный остров Ольхон, где издавна учились шаманы. Там Дайян Дэрхэ посланный туда матерью и встретил его и стал другом и побратимом… Там и нашли они то что лежит сейчас у него в мешке, завернутое в толстое сукно.

…Среди сокровищ передаваемых шаманами Ольхона было некое зеркало из черного камня. О нем говорили что привезли его в дар во времена незапамятные — посланцы какого то тюркютского владыки — потомка самого Бури-Великого Волка — что откочевали на другой край земли и обосновались у теплого моря что тамошний народ зовет Срединным — куда ныне стремятся тумены потомков Тэмуджина. Про него говорили, что оно позволяет видеть будущее и избегнуть приуготованного. Но сколько не смотрели в него поколения учеников и молодых шаманов — не видели ничего кроме своих лиц (да еще — после чарки — другой крепкой архи — рож злобных духов)

Зеркало было из прочнейшего камня — наставник Жамсарана показывал щербинки и вмятины на золотой оправе с вязью неведомых ему письмен (Спустя три с лишним десятка лет он увидит такие в Самарканде и Бухаре — точнее на их руинах). По словам Эрдэна, некий ученик, увидев с чего то в зеркале нечто исполненное губительного противоестественного зла, попробовал разбить его о стену — но то даже не треснуло.

Так оно и лежало, почти забытое среди даров в кладовой — пока сын Мунлика случайно не открыл его секрета. Чтобы видеть будущее, вопрошающий должен был пожертвовать зеркалу толику своей крови.

И узрил грядущее… И восплакал — ибо увидел в чёрном камне как придет в упадок, истощившись в междуособицах народ Степи — потомки Добун-Мэргена и Алан-Гоа. Как чужаки согнут их и истребят, загонят в таежные дебри жалкие остатки племён, забрав себе все — женщин, коней, пастбища…

Тогда он вопросил — как избегнуть судьбы? И зеркало показало ему бесконечные усобицы — род на род, семья на семью, барласы на джалаиров, агинцы на баргутов… А все оттого что давно нету в Степи хана — владыки что сломал бы непокорных и водворил мир и порядок. И Кокэчу начал исподволь искать такого человека; сначала один, а потом посвятив в замысел ближайших друзей — один из которых был Жамсаран. Тогда-то он и принял имя-прозвище Тэб Тэнгри — «Голос Неба»: а сам Жамсаран стал Дайян Дэрхэ — так звали шамана из древних легенд.

И тогда Тэб-Тэнгри и они — его спутники — приняли решение: найти достаточно знатного человека, помочь ему стать ханом над монголами и тем изменить судьбу. Выбор их пал на молодого Тэмуджина. Тот был как-никак правнуком первого хана монголов Хабул-кагана Кроме того, Мунлик, отец Тэб-Тэнгри, был другом отца Тэмуджина — Есугея.

Шаманы и их ученики обходили каждое кочевье, каждую юрту, каждый аил… И говорили о храбром молодом воине, о том, что боги благоволят к нему, и что пора монголам стать единым народом — иначе Небо отвернется от них и беды обрушатся на головы несчастных.

И к Тэмуджину начали переходить нойоны и бедняки, и целые семейства и одинокие бродяги, купцы и ремесленники; кочевья, курени простолюдинов…. Тэб Тэнгри вопрошал зеркало и говорил сыну Есугея: что делать. Благодаря этим словесам, за считанные годы сыну Есугея удалось подчинить себе почти все народы монгольского корня — меркитов, татар, кераитов, найманов… Он одержал победу над своим когда-то лучшим другом, а потом злейшим врагом Джамухой, носившим титул гурхана — хана над ханами. Лишь один раз Тэмуджин пренебрег советом Тэб Тэнгри — и оказался в плену у чжурчженей. Долго шаман высматривал в зеркале способы как освободить своего избранника и будущего спасителя монголов. И в конце концов и нашел в столице врага некоего жадного чиновника, что согласился за золото замолвить за пленника словечко. Тот вернулся в Степь — и скоро уже вновь вознесся к власти, а его враги стали добычей птиц-падальщиков и шакалов.

И вот был созван Великий курултай, на который собрались представители всех племен, признавших власть Тэмуджина. И сказал Тэб Тэнгри: Тэмуджину надлежит принять новый титул, но какой? Он не мог быть просто ханом, поскольку победил ханов; не мог он быть даже гурханом, потому что и гурхан числился среди побежденных им. И в наступившей тишине Тэб-Тэнгри рёк — де Небо подсказало ему новый титул — Чингисхан, который и надлежит теперь носить Тэмуджину. Этот титул раньше никто не носил. И значит он: «Океан-хан» — ибо нет равных власти его, как не имеет себе равных океан. Чингис — так зовут озеро Байкал и так называют море…

И отныне у монголов был единый царь, а рядом с ним — Тэб-Тэнгри, посредник между ним и великим Вечным Небом, освятивший на великом курултае власть Темучжина.

Но миновали годы — и Даян Дэрхэ замечал как все чаще мрачнеет Тэб Тэнгри, и не радуют того ни присылаемые ханом наложницы, ни богатые дары после каждого похода, ни юрта из барсовых шкур и табун лучших кобылиц бродивший на дарованных ему пастбищах.

И старый друг ему одному поведал — отчего он печален. Ибо с каждым выигранным сражением с каждой завоеванной страной росла жажда новых завоеваний у властелина.

И напрасно заводил Голос Неба разговоры, что уже завоеванного хватит на многие поколения, что нужно дать мир подданным, чтобы араты растили детей и пасли стада спокойно, а знать могла править не опасаясь междоусобиц.

Что монголов немного, а после каждой битвы становится еще меньше. Что они могут раствориться, среди других племен как горсть соли в реке…

Всё было тщетно: Океан-хан упорно хотел завоевать весь мир от восточного океана до океана закатного — Последнего Моря древних легенд.

И тогда Тэб Тэнгри стал потихоньку искать управу на разошедшегося владыку.

И для начала — сказал, что духи не предвещают успеха новому походу на запад — хотя черное зеркало говорило что они возьмут добычу и разобьют армию булгар, куман и бородатых белокурых «урусутов». А еще — привлекал к себе людей — советами и пророчествами.

К нему стекались люди со всех восьми сторон света. Вскоре в ставке шамана людей оказалось немногим меньше чем у самого Чингиса, и даже от хановой коновязи многие подумывали уйти к Тэб-Тэнгри.

Но тщетным все оказалось. Прежде каган боялся Тэб Тэнгри, ибо не знал источника силы и мудрости своего шамана.

Но один из учеников Тэнгри соблазнился наградой, а может статься, был за что-то обижен своим наставником. Он то и рассказал Чингису о зеркале и о том что сила шамана и источник силы и мудрых советов — черный шлифованный камень.

И нукеры ворвались в юрту Голоса Неба, когда тот спал, скрутили его и поднесли черное зеркало владыке. И со смехом приказал Чингис удавить сына Мунлика тетивой — дабы кровь его не разгневала духов и предков…

Той же каре подвергся ученик-предатель: ибо нет хуже греха чем предать своего господина и наставника — так сказал Тэмуджин, пиная молящего о пощаде колдунчика. Ибо пожалуешь изменника — и точно также предадут тебя — за горсть серебра, как ученик предал христианского пророка Ису, или просто по злобе. А значит, всякий предатель должен бояться смерти — так вещал он над трупом шамана, лицемерно сожалея, что Тэб Тэнгри уклонился от путей Неба…

Не просто шамана убил хан — убил без вины — ибо не думал Тэб-Тэнгри сесть на ханский белый войлок. Хотел лишь сдержать скакуна бессмысленной гордыни своего творения. Нет — сын убил отца, которому был обязан властью и самой жизнью.

В ужасе замерла Степь… И горько восплакал в душе Дайян Дэрхе (коего миновали кары: видать забыл о нем всесильный каган), что выпустили они на волю демона — ибо воистину демон повелевал из золотой юрты просторами от Итиля до восходных морей…

Тогда-то Дайян Дэрхэ, оставшийся при хане, тайно вопросил духов — нужно ли ему мстить? И услышал в пении бубна: Небо отомстит и Небо воздаст — пусть и не сразу, но его рукой. Кроме того, было еще Зеркало — и оно не должно было попасть в чужие руки, когда Владыка умрет.

…И он терпеливо ждал, смиряясь и покорствуя. Не дни — годы. Но все же дождался. Почти разбив чжурчженей, заполнив рвы вокруг их городов костями жителей, обложив данью корейские земли (зеркало помогало) ринулся Тэмуджин на тангутское царство Си-Ся и разорил его вчистую. Оттуда и привезли юную Гурбесу: тезку и родственницу найманской ханши, той что погубила царство своего мужа внеся раздоры в семью и подняв отца против сына.

И муж, и отец, и братья её пали от монгольского меча, а Гурбесу с прочей добычей досталась Чингис-хану. Старый каган, в котором, однако, похоть горела также жарко, как и жестокость, тут же пожелал ее в жены. И по его приказу Дэрхэ справил над ними свадебный обряд.

И свершилась месть судьбы и Неба!!

Ибо в первую же ночь Гурбесу умертвила великого хана. Пасть от руки женщины для воина, а тем более такого великого воина — что может быть позорнее?? Только умереть скопцом — ибо, не имея оружия и вообще — введенная евнухами в покои хана голой — Гурбесу воспользовалась тем что ей дано было при рождении. И откусила у заснувшего после жаркой любовной битвы хана его мужское естество, так что он истек кровью, ревя от боли, точно верблюд во время гона.

Должно быть, одержимый желанием, не поглядел грозный старик в Черное Зеркало; а может оно солгало или само погубило надоевшего хозяина.

…Скопцам и умершим от руки женщины не взыскать милости грозного Сульдэ, не возродиться воином и ханом — мышью полевой и робким сусликом прозябать на земле в цепи перерождений.

И даже судить и казнить Гурбесу ужасной смертью за убийство государя и отца не осмелились сыновья Тэмуджина и его ближники: ибо тогда позорная тайна стала бы известна всем, и Степь и покоренные народы смеялись бы над мертвым Чингисом во весь голос.

Её с почетом похоронили живьем вместе с десятком первых попавшихся наложниц и рабов в неведомой гробнице Океан-хана, куда по слухам сложили и несметные ханские сокровища. Но Дэрхэ хоть и не присутствовал при погребении, знал, что лишь несколько шитых золотом чапанов да старый еще отцовский меч кагана опустили в могилу — а сокровища нужны были жадным наследникам, чтобы в грядущей схватке за власть приманить на свою сторону темников и нойонов…

Но самого Дэрхэ это уже не волновало: старый шаман скрылся из охваченной страхом и горем ставки, унося с собой Черное Зеркало.

Он сперва думал выбросить его в реку или зарыть в глухой степи в безымянном кургане — раз уж его нельзя разбить. Но вспомнил, что такие предметы имеют свою волю и сами могут вернуться к людям. И подумав, нашел выход.

Далеко за Байкалом и за Ангарой, вниз по течению Бий-Хема на берегу одной из рек в него впадающих, есть древнее капище. Очень древнее — с десятком-другим от силы шаманов. О нем мало кто знает, но посвященные упоминая о нём, делают знак против зла, ибо силы которых заклинают там очень не любят людей. Оно хранят много тайн. Лишь один раз, в юности был там Жамсаран с учителем Эрдэном — посланцами Ольхона. Но сразу почуял силу тех, чьи тени обретались там — тех богов, что были до Вечного Неба.

…Он помнит звуки камланий и взываний от которых холодела в жилах кровь, помнит визгливые или грубые нечеловечские голоса которым шаманам отвечали, как кривились в ухмылках лица идолов а в углах хижины явственно проглядывало шевелящееся нечто, неясное, слипшееся, неразличимое в скудном свете очага, но омерзительно-гнусное… Наставника он не спрашивал ни о чем, но тот словно отвечая на незаданный вопрос сказал. Дескать, наш мир огромен и полон тайн и за его порогом стоит неведомый ужас. И служители этого капища сдерживают тьму, чтобы та не хлынула из Нижнего Мира и не затопила наш мир.

…Скоро уже рассвет, с которым он продолжит путь. Через два или три дня он дойдет до цели.

Там и упокоится зеркало — среди молчаливых угрюмых хранителей древних тайн сдерживающих не менее древнее зло. Там же и завершиться земной путь Даян Дэрхэ…

Во имя Вечного Неба он исправит ошибку побратима. Тьма уйдет во тьму, и Черное зеркало навсегда исчезнет из мира людей…

Лучи утреннего солнца осветили пустую поляну с погасшим костром, от которого вилась тонкая струйка дыма. Её тут же подхватил ветерок и понёс куда-то к востоку…

Часть вторая

Имена же их господь ведает

Глава 9

В глубокой задумчивости Юрий медленно шел по коридору. Он поднимался и спускался по трапам, проходил мимо мужчин во фраках, которые стояли у входа в помещение первого класса и пристально следили, чтобы ни один недостойный не проник в «святилище» миллионеров. Пассажиры уже готовились к балу, который должен был состояться в ближайшую ночь, последнюю ночь перед прибытием в Нью-Йорк.

В коридорах пахло самым изысканным парфюмом. Непрерывно раздавались звонки, доносились требовательные голоса женщин. Парикмахеры, горничные и лакеи сбивались с ног.

Он еще раз подумал о словах Вацека-Витольда.

Так, начнем с самого начала… В первый день после ужина он услышал русскую речь и увидел Нольде в компании Лиз и Банивура… Элизабет… А ведь подозрительно, девица крутилась возле барона, а затем втиралась Юрию в хорошие знакомые. И что характерно, втерлась, даже в постель…

Только ли тяга к приключениям, свойственная современным дамам свободного поведения и новейших нравов, или еще что-то другое? Нет, ну не могла же Лиз в самом деле быть замешанной в убийстве барона?! И все же… Мисс Грэй не кисейная барышня, а американка из этого самого Техаса (или как она упорно говорит, Тексиса). Там револьвер привычен с детства. Наверное, и девушки умеют им пользоваться. Но Нольде-то убили ударом ножа, а не пулей. М-да…

А не мог ли Витольд попросту солгать насчет духов? Не надо забывать, вряд ли он отказался от мысли завладеть бумагами. Вполне понятная логика: пусть бывший товарищ возьмет ложный след, а он будет вести свою игру.

Профессиональные революционеры, чтоб их! Сидят в Базеле или Лондоне и, получая деньги невесть откуда, сами в страну «проклятого царизма» не рвутся особо. Туда ездят такие, как Савинков. И находят через особо верных людей горячие головы — расходный материал. Витольд такой же, небось. Этакий современный кондотьер от революции. Что же поляк все-таки делает тут? Неужто и в самом деле лишь зарабатывает на жизнь? Или же чему-то готовится? А ведь и в самом деле… Сейчас такое время, что эффект от мертвого банкира будет выше, чем даже от мертвого министра. А если одним ударом разделаться с целой толпой биржевых воротил и фабричных королей… Он даже похолодел от этой мысли. Впрочем, эта гипотеза уведет его от реалий расследования слишком далеко. Кроме того, если уж ее рассматривать, то минировать судно куда проще трюмному или кочегару. Займемся тем, что ближе. Думай, Юрий Викторович, думай!

Последний вечер, когда барон был жив, которому он, Юрий, был свидетелем. Они сидели с Бонивуром и Лизаветой (он машинально назвал американку русским именем) в салоне «Палм-Кор», выпивали и вели светскую беседу. Потом Нольде вдруг увидел… увидел Арчибальда Бата и сказал, что этого не может быть. Чего, собственно, не может быть? На этом корабле есть особы и поважнее, чем советник президента. И, кстати, откуда он вообще знал американца? Потом барон ушел к себе и в ту ж ночь был убит. Что его испугало? И не сам же мистер советник его прикончил? Политики такого сорта людей лично не убивают, хотя все может быть.

С другой стороны, Нольде впустил своего убийцу сам и без сопротивления. Значит, со стороны этого человека ничего дурного не ожидал. Да в сущности не нужно что-то делать самому. На корабле вторым или даже первым классом среди обслуги важных господ может плыть наемный убийца под видом секретаря или камердинера. Да хоть даже и кто-нибудь из команды, тем более та набрана с бору по сосенке и попасть туда мог кто угодно. Тот же Макартур подойдет — солдат, прошедший жестокую войну в Африке.

Или не сосредоточиваться на советнике? Кто там еще был?

Художник… как его? Знаменитый. Но художник на пару с майором армии САСШ, режущие русского барона японским клинком — абсурд!

А был еще третий. Черт, тот человек, который говорил что-то мрачное про их плавание в первый день. Но кто он?

Нет, он сейчас не о том думает.

Важно ведь не гадать и не перебирать пассажиров, как колоду карт, а понять, зачем и почему Нольде убили?

Что ему вообще известно? Известно, что Нольде вез свой проект в Америку предлагать его тамошним богачам. Он этого даже и не скрывал. Но вот кому именно — Ротшильдам, Рокфеллерам, Моргану, Дюпону? Много их… Ростовцев вспомнил, что Джон Морган, второй человек в этом семействе, должен был плыть на «Титанике», но что-то помешало ему в последний момент. Может быть, Морган собирался начать переговоры уже на борту? Тем более, вряд ли Нольде ехал наугад. Наверное, поездке предшествовала более-менее длительная переписка. Которая, в свою очередь, могла стать известна посторонним. Тогда вырисовывается довольно нехорошая картина…

Предположим, мистер Бат — это человек, за которым стоят те, кому этот проект не нравится. По какой причине — неважно. Кто именно? Да те же Кун и Шифф, которые в своих газетах, совсем не скрываясь, поносят русского царя на чем свет стоит, и не сказать, что совсем зазря. Если так, то неведомые злодеи провернули изящную интригу. Черт побери, на зависть Макиавелли! Морган, который должен был провести предварительные переговоры с бароном, на борт не попадает, а самого Нольде устраняют, документы исчезли — все, дело сделано. В общем, дело опять-таки пахнет большой политикой, и он, скромный стряпчий, окажется между этих жерновов, как зернышко. И главное никаких зацепок, все записи барона пропали! А может быть, что-то осталось? Так, решено, надо будет сейчас же доложиться Лайтоллеру и попросить осмотреть каюту Нольде еще раз!

— Мистер… Джордж Ростовцеу, если я не ошибаюсь?

Он обернулся. На него доброжелательно смотрел немолодой усач с добрым умным лицом. Стряпчий вспомнил, Элизабет говорила о нем. Перед ним был знаменитый Уильям Стед, «король пера» и главный редактор «Пэлл-Мэлл Газет», благотворитель и филантроп, между прочим, посетивший недавно Российскую Империю, дабы, как он сам сказал, «успокоить общественные страсти и помочь властям понять общество».

— Не удивляйтесь, Джордж, — продолжил Стед. — Хотя мы и не был представлены, я видел вас с мисс Грэй и спросил стюарда, кто вы… Да, с мисс Грэй и с этим русским путешественником, напоминающим графа Дракулу.

Ростовцев мысленно усмехнулся сравнению, хотя что-то подмечено верно. Покойный Нольде не выглядел полным жизни офицером Императорского флота, каким он помнил его по Петербургу.

— Не был с ним знаком, оттого не могу судить о сходстве, — отшутился он.

— Я тоже… к счастью… — произнес американец. — Видел великого Вильсона Барретта в его роли в спектакле «Ковент-гарден», хотя, на мой взгляд, ему несколько не хватало демонизма. Мисс Грэй подает немалые надежды, и я и подумал, что интерес незаурядной журналистки могли вызвать лишь незаурядные люди. Кстати, а мы не могли видеться во время моей поездки в Россию?

— Увы… — развел руками Юрий.

— Жаль! А я вот, знаете ли, плыву в Нью-Йорк по личному приглашению президента Тафта. На Конференцию по вопросам всеобщего мира…

— Да, завтра мы уже будем любоваться видами Манхэттэна, — ввернул стряпчий, чтобы поддержать разговор.

— Дай Бог, чтоб было так… — вздохнул Стед.

— А что же может нам помешать?

— Вы знаете, где мы сейчас находимся? — вопросом на вопрос ответил Стед. — Как мне сказали, этот кусок Атлантики моряки именуют Дьявольской Дырой.

— Что это значит? — спросил Юрий.

— Это место, пользующееся весьма дурной славой… Множество столкновений произошли здесь, ибо сюда ветра и течения выносят айсберги из Гренландского моря. Сейчас на палубе стало холодно, значит лед где-то поблизости!

— А вы знаете, мистер Йурий… — вдруг произнес Стед. — В девяносто втором году, то есть уже двадцать лет тому мне предложили написать что-нибудь для благотворительного рождественского выпуска журнала… Я и написал повесть под заглавием «Из Старого Света в Новый». А в ней описал такой сюжет: во время плавания в Америку на борту парохода «Мажестик» одному пассажиру, увлекавшемуся спиритизмом, я как раз тогда им заинтересовался… Так вот, его посетило видение о том, что судно «Энн Джейн» затонуло, налетев на айсберг, и его команда и пассажиры высадились на ледовую глыбу и ждут гибели. Ему удалось убедить капитана «Мажестика» отклониться от курса, и они спасают людей… И вы будете смеяться, в моей новелле погибшее судно принадлежало компании «Уайт Стар»[16]. После этой вещи меня даже приняли в почетные члены бостонского «Клуба ясновидцев».

— Впрочем, это, наверное, пустяки… — сдвинул брови мистер Уильям. — И… хочу сказать… Если мисс Грэй не склонна разделить ваше одиночество, не грустите. В вашей жизни вообще для этого будет достаточно времени. Лучше раздавите пару бутылочек в баре «Атлантика». Там сейчас весело!

— Спасибо, но… я… у меня нет настроения.

Его ждали дела.

— Ну, прощайте, мистер Джордж. Завтра увидимся…

* * *

Большой зал с высоким стеклянным куполом утопал в море света и цветов.

Музыка, смех, шум, звон столовых приборов и плеск льющихся напитков наполняли ресторан, где веселыми компаниями собирались пассажиры.

Метрдотель, подобно дирижеру, стоял на своем месте и деловито командовал сонмом стюардов и официантов. Он шептал лакеям, пробегавшим мимо него:

— К тридцать пятому столу! Давай, Джек, в каюту В-118! А ты — к тому бородатому господину в углу слева, он уже заждался!

И по его едва заметным знакам юноши в униформе мчались выполнять приказ.

Элизабет вдруг ощутила неожиданный восторг. Черт возьми, ее знакомство с Рокси и это путешествие — настоящее чудо!

Что за платья! Что за симфония разнообразных цветов и оттенков — от ослепительно белого и нежного цвета морской волны до ярко-красного и темно-фиолетового. Что за сверкающий вихрь золота, серебра и искр бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров и топазов… Тонкий запах живых цветов пронизывал атмосферу. На ее столике стоял букет роз редкой красоты. А публика! Люди, владеющие пусть и не всем миром, но изрядной его частью. И при этом ни следа чопорности у большинства — народ, жизнерадостный и веселый. Это было редкое собрание красивых женщин и великолепных мужчин. А кухня! Что за кухня! Канапе по-адмиральски, устрицы, консоме «Ольга».

При этом не забывала прислушиваться к разговорам соседей.

…— Когда будете в Лондоне милочка, обязательно посетите «Салон причёсок Бейкерсфильда», — вещала молодящаяся дама. — Мистер Бейкерсфильд делает великолепные парики…

— Миссис Алисия, — рассмеялась вторая соседка Элизабет, — какой парик? В моем возрасте?!

— Ну, что вы, при чем тут возраст? Это модно — многие пользуются париками…

Болтовня двух кумушек о модах ей быстро надоела и она переключилась на других.

Слева мистер Харрис с каким-то французом обсуждали дела на американской сцене.

— Увы, наш театр хотя и помпезен, да все еще грубоват, — сетовал Харрис. — Эти похожие друг на друга спектакли. Эти труппы разных театров, у которых вся их игра происходит по какому-то шаблону. Эта неистребимая провинциальность Бродвея! И все эти театральные встречи совершенно однообразны: начинаются с обсуждения последних театральных новинок, затем переходят на моду, а под конец вечера дамы перемывают косточки мужьям за их равнодушие к высокому искусству. Американский балет по-прежнему слепо копирует английский, а тот, в свою очередь, подражает русскому. Каждые гастроли знаменитой русской балерины, Павловой или Ксешинской, переворачивают весь британский балет. Так может быть, нам не копировать копии, а для начала выписать из Петербурга полдюжины балетмейстеров и сколько-то там отставных балерин и учредить на Бродвее хорошую балетную школу?

Девушка еле сдержалась, чтобы не фыркнуть. Такой снобизм ее зацепил.

Скажите на милость, Бродвей ему не нравится! И провинциальные, видите ли, пьесы! Можно подумать, орегонские пионеры и калифорнийские золотоискатели хуже всех этих крестоносцев, а Джесси Джексон и Джон Браун хуже, чем Робин Гуд! И чем история Покахонтас ниже истории глупых детишек Ромео и Джульетты?

За «Ольгой» последовала отварная семга под взбитыми сливками «филе миньон Лили» — небольшие кусочки поджаренной нежной мраморной говядины, и жареный цыпленок по-лионски… Отведала Лиз и фуа-гра и десерт — запеканку «Уолдорф», персики в желе из шартреза, эклеры с шоколадной глазурью и с французское ванильное мороженое.

Разумеется, каждое блюдо сопровождалось прекрасными винами. Сделав перерыв в еде, она вновь навострила уши.

— Мой муж играл в кости и выиграл слона у владельца цирка! — донеслось от столика напротив. — Они оба были сильно пьяные, когда заявились домой со слоном. Я благодарю Святую Деву Сан-Хуанскую, поскольку владелец цирка, протрезвев, захотел забрать слона назад и предложил взамен трех цирковых собак и десять билетов на представление. Мой Джек с радостью согласился, потому что он тоже пришел в себя и испугался своего выигрыша. К тому же цирковые собачки оказались очень милыми и умели выполнять разные трюки.

Элизабет узнала эту солидную пожилую даму. В ее журнале о ней даже писали…

Маргарет Браун, ирландка, простолюдинка, тридцать лет тому назад против воли родителей бежавшая вместе с братьями в Америку. Ее мужу в отличие от тысяч других золотоискателей дикого Запада действительно повезло, и ныне его шахты в Колорадо и Аризоне приносили небывалый доход. Но ни набитые долларами сейфы, ни роскошная резиденция в Денвере не изменили прежнюю лихую девчонку, управлявшуюся с дробовиком не хуже чем с поварешкой. Эта рыжеволосая жизнелюбивая ирландка даже на светском приеме могла выругаться, как портовый грузчик, если что-то ей не нравилось. И время она проводила не за вышиванием и коллекционированием картин. Молли, как ее прозвали друзья, колесила по свету.

Вдруг Лиз подумала, что может и она когда-нибудь, лет через тридцать, в немыслимо далеком сорок втором или сорок третьем также будет предаваться воспоминаниям в роскошном салоне какого-нибудь гигантского лайнера, пересекающего Атлантику с немыслимой ныне скоростью в сорок или даже сто миль в час…

Да! Она станет такой же независимой, знаменитой, великолепной стервой, оставившей за спиной длиннейший шлейф из приключений и разбитых сердец. Чем не цель?!

Обед шел к концу. А вот что ей делать сегодня вечером? Не навестить ли Джорджа? Что там поделывает её русский друг?

* * *

Ключ с негромким скрежетом дважды повернулся в замке. Макартур остановился в дверях, пропустив Ростовцева вперед, выглянул в коридор и закрыл каюту изнутри.

— Позволю напомнить, сэр, в вашем распоряжении не более часа, пока пассажиры не начнут возвращаться с обеда, — сообщил он, поставив у ног чемодан средних размеров.

Внутрь он десять минут назад положил прорезиненный мешок со льдом, который набрал, открыв белую дверь корабельной льдоделательной машины.

— Мы же не хотим привлечь ненужное внимание?

Именно эту фразу произнес Лайтоллер, когда Юрий явился в каюту первого помощника. Согласие на повторный обыск он дал сразу и вызвал Макартура. Как оказалось, каюта была особым распоряжением закреплена за ним, в числе других. Разумно, так стюарды бы заподозрили неладное: нет и нет постояльца. Корабль идет в первый рейс, и вряд ли кто обратит внимание на странную перемену в распределении обязанностей.

— Разумеется! — согласился стряпчий.

Кивнув, тот скрылся в ванной комнате, не забыв чемодан.

Сперва Юрий неспешно обошел каюту по периметру слева направо, глядя прямо и не вертя головой. Так предписывают полицейские инструкции, но вообще-то этой премудрости он набрался от ссыльных воров. Теперь вот пригодилось.

Из ванной донеслось бульканье и журчание. Видать, стюард освобождал от растаявшего льда ранее принесенный мешок. Хватит ли таких импровизированных мер, не завоняет ли барон, не приведи Господи?

Осмотрел стены, пол и даже потолок. Следов борьбы нет, в каюте абсолютный «морской» порядок. Зачем-то бросил взгляд в иллюминатор, открывавший вид синего неба и тёмных вод. Заглянул в камин, декоративный, само собой, с лампочками рубинового стекла по сторонам — включенные, они должны были изображать тлеющие угли. На столе полярная фотография фон Нольде, несессер, портмоне и «паркер» с золотым пером. Все как в прошлый раз. Зелено-золотая обивка стен… Кровать в нише алькова…

Стоп! А вот кровать идеальной заправкой не отличается. Он вспомнил: смерть настигла Нольде, когда тот был облачен в пижаму. Значит, или готовился лечь или уже лег… Вот оно!

Ростовцев подошел к ложу и, ведомый интуицией, сунул руку под подушку. И обмер. Рука нащупала твердый переплет. Через миг под свет танталовых спиралей светильников в пятьдесят свечей был извлечен довольно толстый том. И радость сменилась легким разочарованием. Это была ветхая уже конторская книга, на обложке коей четким выверенным почерком было выведено: «Дневникъ». И ниже «Нольде О. О.».

Мелькнула было мысль спрятать находку. Он даже попробовал пристроить том за поясом под смокингом, но уж слишком явно тот выпирал. К тому же Юрий всегда был честен с нанимателями.

— Вижу, вы что-то нашли, сэр? — появился из ванной стюард.

— Да, дневник барона… — сообщил стряпчий. — Мне его необходимо как можно скорее изучить.

— О, yes! — кивнул слуга.

Юрий спустился на свою палубу, и через пару минут шею его обвили две девичьи руки.

— Елена, — чмокнул он ее в щеку. — Извини, мне сейчас нужно поработать…

Ни слова не сказав, девушка кивнула и забралась с ногами на кровать. Но только он устроился на кушетке и приготовился открыть дневник, как в дверь каюты внезапно постучали.

«Вот черт!» Неужто Элизабет решила таки заглянуть в гости? Мелькнула мысль не открывать, сделав вид, что его нет на месте. А что если это явились Жадовский или Лайтоллер по делу? Он поднялся с дивана и шагнул к двери, бросив взгляд на подругу. Елена, без слов понимая, что к чему, ловко как белочка метнулась к двери в гардеробную. Уже берясь за ручку, он услышал тихий щелчок замка.

За дверью оказалась не американка («Слава Богу!») и не мистер Чарльз. На пороге каюты стоял никто иной как Бонивур. Вид его степенство купец первой гильдии имел слегка помятый: покрасневшие, как у кролика, глаза, под глазами набухшие мешки, косо пристегнутая манишка… Похоже, тот, как начал с утра так, и не мог остановиться… Еврей-пьяница — зрелище нечастое (хотя среди его сибирских знакомцев был такой Мотл Витман — кабатчик, пропивший собственный кабак).

— Дозвольте войти, милостивый государь? — негромко и как-то заискивающе произнес Бонивур.

И не дожидаясь разрешения, сделал шаг вперед. Юрий посторонился, мысленно обругав незваного гостя.

Тот, как ни в чем не бывало, устроился в кресле и вожделенно уставился на бутылку коньяка на столе.

— Окажите любезность, Юрий Викторович, — умоляюще прижал он руки к груди. — Душа горит!

— Извольте, — хмыкнул Ростовцев.

Бонивур без церемоний, налил в бокал коньяку и тут же выхлебал его весь, не закусывая.

— Странно! — поморщился он. — Французский, настоящий «Курвуазье», а шибает клопами, словно кизлярское пойло господина Шустова.

И таким образом оскорбив благородный напиток, снова налил полный бокал. С раздражением Юрий следил за коммерсантом, лакающим дорогой, сотня франков, между прочим, коньяк, словно забулдыга беленькую. Небось, не за свои покупал! Шел бы в «Атлантик» или «Кафе Паризьен» и там бы надирался сколько влезет!

— Вы меня презираете, господин Ростовцев? — осведомился вдруг Бонивур. — Неужели всё из-за того случая с Шмульцем? Не понимаю, ну кто он вам? Да и это старая уже история…

Юрий покачал головой. Как объяснить этому самодовольному негоцианту, что отношения между теми, кто делил вместе ссылку и тюремные нары, совсем особенное дело?

А история эта и в самом деле была уже старой и началась зимой 1898 года, когда еще юный Юра Ростовцев лишь заканчивал гимназию. В Париж явился некий коммерсант из Одессы, представившийся как Арон Гроссман. Остановившись в одной из лучших гостиниц, первым делом посетил не биржу, как можно было бы от него ожидать, а пришел к директору Лувра, мсье Бурвэ. Когда Гроссман водрузил на стол директора саквояж из крокодиловой кожи и распахнул его, то хозяин кабинета буквально онемел: внутри оказалась тиара из чистого золота. Ее украшали искусно выполненные сцены из «Илиады» и «Одиссеи». Вперемешку с ними были картинки из жизни скифов и сарматов в классическом «зверином стиле». Надпись на греческом и скифском гласила, что сие чудо — дар эллинского полиса Ольвия царю Скиллуру.

На вопрос, откуда взялось это сокровище, Гроссман, не моргнув глазом, объяснил, что невдалеке от Одессы, как раз там, где находятся руины Ольвии, он недавно прикупил дачу. И тамошние «mujiki», пронюхав, что тут поселился антиквар, потянулись к нему, принося украдкой вещицы, найденные в земле или на берегу моря, вымытые волнами. О происхождении вещей они не распространяются. Разве что, мол, пошла его «baba» огород перекапывать, а там вот этакое диво… Так что вещица приобретена законно, и никаких проблем вроде тех, что были у Шлимана с османами, с российскими властями насчет возвращения тиары не будет. Россия — это как-никак цивилизованная страна, а не какая-то там Турция.

Бурвэ немедленно созвал экспертов, и все единодушно признали тиару подлинной и достойной занять место в Лувре! В ответ на вопрос о сумме, за которую он согласится расстаться с древней короной, Гроссман, не моргнув глазом, назвал совершенно невероятную цифру: четыреста тысяч франков, что в золоте составляло ни много, ни мало — четыре пуда веса, по русским мерам. Директор Лувра в отчаянии побежал к меценатам, и те, проникшись патриотической гордостью, в три дня собрали требуемые деньги. И вскоре корона Скиллура торжественно заняла место в специальной витрине главного зала Лувра.

Лежала бы она там и до сих пор…

Да вот старый одесский ювелир Шломо Шмульц, хлебнув пару стопок в знаменитом «Гамбринусе», похвастался, что, мол, его работу никакие профессора не просекли.

Поползли слухи, и ушлые французские газетчики быстренько нашли в Одессе Шмульца, благо он и не таился, а наоборот, охотно подтвердил, что именно он изготовил подделку и готов приехать в Париж, чтобы это доказать, если только ему дадут денег на дорогу. Да чего там, если господам будет угодно оплатить хотя бы две тысячи (столько дал ему господин Бонивур за работу), он им сделает такую же, а то и лучше!

О Шмульце заговорили в Одессе, даже в Париже, в газетах появились его портреты. Посыпались заказы, его произведения появились в дорогих магазинах знаменитых ювелирных домов. Его даже сравнили с Бенвенуто Челлини! Даровитый самоучка начал пожинать славу и деньги.

— Талмуд говорит, — рассказывал потом долгим сибирскими зимними вечерами старик, — что для каждого человека в свое время наступит его час. Для меня мой час наступил тогда… Жаль, ненадолго…

Как оказалось, «древние» вещички работы старого Шмульца оказались в коллекциях разных уважаемых господ в Петербурге и Москве, как самые настоящие антики. Последовал взрыв начальственного гнева, и бедняга Шмульц пошел по этапу…

А вот Гроссман и Бонивур вывернулись и даже свидетелями не проходили.

— Подделка? Но позвольте, при чем же тут я? Я негоциант, а не археолог, я продаю и покупаю! — заявил господин Арон Гроссман, когда к нему явилась полиция для объяснений. — Откуда бы мне, обычному еврею, знать про всю эту премудрость?

— Шмульц? Кому вы верите?! Этому пьянице или мне, коммерции советнику, именитому гражданину и купцу первой гильдии? — возмущенно размахивал руками Бонивур. — Разве он осмелится сказать, что я лично заказывал ему подделку? И вообще видел меня? Ах, через своего приказчика! Ну, мало ли кто назовется моим приказчиком? Я, как всем известно, торгую одеждой. Собственный магазин в Гродно! Да, у меня есть пай в антикварном магазине, но те дела ведет Гроссман…

На том всё закончилось.

— И так что я имею на это все сказать молодому человеку? — говорил, кашляя в клочковатую присыпанную сединой бороду Шмульц, подводя итог разговору зимним вечером одна тысяча девятьсот третьего года. — Если ты будешь маленький человек, ты всегда будешь виновен, и даже сам Адонаи тебя не защитит. Знаете, юноша, — Шмульц горько улыбнулся. — Больше всего жалко, что из-за проклятого ревматизма, что я подхватил в здешнем холоде, мои пальцы уже не годятся для работы по золоту. Так что выходит старый Шломо больше не нужен. Низачем не нужен…

И, кряхтя, подбросил полено в печь, бросающую на низкий дощатый потолок багряные отсветы…

— Скажите, что с Нольде? — спросил Бонивур неожиданно, отвлекая Юрия от печальных воспоминаний. — С ним все в порядке? Я его не видел, и в каюте его нет… Как ни подойду, нет. И на обеде не видел… Вы ведь знаете? Вы ведь не случайно тогда к нам подсели? Да еще эта шикса американская… Ой, чую, неспроста она вертелась вокруг нас!

— Вы пьяны, Соломон Саулович. Возвращайтесь-ка к себе в каюту, проспитесь! — бросил Юрий, подавив желание без лишних слов выбросить ушлого гешефтмахера за дверь.

— А смысл? — слюняво улыбнулся купец первой гильдии. — В каюте меня ждут две бутылки бренди и я тф… тфердо намерен с ними разделаться уже сегодня! А зачем я пью? Затем, что боюсь, милостивый государь, я боюсь… Я всего лишь еврей из мелкого провинциального кагала, но евреи выживают уже две тысячи лет среди народов, их ненавидящих, и сколько тех народов они пережили? А все потому, что научились чувствовать плохое… Я чувствую плохое. Так что с Нольде? Может, его вообще нет на корабле? Может, его уволокли диббуки[17], которых он все пытался призвать… Штучками, от которых бы сам рав Йегуда бен Бецалель, создавший Голема, умер бы второй раз от зависти! Ему было мало того золота, он хотел еще власти… С помощью этих штучек Нольде думал не только разбогатеть, но и стать со временем, только не смейтесь, тайным повелителем России, а возможно и не ее одной… Не смейтесь! — повторил он. — Отто Оттович иногда был разговорчив, когда курил кальян со своими порошками.

Черт побери! Юрий подавил желание вскочить. Что несет этот откормленный иудей? «Диббуки» какие-то, Голем. Но ведь по всему видать, Бонивур знает больше, чем говорит. А что, если… Может он-то и пырнул барона, чтобы поживиться золотишком, и сейчас лихорадочно создает себе алиби — образ жалкого трусливого пьяницы? Смешно? Но это объясняло бы все, до орудия убийства включительно. Схватил, что попалось под руку, и ударил в спину.

— Юрий, — тихо и проникновенно выговорил Бонивур меж тем. — Скажите, если что-то случилось, я могу рассчитывать на вашу помощь? Поверьте, Бонивур умеет быть благодарным.

«И Шмульц тоже так думал!» — осклабился про себя Ростовцев.

— Извините, милостивый государь, я не могу помочь, если не знаю, в чем собственно дело, — хмуро бросил Ростовцев вслух. — Может быть, мы поговорим позже, когда вы несколько придете в себя и расскажете все с самого начала?

— С самого начала? — покачал Бонивур головой. — Хорошо, извольте, с самого начала. Моя семья — нищие евреи из нищего местечка в Принямунском уезде. Девять детей, гнилая халупа… И бедность жутчайшая кругом! Да, у нас в местечке богатым считался лавочник Йосиф, он мог есть по субботам щуку. Мой отец и его братья, дядя Фима и дядя Борух, таскали контрабандный товар, натягивая нос царской казне. У нас половина мужчин этим занималась. Льежские кружева, швейцарские часы, лионские шелковые дамские панталошки, разные немецкие лекарства, чтобы солидные господа могли спокойно залечивать свой триппер… Таскали венгерский и итальянский табак, а матушка в чулане с сестрам клеили на него фальшивые бандерольки акцизного ведомства. Носили спирт, его сбывали шинкарям. Чего только не таскали, даже похабные журнальчики из Парижа! Кто побогаче, навьючивал на лошадок. Вы бы видели тех кляч! А моя родня — на себя. За все с нами рассчитывались люди Лайзаря Шмуля или еще кого-то, они и увозили все добро на продажу. И хорошо, если нам доставалась пятая часть цены… Раз в два-три месяца к нам припирался становой пристав Стефанович со своими архаровцами, переворачивал все кверху дном, колотил посуду, вспарывал тюфяки, грозился всех порубать своей полицейской «селедкой», а если что-то находил — бил морду моему бедному папеле и волок его в кутузку. Тогда мама доставала из захоронок червонцы, шла по родным и соседям и выкупала отца своих детей. Бывало, что потом мы даже хлеба досыта не ели неделями… Теперь уже мне кажется, что мы работали на одного Стефановича.

А потом… потом пограничники застрелили дядю Боруха. Как раз незадолго до того контрабандисты-поляки из шайки Кривого Яся убили фельдфебеля и двух солдат, и «зеленые погоны» натурально озверели… А мой отец, тащивший умиравшего брата на себе, был схвачен и угодил на каторгу оттого, что при нем нашли старый револьвер… И я начал таскать товары по тем чертовым мазурским лесам и трясинам на своем горбу, чтоб моя матушка и сестры не умерли с голоду. Тогда-то и появился Нольде…

— Нольде??? — изумился Юрий.

— Не этот, не Отто Оттович… — пояснил торговец. — Его двоюродный дядя, Август Иоганнович, штаб-ротмистр Отдельного Корпуса Пограничной Стражи. Да, он поставил дело по-немецки основательно… Куда там бедным евреям! — Бонивур горько хохотнул. — Сплавил Стефановича со службы, на его место посадил своего бывшего сослуживца. А всем нам объяснил, что ходить мы будем отныне только по тем тропам, какие он укажет, и каждый восьмой груз — его. И упаси нас Иегова обмануть его и пытаться впихнуть в мешки какую-нибудь дрянь! Кое-кто не понял, и отправился греметь кандалами… Так мы и жили. Август Иоганнович получал благодарности и наградные деньги за якобы отбитую контрабанду, а мы хоть вздохнули спокойно, хотя денег сильно больше не стало. Он-то и свел меня с Гроссманом. Тому нужен был ловкий и неболтливый человек, и наш… хозяин сосватал ему меня. Тогда Арон еще не был так богат, но уже проворачивал веселые дела, возил через границу золото, какое скупали его дружки у сибирских старателей. Не брезговал и золотом из курганов… Да, — с явной завистью произнес Бонивур. — Арон — это голова! С краденным золотым песком многие мухлевали, но только Арон догадался переплавлять его в слитки и ставить на них китайские иероглифы. И если даже полиция их находила, всегда была готова отмазка, мол, купцы маньчжурские оставили в уплату за товар. Я быстро стал правой рукой этого шлимаз… э-э-э этого человека. Мне везло, я разбогател и отъелся за голодное детство. Потом он дал мне денег, чтобы я открыл магазин готового платья в Гродно. Не по доброте дал, само собой. В нем продавался кое-какой товар из-за кордона, но больше просто лежало в кладовых, чтобы уехать в Киев или Петербург…

Там же мы прятали более хитрый товар — от уральской платины до краденого антиквариата. О, у Гроссмана самые обширные знакомства! — многозначительно поднял палец негоциант. — Так все и строилось. Арон вертел дела в столице, я — в Западном крае, а Август Иоганныч нас прикрывал. Помог вывести конкурентов. Одних просто спровадил на буцыгарню, других застрелили при переходе кордона… Помню еще, как-то один присяжный поверенный, защищавший торговца, перешедшего Гроссману дорогу, затеял слишком глубоко копать наши дела… А зох’н вэй! Да если бы я рассказал даже половину того, что знаю, я бы не отделался ссылкой, как бедный старый Шломо! Меня бы удавили еще в арестном доме и не нашли бы концов.

— Ну да не об этом речь, — махнул рукой Бонивур, и Юрий, что называется, нутром почуял — его визави переходит к главному.

— А потом, года три тому к нам явился господин старший лейтенант. Август Иоганныч к тому времени в чине подполковника вышел в отставку и купил имение под Винницей. Но прислал письмо, где очень просил посодействовать родне… Сперва того интересовали только древности, но не всякие, а только те, о которых ходили слухи, что с ними дело нечисто. Особенно отчего-то зеркала. А потом он задумал какой-то большой гешефт в Америке и пообещал, что дела в России будет вести через нас.

Гроссман-то и послал меня присматривать за Нольде. Его интересует одна вещь… необычная вещь… С ее помощью Отто Оттович каким-то образом получил доступ в неведомые области знания, в Шеол или к Древу Сефирот, как говорят каббалисты. Если б я понимал, что они имеют в виду! Или еще куда. Гроссман хотел узнать, нельзя ли его получить для себя. Присматривать… — покачал он головой. — А как присматривать, если я его не вижу? А Гроссман, он ведь только на вид кажется мирным торговцем. И я боюсь. Боюсь… Я одинок, моя жена умерла от скоротечной чахотки на втором году после свадьбы, так и не дав мне детей. Но у меня есть родня, есть племянник Виталик, которого я очень люблю… И я хотел бы и дальше видеть их, а не помереть скоропостижно… И, Юрий Викторович, вот что я скажу, — произнес торговец. — Бонивур не так богат, как Поляков или Бродский, но у Бонивура есть деньги. И если вы мне поможете, вы сами назначите цену…

Юрий промолчал, всем видом показывая, что разговор продолжать нет смысла.

— Ладно, позвольте откланяться, — неуклюже поклонился купец.

— Не смею вас задерживать, — сухо ответил стряпчий.

— Эх, Соломончик, да лучше бы ты и дальше клеил бандерольки на вонючий тирольский табак! — пробормотал торговец себе под нос уже на пороге каюты.

— Странный тип… — озадаченно произнесла Елена, выбираясь из гардеробной. — Кто это? И что ему от тебя надо?

— Так… один жулик, запутавшийся в своих делах. Вот и пьет, и сам не знает, чего хочет от меня, — отделался общей фразой стряпчий.

— А знаешь, я его где-то уже видела… — задумчиво протянула вдруг девушка. — Точно! Когда я… в общем, перед тем, как забралась в твою каюту, я видела, как он говорил с одним пассажиром. Такой высокий, с такой забавной маленькой бородкой — она прыснула. Кажется, француз, говорил по-русски, но плохо. Тот что-то твердил про какого-то барона, что, дескать, тот не знает, что творит. А еврей сперва хорохорился, мол, вам меня не запугать, а потом просто убежал.

«Мда, — нахмурился Ростовцев, — а ведь, кажется, я знаю, кто это! Что общего между нашим торговцем старым хламом и этим фокусником Монпелье? И зачем тому пугать Бонивура?»

C минуту он пребывал в раздумье, но в голову ничего не пришло, и Юрий решил, наконец, заняться дневником, благо Елена как раз задремала.

Глава 10

Первой в дневнике была страница, помеченная 27 сентября 1899 года.

«С отрочества я время от времени пытался вести дневник. Отец мой, Отто Фридрихович Нольде, ревельский ландрат, с двенадцати лет вел дневники и не прекращал делать записи до самой смерти. Последняя — за два дня до кончины. Он не раз настаивал, чтобы я следовал его примеру, дескать, ведение дневника — это не просто времяпрепровождение, но метод воспитания в себе склонности к рациональному мышлению, способ приведения в порядок мыслей и дел, и разумной организации жизни. Станет ли эта попытка успешной, Бог весть. Имеется, однако, хороший повод начать дневник. Сегодня на мой рапорт мне пришел ответ из морского ведомства с согласием перевести меня к ним на службу „с присвоением согласно старшинству чина подпоручика по адмиралтейству“.

Товарищи по Пажескому, может быть, усмехнулись бы, но в отличие от них Гвардия мне, увы, не по карману, а прозябать в гарнизонах гнилых польских или бессарабских местечек — не по мне. А в береговой службе, не в пример флотской, дворян с титулом не так много, так что годам к сорока, глядишь, буду „ваше высокопревосходительство“, не меньше…»

Юрий вдруг невесело улыбнулся. В том году он, новоиспеченный студент Казанского университета, тоже мечтал о карьере, правда, по статской линии. Чины, ордена, и чего греха таить, взятки (редкий чиновник не берет презентов). А уже через год забыл об этих низких материях, загоревшись мыслью о народной свободе. Да и Нольде избрал не спокойную службу берегового артиллериста, а полярные моря и холодные просторы тундр и тайги.

«Итак, — писал дальше барон, — вначале о себе, как принято в дневниках. Предок мой, Алекс фон Нольде, в дни Тридцатилетней войны служил у знаменитого Валленштейна, а когда этот титулованный солдафон был зарезан за составлением гороскопа, обещавшего ему корону и долгую жизнь, остался без покровителей и волей-неволей понужден был искать нового места. В конце концов, он бежал в Эстляндию, устав от этой бесконечной бойни, бессмыслица которой умножалась религиозными распрями.

Мой род служил и саксонским курфюрстам, и шведской короне, а затем и русской монархии, но служба не дала ни больших почестей, ни большого богатства. Среди моих предков не было ни знатных вельмож, ни фельдмаршалов, ни вообще примечательных людей. Разве что в пятнадцатом веке, как гласило семейное предание, один мой пращур по материнской линии, эльзасский дворянин шевалье Роже де Грайм бежал из родных краев, ибо был обвинен местной инквизицией в сношении с Диаволом и том, что принес в жертву Бафомету молодую крестьянку. Якобы в доме Роже нашли ритуальный нож, тайные трактаты древних магов и алхимическую лабораторию. Впрочем, учитывая, что донос совершил его племянник и он же завладел поместьем, дело это темное и сомнительное…»

Ростовцев листал дневник покойника, ощущая нарастающее разочарование.

Многословные рассуждения, долгие размышления, как выразился модный поэт Гумилев о «содержании выеденного яйца», светские анекдоты. Барон то пускался в воспоминания о пьянках и карточных играх, то заполнял целые страницы техническими подробностями службы. Бывало, записи обрывались на несколько месяцев, бывало, вообще не имели даты. Воспоминания о мелких эпизодах биографии. Ругань в адрес бездельников-солдат и дураков-офицеров. Над сослуживцами барон потешался много и со вкусом. Неудачники и неумехи, глупые юнцы и ни на что не годные старики, пропившие все мозги и полные ничтожества — таковы были в большинстве своем его товарищи, если верить дневнику.

Наблюдения о войне на море, не лишенные оригинальности. Покойник полагал, что будущее за огромными миноносками, «минными крейсерами», как он выражался, способными стрелять на несколько миль сразу десятком «torpille» (зачем-то он употреблял французский термин). Он даже высказал идею вооружить таким образом гражданские пароходы, разместив аппараты ниже ватерлинии и подняв нейтральные флаги, чтобы охотиться на морских путях на вражеские суда. Нольде даже собирался подать записку об этом в Морское министерство.

Взгляд Юрия скользил по страницам.

«Сейчас, когда я в тепле и безопасности, вот сейчас мне страшно. Но не тогда, когда стало ясно, что корабль погиб, и участь наша почти решена. Прошли, вероятно, еще три дня, может быть, больше, а может быть, и меньше… Я перестал различать время. Да, так, если короче сказать, я не мог покинуть Акинфия Борисовича, хотя и совершенно ясно представлял себе, что только в быстром движении навстречу людям заключается спасение… Видят Небеса, я не стыжусь в этом признаться, я желал того, чтобы мой спутник умер и освободил меня… Но это не имело никакого значения, я не мог бросить его… У тех, кто не был за Полярным кругом, нет представления о том чувстве, какое способно породить у одного человека к другому совместное пребывание в этих жестоких краях… Я покинул наш лагерь, волоча за собой на санях стонущего спутника… Я редко вспоминал о том, что голоден, настолько я был занят мыслью о том, что нужно двигаться вперед. У меня оставалось фунтов двадцать канадского пеммикана в четырехунциевых плитках и фляга с водкой. Я взял еще спальный мешок, чтобы, по крайней мере, иметь возможность хоть согреваться на привалах, не мучаясь установкой палатки. Взял коробку таблеток немецкого „сухого спирта“ — покойный штурман „Венеры“ грел на них кофе на вахте, а тут пригодились, ибо в этой пустыне нет ничего, кроме мха и редкого плавника. Ну, и, конечно, взял карабин с десятком патронов. Впрочем, я не очень долго думал над этим… Мне тогда хотелось только одного: как можно скорее добраться до устья Амгуэмы, а для этого нужно было во что бы то ни стало обогнуть бесконечное разводье. И я шел, волоча за собой санки и стонущего и скулящего Ушакова на них… В конце, признаюсь я и сам, как жалкий больной щенок, скулил от холода и отчаяния…»

Да, вспомнил Юрий, краем уха он эту историю слышал. Из всей экспедиции Штольца на шхуне «Венера» тогда уцелели лишь Нольде и приват-доцент Акинфий Ушаков, за спасение которого барон получил Анну четвертой степени — свой первый орден.

Даже стихи о его подвиге были напечатаны в газетах, «Гимн храбрецу». Что-то о доблестном потомке викингов и что «с одною коркой черствой он одолел полярный мрак». (Хотя та неудачливая экспедиция была вообще-то летом, когда солнце на севере не заходит). Именно тогда «в уважение заслуг и личной храбрости» поручик Нольде был зачислен во флот в чине лейтенанта.

Вот же, передернул плечами стряпчий. Рискуя жизнью, тащил через холодную пустыню товарища, а геолога, доверившего ему тайну золота, подло бросил умирать. Неужели, просто чтобы не делиться сокровищами Колымы?

Иногда текст чередовался с рисунками, довольно неплохими. И это были не корабли, как можно было бы ожидать от флотского офицера. Вот белый медведь, обедающий чьим-то трупом. Вот самурай, готовый отрубить голову коленопреклоненного пленника в бескозырке. Больше всего, впрочем, было чертиков. Они курили трубки и пили пиво из больших кружек. Некоторые рогатые и хвостатые носили эполеты и карикатурные мундиры и кортики. Вот мелкие, с болонку чертики водят хоровод вокруг обнявшего фонарный столб пьяницы, а тот хлещет из горлышка «беленькую». Вот два черта играют в карты — на коленях у них сидят голые девицы. А вот юные чертовки в неглиже отплясывают канкан.

Странные, право слово, вкусы, просто какая-то слабость к чертям!

А еще в дневнике отсутствовали многие страницы, иногда аккуратно отрезанные ножницами, иногда выдранные грубым рывком, словно в бешенстве. Что, интересно, там было такое, что покойный Отто Оттович не хотел доверять даже личному дневнику?

Воспоминания о победах над дамами? Или… о подвигах карателя? А может быть заметки о содомском пороке, царившем в корпусе? Говорят, Пажеский корпус в этом смысле уступает лишь Училищу правоведения.

Затем пошли страницы, посвященные русско-японской войне.

Долгие описания плавания несчастливой Второй Тихоокеанской эскадры. Рассуждения о скверном угле, о негодных, много раз чиненых машинах старого крейсера, о долгих стоянках.

Зарисовки, довольно натуралистичные, прелестей туземок в разных портах и сожаления о том, что в Сингапуре он не посетил китайский веселый дом («китайки, говорят, творят чудеса в постели»), ибо лечился у корабельного доктора от некоего «не упоминаемого в приличном обществе заболевания», подхваченного у смуглой прелестницы в Коломбо.

Та-ак, что там дальше?

«…Ночь медленно приближалась к рассвету. Темноту нарушали лишь ущербная Луна и вспышки ракет на горизонте. Я стоял на мостике „Бедового“. И вдруг впереди по штирборту, в нескольких кабельтовых от нас, обозначился в темноте силуэт какого-то небольшого судна. С крейсера „Изумруд“ его осветили прожектором. Это оказался японский миноносец. Он был подбит и еле тащился, дай Бог, три-четыре узла. Выпуская пар, он беспомощно и обреченно подпрыгивал на волнах. Я поднял бинокль. Корабль казался безлюдным, лишь на его мостике маячил офицер, наверное, командир.

Желая, очевидно, показать нам, а может, самому себе свое презрение к смерти, он стоял, облокотившись на ограждение, и, покуривая трубку, смотрел на проходившую колонну нашей эскадры. Сзади ударил выстрел, кажется, стрелял „Мономах“, а может, „Орел“ средним калибром.

Фугас упал далеко за кормой японца. Больше выстрелов не было.

Я вдруг неожиданно для себя самого скомандовал: „Лево руля!“ и распорядился готовить к бою последний заряженный минный аппарат. Я выпустил мину с дистанции меньше кабельтова, и через несколько секунд в месте, где находился миноносец, клубилось лишь облако пара и дыма. Вскоре зашла Луна, и все погрузилось в непроницаемую тьму. Я был один в рубке и раздумывал… Само собой, я не жалел японцев, в конце концов, я уничтожил врага. Однако волновало другое: я только что принес смерть, нескольким десяткам людей. И отчего-то не могу сказать, что эта мысль мне не нравилась…»

И этот эпизод из биографии барона Юрию был известен. «Бедовый», где он заменял раненного командира, утопил один из шести погибших в Цусиме японских миноносцев — единственная жалкая дань, какую огромная русская эскадра взяла с флота адмирала Того, ее наголову разгромившего и пленившего! А выходит «япошка»-то уже был подбит… Нечего сказать, герой! Выходит, зря орден Святого Георгия получил?

Дальше датировано уже четырьмя месяцами позднее.

«…К нам тут приходят иностранцы из посольств, из Красного Креста и журналисты. Японцы их свободно пускают, чтоб все видели, что Япония цивилизованная страна и с пленниками обращаются хорошо. Один американский газетчик, Джек Грффит[18], все спрашивал, как мы сдались?

Да просто сдались… Это произошло в два часа пополудни на зюйд-ост от острова Каминосима, милях в пятидесяти от него. Неприятельские снаряды падали возле нас, то недолет то перелет — нас явно пытались взять в „вилку“. На мостике „Бедового“ все всполошились. Кавторанг Угаров, лишь два часа назад принявший командование нашим импровизированным корабельным отрядом, приказал застопорить машину, а потом скомандовал:

— Кормовой флаг спустить!

Механик, подпоручик Горяев и боцманмат Олещук бросились на ют, и Андреевский флаг был спущен, как тряпка, а вместо него на фок-мачте взвился белый флаг… Флага такого на корабле не было, и на клотик подняли скатерть из кают-компании. Мичман Борщевский побежал в кочегарку жечь шифровальные книги, карты и секретные документы. А младший ревизор с „Дмитрия Донского“ Бурнашев с веселой ухмылкой принялся раздавать матросам деньги из корабельной казны.

— Берите братцы! — приговаривал он. — Все равно супостат возьмет как трофей, а вас, может, обыскивать не будут…

Все это время японцы пускали по нам снаряды. Угаров спрятался за трубу и, присев на корточки, кричал, как зарезанный, глядя на водяные столбы от взрывов:

— Проклятье! Проклятье! Азиатские варвары! Как они смеют?! Разве они не видят белого флага?!

Но вот обстрел прекратился. А спустя некоторое время к „Бедовому“ пристала шлюпка с крейсера. Японские матросы деловито подняли на мачте знамя с красным кругом. А японский офицер, как я понял по погонам „сёса-кайса“[19], объявил нам на хорошем английском языке:

— Отныне, уважаемые росскэ, командир здесь — я! Кто будет не повиноваться, будет не уважаемый пленник, а уважаемый покойник!

Так обыденно я и мы все попали в плен… Как будто у стада сменился пастух.

Помню, перед самым отплытием нашей эскадры из Кронштадта, был торжественный банкет для всех офицеров… Там собралась самая блестящая публика — жены и родственники офицеров и адмиралов, подрядчики и инженеры, готовившие выход нашего флота, священники — святые отцы навезли много икон.

Проводы были торжественные. Все желали нам удачи и побыстрее победить „островных косоносых макак“. И вдруг встал командир броненосца „Александр III“, капитан первого ранга Бухвостов, черный, как туча, и сказал: „Вы желаете нам победы. Что говорить, мы ее и сами горячо желаем. Но победы не будет, если только не свершится чудо!.. Нас разобьют японцы: у них и флот больше, и моряки они природные — сколько веков живут морем. Одно обещаю вам, господа, и России: мы все умрем, но не сдадимся…“ Ему теперь все равно, он, что называется, „не имет сраму“. А нам, кто остался жив и пережил плен и спуск флага, жить и дальше с чувством бесчестья и клеймом неудачников…»

Дальше шесть почти пустых страниц, на которых были то тут, то там разбросаны лишь зачеркнутые слова и фразы — видимо, покойный начинал и бросал, не зная, что еще сказать? От них на Ростовцева вдруг повеяло глубокой горечью проигравшего и опозоренного солдата. Может быть, оттого и озлобился он, оттого и стал зверствовать, вернувшись домой, в Россию?

— Вот же! — покачал головой стряпчий, — сидит в душе этакая гнилая интеллигентщина — как бы пожалеть, оправдать и посочувствовать… Та самая, что заставляла людей его сословия жениться на проститутках, чтобы их «спасти», и называть каторжан-душегубов «несчастненькими».

Вздохнув, он бросил взгляд на иллюминатор, за которым уже сгущалась тьма. И вдруг странная картинка возникла перед внутренним взором, тревогой кольнув его душу. Он отчего-то представил как сейчас там, в ночном море, следом за «Титаником» без единого огня идет придуманный мертвым бароном корабль-убийца, за мирным обликом прячущий снаряженные минные аппараты, готовясь в упор разрядить их в беззащитный лайнер и скрыться в ночи…

Чтобы отогнать нелепые мысли о пиратах с самодвижущими минами, он пролистал сразу полсотни страниц, тем более этот по-немецки занудный и по-русски беспорядочный дневник начал уже надоедать.

«…Вилькицкий выслушал меня и махнул рукой.

— Отто Отович, голубчик! Вы думаете этим соблазнить наших толстосумов? Я вам расскажу кое-что. Ко мне тут пожаловала депутация сибирских купцов, чтоб я им помог организовать мореплавание от Архангельска до Оби и Енисея. Не хотят шельмы платить повышенные железнодорожные тарифы на хлеб и масло. Я им, помня смету, составленную еще адмиралом Макаровым, сказал, что для разведки маршрута, нужно три года и шесть кораблей во фрахт, что дает нам миллион сто золотом для ровного счета. Это не считая угольных станций и метеорологических постов. Видели бы вы их рожи! А потом ко мне в коридорчике секретарь Мамонтова подваливает да и говорит: денег нету, но если бы вы посодействовали с казенной экспедицией, то купечество вам бы тысяч сто нашли за посильные труды! Нет, не из нашей соломы да лепить хоромы!»

Через семь дней — новая запись уже другого содержания, лаконичная и заставившая Ростовцева выругаться шепотом.

«Встретился с секретарем его степенства Мамонтова в „Даноне“. Я обещал помочь, ссылаясь на свое будто бы хорошее знакомство с адмиралом Эссеном. Сошлись на пятнадцати тысячах ассигнациями. Мои изыскания требуют средств, а купчики могут ждать результатов еще лет сто…»

Ловок барон, ничего не скажешь! Ну хоть ясно, откуда у него средства на билет первым классом.

Ну что там еще?

«В назначенный час я явился по адресу. Там собралось человек десять и маг М.

Это был длинноносый мужчина крепкого телосложения и с козлиной бородкой, выглядевший типичным столичным бездельником. Он сообщил нам:

— Я Посвященный Тайного Круга Молчащих. Я Брат Хранитель и Великий Тайный Мастер Черепа, возродивший мудрость тамплиеров. Я Высший Неизвестный, один из девяти жрецов Сета и Ордена Архатов Эрцгаммы. Я наследник мудрости детей Буминора и Тартесса, ведущих свой род от народа Атлантов. Для начала — некое важное обстоятельство — кое скрыто от профанов.

Итак, человек — не единственное разумное существо, обитавшее на Земле. В глубокой древности могучие и таинственные сущности правили нашим миром, они и создали самого человека. И люди были обречены быть их рабами, а то и пищей, причем пищей были не только тела, но и души. Затем некие катаклизмы смели с лица Земли их города, и настало время человека. В древности те, кто был способен к учености, знали это, как и другие удивительные вещи. Но нынешним их глубина неведома. Поскольку она неведома, я произвольно даю им описание…»

Кусок станицы оторван.

И дальше странное:

«Каждый раз это происходит почти одинаково. Словно в стене между нашим миром и тем открывается крошечная дверь, в которую начинают просачиваться голоса. Видимо, это и есть те самые „ангелы“, с какими разговаривал доктор Джон Ди… Если бы еще понять, о чем он говорят!

…М. сказал, что это — суть Лилит, или Танинсам, Вторая ипостась демоницы Азерат.

Видимо, следует позвать М. и совершить ритуал „Шомер Клифот“ — „Страж Теней“. Он говорил, что, сойдя по древу сфирот в недра низших, отраженных миров, можно соединиться там с „Ядом Творца“. (Узнать, что это?)

В любом случае Чер. Л. показывать ему пока не следует».

Юрий отложил тетрадь на диван. Дело принимало совершенно новый оборот.

Выходит, фон Нольде, этот суровый полярник и беспощадный искоренитель крамолы занимался еще и тайными науками, магией и общением с разными шарлатанами и мракобесами? Как так может быть? Хотя сейчас спиритизмом и столоверчением где только не увлекаются. Чем, в конце концов, барон хуже княгини Тенишевой или князя Юсупова? Любопытно — не об этих ли «изысканиях» говорил покойный барон несколькими страницами выше?

Что там дальше?

«К примеру, человек может идти куда-то, глубоко задумавшись. Так глубоко, что, очнувшись, толком не помнит ни где он, ни по какой местности шел. А между тем он старательно переступал лужи, обходил ямы и ни разу не споткнулся. Сомнамбулисты-лунатики ходят по крышам и карнизам и не падают. Отчего это? Или вот сны… Скажем, и мне, и многим в юные годы, наверное, снились сны про экзамены, когда вдруг попадается вопрос, и ты на него никак не можешь ответить. Ты изо всех сил думаешь, ломаешь голову, но ответ, как нарочно, не идет на ум. Тогда учитель обращается к одному из сидящих с тобой в классе товарищей и тот отвечает самым правильным и блестящим образом. Но ведь товарища-то на самом деле нет! И много, много таких явлений… Я из них вывел одну, очень странную на первый взгляд теорию…»

Запись оборвана на полуслове. Затем не очень хорошо различимые быстрые карандашные строчки.

«…И почему бы не предположить, что возможен прямой диалог между разумом и бессознательным, доставшимся нам от предков, о котором так много говорит этот австриец доктор Фрейд? Именно этим я и намерен заняться. Подобный эффект вызывает или небольшие дозы опиатов, или мухоморная настойка самоедов. Я сам это видел, и если раньше считал глупостью и обманом, то теперь утверждаюсь в ином мнении… Речь идет… (дальше целая строка была зарисована чернилами)… М. может говорить, что ему угодно. Где ему понять, что то, что я хочу совершить, перевернет мир…»

Перелистав поблекшие страницы, Юрий едва не выругался, лишь присутствие чутко дремлющей Елены его удержало.

В этой мешанине предложений про всяких там Древних, Врата, Грани и тому подобное, не разберется сам Сатана, которого, к слову, барон перестал поминать.

Вот только одно. На этих страницах мелькало это сокращение. Чер. Л. или просто — ЧЛ.

Что это?

Черный Лебедь? Чары Любви? Чертов Лаз? Чистое Лихо? Тьфу, уже невесть что в голову взбрело. Талисман? Икона какого-нибудь бесовского культа? Может быть, книга? В паре мест сказано: «надо взглянуть в ЧЛ» или «что подскажет мне ЧЛ».

Вот, например:

«Благодаря ли ЧЛ или воле судьбы, но я вот-вот получу то, чего достоин. Я не вижу смысла скрывать, лукавить перед самим собой, что всегда мечтал о славе, об успехе, о том, чтобы „сделать себе имя“, как говорили древние мудрецы. Увы, судьба меня неоднократно манила удачей. Казалось, еще один шаг, и путь к высотам открыт. Но всякий раз мне не хватало какой-то мелочи… Фортуна поворачивалась к другим лицом, а ко мне афедроном. А другим везло, хотя кто они такие? Полутурок Колчак, плебей Седов, грубый, как сапог, боцман Бегичев, который и писать толком не умеет, а дважды награжден золотой медалью Академии Наук! Кто был бы господин Вилькицкий без папаши-адмирала? Кто был бы капитан Брусилов без своей родни — всех этих генералов и подрядчиков с воротилами? Я защищал престол — и в японскую войну, и в дни смуты, и вот она — благодарность! Меня засунули в тайгу промерять фарватеры на реках, которые еще лет сто никакому флоту не понадобятся. Русанов бывший смутьян, но обе экспедиции на Новую Землю и на Шпицберген отдали под его начало и наградили орденом святого Владимира. Вчерашнего бунтаря! Даже ничтожный штурманишка Альбанов…»

Строка была не дописана. Чем ему не угодил неизвестный штурман Альбанов, было не очень понятно. Зато было понятно, что Нольде грызла жестокая черная зависть. Неудивительно, что находку золота он воспринял как дар судьбы, вознаградившей его за все неудачи.

А вот чуть ниже.

«Я подолгу рассматривал Ч.Л. Иногда кажется что камень из которго оно сделано чуть просвечивает — как темный мармелад — иногда он отличает черно-красным как гематит. Показал одному знакомому — Р-ву, интересующемся камнем. Тот предположил, что это какая-то редчайшая разновидность нефрита или мориона — но точнее сказать не может. Предложил отдать ему Л. чтобы изучить ее повнимательнее и может статься отколоть от нее образец. С возмущением ушел — одна мысль что кто то причинит хоть малейший ущерб этой вещи меня пугает». А вот совсем другим почерком.

«Если предчувствия меня не обманывают, — продолжил читать Юрий дальше, — я на пороге великого открытия. Но надо молчать, иначе они отберут у меня мое сокровище — и земное и другое, или вообще убьют, как профессора Филлипова…»

Юрий на минуту отложил дневник. Упоминание Филлипова его поставило в тупик.

Помнится, в 1903 он, уже привычно тянущий лямку ссыльного вместе с прочими товарищами по несчастью, обсуждал весть о смерти этого незаурядного человека. Филлипов Михаил Михайлович — преуспевающий ученый и изобретатель и столь же преуспевающий писатель. Его роман «Осаждённый Севастополь» восхитил самого Льва Толстого! И вот «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали его письмо, любопытное письмо. В нём говорилось об открытом им способе передачи на расстояние силы взрыва, причем передача эта возможна и на расстояние тысяч километров, так что, устроив взрыв в Петербурге, можно будет передать его действие в Константинополь. И способ этот де изумительно прост и дешев. А буквально через несколько дней ученый муж внезапно умер порямо в своей лаборатории. Медики констатировали апоплексический удар. Говорили разное, как помнил Юрий. И что его могли убить — тоже. Мнения тут, правда, разделились. Одни думали, что это дело рук агентов охранки, где сочли, что, изобретая новое оружие, Филлипов, не скрывавший враждебности к порядкам в империи, выполнял заказ революционеров. Другие намекали, что ученого погубили германские или английские шпионы, чтобы завладеть его изобретением. Дело уже давнее, но однако Нольде уверенно говорил именно об убийстве. Может он знает больше, чем прочие?

Что там дальше? Хм…

«Проклятье! Не знаю, что и думать… Теперь мир изменился для меня навсегда…

Я видел Их! В зеркале и мельком, но видел. А еще — Тьма. Абсолютная, первозданная Тьма, Тьма предвечной Бездны, которая ждет своего часа за пределами Вселенной. Я мало чего боюсь. Когда я был еще ребенком, меня пугали призраками и трубочистами, и вообще чем там детей пугают. Но я был мальчик спокойный, и страха не было даже от самых страшных сказок… Но теперь я дошел Бог знает до чего. Я и боюсь, и наслаждаюсь страхом, как будто человек, стоящий на краю бездонной пропасти. Он и боится, и сердце сладко ноет — загляни! Загляни вниз! Боже! Это слишком невероятно, слишком чудовищно; такое попросту невозможно… Должно быть какое-то объяснение…»

Две чистых страницы.

«Мне стали сниться какие-то нелепые сны, как будто я просыпаюсь и куда-то иду. А вокруг — холодный свет, не то белый, не то синеватый, мертвый, истинно мертвый. Над головой — мертвая, одинокая Луна, и мертвенные холодные звезды. И я один среди пустоши, гладкой, как стол, с редкой сухой травой и, кажется, конца ей нет… А я иду один и думаю, что нет кругом на целые сотни верст, кроме меня, ни одного живого существа. И нарастающий ужас, точно холод, все тело охватывает…

И я просыпаюсь в своей петербургской квартире и думаю, что если вот это все — стены, диван, столица за окном — это и есть сон, а настоящий „я“ там, лежу в забытьи в мертвой пустоши… Я сейчас пишу это и близок к тому, чтобы разорвать проклятый дневник и уничтожить ЧЛ…»

Юрий испытал что-то похожее на высокомерную насмешку. Если барон смотрел подолгу в зеркала, да еще откушав лауданума с мухоморными декоктами, не удивительно, что увидел всяких чудовищ с демонами. Тут и обычные пьяницы гоняют чертей, так, может, и неспроста барон полюбил их малевать?

Тем более, как прочел Ростовцев еще в гимназии в какой-то книге, у инквизиторов и такая пытка была, зеркалами. Человека запирали в комнате с зеркальными стенами, и он медленно сходил с ума, ощущая ужасные страдания среди призраков, таящихся в глубине стекла. А бывало, что и несколько дней превращали узника в безумца.

Зеркало… Он стал читать дальше.

«…Я, конечно, узнал Распутина сразу.

На нем была светло-голубая рубаха с дорогим поясом, лакированные сапоги бутылками, как у трактирщика, и синие шаровары. Он пристально окинул меня своими маленькими, пронзительными глазками под выпуклыми, как у орангутанга из лесов Голландской Ост-Индии, надбровными дугами. Черная, как смоль, шевелюра и такая же борода с серебристыми нитями. Было видно, что он появился передо мной прямо из постели — заспанный, всклокоченный, со специфическим амбрэ пропойцы-мужика. Глазки его беспокойно забегали, будто у волка, блеснули в глубине угольки зрачков.

Он спросил у Симановича.

— Зачем этот?

Тот подскочил и забормотал:

— Это поклонник вашего, отец Григорий, таланта, святости и прозорливости.

Распутин промолчал. Лакей принес ему на тарелочке яблоко и нож. Он ножом срезал верхушку яблока, а затем, отложив столовый прибор, пальцами разломил яблоко и принялся, хрустя, как кабан, его грызть.

Я стоял, молча ожидая, когда он начнет разговор, как мне объясняла мадам В-ва.

— Ты кто будешь? — наконец, осведомился он.

Я назвался, уже зная привычку Распутина всем говорить „ты“, включая и царственных особ.

— Флотский… — как бы в раздумье произнес он. — Добро, что не из гумагомарак. А то… Накатают, накатают в своих гезетах невесть чево, а все клевета… Ладно, я не к тому… Вижу, гордый ты. Нехорошо это! Смирись.

— Уж какой есть, батюшка Григорий Ефимыч…

— Какой я тебе батюшка?! — рассердился „старец“. — Я тебе поп, что ли?! Чего надоть то?

Я стал рассказывать о своем северо-сибирском проекте, говоря о больших коммерческих выгодах.

— Насчет коммерциев… — забормотал он. — Это тебе к явреям надо… Да, к явреям! — заявил старец, как припечатал. — А я-то кто? Знашь? Так я возжигатель лампад дворцовой церкви буду, и до этих ваших коммерциев мне дела нет. А хошь, к Манусевичу или Андроникову пару слов чиркну?

— Манусевич как липку обдерет, — сказал я, вспомнив салонные разговоры. — А вы человек честный, Григорий Ефимыч.

— Ой, насмешил! — так ответил он мне. — Видать, большая нужда приперла, раз ты, фон-барон, перед мужиком темным гнешься… Это уж как водится… — он усмехнулся. — Ежели дамочке чегой-то нужно, хоть самых дворянских кровей, так враз растелешиться готова… Покеда муж аль там брат в передней. Хучь на диване, а хучь — прям на ковре. А вот господа, те вежеством взять думают да политесом, да льстят, чисто лисицы! Лады, за вежество твое спасибочки, конечно, но не мой это околоток. Иди, говорю, к Манасевичу или Митьке Рубинштейну. Скажи, мол, старец послал! Ну, ступай, голубь! Недосуг мине-то… Аль чего еще надо?

Я вздохнул, думая, что дело не удалось. Чтобы встретиться с этим (строка оборвана на полуслове) мне пришлось потратить несколько дней в дамских гостиных, выпрашивая рекомендации — сперва не к нему, а к другой даме, что даст рекомендацию, к третьей, и вот…

Как вдруг он уставился на портфель в моих руках.

— А чего-й это у тебя там, флотский? — подозрительно осведомился. — А ну-кось покаж…

Я тогда понял, что все, что об этом человеке говорили, пожалуй, правда…

Возникла даже испугавшая меня до глубины души мысль, что он захочет забрать „Луну“, а вслед за ней желание — бежать отсюда прочь, куда подальше.

Но как виновный сын перед строгим отцом, я открыл портфель и достал дорогую мне вещь.

В последний момент я замешкался.

— Давай, кажи! — повысил он голос. — Аль там бутыль с вином господским каким? — грубо хохотнул этот конокрад. — Не боись, Оттыч, я только мадеру уважаю да казенку еще!

И я вытащил из портфеля завернутое во фланель зеркало, мимолетно прокляв привычку носить его всюду с собой, ибо без него я ощущал некую глухую тоску…

Он некоторое время рассматривал предмет в моих руках.

— В Сибири в старом подземелье нашел… — начал было я, но старец жестом остановил мой рассказ.

— Нутка-нутка… — забормотал Распутин и стал всматриваться в зеркало.

И вдруг…

— Вижу-у! — завыл он. — Зачем баб с дитями губил? У-у… вижу… во тьму адскую руки тя-янешь! Вижу-у, много мертвых, раненых, вдов, сирот, много разорения, много слез… Деревни, города — все горит! Мор и глад!.. Господи Боже! Калечные, безрукие, слепые! Двадцать-тридцать лет в Рассее — матушке будут только горе пожинать, а сеять мертвяков…

Неведомо, что было бы дальше, но тут в залу вбежал мальчик лет десяти. В обычном детском костюмчике, какие носят в Питере дети семейств средней руки. Он весело устремился к старцу. Я даже не сразу понял, кто это, хотя до того видел Цесаревича дважды, пусть и издали. Но пока я раздумывал, Алексей Николаевич, не говоря ни слова, приблизился к нам и заглянул Распутину через плечо. Видимо, Л. его тоже чем-то привлекла. И вдруг зашатался, из носа потекла кровь, брызнув на темную, чуть вогнутую поверхность диска.

Тут я поневоле испугался — о недуге наследника знала вся Россия…

Вмиг забыв о зеркале и обо мне, этот грубый мужик ловко подхватил Цесаревича на руки и стал укачивать, бормоча какие-то молитвы или заклинания.

А из-за двери уже выбежало несколько человек — два ливрейных лакея, молодая девица с фрейлинским алмазным шифром на плече, другая, постарше, видимо, бонна и высокий дородный мужик в матросской форме.

— Отчего за царевичем не уследили? — грозно прошипел на них Распутин. — Папа вам хвосты-то накрутит!

— Григорий Ефимович, — заблеяла бонна. — Его Высочество еще не лег в кровать, бегал и прыгал по комнате, без вас ложиться не хотел…

Распутин взволнованно прошелся по комнате несколько раз, укачивая Цесаревича, как младенца, а потом словно в первый раз увидел меня.

— Худо, что ты здесь, ой, худо! Не надо тебе здесь быть! — только и изрек он.

Потом передал уснувшего мальчика матросу, и вся компания удалилась. А сам Распутин подошел столику на котором лежала Чер. Л. И… она была чистой, будто пролитая на её поверхность царственная кровь впиталась. Он наклонился над ней…

Что уж там такого увидал старец, не знаю. Но вдруг он выпучил глаза и, схватившись рукой за грудь, принялся громко рыдать, лья обильные слезы.

— Нет, Господи, нет! — причитал Распутин. Спаси Христос — нет!!!

Я подхватил Л., сунул в портфель и бежал прочь из флигеля. Через полчаса я уже уезжал из Царского Села на дачном поезде…

На следующий день меня вызвали в охранное отделение.

Сидевший в узком кабинете подполковник, не представившись, заявил:

— Не буду долго говорить. Вы сами все, наверное, понимаете. Вам, Отто Оттович, лучше уехать из Санкт-Петербурга…

— Куда? — только и спросил я.

— А куда хотите! — последовал раздраженный ответ. — Хоть в Америку, хоть в Париж, хоть на воды в Баден-Баден, подлечиться. А может, обратно в Сибирь, этот ваш метеорит искать!

Я увидел у него на столе несколько бумаг, в которых узнал свой отчет о плавании по Катанге.

— Только захватите с собой сами знаете какой предмет. От греха подальше. Старец, — веская пауза, — особо на этом настаивал…»

Ниже этой записи была картинка. Всё те же черти… Однако же! Целое семейство чертей. Папаша с аккуратной бородкой узнаваемого фасона, длинная тощая мадам-чертиха с выдающимся бюстом и высокой прической, четыре юных чертовочки в аккуратных платьицах и маленький чертенок в матроске. Словно для того, чтобы не было сомнений, кто имеется в виду, здесь же был изображен сидящий у ног матери семейства волосатый коренастый бес с огромной черной бородой и косматой гривой, при этом голый и с фаллосом почти до колен. Видимо пером Нольде водила черная обида. Как же, власти задвинули его, героя Цусимы и подавления революции!

Юрий ощутил вдруг какое-то глухое отвращение. Конечно, в юности ему приходилось видеть карикатуры на царя, но эта была уж больно гаденькой. Как дохлую лягушку в руки взял!

Больше записей не было. Лишь дата — день смерти барона и пара фраз:

«Какой-то бред… Сегодня за ужином я увидел вместе с двумя американцами не кого иного как…»

И все. Видимо как раз тогда в дверь каюты постучал убийца.

Ростовцев, отложил дневник.

Интуитивно он чувствовал: где-то там, на этих страницах разбухшей конторской книги и прячется отгадка.

Дьявол!

Он опять принялся лихорадочно перелистывать страницы. И заподозрил, что барон все ж тронулся умом.

Один абзац в первый момент показался ему на редкость бредовым даже на фоне всего остального.

«…Я посмотрел на небо и не поверил своим глазам. Прямо надо мной было на некотором, впрочем, отдалении друг от друга, два солнца. Одно, как ему и полагалось, слегка клонилось к западу — было около шести пополудни. Второе стояло прямо посреди небосклона, как будто в полдень. Я зажмурил глаза и снова посмотрел на небо — ничего не изменилось — солнц было по-прежнему два! Тогда я обратился к возчику с просьбой посмотреть наверх. Он как-то подозрительно взглянул на меня, но, видимо, не заметив во мне ничего неблагонадежного, возвел очи в небеса. Сказать, что на его грубом свиноподобном лице или лучше сказать, роже отразилось смятение — не сказать ничего. Мне даже стало его жаль, настолько глупо и растерянно он выглядел…»

Еще пара страниц — подозрения укрепились.

«Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаман, быстрее и быстрее его танец. И в такт ему танцует пламя костра…

И вот уже я ничего не вижу, кроме этих причудливых огненных змей, перетекающих одна в другую, а пение становится торжественным и зовущим куда-то…

И вот огонь расступается, образуя как бы врата, и какая-то неодолимая сила уже влечет меня сквозь них… Влечет меня к моему будущему…»

Юрий в напряжении листал дневник.

«Я до сих пор не могу разобраться в хаосе тех впечатлений, которые связаны с этой экспедицией… Хотя с чего-то надо начать. Пожалуй, начну с…».

Возвращение черной луны

Июль 1908 года. Река Подкаменная Тунгуска (Катанга)

— Тама енто, яво благородие пришли… — чуть поклонившись, сообщил выглянувший из сеней Селиван.

— Проси! — раздраженно бросил Макаренко проводнику.

— Вот, Отто Оттович, сами видите, — поздоровавшись, взял он быка за рога, глядя на молчаливо устроившегося напротив гостя. — Долго рассусоливать толку нет. Тут такое событие, а кроме нас в окружности пары тысяч верст нет никого из ученых. Пока дело дойдет до Петербурга, пока там в столицах разберутся, пока все решат да подпишут, пока наши, — хмуро поджатая губа, — господа-начальники выделят деньги… Нам с вами выпала честь прославить российскую науку, первыми отыскав уникальный метеорит. Я, сами понимаете, приказать вам не могу…

— И когда и с кем мне следует выступать? — справился собеседник, и Алексей Алексеевич не смог отделаться от ощущения плохо скрытого высокомерия в его голосе.

— Ну… — улыбнулся Макаренко, — выбора-то и не имеется. Пойти можем или я, или Богоявленский, или Васенцов.

— Доктор будет нелишним, — как бы в раздумье ответил Отто Оттович. — И еще, само собой, проводники. Уж, вне всякого сомнения, возьму Елисея, ему я доверяю больше, чем прочим…

«Ишь!» — злобно подумал географ и пробарабанил пальцами по корявому столу.

На Елисея у него самого были виды, но сам же предложил выбрать…

Устроила судьба каверзу ему, бывшему ссыльному и не имеющему чина ученому! В последний буквально момент его экспедиции был придан целый старший лейтенант Российского императорского флота да еще барон — Отто фон Нольде.

Все дело в том, что Географическое общество решило вместе с этнографическими работами и описанием местности и приобретением коллекций для Русского музея императора Александра III в Санкт-Петербурге произвести съемку берегов Катанги и сделать промер ее глубин на тему возможного судоходства. Этим и занимался Нольде. Да только он был не подчинен Макаренко, а лишь «придан». У барона свое начальство в Петербурге — господин Вилькицкий, одержимый, как все моряки, идеей отыскать Северный морской путь, будто еще Норденшельд не доказал, что за одну навигацию его пройти невозможно! Правда барон ему не докучал. Занимался своей гидрологией и порогами, пока Макаренко переезжал со стойбища на стойбище, не пренебрегая ничем и избрав своей базой село Кежма.

Он сводил разбросанные сведения о шаманских святилищах, «онангах», идолах и прочем в единую систему. Мало-помалу у него набирался материал о шаманстве у тунгусов Катанги и весьма интересные исторические данные. Ведь здесь проходил древний кочевой путь тунгусов-орочон — от Бодайбо до Аннабара и далее, до побережья. Он даже добыл ценные экспонаты, форменным образом похитив их с тунгусских мольбищ и гробниц.

Но еще далеко даже до приблизительного результата. Не узнан еще состав туземного олимпа и преисподней, их значение, и не описано ни одного шаманского радения. Не пришлось даже толком побеседовать с шаманом. А камлание видел лишь одно. Причем шаман был пьян как извозчик.

А между тем…

Сказания, мифы, легенды — они переживают целые цивилизации, и кому, как не ему, это знать? Но хранители мифов предпочитают не открывать священную историю своих племен чужакам, вот почему науке известна, да и то отрывочно, мифология в основном давно ушедших народов. Как знать — какие загадки можно отгадать если к этим мифам прислушаться.

Скажем по эскимосским преданиям, прародители этого народа когда-то прилетели на север на железных птицах — и записаны они были задолго до этих новомодных аэропланов. Нелепость? Но ведь следуя поэмам Гомера, Генрих Шлиман обнаружил Трою!

Да, но теперь ему, похоже, не до местных гомеров и эсхилов. Случившееся три дня назад неслыханное происшествие поломало все планы.

…С раннего утра все жители таежного селения ощущали какое-то смутное беспокойство.

При зловещей тишине в воздухе чувствовалось, что в природе происходит какое-то необычайное явление. Затем вдруг раздались откуда-то страшные удары, сотрясая воздух, и невидимость их источника внушала какой-то суеверный страх. Буквально брала оторопь… Лошади и коровы начали рваться из хлевов и конюшен. А потом по небу с юга на север пролетело странное светящееся тело. Полет сопровождался адским громом.

Земля под ногами качнулась, раздался грохот, многократно повторившийся, как громовые раскаты.

Гул и грохот сотрясали все окрест. Как подкошенные падали деревья, из окон вылетали стекла, в реках воду гнало мощным валом. Обезумевшие животные метались по встревоженной тайге. Дрожала земля, ломались оконные рамы в избах.

Услышав дьявольский грохот, в суеверном ужасе строители падали со стропил, гребцы бросали весла и начинали неистово молиться. И даже лошади валились наземь, опрокидывая телеги. Одного из сельчан отбросило с крыльца избы на три сажени.

На мгновение на землю пала тьма, ее раскололи удары грома, и через минуту стало тихо и снова ясно.

Затем над хребтами встал дым огромного лесного пожара.

…Весь тот день прошел в разных толкованиях об этом явлении. Среди жителей Кежмы высказывались самые невероятные гипотезы.

Старообрядцы — беглецы от власти, обосновавшиеся в этих холодных бесприютных краях уже век с лишним, лишь крестились и вполголоса говорили, что это сам Илья-пророк летит по небу на своей золотой колеснице, и, значит, наступают последние дни и скоро нужно ждать конца света.

Тунгусы же говорили про страшного бога Огду и тоже делали вывод, что конец света не за горами. Однако относились к этому с воистину дикарской непосредственностью.

— Конец мира, однако? Однако, все кончается, мир тоже…

Охотники из чалдонов и крестьяне-переселенцы времен Столыпина говорили иное. Мол, не началась ли новая война с Японией? Вдруг да коварные японцы выпустили снаряд из какой-то неимоверно гигантской пушки, долетевший сюда из самой Манчжурии.

— Да, — вздохнул Макаренко, — дорого стал японец матушке-России, а Сибири — в особенности!

Образованных людей в селе было раз, два, да и обчелся. С дюжину политических ссыльных, приказчик меховой фактории Махров из недоученных гимназистов и их экспедиция. И для них все было ясно — из ледяных глубин космоса прилетел огромный аэролит. И вот сейчас они отправятся его искать…

— Я с вашего позволения начну готовиться к экспедиции? — между тем бросил барон, поднимаясь.

Макаренко закивал, но старший лейтенант, не удостоив его взглядом, покинул избу.

— Тьфу ты! — дал бывший харьковский мещанин волю чувствам. — Эка фря.

Немец-перец-колбаса,

Кислая капуста.

Съел мышонка без хвоста:

Говорит, что вкусно!

На мгновение любопытство и ревность ученого кольнули сердце. Впрочем, в конце концов, пусть Нольде достанется (если достанется) слава открывателя метеорита. А он будет заниматься своим делом — историей и этнографией.

А вот каково Васенцову с ним придется, с этаким сухарем и педантом. Доктор-то у нас мало что добряк и либерал, так еще спиритизмом балуется…

* * *

Первая ночевка у них была у безымянной речушки. На прибрежной террасе, немного не доходя до устья, они отыскали ровное место, расчистили его от камней, и вот уже установлены палатки, а в костре весело горит плавник.

Им предстояло дойти до Байкита водой и, взяв в деревне Кузьмовка проводника и лошадей, выйти к месту падения метеорита. От Кежмы до Байкита было примерно сотня верст по прямой и двести по воде.

Быстрое течение донесло лодки до устья Чамбы — правого притока Подкаменной Тунгуски.

Иван Борисович Васенцов покачал головой. Сюда его откомандировало Общество русских врачей составить доклад о возможностях обеспечения здешних туземцев медицинской помощью. За четыре месяца пребывания тут в составе экспедиции Макаренко тридцатилетний земской врач из Омска понял одно: с таким подходом как сейчас, дело это невозможное, точнее, займет столько времени, что здешние народцы благополучно вымрут от сифилиса, чахотки и водки. Так он и напишет в докладе…

Васенцов от нечего делать любовался берегами. Дикий и суровый пейзаж, мрачные, грозно шумящие пороги, нагроможденные вдоль русла валуны и бесчисленные следы диких зверей на отмелях. Чуть не каждый час попадались свежие следы медведя, как будто он только что был здесь, легкие следы лисиц, отпечатки лосиных копыт… Особенно были многочисленны следы росомах, которые, как это ни странно, по левому берегу шли все время вверх, вдоль воды, а по правому — вниз… Рай для охотника. Жаль, он охоту не любит. Васенцов поправил пенсне и зачем-то проверил двустволку — ее ему в буквальном смысле навязал Нольде перед выходом.

«От медведя обороняться будете тоже клятвой Гиппократа?» — едко осведомился барон, когда доктор сказал, мол, убивать живых существ — это не его дело.

Нольде мало с кем говорил и все больше молчал. Спутники его, одетые в старые вытертые парки, давно отслужившие свои век, напряженно озирались.

Маленький, тощий Селифан Короедов со злым лицом, украшенным остроконечной бородкой, состоял переводчиком при местном торжище.

Был он сыном индигирского казака и дочери чукчанки и юкагира и, несмотря на свою столь смешанную кровь, а может, благодаря ей, считал себя вправе с презрением смотреть на туземцев. Долговязый Прохор Луков, торговец-неудачник, пытающийся прокормиться рыбалкой, за пять рублей согласился сопровождать их маленький отряд. Люди, честно сказать, не особо стоящие, но на скудноватые средства, выделенные Русским Географическим обществом, как других нанять?

Иное дело Елисей Усов — кряжистый основательный кержак — охотник на соболя, которого судьба занесла сюда аж с Урала. Бродя по лесу в поисках дорого зверя, он столкнулся с медведем-шатуном и выстрелил слишком поздно. Помереть бы ему в диком лесу рядом с трупом медведя, да подобрала его тунгуска Сонголик, искавшая травы. (Была она знахаркой, хотя все считали ее ведьмой).

Она перевезла его к себе в балаган, одиноко стоящий в тайге на берегу Катанги, и выходила, и тот прижился у нее и нажил с ней троих детей, став знатоком этих мест.

Взяли его однако не из-за этого. Неподалеку отсюда жил старший брат его жены Хучтутан, хорошо знавший дорогу на Ванавару, куда по прикидкам и упал метеорит.

Седьмым должен был стать геолог, точнее не окончивший курса ссыльный студент Николай Богоявленский. Он прибыл сюда, на Катангу с Колымы и Индигирки, где несколько лет занимался описанием тех диких мест, чтобы сдать отчеты, и присоединился к партии Макаренко. (Он-то и рассчитал место падения).

Но Нольде распорядился оставить его в Кежме. Богоявленского мучил застарелый туберкулез.

Молодой человек было порывался идти с ними, мол, такое событие и наука не простит.

— Николай Федорович, — вежливо и твердо осадил его Нольде. — Как капитан нашей маленькой команды я приказываю вам остаться, ибо капитан по всем морским законам отвечает за свою команду, так что я отвечаю за вас. И не будет пользы науке, если вы сляжете где-нибудь в середине нашего анабазиса.

Васенцов покачал головой.

Барон, положим, мог заботиться больше не о чахоточном ссыльном, а о том, что больной в самом деле будет задерживать их в походе. Хотя, может быть, Нольде в самом деле не такой плохой человек? Вдруг и в этих глухих краях он оказался не просто так. После Цусимы и Мукдена о том, что в державе не все ладно, задумались даже вчерашние верные слуги престола. Вот Руднева, командира героического «Варяга», «вывели за штат», когда он в присутствии великого князя на требование больше расстреливать недовольных матросов сказал, что нельзя расстрелять всю Россию…

На третий день с востока и запада к реке подступили высокие хребты Буракана.

Уже ближе к закату путники добрались до стойбища.

В устье речки Гаингда от массива скал отделился столб причудливой формы, как бы с головой, который охранял вход в лесистое ущелье. Из сплошного массива тайги по левому берегу реки вырастали скалы, а сама она стремительно, с грохотом впадала в Подкаменную Тунгуску.

А вот стойбище усовского свояка…

У огня среди чумов копошилась небольшая женская фигура в коротком меховом кафтане, а к путникам уже неслись надрывающиеся лайки.

— Хурья! Хурья! — послышался голос, унимавший собак.

Появился невысокий тунгус с редкой бородкой и в старой фетровой шляпе, заменявшей ему обычную шапку.

— Здорово, Хучтутан, — обратился к нему Елисей.

— Здорово, братка! — ответил удивленный и чрезвычайно обрадованный Хучтутан. — Откуда ты взялся? Я думал, ты ушел на Чуню!..

Елисей покачал головой.

— Не успел, брат… А как вы тут всю эту чепуху пережили?

Рассказ занял десять минут.

…Неожиданно рано утром завыли собаки и заплакали дети. Находившиеся в чуме проснулись и почувствовали, как кто-то стал стучать в землю под ними и качать чум. Когда Хучтутан выскочил из мешка и стал одеваться, некто сильно «толкнул землю», да так, что он упал.

— В чуме с шеста упал медный чайник, раздался сильный гром, как если б кто-то шибко стрелял из ружей. Когда я очнулся, вижу: кругом падает, горит. Ты не верь, братка, что там бог летел, там летел дьявол. Сам дьявол как чурка, светлого цвета, впереди два глаза, сзади — огонь. Испугался я, стал молиться. Не языческому богу, молиться Иисусу Христу и деве Марии стал. Молился, молился, а когда очнулся, ничего уже не было.

Он вздохнул.

— Сам дьявол, Огда! Тут сверху люди прошли из рода Баяргар! Ой, у них жуть была! Деревья падали, чумы улетели, а людей вместе с постелями много раз от земли подбрасывало. Без сознания до вечера были. Которые умерли даже. А нас Огда живыми оставил… А здесь зачем, братка? Людей ведешь? Куда?

— Мы к Буракану идем… — начал было Елисей. — На Ванавару…

— Огду ищешь?! Нельзя к Огде! — вскричал Хучтутан.

— Нам можно! — вдруг произнес Нольде.

Под взглядом «русского начальника» тунгус привычно сник и покорно кивнул.

Огда Огдой, но обитатели становища, зарезав для гостей оленя, сейчас же под навесом из корья начали готовить ужин.

Подали огромный котел с похлебкой и кашу из запасов экспедиции, и все тут же вповалку улеглись у костров.

* * *

На следующий день, навьючив все снаряжение на лошадей, взятых в становище за весь чай, банку с порохом да еще полста рублей, экспедиция по оленьей тропе вышла в тайгу.

Когда лучи солнца разогнали туман, вдали на востоке показался двуглавый хребет, закрывавший собой проход из ущелья. На востоке горизонт просвечивал чеканкой дальних хребтов, еле просвечивающих в задымленном воздухе.

Воздух был насыщен дымом, от которого горчило во рту и слезились глаза. Где-то на хребтах еще догорала тайга — там, куда пришелся удар с небес. Солнце стояло низко — большое, тускло-красное, как огромная медная сковорода.

На том берегу реки голые места от поваленного леса видны были лишь по склонам вершин и горок; в долинах же лес уцелел.

Тунгус приложил ладонь к глазам, пристально всмотрелся и торопливо забормотал, мотая головой:

— Там не надо ходить… Тайги нет, Огда был, все губил…

Нольде, ведя коня в поводу, ухмыльнулся уголкам рта и поднял бинокль. Тунгус не соврал. На хребте была тайга, но она лежала, поваленная страшной космической силой. Он повернулся к тунгусу.

— Куда же?

Туземец махнул рукой в сторону.

— Дорога, однако, есть. Через долину… плохое место. Но сейчас тут везде плохое место…

Тунгус опасливо, не чувствуя под собой ног, двинулся вслед за экспедицией. Сердце его замирало в груди: он нарушил священное табу.

Все чаще бросались в глаза вывернутые с корнем деревья, никак не напоминавшие таежный бурелом. Как ни странно, поваленные деревья лежали вершинами в одну сторону. Иногда их верхушки были как будто слегка опалены огнем, осыпаясь рыжей хвоей.

Люди шли молча, не обмениваясь ни словом, словно смутно ощущали нечто разлитое в воздухе.

Но неожиданно деревья разошлись в стороны.

Все ошеломленно остановились, рассматривая странный пейзаж.

На десяток верст, насколько хватал глаз, до самых хребтов, сжимавших с двух сторон эту дьявольскую котловину, безжизненно лежала выкорчеванная как будто неслыханным ураганом тайга.

Над этим гигантским кладбищем деревьев висел ужасный покой. В небе не было ни единой птицы. Ни одно движение не нарушало страшную тишину. Слышно было, как бьется сердце и гудит кровь в висках.

И внезапно молчание нарушил Хучтутан.

— Смотри! Смотри! — выкрикнул он. — Огда приходил, все убивал, все кончал! Так уже было в старые годы, когда предки предков не родились. Огда весь мир сжигал! И скоро опять придет мир сгубить!

Не отвечая, предводитель смело шагнул вперед, а за ним, как волки за вожаком стаи, потянулись остальные.

Секунду-другую туземец пребывал в раздумье — идти вперед или повернуть назад и с молитвой Христу и духам предков бежать прочь от страшного места? Но обреченно двинулся вместе со всеми.

Страна злого бога Огды молчаливым, мертвенным спокойствием встретила пришельцев.

С этого пейзажа, подумал Васенцов, можно вполне рисовать картины на тему мира после Страшного Суда. Воистину апокалиптическое зрелище: повсюду валялись могучие сосны, ели и лиственницы — надломленные и обрубленные. Неведомой чудовищной силой вековые деревья буквально расшвыряло по сторонам.

Леса не осталось ни на одной из гор! Лишь огромные залежи обожженных, точно бритвой сбритых деревьев, как рыжие заплаты на зеленой шкуре леса.

Их вершины глядели на юг, обнаженные корни — на север.

Но лучше всего о силе взрыва говорили останки мощных лиственниц, переломанных на высоте трех-четырех аршин. Так ломает спичку рассеянный курильщик. При этом слом был не обломчатый, с торчащими щепками и заусенцами, как обычно, а мягкий, смазанный — стволы словно расплющил гигантский пресс.

Главным, однако, было не это. С высоты отрогов не было видно ничего похожего на метеоритный кратер. Несколько огромных проплешин поваленного леса, выгоревшая котловина, гладкая, как тарелка, старая уже холодная гарь в воздухе над ней — и больше ничего.

— Может быть, мы ошиблись, и метеорит рухнул дальше к северу, а здесь упали второстепенные осколки? — печально спросил Васенцов.

Ему никто не ответил. Лишь на лице Хочбутана отразилась почти детская радость. Тунгус не понял почти ничего из сказанного русским шаманом-лекарем, кроме одного, что Огда не стал оставаться на земле, а улетел обратно в Верхний мир, и, значит, он пришел не погубить смертных, а лишь навести на них ужас…

* * *

Сумрак сгущался, косые и кровавые закатные лучи зловеще освещали погибшие деревья и уцелевшую в распадках тайгу.

На ночлег экспедиция остановилась у крошечной порожистой речушки, и когда Елисей стреножил лошадей, Нольде выдал свое решение.

— Мы поворачиваем на Кежму, — хмуро подергал он бороду. — Я астрономию знаю постольку, поскольку. В Пажеском корпус да еще в мореходных классах малость изучал, но не углублялся. Вижу дело таким образом, что метеорит, какого бы размера он не был, взорвался в воздухе и рассыпался, не оставив, к сожалению, кратера. Может, он состоял изо льда, а может просто из рыхлого камня, и развалился в полете, но так или иначе осколки его, если они есть, разлетелись на десятки верст.

Я однажды видел, как на подъездных путях в крепости Або взорвался вагон с бездымным порохом для фортов. Ударной волной сорвало листву ветки с деревьев, а ближайшие даже повалило… вот почти так, как здесь…

Он поводил рукой перед собою.

— Мы можем кружить по этой чертовой котловине еще месяц и не найти ничего. Для поисков обломков аэролита в таком случае нужна особая экспедиция, подготовленная для продолжительных работ. С запасами продовольствия, обозом, ручными бурами, насосами для откачки воды из раскопов и не меньше чем десятка два рабочих — бить шурфы. Вероятно, потребуется разбить лагерь с рассылкой разведочных партий в разные стороны. И, само собой, нужны люди, разбирающиеся в этом деле больше нас… Все это я изложу в рапорте господину Вилькицкому, а пока констатирую неудачу.

…На костре варилась похлебка из копченого оленьего окорока. По случаю окончания похода Нольде распорядился достать из вьюков бутыль водки. Каждому досталось по полкружки «огненной воды», и она расслабила тела и души, и развязала языки.

Разговор по какому-то странному капризу не касался метеорита. Зато говорили о всякой чертовщине, заставляя Васенцова внимательно слушать…

— Сейчас шаманов сильных нет, — рассуждал Хучтутан. — А когда я малый был, был у нас такой Гилял. Вот был страх! Как погасят огонь в чуме, а он сейчас уйдёт неведомо куда. Тело тут, в жилище, а самого нет! А мы прижмёмся друг к другу и дыхнуть боимся. То ли живой он, то ли нет.

Уйдёт и ходит в надземных странах. Потом слышим голос, высоко-высоко…

Это он возвращается, а с ним и те. Да, много! Страх! Всякие! И надземные, и подземные, и из-за моря, из-за камней, из тундры, из южных гор, и речные озерные… Кричат! Перекликаются!.. То влетят в чум, то вылетят вон. И он с ними. А только Гилял сильнее всех духов. Так и слышалось: бранит их, как господин исправник, когда ясак не заплатишь. А они все плачут или говорят: «Да-да-да!»

— Вот, шаманы, они такие… — продолжил разговор Елисей. — Ученые люди, само собой, не верят…

И насмешливо глянул на прислушивающегося Васенцова.

— Ну, что тебе сказать, Елисей Авдеевич, — принял вызов служитель Эскулапа. — Я лично ни в чертей, ни языческих богов и в самом деле не верю, но…

Васенцов замялся. Как бы это выразиться поточнее?

Ведь одно дело хихикать над древними легендами в век телеграфа, броненосцев и аэропланов и совсем по-другому звучат они в этом диком и темном краю, где все, как во времена, когда предки в шкурах убивали добычу каменными топорами.

— Так вот… Я говорю, что далек от… э-э-э… примитивных суеверий, но отвергать непонятное с ходу не следует. Вот, к примеру, многие верят в Бога, даже и ученые люди, как ты выразился, пусть и не фанатично. Но его ведь никто не видел, и доказательств его существования нет! Почему бы нам в таком случае не предположить еще и то, что Господь Бог создал не только то, что мы видим вокруг себя? Никто их не видел? Так и Бога никто не видел. Должны ли мы считать, что то, чего мы не видели и о чем наверняка не знаем, не существует?

«А вдруг… — Васенцов даже оторопел от этой мысли. — Вдруг Всевышний выбрал себе в качестве творческой мастерской для своих экспериментов не только Землю, и жизнь существует в других мирах, и миров этих множество? Вдруг сейчас они видели падение эфирного корабля этих звездных жителей?»

Но вслух он эту мысль, разумеется, не высказал. Еще не хватало ему насмешек товарищей!

А Нольде после непродолжительной паузы покачал головой и, вытаскивая из кармана брезентовой куртки трубку, вымолвил:

— И все-таки, Иван Борисович, я не понимаю. Вы, медик, получивший современное образование, не можете не быть атеистом. Вся эта религия… мистика… спиритизм, жизнь после смерти… Да чушь собачья! Чушь! Ничем не обоснованная. Полноте, этак можно сказать, что сами шаманы устроили наблюдаемую нами катастрофу, вызвав камланиями этого своего Огду?

— Нет, позвольте, Отто Оттович! — горячо возразил доктор. — Сверхчувственные явления наблюдались множество раз людьми образованными и заслуживающими доверия…

— Да? — процедил Нольде. — Знаете ли, Иван Борисович, за пару лет до японской войны судьба занесла меня в устье Таза. Тамошние туземцы поклоняются богу Пичвучину. Это знаете ли такой маленький карлик, способный превращаться в любого зверя. И они его даже видели! А в Чаунской губе чукчи молятся Великому Морскому Раку Авви и Ворону Кутху. Логично ли предположить, что и эти боги существуют? Чем они хуже божка аравийских козопасов, с которым сошелся в рукопашную еврейский праотец Иаков?

Селифан, услышав этакое, перекрестился.

— А на Таймыре у меня был проводник-ненец, который возил с собой череп отца-шамана и, ложась спать, клал его себе под голову, мол, отец ему во сне дает советы! И в оное поверить прикажете?! Шаманство — это выдумки и страхи темных кочевников да еще несколько фокусов вроде чревовещания, которое так подробно описал наш Чингачгук, — бросил он насмешливый взор на Хучтутана.

— Вы, барин, зря так говорите, — вдруг спокойно вымолвил Елисей. — Я, видите сами, не никонианин, и в вере древлей, а она крепка, крепче, чем у попов царских. Да только вера — она не шоры на глаза, а посох, на который опираются.

Может быть, разные городские грамотеи и говорят, и могут они говорить, что угодно, потому что дальше своих очков не видят, — внимательно поглядел на Васенцова. — Но вот те, кто походил по тайге… Те не будут смеяться попусту. Древние твари, они есть, и не приведи Господь Исус с ними столкнуться нос к носу! Когда в избушке охотницкой ночью вокруг тебя лешак ходит да дверь пробует, или когда на старых стойбищах духи пляски свои ведут, ты им скажи, мол, не верю, а лучше дверь отвори. Когда абасы[20] воет в ночи, тоненько, как девчонка плачет, хоть беги, утешай? А кто пошел, он уже чего не скажет, какой он. Как раз полнолуние. Я Чертово кладбище сам видел. На сотню шагов земля голая горячая и кости только лежат. Эх, посмотрел бы я на вас, ежели бы сюда сейчас калгама мохнатый явился![21]

Барон нахмурился, но потом лишь пожал плечами, решив не удостаивать ответом темного мужика-раскольника.

Внезапно в той стороне, где остался мертвый, убитый небесным гостем лес, раздался странный звук, словно там замяукал рассерженный котенок, правда, с теленка размером.

Хучтутан испуганно дернулся, пробормотав под нос что-то вроде «авай!»[22]

— Птица, должно, — озираясь, пробормотал Селиван.

Ему никто не возразил.

Путники улеглись спать чутким сном таежников, положив рядом ружья. Но их сон никто не потревожил. В краю Огды они, кажется, были единственными обитателями. Не считая загадочной птицы или кто уж это был…

* * *

Утром двинулись в дорогу, рассчитывая выйти к реке более коротким путем.

Древней оленьей караванной давно, видно, никто не ходил. Однако Васенцов начал ощущать, что кто-то идет за ними вслед.

Будто сама тайга смотрела в спину. Кто это? Человек? Зверь? Лесное чудище? Или здешний древний дух или бог? Все же к спиритизму не следует, наверное, относиться так серьезно! Однако всё же это ощущение почти физически давит на затылок. Доктор поглядел на Елисея, а потом на Хучтутана. Ни тот, ни другой не выглядели обеспокоенным, но кто знает этих… детей природы?!

Доктор не стал говорить никому о своих ощущениях. Зачем? Чтобы барон вновь над ним посмеялся? Тем более им не попадалось ни зверей, ни птиц. А ведь прилегающие леса, как он знал, буквально кишели разнообразными бегающими и летающими созданиями. Взрыв так распугал всех?

И вот на краю прогала за сплошным валом деревьев они и увидели это…

— Мать честная, богородица лесная! — выдал Прохор, занеся руку для крестного знамения, да так и остановившись.

На невысоком взгорье чернел покосившийся, замшелый тын, а за ним сложенная из огромных ледниковых валунов стена. Все это прежде скрывала чаща глухого непролазного леса и лишь катастрофа обнажила для чужого взора.

— Ну, посмотрим, чего это нам попалось, — пожал плечам Нольде, уловив вопрос в обращенных к нему лицах спутников, и первый начал пробираться среди рухнувших деревьев.

Вблизи кладка была еще величественнее, а вот туземная постройка — еще более старой и жалкой. На остриях частокола торчали побелевшие черепа оленей и медведей.

С десяток черных уже почти сгнивших идолов торчали у входа.

То, что они увидели, было невозможно описать. Перед ними возвышалась мегалитическая кладка, сложенная из блоков в человеческий рост высотой и два-три роста длиной. Она стояла на ушедшей в землю скале, и Васенцову вдруг показалось, что это лишь основание какой-то уж совсем великанской постройки, съеденной временем.

— Эге-гей!.. — округляя глаза, вымолвил туземец.

Серые бревна частокола покрыл густой мох. Ворота покосились.

Постройки обрушились. Пахло плесенью, висела паутина.

Явно это капище было покинуто много лет или даже десятилетий назад? Что здесь случилось? Голодная зима? Эпидемия заразной болезни? Им, бывалым таежникам, уже попадались вымершие от оспы и кори селения, и даже города — как обезлюдевший лет сорок назад и так и не воскресший Зашиверск? А может, просто старые шаманы умерли, не оставив наследников?

Они заглянули в уцелевшую хижину.

На грубом каменном очаге взгромоздился древний, ржавый чугунный котел.

В изголовье низкого лежака под истлевшей шкурой, служившей покрывалом, желтел огромный череп, на миг показавшийся оторопевшему Нольде человеческим.

— Мамонт, однако, — бросил Елисей. — Я на них насмотрелся на островах северных, когда кость добывал. И по первости тоже жутковато было — и впрямь как великанья башка…

А Васенцов вспомнил рассказ их гимназического преподавателя зоологии, Ивана Михайловича, что де от таких находок, сделанных древними людьми, и пошли все легенды о циклопах, волотах и троллях…

— Слушайте! — вдруг вскричал Селифан. — А что, если тут дикие свою Золотую бабу прятали?

Все невольно обернулись к нему, а Хучтутан со страхом прошептал что-то.

— Болтаешь невесть чего, — бросил Елисей. — Сорни-Най — это у остяков, те за Енисеем живут да на Оби. А у здешних такого нет.

— Что вы об этом скажете, Иван Егорович? — осведомился барон.

— Да я, извиняюсь, не историк… Господин Макаренко, быть может, узнал бы, а я сказать ничего не могу.

(Васенцов и в самом деле не знал об этом, и не узнал, не успел, умерев той же осенью от дифтерита, когда спасал от заразы жителей дальних кочевий).

Барон оглядел спутников.

Селифан и Прохор добросовестно ели его глазами, дескать, как себе хотите, господин хороший, но не могём знать…

Еще раз посмотрел на трясущегося от ужаса Хучтутана, и уголок рта Нольде дернулся презрительно. И барон двинулся к камням. За ним потащились другие, позади всех — Хучтутан. Чувствовал он себя скверно, ибо единственный из всех догадался, что они нашли. Они наткнулись на древнее капище сгинувшего проклятого народа лельгиленов, о котором рассказывают легенды его народа.

Лельгилены, ушедшие с земли тысячи лет тому, владели черным искусным колдовством. Поклонялись страшным звероподобным богам, к которым в Нижний мир и отправились, в конце концов…

От них остались лишь жуткие предания да еще редкие подземелья. Его двоюродный дед видел такое в междуречье Хэлдьюза и в жуткой долине Елюю Черкечех. Там, как он вспоминал, за небольшой, приплюснутой красной аркой оказался завивающийся змеей проход, за которым находилось много железных комнат. Как уверял дед, хотя стоял сильный мороз, в железных подземельях было тепло, словно летом. А три года назад он слышал рассказ Шортанана, мужа сестры, как тот, решив в жару добыть на становище чистого льда из булгуняха — ледовой линзы, сверху обычно прикрытой землей, под тонким слоем почвы и льда обнаружил красноватую металлическую поверхность очень большого, уходящего в мерзлоту котла. Свояк испугался и побыстрее покинул это место.

Наверняка это жилище проклятого народа облюбовали черные шаманы, которых тоже забрали злые духи или даже сам Харги.

Между двумя блоками-глыбами была трещина или расщелина. Приглядевшись, Нольде понял, что это вход в подземелье, а грубые каменные ступени ведут куда-то вниз…

Несколько минут путники потратили на то, чтобы сделать факелы из ветвей рухнувших пихт и лиственниц. Даже бледный, перепуганный тунгус покорно поплелся со всеми, уловив непреклонную волю в брошенном на него взгляде барона. Лестница вела в туннель, выложенный грубым камнем, а тот аршинов через сто закончился в обширной низкой пещере.

Это, как стало ясно с первого же взгляда, была сокровищница капища.

Каменные полки были заставлены подношениями, истлевшими туесками и горшочками с иссохшей едой — видимо — жертвами для местных духов. Рядами лежала масса всевозможных вещей: гвозди, курительные трубки, костяные и медные фигурки, истлевшие шкурки соболя и белки. Грубая каменная плита в середине пещеры тоже была завалена дарами. Были тут медные и серебряные блюда с отчеканенными бородатыми царями, воинами, со львами, драконами и костяные чаши-чороны из клыков моржа и бивня мамонта, россыпи монет. Ржавые кольчуги — монгольские, китайские и русские, такие же ржавые мечи, гнилые луки и копья. Китайские краснолаковые шкатулки — потускневшие и заплесневелые. Несколько черных от времени серебряных рублей и серебряные же карманные часы. Тут же скалился череп в разъехавшемся дырявом маньчжурском шлеме с золоченым шишаком, видать, знатный был человек, раз его голову преподнесли здешним неведомым богам. А вот темная закопченная икона. Веками сюда в это черное зловещее место приносили дары — а уж каким богам здесь молились — может лучше и не знать…

— Чегой-то бедновато здесь, — изрек осмелевший Селифан. — И брать то нечего, почитай…

— Так у нас север, — пояснил Елисей. — Это по югу, в Саянах или в Даурии бугровщики, бывает, хороший хабар берут, а здесь ни городов не было, ни людей помногу. Хотя говорят… — он запнулся, как будто сказал лишнее.

И вот в этот момент среди потемневшего бесформенного хлама и истлевших мехов что-то ярко блеснуло в пламени смолья. А через несколько мгновений Нольде взял с алтаря небольшое, вершков пять, каменное зеркало в металлической оправе с извилистой вязью восточных письмен. И невольно вскрикнул.

Свет факелов, отражаясь в нем, вдруг породил завораживающую игру света — магическую, удивительную и необычайно притягательную. Отражения лучей, дробясь, вспыхнули радугой желтого, синего, зеленого и красновато-пурпурного оттенка. Сияние, казалось, вызывал не факел, а какой-то внутренний огонь. Думалось еще миг, и оно взорвется светом, затопив мрак пещеры… Миг прошел и чудесный отблеск угас…

Но за этот миг барон вдруг ощутил удар некоей силы, которая таилась здесь во мраке невесть сколько веков. Темный зеркальный круг показался дырой в Ад, в тот самый Нижний мир этих вымирающих грязных азиатов, клубящийся мраком и населенный адскими чудищами. И словно бы нечто, вырвавшееся из зеркала, скользнуло в его душу, оставшись там…

Сила не была ни злой, ни доброй, но могучей и темной. Барон ощутил внезапную тяжесть в груди, словно со стороны увидел свою руку, опускающую каменный круг в ягдташ на поясе.

Потом он долго вспоминал и обдумывал свое чувство.

А через месяц после возвращения в Кежму Нольде увидел странный сон. Первый из череды странных снов…

…Высоко в гору петляет каменистая тропа. Мощные корни деревьев и кривые ветви кустарников обвили древние потрескавшиеся камни. Но тропа ползет все выше и выше через уступы и расщелины. Оттуда сверху доносятся странные звуки. Глухой стук бубна и гортанное потустороннее пение, напоминающее какие-то вздохи древних чудовищ, воистину нечеловеческая музыка сгинувших эпох, рождающая в душах невыразимую тоску.

А вот и вершина. И там хозяин этого места — шаман в своем на вид нелепом пестром наряде. Шаман и похожий, и вместе с тем непохожий на виденных им шаманов. Может быть, именно так выглядели первые истинные шаманы, слабым следом знаний и умений которых могут похвастаться их нынешние жалкие потомки?

Он в странном изломанном танце кружит вокруг костра, поет и бьет в бубен. Музыка растёт и достигает вершины, сливаясь в один непрерывный, всё возрастающий гул: это целый ураган звуков, готовый вот-вот затопить сознание…

Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаман, быстрее и быстрее его танец. И в такт ему танцует пламя костра…

* * *

«Все быстрее и быстрее бьет в свой бубен шаман, быстрее и быстрее его танец. И в такт ему танцует пламя костра…

И вот огонь расступается, образуя как бы врата, и какая-то неодолимая сила уже влечет меня сквозь них… Влечет меня к моему будущему…

Сон тот был за день до того, как Б-ский рассказал мне о том, что нашел на Колыме, и это стало лишним подтверждением…

Я выбрал свою судьбу, когда взял Черную Луну из древнего капища. В тот миг, когда я глядел на знаки арабской вязи на его оправе, еще не зная, что они говорят…»

Сглотнув ком в горле, Ростовцев отложил дневник.

Думал он сейчас не о странных снах и безумии, или как знать, прозрении мертвого уже как четвертые сутки барона. Он узнал зеркало, о котором говорилось в дневнике. И за один миг понял все. Точнее, понял, кто убийца…

Загадочное «ЧЛ» — Черная Луна…

Как просто.

Боже мой!

Он кого только не подозревал! Жадовского, Вацека и его соратников-боевиков, аферистов, международных жуликов, шпионов, и чуть ли не какого-нибудь новоявленного профессора Мориарти, охотившихся за золотом русского Севера. Даже Элизабет! А оказалось, что барона убили из-за какой-то древней безделушки!

Глава 11

— Не могла бы ты мне помочь? — как можно спокойнее спросил Ростовцев.

— Я… готова, конечно… — встрепенулась Елена. — А что надо делать?

— Мы вместе сейчас сходим к… одному человеку. Он пассажир, как и мы, — зачем-то уточнил Юрий. — Я хочу с ним кое о чем поговорить…

За прошедшие четверть часа он обдумал с десяток вариантов как ему разоблачить чертова француза. В сущности ему оставалось лишь пойти к Исмею или капитану с дневником барона и разъяснить дело с проклятым зеркалом. Но, в конечном счете, он и пришел к выводу, что закончить всю эту историю нужно ему самому, тем более не стоит давать лишних шансов убийцам. Все же, кривая усмешка тронула его губы, с преступниками он наверняка больше общался, чем англичане.

— Это касается твоих дел? — спросила между тем девушка.

— Дел… э-э-э… — замялся стряпчий.

— Ну, я же вижу, что тебя что-то сильно беспокоит, милый, — улыбнулась девушка. — Я ведь не слепая и не глупая… Я не хочу спрашивать, что и зачем ты ищешь. Но, милый, я сделаю, что смогу!

— Но это может опасно! — растерянно произнес Ростовцев, признаться огорошенный ее самоотверженной готовностью.

— Милый, — пролепетала она. — Где ты, там и я, что бы я без тебя делала? Я с горя готова была за борт!

Ее чистые глаза светились преданной любовью и наивной отвагой существа, не знающего, как может быть страшна жизнь.

И вдруг ощутил вину перед этой девушкой, которая по-детски влюбилась в спасителя, и которой он беззастенчиво воспользовался — и как наложницей и вот сейчас. Даже мелькнула мысль: может, все же идти одному?

Но он тут же ее отбросил. Двое — это больше одного ровно в два раза. Монпелье, конечно, может быть опасен. Но даже будь он отпетым головорезом или чемпионом мира по французской борьбе, уж полторы-две минуты Ростовцев его всяко удержит, а за это время Елена успеет выскочить из каюты и поднять тревогу.

Стряпчий одернул смокинг и машинально распахнул чемодан, как будто искал там оружие.

Вопреки тому, что он сказал накануне господину Лайтоллеру, Юрию в своей работе доводилось использовать не только мозги.

И оружие у него тоже имелось.

Шестизарядный револьвер «бульдог» 332-го калибра, приобретенный на распродаже невыкупленных закладов в ссудной лавке по соседству за пять рублей с полтиной. Старый четырехствольный датский «пеппербокс», оставшийся от деда. И дамский браунинг, можно сказать, трофей.

Когда он год назад распутал дело о наследстве хлеботорговца Мирона Бугасова, уличенный им перед лицом родни покойного в подделке завещания личный врач купца — доктор Тутаев — мирный на вид интеллигент в чеховской бородке и пенсне вдруг выхватил этот пистолет и пообещал застрелить и его и всех присутствующих. Не раздумывая, Ростовцев кинулся на не ожидавшего такой прыти Тутаева и вывернув ему руку, выдернул браунинг из ладони, так что тот лишь подин раз пальнул в потолок гостиной. Медикус все же вырвался и, вопя от ужаса, сиганул в окно второго этажа. (Со сломанной ногой его увезли в больницу, а откуда — прямиком в «Кресты»). А Юрий обнаружил, что в суматохе сунул браунинг в карман, лишь вечером у себя дома.

Увы, все три образчика огнестрельного оружия остались в его петербургской квартире. Да он и не думал брать их в Америку, не ковбоев с команчами ловить отправлялся, в конце концов! И впервые пожалел, что не принял предложение старшего помощника. Хороший револьвер сейчас бы не помешал. Взгляд его упал на сиротливо лежащий на дне чемодана скромный перочинный ножик с перламутровой рукоятью — в разложенном виде чуть длиннее мизинца. И стряпчий решительно захлопнул крышку. Что может быть нелепее, чем такой нож в качестве оружия?

— Дорогой, я готова, — он поднял глаза на Елену, отложившую свой крошечный ридикюль. — Пойдем?

— Да, конечно, — кивнул стряпчий.

* * *

В коридоре им встретилось лишь двое пассажиров, на Юрия и его спутницу внимания не обративших. Может, приняли за горничную, сопровождающую мужа хозяйки, а может, их мысли были заняты предстоящим балом. Так что путь до каюты Монпелье они преодолели беспрепятственно.

Уже перед самой дверью Ростовцев вдруг задержался. Странно думать, что разгадка все эти дни была совсем рядом. На одной палубе. Вот и не верь после этого в судьбу!

Он коротко постучал.

— Кто? — послышалось из каюты.

К счастью, Монпелье на месте.

Юрий решительно толкнул дверь и перешагнул порог; Елена неслышно проскользнула за ним. Негромко щелкнул замок.

Парижский чудотворец и слуга вдовствующей императрицы всероссийской, облаченный в пижаму и халат, сидел в кресле и листал какой-то журнал. Хозяин каюты не привстал при их появлении и как будто не удивился, словно ждал…

«Ждал?!»

Досадно, но маг бы не один. У высокого зеркала прихорашивалась Стелла Марис, даже не обернувшаяся в их сторону. У стены стоял раскрытый кофр, на диванах и столах валялись всевозможные предметы дамского туалета. Дама готовилась к завтрашнему балу.

— Здравствуйте, мсье Жорж! Мадемуазель?! — легкое недоумение во взгляде, брошенном в сторону Елены. — Чем обязан столь позднему визиту?

Юрий вопросительно скосил глаза на спутницу.

— Да, это он, — напряженным полушепотом сообщила девушка.

— Так чем обязан? — продолжил меж тем Монпелье.

— Я хотел бы поговорить с вами о некоем важном деле…

Ростовцев внимательно всмотрелся в лицо мага. Нет, тот ничем себя не выдал. Ну что ж…

— Я хотел бы знать…

И с самым непринужденным видом Юрий опустился в кресло.

— Я хотел бы знать, как именно вы убили Отто фон Нольде? — не меняя тона, осведомился он. — Как и зачем? Впрочем, зачем, я знаю… А вот как… Вы попросили посмотреть кинжал и отвлекли внимание жертвы? Или поссорились? Как же все случилось?

Сыщик внутренне напрягся, готовый ко всему — начиная от возмущенных воплей якобы оскорбленной невинности до яростного броска разоблаченного убийцы, которому уже нечего терять.

Вместо этого Монпелье просто промолчал, всем видом изображая добродушное, хотя и брезгливое недоумение. Стелла Марис так и стояла у зеркала, хотя по ее полуобнаженной спине вдруг пробежала секундная дрожь (или это почудилось ему)?

Пауза длилась с полминуты, пока рассеянно вертящий в пальцах журнал мистик не поинтересовался:

— Мсье Жорж, а можно узнать, по какому, собственно, праву вы…

Молча, Юрий бросил ему жетон корабельного детектива. Подойти вплотную к этому человеку он бы не рискнул.

— Вот, значит, как? — покачал головой француз, изучив металлический кругляш. — Не ожидал, признаться, что господа лимонники начнут принимать на службу русских сыщиков. Впрочем, какое это имеет значение? Кто бы вы ни были, но это не дает вам права обвинять меня в убийстве человека, о котором я слышу первый раз. Кто он такой, собственно? И зачем, по-вашему, мне его убивать?

Интуиция молчала, и лицо у француза было таким же, как и должно быть у невиновного, захваченного врасплох нелепым обвинением.

Но вот Стелла Марис…

Нянька в детстве рассказывала маленькому Гоше, как можно распознать оборотня или иную нечисть, прикидывающегося человеком. Нужно глянуть на подозрительного типа боковым зрением, или посмотреть на его лицо в зеркале. И тогда под колдовским мороком проступит его подлинное, нечеловеческое обличье. Так вот, лицо женщины, отраженное в зеркале, вдруг увиделось ему старше лет на десять и явственно чужим, как у древних идолов с Тибета или из джунглей Ангкорвата виденные им во «Всемирном следопыте».

— Может быть, вам лучше покинуть мою каюту? — Монпелье развел руками. — Я полагаю, мсье Жорж, вас не похвалят за тот скандал, который я закачу «Уайт Стар», когда все ваши обвинения рассыплются в прах в первом же судебном заседании. Видите, я даже не пытаюсь сопротивляться, мне бояться нечего! Тем более догадываюсь, что за дверью ждет пара здоровяков-матросов, чтобы меня скрутить. Но я не дам вам повода, господин ищейка! — он торжествующе усмехнулся. — Если хотите, я дам все объяснения в присутствии капитана. А сейчас вы бы не могли выйти, хотя бы на время, пока моя ассистентка не переоденется?

— Что вы задумали? Хотя, не важно, — сказал, как отрезал, Ростовцев. — Это, может, и сработало бы, имей вы дело с британским джентльменом. Но я-то не джентльмен, я русский каторжник! — не без удовольствия он отметил, что последняя фраза заставила француза занервничать.

Вот сейчас и ударим главным калибром.

— Или думаете спрятать от меня «Черную Луну»? — Ростовцев небрежно откинулся в кресле. — Не выйдет!

И с мрачным торжеством в душе понял: «Попал!»

На физиономии Монпелье в этот миг возникло выражение как у бретёра, получившего посреди схватки с начинающим бойцом смертельный удар…

Ярость, отчаяние, недоумение. Но это длилось всего лишь миг, лицо мага вновь приобрело прежнее спокойно-высокомерное выражение.

— Ах, вот, значит, как! — голос звучал как ни в чем не бывало, хотя во взоре набухала ненависть. — Вот это и в самом деле неожиданно! Вы, признаться, меня удивили! А, собственно, что вам до «Черной Луны»? Послушайте, мсье русский, «Черная Луна» — это не ваше дело! — перешел он в наступление.

— Может, и золото — это не мое дело? — быстро спросил Ростовцев.

(Нужно запутать врага, не давать ему собраться с мыслями, пусть покрутится).

— Золото! — истерично расхохотался Монпелье. — Золото! Так вот из-за чего все это… Ну, конечно, что вам еще может быть нужно?! Да плевать мне на ваше сраное золото!!! — вдруг заорал он, яростно оскалившись. — Можете забрать его себе! Мне все равно, как, поверьте, все равно, что этот возомнивший себя новым графом Калиостро офицерик-неудачник решил надуть своего царя. Но вот то, что его угораздило докопаться до вещей, которые не предназначены для профанов! — прошипел француз. — Вот это прощать нельзя! Да еще втянул в дело этого паршивого еврейского торгаша! — Монпелье вскочил.

— Отдайте «Черную луну», — процедил Ростовцев, встретив глазами взор обернувшейся Стеллы.

Сейчас у нее было вновь самое обычное лицо — дьявольщина ушла на дно ставших черными щелками прищуренных глаз.

— А что будет, если я не отдам? Кстати, а что это такое, эта самая «Луна»? — невинно улыбнулся спиритуалист, похоже, вполне овладев собой. — Что если я сейчас просто вытолкаю вас наружу, как нашкодившего лакея?

Он двинулся было к Юрию.

— Еще шаг и… — предостерегающе повысил голос Юрий.

— И что тогда? — рассмеялся француз.

— Тогда. Я. Вас. Прикончу! — пообещал Ростовцев, быстро сунув руку в карман, где ничего не было. — Тем более что вы опасный убийца, который, кстати, все равно должен умереть, ибо по английским законам за убийство положена виселица. Да-да, — насмешливо покачал он головой. — «Вы будете повешены за шею и будете висеть, пока не умрете!» — процитировал он на память формулу британского правосудия.

— Ну что ж… — Монпелье высокомерно пожал плечами, однако отступил и вновь сел: похоже, угроза таки подействовала. — Если вы столь решительны, то… То, может быть, сделаем так… Вам ведь нужен убийца? И он у вас будет. Допустим, все произошло следующим образом. Этот ваш барон заманил мадемуазель Стеллу к себе в каюту и пытался изнасиловать, и она убила его, защищая свою честь, а, возможно, и жизнь! Да, жизнь, ибо он угрожал ей этим своим ужасным азиатским ножом! — с притворным ужасом возгласил маг. — Арестуйте Стеллу Марис, она сознается и в убийстве, и вообще во всем том, чего захочу я, ее господин и возлюбленный! И уверяю вас, вы в этом случае не останетесь в накладе — во всех смыслах. Дорогая, ты сделаешь, как я скажу? — Монпелье игриво потрепал свою ассистентку по щеке.

— Да, мсье Жорж, — прошептала та, покорно опустив взгляд — ни дать, ни взять гимназистка, которую застали милующейся с юнкером. — Да, все так и было! Господин Монпелье говорит чистую правду. Я виновата, судите меня…

Ростовцев, признаться, несколько растерялся. Чертов лягушатник, похоже, опять натянул ему нос и рискует выскочить из западни.

— Вас еще что-то интересует? — казалось, Монпелье еле сдерживает смех.

— Представьте, да! — сцепив зубы, выдавил стряпчий. — Во-первых, где проект Нольде? Во-вторых, где «Черная Луна»?

— К проекту я не притрагивался… Что до этой вашей «Луны». А может, ее и не было? — маг приподнял брови. — Но если вы настаиваете… — «Черную Луну», если вам так уж интересно, я выбросил за борт! Моя ученица и помощница была в невменяемом состоянии и зачем-то схватила её, убегая, и я просто утопил это древнюю штуку, чтобы избавиться от улики, — в голосе мага звучала откровенная издевка.

— Да неужели! — притворно изумился Ростовцев. — Может быть, и шкатулку, где она хранилась, золотую шкатулку эпохи Мин с тремя изумрудами вы тоже бросили за борт?

— Разумеется! — с готовностью согласился француз. — Я же не идиот, чтобы из-за кусочка желтого металла подводить себя под виселицу!

— Так ведь не было никакой шкатулки! — недобро улыбнулся Юрий. — Ни золотой, ни деревянной! Заканчивайте игру, мсье! Вам лучше отдать «Луну», чем бы она ни была. Впрочем, — добавил сыщик, — можете не отдавать, это ничего не меняет. Вас будут судить за убийство, а уж «Уайт Стар», которой вы доставили столько хлопот, позаботиться о том, чтобы вас вздернули.

Повисла тяжелая пауза, та самая, в которой секунды казались часами.

— Знаете, вы… вы — дурак! — воскликнул Монпелье. — Я не знаю, кто вас навел на след, хотя… — злобная гримаса исказила его лицо, — кажется, догадываюсь. Но неужели правда, которую вам они поневоле открыли, о, совсем маленький кусочек истинной правды!

Так вот, неужели она не заставила вас задуматься?

Например, о том, что у некоторых дверей нашего мира стоят такие сторожа, с которыми лучше не иметь дела. Берегитесь их разбудить! — голос француза сорвался на фальцет. — Ваш Нольде этого тоже не понял, хотя знал больше вас, но его судьба вас ничему не учит, мсье ищейка!

Лицо его покраснело, на шее набухли жилы: чертов маг явно пришел в неописуемую ярость. Взор его ошалело метался по каюте. Так обычно делают, когда ищут оружие или то, что можно использовать вместо него. И взгляд Ростовцева последовал за ним.

И на туалетном столике среди безделушек, флаконов витого хрусталя с золотыми пробками и бархатных коробочек с ожерельями и браслетами Юрий увидел…

Он сперва не обратил внимания, но уж больно странным был предмет.

Да, знакомое ему зеркало… Черный дымчатый, шлифованный до блеска плоский каменный диск, в оправе бледно-желтого металла, старого, потертого, с непонятными значками и картинками, что-то напоминавшими. Ну да, это арабская вязь, какую он видел в гимназическом учебнике по истории.

«Я глядел на знаки времен халифов Багдада, еще не зная, что они говорят…» — всплыла в памяти фраза из дневника Нольде. Он ощутил, как замерло сердце. Неужели эта самая «Черная Луна»?

(Почему-то Юрий в глубине души до самого этого мига не был до конца уверен, что Нольде писал правду)

Но как бы то ни было, это улика.

— Послушайте, — сжав кулак в кармане, Ростовцев поднялся и сделал три быстрых шага к столику. — Не думайте, что можете водить меня за нос! И…

Еще шаг, и рука его легла на древний талисман.

Но за какую-то секунду до того Монпелье догадался о его намерениях, а может, почуял тем самым шестым или двенадцатым чувством, и тоже вскочил.

Юрий в подробностях разглядел его — моложавое лицо, сетка глубоких морщин на шее, злобный оскал, сжатые в несолидный кулак тонкие пальцы…

«Пальцы у него были особенные… На вид длинные и тонкие, как у часовщика какого или скрипача, а он серебряный франк в трубочку на моих глазах свернул… Нелюдская какая-то сила!» — всплыли в памяти слова шотландца.

Стряпчий ударил первым. Ногой на развороте в колено француза, впечатывая каблук в кость, так чтобы работала не одна сила мышц, но и вес тела. При удаче разбивает коленную чашечку, и жертва рискует остаться хромой на всю жизнь. Подлый удар из числа воровских ухваток — не только работать с отмычками учил его старый домушник. За такой в драке со своими у «деловых ребят» можно получить «перо» в бок без разговоров, но тут своих не было. Одновременно Ростовцев блокировал летящий ему в висок кулак француза локтем — этому не учат в приличных боксерских клубах, потому что продолжать поединок после такого не получится.

Он еще успел уловить какое-то движение там, где стояла мадемуазель Стелла, но времени отвлекаться не было. Взвыв, Монпелье рухнул на четвереньки и тут же попытался вскочить с искаженным от боли породистым лицом. В это лицо Ростовцев и добавил носком штиблета, не сдержавшись. С жалобным стоном маг скорчился на полу, растопырив отшибленные пальцы правой руки.

Ростовцев, наконец, повернул голову. Глазам его предстала занятная картина. Стелла Марис замерла в странной позе с полусогнутыми руками, и в полуприсяде отведя левую ногу чуть назад, напоминая сейчас то ли восточную статуэтку танцовщицы, то ли огромного богомола. Выглядела она странно и почему-то опасно. Прямо напротив нее стояла Елена — крошечный вороненый пистолет в вытянутой руке той почти уперся в лоб француженке. Стелла была напряжена до предела перетянутой тетивой, его подруга — обманчиво расслаблена.

«Черт, откуда у Элен оружие?» — удивился мельком Юрий.

— Руки опустила! — холодно приказала его подруга с нежданно-злой хрипотцой в голосе. — Ноги шире!

Стелла Марис покорно подчинилась.

Переводя дух, Ростовцев, презрительно смерил взором поверженного противника.

— Ну вот, как видите, мсье Робер. Я, конечно, не изучал это ваше баритсу[23], но кое-что тоже умею!

— Enfant de pute, et ta s’ur, encule!![24] — выругался француз, и, поглядев на Елену, добавил:

— La verge j’ai baisé! Ma chienne sale!

— Еще раз такое скажете при даме — сломаю челюсть! — пообещал Ростовцев, и всхлипнувший маг не решился больше искушать судьбу.

Юрий еще раз сжал древнее изделие в ладони. Холод камня и металла, немаленький вес и ничего больше. Ни пресловутых «флюидов», ни ощущения запредельного возраста каменного круга, ни вообще чего бы то ни было.

— И вот из-за этого вы убили фон Нольде?! — невольно вырвалось у него.

«Век разума! Век радио и аэропланов! А просвещенные европейцы, словно кровожадные жрецы дикого папуасского племени, готовы прикончить ближнего ради старого куска булыжника!»

— Отдай, проклятый русский! — подвывая, хныкал скорчившийся Монпелье, держась за ногу и обильно кропя ковер кровью из разбитого носа. — Отдай, это не твое! Ты не понимаешь…

Стелла меж тем медленно отошла назад и опустилась на пол рядом с господином. Не глядя, сунув древний артефакт Елене, Ростовцев взял с ночного столика ключи от каюты. Не удержался, издевательски позвенел ими, подражая тюремному надзирателю.

— Ты заплатишь за все! — зло простонал маг, и тут же, жалобно мяукнув, стиснул зубы от боли. — Ты даже не представляешь, проклятый пес, как дорого тебе придется заплатить за это!! Твои хозяева, натравившие тебя на меня, сошли с ума! Но они, может быть, и вывернутся, а тебя сотрет в порошок!

— Это все? — как можно более спокойно справился Юрий, решив не вникать в бред, который несет рехнувшийся шарлатан.

— Да! Можешь делать со мной, что хочешь, больше ничего не скажу!

— Как знаете…

Осторожно, не поворачиваясь спиной, стряпчий отступил к выходу. Выпустил Елену. Перед тем, как закрыть дверь, смерил неподвижно сидевшую Стеллу и жалобно постанывающего мага презрительным взором.

— Простая формальность, — уточнил он с ухмылкой. — Запирать вас, собственно, и смысла нет, куда вы денетесь с корабля в открытом океане? Но тем не менее…

Негромко щелкнул поворачиваемый в замке ключ.

* * *

— На румбе 289, — доложил Оливер, передавая штурвал.

— На румбе 289, — повторил Хиткинс.

В этот момент на мостике в теплом пальто и шарфе, небрежно намотанном вокруг шеи, появился сменщик Лайтоллера, первый помощник капитана Мэрдок.

— Ну и холодрыга, брр!! — проворчал он. Лайт, ты себе ничего не отморозил?

(Наедине старые знакомые могли себе позволить некую фамильярность.)

— Да, холодновато, — согласился Лайтоллер с улыбкой. — По вахте приказов для передачи нет?

— Есть. Капитан Смит приказал немедленно вызвать его… в случае каких-либо осложнений. Мы каждую минуту можем оказаться в районе ледяных полей.

— Я предупредил впередсмотрящих.

— Да… — пробормотал Мэрдок. Если упадет туман, нам придется сбавить скорость.

— Пойду, сделаю обход…

— Спасибо, Лайт…

Лайтоллер подождал еще минуту, пока глаза сменщика привыкнут к темноте, и покинул мостик.

Он отправился в обход судна, переходя с палубы на палубу и проверяя, все ли в порядке. Первый помощник шагал быстро, поскольку хотел как можно скорее добраться до каюты и завалиться спать. Большинство пассажиров в это время готовились ко сну, салоны пустели…

Тем не менее, в «Палм-Кор» его окликнула запозднившаяся компания — трое мужчин и две дамы. Как показалось ему, дамы были из третьего класса. Он не удивился-то, что прислуга на лайнерах могла удовлетворить даже самые неожиданные желания господ пассажиров, ему было хорошо известно. (Как и то, что иногда лучше закрыть на подобное глаза…)

— Офицер, выпьете с нами? — предложил старший, на объемистом животе болтались выпавшие из кармана золотые часы с алмазной монограммой.

— Увы, я на вахте, — развел руками второй помощник.

— Вы уверены, что не хотите выпить? — изумился второй пассажир, а одна из девиц — в недешевом, но безвкусном платье глупо хихикнула.

— Может быть позже…

— Жаль! Стюард, бренди для джентльменов и бургундское для дам!

Не заметив нигде беспорядка, направился назад, к каютам офицеров в носовой части. Со шлюпочной палубы он еще раз посмотрел на темную воду, на глади которой вдоль обоих бортов слабо отражался свет, льющийся из сотен освещенных иллюминаторов.

Лайтоллер ушел в свою каюту и через две минуты заснул мертвым сном.

Миновал десятый час вечера.

…Мэрдок стянул перчатки и бросил их на стол, завел один за другим, все три хронометра.

Лакированные ящички красного дерева, прятавшие внутри хронометры, казались игрушечными музыкальными шкатулками в крепких волосатых ладонях помощника.

В «вороньем гнезде» матрос Реджинальд Ли внимательно всматривался в горизонт.

— Гляди, братец, — хмыкнул Фредерик Флит, его напарник. — Впереди туман…

Ли кивнул, он сам видел легкую дымку далеко впереди.

— Туман — это скверно, — в задумчивости согласился он. — Да, если мы что-нибудь разглядим, нам повезет.

— Угу! Плохо, что у нас нет прожектора…

— Реджи, вот завтра найдешь сэра Томаса Эндрюса и скажешь это ему лично! — отшутился Ли.

«А в самом деле, отчего о прожекторах забыли? Нужная ведь штука!» — подумал он.

* * *

Если бы спросить Монпелье, что он сейчас чувствует, то самым близким по смыслу было бы что-то вроде: «Как человек, у которого только что вырвали печень».

Кто же подослал этого русского и эту чертову девку, от которой так и разило опасностью? Распутин? Общество «Вриль»? Хитрый азиат Бадмаев или его дружки из тибетских «Зеленых братьев»? А может, проклятый суфийский гипнотизер Инайят Хан?[25]

Или этого пса спустил сам Витте, чертов паук, вышедший на Монпелье через свою масонскую сеть или друзей своей покойной тетки Блаватской? Да какая разница?!

Главное — эти ублюдки унесли его величайшее сокровище. Впервые в жизни в его руках оказался по-настоящему волшебный предмет, рождающий не мелкие фокусы и странные, но в общем укладывающиеся в здравый смысл явления, как у «поющей чаши». Настоящие чары!!! Было ли это наследие жрецов Египта, атлантов, а может лемурийцев или жителей континента Му, о которых так много болтают «знатоки» тайных наук; случайная удача древних мастеров или еще что-то — неважно! Но оно действительно открывало путь к великому знанию и великому могуществу…

Нет, к дьяволу!! Может быть, погибнет он, может быть, погибнут все пассажиры этого проклятого корабля, но нечестивцы не овладеют запретными знаниями!

Вскочив, он пнул ногой полуобморочную Стеллу Марис, так и сидевшую на ковре.

— Вставай, сука! Делай что-нибудь!

— Я попробую… — расслаблено пробормотала она.

И взяв со столика лежащий на подносе нож для колки льда, направилась к двери.

Монпелье озверел настолько, что даже не подумал, что можно просто вызвать стюарда и тот открыл бы дверь.

Да и не до низких делишек ему было.

Да, русский сыщик унес самое главное из его зеркал, но у него оставалось еще два, одно из которых принадлежало самому Джону Ди.

Он распахнул чемодан и принялся вышвыривать оттуда свой колдовской реквизит. По большей части — хлам для одурачивания профанов. Но кое-что было не просто безделушками — по крайней мере как он сам верил.

…За две недели до отплытия он решился на безумство: бросил вызов высшим силам Ада, прибегнув к ритуалу, которому его обучил когда-то сам Фулканелли (или просто старик себя так называвший).

И хотя он лежал в лихорадке после лошадиной дозы чертова зелья, но именно через два дня после этого его человек сообщил, куда направляется Нольде. Ах, если бы этот дурак добровольно отдал ему зеркало, Монпелье же предлагал любые деньги, всё пошло бы по-другому.

Сейчас же ему предстоит провести еще более сложный и опасный обряд, при ошибке грозящий великими бедствиями и магу, и всем, кто рядом. У обряда этого не было даже названия. Он передавался изустно среди посвященных и был утрачен с их смертью — на кострах инквизиции или в войнах и смутах.

Монпелье восстановил обряд по отрывочным записям в книгах, заменяя недостающее шаманством дикарей с южных островов и проклятым Вуду. Нынче ему предстояло сдать экзамен. И если в его расчеты вкралась ошибка, смерть — еще не самое худшее, что его ждет. Но если удастся, сила теургии поколеблет реальность и повернет ее, как хочет он!

Через десять минут на ковре были расставлены три небольших черных зеркала, разноцветные свечи, обломок черепа, по легенде принадлежавшего самому доктору Фаусту, а также и другой череп, с кулак величиной, выделанный из дымчатого горного хрусталя, найденный им в заброшенном индейском городе на Юкатане — еще с дюжину всяких странных и жутких предметов.

Став на колени и не обращая внимания на Стеллу Марис, ковыряющую ножом дверь, он начал визгливым негромким речитативом:

— Тьмой Твоей, что закрывает Солнце

Во Имя Пребывающего во Мраке,

Стоящего за Чертою,

Во Имя Того,

Кто заставляет содрогаться основания миров!

О, услышь мой зов!

Из Девяти Краев Запределья!

Из Семи Колодцев Пустоты,

Выйди, Владыка!

Эгх'яггихн!

Владыка Черного Пути!

Шерензи глинг т'сатти

Хукулту кванг хиш ринчен кайбуд

Трульма даатуа манарасс аччитилаас!

Таальтааль ш-шара-шас!

Монпелье не знал, из какой седой старины пришли эти слова. Может быть он сейчас заклинал каких-нибудь ассирийских бесов или повторял взывания последних пиктских жрецов.

Он не знал, что это за язык. Его учителя говорили, что первым магическим языком был язык мифических Нефелимов.

Но слова, звучавшие сейчас в ночной тишине в каюте современнейшего корабля, высшего порождения цивилизации разума и науки, были исполнены угрюмой темной дикой силы, пришедшей из совсем других эпох.

Не прекращая своего зловещего молебна, француз простер руку над каменным черепом из индейской гробницы и, не колеблясь ни мгновения, полоснул ножом по запястью.

Кровь его брызнула на реликвии.

Ачутар-шшакамаль читлаль!

Сетхи! Сетхи! Йилг-Кагу!!

Шаддай агход!!!

Хла п’хам!

Баал! Баал! Баал! Баал!

Зо! Зо! Де т’хамше гвало!

И с каждым словом будто бы что-то, чему нет названия, входило в каюту, невидимо сгущаясь в воздухе. То, чему не было дела до силы могучих машин и до неверия людей, эти машины создавших.

Sth'a Aal Nrheg Naboos Nattaru Sent!

Shez Marduck Apan!

Utmor Tev Ezeyaya!

Ma Barraio Ioel Kotha!

Athor-E-Bal-O Abraoth!

Iao Sabao!

Warr-ron!!!

— выкрикнул Монпелье на выдохе.

И при последнем слове от косяка отскочила первая щепка…

* * *

— Что за гадостная погода! — пробормотал старший офицер, посмотрев на серебряный брегет, выуженный их кармана пальто. — Этой ночи не будет конца. Еще только половина двенадцатого. Скверная ночь! Поверьте, Моуди, в самый сильный шторм я был бы куда спокойнее. Тогда, по крайней мере, хоть видно было бы, что творится вокруг. А тут все глаза сломаешь, а ничего не различишь.

Моуди опустил бинокль.

— Давайте бросим якорь, пока взойдет солнце, — ехидно сказал он.

— Здесь глубины почти две тысячи пятьсот ярдов, — возразил Мэрдок. — Чтобы выполнить ваше предложение, надо оказаться на дне моря.

— Да, это вы верно заметили, мистер второй помощник.

После недолгого молчания Мэрдок спросил:

— А вы, наверное, мой юный друг, раздражены тем, что вас не позовут на завтрашний бал?

— Если честно… — процедил молодой офицер. — Согласитесь, ночью на мостике будет не так приятно, как в нашем главном зале среди высшего общества…

— Вот поплаваете с мое, — ухмыльнулся Мэрдок, — и вам тоже надоедят эти балы и торжественные обеды и ужины с пассажирами из кают-люкс. Где вы будете как бедный родственник среди важных господ и чопорных леди, у которых одна жемчужина в ожерелье стоит больше, чем вы заработаете за год. И даже если какая-то скучающая особа завяжет с вами интрижку, вы для нее так и останетесь всего лишь кем-то вроде конюха или парикмахера. Взять в любовники моряка, конечно, более достойно светской дамы, нежели актера или грума. Но суть-то будет та же самая. Если на то пошло, лучше уж заведите роман с простой девчонкой из третьего класса или со стюардессой, как…

Он умолк, личная жизнь Лайтоллера его не касалась, да и вообще сплетничать он не любил.

Моуди смотрел вдаль. Когда они проходили полосы тумана, отсветы корабельных огней рождали причудливую игру света и теней, делавшую все нереальным, размытым, как на старинных фотографиях. Он подумал о Жанне, пассажирке из того самого третьего класса, молодой вдове рыбака из Нанта. Она вчера ему сказала, что, прибыв в Нью-Йорк, обязательно сообщит ему, в какой гостинице остановится.

Вдруг он вздрогнул, мечты развеялись. Из окружающей сырой мглы тянуло ледяным холодом. Он взглянул на термометр.

— Мэрдок, чувствуете, как стало холодно? — поинтересовался он. — Вероятно, поблизости льды! Температура упала на три градуса!

— Мы уже час как вошли в холодное Лабрадорское течение, — высокомерно бросил старший офицер, поднимая воротник. — Не паникуйте попусту.

Вот уж и вахта подходила к концу, а ничего необычного не происходило. Вокруг лишь ночь, звезды, пронизывающий холод да ветер, который свистит в снастях лайнера, скользящего по черной глади океана со скоростью двадцать с лишним узлов. Стрелки корабельных часов миновали отметку полдвенадцатого.

Заканчивалось воскресенье, 14 апреля 1912 года.

Океанский исполин мчался вперед сквозь туманную ночь. Ему осталось пройти лишь последние несколько сотен миль до американских берегов…

В радиорубке старший радист Джордж Филлипс и его помощник Брайд попеременно выстукивали морзянку. Пришел вечер, а донышка корзинки для телеграмм, которые нужно отправить, все еще не видать.

На камбузе шеф-пекарь готовил булочки бриоши для «чистой публики». Главный ресторатор Луджи Гатти обдумывал меню завтрашнего торжественного обеда. Для него у маэстро кулинара был приготовлен особый сюрприз, о котором еще никто не знал: тайно заказанный заранее в Германии, у знаменитой фирмы «Фассбиндер и Рауш» шоколадный «Титаник» длиной в восемь футов. Был он сделан из черного шоколада с цукатами и должен был стать жемчужиной трапезы.

В то же время на «черном камбузе» готовили премиальное блюдо для кочегаров — в общий котел шло то, что не съели пассажиры: жареная голубятина с кресс-салатом, ростбифы, норвежские анчоусы, маринованная сельдь, цыплята по-мэрилендски и пирожки с ветчиной. Ко всему этому прилагалась бадья с консоме «Ольга» — густым наваристым супом на спинном мозге осетра. Если бы рядом оказался Ростовцев или еще кто-то из русских пассажиров, он бы мог рассказать, что продукт этот в их холодной и загадочной стране называют вязигой.

В каютах нижних палуб не прекращались разговоры, веселая перебранка и пение. По рукам ходили замусоленные истрепанные карты, а ставки были не гинеи, как наверху, а пенни, но азарт был от этого не меньше.

Настоящий маленький мир, во всем подобный большому, пересекал океан под шум машин и плеск разбивавшихся о борта волн, следуя предначертанному судьбой курсу.

Глава 12

Когда они вернулись в каюту, Юрий буквально рухнул в кресло. Навалилась усталость от прошедших дней, что незаметно копилась и вот выбрала момент. И не было, как ни удивительно, радости от успешно законченного дела. Даже облегчения не ощущалось.

Его спутница вновь вытащила из сумочки пистолет. Кажется, американский. Как его, «дирринджер»? Двуствольная игрушка. Разве что выстрелить в упор… или себе в висок.

Словно подслушав его мысли, Елена передернула плечами.

— Еще немного и я бы прострелила этой бестии голову! Сама от себя не ожидала. Это пистолет мужа… из него он себя и убил. Я когда думала… — невпопад продолжила она, — закончить счеты с жизнью… В гостинице, как раз в то утро, перед тем как попала на «Титаник»… Еще думала, сейчас… всё сделать или сначала на последние сорок франков купить вина для храбрости? И поняла, что застрелиться не смогу. Решила, что в море броситься легче будет. Ну и пошла в порт. А вот сейчас даже и не сомневалась.

Встав, он ласково привлек ее к себе.

— Не думай о плохом, Аленушка, все уже закончилось.

А про себя подумал, что эта робкая затравленная жизнью юная женщина, русская тургеневская барышня, вряд ли осмелилась бы защищать свою жизнь, но вот за него, которого знает три дня и в которого влюблена до безумия, не задумываясь, убила бы с десяток магов с ассистентками. А он? Разве, защищая ее, он бы стал задумываться, прежде чем нажать курок, вздумай кто-то ей угрожать?

— Что бы со мной было, если бы я не встретила тебя!.. — прошептала она.

Юрий еще подумал, что Елена сильно помогла ему, рассказав о встрече Монпелье с Бонивуром. Хотя, конечно, если бы не дневник, он так бы и не нашел преступника. Догадайся француз обыскать каюту поосновательнее… Хотя, он же все-таки не профессиональный убийца и не грабитель, а всего лишь рехнувшийся шарлатан.

Но как бы то ни было, он раскрыл дело, и сможет похвалиться если не перед публикой, то перед самим собой. А уж как обстряпает дело сэр Исмей, кому достанется слава поимки злодея… Может быть тому самому человеку из английской сыскной полиции, о котором ему говорили и которого он, к слову, так и не видел.

Между тем Елена вдруг принялась рассматривать их трофей. Осторожно тронула полированный камень кончиком пальца. Коснулась оправы…

— Какие странные письмена. И металл ни на что не похож. Послушай, Юрий, а что если это орихальк! И эта вещь попала к нам в руки из тьмы веков! Из самой Атлантиды! Я читала у Пьера Бенуа… А еще, помню, была заметка в газете, что в Британском королевском музее выставили найденный в пирамиде какого-то фараона древний египетский крест-анкх из орихалька…

— Дорогая, — не удержался от нервного смеха стряпчий (все же нервы уже не те, что в юности). Это электрон — сплав золота с серебром (когда ищешь краденное, поневоле научишься разбираться в сортах драгоценных металлов). А письмена — арабский куфический шрифт… Вещь, конечно, старинная, но насчет Атлантиды… Я в нее не особенно и верю.

— А как быть с бумагами? — вдруг спросила Елена.

— С какими? Откуда ты зна… — но тут же вспомнил, что сам спрашивал у сумасшедшего француза о плане Нольде.

Юрий запнулся…

— Скажи, это… это важно? Может быть, надо обыскать каюту этих людей?

— Елена, я сделал все, что мог, — устало бросил он. — Дальше пусть ими занимается закон. Но думаю, что они этих бумаг не брали…

Может, их и не было, подумал он вдруг. Нольде мог для надежности не везти их с собой, а отправить почтой. Макартур ведь их не видел, а бювар мог ему и померещиться, он говорил без уверенности о нем. С другой стороны, может статься, сейчас маг с сообщницей, уничтожая улики, рвут в клочки драгоценные документы и торопливо спускают их в клозет, или как говорят мореходы, в «гальюн». Мысль сия почему-то вызвала усмешку у Ростовцева.

— А скажи, этот Нольде — шпион? — опасливо понизив голос, спросила девушка. — Он украл военные секреты?

— Нет, это карты золотых россыпей, — неожиданно для себя сказал Юрий.

И подумал, что тайну хранить и в самом деле непросто.

Елена с исполненным крайнего удивления лицом опустилась на диван.

— А откуда ты знаешь?! — вымолвила она, и тут же спохватилась. — Ой, тебя же послали за ними! Ведь за ними, как же иначе?! А скажи…

Тут пол каюты под ногами затрясся мелкой дрожью и послышался какой-то хрустящий неприятный звук.

И…

И все.

Никаких больше странных звуков, никакого скрежета металла или дерева. Но машины отчего-то остановились. Юрий инстинктивно подскочил к иллюминатору, через стекло которого узрел проплывающую мимо ледяную стену.

— Что случилось? — с тревогой спросила Елена и выглянула в иллюминатор, но ничего не рассмотрела в темноте. — Мне показалось, что-то не в порядке…

— Да нет, не думаю… — изо всех сил сохраняя спокойствие, произнес стряпчий. — Может, они проверяют машины или регулируют что-нибудь, а может, меняют курс. Я уверен, ничего страшного.

Тем не менее, он накинул пальто.

— Пойду, взгляну, что там, и расскажу тебе.

— Я с тобой.

— Лучше подожди меня здесь.

* * *

Флит вдруг подскочил к перилам. За полосой тумана он заметил некий отблеск. Ходовой огонь? Черт, неужели прямо на них движется какое-то шальное судно? Он вспомнил, как вот так в туманную ночь три года назад отправился ко дну «Рипаблик», на котором ходил его старинный приятель — в лайнер на полном ходу врубилась итальянская «Флорида». Тогда чудом никто не погиб.

Он присмотрелся и замер, ощутив предательскую слабость в ногах. Прямо по курсу над водой возвышался огромный айсберг. Но еще минуту назад его там не было! Ледяной великан поднимался из океанских волн так, что очертания вершины терялись в темноте ночного неба. Над ее причудливыми иссиня-зеленоватыми зубцами и шпилями клубился туман. И самое худшее — между «Титаником» и плавучей горой было не больше пятисот ярдов!

Он развернулся к Ли и увидел, как у того отвисля челюсть.

— Проклятье!! Перед нами лед! — закричал тот и тут же ударил в колокол, висевший в «вороньем гнезде».

Одновременно Флит схватил трубку телефона, соединявшего напрямую «воронье гнездо» с мостиком.

— Айсберг прямо по курсу! — выкрикнул Флит в раструб.

— Спасибо, — растерянно ответил Моуди и повесил трубку.

— Что там? — рявкнул Мэрдок, прибежавший с мостика на удары рынды.

— Айсберг прямо по курсу, сэр! — повторил Моуди только что услышанное.

Мэрдок, переменившись в лице, рванул рукоять машинного телеграфа, поставив его на «Стоп» и тут же крикнул рулевому:

— Право руля!

— Есть право руля, сэр! — и Хиткинс налег всем своим весом на рукоятки штурвального колеса.

Щелкнула медная ручка машинного телеграфа, вмиг заняв положение «полный назад».

Сквозь стекло ходового мостика Мэрдок уже различал приближавшуюся громаду айсберга, и в этот миг она показалась ему выше мостика и даже на какой-то миг — выше мачт. И эта глыба стремительно надвигалась, хотя все его три огромных винта вращались теперь в обратную сторону и тащили пятьдесят с гаком тысяч тонн железа назад с силой в сорок шесть тысяч лошадиных сил.

Люди на мостике, не отрываясь, смотрели на ледяной призрак, что неуклонно приближался. Уже осталось только двести ярдов! Сто… Дьявол, как медленно меняется галс! Наконец нос корабля стал ощутимо поворачивать… Сто ярдов… восемьдесят… пятьдесят… В «вороньем гнезде» Фредерик Флит, будто кролик на удава, смотрел, как колоссальная глыба льда неумолимо приближалась по правому борту, возвышаясь над баком, хотя до нее было еще далеко. Вот уже сияющая потусторонним синеватым отблеском стена подошла вплотную!

Коротко выругавшись, Мэрдок дернул рубильник, включавший автоматику закрытия гермодверей в трюме.

В последнюю секунду ледовая громада прошла мимо и скользнула вдоль борта судна.

Инстинктивно офицеры заслонили лица руками и пригнулись. Треск, лязг, глухой звон и скрежет — и большие куски льда мелькнули в воздухе вместе с деревянными обломками и разбитым стеклом баковых фонарей. Как бич хлопнул разорванный стальной трос. Одно мгновение казалось, что над кораблем занесен громадный ледовый кулак. Потом все затихло.

Словно призрак, ледяная гора величаво проплыла мимо по штирборту и погрузилась в темноту.

У всех — и у вахтенных на мостике, и у впередсмотрящих на грот-мачте вырвался из груди вздох облегчения.

Одна мысль родилась у них в головах: «Пронесло!»

Судьба и непревзойденное искусство судостроителей Британской империи выручили. «Титанику» все же удалось разминуться с айсбергом.

Офицеры переглянулись, затаив дыхание.

— Ну, кажется, обошлось, — изложил Мэрдок общее мнение и поднял телефонную трубку.

— Машинное отделение?! Осмотреться в отсеках!

* * *

— Вы милочка, вижу, не смущаетесь мужской компанией? — обратилась к Лиз пожилая англичанка. — Это может быть и правильно, времена все же меняются. Хотя когда моя внучка ездит на этом ужасном воняющем керосином устройстве, хорошо хоть водит его шофер, а не она. Я готова повторять то, что говорила мне моя бабушка: «Вот в мое время девицы были куда как благонравнее».

Элизабет хотела было сказать, что умеет водить машину, но не решилась шокировать старую даму, покидающую салон. И продолжила наблюдать.

Несмотря на позднее уже время, в курительном салоне на палубе «А» развлекалось многочисленное светское общество.

Мужчинам в дорогих смокингах и дамам в изящных туалетах явно не хотелось идти спать.

Лиз же слегка клонило в сон, и она уже решала для себя, где будет ночевать — в каюте Рокси или все-таки в гостях у Юрия? (И чего здесь такого? Вон Бен Гугенхайм притащил с собой какую-то пошлую певичку из парижского кафе-шантана, купил для нее билет в каюту напротив своей и шмыгает к ней чуть не по три раза на дню как мартовский кот! А она чем хуже? Тем, что женщина? А женщина, значит, не человек?!)

Думая так, она в уме продолжала набрасывать свою статью о плавании на «Титанике».

Черт возьми, после этого путешествия она точно станет знаменитой! Уж верно заговорят о ней!

И машинально прислушивалась к разговорам, вдруг ей удастся узнать какую-то пикантную новость, тем более тут среди запозднившихся гостей сидел сам майор Батт.

Он, однако, не касался политических секретов или иных скользких тем, а обсуждал охотничьи дела с Кларенсом Муром.

— Только подумайте, Арчи, я пару дней назад купил в питомнике лорда Веспри пятьдесят пар собак, специально обученных для охоты на лисицу! — излагал Кларенс. — Сотня отличнейших британских гончих! Между прочим, уже на тридцать пять из них уже записались покупатели! И что вы думаете, господа из «Уайт Стар Лайн» потребовали с меня по восемь фунтов с головы за провоз! Они думают, видно, что раз я богач, то не умею деньги считать? Как бы не так! «Кунард» отвезет их через неделю, но за два фунта! Десять долларов — вот верная цена…

— Хорошо еще, дружище, что вы не везли лошадей, — посмеиваясь, бросил майор. — С меня как — то хотели содрать тысячу фунтов за провоз пяти жеребцов… А мой знакомый живший в Каире, по возвращении поддался на уговоры жены, которой кровь из носу понадобилось взять с собой в Англию ее арабскую кобылу. Вот была история!

Чуть поодаль играла в карты компания молодых людей, рассказывая веселые истории.

— Эти тупые мужланы, — повествовал веселящимся друзьям молодой спортивный парень, как помнила Лиз, племянник какого-то миллионера, — решили меня побить кнутом! Вы подумайте, за разбитую старую телегу! Черт вынес ее на то марсельское шоссе навстречу моему «фиату»! Видели бы вы их физиономии, когда я наставил на них свой кольт! Нет, само собой, мой парижский адвокат замял дело, хотя пришлось раскошелиться. Жаль Генри этого не слышит, небось умер бы со смеху! Флэш! Раскрывайся, Ричард!

Чуть дальше в карты играла еще одна компания. Банк уже дважды переходил к какому-то долговязому торговцу автомобилями из Лос-Анджелеса. Лиз прищурилась — долговязый сделал пару почти незаметных движений, встряхивая манжетой… Шулер на ее глазах только что ловко подменил карты. Элизабет подавила в себе порыв вскочить — тут не салун в глубинке, где картежному мошеннику били бы морду всей толпой. Вместо этого она поманила пальцем стюарда.

— Мистер, вам не кажется, что этот тип слишком много выигрывает? — полушепотом спросила она.

Тот внимательно посмотрел на компанию, что-то понял.

— Не знаю, мисс, но право же… эти господа могут себе позволить проиграть!

— А вы бы не могли подать им какой-нибудь знак?

— Я полагаю, мисс, — протянул стюард, — джентльмены не одобрят, если посторонний вмешается в их развлечения…

В доле, что ли этот лакей, фыркнула девушка про себя. Или и в самом деле боится разгневать важных господ и место потерять?

Неожиданно раздался скрипучий звук, сопровождаемый слабым толчком. И все почувствовали вдруг, как пол под ногами мелко задрожал, и слегка зазвенела посуда на столиках. Где-то в недрах корабля раздался глухой, рокочущий звук, который, впрочем, несколькими секундами позднее стих.

И тут же раздалось несколько тяжёлых ударов по палубе.

Опережая друг друга, элегантное общество выбежало наружу, и все остолбенели от увиденного. Мимо правого борта проплывала громадная ледяная скала. Она находилась настолько близко, что до неё, казалось, можно было дотронуться рукой. Обламывавшиеся куски льда падали в воду и на нижние палубы. Через секунды айсберг скрылся в темноте.

— Я, конечно, заказывал лёд для коктейля, но не в таком количестве! — раздался голос кого-то из картежников.

В ответ раздался дружный смех.

Леди и джентльмены еще с минуту стояли на палубе и гадали, что же, собственно, произошло? Но вдруг корабль вновь медленно двинулся по водной глади — величественный и надежный. И они поспешили назад, с ветреного холода, в уют роскошного салона, к сигарам, бренди и покеру. Впрочем, не все — несколько человек, отпуская шуточки, перегнувшись через балюстраду ограждения, смотрели вниз, где на прогулочной палубе третьего класса высыпавшие гурьбой молодые парни с веселым гоготом гоняли ледяные обломки, как будто играли в футбол…

* * *

Все продлилось десяток другой секунд…

Не было сильного удара, не слетели с верхних полок тесных кают третьего класса спящие пассажиры, никто не упал с великолепной лестницы в главном салоне, даже стоящие на роскошных столах в первом классе напитки не расплескались.

Всего лишь слабый шум и скрежет металла.

Пока что ничего не случилось. Но с точки зрения всемогущего Рока все, кому суждено было умереть в эту ночь на этом корабле, были уже мертвы…

* * *

Сквозь тяжелый пугающий сон капитан Смит услышал тревожный лай своего любимца, и еще успел удивиться — он же не взял его в этот рейс! И лишь затем ощутил легкий толчок и открыл глаза.

И услышал удары судового колокола. А затем почувствовал, что «Титаник» начал поворот. Он вскочил с кровати, на которой лежал одетый, всунул ноги в домашние туфли и бросился к двери. Смит вывалился из каюты и через минуту был в рубке.

— Мистер Мэрдок, что это было? — спросил он, тяжело дыша (годы, черт бы их побрал!)

— Айсберг, сэр! — нервно пожал плечами первый помощник. — Я отдал команду «Право руля», и «Полный назад». Мы пытались отвернуть, но было слишком поздно. Большего я сделать не мог…

— Закройте водонепроницаемые двери, — приказал капитан.

— Уже сделано, сэр, — отрапортовал Мэрдок.

Смит, больше ни слова ни говоря, выскочил на мостик, Мэрдок и Боксхолл поспешили за ним. Они всматривались в водную поверхность, пытаясь разглядеть проклятый айсберг.

Затем Смит вернулся в рубку и поднял телефонную трубку.

— Машинное? Средний ход! — и передвинул рукоять телеграфа.

«Что он делает?! Не выяснив повреждения!!» — промелькнуло у Боксхолла.

Но давняя привычка к повиновению не дала даже слова сказать.

Судно несколько минут еще двигалось вперед, а затем остановилось.

— Да, мистер Боксхолл, — распорядился Смит, — давайте на бак, проверьте, что там произошло и какова обстановка…

Он вдруг зло нахмурился. Казалось, он сейчас добавит что-нибудь вроде «разрази меня гром!» или «брашпиль вам в рот!» или даже более крепкие «морские термины», но капитан как-то странно запнулся и промолчал…

Боксхолл поспешил в носовой трюм. По пути ему попадались сонные матросы и кочегары, разбуженные толчком и вышедшие из своих кубриков, но нигде не происходило ничего особенного. Но вот в твиндеке Боксхолл встретил спешащего ему навстречу судового плотника.

— Хатчинсон, установите, насколько велики повреждения и доложите как можно скорее! — приказал он.

— Я и так вам скажу, что в носовых отсеках вода, — взволнованно бросил плотник в ответ. — Где капитан? Ему нужно немедля сообщить…

— Мистер Смит уже на мостике, — ответил Боксхолл.

Судовой плотник, не говоря ни слова, помчался на мостик. Боксхолл, проводив его глазами, хмыкнул и двинулся дальше в трюм. И на идущем вниз трапе он чуть не столкнулся с корабельным почтмейстером Вильямсом.

— Где капитан? Почтовый отсек полон воды! — чуть не вопил мистер Вильямс. — Если корреспонденция пропадет, будет скандал! Имейте ввиду, «Титаник» — судно Королевской почты! Это черт знает что! Мои люди замучились вытаскивать мешки и посылки, и если вы не пришлете матросов, компании придется платить огромную неустойку. Вы должны это увидеть, а я сейчас лично доложу мистеру Смиту!

— Мне и в самом деле нужно самому удостовериться, — сам себе сказал Боксхолл, ощущая, что идти туда ему отчего-то очень не хочется.

Так его родственник, вспомнил он вдруг, сельский врач из Суссекса, обнаружив у себя несомненные признаки рака пищевода, боялся обратиться к коллегам, чтобы подольше не знать рокового диагноза…

Он подошел к люку, ведущему во вместительный отсек почтовой каморы. Крышка была открыта, а рядом с ней лежали два мешка с письмами, с которых стекали струйки влаги — видимо их вытащили служители.

Боксхолл снял с крючка масляный фонарь и чиркнул спичкой. Зажег «летучую мышь» и посветил в люк. В тусклый луч света попала пузырящаяся вода, в которой, кувыркаясь, плавали пакеты и тюки. Веяло сырым промозглым холодом, наводившим мысли о склепах и промерзших подземельях. А еще из мрака он услышал звук рвущегося внутрь корабля, их корабля, моря.

И не тихое журчание обычной течи, а гул, напоминающий шум водопада. Между прибывающей водой и потолком отсека оставалось всего каких-то пара футов…

«Однако, мы крепенько долбанулись!» — с каким-то отстранённым спокойствием произнес он про себя и захлопнул люк.

* * *

Юрий открыл дверь, ведущую на шлюпочную палубу, и в тот же миг содрогнулся от порыва ледяного ветра. Он перешел на правый борт и осмотрелся. Вокруг простиралась темная гладь воды — ни следа промелькнувшего айсберга. Он спустился в курительный салон, где застал многочисленное общество, живо обсуждавшее происшествие.

— Я видел, как эта штука проходит мимо. Потрясающе!

— Я не большой умелец определять размеры на глаз, но я бы сказал, что его высота была где-то футов в восемьдесят.

— Восемьдесят? — возразил какой-то шотландец. — Не меньше сотни…

— Как думаете, корабль не сильно поврежден? — спросила какая-то леди.

— С чего бы? Сам Господь не смог бы потопить этот корабль! — успокоил ее пожилой господин в темно-синем сюртуке.

— Но тогда отчего мы стоим? — не унималась та.

— Может быть, у нас обломилась лопасть винта? — предположил молодой человек в спортивном пиджаке и ярком галстуке какого-то клуба. — Я слышал, так было на «Олимпике»…

— Думаю… — важно предположил шотландец, — что ледышка поцарапала краску и капитан не хочет плыть дальше, пока «Титаник» заново не покрасят.

Все рассмеялись.

В салоне тем временем появились другие любопытные пассажиры. Кто-то был уже в халате и домашних тапочках, некоторые еще во фраках и вечерних платьях — среди них Ростовцев узнал и самого Джона Астора.

— Почему мы остановились? — спросил тот у проходившего мимо лакея.

— Не знаю, сэр, — ответил стюард, — думаю, что ничего серьезного.

— Ну, ладно, — сказал Астор, — пойду на палубу, посмотрю, что там происходит.

— О, мистер, — обратился он к Юрию, — вы же с палубы, вы ничего не заметили?

— Ничего! — бросил он в ответ. — Разве что… там холодно.

— Вы тоже не видели пресловутый айсберг?

— Айспъерк? — спросил какой-то итальянец.

Спросонья вертя головой, он вошел в салон.

— Мадонна, чьто есь айспъерк?! Ис чиего он стеиелян?

— Как в Риме, не знаю, а у нас обычно айсберги делаются изо льда, сеньор Франческо, — с усмешкой сообщил его сосед.

Толком ничего не выяснив, Юрий решил вернуться.

В ярко освещенных пассажирских коридорах слышались доносившиеся из кают приглушенные голоса, хлопанье дверей буфета, торопливый стук высоких дамских каблучков — обычные для пассажирского лайнера звуки. Суеты или тревоги никакой не было. Не метались матросы со спасательными кругами, никто не носился, вопя: «Спасайся, кто может!», не ревел тифон…

Все казалось абсолютно нормальным или, вернее, почти все.

Наверное, ему надо всё же пойти к Жадовскому или к Лайтоллеру и доложить, что убийцы найдены. Или к капитану? А, может, сразу к Исмею? Лучше все же к капитану. Как только корабль даст ход…

Он распахнул дверь своей каюты А-204. И замер, чувствуя, как сжалось сердце.

Прямо ему в лицо смотрел обоими своими стволами знакомый уже дирринджер.

* * *

Пассажиры третьего класса тоже устроили праздник в честь скорого окончания плавания.

Людская толпа наполнила залы, каюты и коридоры смехом и шумом. Бренчали банджо и пищали губные гармошки, а молодая испанка чувственно терзала струны гитары, собрав вокруг себя толпу восхищенных парней.

Безрукавки мехом наружу, расшитые славянские рубахи, тирольские шляпы и яркие ленты. А рядом — черные фраки с цилиндрами, много раз чиненные и лоснящиеся от времени, переходившие от отца к сыну. Домотканые штаны и грубые башмаки, запах дешевых духов, пива, чеснока и лука. Итальянцы, босняки, португальцы, баски, трансильванцы, фламандцы, шведы; ирландцы — как же без ирландцев?

Все, кого судьба случайно свела здесь, отлично понимали друг друга и веселились вместе, несмотря на то, что часто не знали языка, на котором говорил сосед, и исповедовали разную веру. Ибо у них было нечто общее — почти все здешние пассажиры были бедные эмигранты, искавшие дорогу в новую жизнь, что должна была начаться всего через двенадцать часов.

Внезапно необычный жутковатый звук заставил всех насторожиться — нечто проскрежетало вдоль по правому борту.

И сразу же мертвенным дуновением по нижним палубам пронеслась тишина.

На полуслове умолкли песни и болтовня, лишь выдохнула гармошка в руках какого-то итальянца…

Длилось это где-то четверть минуты или чуть больше. Затем остановились машины.

Послышались удивленные вопросы.

— Что бы это могло быть?

— А удар был неслабый…

— И я почуял!

— Может, тебя кто стукнул по спинке, дорогая! — рыжий носатый еврей приобнял за шею бывшую явно навеселе молодящуюся дамочку, по виду — немку.

— Ой, да будет тебе, Гольбах, — расхохоталась та. — Это у тебя уже ноги заплетаются от пива…

— Нет, нет. Это правда. Я тоже почувствовал толчок. Снизу… — послышались голоса.

— Не иначе, мы сели на мель, — предположил краснолицый широкоплечий крепыш в старой матросской робе. — Со мной такое было, когда рыбачил в этих водах…

— Возможно, в машинном чего-то взорвалось? — испуганно заозирался какой-то поляк, по виду портной или скорняк. Звали его Болеслав Трембовский, он пережил девятьсот пятый год и с тех пор весьма боялся взрывов и стрельбы.

— Да нет, это снаружи, словно кошка когтями шкреготнула.

— Братцы, я знаю! Это не кошка, это был морской черт!

Фраза принадлежала актеру-голландцу и сказано это было с таким выражением, что у многих перед глазами возникла картинка: распластавшийся в черной воде зеленый чертяка — большой, не сильно короче лайнера, провел огромным кривым когтем по стали обшивки, как бы примеряясь…

— Бросьте шутить! — нервно бросил кто-то.

Но шли минуты, а ничего не происходило.

— Музыка! Играйте же! Жарьте во всю! — закричали со всех сторон и восторженно зааплодировали.

— Сбацай нам джигу, Пэдди! — захлопали пассажиры по плечам волынщика — такого же рыжего и молодого как они.

И вскоре закружились и запрыгали, встав в круг. Снова начались пляски и веселье.

— Shall we dance?[26] — обратился к юной белокурой высокой девушке француз в аккуратном, хотя и сильно поношенном фраке, лишь немного ее старше и на полголовы ниже.

— Цо то пан мувит? — смущенно улыбнулась девушка, однако приглашение приняла.

Внезапно торжество опять нарушилось.

— А! Крыса! Крыса! — закричала молоденькая ирландка.

— Крыса! Мать ее! — загалдели гости. — Rat! Diabla topo! Al naibii de șobolan![27]

И верно, в самый разгар праздника невесть откуда появилась здоровенная крыса, перебегавшая из одного угла столовой в другой. Отчего-то мокрая и взъерошенная, она словно искала убежища от неведомой опасности.

— Эк шныряет! — пошутил кто-то. — Как будто за ней гонится сотня голодных кошек!

Несколько минут парни гоняли грызуна, а девушки визжали от испуга (больше, пожалуй, наигранного), пока серая тварь не скрылась в какой-то щели, и вечеринка возобновилась. Смех и звуки волынок и губных гармошек, блеск глаз хорошеньких ирландских девушек, возгласы молодых итальянцев — люди радовались и веселились, ведь это так славно и весело — ехать в Америку на таком прекрасном пароходе за новой прекрасной жизнью…

Однако веселились не все. В десятках каютах, тускло освещенных маленькими ночниками, под грубошерстными одеялами храпели пассажиры.

Кто-то разговаривал и ругался во сне, где-то скрипели койки в такт движению нетерпеливых влюбленных. Заплакал младенец, молодая мать, успокаивая его, принялась что-то напевать на восточном гортанном наречии.

И вот в одной из кают пассажирка — датчанка средних лет услышала странный шипящий звук, раздававшийся из уборной.

— Аксель! Ты спишь?

— Почти, Дагмар… — недовольно пробурчал супруг, натягивая одеяло.

— Ты это слышишь?

— Слышу! — раздражение стало откровенным. — На этом английском корыте не в порядке канализация, только и всего!

— Ты точно уверен?

— Дорогая, я двенадцать лет как-никак занимался водопроводом в нашем Копенгагене!

— Извини, Аксель, я так волнуюсь…

И подумала, как все же хорошо, что в это плавание в поисках лучшей доли они не взяли дочек-погодков. Как-то спокойнее, что они сейчас у свекрови в Эсбьерге. Вот устроятся и заберут их в Новый Свет.

— Ох, дорогая… — слесарь обнял жену. — Хватит тебе волноваться попусту! Уже завтра мы будем на твердой земле…

Разумеется, он не мог знать, что дело не в испорченной канализации.

Где-то внизу ледяная атлантическая вода заливала отсек, и вытесняемый ею воздух вырывался через колодец стояка под нарастающим давлением.

* * *

Прямо ему в лицо своими обоими стволами смотрел знакомый уже дирринджер.

Забившись в угол, Елена держала его на прицеле, сжимая оружие обеими руками.

Один глаз её был широко открыт, другой заплыл, будто от сильного удара.

— Господи, Леночка, что с тобой! — только и смог вымолвить он.

— Ох, Юрий, — это ты?! — ответила она срывающимся голосом.

И опустила пистолет.

— Боже мой, я чуть было не нажала курок! — она в изнеможении бросилась на кровать.

— Лена, что случилось?

— Юрий, она унесла зеркало! — с трудом вымолвила девушка.

— Кто?! — оторопело замер Ростовцев.

— Эта… женщина! Стелла, из каюты того человека. Я не смогла ее остановить, прости…

Голос ее, отчего-то звучал сконфуженно, как будто она была бы полицейским, упустившим уже пойманного злодея. Хотя что бедняжка могла сделать? Ее глаз и скула распухли, на разбитой брови висела капля крови.

— Дорогая — скажи — что случилось?! — приобнял он Елену за плечи.

— Ты ушел, — срывающимся голосом начала она. — А через минут десять постучали. Я думала — это ты, а там она! Ворвалась, обезумевшая и злая, как сто чертей. Я сумела отбиться от неё только потому, что она в первую очередь кинулась за зеркалом.

Ни слова ни говоря, стряпчий подхватил брошенный ею пистолет и выскочил из каюты, уже понимая, что клетка открылась и птички выпорхнули.

Так и есть, дверь каюты А-227 приоткрыта. Он распахнул её и, постояв секунду-другую на пороге, решительно шагнул внутрь, держа оружие наготове. Хотя надеяться, что они будут смиренно ожидать его, пялясь в пресловутое зеркало, было бы наивно.

По каюте был раскиданы вещи, на кровати валялся раскрытый чемодан. На полу в беспорядке лежали какие-то странные предметы: треснувшие чаши, темные от времени, обломки старых костей, каменные таблички с нацарапанными письменами. Под ноги выкатился грубо выточенный из горного хрусталя маленький человеческий череп. Древняя бронзовая курильница — то ли китайская, то ли индийская (а может, индокитайская или еще какая) еще исходила последними струйками остро пахнущего дыма.

Он принюхался. Черт знает что было в ней намешано, но запах опиума его нос различил явственно. Видимо, этот запах и унюхал Вацек в каюте барона.

Внезапно из ванной комнаты раздался тяжелый стон. Юрий изо всех сил рванул дверь — та не поддалась. Еще рывок, и заклиненный замок оказался выломан, что называется, «с мясом». На белом кафеле пола, скорчившись, лежал знакомый ему человек, человек, какого он менее всего бы ожидал тут увидеть.

— Господин Карлсон, что с вами? — присел Юрий на корточки рядом с телом.

И в этот момент лежавший зашевелился, поворачиваясь. Из спины торчала рукоять ножа для колки льда. Именно таким ударом был убит барон, вспомнил стряпчий, но сейчас подвело оружие, и жертва была жива, пока жива…

— О-о, — простонал он, открывая мутные от боли глаза.

— Где Монпелье? — спросил Ростовцев первое, что пришло в голову.

— Не знаю… Господи, как больно! — произнес заплетающимся языком путешественник по-русски.

По-русски!

Выходит, старый казначей не ошибся?!

— Кто вы такой?! — растерянно вымолвил Юрий в глубоком удивлении. — Кто вы такой, Карлсон, черт возьми?!

— Я… не Карлсон. Я подполковник Корпуса жандармов Иван Руммо… Барон Отто фон Нольде… он хотел…

— Знаю, — процедил стряпчий, — а вы за золотом охотились? Или, может быть, «Черную Луну» ищете? — зачем-то добавил он.

— Вы и про это знаете? — лицо Карлсона-Руммо было иссиня-бледным, глаза закатились.

Юрий отметил, что крови на полу почти нет. Это скверно, значит, вся она вытекает внутрь. При таких ранах шанс выжить мизерный. Да еще кишки, наверное, распороты. Бедолага жандарм обречен. Вот уж никогда не думал, что доведется пожалеть «сатрапа и душителя».

— Меня послали… генерал Джунковский… личное задание… Сказал, что золото не должно достаться заграничным мошенникам…

Он дернулся и застонал от боли.

— Лежите спокойно, — бросил Юрий. — Я сейчас позову врача.

— Не надо, врач не поможет… Есть на этом корабле православный батюшка? Хотя откуда? Так и умру без отпущения… Это меня Господь наказал за грехи мои и жадность! Когда Нольде исчез, я подумал… Монпелье украл бумаги барона, а его — за борт… Я и решил сам взять золото… Миллионы… Миллионы! — шептал он. Они были бы моими!. — Решил выбрать момент и вытрясти бумаги из его девки, а она… Настоящая змея… какой-то хитрый азиатский удар, я видел такое в Манчжурии… Я не ждал: решил — это же всего лишь баба… Боже! Баба — меня! Такая нелепая смерть! — простонал он.

Глаза его закрылись, дыхание стало прерывистым.

«Если Бог есть, пусть будет милостив к нему!» — про себя вымолвил Ростовцев, выходя из каюты.

И чуть нос к носу не столкнулся с магом.

Секундное замешательство…

Первым пришел в себя Монпелье. Шарлатан-убийца наклонил голову и, молниеносно оттолкнув пару человек, что проходили мимо, одним прыжком выскочил в боковой коридор. Юрий, не долго думая, устремился за ним.

Дальше, все дальше бежал француз. Он сбил с ног нескольких пассажиров, что попались ему на пути, спотыкался о брошенные чемоданы, вскакивал и бежал дальше. Стряпчий не отставал, но и настигнуть его никак не мог.

Вот Монпелье распахнул дверь, ведущую на трап для прислуги.

— Куда, шельма?! — зло выругался Юрий.

Повернул за магом и, сбежав по крутой лестнице, очутился на палубе «F».

Они пробежали по нескольким лестницам мимо бестолково бродящих тут пассажиров и матросов, через коридоры и салоны. Посылая на бегу проклятия, Монпелье мчался дальше через пустые залы, где еще час назад веселились избранные. Теперь не было избранных, были лишь люди, равные перед силой Океана.

Маг бегал довольно шустро, может быть, кроме спиритизма занимался гонками на велосипеде или еще каким спортом. Даже поврежденная нога ему не очень мешала, хотя он всё чаще прихрамывал.

Но и Юрий не уступал, упорно преследуя убийцу по пятам.

Интересно, зачем тот бежит? Думает незаметно сесть в шлюпку? А как он ее спустит?

Может, просто убегает, инстинктивно, как зверь? Или скорее как безумец?

Они очутились на площадке для игры в сквош, затем у турецких бань.

Кажется, Монпелье собрался выбраться по запасному трапу наверх, к шлюпочной палубе.

И Ростовцев вспомнил свои недавние хождения по закоулкам корабля — там был еще один проход…

Француз остановился, чтобы перевести дух, сердце его готово было разорваться, колено горело.

Сейчас по трапу, а там уж — спасение! Не важно, как именно, но он спасется! В неизбежной суматохе сядет в шлюпку и…

И обнаружил, что дорогу ему закрывает Юрий — причем с пистолетом в ладони…

— Спокойно, мсье! Заканчивайте с беготней. Пойдемте отсюда! Наверх! — как ни в чем не бывало распорядился стряпчий.

В ответ послышался издевательский хохот.

— Я значит должен сам себе надеть петлю?

Лицо чародея было в засохшей крови, а под нижней губой наливался синяк, формой повторяющий носок штиблета Юрия. Кровью была замарана и щегольская пижама и халат, кровь засохла на бородке. Но выглядел маг довольным и торжествующим, словно это он держал Ростовцева на прицеле.

— Слушайте, Монпелье, это, в конце концов, просто глупо: с корабля не сбежишь. Вам лучше пойти со мной и сдаться властям.

Монпелье сцепил зубы, в глазах блеснула отчаянная решимость.

— А вы не заметили, что с «Титаником» не все в порядке? — покачал маг головой, как-то странно улыбаясь.

— Да, произошел несчастный случай. Мы наскочили на какую-то льдину. Для вас это однако означает лишь то, что в тюрьму вы попадете на несколько часов позже, только и всего…

— Это не несчастный случай, русский! — зло воскликнул маг. Русские… вечно вы гадите цивилизованным людям! Мой прадед погиб, когда великий Бонапарт решил вас проучить… А, неважно… Кстати, русский, пока ты гонялся за мной, моя рабыня уже должно быть прикончила твою девку и забрала «Черную Луну».

— С Еленой все в порядке! Она задала вашей Стелле хорошую трепку, — сообщил Юрий ошеломленному магу, слегка преувеличив. — А что до дурацкого зеркала, то пусть этот ваш булыжник поможет ей разжалобить присяжных…

— Присяжных?! — рассмеялся Монпелье. — А ты вообще понимаешь, паршивая ищейка, что этот корабль тонет?!

— С чего вы взяли? — бросил Ростовцев — теперь пришла уже его очередь удивиться.

Да, авария, да, дело, наверное, серьезное, но чтоб такой лайнер пошел ко дну?!

— Да-да! Тонет! А знаешь, почему? Я, я сделал это! Мной пробужденные силы погубили этот корабль! И это лишь начало!

«Он в самом деле рехнулся? Или пытается задурить мне голову?»

…— И будут тогда звезды на небе встанут, как крест перевернутый, и придут в этот мир Те, кто ждал у Врат! — речитативом возгласил Монпелье. — Прав, прав был старикашка Фулканелли! Невдомек людям, что Последний Суд уже свершился, и свершили его они над собой сами, избрав путь сей. Ибо не рок обрек их идти путем сим, но выбрали они его сердцем и разумом. И ни вера, ни разум не помогут им! — нараспев продолжил он. — И не понять им, что нет Света без Тьмы, как нет веревки об одном конце. Время власти вашего Господа истекло! — палец его указал вверх, а затем на Юрия. — И как божества языческие пали и в прах пред Ним были повергнуты, так и этому вашему Господу пора пришла пасть ниц перед Новыми Богами, что придут из неведомых бездн! И в мир придут его истинные Владыки! Ты думаешь дело лишь в этом плавучем вертепе? Нет, говорю тебе, это лишь начало! — Монпелье расхохотался. — Это лишь первый камешек, что вызовет лавину, которая сотрет в порошок этот мир. И сдвинул его именно я… Я! Я! А теперь — прочь!

И сделал шаг навстречу Юрию.

Ростовцев молча поднял пистолет Елены.

— Не делайте глупостей, мсье! — прикрикнул он. — И доживете до суда.

— Что, ты хочешь меня убить? — почти с жалостью бросил маг. — Слишком поздно! Шива уже начал свой смертоносный танец. И нет в мире сил, способных его остановить. Тебе следовало прикончить меня в каюте, когда ты унес зеркало. Тогда бы ты спас свой мир, может быть.

— Я не знаю, как там Шива, а вы, сударь, все-таки определенно станцуете с конопляной тетушкой, как выражаются в Америке! — сообщил стряпчий.

«Если, конечно, его не признают ненормальным и не упрячут в желтый дом!» — уточнил он про себя.

— А ну, вперед!

— А если не пойду? — гадко ухмыльнулся маг.

— Я сказал… Идем!

— Sucer la bite![28]

И снова шагнул к Юрию.

Ростовцев без колебаний нажал на спуск, целясь в живот мерзавца. Сухо щелкнул курок. Осечка! С безумным торжествующим воем француз ринулся на него, занося кулак. Юрий уклонился и ударил в ответ ногой — туда же, куда и в первый раз. Вопль ярости сменился визгом боли, и Монпелье растянулся на полу, попутно разбив голову о переборку. Скорчившись, он инстинктивно обхватил колено правой ноги вывернутой под неестественным углом. Уже не говорил ничего, лишь жалобно постанывал. Фыркнув, Ростовцев переломил ствол дирринджера. Капсюль одного из патронов был надколот — подмок или просто оказался бракованным.

Хм… Из этого пистолета ведь застрелился муж Лены, отдав ее похотливому мерзавцу. А кто тогда его перезарядил?

— А-а… э-э-э, — застонал маг, пытаясь подняться.

С губ слетела какая-то брань — Юрий не разобрал.

— А-а-а! — заорал он снова. — Non! Non![29]

На этот раз в крике звучал неподдельный испуг. Да что там, ужас.

Глянув в его сторону, Ростовцев и сам ощутил, как под ложечкой сгустился ледяной ком. Из-за двери отсека вытекала, быстро поднимаясь, вода — маг уже лежал в луже.

Выходит, треклятый ублюдок не соврал?! «Титаник» все-таки идет ко дну?! Но они же не врезались в айсберг, иначе бы удар сбил бы их с ног а грохот был бы как от горного обвала! Что произошло, черт возьми?! Мелькнула давешняя мысль о торпеде. И взрыва тоже ведь не было слышно!

Но, как бы там ни было, корабль явно тонул, несмотря на хваленые водонепроницаемые отсеки.

Нет, сейчас некогда думать, отчего да как! Он развернулся и ступил на трап.

— Ради Бога! — вдруг простонал Монпелье. — Спасите меня! Спасите!

«Бога вспомнил, шельма! Ишь…»

— Молитесь, мсье! — бросил Ростовцев вслух, испытывая какое-то мрачное удовлетворение. — Молитесь, чтобы Всевышний, над которым вы только что насмехались, вас спас! А я умываю руки!

И еще подумал, что университетский преподаватель риторики, старый доцент Люфт был бы им сейчас доволен.

Тащить на себе этого убийцу к шлюпкам он вовсе не собирался. Тем более, вряд ли капитану или мистеру Исмею сейчас интересна смерть Нольде, и вообще что-то еще, кроме спасения корабля. И быстро взбежал по трапу вверх.

За его спиной слышались плеск воды, проклятья и плач:

«Не до тебя, скотина!».

Особенно с учетом того, что по лайнеру сейчас бегала рехнувшаяся красотка Стелла Марис, и один Бог знает, что еще взбредет ей в голову!

Глава 13

Скрежет за бортом разбудил О’Коннери, отсыпавшегося после вахты. Дверь с грохотом распахнулась, и кто-то крикнул:

— Мастер, давай в котельное! Нам пропороло днище! Приказано осмотреться в отсеках.

— Чушь какая-то! — выбираясь из койки, пробурчал трюмный.

— Сам мистер Белл сказал!

— Однако! Добро, пошли, взглянем, с чего это старик так запаниковал.

Машины внезапно стали. Он пожал плечами.

— Днище — это вряд ли, а вот как бы мы винт не потеряли! Я не удивлюсь, — буркнул Саймон. — Я чуял, с этой плавучей сковородкой нечисто!

Но стоило ему спуститься в кочегарку, как отчаянные крики: «Закрывай вентили!» и «Гаси топки!» вмиг лишили трюмного благодушия. О’Коннери увидел, что люди пытаются что-то сделать с насосами, а через извилистый разрыв в борту хлещет вода.

— Черт побери, что случилось? — рявкнул О’Коннери, столкнувшись в клубах пара с помощником механика.

— Айсберг! Сделал нам здоровенную пробоину! Тупые макаки на мостике нашли эту треклятую ледышку в сраной Атлантике! — не стесняясь в выражениях, сообщил тот.

— Да, долбанный айсберг в долбанном море! — рявкнул появившийся старший инженер. — И если не придет помощь, мы все отправимся кормить крабов! Ясно?

— Пластырь подвели?

— Какой, к чёрту, пластырь? Весь борт разворотило. И переборки водонепроницаемые — всё к чёрту!

Заверещал телефон.

Белл швырнул трубку и обернулся к команде.

— Залить топки! — приказал он. — Пары оставить для динамо, насколько хватит. На помпы запасную передачу… Подвахтенные наверх!

* * *

— То есть, вы думаете, что мы не сможем продолжить плавание? — произнес Исмей.

Смит сверкнул на него глазами, но промолчал.

— Взгляните, — инженер провел пальцем по чертежу. — Это пять отсеков. «Титаник» может оставаться на плаву, когда заполнены первые четыре отсека. Но не пять. Не пять, — повторил он. — По мере погружения вода будет подниматься выше водонепроницаемых переборок… к палубе «Е», заполняя один отсек вслед за другим… дальше и дальше. За четверть часа вода прибыла на пятнадцать футов выше киля… Так обстоят дела в форпике… во всех трех угольных трюмах… и в шестой кочегарке. Надо иметь в виду размер «Титаника» и скорость, я подчеркиваю, скорость, мистер Исмей! — голос Эндрюса звучал, как у учителя, растолковывающего азбучные истины безголовому школяру. — Судно получило удар огромной силы, что равняется мощности… — он чуть запнулся, наморщив лоб, — примерно четырех десятков курьерских поездов. Достаточно, чтобы вскрыть наш корабль, словно банку сардин. Поверьте, вполне достаточно! И вот результат…

Смит молча кивнул. Он знал, как могут быть опасны айсберги.

Это не первое столкновение на его памяти. В апреле одна тысяча восемьсот девяностого, как раз неподалеку от этих вод на айсберг налетел и ушел ко дну барк «Титания» («Титания»!!) на котором служил вторым помощником его старый приятель Борг.

В коротком плаще поверх пижамы и лаковых туфлях сэр Брюс Исмей стоял и смотрел на судостроителя, как-то по-дурацки моргая.

— Как такое могло случиться? — пробормотал он. — Ведь этот корабль не может затонуть!

Инженер не удостоил его ответом.

— А насосы… — слабо запротестовал Мэрдок. — Может быть, нам удастся спасти пятый отсек?

— Насосы… — вздохнул Эндрюс, чуть усмехнувшись. — Они, разумеется, дадут время, но… «Титаник» построен так, что лайнер удержится на плаву даже при затоплении всех первых четырех отсеков. Но не пяти. Не пяти…

— Это… безнадежно? — спросил Уайльд.

— Вы не понимаете! Ну кто мог предвидеть пробоину длиной в сотню ярдов? — произнес Эндрюс и обреченно бросил тетрадь на палубу. — Произошло самое невероятное. У нас распорот борт на триста футов, словно сам Сатана это устроил! Словно сам Сатана… — повторил он.

— Сколько у нас времени? — тихо и печально справился Смит.

— Часа полтора, самое большее — два.

— Вы уверены?

— Я строил этот корабль… — последовал исполненный холодной горечи ответ.

— Два часа… А сколько человек на борту, мистер Мэрдок?

— Почти две тысячи двести человек, сэр.

— Почти…

Если бы Смит умел, он бы заплакал. Господи, отчего это случилось с ним?! Господи! Ну, почему это случилось с ним, с его кораблем?!

Еще час назад он был капитаном лучшего лайнера этого мира! Теперь же стоит на мостике этого лайнера, а построивший его человек говорит, что этот лайнер должен совсем скоро пойти ко дну.

Старый моряк обвел взглядом лица офицеров. Один за другим офицеры опускали глаза. Они были потрясены такой внезапной катастрофой и не хотели верить, что судну может грозить нечто серьезное. Слишком глубоко укоренилось в их сознании убеждение, что «Титаник» сильнее морской стихии.

Он бы, наверное, удивился, узнав, о чем думает сейчас Эндрюс…

A инженер думал о том, что тот русский военный моряк с напрочь забытой непроизносимой фамилией оказался трагически прав. Три года тому назад глава «Харланд энд Вольф» Александер Карлайл со смехом рассказал, что некий офицер, прибывший из России заказывать турбины для царских дредноутов, увидев модель, показывающую внутреннее устройство «Титаника», разразился уничтожающей критикой и даже заявил: «Поймите, одна пробоина, и лайнер уйдет на дно!». Он даже набросал какие-то расчеты, но и Карлайл, и сам Эндрюс лишь пожали плечами на подобное утверждение. Ограниченный военный инженер из полуваварской и полуазиатской страны просто не мог понять, что глупо подходить к такому кораблю, как «Титаник», с мерками броненосца или крейсера. Так им казалось тогда…

Исмей хотел что-то сказать, но вдруг повернулся и, пошатываясь, побрел прочь к выходу с мостика.

— Ну что ж, господа… — словно очнулся Смит.

«Последний рейс! — подумал он. — Последний рейс! Дьявол, не могу сосредоточиться, не мозги, а кисель…»

— Мистер Уайльд останется на мостике. Мистер Моуди организуют спуск шлюпок. Первому помощнику мистеру Мэрдоку — созвать пассажиров к местам посадки. Четвертый помощник…

— Да, сэр! — шагнул вперед Боксхолл.

— Вам я приказываю разбудить отдыхающих после вахты второго помощника Лайтоллера и третьего помощника Питмана. Вместе с ними вы соберете спасательную команду и подготовите шлюпки к спуску! Выводите пассажиров на палубу! Раздать спасательные жилеты! Действовать быстро и решительно, не допускать никакой паники! — повысил голос Смит. — Пассажирам сообщите, что производится учебная тревога. Они ни в коем случае не должны знать правды. Если начнется паника… — он сурово сдвинул брови.

— Мы должны попытаться спасти всех, кого только можно, — хрипло сказал он, как бы подводя итог. — Все понятно?

— Так точно!

— Выполнять!

Смит поднял руку к козырьку, отпуская офицеров. На груди его парадного кителя блеснули золотом медали «За беспорочную службу в королевском морском резерве» и «За отличие в военных перевозках» (полученная за снабжение экспедиционного корпуса в бурскую войну). Их он загодя надел, готовясь к завтрашнему балу.

Оставшись один, капитан с минуту чего-то ожидал. Зачем-то посмотрел на рулевого, так и торчащего у бесполезного уже штурвала, будто хотел что-то спросить. А зачем молча толкнул дверь.

Путь его лежал в радиорубку.

Нужно было вызвать помощь…

В котельных из клапанов высокого давления, шипя, начал выходить пар, над трубами заклубился дым гаснущих топок.

* * *

«Титаник» замер неподвижно в ночи, окруженный штилевым океаном. Толпа вразнобой одетых пассажиров недоуменно озиралась.

Опытные люди и команда ждали, что загрохочут колокола громкого боя и завоет пароходная сирена, объявляя общую корабельную тревогу.

Но тревоги не было.

Однако зловещее молчание и отсутствие известий все равно вызывали нарастающий глухой страх.

Ярко освещенный «Титаник» неподвижно замер на поверхности моря.

Все еще не отойдя от пережитого, Юрий выбрался наверх. И то, что происходило минувшие четверть часа, помнилось ему как какой-то нелепый фантастический сон.

Ростовцев увидел компанию пассажиров, оживленно обсуждавших происходящее.

Вместе они являли собой прелюбопытнейшую картину. Несуразное смешение стилей одежды: купальные халаты, вечерние туалеты, меховые пальто, свитера. Слышались разговоры:

— Учения? Они бы лучше провели свои дурацкие учения завтра, после обеда.

— Неслыханно! Мы дрейфуем, как дохлая каракатица! И это называется новейший лайнер!

— Не пройдет и нескольких часов, как мы снова тронемся в путь.

— Зато теперь у нас больше времени для игры в бридж!

— Можешь себе представить? Мы столкнулись с айсбергом, и пребольшущим, но уверен, это не опасно.

Один подбрасывал на ладони кусок льда величиной с карманные часы. С серьезным видом сосед его осведомился:

— Зачем вам, дружище, эта ледышка? Или вы хотите увезти ее к себе домой в Миннесоту в качестве сувенира?

Должно быть, подумал Ростовцев, они пока что гонят от себя мысли о случившемся, пытаясь их заглушить натужной бравадой и виски с бренди. Или просто не верят, ибо совершенно невозможно, чтобы утонул непотопляемый исполин. Чтобы это случилось с ними…

Бесцеремонно расталкивая попадающихся на пути, широко шагал еще встрепанный со сна Лайтоллер, обьявляя громким голосом:

— Леди и джентльмены! По распоряжению капитана, прошу вас надеть спасательные жилеты и пройти на палубу. Просим сохранять спокойствие и выполнять указания команды. Это учебная тревога.

Юрий сделал было шаг в сторону второго офицера. Тот встретил его взгляд, и лицо мистера Чарльза на долю секунды окаменело. Затем его исказила горькая усмешка, тут же сменившаяся прежней хмурой озабоченностью. Ростовцев понял: все, чем он занимался на корабле последние пару дней, уже потеряло смысл.

* * *

Элизабет, ощущая подступивший страх, оглянулась. Как назло тут не было ни одного офицера. Наконец, она цепко ухватила за рукав пробегавшего мимо стюарда.

— Что случилось? — спросила она.

— Не понимаю, мэм, о чем вы? — но его бледное, напряженное лицо сказало ей все лучше всяких слов.

— Мистер, не знаю как вас там…

— Макартур, мэм!

— Так вот, мистер Макартур, я ведь от вас не отстану!

— Вы же слышали, мисс, учебная тревога!

Лиз нетерпеливо дернула его рукав.

— Да вы знаете, кто я? Я Элизабет Грэй! И только не говорите, что вы обо мне не слышали! Говорите правду! А то у вас будут неприятности!

Этот нехитрый прием ее нередко выручал.

Макартур смерил взглядом нервную дамочку. В этом дерьмовом рейсе всё, похоже, пошло не так. Он не знал эту особу. Дочка ли она сенатора или любовница какого-нибудь графа, а может министра — уже неважно.

— Проклятие! Да говорите же!

Макартур досадливо освободился из рук взбалмошной пассажирки.

«Ну, хорошо! Если ты так хочешь, глупая сучка…»

— Да, пожалуйста! Мы наскочили на айсберг. Айсберг, мэм! И молитесь, чтобы пришла помощь. Иначе и вы, и я пойдем на дно. Ясно?

— Заткни глотку, дурак! — прошипел невесть откуда появившийся Лайтоллер и оглянулся. — Ни слова пассажирам, миледи, прошу вас! — обратился он к Лиз. — Понимаете? Ни полслова!

Он скривился, как от зубной боги, и быстро зашагал прочь.

— Я думаю, это будет очень забавное и интересное приключение! Ведь, правда, мама? — услышала она рядом с собой юный девичий голос.

В толпе она увидела своего русского знакомого и хотела уже окликнуть Джорджа…

И в этот момент заревел пар.

От неожиданности взвизгнув, Лиз схватилась за уши и присела.

— Авария? Вышибло клапаны в машине? — загалдела толпа.

— Нет! — прорычал седой краснолицый американец. — Они травят пар, чтобы не взорвались котлы.

— Пробоина? — пробормотал кто-то в страхе.

— Чертов айсберг!

Услышав страшный рев, рев смертельно раненного морского гиганта, пассажиры первого и второго класса высыпали на прогулочную палубу. Когда прекратили стравливать пар и шум стих, над застывшей гладью океана раздался жуткий многоголосый вой, словно подали голос всуе помянутые многими морские черти. Доносился он со стороны четвертой декоративной трубы лайнера. Это был голос десятков собак самых разных пород и мастей. И вот сейчас, то ли испуганные ревом пара, то ли инстинктом предчувствуя наступившую беду, животные завыли…

И тут Лиз кое-что заметила: палуба слегка накренилась.

* * *

Елену он застал в ванной, где она прикладывала смоченный холодной водой платок к лицу.

— Быстро собирайся…

— Что случилось? — спросила она, оборачиваясь.

— С нашим кораблем произошла… неприятность. Столкнулись с айсбергом…

— Понятно… — кивнула его возлюбленная, торопливо вытираясь.

Они прошли по лестнице, наблюдая, как все зловеще и жутко преобразилось.

Вместо фланирующей блестящей публики — растерянные, испуганные полуодетые люди, а вместо неслышно скользящей вышколенной прислуги выстроились по обе стороны лестницы стюарды в белых спасательных жилетах. Белых, как и их напряженные лица.

Другие стюарды бегали по коридорам и заполошно орали:

— Все на палубу со спасательными жилетами! Быстро! Быстро!

— Черт, а так удачно начинался день. Мне на чай дали четыре шиллинга! — пробормотал молодой лакей себе под нос, проскакивая мимо Юрия.

Выйдя наверх, они одновременно посмотрели на темный горизонт, но ничего не увидели, только усеянное звездами небо над головой и льдины в воде.

Увиденное на главной палубе наполнило его душу обреченной тревогой. Офицеры носились от одного места к другому, раздавая приказы, суетились и напускали на себя нарочито бравый вид. Как конторщики в прогорающем банке, отчего-то подумалось ему. У каждой шлюпки копошились два три матроса. Одни снимали брезентовые чехлы, убирали мачты, укладывали в шлюпки фонари и жестянки с галетами. Другие стояли у шлюпбалок, прилаживая рукоятки и разматывая тросы. Одна за другой стали поворачиваться рукоятки, заскрипели шлюпбалки, завизжали тали, и шлюпки медленно вываливались за борт.

— Майна!

Шлюпки спускались к нижним палубам, туда садились пассажиры. Садились беспорядочно и неохотно, толком не понимая и не веря…

Матросы, поднятые с коек толком, не знали, как обращаться с канатами… Лебедка тормозила и клинила… Спуск шлюпки занял минут десять…

Офицеры стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу. Один Лоу сохранял нервную деловитость.

Мечущийся туда-сюда Брюс Исмей размахивал руками, беспрестанно погоняя матросов:

— Спускайте же! Скорее! Спускайте!

Юрий еще более встревожился. Этот лорд-милорд начисто забыл о собственной важности и высокомерном спокойствии английского аристократа и денежного туза. Дела явно скверные.

Следующий эпизод подтвердил его опасения.

Лоу резко повернулся к лорду и рявкнул:

— Если вы не уберетесь к чертовой матери, я за себя не ручаюсь! Вы хотите, чтобы я быстрее спускал шлюпки? Вы, наверное, хотите, чтобы я их все утопил? Да кто вы вообще такой?!

— Я… я пассажир… — упавшим голосом пробормотал Исмей, отходя в сторону.

— Дьявол бы тебя побрал! — бросил пятый помощник себе под нос.

— Кто будет старшим в этой шлюпке? — спросил Лоу минуту спустя.

Он оглянулся и уставился на ближайшего матроса, парня лет тридцати, с небольшой рыжей бородкой.

— Давай в шлюпку, моряк! Чего стоишь? — бросил Лоу. — Разве не ты отвечаешь за нее?

— Никак нет, сэр… — с робостью в голосе начал тот.

— Не важно… Принимай командование! Лезь, давай, иначе эти курицы утонут!

Рыжий молча полез в шлюпку, старательно пряча лицо в воротник, чтобы офицер не увидел отчаянную радость на его лице.

* * *

Время шло, и люди все больше и больше нервничали. Сначала их отправили на палубу «А», потом сказали, чтобы они вернулись на шлюпочную палубу, затем стюарды вновь велели идти обратно. Им так ничего толком не объясняли, не сказали, уйдет ли корабль на дно или есть еще надежда. В конце концов, какая-то дама потеряла терпение и воскликнула:

— Боже, так все-таки, что нам делать?! Сначала посылают нас наверх, потом снова отправляют вниз, а сейчас даже шлюпки толком не загрузят! Наш капитан наверно пьян!

В накинутом поверх мундира пальто и ночных туфлях Смит стоял на мостике. Он ни с кем не разговаривал, ни к кому не обращался, словно загипнотизированный. Будто из безупречного механизма вынули главную пружину, и каждый валик, каждая шестерня завертелась сама по себе…

Кто-то спускал недогруженные шлюпки до уровня нижних палуб, где они могли бы принять еще людей, но некому было вывести тех к трапам и палубам. Пассажиры, сгрудившиеся вокруг шлюпок, — что сливки общества из первого класса, что бедные эмигранты, безоговорочно выполняли приказы офицеров. Но сами офицеры не знали, что делать. Кто-то приказывал матросам в шлюпках держаться поблизости от судна, чтобы затем подбирать людей из воды. Кто-то наоборот приказывал отгрести подальше, чтобы не попасть в водоворот. Одни офицеры, когда видели, что женщин и детей поблизости больше нет, разрешали занимать места в шлюпках мужчинам. Другие категорически запрещали мужчинам садиться в шлюпки, даже если те не были до конца заполнены. Кто-то держался уверенно и спокойно и даже мог себе позволить пошутить, успокаивая пассажиров и предотвращая панику. Другие истерично орали, хватаясь за револьверы…

И не было никого, кто свел бы их усилия воедино.

* * *

— Вы должны сесть в спасательную шлюпку, сударыня! — на лице Уайльда было написано отчаяние.

Упорная старая американская карга тормозила посадку, уже минуты две он пытался ее уговорить.

Смотревшая на это мисс Грэй и сама не знала, ругать ли ей упертую старуху или восхищаться столь твердым характером?

— Глупости, ни в какую шлюпку я не сяду! — с видом вдовствующей королевы ответила меж тем миссис Штраус. — Во всяком случае, без мужа.

— Сожалею, сударыня, но таков приказ. В первую очередь женщины и дети. Ваш муж сядет в следующую шлюпку.

— Нет, и еще раз нет!

— Хорошо, — бросил он устало. — Думаю можно сделать исключение для одного пожилого джентльмена… Господин Штраус…

— Оставьте, офицер! — сухо бросил миллионер. — Я, может, и стар, но я не впал в маразм и не забыл, в чем состоят обязанности джентльмена, — его бородка даже вздрогнула от возмущения. — Раз шлюпки только для женщин и детей, я остаюсь ждать своей очереди.

— Мистер Штраус, но оставаться здесь… опасно! — воскликнул Уайльд.

— Молодой человек, — со слегка высокомерной улыбкой бросил старец. — Когда я был примерно вдвое моложе вас, я ходил на прорывателях блокады под пушками северян. Если бы вы видели то, что видел я в дни Гражданской войны между штатами, вы бы знали, что такое «опасно»…

— Садись, дорогая, — обратился он к жене.

Та уже занесла ногу над бортом, как вдруг решительно развернулась.

— Мы столько лет прожили вместе, Исидор, и я обещала в день свадьбы, что буду всегда там, где и ты… Иди, девочка, — подтолкнула она горничную. — Не задерживай шлюпку.

А затем сняла палантин и накинула его на вздрагивавшие плечи девушки.

А вот Бен Гугенхайм ведет свою пассию и ее горничную.

— До свидания, Леонтина, — бросил он. — Есть большие сомнения, что мы встретимся, но надежду не надо терять… В конце концов, никто и никогда не говорил, что Бенджамен Гугенхайм трус!

Позади нее послышалась перебранка и чей-то умоляющий голос.

Элизабет обернулась на шум.

Молодой пассажир в клетчатом пиджаке напирал на Моуди.

— Ради всего святого, господин офицер! Пусть ваши люди спустятся вниз и выведут и успокоят пассажиров третьего класса! Там женщины и дети! И вода уже кое-где по колено!

— Успокойтесь, мистер! — нервно бросил шестой помощник. — Мы помним о пассажирах… Не мешайте.

Журналистка стояла, ощущая холодок в подвздошье.

В детстве она с родителями пережила гибель речного парохода «Геттисберг» на Миссисиппи — на нем взорвался паровой котел. Тогда они плыли на нижней палубе, и спаслись лишь потому, что два матроса, рискуя собой, прорубили переборку…

И сейчас она вдруг поняла, что ей следует делать. Она спустится в третий класс и покажет людям путь к спасению!

* * *

Лайтоллер увидел Смита, чопорно идущего по палубе. Казалось, тот ничего не замечает вокруг.

— Мистер Чарльз, — обратился он ко второму помощнику, — я думаю, нам следует посадить в лодки сначала женщин и детей…

— Я полагаю, сэр…

— Не нужно лишних слов, первыми садятся женщины и дети. Поднимите шлюпку на прогулочную палубу, — распорядился Смит, — да, на палубу «А».

— Мистер Смит, — молвил Лайтоллер, — но там прогулочная галерея, окна заделаны закаленным стеклом…

— Боже! — Смит обхватил голову руками. — Как я мог забыть! Я перепутал с «Олимпиком». А я уже отправил пассажиров туда. Пошлите кого-нибудь вернуть этих людей обратно… А вы спускайте шлюпки.

— Хорошо! — обреченно бросил Лайтоллер. — Начинаем посадку. Только женщины и дети!

В этот миг пассажирка, растрепанная и косматая, напоминающая молодящуюся мегеру, вдруг выпрыгнула из шлюпки и истошно заорала:

— Если вы отказываетесь взять моего дога, я предпочитаю умереть вместе с ним!

* * *

Юрий оглядел окружающую толпу. Женщины в спасательных жилетах поверх бархатных платьев, другие — в купальных халатах и кимоно, сверху которых дорогие меховые накидки. Несколько женщин держали шкатулки с драгоценностями, одна — маленького песика в бархатной попонке. Двое или трое уткнулись в молитвенники, у франта в спортивном пиджаке под мышкой был фривольный французский роман с красоткой в неглиже на обложке. Одна из женщин первого класса была, неслыханно! — в чулках и шлепанцах.

— Ужасно! — услышал он за спиной. — Бедная девушка! — сбивчиво твердил американец, по виду кто-то из миссионеров, какими изобиловал второй класс.

— Что-что случилось?! — озабоченно осведомился пожилой господин с тростью.

— Несчастная каких-то пять минут назад выпрыгнула за борт!

— Что?

— Я сам видел! В черном бальном платье, что-то кричала о том, что мы все обречены, что зеркало говорило правду, и кинулась прямо с палубы вниз. Только и плеснуло! Камнем в воду! Должно быть, испугалась до безумия… Боже, помоги нам всем!

Юрий вдруг понял, кто это мог быть… Тьма, которой поклонялась Стелла Марис, довела ее до гибели в морских волнах в полном соответствии с именем[30].

Скверно, на суде ее показания были бы весьма кстати… И тут же опомнился: какой суд? О чём он думает?!

Одна за другой заскрежетали лебедки, заскрипели поворотные круги, завизжали тали, и шлюпки медленно вываливались за борт. Затем матросы стали вытравливать лини так, чтобы каждая шлюпка остановилась на уровне палубы. Между ними и обрезом борта оставалось примерно фута с полтора расстояния — на высоте пятого этажа. Ни трапов, ни иных средств переправы. Хочешь — прыгай, хочешь — оставайся.

— Какой идиот спроектировал эти калоши? — донеслось до Юрия.

Вот с грехом пополам загрузили и спустили шлюпку, но, не доходя до поверхности моря футов двадцать, та зависла. Затем медленно пошла вниз. Вдруг сидевшие в ней женщины громко загалдели:

— Стойте! Стойте!

— Ну, что там у вас?! — перегнулся через леер Лайтоллер.

— У нас в лодке всего один моряк! Мы не можем плыть без опытных людей.

Пробормотав нечто, изобилующее традиционными английскими «ass» и «bloodi», второй помощник обвел взглядом толпу.

— Есть среди вас моряки? — обратился Лайтоллер к людям. — Нужно помочь… дамам.

— Если хотите, я могу, — из толпы выступил человек в цилиндре и белейшей манишке.

— Вы что, моряк? — в вопросе звучала явная издевка.

— Я вице-командор Королевского канадского яхт-клуба, — последовал горделивый ответ.

— Ну… если так, — саркастически усмехнулся Лайтоллер, — думаю, вам не составит труда спуститься во-от по этим канатам!

И джентльмен, надо сказать, дольно ловко начал спускаться вниз… Ветер сдул с головы щегольской цилиндр.

Юрий обвел взглядом окружающее и вдруг увидел нечто, наполнившее его сердце надеждой. Около груды мешков, наверное, с судовыми документами стояли главный казначей Мак-Элрой, рядом с ним — Жадовский. Там были еще знакомые лица: корабельный врач и его помощник.

Ростовцев направился к ним.

— Михаил Михайлович! Мне нужна ваша помощь! Отойдемте…

— Михаил Михайлович! — повторил он, когда Жадовский под удивленным взглядом Элроя отошел к надстройке.

— Юрий Викторович, очень хорошо, что вы нашли меня… — вполголоса быстро начал Жадовский.

— Подождите, сначала я скажу…

И высказал главное, что весь этот час не давало ему покоя.

— Понимаете, так вышло, что со мой плывет молодая дама… И ее надо спасти!

Жадовский несколько секунд непонимающе смотрел на него. Затем странно усмехнулся.

— Хорошо, ведите вашу даму сюда. Нет, подождите…

Он отсутствовал три или четыре минуты, показавшиеся Юрию очень долгими.

И появился с каким-то свертком в руках.

— Заберите с собой, — сухо бросил он.

И добавил нечто, от чего у Ростовцева буквально пропал дар речи.

— Это проект барона Нольде. Когда вы его рассмотрите на досуге, надеюсь, у вас будет такая возможность, вы сильно удивитесь. Я забрал его, когда первый раз мы с господином Лайтоллером осматривали каюту Нольде. Решил, что он не должен попасть в чужие руки, думал даже вернуться с ним в Россию. Теперь он в вашем распоряжении. — А вы… — начал стряпчий и запнулся, поняв, что все это значит.

— Мне, милостивый государь, уже седьмой десяток, и пожил я достаточно… Ну берите же!

Юрий взял звернутый в суровое полотенце бювар и сунул за пазуху. — Если у вас будет возможность, — добавил казначей, — сообщите моей семье о том, что я умер помня о них… А сейчас забирайте свою… спутницу и идите на правый борт, там шлюпок еще достаточно… Не мешкайте!

* * *

— Сэр, я насчет шюпки номер четыре, её невозможно спустить.

Лайтоллер зло смотрел на боцмана.

— Что с ней? Заело шлюпбалку?

«Еще три-четыре десятка трупов…» — промелькнуло у него в мозгу.

— Нет, сэр, понимаете… Там как раз под шлюпкой торчит шток запасного механического лота нашего «Титаника». И он-то не пускает шлюпку вниз.

— Как-нибудь срубить или спилить его можно? — как можно спокойнее спросил старпом.

— Так точно! Он слава Богу деревянный. Я уже отправил матроса Паркера и баталера Джека Фоули, но они никак не могут разыскать топор.

— Топоры есть на пожарных щитах, — бросил он, почти физически ощущая, как впустую уходит бесценное время.

— Хорошо, сэр… Я распоряжусь.

— И еще, боцман…

— Да, сэр! — Адольф Николс ел Лайтоллера глазами.

— Приказываю открыть лацпорт на палубе «D». И выводите туда людей из третьего класса.

— Мистер Чарльз, а шлюпки? — взволнованный моряк даже слегка забыл о субординации.

— Часть шлюпок мы спустили в спешке полупустыми. Я распоряжусь, чтобы они вернулись для спасения оставшихся на борту лайнера людей. Через лацпорт их проще и быстрее загрузить.

«Как ты, интересно, распорядишься, в рупор орать, что ли будешь?» — зло подумал Николс.

Отпустив боцмана, Лайтоллер спустился вниз.

Без особого волнения и цели, больше по вбитой привычке к параграфам корабельного Устава и Британского Кодекса Торгового Мореплавания, пробирался он длинными коридорами. Вот у одной каюты приоткрыта дверь. Он заглянул внутрь.

На растерзанной кровати лежала груда одеял и подушек. Она то и спрятала от глаз офицера бесчувственное тело мертвецки пьяного пассажира, что упал с постели на пол с другой стороны ложа, мечась в алкогольных парах…

— Нет никого, — сказал сам себе Лайтолдер и машинально запер дверь, пойдя дальше.

Через минуту каюту опять огласил храп, но услышать его было некому. Судьба купца первой гильдии Бонивура была решена.

Бросив машинально взгляд в шахту аварийного трапа, Чарльз ощутил вдруг настоящий ужас, какого не переживал давно, увидев, как зеленая океанская вода медленно вползает со ступеньки на ступеньку, и сквозь нее колдовски, зловеще мерцают аварийные светильники…

* * *

Посадка в шлюпки продолжалась.

Ожидая своей очереди, люди переговаривались.

Одни жены со слезами целовали мужей, как будто прощаясь, другие с наигранной веселостью говорили какие-то слова, что все будет хорошо.

— Надевайте спасательный жилет, мадам!

— Нет!

— Но его надо одеть.

— Не буду! Он ужасно противный!

— Скорее это последний писк моды!

— Я записалась в парикмахерскую, вот незадача!

— Если я не выживу, передайте это моей сестре, адрес на конверте.

— Вы пессимист, сэр.

— Вода ледяная — вряд ли в ней можно продержаться долго.

— Мама! Мама! Пустите маму…

— Все в порядке, моя девочка, — успокаивал совсем юный ирландец свою жену, которая была еще моложе, — ты иди, а я еще немного побуду здесь.

— Береги себя, Джонни!

— Дорогая, храни тебя Небо!

— Иди, Лотти! Ради Бога, ради наших детей, будь храброй! А я сяду в другую шлюпку…

— Я хочу быть в лодке вместе со своей подругой! — верещала какая-то дама, по виду, из полусвета. — Иманита, любимая!

А вот старый знакомый, лорд Фаунтлерой с внуком и молодой женщиной, видимо гувернанткой. Мальчик тепло одет, на гувернантке тоже длинное пальто и ватная шляпа. Сам же старый аристократ лишь в сюртуке и цилиндре.

— Дедушка, дедушка, а как же вы? — теребил старика за рукав ребенок.

— Я, если даст Бог, спасусь…

— Дедушка я останусь с вами!

— Джерри, вы должны идти, — не допускающим возражения тоном приказал Фаунтлерой-старший. — Не поплывет же мадмуазель Жюно одна! Вы последний в роду, и на вас лежит большая ответственность. И передайте леди Марте, — он запнулся, — передайте вашей матушке, что я прошу у нее прощения за то, что был столь несправедлив к ней.

В душе Ростовцева поднималось отчаяние, но он справился с собой.

Елена меж тем неотрывно смотрела на темный горизонт, но там ничего не было, только усеянное звездами небо над головой и льдины в воде.

— Лена! Эта шлюпка будет готова через несколько минут, и я хочу, чтобы ты села в нее.

— А ты?

— Я тоже сяду, когда будут сажать мужчин…

Переведя дыхание, девушка молча смотрела на него. В глазах отражалось удивление и растерянность.

Он молча, притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Его пальцы коснулись ее разбитой брови.

— Елена, у тебя кровь идет.

— Чертова сумасшедшая гадина! — мрачно произнесла Елена. — И где она сейчас?

— Кажется, выпрыгнула за борт! — бросил Юрий, чувствуя некоторое удовлетворение при мысли о том, что злоба и безумие сообщницы Монпелье привело её к гибели.

Посадка продолжалась.

— Прощай, сынок, — человек в пижаме и халате передал в шлюпку ребенка лет трех. — Девочки, будьте умницами, приглядывайте за мамой.

Затрещали шлюпбалки, завизжали шкивы, и еще одна шлюпка оказалась на палубе.

— Сейчас ты сядешь в нее, — сказал Юрий, вновь привлекая Елену к себе.

И… и вдруг испытал облегчение оттого, что принял решение.

— Вот, — он вытащил из-под пальто сверток с бюваром. — На тот случай, если… — он запнулся. — Тогда возвращайся в Россию, и там отдашь это надворному советнику Базилевскому, он разберется, что с ними делать. Осип Иванович Базилевский, Охта, Екатерининская улица, дом двенадцать.

— Что это? — пролепетала Елена в глубочайшем недоумении.

— Бумаги барона…

— Не может быть!!! — забывшись, она вцепилась в лацканы его пальто. — Но… как?!

— Да какая уже разница? — усмехнулся Юрий, стянул с себя пальто и накинул ей на плечи.

— А это — на дорогу, — из кармана смокинга он достал конверт с гонораром от Исмея.

Елена вдруг порывисто обхватила его шею. В уголках глаз блеснула слеза. Совсем близко он увидел ее ставшее таким дорогим лицо, осунувшееся и напряженное.

— Я люблю тебя… — прошептали ее губы.

— Я тоже тебя люблю, Лена…

— Еще три места! — хрипло произнес офицер.

С вздохом облегчения Юрий увидел, как его подопечная забралась в шлюпку.

Шлюпка была заполненной до отказа, когда Лоу прыгнул в нее.

— Спускать! Трави помалу! — распорядился он, как будто так и надо.

Моряки не сказав слова, продолжили вращать лебедку.

В этот момент краснощекий парень, по виду школьник старших классов с криком прыгнул в шлюпку и торопливо полез под скамейку. Лоу деловито вытащил его за ногу, тот упирался, вцепившись в гребную банку.

— Shit!! — третий помощник направил на него револьвер. — Считаю до десяти. Если не вернешься на корабль, вышибу тебе мозги.

— Мне страшно. Я не хочу умирать! Мне еще и девятнадцати нет! Почему именно я? — кричал парень. — И почему именно так? Если бы можно было вернуть время, я никогда бы не сел на этот корабль!

В эту минуту маленькая девочка, спрыгнув с колен матери, схватила Лоу за рукав:

— Дяденька офицер, не стреляйте, пожалуйста! — упрашивала она сквозь слезы. — Не надо убивать этого бедного человека!..

— Ради Бога, парень, будь мужчиной! — воскликнул Лоу, опуская револьвер. — Мы обязаны в первую очередь спасти женщин и детей.

Юнец отвел глаза и перелез обратно на корабль, не проронив ни слова. Он сделал несколько неуверенных шагов, затем лег на палубу и зарыдал.

Они продолжили спуск. Но когда шлюпка оказалась напротив палубы «C», какой-то, пассажир третьего класса, по виду итальянец, рванулся и запрыгнул в шлюпку. Лоу потянул его за воротник и со всей силы швырнул обратно на «Титаник». Юрий видел сверху, как дюжие мужики из третьего класса месили кулаками бедолагу, и кровь заливала его лицо. Вот шлюпка уже на воде, и Лоу вместе с матросами взяли весла и начали быстро грести прочь…

* * *

Смит переступил порог радиорубки.

— Что слышно нового? — спросил он устало.

Филлипс даже не пошевелился. Он отстукивал ключом без перерыва, выдавая в эфир призывы о помощи.

Вместо старшего ответил Брайд:

— Установили связь с «Франкфуртом», «Вирджинией», «Маунт Темплем», «Балтиком». Еще лайнер Германского Ллойда «Принц Фридрих Вильгельм». Еще русский транспорт «Бирма». Но они не успевают… Все далеко, слишком далеко!

Младший радист вопросительно взглянул на капитана, словно надеялся услышать от него слова утешения. Но Смит только вздохнул.

— «Карпатия» шесть минут назад известила, что прибудет к нам так скоро, как только сможет, — закончил Брайд.

Капитан печально покачал головой.

— «Карпатия»? Знаю ее капитана. Артур Рострон — толковый моряк! Крепкий корабль, хоть и староват. Жаль, делает только двенадцать узлов. А кроме нее, поблизости нет никого?

— «Калифорниец» неподалеку… может быть… но он не отвечает.

— Хорошо, продолжайте передавать сигнал бедствия. Некогда нам тут размышлять попусту да тратить время, — бросил он, покидая рубку.

Видит Бог, Джеку Филлипсу было о чем поразмышлять в этот момент! Например, о том, как три с лишним часа назад, когда радист с «Калифорнийца» вклинился в его радиообмен, Филлипс велел ему заткнуться и не мешать. Ах, если бы тот сейчас вышел на связь!

* * *

Через бар и кухонные помещения Лиз спустилась на палубу «Е» и обомлела.

Нижние ярусы являли собой царство хаоса и растерянности и были заполнены толпой обезумевших людей, пытающихся хоть куда-то пробраться. Люди терялись в лабиринте коридоров, запертых дверей и перегороженных решетками проходов. Они толкали друг друга, чертыхаясь и недоумевая, что происходит. Женщины бестолково метались, истерично кричали и визжали, дети всех возрастов галдели или плакали.

Удивленным взглядом взирали на это их толком не проснувшиеся товарищи по несчастью.

— Что случилось? Говорите же! — кричали они, перебивая друг друга.

Женщины отказывались будить детей, а дети хватались за своих отцов.

— Чтоб я бросила свои вещи! — орала какая-то горластая тетка. — Да там семь платьев лионского шелка с бисером и кружевами, каждое по пятьдесят фунтов — эта голытьба все растащит!

В коридорах возникла давка — многие пытались пробраться наверх и тащили за собой весь свой небогатый скарб.

Мужчины несли на плечах свои пожитки — коробки, чемоданы, баулы.

— Я говорил этим тупым уродам — никакого багажа. Эх, чертово отродье!! — бормотал случайно оказавшийся здесь стюард.

— Эй, вы! — во всю глотку рявкнула журналистка.

Растерянные, испуганные люди, замолчав, глядели на нее. То ли они не понимали английского, то ли просто оробели при виде дамы из высшего общества.

Сверкнув глазами, Элизабет уперла руки в бока и выкрикнула во всю глотку:

— А ну давай, народ, живее за мной! Поторопитесь, черт вас подери, пока не будет слишком поздно! Идите за мной, я вас выведу…

Немец, по виду мелкий чиновник, завернувшись в одеяло, растолкал пассажиров.

— Майн либе фрау, — сказал он, блестя пенсне, — зачем эти волнения? Мы же достоверно ничего не знаем. — Что бы там ни было, мы должны ждать. Если кораблю грозит опасность, нам отдадут приказы.

— А вы и утопиться без приказа не сможете? — бросила ему Лиз в ответ.

Как бы то ни было, решительный вид и грубоватые манеры внушили доверие людям, и они двинулись за американкой, словно овечки за пастухом.

Женщины с плачущими младенцами, детишки постарше, немногочисленные мужчины… Хватая ртом воздух, они бежали, а позади уже журчала вода, пробивающаяся из-за закрытых дверей.

Сперва она вернулась к кухням, но двери оказались запертыми.

— Наверх! Быстро.

Вот и решетка одного из выходов. А за ней угрюмо набычившийся стюард.

— Немедленно откройте решетку! — ледяным тоном произнесла Лиз.

— Для вас сюда хода нет! — сообщил тот. — Простите, миледи, это палуба первого класса.

— Корабль тонет, болван! — выкрикнула Элизабет.

На её скулах набухли желваки.

— У меня приказ…

— Милостивый Боже, дай людям пройти! — топнула она ножкой.

— Миледи, я не могу, у меня приказ, — повторил стюард.

Было видно, что он и сам готов был бы бежать отсюда к шлюпкам, к спасению… Но привычка к повиновению держала его крепче цепей.

— А мне можешь дать пройти? Я пассажирка первого класса, меня зовут Элизабет Грэй! И моего слова хватит, чтобы у тебя были неприятности, — выложила она опять свой, чего греха таить, теперь уже сомнительный козырь.

— Вам? Да, разумеется, — смешался тот. — Только пусть они отойдут! — указал он на сопровождающих Лиз.

— Отойдите, дамы, — бросила она. — Я сейчас же пойду к капитану и заставлю его открыть чертовы решетки…

Стюард приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы она могла протиснуться. И моментально получил крепким девичьим кулачком в солнечное сплетение — три месяца, пока Лиз занималась боксом в женском спортивном клубе «Аталанта», не прошли даром.

— Давайте, сестры, быстрее! — крикнула она, раздвигая решетки настежь.

— Мисс, я пожалуюсь мистеру Боксхоллу, — простонал стюард, сидя на полу и хватая ртом воздух.

— Жалуйся хоть Нептуну, кретин! — буркнула Лиз, подняв с пола связку ключей, оброненную незадачливым цербером. — Вперед, вот по этому проходу и наверх…

Эмигрантки побежали по коридору закрытых и распахнутых дверей и, наконец, по большой лестнице, ведущей на шлюпочную палубу. Элизабет вдруг остановилась, пропустив стайку женщин вперед.

— А вы, мэм? — обернулась к ней молоденькая девушка.

— Я попробую вывести еще людей…

* * *

— Капитан! Машинное! Крен на нос шесть градусов, — прохрипел телефон. — Вода дошла до носовой палубы!

— Вижу. Я не слепой, пока еще, — хрипло ответил Смит. — Как насосы?

— Скверно! Вышел из строя главный насос. Оба резервных на пределе.

— Мистер Белл, снимайте всех с вахты, кроме тех, что на генераторах и седьмой переборке, — взволнованно бросил Смит. — Спасайте насосы! Но переборка — главное…

«Держите ее зубами черти!» — пробормотал он про себя. Быть может им все же повезет, и они продержатся лишний час, пока подойдет «Карпатия» или же выйдет на связь треклятый «Калифорниец».

Капитан повесил трубку.

— Огни с левого борта, сэр! Судно в пяти-шести милях от нас! — радость и изумление звучали в крике Боксхолла.

Смит перекрестился, видать Всевышний услышал его мольбу.

А Боксхолл в свой личный, принесенный из каюты бинокль с трудом, но все же различил, что это был небольшой однотрубный пароход.

— Свяжитесь с ними ратьером. Это должно быть «Калифорниец».

Застучали шторки сигнального фонаря, вспышками передавая просьбу о помощи.

Но шли минуты, а неизвестное судно не отвечало.

— Наверное, дистанция слишком большая… — отчужденно предположил Смит и распорядился:

— Сигнальщик — аварийные ракеты!

Сгибаясь под тяжестью увесистого ящика, вошел сигнальщик, и вот уже ящик с ракетами вскрыт.

И все, кто был на мостике, — и Смит, и Боксхолл, и Мэрдок, и сигнальщик просто остолбенели…

— Эй, парень, как тебя там… — досадливо бросил Боксхолл.

— Роу, сэр. Джеймс Роу… — выдавил сигнальщик.

— Ты видишь то же, что и я?

Тот лишь закивал.

В ящике были обычные белые ракеты, а не аварийные красные.

— Сэр, — не веря своим глазам, сообщил Боксхолл капитану, — здесь только белые ракеты!

— Не может быть! — изумился Смит, заглядывая через плечо.

Губы его дрогнули. Бессмыслица! Абсурд!

— Других нет?

— Нет, это единственный ящик! — сообщил Боксхолл. — Больше не доставили.

— Какая разница теперь? Стреляйте белыми. Может, они догадаются, что у нас беда.

Через минуту Боксхолл выпустил в черное небо первую ракету, но таинственное судно снова никак не прореагировало на сигнал.

— Выпускайте ракеты каждые пять минуты, — приказал капитан.

Вновь ночная тьма была рассеяна ослепительной вспышкой. Сигнальная ракета взвивалась все выше и выше над остриями мачт и колоннами чуть дымящих труб, пока, наконец, не разорвалась, издав звонкий хлопок, и к поверхности моря медленно поплыли яркие искрящиеся звезды.

Голубовато-белый свет осветил напряженные и испуганные лица пассажиров и матросов.

Через четыре с половиной минуты в небо ушла вторая ракета… Третья…

Но незнакомец не обращал внимания на «Титаник», то ли дрейфуя, то ли двигаясь самым малым ходом. А затем судно вдруг погасило огни и стало быстро уходить на восток…

— Да чтоб тебя! — рявкнул Боксхолл. — В корму, сразу тремя мачтами!!

— Если бы у нас были красные ракеты… — уныло вздохнул Роу.

— А если бы у нас была пушка, с какой радостью всадил бы ему парочку снарядов ниже ватерлинии! — добавил помощник.

* * *

Ночь с 14 на 15 апреля 1912 г. Северная Атлантика. Борт норвежского зверобойного судна «Самсон».

— Черт побери, что все-таки это означает, Олаф?!

— Не знаю, герё капитан, убей Бог, не знаю! — в голосе старпома звучала ирония.

Несс едва удержался, чтобы не плюнуть за борт.

Хендрик Несс слыл опытным и рисковым капитаном, хотя и не слишком щепетильным в том, что касалось морских границ, территориальных вод или браконьерства. Грешил он и контрабандой, может быть, не побрезговал бы и пиратством, если бы пираты еще водились в цивилизованном мире. Одним словом, Хендрик Несс был отличным судоводителем и азартным, удачливым дельцом, достойным наследником викингов.

И не удивительно, что его «Самсон» нередко оказывался в чужих или заповедных водах, и его хорошо знали корабли береговой охраны САСШ, близкого знакомства с которыми он, впрочем, удачно избегал.

И сейчас он возвращался с удачного промысла, после двух месяцев охоты в запретных водах близ тюленьих лежбищ, ловко избегнув встреч с кораблями «Коаст Гард». На его борту было ни много, ни мало — две тысячи первосортных тюленьих шкур. Истомившийся экипаж отдыхал. Лишь сам капитан и его первый помощник несли вахту.

Ночь была изумительная, звездная, ясная, океан спокоен. Они с помощником болтали о том, о сем, и курили. Вдруг, случайно обернувшись, Несс увидел на горизонте две необыкновенно яркие звезды, и через секунду-другую понял, что это огни большого судна.

А потом выше них загорелась вспышка, рассыпаясь крошечными искрами.

Еще вспышка… За ней — еще…

— Ракеты, — констатировал за его спиной Олаф.

— Да, вижу, что ракеты. Белые ракеты. Не далее как через полчаса ходу от нас.

— Совсем близко.

— Странно!

— Что здесь странного?

— Пускают их больно часто!

Капитан пожал плечами.

— Вероятнее всего, это кто-то вроде нас, рыбаки. Небось, сигналит баркасам, которых выпустил на лов.

— Погоди-ка, кэп! Кажется, это не траулер.

— Действительно… Пожалуй, довольно большая посудина. И болтается в дрейфе среди льда, как и мы.

— Но зачем тогда ракеты?

— Вопрос, конечно, резонный. Сам думаю, что означает этот фейерверк?

Олаф принес из рубки солидную бронзовую подзорную трубу, на надраенном боку которой были отлиты цифры: «1869».

Но и в восемнадцатикратных цейсовских стеклах толком разглядеть было тоже ничего нельзя.

— Это, в самом деле, что-то крупное. Восьмитысячник, не меньше! Две… Нет, три трубы. А как бабахает! Луну, что ли расстреливают?

— Может у них праздник?

— Ага, свадьбу боцмана с дочкой морского царя справляют!

Некоторое время Несс размышлял — что все это значит? Празднуют, как и было сказано? Но тогда бы палили вразнобой — а сейчас равномерно — как по часам. Может всё же поднять команду и сплавать — вдруг и в самом деле случилось чего? А что если… И в голове Несса будто сам собой сложился пасьянс. Здоровенная посудина, белые ракеты, сигналы… Ч-чё-ррт!!!

— Капитан, — вдруг встрепенулся Олаф. — Как по-моему, это корабль военного флота янки! Крейсер, из этих новых «Честеров», не иначе.

Несс подумал, что умные мысли приходят разным людям одновременно.

— Я и сам подумал об этом!

— Я гляну карту? — справился помощник.

— Некогда! Похоже, что мы все еще в территориальных водах американских Штатов.

Встреча с кораблями дяди Сэма ничего хорошего им не сулила. Самое меньшее — их ждет арест корабля и долгое разбирательство — не были ли тюлени добыты незаконно? А известно, хуже американской береговой охраны на браконьерский убой морского зверя реагируют только пограничники русского императора! Дело оборачивалось скверно. Несс подумал, что рискует потерять не только всю добычу, но еще и судна лишиться. А то и вместе со всеми своими людьми угодит в тюрьму!

Может быть, их уже обнаружили и, пуская ракеты, требуют остановиться?!

— Олаф, гаси огни! — выкрикнул капитан. — Свистать всех наверх! Полный ход! Самый полный!

А вдруг ещё все обойдется и им удастся скрыться?!

Их почему-то не преследовали. Через некоторое время подозрительный корабль исчез за ночным горизонтом.

* * *

«Титаник» чуть покачивался на слабой зыби. Зеленоватые ледяные горы проплывали вдалеке, поблескивая в свете корабельных огней.

Корабль заметно накренился, и его нос уходил все глубже. Длинные, похожие на ожерелье из жемчужин цепочки огней обвивали борта, бросая блики на охваченных ужасом людей, на шлюпки. Там где еще считанные часы назад веселились джентльмены во фраках и и леди в парижских в вечерних платьях, царила зловещая обреченная тишина…

Через иллюминаторы вливалась вода и затопляла роскошные опустевшие каюты первого класса и скромные третьеклассные клетушки, где еще копошились эмигранты — многие, не зная английского, так и не поняли толком, что происходит…

Кто-то открыл главные двери во второй и третий класс, но предупредить и вывести людей на шлюпочную палубу оказалось некому.

Предоставленные сами себе, они блуждали по лабиринтам коридоров, забредали в подсобные помещения или топтались у запасных выходов, которые так никто и не удосужился распорядиться отпереть, тщетно уговаривая матросов и слуг их открыть.

В салонах, ресторанах и холлах все еще горели хрустальные люстры, разве что теперь свисали они под странным, казавшимся нелепым углом.

Но все же множество пассажиров и даже кое-кто из команды боялись покидать корабль.

Люди все еще надеялись, что придет какое-нибудь судно, которое, конечно же, спешит на помощь «Титанику», и они перейдут к нему на борт, что называется, «не замочив ног».

Меньше всего страха и растерянности было в еще не затопленных машинных отделениях, где продолжали работать машинисты и смазчики — им просто было не до того. Судно должно получать электрический ток: на палубах, где спускают на воду спасательные шлюпки, нужен свет, электричество необходимо аппарату Маркони, посылающему в ночь сигналы бедствия.

Из-за водонепроницаемых переборок слышался глухой грохот — металл неумолимо уступал напору моря, но люди не покидали постов, пока не начинала хлестать вода.

Лишь немногим из них удастся увидеть звездное небо.

* * *

— Есть еще женщины и дети? — несколько раз спросил Питман.

— Хватит о бабах и щенках! Мы тоже хотим жить! — расталкивая толпу, вылез какой-то грузный мужчина в старой шляпе и не успел никто ничего сделать, как он оказался в шлюпке.

За ним второй, пятый…

Спасательная шлюпка угрожающе накренилась. Помощник капитана навел дуло «веблея» на ревущую толпу мужчин.

— Все будут посажены… Назад… Назад, чёрт вас возьми! — бесновался офицер.

Над ухом Юрия ударил выстрел. Оглянувшись, он увидел, как одетый франтом господин с аккуратными усиками, размахивая во все стороны огромным маузером, подскочил к шлюпке.

— Ни с места! — орал он. — Пропустите меня! Пропустите!

За спиной усача неожиданно появился замурзанный кочегар и ловко перехватил руку наглеца.

Миг, и, блеснув в лучах палубных фонарей, пистолет полетел за борт.

— Надо бы и тебя следом выкинуть! — пнул моряк в спину оторопевшего пассажира. — Да зачем, сам потонешь чуть погодя…

— Убирайтесь вон! — рявкнул Питман, поднимая револьвер. — Очистить палубу!

Выстрелы привлекли внимание нескольких пассажиров, находившихся на левой стороне палубы. Хватая людей за руки и за ноги, они вытаскивали мужчин из шлюпки. Опять начали садиться женщины и дети. С двумя маленькими детишками на руках прибежал знакомый Ростовцеву работник камбуза. Должно быть, взял двух детишек в третьем классе, может, даже сказав родителям, что послан спасти детей…

— Садитесь, папаша, — бросил ему Питман, не узнав.

Юрий лишь покачал головой. Еще раз посчитал количество стоявших впереди. Прикинул число оставшихся шлюпок. И грустно вздохнул. Неподалеку столпились стюарды — тоже ждавшие своей очереди на погрузку — и судя по невеселым физиономиям они тоже сделали эти нехитрые подсчеты. Юрий отметил спокойный взгляд Макартура и напряженное лицо Витольда. Тот вдруг разразился бранью на русском и польском. До Ростовцева донеслось — «Бога… в мать… в крест… пся крев…». Юрий опять вздохнул — что толку проклинать хоть небеса хоть судьбу если ничего не изменить?

* * *

Лиз в какой-то момент поняла, что заблудилась.

Лабиринт коридоров, вестибюлей и трапов, казалось, не имел конца. Ей приходилось то и дело возвращаться назад. А коридор все наклонялся, и ноги в модных туфлях все чаще скользили. Она несколько раз чуть не упала.

Девушка была готова завыть от отчаяния! Она не только не спасла больше никого, самой бы не пропасть.

Свернув за угол, Элизабет остановилась. Перед двустворчатыми дверями растерянно переминались с ноги на ногу три девушки.

Должно быть, заблудились или просто растерялись и не знают, что делать.

Одна одетая в черную юбку и зеленый непромокаемый плащ. Вторая облачилась в серое пальто с беличьим воротником, накинутым, однако, на простое штопанное коричневое платье и по-по дурацки смотревшуюся розовую шляпку. На обеих, как отчего-то отметила Элизабет, одинаковые ботинки — высокие, желтые, со шнуровкой и туповатыми носами, на красных каблуках. Возможно, они купили их в одном магазине, отправляясь в дорогу? Третья… Вот третья выглядела необычно, особенно для пассажирки третьего класса. Невысокая, от силы четыре фута шесть дюймов, лет четырнадцать-пятнадцать на вид, с золотистым волосами и при этом очень темной кожей. Да и отделанное кружевами платье и тонкая шаль не очень подходили пассажирке третьего класса. С лица тонкого лица с благородными чертами смотрели широко распахнутые голубые глаза полные страха.

Лиз мельком подумала, что девчонка похожа на мулатку или квартеронку, причем на ту, что родилась от цветного отца и белой матери. Редкая птица. Подумала и забыла, какая разница сейчас, кто там чей папаша?

— Сестрички, чего ждем?! — нарочито весело осведомилась она. — А ну, за мной!

В несколько секунд ключами стюарда она распахнула двери, за которыми оказалась лестница, ведущая наверх.

«Сестрички» встрепенувшись, поминутно взвизгивая. Впереди бежала мулатка, быстро переставляя ножки в смешных войлочных тапочках.

Здесь и там слышался звон разбитого фарфора и стекла.

Но вот журналистка почувствовал дуновение свежего воздуха. Кажется, они добралась до верхней палубы.

— Ну, малышки, мы победили! — начала она. — Еще поднажать…

Но тут бурный, ледяной поток, вырвавшийся из сломавшейся под его напором двери, сбил ее с ног и отбросил обратно к аварийному трапу, за перила которого она еле успела ухватиться. Напор воды был настолько сильным, что девушке не удавалось поставить ноги на трап. Вода бурлила вокруг, обжигая и давя, хлеща пеной в лицо.

Вот наконец она нащупала ступеньку — и в этот миг вода накрыла ее с головой. До нее еще долетел крик спутниц, а затем поток швырнул её вниз, и удар по голове погасил сознание…

* * *

— Затоплены отсеки с первого по восьмой. Вода поступает в девятый отсек.

— Машинной команде — наверх! — распорядился капитан.

И добавил:

— Спаси вас Господь!

А затем медленно, по стариковски шаркая направился к себе в каюту. Последней его внятной мыслью была та, что все ж он правильно сделал не взяв в рейс Бена.

* * *

С правого борта донесся шум борьбы, проклятья на полудюжине языков, матросская брань, а затем ударили два револьверных выстрела.

— Пошли прочь, мерзавцы!!

Ростовцев обернулся. Мэрдок, размахивая оружием, наступал на толпу вопивших мужчин возле складных шлюпок. Подоспевшие матросы при помощи нескольких пассажиров расчистили дорогу сгрудившимся у надстройки женщинам из третьего класса.

И, глядя на то, как ее спускали на воду, Юрий вдруг понял — это последняя…

Весь низ с кортами, турецкими банями и прочей роскошью уже ушел под воду. А с ним и Монпелье — вряд ли в этой суматохе его вытащили…

«Утоп, как мышь в ведре!» — злорадно усмехнулся Ростовцев. И пожал плечами.

«А что, тебя самого ждет другая судьба?»

Да — и его и всех оставшихся, если не произойдет чудо…

Стряпчий обвел взглядом толпящийся на палубе народ.

— Где мой муж?! — выкрикивала женщина в разодранном платье и модной шляпке. — Где мой муж?! Где мой муж?!

Разрыдавшись, она опустилась на доски палубы.

У надстройки лежал, крича от боли, почти голый кочегар. Он обварился струей пара из лопнувшей трубы. Товарищи вытащили его наверх, и он лежал здесь окровавленный, забытый и покинутый всеми, моля о смерти.

— Спасите меня! Спасите! — кричал молодой джентльмен, протягивая руки к окружающим.

— Сейчас только господь Бог может нас спасти, — ответил ему пробегавший мимо матрос.

Плакали дети и взрослые мужчины, молились женщины, жалобно подвывали собаки, которых так никто и не удосужился выпустить из клеток…

Он увидел супругов Штраус. Те сидели бок о бок в шезлонгах, держась за руки. Они хотели умереть вместе, как и жили. Испуганная маленькая девочка всхлипывала, звала маму. Мальчики, которым не хватило места на шлюпках, храбрились и даже улыбались. Они уже взрослые и им не годиться плакать.

Юрий вдруг вспомнил эпизод из виденного накануне отъезда из Санкт-Петербурга «синема». Картина всемирного потопа, где точно так же на последних клочках суши толпятся обезумевшие люди, спасаясь от бурных волн…

Заметив стоявшего у надстройки Михаила Михайловича, задумчиво курившего трубку. Ростовцев подошел к нему.

— Юрий… — грустно улыбнулся Жадовский, поднимая на него глаза.

Он затянулся «кэпстэном».

— Знаете, о чем я сейчас подумал? Выходит так, что всю мою жизнь я шел к этой ночи. И когда был юнкером. И когда дрался с турками у Баязета и Пловдива. И когда выручил Михея Шутова. И когда сидел в камере Казанского тюремного замка. И когда решил напоследок посетить Монте-Карло. Шаг за шагом — все к этому часу. И может быть, я и родился, чтобы так умереть? Ведь господин Уайльд нашел таки мне место в шлюпке, а я уступил его одной молодой француженке. Может, чтоб ее спасти я и жил? И еще…

Сухо ударил выстрел у них за спиной. На палубе навзничь лежал знакомый Юрию молоденький офицер, в последнем судорожном движении сжав зубами дуло вставленного в рот револьвера.

— Бедолага Моуди! — покачал Жадовский головой.

Он переступил с ноги на ногу и случайно задел саквояж. Тот опрокинулся, и из кожаного нутра на палубу вывалилось ярко сверкнувшее в электрическом свете содержимое.

Золотые кольца, броши, ожерелья, запонки и карманные часы; браслет, украшенный чеканкой с именем хозяйки — «Эмма».

— Когда корабль начал тонуть, — пояснил Жадовский, — наш старший казначей, господин Мак-Элрой предпочел ждать команды. А потом вообще решил напиться по случаю… И я, так сказать, на свой страх и риск забрал из подотчетного вашему покорному слуге сейфа золото и сложил в этот саквояж. Думал отправить саквояж с последней шлюпкой, но не успел. Забавно, кое-кто из богатых пассажиров специально путешествовал вторым классом, чтобы не привлекать к себе внимание… — покачал он головой.

Жадовский, присев на корточки, принялся собирать драгоценности и аккуратно укладывать их обратно в саквояж.

Юрий, ощутив, как сжалось сердце, отошел в сторону и почти столкнулся с изрядно пьяным типом в поварском колпаке. Тот старательно выбрасывал шезлонги за борт.

— Видали?! — бросил он Юрию, дыша перегаром. — Я вот людям помогаю, ик! чтоб было за что держаться в воде. А сам вот, — он достал из кармана фартука бутылку джина и осушил ее в два приема. — А я вот выпью и согреюсь, вода-то холодная! — он расхохотался.

— И-извини, бра-ат, — изрек он, глядя на Ростовцева, как на старого знакомого. — Больше нет, а так бы дал допить Я хочу побыстрее напиться, но не помогает. Я ни черта не пьянею! От этого только обидней, это ж, видать, моя последняя бутылка в жизни. Ну, согревшись малость, можно и поплавать.

Затем, пошатываясь, подошел к борту и сиганул вниз.

Юрий, пожав плечами, принялся разглядывать окружающее.

Нос «Титаника» уже погрузился. Огни еще горели ниже ватерлинии, и от этого бьющие о борт волны светились каким-то неестественным, призрачным светом.

— Юрий Викторович? — послышалась сзади русская речь.

Герман Иванович Регастик стоял, засунув руки в карманы. На лице его были написаны злая досада и глубокое презрение.

— Если вам все же будет суждено написать вашу книгу, напишите, что капитан Смит просто старый осел, а его офицеры — сборище тупиц! Да-да, так и напишите, они уконтрапупили лучший в мире лайнер! Согласитесь, это надо уметь! — он зло хохотнул. — И как англичанам удалось стать владыками морей? — было видно, что Регастик торопится выговориться. — Я пытался добраться до кого-то из них, просил провести к капитану, да где там?! Черт возьми, я бы спас этот корабль! Уж до подхода «Карпатии» мы бы дотянули!

Что за «Карпатия» и при чем тут она, Юрий не особо понял, должно быть ревельский инженер знал больше него.

— И что бы вы сделали? — поневоле заинтересовался стряпчий.

— Для начала наш «Титаник» можно было облегчить! Как поступали в старину, чтобы облегчить корабль? Сбрасывали за борт пушки, рубили мачты… Это все знают! А только якоря «Титаника» вместе с цепями весят пятнадцать тысяч пудов с гаком! Во всяком случае, выкинув их в море, уже продлили бы жизнь парохода, по крайней мере, на час-другой. Ну почему никому из этих… «морских волков» и в голову не пришло расклепать цепь и выбросить якоря?

А уголь? Тысяча мужчин уж как-нибудь вытащили бы по три-четыре пуда каждый — за час еще тонн двести-триста. Можно было бы выровнять дифферент на нос, чтобы палуба «Е» не погрузилась в воду. Это предотвратило бы переливание воды по этой палубе по кораблю… Достаточно было затопить один-два кормовых отсека. Можно было, в конце концов, высадить людей на айсберг, используя шлюпки… Можно было сколотить и связать за прошедшие два часа плоты — хоть из мебели, хоть из ящиков, как-то бы продержались. Я пытался, я говорил этому ихнему старшему, сэру Генри… И Мэрдоку говорил. Даже слушать никто не стал! Это не моряки, а куроцапы какие-то! — в сердцах бросил он.

— Сейчас вот я был в салоне, — сменил он тему. Общество там собралось весьма изысканное. Арчибальд Батт, Миллет, Кларенс Мур и Бен Гугенхейм… И что вы думаете они делают? Ха! Они сели за ломберный стол, и режутся в карты словно на светском рауте! Один из них проигрался и попросил взаймы у Астора. И тот дал ему сто долларов — с условием вернуть сразу по возвращении на берег! Ха! Безумие какое-то! Просто безумие!

Махнув рукой, Регастик зашагал прочь.

С корабля уже начинали прыгать люди. Шлюпочная палуба была всего в десяти футах над водой, и некоторые благополучно добрались до спасательных шлюпок.

Мужчины, женщины, дети, старики и молодежь, католики и протестанты — все покорно готовились принять смерть. Десятки людей стояли на коленях на все более кренящейся палубе.

А над воплями и рыданиями звенел глухой глубокий голос.

— …И я видел новые небеса и землю обетованную, — вещал человек в пасторском облачении. — Небеса и земля исчезли, и моря не было больше… Все источники великой бездны… и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей… Вода же усиливалась и весьма умножалась на земле, — цитировал пастор священное писание. — Я также видел Новый Иерусалим, священный город, спускающийся с небес, от Бога, прекрасный, как невеста, ожидающая встречи с женихом. Я слышал громкий глас, раздающийся с престола, — так Господь живет среди людей. Он будет пребывать с ними, и они будут его… Он утрет каждую слезу на их глазах. И там не будет больше смерти или горя, плача или боли, когда этот мир исчезнет.

И не один пастор старался нести последнее утешение отчаявшимся.

— Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, — донеслось до слуха Юрия.

Невысокий человечек с косматой бородкой и в затрапезном пиджаке читал канон отпущения грехов перед небольшой толпой истово крестящихся бедно одетых людей. Стоящий впереди них дюжий болгарин в феске рыдал, заливаясь слезами. Грубые корявые пальцы землепашца с трудом складывались в крестное знамение…

Кто был этот батюшка — старовер, поп-расстрига, решивший поискать за океаном лучшей доли, а может какой-то сектант? Теперь уже все равно…

«Господи, ну отчего я не верю в тебя?» — промелькнуло у Юрия.

Ему было бы легче умирать с молитвой, надеясь, что после окончания земного пути она отворит ему двери рая… Увы — он знает, что сейчас кончится ВСЕ…

Потом подумал о Елене и еще о Лиз, ставших, так уж вышло, последними женщинами в его жизни. Хорошо, что они останутся живы, и, наверное, будут о нем вспоминать. Может, Леночка даже разбогатеет, благодаря золоту барона, но в любом случае им суждена долгая счастливая жизнь. Жаль, он не сможет уже за них порадоваться.

Саженях в десяти от Ростовцева кто-то из кочегаров перегнулся через поручни и прыгнул в воду. Слышно было, как он с бранью барахтался в ледяной воде.

Собственно, только это остается и ему. Да только шансов, по совести говоря, нет. Стряпчий сглотнул комок в горле.

Смерть от утопления — жуткая смерть. Страшный зеленый огонь разрывает голову, вспомнил он рассказ своего знакомого, чудом спасенного из Невы. Но даже спасательный жилет в ледяной воде даст лишь отсрочку. Он однажды провалился в полынью на Витиме: тысячи лезвий вонзается в тело, и холод сдавливает грудь, мешая дышать. Полчаса от силы, как говорили бывалые сибиряки, и ты мертв. А стоит ли напрасно длить мучения?

Рука его машинально скользнула в карман… Дирринджера на месте не оказалось, видимо, незаметно выпал в суматохе.

Он качнул головой, судьба отрезала ему и этот выход.

С нижних палуб доносился грохот опрокидываемой мебели — бак корабля все ниже опускался в поджидающее добычу море.

Юрий выглянул через фальшборт… До воды оставалось уже от силы футов двадцать пять или по французской системе — семь с чем-то метров… И внизу почти рядом с бортом болталась шлюпка. Напуганные люди в ней бросили весла, вероятно, ждали приказов кого-то из офицеров… До перекошенного борта лайнера каких-то четыре сажени… Из иллюминатора палубы «А», от которого до атлантической воды всего дюймов восемь можно было бы выбраться, в несколько гребков добраться до шлюпки, и вот спасение! Увы, каюты заперты, да и долго развинчивать барашки иллюминатора.

И вот тут Юрий увидел то, от чего замерло сердце. Почти над самой шлюпкой торчала шлюпбалка со свисавшими с нее тросами. Да, именно по ним слезал тот тип из канадского яхт-клуба.

Если зависнуть и раскачаться…

«В конце концов, что ты теряешь, старина?» — спросил он у самого себя.

Вытащил из кармана перчатки, запрыгнул на фальшборт, ухватив шлюпталь, и спрыгнул вниз.

Размах качающегося маятника, каким стало его тело, разворот, толчок ногами от борта, боль в обжигаемых трением руках. И когда сила инерции понесла его обратно, он разжал руки и полетел вниз, в холодную тьму…

Моля об одном в краткий миг полета: чтобы если промахнется — его вытащили… Или чтобы удариться головой о борт и умереть сразу…

Глава 14

Он упал боком. Падение отозвалось взрывом дикой боли, но упал он на руку, да и мешок на дне смягчил удар, а заодно и чьи-то объемистые телеса.

Голова пребольно стукнулась о банку, и окружающее потемнело…

— Что ты творишь! — вскрикнули у него над ухом. — Ты чуть меня не убил, грязный мужлан!

— Шлюпку едва не опрокинул! — поддержала молодая девушка в синем пальто поверх халата.

— Отстаньте от него. Я бы на его месте тоже прыгнула, — вступился за него решительный женский голос.

Юрий сел на дно. В первый момент ему показалось, что в шлюпке одни женщины.

Тут были пассажирки всех трех классов. Ветхие шали и поношенные юбки соседствовали с дорогими шляпками и японскими халатами. Одна дама средних лет могла похвастаться элегантным вечерним туалетом, шиншилловой горжеткой, в которую зябко куталась, вся вздрагивая. Многие были босиком и в ночных рубашках. Несколько женщин прижимали к себе детей, сидевших тихо, как мышки. Мужчин было всего трое — два левантинца и молодой испанец, который, ежась от холода, натягивал на уши берет. Было еще двое матросов — один сидел на корме, намертво вцепившись в румпель, другой, постарше, на носу, изображая впередсмотрящего.

— Гребите! — между тем загалдели пассажирки. — Гребите живее, а то еще кто-нибудь прыгнет!

Женщины похватали весла и принялись вразнобой грести. Вихляясь и покачиваясь, шлюпка медленно поползла прочь от корабля.

— Мистер, — к Юрию, перешагивая через скамьи, подобрался матрос — тот, что постарше. — Вам в море ходить не доводилось, больно ловко с канатами обращаетесь?

— Увы… — пробормотал стряпчий.

Его затошнило, наверное, из-за удара по голове. Или это морская болезнь? Но море спокойно…

— Разве что было дело… Ловил рыбу… на севере… У берега, правда…

Что дело происходило на реке, он уточнять не стал.

— Значит, грести умеете? — обрадовался моряк.

— Я сейчас… в плохой форме, дружище… — извинился Ростовцев, и здоровой рукой вытер кровь, стекавшую с разбитого лба.

— Да, скверно, — нахмурился матрос. — Хоть бы один кто-то понимал толком в морском деле…

— А вы тогда на что? — бросила через плечо одна из женщин, кажется, та, на которую он упал, и неловко взмахнула веслом. Ее рыжие волосы рассыпались по плечам из под платка.

Судя по выражению лица, она бы с большим удовольствием приложила бы этим веслом и моряка, да и Ростовцева.

— Я же смазчик, машинами занимался, чтоб хорошо колеса вертелись. А Тэдди, — махнул он в сторону скорчившегося на корме юноши, — он вообще ламповщик, следил, чтобы в аварийных фонарях масло и керосин были да фитили моль не сожрала!

— И какого черта ты полез в шлюпку тогда, раз ничего не умеешь?! — не унималась англичанка, судя по характерному акценту, из лондонских «кокни». — Струсил, небось, и смотался?!

— Я то чего? — пожал моряк плечами. — Мистер Лоу сказал принять командование шлюпкой, я и принял. Так что я теперь ваш капитан, и не надо на меня орать! — рявкнул он. — Обращаться ко мне: «мистер Холл»!

И сам рассмеялся от своей наглости.

Юрий снова вытер заливавшую глаза кровь.

— Разрешите, джентльмен, я вас перевяжу? — предложила сидевшая напротив девчонка лет шестнадцати. — Меня мама учила…

И, не стесняясь, оторвала полосу от подола своей ночной сорочки — хотя и ветхой, но чистой.

Он отошли примерно на полверсты…

«Титаник» еле заметно покачивался на слабой волне. Ровные ряды иллюминаторов лайнера всё еще жутковато светились из-под воды, и от этого бьющие о борт волны светились каким-то неестественным, призрачным светом.

Даже на расстоянии «Титаник» казался настоящим великаном, воистину морским титаном, в честь которых получил имя. Почти невозможно было поверить, что с таким кораблем могло случиться несчастье. Далеко над водой разносились веселые мелодии оркестра — музыканты старались вовсю. Должно быть, то был самый необычный концерт, какой можно представить.

С такой дистанции нельзя было толком разобрать, что делается на борту, но Ростовцев мог различить людей на палубах — те все еще были ярко освещены. Люди стояли, одинаково опустив головы. Юрий догадался, что они молились…

На носовой палубе — рядом с почти поглотившим бак морем — собрались вместе человек сто. Посреди их толпы возвышалась фигура в пастырском облачении и шляпе. Видимо, он взобрался на стул или на тумбу, чтобы всем его было видно. Его руки были протянуты к темным небесам, он произносил молитву.

Оркестр внезапно замолк, а потом заиграл снова.

Но вместо развеселого регтайма полились торжественные пафосные звуки псалма.

— А, черт! — заорали на корме. — Тут кто-то есть!

И через полминуты полдюжины женских рук выволокли из-под скамьи маленького тощего испуганно озиравшегося человечка в синей куртке и мешковатых штанах. Крошечные усики топорщились, раскосые глаза испуганно и вместе с тем зло смотрели на них. От него исходила вонь горелого пережаренного масла и еще чего-то затхло-прелого.

— Китаеза! — воскликнул Холл. — Это же китаеза! Ну дела!

— Какой еще китаеза?! — загалдели пассажирки. — Откуда на «Титанике» китайцы?!

— Ты как сюда попал, приятель?

Китаец что-то пробормотал, робко и умоляюще. Глаза, однако, по-прежнему были злыми.

— Ясно, — резюмировал моряк. — Без билета думал прокатиться в Америку!

А Юрий подумал: сколько еще таких «зайцев» сейчас мечутся по обреченному кораблю, не имея даже спасательных жилетов? А вот этот, когда узнал, что лайнер тонет, сообразил, что никто не пустит азиатского туземца в шлюпку, и сумел как-то заранее пробраться в нее. И ведь не подал и признаков жизни до этого момента!

— Выбросить эту крысу желтомордую за борт! — выкрикнула все та же «кокни».

— Отставить! — веско распорядился Холл. — Раз уж парень сюда попал, значит так тому и быть… На крайний случай будет запас мяса! — пошутил он, то ли стараясь такой грубой шуткой снять нервное напряжение в шлюпке, то ли маскируя бравадой собственный страх.

— Верно, раз спасся, значит на это воля герё Иисуса, — произнесла высокая худая белокурая женщина — шведка или норвежка по виду. — Он правильно поступил, позаботившись о себе, раз уж капитан с офицерами спасали важных господ, а на нас плевали…

И добавила вполголоса:

— Жаль, мой Аксель не смог сделать то же самое…

* * *

Еще какое-то время они лежали в дрейфе. Корабль медленно, почти незаметно оседал в воду, и у Юрия даже затеплилась мысль, может быть, он продержится на воде до того, как подоспеет помощь? Все же его строили англичане, а чьи корабли лучше английских?

— Смотрите! — воскликнул до того молчавший Тедди.

Ростовцев поднял глаза и увидел, что все надежды тщетны и конец близок…

«Титаник» стал быстро погружаться, задирая корму. Вот уже первая труба наполовину в воде.

Все еще горел свет. Каюты, палубы и даже огни на мачтах…

Еще продолжал играть оркестр — все тот же церковный гимн.

— О! Благодать, спасен Тобой

Я из пучины бед!

Был мертв и чудом стал живой!

Был слеп и вижу свет!

В такт музыке вдруг запела одна из женщин, прижимавшая к себе мальчика лет шести. Другие вразнобой начали подтягивать.

— Когда же плоть моя умрет,

Придет борьбе конец.

Меня в Небесном доме ждет

И радость, и венец!

Крен быстро увеличивался, вот уже мостик целиком погрузился под воду. Корпус лайнера уходил в пучину со страшным шипением.

Свет исчез, затем на несколько мгновений опять блеснул.

— Видали? Вышибло генераторы! — прокомментировал смазчик. — Вода, наверное, главный щит залила.

— А почему свет снова загорелся? — зачем-то спросил Ростовцев.

— Аккумуляторы у нас хорошие, железо-никелевые эдиссоновские, дорогая штука, — пояснил Холл.

И с чувством добавил:

— Лучше б шлюпок побольше было!

Оркестр резко оборвал игру…

«Титаник» еще сильнее накренился вперед, его нос окончательно скрылся под водой, и корабль встал почти вертикально. И тогда раздался оглушительный гром, походивший на удары огромного кузнеца по наковальне с утес размером или раскаты грозы. В общем потоке кувырком летела патентованная ледоделательная машина с палубы «G», тридцать шесть тысяч апельсинов, электроподъемники фирмы «Рэйлтон, Кэмпбелл энд Кроуфорд» и полторы тысячи килограммов живых устриц…

В море валились десятки кадок с пальмами из «Палм-Кор»; из разбившихся ящиков вылетали лавины ракеток для сквоша и клюшек для гольфа. За ними несся поток орехов, яиц, пивных бутылок… А с ними вниз прыгали люди.

На дно уходили украшенный драгоценными камнями манускрипт «Рубайата» Омара Хайяма, роскошное убранство салонов и кают люкс, двенадцать сундуков с антиквариатом миссис Шарлоты Дрейк, полдюжины роялей…

Вот передняя труба отломилась и с оглушительным шумом рухнула в воду. Слетели со стопоров оба якоря, повиснув на грохочущих, бьющих по борту цепях на длину всех своих десяти смычек.

Раздался грохот, который можно было бы слышать за мили, — это котлы и механизмы сорвались со своих мест.

В страшном водовороте закружило мешанину из шезлонгов, ящиков, канатов, каких-то досок и обломков. Вода бурлила и пенилась, с шипением и стоном через открытые двери и иллюминаторы вырывался из чрева парохода воздух, смешанный с паром, словно ревел издыхающий кит. Это был воистину предсмертный крик «Титаника», его последний вздох.

Высоко задравшаяся корма смотрела в небо, словно гигантская черная гора. Несколько человек, цеплялись за тросы, карабкались по гребному винту. Внезапно пароход вздрогнул, как бы в последнем усилии выпрямиться, и медленно, торжественно ушел под воду, унося с собой и пассажиров. Теперь уже вечных пассажиров.

Какой-то миг, и на месте огромного корабля образовался пенящийся водоворот, в котором кружили деревянные обломки, огромные пузыри воздуха и мертвые тела.

Края водяного кратера, покрытые пеной, поднялись вверх.

Над местом гибели колоссального корабля встало облако тумана и водяных капель, как будто кипела вода в колдовской чаше уже наверняка мертвого Монпелье.

А потом все стихло. Океан с ледяным спокойствием сомкнулся над своими жертвами…

— Боже мой! — прошептал кто-то в шлюпке.

Остальные не могли произнести ни слова.

А потом в тишине разнесся быстро нарастающий крик…

Это от отчаяния и страха кричали люди, оказавшиеся в воде. Ничего чудовищнее этого вопля Юрий в жизни не слышал. Крик ужаса… Крик, пронзающий самое сердце. Проклятия и стоны, мольбы испуганных и задыхавшихся от страха тонущих людей. Призывы о помощи и воззвания к Богу и Дьяволу неслись над черными водами…

До места гибели корабля, где сейчас погибало невесть сколько душ, было всего ярдов пятьсот.

— О, Господи, что же это?! — закричала женщина в вечернем платье.

Соседка приобняла ее за плечи, успокаивая. Девчонка в ночной сорочке всхлипывала, из глаз текли слезы.

— Нет, нет… Надо плыть к ним! — вдруг закричала она. — Мы должны вернуться и спасти людей!

— Да ты никак очумела, мокрощелка! — заорала рыжая. — Да если мы повернем туда, нас в три секунды перевернут, и мы все утонем! Давай я тебя выкину за борт, ты к ним сплаваешь, может, поможешь кому… — вскочив, шагнула к девушке.

— Придержи язык, вонючая шлюха! — вскочила другая пассажирка, крепко сбитая, лет сорока на вид. — Как бы тебе самой за борт не прогуляться!

— Ах, ты… — рыжая сказала нечто непонятное Юрию, но по интонации явно нецензурное.

— Ну, хватит! — рявкнул Холл, поднеся к носу «кокни» сжатый кулак. — Здесь я командую! Всем сидеть спокойно, лодку не раскачивать! Мы не будем приближаться сейчас, и в самом деле нас запросто потопят… Подойдем попозже, мисс, и поднимем, кого сможем. А пока следует осмотреться, может, кто поблизости есть в воде…

В следующий час женщины, точно очнувшись от оцепенения, втащили в шлюпку несколько человек — двух девушек лет четырнадцати, непрерывно дрожавших и плакавших, трех матросов и горбоносого толстячка, лопотавшего нечто на своем языке.

Между тем крики становились все слабее и слабее, пока не смолкли совсем.

— Отгребай назад! — сказал Холл. — Мы сделали, что смогли, и свой долг выполнили. Возьмем еще кого-то, чего доброго сами пойдем на дно.

Их накрыла кромешная тьма.

Единственными звуками теперь были женские рыдания да удары весел по воде.

— Почему, Господи, почему? — еле слышно бормотала дама в вечернем платье.

А потом размотала горжетку и протянула ее одной из девочек.

Глядя на это, Холл стащил бушлат и закутал вторую из спасенных. А Тедди снял с себя фуражку и отдал девушке, перевязавшей Ростовцева.

— Возьми, мисс, — смущенно пробормотал он. — Она не шибко греет, но все ж лучше, чем ничего.

В холодной ночи, на пространстве в несколько миль вокруг, в океане болтались спасательные шлюпки. На некоторых из них люди кричали, махали руками, на других стояла гнетущая тишина, и потрясенные, искаженные страданием лица смотрели вверх.

Придя в себя, Холл распорядился:

— Нужно провести перекличку.

Через пять минут она завершилась. В шлюпке было тридцать семь человек, считая Юрия.

Двадцать четыре женщины, пятеро детей, восемь мужчин, включая трех спасенных и китайца.

— Посчитаем теперь, чего у нас есть! — произнес смазчик нарочито бодрым голосом.

Ящик на носу оказался совершенно пуст. Ни сухарей, ни консервов не было, как и сигнальных ракет и фальшфейеров. Правда, в двух вместительных анкерках что-то плескалось. Холл приподнял один, затем второй…

— Воды от силы по четверти галлона на брата… — озабоченно резюмировал он. — А что там в мешке?

Мешок, на который так удачно спикировал Ростовцев, содержал в себе настоящее сокровище для измученных продрогших людей — полсотни свежих белых булок. Должно быть, в суматохе камбузники забросили их в шлюпку, особо даже не раздумывая.

Холл лично раздал людям хлеб, каждому по половине душистой выпечки.

Стали искать фонарь, но его нигде не было.

— Значит, будем плыть в темноте, — прокомментировал кто-то. Они и плыли в свете звезд иногда тихо переговариваясь с соседом.

— Ох! А ежели бы не та американка — конец бы нам был — вдруг услышал Юрий — говорила завернувшаяся в одеяло немолодая тетка лет возле которого жались две девчушки — дочки а может и внучки — или племянницы — как знать. Из богачек сама, а бойкая да сильная! И я ведь и не спросила как ее зовут! Молоденькая такая — в синем платье да шляпке смешной — брошка у нее еще была золотая — кошка не кошка тигр не тигр…

— Ничего — потом найдем и спасибо скажем! — бросила одна из девочек.

«Элизабет ее зовут!» — хотел сказать Юрий, но отчего-то промолчал — может, чтоб не спугнуть надежду, что и он и эти женщины увидят еще храбрую журналистку.

— Смотрите, человек! — закричала девушка, перевязавшая Юрия.

Весла нехотя захлопали по воде…

Увы, это был лишь колыхаемый волнами труп. Пассажир первого класса, как можно было понять. Он лежал на спине. Безупречно сшитый фрак с бутоньеркой в петлице, щегольские белые башмаки и галстук-бабочка. Даже в смерти этот немолодой господин сохранял некую элегантность.

Холл вдруг ухмыльнулся и подцепил труп веслом, подтаскивая к борту. Еще миг, и грузное тело наполовину перевалилось в шлюпку.

— Ты рехнулся, братец?! — загалдели женщины. — Не видишь, он же мертвый!

Фыркнув в их сторону что-то неуважительное, Холл сноровисто обыскал утопленника.

— Авось, джентльмен имел с собой флагу с виски, — добавил он.

Однако, похоже, не спиртное его интересовало.

Через минуту довольный смазчик вертел в руках большой платиновый портсигар с алмазной монограммой блеснувшей при свете звезд.

— Унций десять потянет, — заключил он и сунул добычу за пазуху.

Схватил мертвеца за кисть, но тот, к огорчению Холла, не носил колец.

Легкий толчок, и бездыханное тело вернулось в океан.

Рыжая «кокни» сплюнула за борт, испанец с отвращением отвернулся, кто-то перекрестился…

— И не стыдно вам? — осведомилась девушка. — Мертвого-то грабить?

— Это бесчестно! — поддержали ее.

— То-то и оно, леди, что мертвого! Мертвому добро ни к чему, знаете ли! А мне пригодится, потому как теперь я, вроде как, без работы — утонула моя работа. А есть-пить надо, небось, мистер Исмей мою матушку да сестру кормить не будет. Честь же, она, знаете ли, у бедняков и богатых разная!

— Оставьте его в покое, — бросила женщина с мальчиком. — Этой побрякушкой он от чертей на том свете откупаться станет!

А сидевшая, нахохлившись, у левого борта дама в мехах, вдруг порывисто встала и шагнула к Холлу. Стянула с пальца блеснувший алым камнем перстень.

— Вот, возьмите… капитан, — тихо сказала она, протягивая кольцо. — За все, что вы для нас делаете! — было непонятно, иронизирует она или говорит искренне. — Вам и в самом деле нелишне, а мне этот перстень никогда особенно и не нравился.

Холл как ни в чем не бывало взял сверкнувший золотом ободок из миниатюрной ладони — его рука казалась рядом с ней лопатой.

— За подарок спасибо, само собой, миссис! — добродушно вымолвил он, одевая его на мизинец. — Добро мы помним…

— Только не продешевите, капитан! — добавила женщина, вновь садясь на банку. — Оно стоит не меньше трех сотен долларов у любого ростовщика…

Шлюпка двинулась туда, где мелькали огни и раздавались возгласы. Глазам вскоре предстало целых пять шлюпок, сгрудившихся вместе. Все они были забиты женщинами и детьми.

В одной из них поднялась высокая фигура в фуражке и с фонарем.

— Мистер Питман! — закричал Холл. — Я старший в шлюпке… Какие будут приказания?

— Да какие тут могут быть приказания? — негромко прозвучал хриплый голос. — Сам видишь, матрос… Хотя, сколько вас в шлюпке?

— Тридцать семь человек, сэр! — отрапортовал смазчик.

— Еще шесть-семь душ сможете принять? У нас в одной шлюпке пятьдесят шесть человек, борта на ладонь от воды.

— Есть сэр…

В темноте они кое-как подгребли к глубоко осевшей шлюпке. И с нее, пошатываясь от слабости, перешли один за другим еще восемь человек — шесть женщин и двое мужчин. Ростовцев их толком не рассмотрел.

— Сэр, — бросил напоследок Холл. — У вас не найдется лишнего пальто или пледа, хоть чехла шлюпочного — мои сильно продрогли.

Какое-то движение, и на их шлюпку передали пальто и шарф.

— Самим бы не помешало, — словно извиняясь, добавил Питман.

— И на том спасибо…

Снова усталые женские руки взяли весла, снова гребут.

Шлюпка описывала медленные круги. Нельзя было удаляться далеко от других.

Холл достал портсигар, открыл и вытащил толстую гаванскую сигару с блеснувшим золотом ободком.

— Даже и не промокли! — удовлетворительно бросил он. — Тедди, поднеси-ка огоньку…

Вздрагивая все еще от пережитого, молодой матрос достал коробку восковых спичек и чиркнул о борт шлюпки. Пахнуло фосфорным дымком, и смазчик затянулся…

— С детства сигар не курил, когда мальчишками были в Халле и окурки у богатых выпрашивали… — зачем-то пояснил он.

— Там слева — огонь! — встрепенулся один из новых пассажиров. — Клянусь, это корабль!

— Где? Где? — заозирались пассажиры.

Холл поднялся, осматриваясь.

— Померещилось тебе, братец… — сообщил он и снова опустился на носовую скамью, крепко сжимая «гавану» в зубах.

И тут портсигар выскользнул у Холла из-за пазухи и, ударившись о банку, отскочил за борт. Лишь тихий всплеск сопроводил исчезновение драгоценного трофея.

С минуту моряк неподвижно стоял, глядя туда, где утонула его добыча. А потом повернулся к своим подопечным — лица многих из них излучали откровенное злорадство.

— Выходит, правду говорили старики, — произнес сквозь зубы Холл с мрачной усмешкой, — что Дэви Джонс свою добычу так просто не выпускает.

Их шлюпка медленно ползла по ночному океану. Мимо таких же шлюпок — осколков невиданной катастрофы. Когда они проходили мимо одной из них, с нее донеслась возмущенная речь какой-то чопорной дамы:

— Надо же, тот господин курит сигару! И это когда все вокруг страдают!

* * *

С какого-то момента сознание стало ему изменять. Ростовцев то отключался, то снова приходил в себя, будто волны попеременно дарили ему сознание и уносили вновь. Шлюпка под ним вздымалась и опадала на мелкой волне. Ему казалось, что голова стала слишком тяжелой для тела. Временами его пронзало болью в руке («А, похоже, что перелом!») Временами он не понимал, жив он или уже нет. Время будто остановилось.

Наконец, выжившие увидели, что горизонт наливается бледным лимонным оттенком. Уже приближался рассвет.

Звезды медленно гасли, и на их месте появлялось розоватое зарево нового дня. Ничто не указывало на ужас прошедшей ночи, разве что на волнах плавали обломки да еще иногда тела тех, кому не повезло быть погребенным в пучине.

Обломки льда и небольшие айсберги колыхались на волнах в отдалении. Туман расходился, воздух был прозрачен. Серебром сверкали небольшие морские волны…

— Корабль! Смотрите, корабль! — донеслось с соседней шлюпки.

И в самом деле, Ростовцев различил вдали черную струйку дыма на фоне посветлевшего неба.

Замерзшие, измученные люди подняли головы и запавшими, обведенными тенью глазами смотрели на горизонт. Черная точка быстро росла, и вскоре стал ясно виднен бурун белоснежной пены на волне, которую рассекал нос корабля. Вот в небеса взмыла ракета, за ней — вторая, гулко бухнув над морем. Красные ракеты, как и положено…

Люди, вскочив с мест, размахивали куртками и веслами, кое-где загорелись импровизированные факелы. И в шлюпке Юрия тоже начались лихорадочные поиски чего-нибудь, что можно было бы поджечь. Наконец, испанец достал из кармана молитвенник, и тот весело заполыхал. И горящим словом Божьим стал размахивать над головой ламповщик, уже почти пришедший в себя.

Их заметили. Судно сбавило скорость, подходя все ближе. С шипением и свистом стравливаемого из раскаленных котлов пара, оно легло в дрейф кабельтовых в двух от их шлюпки. Возле леера на баке, молча стояли пораженные пассажиры и команда, казалось, они высматривают «Титаник», еще на что-то надеясь. Потом капитан и офицеры синхронно поднесли руки к околышам фуражек, отдавая последние почести погибшему кораблю. Флаг на грот мачте пополз вниз…

Глава 15

Нью-Йорк, 12 мая 1912 г.

Юрий стоял без движения, уставившись в окно. Он занимал номер на десятом этаже. За стеклом широко разворачивалась панорама многоэтажных ступенчатых домов, справа синел Гудзон, усеянный баржами и паромами. Машинально остановился, оперся о подоконник и застыл в молчаливой неподвижности. Знакомая упрямая боль начала сжимать виски, словно от переутомления. Все-таки головой он приложился тогда крепенько. Ну, да все излечимо, кроме смерти…

«Уолдорф-Астория» — тысяча триста номеров и четыре десятка холлов — самая большая гостиница Нью-Йорка. Центральный холл шикарный до помпезности, отличные рестораны, прекрасный персонал. Ванные комнаты с каррарским мрамором и итальянской смальтой-мозаикой, тебризские и турецкие ковры, венецианские люстры, мебель в стиле Луи XVI. В ресторане «Уолдорф-Астория» собирались по вечерам лучшие люди города. Сегодня вот известный спортсмен и филантроп Альфред Вандербильт давал званый ужин.

Там, между прочим, будет прибывший третьего дня из Европы Джон Морган, как уже едко пошутила какая-то бульварная газета, все эти недели возносивший молитвы во здравие своей неврастении обострение которой и заставило его сдать билет на «Титаник».

А еще писали, что прибыл мистер Морган не просто так, а на предмет поживиться мертвечиной — слишком много мест в правлениях компаний первой величины стали вакантными после ужасной катастрофы и слишком больше куски лакомого имущества ныне ожидают наследников… Ладно, это его не касается.

Спустившись на отделанным красным деревом лифте в холл, Юрий направился к стойке. Безупречно выбритый лакей в черном сюртуке, как китайский болванчик, поклонился Юрию, учтиво склонив голову с ровным набриолиненным пробором.

— Новая корреспонденция на столе, мистер Ростофцефф. Пожелания будут?

— Благодарю, нет.

Изучил кипу газет и журналов, ища глазами конверты. Писем из Петербурга не было, а пора бы им уже прийти. Ведь как бы то ни было, а дело, для которого он сюда прибыл, делать надо, раз уж он жив. А как вести наследственные дела, если все его бумаги там же, где и «Титаник»? И паспорт, и доверенность от заказчика на двух языках с консульским апостилем[31], и аккредитивы, и два рекомендательных письма от живших в Петербурге американцев остались в каюте вместе со скромным багажом. Он тогда просто не вспомнил о них. Впрочем, не он один. Как писала все та же пресса, миссис Диккинсон Бишоп, форменным образом убивалась по шкатулке с фамильными драгоценностями, которую бросила на столике в каюте, захватив при этом кроличью муфту. А мистер Пошьян унес свою булавку-талисман и пару апельсинов, но оставил ценных бумаг на шесть десятков тысяч фунтов.

Спасибо хоть гонорар от «Уайт стар лайн» остался. Так что и ему, и Елене о деньгах беспокоиться не приходится, пока, во всяком случае.

Как бы то ни было, придя в себя, он сразу отбил телеграмму в Россию и в тот же вечер получил ответ. Его клиент, надворный советник Осип Иванович Базилевский, выражая радость по случаю чудесного спасения своего поверенного в делах и хорошего знакомого, обещал как можно скорее выслать все нужные бумаги. Даже паспорт в российском посольстве ему уже выписали новый. Вот с аккредитивами пока было сложнее — глава представительства Русско-Азиатского банка был в отъезде на Тихоокеанском побережье по срочному делу и раньше чем через неделю вернуться не мог. А без него такой вопрос не решался — деньги есть деньги.

Юрий посетил бар и позавтракал — яичница с беконом, тосты, булочки, джем и кофе, и почувствовал себя бодрее. Вернувшись к себе, он улегся на кушетку. Чертовы воспоминания опять ожили в памяти…

* * *

С «Карпатии» в шлюпку сперва спустили штормтрап, но люди были настолько измучены, что никто не рискнул подняться на почти тридцатифутовую высоту. Тогда по трапу спустились два матроса, а затем сбросили манильский трос с петлей на конце. И матросы сноровисто обвязывали обессилевших людей и одного за другим поднимали лебедкой на палубу. Дошла очередь и до Юрия. Его несколько раз чувствительно приложило о борт, как куль с мукой.

Наконец, он оказался на палубе и его завели в какую-то дверь, где матрос, накинув на него одеяло, почти силком влил в рот стакан грога. Затем корабельный доктор занялся его головой и рукой, сорвав уже присохшее полотно и наскоро наложив лубок, пока его помощник из матросов «Карпатии» бинтовал разбитую голову спасенного.

Обеденный салон являл собою зрелище одновременно трогательное и печальное. Там уже находилось много женщин, некоторых рвало, многие плакали от холода и боли в израненных об весла руках.

Женщины сидели стайками, как нахохлившиеся птицы, многие из них плакали, думая о своих погибших мужьях. Возле них хлопотали горничные и те пассажирки, что покрепче.

Детей поили горячим шоколадом и даже развлекали.

Вот седой солидный мистер забавлял ребенка игрушечной свинкой, которая наигрывала веселую мелодию, если её тянули за хвост. Его сосед кормил печеньем малыша лет четырех. Молодая женщина оправляла одеяло плачущему младенцу на руках пожилой заплаканной дамы.

— Милый малыш, как его зовут? — спросила молодая.

— Если бы знать… — голос дамы был тих и печален. — Его сбросили в нашу шлюпку с палубы. Я даже не знаю, кто это сделал. Наверное, какая-нибудь отчаявшаяся пассажирка из третьего класса хотела спасти свою кровиночку. Великий Боже, я даже не смогу рассказать малютке, кто были его родители! Ну, мы с Эдвардом… — она всхлипнула, спазм перехватил горло, — с моим бедным Эдвардом вырастили четверых, и еще одно дитя мне в тягость не будет…

В салоне «Карпатии» сидело еще десяток с лишним детей, чьи родители пока (или уже?) не отыскались. Дети сбились все в одну кучку, глядя испуганными глазенками на окружающих и тихо плача.

Вот маленькая девочка, растирая кулачками слезы, бормотала: «Мама, мамочка, где ты! О, мама, мамочка!» Одна из пассажирок «Карпатии» принялась ее успокаивать, но та не слушалась и вырывалась.

— Позовите маму! — просила она тоненьким голоском. — Я думаю, они должны быть в какой-то из шлюпок. Мама искала мою младшую сестренку Кэти… и… я думала… Мама посадила меня в нашу шлюпку и побежала за Кэти… Я хочу к маме, — тихонько захныкала девочка, сквозь слезы глядя на взрослых.

Вскочив (голова тотчас напомнила о себе), Юрий выбрался на палубу и стал со смешанным чувством страха и надежды наблюдать за тем, как к их кораблю подходили все новые и новые шлюпки с людьми с «Титаника». Некоторые спасенные поднимались на борт при полном параде — в вечернем костюме, в котором они покинули «Титаник», и казалось, что ужасы этой ночи нисколько не лишили их выдержки и не испортили их манер. Среди прочих он увидел и знакомую дамочку с китайским мопсом под мышкой. Сунь Ятсен время от времени тихонько повизгивал — натерпелся небось страху.

— Вот ведь… — процедил стоящий неподалеку от Ростовцева кочегар со свежими ожогами на лице и въевшейся в ладони угольной пылью. — Псинка вот, гляди-ка, выжила, а наша смена почитай вся утопла…

— А Смит, капитан наш, говорят, в женское платье переоделся и в последнюю шлюпку сел…

* * *

Юрий едва узнал Брюса Исмея, который буквально вполз на корабль. Выглядящий изможденным стариком, он отказался от протянутой ему фляги, обведя людей на палубе тусклым и безжизненным взглядом. Так он стоял и молчал, пока его не увели в каюту.

Спасательные шлюпки все подходили, и было тяжело видеть, как на палубу поднимались женщины и начинали расспрашивать о своих мужьях. Каждая из них надеялась, что на следующей шлюпке может находиться ее муж, но никто так и не дождался. На его глазах жены становились вдовами, а дети сиротели.

Шлюпку за шлюпкой поднимали на борт, и все новые люди высаживались на «Карпатию». Отороченные кружевами вечерние платья, дорогие чесучовые японские халаты и кимоно, меховые пальто поверх кальсон с манишками, шерстяные шали, пижамы, белые атласные тапочки. И тут же команда и бедняки из третьего класса с испитыми лицами, в грубой матросской или рабочей одежде и обтрепанных кепках. Женщины — худые с натруженными руками в заштопанном нижнем белье и жалких пальтишках, которые даже сейчас старались стыдливо натянуть поосновательнее. Заросшие черной щетиной итальянцы, рыжие ирландцы, немецкие и польские крестьяне, смуглые левантийцы… И китайцы — трое, тесной кучкой жмутся друг к другу. Был ли там «ходя» из их шлюпки, Ростовцев не разглядел. Слева от них парень лет двадцати в кавказском бешмете, поверх которого так нелепо выглядел спасательный нагрудник.

Вот на палубу втащили Регастика, промерзшего до синевы, но живого. А вот самый обычный русский мужик — борода лопатой, босой, в ветхих портах и разорванной исподней рубахе, а на голове войлочная деревенская самодельная шляпа. Стоя на коленях прямо на мокрых досках, он истово молился… До Юрия долетало: «Сусе… Сусе Христе… Сыне Божий, до века буду Тебя поминать во благодарение…».

Вид спасшегося соотечественника отчего-то не умилил Юрия: сколько еще их, русских, финнов, евреев, уже никогда не возблагодарят Небеса? Кто-то, впрочем, тоже молился, но большая часть молчала. Слишком уж чудовищным было случившееся. Лишь только дети всхлипывали. Так прошло несколько часов.

Шлюпки подходили все реже. Ни Жадовского, ни Монпелье, ни его жуткой сообщницы, ни капитана Смита, хоть и в женском платье, не было. И Елены тоже…

К восьми часам прибыли все спасательные шлюпки за исключением одной. Она находилась в нескольких сотнях саженей и была заполнена до отказа. Юрий до боли напрягал зрение, пытаясь разглядеть знакомое лицо. Женщина рядом с ним принялась молиться, с костяным стуком перебирая четки, пока шлюпка, медленно, словно из последних сил приближалась к «Карпатии». А он вдруг, узнав среди других знакомую стройную фигуру, ощутил, как подкосились ноги и закачался мир вокруг…

— Помогите, джентльмену плохо! — услышал он откуда-то издалека сквозь непонятно откуда взявшийся туман.

Это про него, что ли, удивился стряпчий, уже приходя в себя и сидя на холодных мокрых досках палубы. Ишь, джентльмен! Затем его подняли, как мешок, и повели вниз, скорее уж поволокли.

Потом был сон или беспамятство. А когда он вынырнул из него, то увидел рядом со своей койкой Елену. Бледная, но живая и здоровая, она сидела рядом, держа его за руку.

— Ты жив, Юрий, — прошептала она. — Господи, какое счастье…

— Мы живы… — согласился он. — Живы, Алёнушка…

— Меня теперь зовут Нора Густафсон, — шепотом сообщила она. — Подобрала билет на шлюпочной палубе зачем-то, думала, может, вернуть потом. А ее не спасли, нет в списке. Я и подумала…

Юрий кивнул. Мелькнуло какое-то странное чувство, что-то вроде удивления от поступка Елены. Но тут головная боль, усилившись, снова напомнила о себе. Он закрыл глаза и натянул плед — его знобило.

— Ваше преподобие, — между тем спросил стюард сидевшего в углу бледного отрешенного человека в пасторском сюртуке. — Сейчас в главном салоне собираются устроить богослужение, чтобы воздать благодарность Господу за свое спасение и почтить память погибших. Капитан Ростон просил всех духовых лиц помочь отслужить молебен…

Вместо ответа пастор залился слезами. Костлявые плечи вздрагивали под тонким добротным сукном сутаны со свежим разводами морской соли.

— Ваше… — всполошился стюард. — Ради Бога, не надо! Хотите, я вам налью виски, от нервов?

— Не надо виски! И бога нет, он если и был, то утонул на «Титанике»… — ответил священник. — Утонул вместе с моей Магдой…

И добавил:

— Какая сила, мощь, красота… и всего лишь глыба замороженной воды…

* * *

Измученному, измочаленному телу и душе нужен был покой, но сон в ту ночь и не пришел. Он лежал в полузабытьи, в голове был звон и гул, а перед глазами — уходящий в небо покосившейся скалой исполин. Всю ночь, мечась между бредом и сном на узкой койке кубрика «Карпатии», Ростовцев словно воочию видел, как умирают те, кто остался там…

Он видел пьяного вдребезги Бонивура, глупо улыбающегося, глядя на воду, заливающую элегантные ковры и мебель его каюты. Элизабет, мечущуюся внизу, в кренящихся коридорах среди кричащих обезумевших пассажиров третьего класса, которых хотела спасти журналистка. Воющего от бессилия и ужаса Монпелье, с проклятиями ползущего по трапу, а позади неумолимо надвигалась ледяная вода Атлантического океана. Стеллу Марис, с безумной улыбкой сжимавшую проклятое зеркало в судорожной хватке, опускающуюся в черной толще воды среди мертвых уже тел богачей и нищих, господ и матросни. Жадовского, державшегося за стойку леера на накренившейся палубе и рассеяно курившего у борта последнюю папиросу в жизни. Макартура в его безупречной ливрее, по-солдатски дисциплинированно ожидающего очереди на осадку в шлюпку, которой, как он понимает, уже не будет. Матерящегося Вацека: как-так, он не может погибнуть, он же служит великому делу освобождения России?! Саймона О’Коннери, упрямо лезущего наверх в становящемся на дыбы трюме. Барона фон Нольде, лежавшего в своей каюте в ванной с мешками растаявшего льда (право же, что может быть лучшей могилой для моряка, чем такой корабль?!). Все они ушли навсегда…

Утром, когда он, чуть придя в себя, доедал бобовый суп, какой быстро сварили на камбузе для спасенных, в салон вошел Лайтоллер — осунувшийся, но бодрый, в грубых кочегарских брюках и таких же башмаках и растянутом свитере с чужого плеча.

— Вы уцелели, дружище! — воскликнул он, подойдя к Ростовцеву. — Чертовски рад за вас! Хотя выглядите, прямо скажем, скверно.

Присел на краешек койки больного.

— Могло быть хуже! — в тон ему ответил Юрий, пытаясь улыбнуться.

— Я хочу сказать, — Чарльз понизил голос до шепота. — Я перемолвился парой словечек с сэром Брюсом. Он, конечно, плох, но голова у него, скажу я вам, работает. В общем, будем считать, ничего не было. Сами видите что случилось, а если еще и убийство… — старпом украдкой оглянулся. — Тем более преступники могли и утонуть вместе со всеми.

— Они и утонули… — пробормотал Ростовцев, чувствуя, как вновь закружилась голова.

— Вот видите… — Лайтоллер, казалось, не заинтересовался и не удивился. — Так что скажете, старина?

— Я скажу… — стряпчий несколько секунд выстраивал фразу — английский словно улетучивался куда-то из гудящей головы. — Скажу, что и не было ничего, да и что, собственно, могло быть? Плавание было бы на редкость спокойным… если бы… не… айсберг.

— Да, если бы не этот проклятый айсберг! — нарочито громко произнес старший офицер вставая с койки.

* * *

А потом было прибытие в Нью-Йорк…

Пароход вошёл в гавань ясным, холодноватым утром — лишь лёгкий ночной туман еще кое-где висел над водой. Мелкие волны, зелёные и прозрачные, тихо плескались о борта «Карпатии». И перед ними развернулся во всей красе величественный город, равного которому по населению не было в целом мире. Казалось, прямо из волн поднимаются ряды высоких домов в семь, а то и десять этажей, над которыми как настоящие исполины возвышались знаменитые американские «скайскрэперы» по тридцать-сорок и даже восемь десятков этажей! Знаменитые на весь мир «Зингер-Билдинг», «Парк-Роу-Билдинг», «Вулворт-Билдинг», «Фуллер-Билдинг». Лайнер шел, и встречные суда — от океанских пароходов до речных катеришек и буксирчиков давали приветственные гудки спасителю людей с «Титаника». А на фоне всего этого великолепия на маленьком острове поднималась высокая женская фигура в мешковатом балахоне и с факелом, высоко поднятым к небу — Статуя Свободы.

Когда «Карпатия» проходила мимо «Свободы», весь берег был заполнен скорбно молчащими людьми. Был вечер, бухту окутал туман. Вдоль реки дул резкий ветер. Начал накрапывать дождь, но тысячи людей, стоящих на берегу, словно не замечали этого.

Все — и встречающие, и пассажиры ждали швартовки. Однако сперва «Карпатия» подошла к причалу № 59, арендованному «Уайт стар лайн», туда, куда должен был двое суток назад пристать «Титаник». В пять минут за борт был спущены шлюпки с погибшего лайнера.

Когда шлюпки оказались у причала, «Карпатия» дала задний ход и подошла туда, где ее ждала тридцатитысячная толпа. Тысячи и тысячи людей собрались в доке и заполнили прилегающие улицы, пока «Карпатия» швартовалась. Множество полицейских с трудом удерживали толпу. Буксиры влекли «Карпатию», синевато-зеленая полоса воды, отделяющая корабль от причала, все уменьшалась. Репортеры толпились повсюду, заполнив все проходы, засев даже на крышах автомобилей. Захлопали-засверкали магниевые молнии фотовспышек множества камер. И Ростовцеву на миг показалось, что там, в этой толпе, есть и Элизабет — сосредоточенная и возбужденная в предвкушении сенсационного репортажа.

После того спустили трап люди начали сходить на берег. Но это были не спасенные, которых с таким нетерпением все ждали, а пассажиры «Карпатии». Они как-то торопливо, словно ощущая себя чужими в совершающемся действе, покинули пристань. И вот на трапе появилась бледная молчаливая Мадлен Астор. Голова у нее была непокрыта, она растерянно остановилась при виде тысяч лиц, обращенных к ней. Замерла, постояв, инстинктивно в защитном жесте положив руку на чуть округлившийся живот…

А затем медленно спустилась на причал и села в большой черный лимузин, подогнанный прямо к кораблю.

За миссис Астор последовали и другие пассажиры первого класса. Одни садились в автомобили, реже — в наемные экипажи, и почти никто не снизошел до репортеров, а может, им было неприятно внимание любопытствующей толпы.

Затем «Карпатию» покинули пассажиры второго класса и с ними и Юрий, ведя под руку Елену, ныне Нору Густафсон. Таксомотор доставил их сюда, в «Асторию» — спасенных поселили в лучших отелях Нью-Йорка. (Само собой, не всех, а лишь из первых двух классов.) А за ними сошел уцелевший третий класс. Как потом узнал Юрий из газет, лично министр проинструктировал Иммиграционное бюро, чтобы оно отказалось от обычных сложностей. (Так что может и тем китайцам повезет оказаться в благословенной Америке, раз уж повезло выжить на «Титанике».)

Юрию, впрочем, было мало дела до этого. Заняв номер, куда его провел услужливый портье, он проводил Елену, которой достались апартаменты заметно скромнее (чтобы поселить мужчину и женщину, не имеющих документа о законном браке в одном номере, такого, само собой, в приличной гостинице быть не могло), рухнул на койку и проспал почти шестнадцать часов, пока его не разбудил лакей, сопровождающий врача и Елену. Американский эскулап со смешной фамилией Дулитл деловито его осмотрел, наложил гипс, и с истинно американским оптимизмом сообщил, что имеет место не особо сильное сотрясение мозга и закрытый перелом предплечья, прописав покой и отсутствие физических нагрузок.

— Через три-четыре недели гипс можно будет снять, и вы будете почти здоровы, мистер Джордж, — сообщил он, с улыбкой приняв шесть долларов у Елены.

А на третий день Ростовцев очнулся глубокой ночью и вышел из гостиницы со странным ощущением. Он жив и здоров, он ходит и говорит, дышит и видит окружающий мир, а не лежит мертвый во мраке на илистом дне.

Юрий стоял посреди улицы один, совершенно один, и хотя вокруг были сотни и тысячи людей, он внезапно ощутил такое страшное одиночество, какого не знал никогда. Он стоял на оживленной улице, а вокруг, несмотря на поздний час, были люди. Их было много, они веселились, пели, радовались чему-то.

Ярко освещенная тысячесвечовыми электрическими фонарями улица была запружена — повозки, авто, грохочущие трамваи, плюющиеся искрами вольтовых дуг. И повсюду вспыхивали сполохи огня: красного, янтарного, зеленого, синего — всяческая реклама. Дорогие бродвейские заведения наполнялись посетителями, утомленными нервным биржевым днем. Стеклянные вращающиеся двери едва успевали пропускать чисто выбритых джентльменов с роскошно одетыми спутницами, чьи платья стоили столько, что иному семейству хватило бы на несколько лет безбедной жизни.

И невольно, сам не замечая, он начал с интересом наблюдать за жизнью Бродвея. Зарево со всех сторон било в глаза, шум и голоса толпы заглушали грохот эстакадных поездов и сабвеев, из кафе и ресторанов, слышалась громкая музыка. Жизнь продолжалась. Всех их, а значит и его, Юрия Викторовича Ростовцева, тридцати трех лет…

* * *

В дверь кто-то тихо постучал. Юрий нервно вздрогнул, будто со сна, отходя от воспоминаний, и повернулся к двери.

— Войдите!

Вошла молодая красивая женщина в неброском темном платье и небольшой мягкой синей шляпке с вуалеткой….

Розовое, пышущее здоровьем лицо, четкие очертания полных губ и лучистые глаза… Елена сейчас совсем не походила на то испуганное существо, как в ночь их знакомства.

— Как прошли визиты, дорогая? — улыбнулся он.

— Без всякого толка… — покачала Елена-Нора головой. — Там, где требовалась компаньонка для пожилой леди, — процитировала она объявление, — никакая не пожилая леди, а форменная старая мегера! К тому же скупая, как ее дедушка.

— Как… э-э… кто?

— Как сам черт! — произнесла с улыбкой Елена, заставив и его рассмеяться. — На место продавщицы в магазин духов уже взяли кого-то. А там, где искали кельнершу в казино… — она вздохнула, — управляющий так на меня пялился, что все стало ясно с первой же минуты.

Его подруга и возлюбленная уже не первый день искала себе место, рассудив, что Нью-Йорк в этом смысле дает немало возможностей, и она быстро найдет работу. Пока, однако, не выходило.

— Ну вот, — продолжила она. — Так что я, не заходя в номер, решила заглянуть к тебе — вся взмокла и пропылилась, пока по этим улицам бегала. А у тебя весьма роскошная ванная!

И скрылась за дверью уборной.

А Юрий все думал, что ему нужно сказать, что ей не надо искать работу в этом исполинском чужом городе. Что, да пусть даже завтра! им нужно поехать в Вашингтон в русское посольство, тоже получить русский паспорт и сразу обвенчаться в тамошней церкви, заверив метрическую запись у посла. И в Санкт-Петербург она вернется его женой… И… и все будет хорошо! Думал и никак не мог подобрать слова, чтобы звучали убедительно. А когда из дверей ванной с лукавой улыбкой вышла Елена, завернувшаяся, как в бурнус, в махровую простыню, он не стал ничего говорить, а пошел следом за ней в спальню…

В себя они пришли только через час, и первым делом разлили купленное еще вчера вино по бокалам. Он смотрел на Елену влюбленным, чуточку смущенным взглядом. И не думал о разговоре, который должен между ним произойти, и о том, что должен ей сказать.

— Выпьем за то, чтобы нам благополучно закончить дела… — шутливо сказала она, принимая бокал.

Ростовцев обнял спутницу. Она прикрыла глаза, сладко поежилась в его объятиях и подставила губы для поцелуя.

— Удивительная вещь жизнь, — заговорила снова, не спуская с него блестящего взгляда. — Вот, казалось бы, ни логики, ни смысла, игра в кости… Мы не должны были вообще встретиться. А наш корабль не должен был погибнуть…

— Да, с этой льдиной как будто сам дьявол все это устроил! — вздохнул он.

— Брось, Юрий! Или это демоны и духи гнали «Титаник» в ночь через ледяные поля во мраке?

— Может быть! — бросил Ростовцев, вспомнив вдруг последние слова безумного мага.

Елена помолчала, а затем вдруг спросила:

— Скажи, всё-таки… я тебя сильно подвела с этими бумагами?

Юрий лишь вздохнул.

Вечером следующего после спасения дня он, окончательно придя в себя, потребовал чтобы Елена принесла документы Нольде. Увы! Его ждало горчайшее разочарование! Сверток с папкой, как видно, лежал на дне шлюпки, в воде, да еще на него, судя по следам, не раз наступали пассажиры.

Бумаги превратились в слипшийся ком, чернила расплылись — даже сам Шампольон не взялся бы за то, чтобы прочесть их. Лишь на несколько верхних страницах можно было что-то разобрать. А карта напоминала мазню сильно нетрезвого художника… Может оно и к лучшему? Если подумать, за это «наследство» сумасшедшего барона еще весьма возможно пришлось бы потягаться с бывшими товарищами по партии, с Охранным отделением и еще Бог весть с кем. Стать миллионером, конечно, соблазнительно. Но риск… А сейчас, когда он встретил Елену, особенно хочется жить долго и счастливо, не имея злых и сильных врагов за спиной.

— А кто хоть тебя за ними послал, можно узнать? — спросила Елена немного погодя. — Или это какой-то секрет?

«Судьба!», — хотел он сказать, но лишь многозначительно покачал головой, мол, лучше об этом не говорить попусту.

— Ладно, не думай об этом, дорогой. Давай выпьем еще?

— Давай, — кивнул он, чувствуя губы Елены на своей щеке.

Через два часа, когда, сполна насладившись близостью с нею, Юрий уснул, она встала с кровати, прислушалась к его ровному дыханию, быстро оделась и на цыпочках пошла к двери. Отперев ее, оглянулась на безмятежно спавшего Ростовцева, грустно улыбнулась и, послав ему воздушный поцелуй, бесшумно выскользнула из номера…

* * *

Не заходя к себе в номер, Елена спустилась на первый этаж. Чернокожий швейцар в красной с золотыми галунами ливрее поклонился, когда она прошла мимо, спускаясь по мраморным ступеням. Когда за ее спиной закрылись двери «Астории», улица на миг ошеломила молодую женщину, чуть пригасив щемящее чувство утраты. Она пересекла площадь Таймс-сквер со сверкающими вывесками Бродвея, уличными артистами и переполненными барами, и правда похожую на «перекресток мира». Людской поток, вынес её на платформу элевейтора[32].

Уже через минуту она втиснулась в вагон и, опустившись на скамью, вновь погрузилась в невеселые мысли. Смотрела в окно, где мимо проплывали кварталы за кварталами, замечая, как менялось лицо Нью-Йорка. Мимо пролетали серые пригороды, и время от времени можно было разглядеть убогую жизнь трущоб. Развешанное на просушку тряпье, оборванцы в лохмотьях, полуголые женщины, бесстыдно расположившиеся в окнах и дверных проемах. Изнанка города. Изнанка цивилизации, как нечищеный нужник на задах роскошного дворца. Чтобы скоротать время в дороге, она развернула купленную накануне газету.

И между сообщением, что в Лондоне дамы являются на балы с маленькими изящными электрическими вентиляторами вместо вееров и заметкой об обострении обстановки в Мексике, она прочла сообщение:

«Комиссия, расследующая обстоятельства гибели „Титаника“, установила, что пароход „Калифорния“ был единственным судном, которое находилось в районе катастрофы и имело возможность прийти на помощь терпящим бедствие, так как лайнер находился в пределах прямой видимости. Комиссия признала Стенли Лорда, капитана парохода „Калифорния“, одним из виновников гибели более чем полутора тысяч человек, находившихся на борту „Титаника“. Как единодушно считают все обозреватели, подобное обвинение в умышленном неоказании помощи людям, терпящим бедствие на море, ложится пятном на репутации и однозначно ставит крест на карьере моряка, тем более капитана корабля…»

Елена пожала плечами. Жалости к этому человеку у нее не было ни на грош. Кто бы ее пожалел!

Сбоку от заметки была реклама. «Похоронное бюро Лейстрейда и Шеклтона. Все услуги по погребению в Нью-Йорке, Бруклине и окрестностях. Доставка покойников. Бальзамировка и заморозка. Гробы по самым умеренным ценам».

Ухмыльнувшись, она смяла газету и по здешнему обычаю кинула ее на пол вагона. Какое ей дело до гробов и до того, что будет с трусливым глупым капитаном? Сглотнула ком в горле. Что скажет Юрий, прочтя ее короткую записку: «Прости. Так будет лучше»? Да ведь уже всё равно…

Если бы только она могла остаться… Быть может, она бы и смогла быть счастлива с Юрием… какое-то время, пока бы ее прошлое не напомнило бы о себе. Но вот сделать его счастливым точно бы не сумела.

«Да, дорогая, себя обмануть трудно. Ничего не попишешь, любовь, к сожалению, штука капризная».

Елена откинулась на спинку скамьи и вдруг ощутила ужасную, просто-таки волчью тоску, воистину хоть вой!

Она сжала руки и еле слышно прошептала:

— Ну, почему, Господи-и?!

Из глаз выкатились две горячие капли, и грудь судорожно колыхнулась…

* * *

Королевство Норвегия. Тромсё. Борт промыслового судна «Самсон».

— Тюленьи шкуры! Гребанные тюленьи шкуры! — механик Бьёрнсон ударил кулаком по замызганному столу.

— Оставь, Олаф, — положил ему руку на плечо боцман Руал. — Все равно уже ничего не исправишь, должно быть, Господь Бог так судил…

— Ах, если бы на нашем «Самсоне» было радио! — воскликнул штурман. — Мы бы приняли сигналы с лайнера… А… они погибали совсем рядом с нами. Погибали люди, а мы уходили от них полным ходом! У нас были и шлюпки, и катера! И море было, как летний пруд, тихое, спокойное… Мы могли бы спасти их всех! Всех! — взвыл он. — Там погибала тысяча с лишним душ, а мы спасали вонючие шкуры!

— Но ведь ракеты-то были белые, а не красные… — в третий или пятый раз возразил старшина охотников. — Кто же мог знать?

— Да это ясно, оно, конечно, так… — закивали матросы.

А Несс нет-нет, да и ловил обращенные на него угрюмые взгляды исподлобья. Команда имела причины для недовольства.

Если бы тогда — в ту апрельскую ночь — он отдал другой приказ, то каждый из них был бы сейчас героем да еще и богачом — и пассажиры-миллионеры, и судовладельцы со страховщиками наверняка не поскупились бы на награды спасителям. Их бы, наверное, принимали в Христиании, и сам король Хокон вручил бы им ордена. Газеты прославили бы их на весь мир. А сейчас… Сейчас им грозит позор и жалкая жизнь всеми презираемых отщепенцев.

Двадцать пятого апреля «Самсон» бросил якорь в Рейкьявике и соотечественников решил посетить норвежский консул с новостями. И вот из разговора с ним капитан и узнал о гибели лайнера.

И вот во время этого разговора ему в голову вдруг пришла жуткая в своей ясности мысль, будто ударили по голове: не «Самсон» ли был тогда у места катастрофы? И капитан Наэсс, холодея, спросил у консула, нет ли у того газеты с подробностями крушения? У консула такая нашлась, он отдал ее капитану, разумеется, ничего не заподозрив. Едва консул покинул борт, он тут же бросился в каюту и, просмотрев газеты и свои записи, понял, что погибающие люди видели не «Калифорнию», а их. Значит, те ракеты не были ни фейерверком, ни сигналами морского патруля. Их звали на помощь. Именно их. И, стало быть, он повинен в самом тяжком преступлении для моряка — в неоказании помощи погибающим в море.

Затем было бдение в рубке над судовым журналом. Проверка и перепроверка расчетов. И страшный в своей правоте вывод опытного морского волка: судном, которое видели с «Титаника», был их «Самсон». Мучительные сомнения, сказать ли команде… И разговор сегодняшним утром…

— Вот что, парни, — изрек Несс, поднимаясь, и голоса умолкли — как-никак говорил капитан. — Вот что я вам скажу. Что говорить, мы совершили великий грех и оттого, что мы не ведали, что творили, мало что меняется. Но… теперь всем нам остается только одно — молчать! Если… узнают правду, мы станем хуже прокажённых, от нас все станут шарахаться, нас вышибут с флота, никто не захочет служить с нами на одном судне, никто не подаст ни руки, ни корки хлеба. Мы, может статься, и не заслужили снисхождения. Но у нас есть дети, родители. У тебя, Бьёрнсон, невеста. А ты, Нурдаль, — бросил он охотнику, — ты ведь выдаешь замуж младшую сестру? Кто захочет родниться с трусом и убийцей? Не ради нас, но ради наших близких и наших семей это должно остаться тайной. Скажу так, если бы я был действительно виновен, то сам бы пошел к первому попавшемуся судье и принял свою участь, какой бы она не была. Однако страшно быть наказанным лишь за то, что ошибся…

— Значит, мы должны теперь будем лгать всю жизнь? — выкрикнул кто-то.

— Нет, дружище, — печально ответил Несс. — Мы не будем лгать… Мы просто будем молчать… Я не беру с вас никаких клятв, но давайте просто будем молчать…

Все случилось именно так, как и хотел капитан Наэсс.

Команда «Самсона» молчала. Молчал и он, хотя знал, как страдает и мучается другой капитан, Стенли Лорд, тщетно стараясь отвести возведенные против него обвинения. Он знал, что несчастный капитан «Калифорнийца» живет, всеми презираемый и отвергнутый, опозоренный и ошельмованный, изгнанный с флота и всю свою долгую жизнь отчаянно пытающийся доказать, что не виноват в гибели людей, и все-таки молчал.

Всего лишь несколькими словами Хендрик Нэсс мог бы спасти честь капитана Лорда. Но страх перед осуждением и презрением земляков, всех моряков и всего морского братства запирал его рот надежнее любых клятв и крепче любого замка.

Один за другим уходили из жизни его товарищи — умирали в своих постелях, гибли в холодных водах, погибали в войнах, унося по крупицам жуткий секрет невольных преступников. И оставшись по капризу судьбы последним из команды «Самсона», он тоже молчал, дожив до времени полетов в космос и телешоу.

И лишь за считанные недели до смерти он рассказал о случившемся на одном из таких шоу, раскрыв миру последнюю тайну «Титаника»…

* * *

Однако, все же не последнюю…

Эпилог

Два с небольшим месяца спустя. Лондон.

Утро было теплым, обещая столь же теплый день. В Лондон пришло лето, душное и жаркое лондонское лето. На деревьях и кустах парков и скверов густо зеленела молодая листва. Весело чирикали воробьи еле слышные в уличном гаме.

— Приехали, — бросил кэбмэн и указал на основательное кирпичное здание с большими эркерами и брандмауэрами. — Отель «Бристоль».

Пассажир — немолодой уже упитанный джентльмен в легком летнем пальто уже выходящего из моды фасона, и черном котелке, расплатился с извозчиком, неспешно спустился на брусчатку, аккуратно придерживая небольшой потертый саквояж свиной кожи — фасон, какой предпочитали английские доктора, и двинулся ко входу в отель. Ничем не примечательный отель. Старые стены из красного кирпича, свинцовые водосточные трубы, еле уловимый налет упадка.

Швейцар предупредительно распахнул перед гостем солидную дубовую дверь, а выскочивший было на улицу парнишка в нарядной ливрее огорченно вернулся, обнаружив, что взять багаж и заработать чаевые не получится.

В вестибюле мистер Митчелл, а это был именно он, огляделся. Пальмы в кадках, потемневшие дубовые панели… Тут все напоминало о былом.

Знавшее лучшее времена, однако все еще солидное заведение для солидных господ, не обремененных излишком денег, но знающих себе цену и не экономящих на спичках. Сам Митчелл бы выбрал такой, если бы дела не требовали роскошных апартаментов, вроде «Астории» или «Эксельсиора»

Хороший выбор с точки зрения сохранения тайны.

Он ощутил, как вспотели ладони.

Однако же удача и в самом деле благоприятствовала их делу.

Они уже сочли, что северное золото навсегда утрачено для Ложи.

Но полученное вчера вечером письмо, принесенное мальчишкой-рассыльным одной из бесчисленных лондонских доставочных контор, говорило об обратном.

Митчелл невольно потрогал в кармане конверт с крупно написанным адресом.

На листке с монограммой отеля всего два предложения: «Бумаги Н. у меня. Плата оговоренная. Номер 602. Пантера». К письму была приложена безделушка — мельхиоровый кулончик-паучок на цепочке.

Он решительно направился к стойке, за которой торчал молодой портье с набриолиненными по моде волосами.

— Я к постояльцу из шестьсот второго номера… — бросил банкир. — Мне назначено.

И присовокупил шестипенсовик.

— Меня предупреждали. Проходите, сэр… — бросил портье с равнодушной вежливостью.

Лифт в гостинице все же имелся. Лифтером при нем был не мальчишка, как обычно, а уже пожилой краснолицый сгорбленный мужчина, возможно, служивший лифтером с момента основания заведения.

Поднимаясь в скрипучей кабине, банкир прикинул, а интересно, за кого его мог принять портье?

За джентльмена, встречающегося с актрисой или кокоткой втайне от света? За темного дельца явившегося сюда обговаривать очередное мошенничество? За акушера-абортмахера, приехавшего «помочь» некстати забеременевшей мисс? Или за другого врача, из тех, что без рецепта из-под полы приторговывают ампулами с морфием, все больше вытесняющим старую добрую трубку с опием? Хотя может быть, вообще ни о чем таком не подумал. Приехал человек, значит надо ему…

Кабина старого поскрипывающего лифта была украшена вышедшей из моды резьбой, на полу лежал потертый, хотя чистый коврик — признаки не очень хорошо идущих дел.

Вскоре кабина вздрогнула и остановилась, лифтер распахнул дверь, и мистер Митчелл вышел в длинный коридор, освещенный газовыми рожками.

Вот и искомый номер, и дверь приоткрыта. Коротко постучав, он вошел.

И пройдя внутрь, замер в недоумении. В нем было пусто…

Номер как номер — стены оклеены обоями с позолоченными узорами, гравюры, резной буфет и шкафы традиционной викторианской монументальности.

И ни следа постояльца или постояльцев, разве что небольшой чемоданчик у входа.

Банкир огляделся еще раз, зачем-то уставившись на окно. Ну не мог же он улететь?

— Здравствуйте, мистер Митчелл — услышал он за спиной негромкий женский голос…

Он обернулся, вдруг с глубочайшим удивлением поняв, кто эта женщина.

«Неужели?!! Быть не может!»

Перед ним стояла скромная миловидная англичанка — учительница, стенографистка или жена клерка средней руки…

Длинное неброское платье темно-серого цвета, строгая шляпка, перчатки по локоть, башмаки без каблуков.

— Простите, э-э-э леди… я говорю с э-э… Пантерой?

— Да, конечно, — последовал короткий ответ.

— Вы хотите сказать… вы… — банкир был совершенно сбит с толку, чего надо сказать с ним давненько не случалось. — Право же я не ожидал, что увижу…

— И кого же вы ожидали увидеть? — насмешливо прозвучало в ответ. — Громилу семи футов роста с парой револьверов на поясе и голосом как труба иерихонская? Ну, мистер, мы ж не на Диком Западе! Опять же, насколько я знаю, подобного рода специалисты были привлечены еще в Петербурге и самым позорным образом провалились.

— Да-да, разумеется! — закивал банкир.

— Как ваши дела, мистер Пол? — милая улыбка и легкий тон собеседницы, однако, не могли заставить его забыть то, что он уже слышал о делах Пантеры. Которая оказывается — женщина, к тому же молодая!

— Э… великолепно, — так же улыбнувшись, ответил банкир. — А как вы, мисс? Впрочем, вижу, вы живы и здоровы, а это главное. Признаться, Ложа уже не рассчитывала, что мы увидим вас живой, а тем более — успешно завершившей дело.

— Тем не менее, это так, — она усмехнулась. — Куска грязного льда оказалось слишком мало, чтобы меня убить. Хотя должна сказать, дело оказалось сложным во всех смыслах. Мне едва не помешали.

— Кто, позвольте спросить? — напрягся банкир.

Если в игре кто-то еще…

— Так… парочка сумасшедших спиритуалистов, которым зачем-то понадобилась одна вещица покойного барона.

— Спиритуалистов? — мистер Митчелл обескуражено покачал головой.

— Именно так. Сам барон, кстати, тоже несколько подвинулся умом на этом деле. Впрочем, так или иначе, все завершилось вполне удачно.

Банкир лишь кивнул. Потом зачем-то спросил.

— Вы должно быть сильно испугались, леди… когда «Титаник» начал тонуть.

— Вам самому приходилось когда-нибудь переживать кораблекрушение на море, мистер? — сухо и недобро бросила молодая женщина. — Знаете, как это, когда под вами проседает и кренится палуба? А когда иллюминаторы светятся из-под воды? А оркестр знай наяривает псалмы…

— Нет, — он нервно поежился. — Если можно без подробностей…

«А ты вижу трус, господин хороший!» — брезгливо подумала Елена.

— Так я могу увидеть… бумаги? — осведомился мистер Пол.

— Вначале я бы хотела увидеть мой гонорар, — взор дамы вновь на миг приобрел холодный, как вода Северного моря, оттенок. И он почти явственно различил, как за наружностью мирной молодой женщины проступил совсем иной облик. Перед ним была особа, опасная, как наточенная бритва. Или как дикая хищная кошка, в честь которой взяла себе прозвище.

— Разумеется. И, простите, даже не знаю, как к вам обращаться…

— Что за вопрос? Зовите меня Пантерой… — бросила та. — Тем более что мое настоящее имя вам ничего не скажет, да и, правду говоря, знать его вам не нужно.

Кивнув, банкир деловито раскрыл докторский саквояж, и извлек оттуда несколько пачек денег.

Она, прищурившись, наблюдала за ним. Грамотный прием, если подумать — лондонские гопники, приучившиеся ловко вырывать из рук растяп саквояжи и сумочки, вряд ли польстятся на ланцеты и марлю.

— Вот, — закончив, произнес он. — Как вы и хотели: четыре тысячи фунтов стерлингов обычными купюрами по пять фунтов и тысяча мелкими бумажками, бывшими в употреблении.

— Тысяча? — брови ее поднялись. — Говорилось, помниться, о пятистах…

— Да, мисс… Пантера… Ложа сочла справедливым компенсировать вам перенесенные… неприятности.

— Неприятности… — процедила Елена. — Отрадно, конечно… Благодарю…

И вдруг рассмеялась громким сардоническим смехом — как ведьма из спектакля третьеразрядного театрика.

Он с некоторым удивлением уставился на нее.

— Знаете, мистер Митчелл, я сейчас подумала, что этот бородатый немецкий еврей Карл Маркс все-таки абсолютно прав. Любое богатство стоит на костях и слезах ограбленных и замученных. Биржа, банки, капитал — все держится на том, что у маленького человека отбирают его труд. Так же, как у рабов Рима и Египта…

Эти бумаги стоят, по самой скромной мерке, не в сто даже, как бы не в тысячу раз больше, чем я получила. А уж те бедолаги, которым доведется это золото добывать в снегах и дикой тайге, им вообще достанутся гроши. А вздумают требовать прибавки, их чего доброго расстреляют, как пару месяцев назад расстреляли рабочих недалеко как раз от интересующих вас краев. «Лена Голдфилдс», не ваша фирма случайно? А как подумаешь, сколько людей умрет, надорвавшись, добывая это золото…

Пол исподлобья внимательно посмотрел на собеседницу, соображая, иронизирует ли она или говорит всерьез. И не найдя ответа, лишь печально развел руками:

— Мадам, я и сам всего лишь наемный управляющий при чужих деньгах!

— Да, конечно…

Молодая женщина взяла несколько купюр, пошуршав, посмотрела на свет.

— Настоящие, — хмыкнула она. — Без подделки. Что ж, как говорили флибустьеры на Тортуге: «Нет добычи, нет платы…»

Затем вышла в уборную и через минуту появилась с не очень толстой папкой.

— Вот, — хлопнула она ее на стол рядом с деньгами.

Гость распустил тесемки и принялся перебирать заполненные от руки и машинописными строками листы. Кроки маршрутов, графики, схемы с пояснениями.

Развернул карту, начертанную уверенной рукой русского офицера, с разбросанными там и сям заштрихованными овалами россыпей и золотоносных районов.

И не сдержал восхищенного вздоха.

— Мисс, от имени Ложи выражаю вам глубочайшую признательность!

Она благосклонно кивнула.

— Тут, возможно, кое-чего не хватает. Как вы сами сказали, форс-мажор. Но карта, и это главное, на месте.

Говорить о том, что карта была в двух экземплярах, и о кое — чем еще она, разумеется, и не подумала. Незачем ставить Юрия под удар, эти люди не любят свидетелей, как она не раз убеждалась. И уж тем более не собиралась она ему рассказывать как на «Карпатии» среди плача и стонов чудом спасшихся, она торопливо собирала всякие бумаги, перемешивая их с выдернутыми из бювара барона, и мочила их под струей воды в уборной, изготовляя поддельные документы…

Гостья сгребла деньги со стола, совершенно без стеснения задрала платье и принялась укладывать купюры в широкий кожаный пояс, вроде тех, какие в дни его молодости любили носить охотники и моряки. Глядя на ее обтянутые шелковыми узкими панталонами стройные крепкие ноги и соблазнительные изгибы женской фигуры, мистер Митчелл вдруг ощутил в чреслах уже изрядно забытое томление. Глаза его невольно скользнули к широкой кровати под пологом. Сейчас в его портмоне сотня с лишним фунтов, предназначенных на оплату годового взноса в три клуба, в которых он состоял. Что если предложить их этой дамочке за мелкую услугу? Банкир какую-то секунду колебался, но вспомнил льдистый презрительный взгляд Пантеры и чутьем мальчишки из грязных трущоб Глазго, поднявшегося почти в высший свет, понял — не стоит. Рискованно…

Между тем та, закончив дело, одернула платье и положила несколько бумажек в ридикюль.

— Итак, дело закончено. Каждый получил свое… На этом я вас покину…

— Как мы сможем вас найти, если вдруг это потребуется? — осведомился несколько растерянно мистер Пол.

— Как обычно… Следует подать объявление в четыре газеты: «Фигаро», «Дер Тагерблат», «Дейли телеграф» и «Винер цайтунг» о «покупке русской меховой шубы боярского фасона», — Елена чуть улыбнулась. — Хотя в ближайшие месяца три-четыре лучше подавать в одну, «Фигаро». Я намерена оправиться в Париж и на Ривьеру чтобы хорошо отдохнуть. Ах, Ницца! — мечтательно вздохнула она. — Всего наилучшего, сэр!

И подхватив чемоданчик, покинула номер.

А мистер Пол остался. Мелькнула и пропала мысль, может, все же следовало рискнуть сотней фунтов?

* * *

Она поймала кеб у гостиницы. Нарочно пропустила два пустых экипажа и остановила третий в самую последнюю секунду, когда он уже проехал мимо. В ее профессии всегда лучше быть уверенной, что извозчика выбрал ты сам, а не кто-то другой за тебя.

Ложа — организация серьезная, она лучше кого-либо знала это. И в ее паутине легко запутаться, что чужому, что своему.

Уселась поудобнее, и в окошечко сверху заглянул кучер:

— Куда везти, леди? — осведомился он с ирландским акцентом.

— На вокзал Ватерлоо…

Извозчик покатил по улицам, подпрыгивая на булыжниках и разбрызгивая гуттаперчевыми шинами грязь и помои, коих на улицах Лондона хватало.

Они ехали мимо пабов и магазинов, уличных разносчиков с лотками. Мимо людей — от денди в дорогих костюмах до рабочих в обтрепанных пиджаках и рваных ботинках. Бегали стайками босоногие оборванные дети, роясь в грудах отбросов в поисках съестного. Все как всегда.

Выйдя у вокзала, она, однако, не направилась к кассам или сразу на платформы, а нырнула в метрополитен, чтобы через десять минут выйти у другого вокзала — Кингс-Кросс. Но и там она не стала покупать билеты, а вошла в ближайший отельчик — один из многих, где останавливаются путники, пересаживающиеся с поезда на поезд. Вскоре из его дверей вышел молодой человек в мешковатом пальто и широкополой шляпе, что любили носить за океаном.

Он направился к ближайшему отделению банка и, предъявив канадский паспорт на имя Джеймса Филипса двадцати трех с небольшим лет, уроженца Саскачевана, сделал несколько вкладов на предъявителя. При этом житель доминиона не привлек ничьего внимания, за вычетом старшего клерка, молодящегося типа лет пятидесяти с крашеными волосами и мягкими манерами, и закончив все формальности, покинул банк. Еще через час в купе поезда Лондон-Ливерпуль ехала молодая дама во вдовьем одеянии, чье лицо скрывала густая вуаль, а фигуру — легкая накидка.

Устроившись на плюшевом диване, Елена размышляла о сделанном выборе.

В её ремесле, как и в любой азартной игре, главное — вовремя остановиться и выйти из игры. В истории с чертовыми бумагами чертова барона она едва не рассталась с жизнью, да еще и прикоснулась к уже по-настоящему опасным тайнам. Это притом, что и без того знает о делах Ложи слишком много.

А значит, довольно скоро ее хозяева решат, что ей пора исчезнуть. Как исчезали другие причастные тайнам сильных мира сего, так что не могли отыскать концов ни лучшие сыщики полицейских департаментов, ни конторы вроде Пинкертона.

И единственный выход — исчезнуть самой. Убраться как можно дальше от Ложи.

Поезд прибыл в Ливерпуль вечером, и прямо с вокзала, воспользовавшись услугами таксомотора, она отправилась в порт.

«Лузитания», лайнер британской пароходной компании «Кунард Лайн», стоял у пирса.

Дым корабельных труб и туман с реки создавали размытую пелену, в которой при свете Луны огромный лайнер казался еще больше, напоминая не дело рук человеческих, а скорее вздымающийся посреди реки утес, как в песне о знаменитом разбойнике на ее уже начавшей забываться родине.

На фоне черного корпуса корабля белыми росчерками пролетали чайки. На капитанском мостике, на высоте семиэтажного дома суетились маленькие фигурки вахтенных.

Как уже знала Елена, следуя обычаю давать кораблям имена древних земель, «Кунард» выбрал название корабля в честь римской провинции на Иберийском полуострове, что на территории современной Португалии. «Обитатели были воинственны, и римляне покорили их с великими усилиями, — говорилось в розданной пассажирам памятке. — Жили они главным образом разбоем, были грубы и неотесанны».

Впрочем, это мелочи, хоть горшком назовите, как опять же говорят в России.

Важнее то, что корабль ходит на трансатлантических линиях уже пять лет. Команда, надо думать, слаженная и опытная. Сейчас после «Титаника» все будут дуть на воду. Она видела, как несмотря на поздний час, матросы спешно навешивали на борт новые шлюпки. В этом отношении у «Кунарда» была прекрасная репутация: ни один из ее кораблей не погиб при столкновении с айсбергами или другими кораблями, в шторм, от пожара или какого-либо бедствия, размышляла Елена, устраиваясь в каюте второго класса, где пока что не было других соседей. Через восемь дней «Лузитания» бросит якорь в Бостоне.

А за океаном не будет ни неудачницы из семьи обрусевших остзейских немцев, ни безжалостной авантюристки, о которой даже короли преступного мира не знали ничего кроме ее прозвища, ни прислужницы могущественной Ложи. Будет лишь молодая вдова моряка с не вызывающими сомнения документами родившейся в Североамериканских Штатах гражданки. Мирная хозяйка провинциального бара или кофейни, а, может, магазинчика или гостиницы. Денег у нее хватит надолго, даже если просто их тратить, с умом, само собой.

Она мысленно нарисовала себе свой будущий домик: небольшой, но уютный, с вьющимся из трубы дымом и розовым занавесками на окнах. Сад, клумба с цветами и сын или дочка весело, бегающий по дорожкам сада.

Елена улыбнулась, прислушиваясь к себе…

Их обречённая горькая любовь все же не обошлась без последствий, и это был воистину подарок судьбы. Может быть, будет когда-нибудь у нее и муж, а у сына ее спасителя — братики и сестрички. А пока…

Так или иначе, «Лузитания» отплывала из Ливерпуля завтрашним утром.

* * *

Чуть раньше, вечером того же дня, в Лондоне, в некоем особняке в Кэмдене происходил разговор такого рода, что за пару фраз из него многие власть имущие, не задумываясь, отдали бы правую руку.

Мистера Митчелла с полчаса подержали в приемной с паркетом красного дерева, настоящими персидскими коврами поверх него и картинами старых мастеров в роскошных рамах на стенах между монументальными книжными шкафами.

И вот дворецкий указал на дверь кабинета, по обе стороны которой в нишах застыли два мраморных ангела.

— Экселенц приглашает вас!

За дверью его встретила тишина.

Хозяин кабинета сидел за письменным столом и читал массивный гроссбух с таким заинтересованным видом, будто это авантюрный роман. Элегантно одетый мужчина в возрасте, чьи волосы заметно тронул снег (воистину театральные «благородные седины»). В целом же — самый обычный пожилой джентльмен из высшего общества.

Он поднял глаза, пристально взглянул на посетителя и указал на массивное кожаное кресло, отложив конторскую книгу.

— Я рад вас видеть в добром здравии, Пол!

— Взаимно, сэр Джеймс! — позволил себе Митчелл назвать главу Ложи по имени.

— Итак?..

— Бумаги барона доставлены. Ваша… ваш человек не подвел.

Банкир выложил папку на стол.

— Разве могло быть иначе? — Экселенц, как обычно титуловали главу Ложи (пошловатое и приевшееся «Мастер» давно уже не употреблялось), усмехнулся в пожелтевшие от частого употребления табака усы.

Пододвинув папку, внимательно рассматривал содержимое минуты две или три. С особым удовольствием изучил карту.

— Прекрасно! — вынес он вердикт. — Все, что нужно!

— Не будет ли с моей стороны нескромным спросить, откуда взялась эта необычная дама? — чуть кивнул головой Митчелл.

— В этом как раз особого секрета нет… Она родом из России. Года три с небольшим назад я случайно встретил ее в Карлсбаде. Она была подручной карточного мошенника средней руки и умела мастерски играть различные роли, при этом, к слову, великолепно перевоплощаясь и в мужское обличье. Я рассудил, что такая ловкая и пронырливая особа будет нам полезна, и предложил ей работать на Ложу. Первый ее гонорар за кражу одного важного письма у французского консула составил сорок фунтов. Сейчас же, как вы сами знаете, ее жалование приближается к вашему. Но поверьте, она стоит каждого шиллинга потраченных на нее денег!

— Да, — согласился мистер Пол, — она стоит своих денег, хотя и дорого обходится…

Глава Ложи опустил глаза к бумагам, тронул тонким аристократическим пальцем листы.

— Это пример того, что не надо пренебрегать случайностями. Я даже не знаю, как бы мы выкрутились без нее с этим бароном, не привлекая ненужного внимания.

— Вы предусмотрительны, сэр… — не удержался от лести банкир.

— Предусмотрительность — это главное в нашем деле, дружище Пол!

— Вы как всегда правы.

— Должен вам сказать, Пол, что мисс Пантера могла бы стать великой актрисой с мировой славой… — вдруг улыбнулся хозяин кабинета. — Мне довелось лицезреть игру молодой Сары Бернар; вы, конечно, по возрасту ее не могли видеть…

(Митчелл деликатно кивнул, не уточняя, однако, что не мог видеть игру знаменитой актрисы в ее лучшие годы по совсем иной причине, ибо то время, вел жизнь юного обитателя сомнительных кварталов Ливерпуля и Манчестера и занимался столь же сомнительными делами, а всяким там спектаклям предпочитал кабачки и веселые дома).

— И хочу сказать, мисс Пантера играет лучше… — в голосе главы Ложи промелькнул некий восхищенный оттенок — так владелец конного завода говорит о лучшей своей призовой лошади. — Правда, все портит то что, она бы не смогла повиноваться режиссеру, характер у нее не тот. Но в том, что касается импровизации, ей нет равных!

— Вы упомянули о предусмотрительности… — произнес банкир не без колебаний. — Сэр, возможно, я превышаю свои полномочия, но уж больно высоки ставки. И чем меньше знающих суть дела… Не будет ли разумным принять меры в отношении…

— Нет! — качнул Экселенс головой, не дослушав. — Мисс Пантера слишком ценный инструмент. Кроме того, возможно, в этом деле еще придется прибираться. В Петербурге и не только есть люди, которые кое-что знают, хотя, слава Богу, всей информации уже нет ни у кого. Может статься, когда-либо позже…

— Когда прикажете готовить экспедицию? — чуть погодя осведомился банкир. — Или же следует дождаться урегулирования вопросов с властями Российской империи?

— Не будем торопить события… Сейчас из-за этих апрельских неприятностей со стрельбой на северных приисках не самое лучшее время для дел в России. Через год-полтора, когда все уляжется, мы без лишнего шума снарядим в те края небольшую партию проспекторов из надежных людей. Вы, думаю, найдете таких через наших друзей в «Де Бирс». И окончательно уточним ситуацию с россыпями. А я… я и мои друзья получим нужные бумаги в Петербурге, и году, примерно, в пятнадцатом, ближе к осени первое золото с Kol’im’y ляжет в наши сейфы. Я рассчитываю на вас, дружище!

— Да, Экселенц. В конце концов, мы делаем общее дело.

— Само собой… И помните, — голос сэра Джеймса вдруг стал холоден и суров, — я не приму оправданий, как не принимал их ни от кого. С проигравшими у меня абсолютно нет желания вести какие-то дела.

Лицо банкира чуть дернулось.

— Вы должны помнить об этом. Я, как видите, довольно долго живу, и видел много таких, кто высоко летали… да низко сели.

Наступило многозначительное молчание.

Мистер Пол ел глазами немолодого человека за письменным столом, который, не обращая на него никакого внимания, снова погрузился в работу.

Наконец, гость чуть склонил голову:

— Я понимаю, Экселенц…

— Я рад… А сейчас вы свободны, Пол. Отдыхайте, пока есть возможность, и набирайтесь сил, ибо наше дело требует их все без остатка…

Банкир деревянно поднялся из кресла (поясница некстати напомнила о себе), вновь поклонился и вышел.

* * *

Когда за подчиненным закрылась дверь, Экселенц отвернулся и посмотрел в открытое окно.

Вечерело. Над каменными ущельями британской столицы раскинулся купол золотых огней. Пламя газовых фонарей дрожало от теплого морского ветра. А над глухим ропотом жизни столицы мира, воистину нового Вавилона, раздавались удары колоколов почтенного Биг-Бена. Все как всегда…

Вот и еще один камень в основание его мечты, Их мечты положен. Пол неглуп, но не в силах понять, что не место жалеть о потраченных деньгах в деле, которое сулит такие прибыли…

В деле завоевания мира.

Его близкий, весьма близкий друг и единомышленник Сесил Родс говорил: «Мы, люди практичные, должны завершить то, что пытались сделать Александр и Наполеон». Он умер, но завещал им мечту, чтобы в мире отныне и вовеки пребывала лишь Британская империя. Которая будет идеалом для любого человека любой расы и веры. Кому-то же надо, в конце концов, объединить весь мир под одним господством. Не удалось это македонянам, персам, монголам, французам. Сделаем мы, британцы. И пропасть между имперскими жителями и жителями других стран и земель, между китайцем из Гонконга и китайцем из Шанхая, между испанцем с Гибралтара и испанцем из Испании будет такова же, как когда-то пропасть между римскими гражданами и варварами. Как между людьми и дикарями.

Кое-кто говорит, что вскоре империя погибнет, как погибли все прочие империи. Глупцы, ну кто найдется в этом мире, чтобы нанести Британии поражение? Кто, кроме выдуманных этим фабианским умником Уэллсом марсиан, может нанести удар величайшей державе мира?

Немцы с их культом солдатчины и войны? (Глупцы! Как будто война — это цель, а не средство). Да, немцы строят дредноуты. Но без мазута, который везут по принадлежащему Британии морю, корабли Кайзерфлота не стронутся с мест, точно так же, как без чилийской селитры, которую тоже везут по принадлежащему Британии морю, станут заводы боеприпасов, и самодовольным пруссакам придется драться дубинами.

Кто там еще? Россия? Франция? Смешно. А значит…

Сначала британский флаг будет развеваться над всей Африкой, Ближним Востоком, Средиземноморьем. Затем придет черед этих смешных опереточных республик Южной Америки, островов Тихого океана, Малайского архипелага, береговых земель Китая и Японии. Затем его поднимут над возвращенными назад, так или иначе, Североамериканскими Соединенными Штатами.

Когда Британская империя установит имперский мир на всей планете, тогда и только тогда придет черед всепланетного же парламента, который позволит осуществить лучшие чаяния человечества. Туда даже можно будет пустить какое-то количество бразильцев, итальянцев или, скажем, русских.

А во главе Британии станут они, Ложа. Уже сейчас в ней крупнейшие промышленники, финансисты, лорды и пэры, чьи связи протянулись и в банды Нью-Йорка, и к контрабандистам Марселя, и к депутатам Государственной Думы.

И золото, добытое в диких северных землях, послужит этому делу — делу создания Всемирной Империи, над которой действительно никогда не зайдет солнце.

Экселенс улыбнулся своим мыслям. Может быть, он еще доживет до этого великого будущего…

Конец.

Примечания

1

Цолкин — священный лунный год по календарю майя, длившийся 160 дней. Хааб — солнечный год, длившийся привычные нам 365–366 дней. Бактун — малый цикл календаря майя, длившийся чуть более 394 лет. Автор придерживается точки зрения, согласно которой и календарь, и основы цивилизации майя были позаимствованы ими у ольмеков, или даже вообще ольмекская культура создавалась непосредственными предками майя.

2

Кими — обозначение планеты Марс в астрономии майя.

3

Жаргонное название дореволюционной купюры в 500 рублей с портретом Петра I.

4

Начальник мастеров — титул верховного жреца в древнем Египте. Есть основания подозревать опосредованную связь с масонской степенью Великого Мастера.

5

Таршиш (финик) он же Тартесс (лат. Tartessus, исп. Tartessos) — древний город, существовавший в Южной Испании в 1-м тысячелетии до н. э. — центр богатой и своеобразной культуры невыясненного происхождения. Сведений об истории города сохранилось немного, точно неизвестно даже его месторасположение.

6

Экеуша — грек (др. египетск). Туруша-этруск. (др. египетск).

7

Ашшуры — ассирийцы (др. египетск)

8

Баб-Илу — Вавилон.

9

Зверь Себека — крокодил.

10

Икра белуги-альбиноса — высший сорт черной икры.

11

Барабас он же Бар-Аббас — в Испании и Магрибе так одно время называли Дьявола. Происходит от «Бар Абба» — «Сын (Бога) Отца». Имя его часто употреблялось чернокнижниками и проникло в фольклор, откуда и попало в сказку о Буратино (в ранних вариантах главный злодей не просто кукольник, а еще и могучий колдун).

12

Блатеркаин — скупщик краденого (дореволюционный воровской жаргон).

13

Пекинес Сунь Ятсен принадлежал семье Генри Харпера, медиа-магната, 48 лет, путешествовавшего на лайнере вместе с женой Майрой Харпер. Он стал одной из трех собак, спасшихся с «Титаника».

14

Учащийся Горного Института (ныне РГГА) в Санкт-Петербурге.

15

Мангусы — в монгольской мифологии звероподобные огромные чудовища, живущие на краю земли в труднодоступных местах, слуги бога смерти.

16

Подлинная деталь биографии Уильяма Стеда.

17

Диббук (евр.) (‏דיבוק‏‎ — дибук, (прилепившийся) — злой дух в еврейском фольклоре и Каббале.

18

Джек Гриффит — настоящее имя знаменитого писателя Джека Лондона. В годы русско-японской войны был коррепондентом ряда американских газет на театре военных действий.

19

Капитан III-го ранга во флоте императорской Японии.

20

Абасы — в якутской мифологии злые духи.

21

Калгама, (Калу Калдяма, Кагдяму) — в мифологии некоторых северных народов дух-хозяин гор — заросшие шерстью великаны с остроконечной головой. Живут племенами в отдалённых пещерах в горах. Иногда они спускаются с гор и похищают людей. Стоит отметить, что описания этого духа в мифах отчасти совпадает с описаниями «снежного человека».

22

Черт (эвенк.)

23

Вопреки общераспространенному мнению, баритсу — это не выдумка Конан-Дойла, а реальное английское боевое искусство (ныне почти забытое), разработанное в конце XIX века британским инженером Эдвардом Бартон-Райтом, долгое время жившим в Японии и взявшим за основу джиу-джитсу стиля Кодокан.

24

Здесь и далее — французская нецензурная брань.

25

Инайят Хан (1887–1927) — суфий и видный авторитет этого религиозного ордена. Потомок последнего мусульманского правителя Южной Индии. Царская семья пригласила его по совету Григория Распутина. Николай II надеялся с его помощью вылечить наследника от гемофилии. Любопытно, что он с семьей жил в Московском Кремле — довольно странное место для индийского принца-мусульманина.

26

Потанцуем? (фр.)

27

Крыса! (англ.) Чертова крыса! (итал.) Проклятая тварь! (румын.)

28

Соси х…..! (франц.)

29

Нет! Нет! (франц.)

30

Stella Maris (лат.) — звезда морей.

31

Апостиль — международная стандартизированная форма удостоверен законности документа для предъявления на территории иностранного государства.

32

Elevated Railway, надземная железная дорога.

Content

Владимир Лещенко
Черная луна Атлантики

Пролог На исходе времен

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания