Тесс Герритсен

Сад костей

20 марта 1888 год

Дражайшая Маргарет!

Благодарю Вас за искренние и сердечные соболезнования по поводу потери моей дорогой Амелии. Минувшая зима выдалась тяжелой, поскольку едва ли не каждый месяц уносил с собой одного из давних друзей, по болезни или в силу почтенного возраста. И теперь я с глубочайшим унынием размышляю о тех скоротечных годах, которые еще проведу на этом свете.

Сознаю, что, вероятно, нынче выдалась последняя возможность обратиться к непростому предмету о коем нужно было завести речь давным-давно. У меня не было охоты говорить об этом, ибо я знал, что Ваша тетушка считала благоразумным держать это в тайне. Поверьте, она поступала так единственно из любви, из стремления защитить Вас. Но я знаю Вас с самого раннего возраста, Маргарет, и видел, как Вы росли и превращались в бесстрашную женщину, коей теперь и являетесь. Я знаю, Вы твердо верите в силу правды. А также полагаю, Вам захочется узнать эту историю, какой бы зловещей она ни показалась.

С тех пор минуло пятьдесят восемь лет. В то время Вы были всего-навсего младенцем и едва ли припомните тогдашние события. В действительности я и сам почти позабыл о них. Однако в прошедшую среду я обнаружил одну старую вырезку из газеты (все эти годы она пряталась в старинном издании «Анатомии» Вистара[1] и понял: если вскорости не рассказать об этом, почти наверняка все обстоятельства умрут вместе со мной. С тех пор как Ваша тетушка отошла в мир иной, я единственный, кто может поведать об этой истории. Всех прочих уже нет. Должен предупредить Вас, что подробности ее весьма неприятны. Но в этой истории есть и великодушие, и разрывающее душу бесстрашие. Возможно, Вы и не предполагали в Вашей тетушке таких качеств. Почти наверняка она казалась не более замечательной, чем другие седовласые дамы, коих можно встретить на улицах. Но уверяю Вас, Маргарет, она заслуживает чрезвычайного уважения.

Наверняка даже большего, чем любая другая женщина, с которой сводила меня судьба.

Время уже близится к ночи, а после прихода темноты старческие глаза недолго остаются открытыми. Покуда я просто присовокупляю газетную вырезку, о коей упоминал ранее. Если в Вас не зародится желание узнать остальное, пожалуйста, сообщите мне, и я больше никогда не заведу об этом речи. Но если приключения Ваших родителей все же пробудят интерес, я при следующей же возможности снова возьмусь за перо. И Вы узнаете ее, правдивую историю о Вашей тетушке и Вестэндском Потрошителе.

С нежнейшими пожеланиями, О.В.Х.

1

НАШИ ДНИ

Вот так и заканчивается брак, думала Джулия Хэмилл, вгоняя лопату в землю. Никто ласково не шепнет «проста», сорок лет спустя не сплетутся в нежном пожатии пораженные артритом пальцы, не будет и внуков, скорбящих возле ее больничной койки. Она зачерпнула землю и отбросила ее в сторону, заставив камешки рассыпаться по растущему холмику. Почва состояла из камней и глины — на такой вряд ли что-нибудь вырастишь, кроме ежевичных кустов. Земля, бесплодная, как и ее брак, здесь не взойдет ничего долговечного, ничего стоящего.

Надавив ногой на лопату, Джулия услышала металлический звон и ощутила, как отозвался в спине удар штыка о камень, довольно большой камень. Она немного сместила лопату, но под каким бы углом ни пыталась подцепить булыжник, он не поддавался. Выбившись из сил и вспотев от жары, она тупо уставилась в яму. Все утро Джулия копала, как помешанная, и на ладонях, под кожаными перчатками, уже появились потертости и мозоли. Работая, она потревожила облако комаров, и теперь насекомые нудили у нее перед носом и путались в волосах.

Но деваться некуда — если решила высадить садик, преобразить поросший сорной травой двор, придется вкалывать. А камень ей мешает.

Внезапно задача показалась неподвластной для ее ничтожных силенок. Джулия бросила лопату и опустилась на землю, оказавшись на кучке глины и камней. И с чего она решила, что сможет восстановить сад и спасти дом?

Она взглянула на покосившееся крыльцо и облупившиеся стены, вокруг которых беспорядочно росли сорняки. «Придурь Джулии» — вот как надо назвать это место. Купленное в тот момент, когда она не могла здраво мыслить, когда в ее жизни все пошло кувырком. Так почему бы не усугубить разрушение? Это утешительный приз за то, что ей удалось пережить развод. Хоть в тридцать восемь лет у Джулии наконец появится собственный дом, с долгой историей и душой. Когда в сопровождении агента по недвижимости она впервые прошлась по комнатам, посмотрела на выпиленные вручную балки, разглядела маленький кусочек старинных обоев, высунувшийся из под нескольких надорванных слоев более новых, она поняла, что этот дом — особенный. Он взывал к Джулии, молил о помощи.

— Место просто идеальное, — заметила агент. — Дом продается с участком почти в полгектара, так близко к Бостону вы вряд ли найдете что-нибудь подобное.

— Но почему его никто не купил раньше? — удивилась Джулия.

— Вы же видите, в каком он плохом состоянии. Когда мы только подписали договор на продажу, здесь было бесконечное количество коробок с книгами и старыми бумагами, стопки возвышались чуть ли не до потолка.

Наследники вывозили их целый месяц. Дом вместе с фундаментом нуждается в основательном ремонте — это ясно как день.

— Что же, мне нравится его интересное прошлое. И ветхость не помешает мне купить его.

Агент заколебалась.

— Есть еще одна проблема, о которой я должна вам сказать. Если уж совсем начистоту.

— Какая проблема?

— Предыдущей владелицей была девяностолетняя женщина, и она… ну… умерла здесь. Некоторые покупатели относятся к этому брезгливо.

— Девяностолетняя? Значит, естественной смертью?

— Считается, что да. Джулия поморщилась:

— Причина неизвестна?

— Это случилось летом. Только через три недели ее родственники обнаружили… — Агент внезапно умолкла. И вдруг ее лицо снова прояснилось: — Эх, но ведь участок уникален сам по себе! Вы можете просто взять и все снести.

Избавитесь от дома и начнете новую жизнь.

Так в этом мире избавляются от старых жен вроде меня, пронеслось в голове у Джулии. И я, и этот замечательный ветхий дом — мы оба заслуживаем лучшего.

В тот же день Джулия подписала договор о его покупке.

Теперь же, сидя на куче земли и звонкими хлопками убивая комаров, она подумала: «И что это на меня нашло?

Если Ричард когда-нибудь увидит эту развалину, он окончательно утвердится в своем мнении обо мне. Доверчивая

Джулия, такая податливая в общении с риелторами. Счастливая обладательница старой свалки…»

Протерев глаза, она размазала пот по щеке. А потом снова поглядела на ямку. Как же можно навести порядок в жизни, если ты не способна собраться с духом даже для того, чтобы сдвинуть с места какой-то дурацкий камень?

Джулия взяла в руки совок и, склонившись над ямкой, принялась соскребать землю. Вот камень стал виднее — показалась лишь вершина айсберга, о тех габаритах, что скрывала земля, Джулия могла только догадываться.

Возможно, таким недолго и «Титаник» затопить. Она продолжала разрывать яму все глубже и глубже, позабыв о комарах и солнце, которое припекало непокрытую голову. Внезапно камень стал символом всех препятствий и трудностей, с которыми она сталкивалась в жизни. «У тебя не получится мне навредить!» Она принялась рыхлить землю вокруг камня, чтобы как следует все разгрести, а потом просто взять и подцепить булыжник лопатой.

Волосы сползли на лицо и налипли на вспотевшую кожу, но Джулия продолжала ковырять и рыть, все больше и больше углубляя яму. Она превратит это место в райский уголок еще до того, как его увидит Ричард.

Оставалось два месяца до возвращения в школу и встречи с третьеклашками. Два месяца, чтобы выдрать все сорняки, удобрить почву и высадить розы. Ричард как-то сказал, что если она решит разводить розы во дворе их дома в Бруклайне, то они наверняка зачахнут. Надо понимать, что делаешь, заявил он. Да, всего лишь небрежное замечание, но тем не менее болезненное. «Надо понимать, что делаешь. А ты не понимаешь». Продолжая рыхлить и отбрасывать землю, Джулия легла на живот. И вдруг совок натолкнулся на что-то твердое. О боже, неужели еще один камень? Отбросив волосы со лба, она посмотрела на предмет, попавший под совок. Металлическая часть инструмента повредила поверхность, и место удара теперь окружали трещины. Джулия смахнула глину и мелкие камешки, обнажив неестественно гладкий купол. Лежа на животе, она вдруг почувствовала, что биение ее сердца отдает куда-то в землю, и почему-то стало трудно дышать. Но Джулия продолжала копать, теперь уже обеими руками, ее обтянутые перчатками пальцы соскребали упрямые комки глины. Несколько округлых частей, соединенных зигзагообразным швом. Пульс усилился, когда она, разгребая все дальше и дальше, обнаружила небольшую забитую землей полость. Джулия сняла перчатку и голым пальцем проткнула затвердевшую глину. Та внезапно треснула и обвалилась.

Рывком поднявшись на колени, Джулия уставилась на предмет, который только что выкопала. Комариный писк стал пронзительным, но она перестала отмахиваться от насекомых и ощущать их укусы. Легкий ветерок зашевелил траву, неся приторно-сладкий аромат душистого бутня. Джулия подняла глаза на свой поросший сорняка-райский уголок. Раньше она представляла себе буйно цветущий сад с розами, пионами и беседкой, увитой багровым ломоносом. Теперь же, разглядывая двор, Джулия видела вовсе не сад.

Она видела кладбище.

— Могла бы посоветоваться со мной, прежде чем покупать эту хибару, — укоряла Джулию ее сестра Вики, сидевшая за кухонным столом.

Сама Джулия стояла у окна и разглядывала бессчетные земляные холмики, этакие крохотные вулканчики, внезапно выросшие на ее заднем дворе. Последние три дня группа судмедэкспертов практически не вылезала оттуда. Джулия уже привыкла, что они постоянно бродят туда-сюда, то и дело заходя в дом, чтобы воспользоваться туалетом, и наверняка будет скучать без них, когда раскопки закончатся и эксперты оставят ее одну в этом доме с выпиленными вручную балками и долгой историей. А еще — с призраками.

Только что прибывшая судмедэксперт доктор Айлз двинулась через двор к месту раскопок. В этой женщине с неестественно бледной кожей и черными, как у готки, волосами, не враждебной и в то же время не дружелюбной,

Джулия находила нечто зловещее. Она такая собранная и спокойная, подумала Джулия, наблюдая за доктором Айлз в окно.

— На тебя это не похоже — взять и ни с того ни с сего сделать что-нибудь, — продолжала Вики. — Принять предложение в тот же день. Ты что, решила, на него кто-нибудь клюнет? — Вики указала на покосившуюся дверь подвала. — Она даже не закрывается. Ты фундамент-то проверяла? Этому дому, наверное, лет сто.

— Сто тридцать, — пробормотала Джулия, не отводя взгляда от заднего двора — там, на краю ямы стояла доктор Айлз.

— Ах, милая моя, — вдруг смягчившись, заговорила Баки. — Я знаю, у тебя был трудный год. И понимаю, как ты переживаешь. Я просто хочу, чтобы ты звонила мне, прежде чем совершать такие серьезные поступки.

— Участок не так уж и плох, — возразила Джулия. — Здесь почти полгектара. И до города недалеко.

— И покойник на заднем дворе. Это сильно повысит дом в цене, когда ты будешь его перепродавать.

Джулия потерла шею, которую вдруг сковало напряжение. Вики была права. Вики всегда права. «Ради этого дома я опустошила свой банковский счет, — пронеслось в голове у Джулии. — И теперь стала счастливой обладательницей проклятого места». По-прежнему глядя в окно, она увидела, что на место раскопок прибыл еще один человек. Пожилая женщина с коротко остриженными седыми волосами, одетая в голубые джинсы и высокие тяжелые ботинки, — нечасто встретишь бабульку в подобном наряде. Еще один чудной персонаж бродит сегодня у нее по двору. И кто эти люди, слетающиеся на смерть? С чего вдруг они выбрали профессию, заставляющую их ежедневно сталкиваться с тем, о чем другие даже помыслить боятся?

— Ты говорила с Ричардом, прежде чем купить дом? Джулия замерла.

— Нет, я с ним не разговаривала.

— Он вообще проявлялся в последнее время? — поинтересовалась Вики.

Ее тон изменился — внезапно стал более спокойным и несколько нерешительным, и это заставило Джулию наконец обернуться и взглянуть на сестру.

— А почему ты спрашиваешь? — удивилась Джулия.

— Ты ведь была его женой. Разве ты не позваниваешь ему порой — например, с просьбой переслать почту или что-нибудь в этом духе?

Джулия опустилась на стул, стоявший возле стола.

— Я не звоню ему. И он мне не звонит.

Вики ничего не ответила, просто некоторое время сидела молча, а Джулия упрямо смотрела в стол.

— Мне очень жаль, — наконец проговорила Вики. — Очень жаль, что ты до сих пор переживаешь.

Джулия усмехнулась.

— Ну да. Мне тоже жаль.

— Шесть месяцев прошло. Я думала, ты уже пришла в себя. Ты ведь умная, симпатичная и должна найти еще кого-нибудь.

Вики не могла не сказать этого. Неунывающая Вики, которая через пять дней после удаления аппендицита снова рванула в зал суда и повела команду своих юристов к победе. Она не позволит какому-нибудь пустяку вроде развода нарушить даже недельные планы.

Вики вздохнула.

— Честно говоря, я ехала сюда не только для того, чтобы посмотреть на новый дом. Ты моя младшая сестра, и ты должна знать кое о чем. Имеешь право знать об этом. Просто я не совсем понимаю, как… — Она запнулась. И взглянула на кухонную дверь, в которую кто-то постучал.

Открыв дверь, Джулия увидела доктора Айлз, которая, несмотря на жару, сохраняла хладнокровие и невозмутимость.

— Я хотела сообщить вам, что наша группа сегодня уезжает, — проговорила доктор Айлз.

Взглянув на место раскопок, Джулия заметила, что эксперты начали собирать свой инвентарь.

— Вы уже закончили?

— Мы обнаружили достаточно, чтобы подтвердить — это дело не подлежит судмедэкспертизе. Я передала его доктору Петри из Гарварда.

Айлз указала на только что прибывшую женщину — бабушку в голубых джинсах.

Вики подошла к ним и тоже остановилась на пороге.

— А кто такая доктор Петри?

— Судебный антрополог. Она закончит раскопки, но исключительно в исследовательских целях. Если вы, конечно, не против, госпожа Хэмилл.

— Значит, это старые кости?

— Совершенно очевидно, что захоронение давнее. Может, выйдите и сами посмотрите?

Следом за Айлз Вики и Джулия зашагали через пологий двор. За время трехдневных раскопок яма превратилась в широкую впадину. Останки были разложены на брезенте.

Сидевшей на корточках доктору Петри было никак не меньше шестидесяти, но, несмотря на это, она резво поднялась и подошла поближе, чтобы поздороваться.

— Владелица дома — вы? — осведомилась она у Джулии.

— Я совсем недавно купила этот участок. А на прошлой неделе переехала.

— Вам повезло, — отозвалась Петри, похоже, она действительно так считала.

— Просеивая почву, мы нашли несколько предметов, — сообщила доктор Айлз. — Несколько старых пуговиц и одну пряжку, явно очень старые. — Она запустила руку в коробку для вещдоков, стоявшую неподалеку от костей. -

А сегодня мы обнаружили вот это. — Она вынула небольшой застегивающийся мешочек.

Джулия взглянула на разноцветные камни, мерцавшие сквозь пластик.

— Это памятное кольцо, — пояснила доктор Петри. — В ранневикторианскую эру украшения-акростихи пользовались огромной любовью. Из названия камней должно складываться слово. Например, бирюза, опал и сапфир — первые три буквы в слове «Бостон». Такие кольца дарили в знак сердечной привязанности.

— Это настоящие драгоценные камни?

— О, нет, конечно. Вероятно, всего-навсего крашеное стекло. На кольце нет никакой гравировки, значит оно — продукт массового производства.

— А можно найти сведения об этом захоронении?

— Сомневаюсь. Похоже, это незаконное погребение. Ни надгробия, ни остатков гроба. Ее просто завернули в кусок шкуры и закопали. Незамысловатые похороны, особенно для близкого человека.

— А может быть, она была бедна.

— Но зачем понадобилось хоронить именно здесь? Тут никогда не было кладбища, по крайней мере, если верить историческим картам. Вашему дому ведь около ста тридцати лет, верно?

— Он был построен в восемьсот восьмидесятом году.

— К восемьсот сороковому памятные кольца вышли из моды.

— А что находилось здесь до восемьсот сорокового?

— Думаю, это одна из частей загородного поместья, принадлежавшего какому-нибудь знатному бостонскому семейству. В основном здесь находились открытые пастбища. Сельскохозяйственные угодья.

Взгляд Джулии скользнул чуть выше, туда, где над душистым бугнем и цветущим горошком порхали бабочки.

Она постаралась представить, как ее двор мог выглядеть раньше. На открытом поле, которое спускается к бегущему между деревьями ручейку, бродит жующая травку овечка. Место, где ходят одни животные. Место для могилы, которую быстро забудут.

Вики посмотрела на землю, на ее лице застыло отвращение.

— Это один труп?

— Один полный скелет, — ответила доктор Петри. — Ее похоронили достаточно глубоко, и она не пострадала от хищников. На этом склоне почва достаточно сухая. К тому же, судя по фрагментам, ее завернули в шкуру какого-то животного, а ощелачивающие таннины — своего рода консервирующее средство.

— Ее?

— Да. — Петри посмотрела куда-то вверх, проницательные голубые глаза сощурились от солнечного света.

— Это женщина. Судя по зубам и состоянию позвонков, она достаточно молода — уж никак не старше тридцати пяти лет. В общем и целом она удивительно хорошо сохранилась. — Петри перевела взгляд на Джулию: — Если не считать трещины от удара вашего совка.

Джулия покраснела.

— Я думала, что это камень, а не череп.

— Однако отличить старое повреждение от нового совсем нетрудно. Смотрите. — Снова опустившись на корточки, Петри взяла в руки череп. — Вот это ваша трещина, на ней не видно никаких пятен. А теперь взгляните на эту прореху в теменной кости. Вот здесь, на скуловой кости, под щекой, есть еще одна. Эти поверхности стали коричневыми из-за того, что долго находились в земле. А значит, речь идет о преморбидных повреждениях, а не о тех изъянах, что появились во время раскопок.

— Преморбидных? — Джулия взглянула на антрополога. — Вы хотите сказать…

— Эти удары почти наверняка стали причиной ее смерти. Я бы сказала, что это убийство.

Ночью Джулия лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к поскрипыванию старых полов и мышиной возне за стенами. Этот дом, конечно, старый, но могила еще старше. Кто-то прибивал балки и настилал сосновые полы, а неподалеку, всего в нескольких десятках шагов, под землей уже разлагалось женское тело. Интересно, когда шла стройка, кто-нибудь знал, что она там? Была могила помечена каким-нибудь камнем? «А может, никто не знал, что она там? И никто о ней не помнил?»

Обливаясь потом, Джулия отшвырнула белье и легла на голый матрац. В спальне стояли жара и духота — ни ветерка, даже несмотря на то, что оба окна были открыты. В темноте над ней то загорался, то потухал огонек светлячка, уныло мигая, он кружил по комнате в надежде найти выход.

Приняв сидячее положение, Джулия включила лампу. Вместо волшебных искорок над головой она увидела обычного коричневого жучка, который носился под самым потолком. Она задумалась, как бы его поймать, чтобы не убить. Стоит ли усилий судьба отдельно взятого жучка, размышляла она.

Зазвонил телефон. В полдвенадцатого может звонить только один человек.

— Надеюсь, я тебя не разбудила, — проговорила Вики.

— Я только что вернулась домой после одного из бесконечных ужинов.

— В такой жаре я все равно не могу уснуть.

— Джулия, я хотела сказать тебе кое о чем, еще когда была у тебя. Но не смогла, кругом было столько людей.

— Только не надо давать мне советы насчет дома, ладно?

— Это касается не дома. Это касается Ричарда. Неловко как-то, что именно я говорю тебе об этом, но на твоем месте я предпочла бы это знать. Хуже будет, если это дойдет до тебя по другим каналам.

— Что дойдет?

— Ричард собирается жениться.

Джулия вцепилась в трубку, сжав ее так сильно, что онемели пальцы. В затянувшемся молчании она слышала, как сердце бьется где-то в ушах.

— Значит, ты не знала.

— Нет, — прошептала Джулия.

— Какой же он все-таки говнюк, — пробормотала Вики, горечи в ее голосе с лихвой хватило бы на обеих.

— Насколько я знаю, это было решено уже месяц назад. Ее зовут Тифания, с «я» на конце. Я хочу сказать, надо же быть такой манерной! Я не в состоянии уважать мужчину, который женится на Тифании.

— Не понимаю, как это могло случиться так быстро.

— Ой, милая моя, это же ясно как день, разве нет? Он крутил с ней, еще когда вы были женаты. Он ведь стал приходить домой позже, верно? И начались бесконечные командировки. Они меня настораживали. Мне просто не хватало духу заговорить об этом.

Джулия сглотнула.

— Мне сейчас не хочется это обсуждать.

— Я должна была догадаться! Мужчина никогда не попросит развода ни с того ни с сего.

— Спокойной ночи, Вики.

— Эй! Эй, ты как, в порядке?

— Мне просто не хочется говорить. Джулия повесила трубку.

Некоторое время она не двигалась — просто сидела. Над головой по-прежнему кружил светлячок, отчаянно стремясь вырваться из заточения. Когда-нибудь он устанет. И в конце концов погибнет в этой комнате-ловушке без еды и воды.

Джулия взобралась на матрац. Когда светлячок, в очередной раз метнувшись, подлетел ближе, она поймала его. Сложив руки чашечкой, Джулия босыми ногами прошлепала на кухню и открыла дверь черного хода.

Оказавшись на пороге, она выпустила жучка. Светлячок упорхнул в темноту, он больше не мигал — единственной его целью было спасение.

Интересно, он понимает, что Джулия спасла ему жизнь? Такие пустяки — это все, на что она способна.

Джулия немного постояла на крыльце, жадно вдыхая ночной воздух, при мысли о том, что надо возвращаться в душную тесную спальню, ей становилось нехорошо.

Ричард женится.

Застрявший в горле вдох превратился во всхлип. Джулия ухватилась за перила и почувствовала, как в пальцы впиваются занозы. «И я узнала об этом последняя». Вглядываясь в темноту, она подумала о костях, которые были захоронены всего в нескольких десятках метров.

Забытая женщина, чье имя затерялось в веках. Она представила, как давит зимой холодная земля, над которой кружится снег, как сменяются времена года, проходят десятилетия, как гниет плоть и пируют черви. Мы с тобой похожи, подумала Джулия, две забытые женщины.

А я даже не знаю, кто ты.

2

НОЯБРЬ 1830 ГОДА

Смерть сопровождалась мелодичным перезвоном колокольчиков.

Этот звук наводил ужас на Розу Коннелли — она уже много раз слышала его, пока сидела у больничной койки

Арнии, промакивая сестре лоб, держа ее за руку предлагая хлебнуть воды. Каждый день колокольчики, приводимые в действие служкой, возвещали о прибытии священника, который причащал и совершал обряд соборования. Розе было всего семнадцать, однако за последние пять дней она повидала столько горя, что его с легкостью хватило бы на несколько жизней. В воскресенье, спустя три дня после рождения малыша, умерла Нора.

В понедельник — девушка с каштановыми волосами, та, что лежала в дальнем конце палаты, она скончалась почти сразу же после родов, и узнать ее имя так и не удалось, особенно в присутствии рыдающих членов семьи, новорожденного ребенка, который орал как резаный, и гробовщика, усердно стучавшего молотком во внутреннем дворе. Во вторник милосердная смерть настигла Ребекку — после рождения сына она четыре дня металась в агонии, правда, потом Розе пришлось терпеть вонь гнилостных выделений, сочившихся из промежности девушки и пачкавших простыни. Палата пропахла потом, лихорадкой и гноем. Среди ночи, внезапно очнувшись от усталой дремоты, Роза слышала, как стоны умирающих эхом отдаются в коридорах, и понимала: реальность куда страшнее ее кошмарных снов. Она выходила на больничный двор и вдыхала холодный туман — только так можно было спастись от смрада, царившего в палате.

Но потом ей все равно приходилось возвращаться к ужасам. К своей сестре.

— Снова колокольчики, — шепнула Арния, по ее опущенным ресницам пробежала дрожь. — Кто же сегодня эта бедняжка?

Роза бросила взгляд в глубь родильной палаты, на ту постель, что поспешно отгородили занавесями. Она видела, как несколько минут назад сестра Мэри Робинсон подготовила небольшой столик, разместив на нем свечи и распятие. Священника видно не было, однако из-за шторки доносились его бормотание и запах расплавленного воска.

— По великой милости своей да простит Господь все твои прегрешения…

— Кто? — снова спросила Арния. Забеспокоившись, сна попыталась сесть на постели и увидеть то, что происходит там, за рядами коек.

— Боюсь, это Бернадетта, — проговорила Роза.

— О! Нет, только не это. Роза сжала руку сестры.

— Возможно, она еще жива. Не надо терять надежду.

— А ребенок? Что с ее ребенком?

— Мальчик здоров. Разве ты не слышала, как он плакал в своей колыбельке сегодня утром?

Вздохнув, Арния откинулась на подушку, в ее дыхании чувствовалось зловоние смерти, словно тело уже начало гнить изнутри, а внутренние органы — разлагаться.

— Значит, хотя бы это небольшое утешение.

— Утешение? Что мальчик будет расти сиротой? Что его мать провела последние три дня жизни с опухшим животом, изнывая от родильной горячки? Слишком уж много подобных «утешений» повидала Роза за последние семь дней. Если так Он проявляет свое милосердие, Роза отрекается от Него. Но в присутствии сестры она не стала богохульствовать. Именно вера поддерживала Арнию последние несколько месяцев, помогая терпеть нападки мужа и сносить те ночи, когда из-за одеяла, висевшего между их кроватями, до Розы доносился плач сестры. И чем только вера помогала Арнии? Куда смотрел Бог все те дни, пока ее сестра напрасно пыталась произвести на свет своего первенца? «Господи, если Ты слышишь молитвы добропорядочной женщины, почему Ты позволяешь ей страдать?»

Ответа Роза не ждала, его и не последовало. И только из-за шторки, скрывавшей койку Бернадетты, слышалось бесполезное бормотание священника:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, да усмирится в тебе сила дьявола возложением рук моих и заступничеством благодатной и пресвятой Девы Марии, Матери Бога нашего.

— Роза! — шепотом позвала Арния.

— Да, дорогая?

— Я очень боюсь, что и мое время пришло.

— Какое время?

— Время священника. Исповеди.

— И какие же мелкие проступки не дают тебе покоя? Бог знает твою душу, дорогая. Думаешь, он не видит, сколько в ней добродетели?

— Ах, Роза, ты не знаешь всего того, в чем я виновата! Всего того, о чем я постыдилась рассказать тебе! Я не могу умереть без…

— Не говори мне о смерти. Тебе нельзя сдаваться. Бороться — вот что ты должна делать.

В ответ Арния слабо улыбнулась и, протянув руку, коснулась волос сестры.

— Моя маленькая Рози. Никогда ничего не боится.

Однако Роза боялась. Ужасно боялась, что сестра покинет ее. Невероятно страшилась того, что, получив последнее благословение, Арния перестанет бороться и махнет на себя рукой. Закрыв глаза, Арния вздохнула.

— Ты останешься со мной нынче вечером?

— Конечно, останусь.

— А Эбен? Он не приходил?

Роза сжала руку Арнии в своей ладони.

— А ты и вправду хочешь, чтобы он явился сюда?

— Мы связаны друг с другом, он и я. И в радости, и в беде. «Это-то и беда», — хотелось сказать Розе, но она прикусила язык.

Конечно, Арния и Эбен связаны брачными узами, но лучше бы он держался подальше, потому что Роза с трудом выносила этого человека. Последние четыре месяца она прожила вместе с Арнией и Эбеном в пансионе на Широкой улице, ее кровать едва умещалась в небольшом алькове, примыкавшем к их спальне. Она старалась не попадаться на глаза Эбену, но, поскольку беременная Арния становилась все тяжелее и все больше уставала, Розе пришлось постепенно взять на себя всю работу, которую сестра делала в портняжной мастерской Эбена. Там, в подсобной комнате, заваленной рулонами муслина и сукна, она чувствовала на себе коварные взгляды зятя, замечала, как часто он находит предлог дотронуться до ее плеча или остановиться слишком близко, проверяя стежки, когда Роза корпела над брюками или жилетами. Она никогда не рассказывала об этом Арнии, потому что знала — Эбен станет все отрицать. И в конце концов страдать будет именно Арния.

Она отжала тряпку над тазом и, прикладывая ее ко лбу больной, задумалась: «Куда же подевалась моя красивая сестричка?» Арния даже года не пробыла замужем, но глаза уже перестали сиять, а огненно-рыжие волосы утратили свой блеск. Осталась только безвольная оболочка с тусклыми от пота волосами и лицом, напоминавшими безучастную бледную маску. Арния с трудом вынула руку из-под простыни.

— Я хочу отдать тебе это, — прошептала она. — Возьми, пока Эбен не опередил тебя.

— Что взять, дорогая?

— Это. — Арния коснулась медальона в форме сердца, висевшего у нее на шее. Он блестел как настоящее золото, и Арния, не снимая, носила его и днем, и ночью.

Подарок Эбена, предположила Роза. Возможно, когда-то он был настолько привязан к жене, что преподнес ей эту чудесную вещицу. Почему же он не приходит, когда Арния особенно нуждается в нем?

— Пожалуйста, помоги мне снять его.

— Еще не время раздавать свои вещи, — возразила Роза.

Но Арния уже сама сняла подвеску и положила ее в руку сестры.

— Этот медальон твой. За то, что утешала и поддерживала меня.

— Я сохраню его для тебя, вот и все. — Роза сунула подвеску в карман. — Когда это закончится, дорогая, когда ты возьмешь на руки своего чудесного малыша, я снова надену его тебе на шею.

Арния улыбнулась.

— Только бы так и вышло.

— Так и выйдет.

Удаляющийся перезвон колокольчиков свидетельствовал о том, что священник завершил обряд над умирающей

Бернадеттой, и сестра Робинсон тут же примчалась к ее койке, чтобы убрать завесу и подготовиться к приему очередной группы только что прибывших посетителей.

Когда в родильную палату вошел доктор Честер Крауч, все застыли в молчаливом ожидании. На этот раз его сопровождали старшая сестра больницы мисс Агнес Пул, а также небольшая свита, состоявшая из четырех студентов-медиков. Доктор Крауч начал обход с первой койки — ее занимала поступившая тем же утром женщина, которая два дня безрезультатно силилась родить дома. Студенты выстроились в полукруг, наблюдая, как доктор

Крауч, запустив руку под простыню, осторожно осматривал пациентку. Она вскрикнула от боли, когда тот принялся ощупывать ее промежность. Рука доктора с обагренными кровью пальцами снова вынырнула из-под простыни.

— Полотенце, — попросил он и тут же получил его из рук сестры Пул. Вытирая пальцы, он обратился к четырем студентам: — У этой пациентки роды остановились. Голова ребенка находится в том же положении, а шейка матки еще окончательно не раскрылась. Что должен делать врач в данном случае? Господин Кингстон! У вас есть ответ на этот вопрос?

— Полагаю, необходимо порекомендовать чай сучонг со спорыньей, — без всяких колебаний ответил господин

Кингстон, красивый и щеголеватый юноша.

— Хорошо. А что еще можно сделать? — Теперь в центре внимания доктора оказался самый невысокий из четырех студентов, парнишка с большими ушами, напоминавший эльфа. — Господин Холмс!

— Можно попробовать слабительное для стимуляции схваток, — тут же выпалил господин Холмс.

— Хорошо. А что скажете вы, господин Лакауэй? — обратился доктор Крауч к светловолосому студенту, лицо которого немедленно вспыхнуло румянцем. — Что еще нужно сделать?

— Я… это…

— Это ваша пациентка. Как вы будете действовать?

— Мне пришлось бы обдумать это.

— Обдумать это?! Но ваши дед и отец были врачами! А ваш дядя — декан медицинского колледжа. Вам доводилось сталкиваться с искусством медицины куда чаще, чем вашим коллегам. Полноте, господин Лакауэй!

Неужели вам нечего добавить?

Молодой человек беспомощно покачал головой.

— Простите, сэр.

Вздохнув, доктор Крауч обратился к четвертому студенту, высокому темноволосому юноше.

— Ваша очередь, господин Маршалл. Что еще можно сделать в такой ситуации? В случае с пациенткой, у которой нет родовой деятельности?

— Я бы заставил ее сесть или встать, сэр. И, если возможно, походить по палате.

— Что еще?

— На мой взгляд, это единственное средство, которое можно добавить к уже названным.

— А как же лечебное кровопускание? Пауза. Затем студент ответил осторожно:

— Я не уверен в действенности этого способа. Доктор Крауч удивленно хмыкнул.

— Вы… вы не уверены?

— На ферме, где я вырос, я практиковался с кровопусканием и применением банок. Я терял одинаковое количество телят с кровопусканием и без него.

— На ферме?! Вы пускали кровь коровам?

— И свиньям.

Сестра Агнес Пул хихикнула.

— Господин Маршалл, здесь мы имеем дело с людьми, а не с животными, — одернул его доктор Крауч. — Как показывает мой собственный опыт, терапевтическое кровопускание весьма действенно дня облегчения боли. Оно расслабляет пациенток, и шейка матки должным образом открывается. Если спорынья и слабительное не подействуют, я почти наверняка пущу этой пациентке кровь.

— Он передал грязное полотенце сестре Пул и двинулся дальше, к постели Бериадетты. — А что с этой? — осведомился он.

— Хоть горячка и ослабла, — сообщила сестра Пул, — выделения стали гнойными. Ночью она очень мучилась.

Доктор Крауч снова запустил руку под простынку, ощупывая низ живота. Бернадетта слабо застонала.

— Да, кожа почти холодная, — согласился он. — Но в этом случае… — Он запнулся и поднял таза. — Ей ведь давали морфий?

— Несколько раз, сэр. Как вы предписывали.

Когда доктор вынул руку из-под простыни, на его пальцах поблескивала желтоватая слизь, и сестра подала ему то же самое грязное полотенце.

— Продолжайте давать морфий, — тихо распорядился он. — Пусть ей будет спокойно.

Это прозвучало почти как смертный приговор. От постели к постели, от пациентки к пациентке доктор Крауч продолжал свой обход. Когда он добрался до кровати Арнии, полотенце, которым он обтирал руки, было насквозь пропитано кровью. Роза поднялась, чтобы поприветствовать его.

— Доктор Крауч.

Взглянув на нее, он поморщился:

— Вы мисс…

— Коннелли, — подсказала Роза, удивляясь тому, что этот человек никак не может запомнить ее имя.

А ведь именно она вызвала его в меблированные комнаты, где Арния целый день и ночь безуспешно мучилась родами. Во время визитов доктора Крауча Роза всегда сидела у постели сестры, но все равно каждая новая встреча, казалось, заводила его в тупик. Впрочем, он никогда как следует и не смотрел на Розу — она была всего-навсего второстепенным существом женского пола, не достойным пристального взгляда.

Доктор переключил внимание на сестру Пул.

— А как дела у этой пациентки?

— Полагаю, слабительные, которые вы прописали накануне вечером, за день улучшили качество схваток. Но она не выполнила ваше предписание подняться с кровати и походить по палате.

Глядя на сестру Пул, Роза с трудом сдерживала возмущение. Походить по палате? Они что, потеряли рассудок?

Последние пять дней Роза наблюдала, как Арнию постепенно покидают силы. Наверняка сестра Пул заметила, что пациентка и сесть-то могла с трудом, не то что ходить. Но та даже и не взглянула на Арнию — ее восхищенный взор был направлен на доктора Крауча. Когда врач засунул руку под простыню и ощупал родовые пути, Арния издала до того мучительный стон, что Роза с трудом сдержалась — так ей захотелось оттащить доктора от сестры.

Выпрямившись, доктор Крауч посмотрел на сестру Пул.

— Амниотический мешок разорвался, но шейка матки еще полностью не раскрылась. — Он вытер руки о грязное полотенце. — Сколько дней прошло?

— Сегодня пятый, — ответила сестра Пул.

— Тогда, вероятно, требуется еще одна доза спорыньи. — Обхватив запястье Арнии, он прощупал пульс. — Сердце у нее бьется учащенно. К тому же сегодня ее немного лихорадит. Кровопускание успокоит организм.

Сестра Пул кивнула.

— Я подготовлю…

— Вы уже достаточно пускали кровь, — вмешалась Роза.

Все затихли. Доктор Крауч поднял на нее откровенно удивленный взгляд.

— Еще раз — кем вы ей приходитесь?

— Сестрой. Доктор Крауч, я была здесь, когда вы пускали кровь в первый раз. И во второй, и в третий.

— И вы видели, какую пользу это принесло, — вставила сестра Пул.

— Могу сказать, что никакой.

— Вы не обучены медицине, дорогая моя! И не знаете, на что надо обращать внимание.

— Вы хотите, чтобы я лечил ее, или нет? — раздраженно спросил доктор Крауч.

— Да, сэр, но только не стоит выпускать всю кровь до последней капли!

— Либо придержите язык, мисс Коннелли, либо выйдите из палаты, — холодно проговорила сестра Пул. -

Позвольте доктору сделать то, что необходимо.

— Сегодня у меня все равно нет времени пускать ей кровь. — Доктор Крауч многозначительно взглянул на карманные часы. — Через час у меня прием, а потом нужно будет подготовиться к лекции. Завтра утром я первым делом осмотрю эту пациентку. Возможно, к тому времени мисс… э-э…

— Коннелли, — подсказала Роза.

— Мисс Коннелли убедится, что дополнительные меры в самом деле необходимы. — Он резко закрыл крышку часов. — Господа, встретимся в девять, на утренней лекции. Доброй ночи.

Он кивнул и повернулся к выходу. Когда доктор двинулся прочь, четверо студентов-медиков, словно послушные утята, потянулись следом.

Роза бросилась за ними.

— Сэр! Господин Маршалл, верно?

— Высокий студент обернулся. Это был тот самый темноволосый юноша, который поставил под сомнение целесообразность кровопускания для рожениц, тот, что, по его собственным словам, вырос на ферме. Одного взгляда на его плохо садящий костюм хватило, чтобы понять — материальное положение этого юноши действительно гораздо скромнее, чем у его однокашников. Роза достаточно времени проработала швеей и без труда распознала бы добротный материал, однако костюм студента не отличался хорошим качеством — шерстяная ткань, из которой его сошли, была тусклой и бесформенной, ей не хватало лоска, свойственного превосходному сукну. Его коллеги уже выходили из палаты, а господин Маршалл все еще стоял, выжидающе глядя на Розу. Его глаза выглядели усталыми, и она подумала, что для молодого человека у него слишком утомленное лицо. В отличие от всех прочих, он смотрел на нее прямо, словно разговаривал с равной.

— Я случайно услышала то, что вы сказали доктору, начала Роза. — О кровопускании.

Юноша покачал головой.

— Боюсь, я позволил себе вольность.

— Но ведь это правда? То, что вы сказали?

— Я просто описал свои наблюдения.

— Я не права, сэр? Я должна была позволить пустить кровь?

Он заколебался. Бросил тревожный взгляд на сестру Пул, наблюдавшую за ними с явным осуждением.

— У меня не хватает знаний, чтобы дать совет. Я всего лишь студент первого года. Доктор Крауч мой наставник и превосходный врач.

— Я трижды видела, как он пускал ей кровь, и всякий раз сестры утверждали, что ее состояние улучшилось. Но я вижу, как с каждым днем… — Роза запнулась, ее голос срывался, а к горлу подступили слезы. — Я просто хочу, чтобы Арнии стало лучше.

— Вы советуетесь со студентом? — вмешалась сестра Пул. — Думаете, он знает больше, чем доктор Крауч?

— Она фыркнула. — С тем же успехом можете спросить у помощника конюха, — добавила сестра, выходя из палаты.

Некоторое время господин Маршалл молчал. И заговорил снова только после того, как сестра Пул скрылась из виду, он говорил очень спокойно, но его слова подтвердили самые худшие опасения Розы.

— Я бы не стал пускать ей кровь, — тихо сказал он.

— Это к добру не приведет.

— А что бы вы сделали? Если бы она была вашей сестрой? Юноша с жалостью взглянул на спящую Арнию.

— Я бы помог ей сесть на кровати. Применил бы холодный компресс от жара и морфий от боли. И прежде всего проследил бы, чтобы она получала достаточно питания и жидкостей. И поддержки, мисс Коннелли. Если бы моя сестра так страдала, я обеспечил бы ей именно это. — Студент взглянул на Розу. — Поддержку, — печально пояснил он, уходя.

Утерев слезы, Роза пошла обратно к постели Арнии, минуя женщину, которую рвало в таз, и еще одну — с опухшей от рожистого воспаления ногой. Минуя рожениц, женщин, изнывающих от боли. За окном лил холодный ноябрьский дождь, а в натопленном помещении с закрытыми окнами воздух казался спертым, душным и болезненно смрадным. «Может, я напрасно привела ее сюда?» — подумала Роза. Наверное, нужно было оставить ее дома, где ночами не пришлось бы слушать ужасные стоны и жалобное хныканье. Их комната в пансионе была тесной и холодной, и доктор Крауч порекомендовал переместить Арнию в больницу, где ему проще наблюдать за ней. «В случае с вашей сестрой лечение будет благотворительным, — заверил он, — и с вашей семьи возьмут лишь столько, сколько вы в состоянии заплатить». Горячая еда, медицинские сестры и врачи — все это, как утверждал доктор Крауч, будет ей предоставлено.

Но этого он не обещал, подумала Роза, глядя на ряд кроватей со страдающими женщинами. Ее взор остановился на притихшей Бернадетте. Роза медленно приблизилась к ее койке, не сводя глаз с молодой женщины, которая всего пять дней назад, смеясь, держала на руках новорожденного сына. Бернадетта перестала дышать.

3

— Сколько же может продолжаться этот проклятый дождь! — проворчал Эдвард Кингстон, увидев, что на улице льет как из ведра.

Венделл Холмс выпустил кольцо сигарного дыма, оно проплыло под крышей больничной террасы, а оказавшись под дождем, разбилось на несколько завитков.

— Бог мой! Какое нетерпение! Можно подумать, ты торопишься на неотложное свидание.

— Тороплюсь. На свидание с бокальчиком отличного красного вина.

— Мы едем в «Ураган»? — спросил Чарлз Лакауэй.

— Если когда-нибудь прибудет мой экипаж. — Эдвард бросил взгляд на дорогу, по которой, разбрасывая в разные стороны комки грязи, проезжали экипажи, и цокали лошадиные копыта.

Норрис Маршалл тоже стоял на больничной террасе, несмотря на то, что пропасть, пролегавшая между ним и его однокашниками, стала бы заметна любому, кто удосужился бы бросить взгляд на четырех юношей. Норрис был новичком в Бостоне, фермерский мальчонка из Белмонта, он самостоятельно, по книгам изучал физику и расплачивался за уроки латыни яйцами и молоком. Он никогда в жизни не был в таверне «Ураган», даже понятия не имел, где она находится. Его коллеги, все выпускники Гарвардского колледжа, судачили о людях, которых

Норрис никогда не знал, и отпускали шутки, которых он не понимал, они никогда не пытались исключить его из своей компании, однако в этом не было никакой необходимости. И так было ясно, что Норрис не входит в круг их общения.

Вздохнув, Эдвард выпустил изо рта облако сигарного дыма.

— Невероятно, что эта девица сказала доктору Краучу! Вот дерзость! Если бы в нашем доме хоть какая-нибудь служанка так заговорила, матушка тут же вышвырнула бы ее на улицу.

— Твоя матушка и в самом деле меня пугает, — с ужасом в голосе проговорил Чарлз.

— Матушка говорит: нужно, чтобы ирландцы знали свое место. Это единственный способ поддерживать порядок, особенно сейчас, когда в город переезжают все эти новые люди и из-за них возникают неприятности. «Новые люди». Норрис относился к их числу.

— Этих служанок хуже нет. Стоит повернуться к ним спиной, и они уже тащат рубашки из твоего гардероба. Ты замечаешь пропажу, а они заявляют: вещь-де потерялась во время стирки или была съедена собакой. — Эдвард фыркнул. — Этой девице надо знать свое место.

— Ее сестра вполне может умереть, — вмешался Норрис.

Все трое обернулись — гарвардские юноши явно удивилась тому, что их немногословный коллега вдруг заговорил.

— Умереть? Это довольно серьезное заявление, — заметил Эдвард.

— Она рожает пять дней и уже напоминает труп. Доктор Крауч может пускать ей кровь сколько угодно, но, похоже, шансов у нее немного. Ее сестра знает это. В ней говорит горе.

— И тем не менее ей стоит помнить, от кого исходит милость.

— И благодарить за каждую кроху?

— Доктор Крауч вовсе не обязан лечить эту женщину. Но сестра ведет себя так, будто это их право. — Эдвард затушил сигару о свежевыкрашенные перила. — Немного благодарности им не повредит.

Норрис почувствовал, как его лицо заливает румянец. Он был близок к тому, чтобы разразиться резкой тирадой в защиту девушки, но Венделл ловко перевел разговор на другую тему.

— Мне кажется, из этого получатся стихи, верно? «Горячая ирландка».

Эдвард вздохнул.

— Пожалуйста, не надо. Неужели снова ваши ужасные вирши!

— А как насчет такого названия, — подхватил Чарлз,

— «Ода преданной сестре»?

— Оно мне нравится! — воскликнул Венделл. — Дай-ка я попробую. — Он немного помолчал. — Иль воин непреклонный перед нами, иль дева — неподкупна и нежна…

— Ее сестра в опасности смертельной, — добавил Чарлз.

— И… и… — задумался над новой строкой Венделл.

— …в бой бесстрашно ринулась она! — закончил Чарлз. Венделл рассмеялся:

— И снова поэзия торжествует!

— Тогда как остальные страдают, — пробормотал Эдвард.

Норрис слушал их разговор, испытывая острое чувство неловкости, чувствуя себя чужаком. Как же запросто его коллеги шутят и смеются друг с другом! Как мало надо — всего лишь несколько строк поэтической импровизации напомнили Норрису о том, что у этих троих есть прошлое, к которому он не имеет никакого отношения.

Внезапно выпрямившись, Венделл всмотрелся в пелену дождя.

— Ведь это твой экипаж, верно, Эдвард?

— Да уж пора бы ему появиться. — Эдвард поднял воротник, дабы защититься от ветра. — Садимся, джентльмены?

Коллеги Норриса двинулись вниз по ступеням террасы.

Прошлепав по лужам, Эдвард и Чарлз забрались в экипаж. Однако Венделл остановился и, бросив поверх плеча взгляд на Норриса, снова поднялся по ступеням.

— А вы разве не едете с нами? — осведомился он. Приглашение настолько поразило Норриса, что он ответил не сразу. Пусть он был на голову выше Венделла Холмса, в этом маленьком человечке чувствовалось нечто, вселявшее благоговейный ужас. Дело было не только в его щеголеватом костюме и невероятно остром языке, а в том, что его окружал ореол абсолютной уверенности в себе. То обстоятельство, что этот человек приглашал

Норриса присоединиться к компании, застало юношу врасплох.

— Венделл! — крикнул Эдвард из экипажа. — Поедем!

— Мы направляемся в «Ураган», — сообщил Холмс.

— Так выходит, что мы оказываемся там каждый вечер. Он помолчал. — Или у вас другие планы?

— Очень любезно с вашей стороны. — Норрис бросил взгляд на двух юношей, сидевших в экипаже. — Но, мне думается, господин Кингстон не ожидает никого четвертого.

— Господину Кингстону, — хмыкнул Венделл, — стоит привыкать к неожиданностям этой жизни. В любом случае, вас приглашает не он. А я. Выпьете с нами по бокальчику ромового флипа?

Норрис взглянул на стену воды, в которую превратился дождь, и ему ужасно захотелось оказаться у теплого очага, почти наверняка горевшего в «Урагане». А еще больше ему хотелось воспользоваться удобным случаем и оказаться среди коллег, войти в их круг, пусть даже всего на вечер Он чувствовал, как Венделл наблюдает за ним.

Взгляд этих глаз, обычно искрившихся смешинками и обещанием остроты, стал тревожно пронзительным.

— Венделл! — На этот раз из экипажа кричал Чарлз, его голос сорвался на раздраженное хныканье: — Мы вот-вот замерзнем!

— Простите, — проговорил Норрис. — Боюсь, нынче вечером у меня другие дела.

— О! — Венделл приподнял и лукаво изогнул бровь. — Полагаю, она прелестная особа.

— Боюсь, речь идет не о даме. Это просто обещание, которое я не могу нарушить.

— Понимаю, — проговорил Венделл, но, видимо, ничего не понял, потому что улыбка его остыла, а сам он собрался уходить.

— Это не потому, что я не хочу…

— Что же, ладно. Возможно, в другой раз.

Другого раза не будет, думал Норрис, наблюдая за тем, как Венделл выскочил на улицу и забрался в экипаж к своим товарищам. Кучер щелкнул хлыстом, и экипаж понесся прочь, разбрызгивая лужи. Норрис представил себе разговор, который состоится между тремя сидевшими в экипаже друзьями. Они наверняка поразятся, что простой фермерский мальчишка из Белмонта позволил себе отклонить приглашение. Будут строить догадки: что же, если не встреча с представительницей прекрасного пола, могло оказаться важнее. Норрис стоял на крыльце, вцепившись в перила. Как горько, что ничего нельзя изменить, что многое никогда не сбудется.

Экипаж Эдварда Кингстона скрылся за углом, увлекая молодых людей к очагу, сплетням и веселой дружеской пирушке. Пока они будут сидеть в теплом «Урагане», размышлял Норрис, я займусь совсем иным делом. Которым, если бы мог, никогда бы не стал заниматься.

Он морально подготовился к холоду и, шагнув навстречу ливню, решительно побрел по лужам в сторону своего жилища, чтобы переодеться в старые вещи и снова двинуться прочь, под дождь.

Здание, оказавшееся конечной целью его путешествия, было таверной на Широкой улице, неподалеку от доков.

Здесь не встретишь щеголеватых выпускников Гарвардского колледжа, попивающих ромовый флип. Но случись подобному джентльмену забрести в «Черную балку», он, оглядев помещение, тут же понял бы: не стоит спускать глаз со своих карманов. В тот вечер — как, впрочем, и в любой другой — карманы Норриса были почти пусты, а его захудалый плащ и заляпанные грязью брюки вряд ли заинтересовали бы потенциального вора. Он уже был знаком с большинством здешних завсегдатаев, и они прекрасно знали о его скромном материальном положении, поэтому, когда Норрис переступил порог, кое-кто просто поднял на него взгляд. Только чтобы определить, кто пожаловал. Затем равнодушные взоры снова вернулись к выпивке,

Норрис направился к барной стойке, за которой круглолицая Фанни Берк наполняла бокалы элем. Она окинула его взглядом маленьких злобных глазок.

— Ты опоздал, и настроение у него скверное.

— Фанни! — орали посетители. — Мы получим эль на этой неделе или как?

Женщина перенесла бокалы на их стол и с грохотом поставила перед мужчинами. Пряча деньги в карман, она снова прошествовала к бару

— Он там, за домом, с повозкой, — сказала она Норрису. — Ждет тебя.

Юноше не удалось поужинать, и он голодными глазами взглянул на буханку хлеба, которую Фанни припрятала за стойкой, однако не решился попросить кусочек. У Фанни Берк бесплатно ничего не допросишься, даже улыбки. В желудке заурчало, однако Норрис толкнул дверь и двинулся по темному коридору, заваленному ящиками и хламом, а затем снова вышел на улицу.

На заднем дворе пахло мокрым сеном и конским навозом, бесконечный дождь превратил землю в грязное море.

Из-под навеса конюшни послышалось ржание, и Норрис заметил, что лошадь запряжена в телегу.

— В следующий раз не стану дожидаться тебя, мальчишка! — Из темной конюшни показался муж Фанни, Джек.

Притащив две лопаты, он закинул их в повозку.

— Хочешь, чтобы тебе платили, приходи к назначенному часу. — Крякнув, он забрался в телегу и взял в руки поводья. — Ты едешь?

В тусклом свете фонаря, висевшего на конюшне, Норрис видел, что Джек смотрит на него, и в очередной раз оказался в замешательстве, не зная, на каком глазе сосредоточиться. Левый и правый глядели в разные стороны.

Косой Джек — вот как молва окрестила этого человека. Но назвать его так в лицо никто не осмелился бы.

Забравшись в телегу, Норрис оказался рядом с Джеком, тот даже не стал дожидаться, пока юноша как следует устроится на скамье, а сразу же нетерпеливым щелчком кнута погнал лошадь вперед. Они покатили через грязный двор в задние ворота.

Дождь молотил по их шляпам, ручейками стекал по плащам, но Косой Джек, казалось, не замечал этого. Он сидел рядом с Норрисом, согбенный, словно горгулья, натягивая поводья каждый раз, когда лошадь замедляла шаг.

— Далеко мы едем на этот раз? — спросил Норрис.

— За город.

— Куда?

— Какая разница? — Собрав во рту мокроту, Джек сплюнул ее на землю.

Разницы не было никакой. Норрис понимал, что ему придется просто перетерпеть эту ночь, какой бы печальной она ни оказалась. На ферме он никогда не боялся тяжелого труда, ему даже нравилось ощущать боль усталых мышц, но после такой работы любому грозили бы кошмарные сны. Точнее, любому нормальному человеку.

Взглянув на своего спутника, Норрис задумался: а после чего кошмарные сны мучают Джека, если они вообще его когда-нибудь мучают?

Повозку трясло по булыжникам, и из дальнего угла телеги слышался грохот лопат — постоянное напоминание о неприятной работе, которая ждала впереди. Норрис подумал о своих коллегах — они наверняка сидят сейчас в теплом «Урагане», допивая последние порции напитков и собираясь расходиться по домам, чтобы предаться изучению «Анатомии» Вистара. Он бы тоже предпочел погрузиться в занятия, но это была сделка с колледжем,

Сделка, на которую он с радостью согласился. Все это ради высшей цели, думал он, пока они выезжали из

Бостона, направляясь на запад, пока гремели лопаты, а повозка поскрипывала в такт словам, стучавшим в его голове: «Высшая цель. Высшая цель».

— Два дня назад проезжал этой дорогой, — снова сплюнув, начал Джек. — Останавливался вон в той таверне. — Он указал пальцем туда, где сквозь пелену дождя Норрис заметил светящееся окно. — Чудесно поговорили мы, с владельцем-то.

Норрис молчал, ожидая продолжения. Есть какая-то причина, по которой Джек заговорил об этом. Он никогда не разводил болтовню на пустом месте.

— Сказал мне, мол, у них в городке целая семья — две молодые дамы и брат ихний — хворает, чахоткой мучается.

Совсем плохие, мол. — Джек издал звук, напоминающий смешок. — Придется завтра снова туда наведаться, проверить, собрались ли они преставиться. Повезет, так получим трех за раз. — Джек взглянул на Норриса. Для этого дельца ты мне понадобишься.

Норрис сдержанно кивнул — его отвращение к этому человеку внезапно возросло настолько, что он с трудом усидел рядом.

— О, ты. видно, считаешь, что слишком хорош для этого, заметил Джек. — Верно?

Норрис не ответил.

— Слишком хорош, чтобы якшаться с такими, как я.

— Я делаю это для всеобщего блага.

— Джек рассмеялся.

— Ты ж фермер, а говоришь, будто богач какой. Думаешь, удастся сколотить состояние, да? Жить в роскошном доме…

— Не в этом дело.

— Ну и дурак ты после этого. В чем же еще дело, если не в деньгах? Норрис вздохнул.

— Да, господин Берк, вы, конечно же, правы. Только из-за денег и стоит трудиться.

— Думаешь, сможешь стать одним из тех джентльменов? Думаешь, они станут приглашать тебя на приемы, где устриц едят, позволят ухаживать за своими дочерьми?

— Пришли новые времена. Теперь каждый может возвыситься над своим положением.

— Считаешь, они об этом знают? Гарвардские джентльмены-то? Считаешь, привечать тебя станут?

Норрис молчал, раздумывая, есть ли зерно истины в словах Джека. Его мысли снова вернулись к Венделлу

Холмсу, Кингстону и Лакауэю, сидевшим в «Урагане» плечом к плечу со своими собратьями в таких же отлично сшитых костюмах. Совсем другой мир, бесконечно далекий от «Черной балки», этого царства пропащих, которым правит Фанни Берк. А ведь сегодня я тоже мог оказаться в «Урагане», подумал он. Венделл приглашал меня, но вот вопрос — из вежливости или из жалости?

Джек хлестнул поводьями, и телега с грохотом помчалась вперед по грязи и рытвинам.

— Еще ехать и ехать, — пояснил он, а потом смачно хмыкнул. — Надеюсь, тутошнему джентльмену поездка пришлась по нраву.

Когда Джек наконец остановил повозку, одежда Норриса уже промокла насквозь. Вылезая из телеги, окоченевший от холода, дрожащий юноша почувствовал, что мышцы его почти не слушаются. Его башмаки по щиколотку погрузились в грязь.

Джек сунул ему в руку лопаты.

— Давай попроворней!

Прихватив совки и кусок парусины, Джек двинулся по мокрой траве. Фонарь он пока не стал зажигать — не хотел, чтобы его заметили. Казалось, Джек повинуется инстинкту, петляя между надгробиями, и вдруг он остановился на голом участке земли. Здесь не оставили никаких меток, лишь холмик земли, размытой дождем.

— Только сегодня хоронили, — сообщил Джек, берясь за лопату.

— Как вы узнали об этом?

— Говорю с людьми. Прислушиваюсь. — Разглядывая могилу, Джек пробормотал: — Должно быть, голова с той стороны. — Он зачерпнул лопатой землю. — Побывал здесь недели две назад, — добавил он, отбрасывая землю в сторону. — Слышал, что вот-вот Богу душу отдаст.

Норрис тоже принялся за работу. Несмотря на то, что захоронение было свежим и земля еще не улеглась, почва казалась мокрой и тяжелой. Помахав лопатой всего несколько минут, юноша уже не чувствовал холода.

— Если кто умирает, люди толкуют об этом, — тяжело дыша, заговорил Джек. — Держи ухо востро, и узнаешь, кто вот-вот отойдет в мир иной. А еще гробы заказывают, цветы покупают. — Отбросив в сторону очередную порцию земли. Джек остановился, чтобы отдышаться. — Скрыть свой интерес — вот задачка. Коли в чем заподозрят, заработаешь хлопоты.

Джек снова принялся копать, но уже медленнее. Норрису досталась львиная доля работы, его лопата пробиралась все глубже и глубже. А дождь лил и лил, размывая яму, и брюки Норриса до колена покрывала грязь.

Вскоре Джек, вовсе прекратив копать, выбрался из ямы, его одышка усилилась, и Норрис поднял взгляд, только чтобы удостовериться: его спутник не собирается падать с ног.

Джек больше не мог работать в одиночку — лишь только по этой причте старый скряга решился поделиться небольшой долей своего дохода, только из-за этого обзавелся помощником. Он знал, где зарыта добыча, но, чтобы выкопать ее, необходимы были молодая сильная спина и мышцы. Вот Джек и присел на корточки, наблюдая за работой подручного, за тем, как яма становится все глубже и глубже. Лопата Норриса наткнулась на дерево.

— Ну наконец-то, — проворчал Джек.

Под прикрытием парусины он зажег фонарь, взял лопату и скользнул в яму. Вдвоем мужчины счистили землю с гроба, при этом они находились так близко друг от друга в тесном пространстве, что Норрис чуть не подавился от запаха, исходившего у Джека изо рта, — вони табака и гниющих зубов. Даже от этого трупа, подумал Норрис, вряд ли исходит такой мерзкий запах. Постепенно счищая грязь, они обнажили изголовье гроба.

Подсунув под крышку два железных крюка, Джек протянул один конец веревки Норрису. Затем оба вылезли из ямы и, кряхтя, под скрежет гвоздей и скрип дерева принялись с силой тянуть крышку. Внезапно она раскололась, а веревка ослабла, отчего Норрис упал на спину.

— Готово! Достаточно! — воскликнул Джек. Опустив фонарь в яму, он взглянул на обитателя гроба.

Сквозь треснувшую крышку было видно, что труп женский, с бледной, как сало, кожей. Сердцевидное лицо усопшей обрамляли золотые локоны, а на лифе покоился букетик сухих цветов, чьи лепестки рассыпались под дождем. Такая красивая, подумал Норрис. Словно ангел, слишком рано призванный на небеса.

— Свежее не сыщешь, — радостно хихикнул Джек.

Просунув руки между обломками крышки, он подхватил девушку под мышки. Она оказалась такой легкой, что помощь ему не понадобилась — Джек запросто вынул ее из гроба. Только когда он поднял труп из ямы и положил на парусину, его снова одолела отдышка.

— Давай снимем с нее одежду.

Норрис не двигался, вдруг испытав приступ тошноты.

— Как, ты не хочешь дотрагиваться до красивой девушки?

Норрис покачал головой.

— Она заслуживает лучшего.

— С тем, что мы выкопали в прошлый раз, ты не беспокойничал.

— То был старик.

— Какая разница-то?

— Вы же знаете, какая!

— Я знаю одно — она стоит столько же. И раздевать ее будет куда приятней.

Джек возбужденно хихикнул и достал нож. На расстегивание пуговиц и крючков у него не было ни времени, ни терпения, поэтому он просто сунул лезвие покойнице за ворот и вспорол ткань, прореха на передней части платья обнажила сорочку, тоненькую, словно паутина. Джек трудился с удовольствием, методично вспарывая юбку, вспарывая маленькие атласные тапочки. Норрис мог лишь наблюдать со стороны, потрясенный осквернением девичьей чести. И тем, что осквернителем выступал такой человек, как Джек Берк! Однако юноша знал, что это необходимо, ибо закон неумолим. Если поймают с ворованным трупом — это уже серьезно, но если плюс к тому обнаружат и вещи, принадлежавшие покойнице, пусть даже небольшой кусочек платья, им грозит куда более суровое наказание. Нужно было брать только труп, и более ничего. Поэтому Джек безжалостно срывал одежду, снимал кольца с пальцев и атласные ленты с волос. Запихнув все это в гроб, он взглянул на Норриса.

— Так ты поможешь отнести ее в повозку или нет? — рыкнул он.

Норрис посмотрел вниз, на обнаженный труп с белой, как алебастр, кожей. Покойница была болезненно худа — видимо, какой-то безжалостный недуг поглотил ее плоть. Помочь ей было уже нельзя, возможно, ее смерть еще сможет сотворить благо.

— Кто тут? — раздался издали чей-то голос. — Кто сюда пробрался?

Окрик заставил Норриса пригнуться к земле. Джек тут же потушил фонарь и прошептал:

— Спрячь ее!

Норрис снова перенес труп в яму, а затем они с Джеком укрылись там же. Прижавшись к покойнице, Норрис ощущал биение своего сердца и холод ее кожи. Юноша боялся пошевелиться. Он пытался расслышать приближающиеся шаги сторожа, но слышал лишь перестук дождевых капель и уханье собственного пульса.

Женщина лежала под ним, словно покладистая любовница. А прикасались ли к ее телу другие мужчины, дотрагивались ли до изгибов обнаженной груди? «Или я первый?»

В конце концов Джек отважился поднять голову и вытянуть из ямы.

— Я его не вижу, — прошептал он.

— Возможно, он все еще там.

— Ни один человек в здравом уме не станет в такую погоду торчать на улице дольше, чем это необходимо.

— А как же мы?

— Сегодня дождь — наш союзник. — Крякнув, Джек поднялся и принялся разминать затекшие конечности. — Нужно скорее унести ее.

Не зажигая фонаря, они взялись за работу в темноте. Джек держал ноги, а Норрис подхватил обнаженное тело под руки, ощущая, как мокрые волосы покойницы прилипают к его предплечьям, и вытащил труп из ямы.

Сладковатый аромат, который когда-то обнимал светлые локоны, теперь маскировал едва уловимый запах разложения. Тело покойницы уже вступило на путь неотвратимого распада, и скоро красота исчезнет, сменившись гниющей кожей и запавшими тазами. Но пока девушка по-прежнему напоминала ангела, и Норрис старался как можно осторожнее уложить ее на парусину. Когда они принялись быстро закапывать яму, заваливая землей теперь уже пустой гроб, дождь сменился изморосью.

Оставить могилу открытой — значит объявить во всеуслышание, что это работа похитителей, что тело близкого человека украдено. Лучше потратить время на заметание следов, чем рисковать, провоцируя тем самым недовольство властей. Когда последняя порция земли была возвращена на место, они разгладили почву настолько, насколько это было возможно при бледном свете луны, что пробивался между облаками. Через некоторое время здесь вырастет трава, появится надгробие, и родственники по-прежнему будут класть цветы на могилу в которой уже никто не спит.

Они обернули труп парусиной, и Норрис взял покойницу на руки, словно жених, вносящий невесту в дом.

Девушка была легкой, невозможно легкой, и Норрис без труда понес ее по мокрой траве, мимо надгробий тех, кто умер до нее. А потом бережно уложил в телегу. Джек осторожно засунул туда же лопаты.

Однако, когда они под ледяной изморосью ехали в город, осторожность была забыта — покойницу трясло не меньше лопат, что громыхали возле нее, она превратилась такой же ничтожный груз.

У Норриса не было причин беседовать с Джеком и потому он молчал, мечтая лишь об одном — чтобы вечер наконец закончился и он смог расстаться с этим отвратительным человеком. Чем ближе они были к городу, тем чаще попадались на их пути другие телеги и экипажи, другие возницы, имевшие обыкновение при встрече махать руками и выкрикивать приветствия друзьям по несчастью. «Ну и ночка сегодня, а? Повезло же нам! К утру будет дождь со снегом!» Джек радостно отвечал на приветствия, ничем не выдавая тревоги по поводу запретного груза, который он вез в телеге.

Когда они свернули на булыжную мостовую, за аптекарскую лавку, Джек свистнул. Несомненно, он был весь в предвкушении денег, которые вот-вот заполнят его карман.

Они с грохотом остановились на брусчатке. Спрыгнув с телеги, Джек постучал в дверь лавочки. Через минуту она приоткрылась, и Норрис увидел свет лампы, пробивавшийся из щели.

— Один мы достали, — сообщил Джек.

Дверь открылась пошире, и на пороге возник приземистый человек с бородкой, державший в руках лампу. В этот поздний час он уже облачился в ночное белье.

— Тогда вносите. Только тихо.

Сплюнув на мостовую, Джек повернулся к Норрису.

— Ну давай, шевелись. Неси ее сюда.

Норрис подхватил обернутый парусиной труп и понес его в дом. Взглянув на него, человек с лампой кивнул в знак приветствия.

— Наверх, доктор Сьюэлл? — спросил Норрис.

— Вы знаете дорогу, господин Маршалл.

Да, Норрис знал дорогу, ибо теперешний визит был не первым посещением этой темной улочки, и юноша не впервые нес труп вверх по узкой лестнице. Предыдущий раз с грузом пришлось повозиться: тяжело дыша и постанывая, он тащил дородного мертвеца вверх по лестнице, при этом обнаженные пухлые ноги бились о ступени. Сегодня же груз казался намного легче, едва ли тяжелее ребенка. Добравшись до третьего этажа, он остановился в темноте. Доктор Сьюэлл, протиснувшись мимо него, двинулся вперед по коридору, его тяжелые шаги заставляли скрипеть половицы, а свет лампы отбрасывал на стены танцующие тени. Вслед за Сьюэллом

Норрис вошел в последнюю дверь — в этой комнате стоял стол, готовый принять драгоценный товар. Норрис осторожно опустил на него труп.

Джек поднялся по лестнице вслед за ними и теперь стоял возле стола, в тишине комнаты его отдышка казалась еще громче. Подойдя к столу, Сьюэлл откинул парусину.

В дрожащем свете лампы лицо девушки казалось розоватым и теплым, будто живым. С мокрых завитков волос стекала дождевая вода, стекавшая по щеке блестящими слезами.

— Да, она в хорошем состоянии, — пробормотал Гьюэлл, стаскивая парусину и обнажая голое туловище.

Норрис с трудом подавил желание удержать руку мужчины и помешать осквернению девичьей чести. Он с отвращением заметил похотливый блеск в глазах Джека, интерес, с которым он наклонился поближе, чтобы хорошенько рассмотреть тело. Глядя в лицо девушки, Норрис подумал: «Мне так жаль, что тебе приходится испытывать унижение». Сьюэлл выпрямился, а затем кивнул.

— Она подойдет, господин Берк.

— Да она и для забав сгодится, — с улыбкой проговорил Джек.

— Мы делаем это не ради забав, — возразил Сьюэлл. — Она послужит высшей цели. Просвещению.

— О, конечно, — сказал Джек. — И где же мои деньги? Хочу, чтобы мне заплатили за просвещение, которым я вас снабжаю.

Достав небольшой тряпичный мешочек, Сьюэлл передал его Джеку.

— Ваше вознаграждение. Я дам столько же, когда вы принесете еще одного.

— Здесь только пятнадцать долларов. А мы уговорились на двадцать.

— Сегодня вам потребовались услуги господина Маршалла. Пять долларов идет в счет оплаты его обучения.

Таким образом получается двадцать.

— Я прекрасно знаю, что получается, — проворчал Джек, запихивая деньги в карман. — Слишком мало за то, чем я вас снабжаю.

— Уверен, я смогу найти другого похитителя трупов, который будет доволен тем, что я плачу.

— Но никто не будет привозить таких свеженьких. И достанется вам только гнилое мясо, кишащее червями.

— Я плачу по двадцать долларов за каждый образец. Нужен вам помощник или нет — дело ваше. Но я сомневаюсь, что господин Маршалл станет работать без соответствующего вознаграждения.

Джек смерил Норриса возмущенным взглядом.

— Он заменяет мне мышцы, вот и все. Но где искать, знаю только я.

— Тогда продолжайте искать их для меня.

— О, уж одного-то я вам точно найду. — Джек повернулся и пошел прочь. В дверях он остановился и с неохотой взглянул на Норриса. — В четверг вечером в «Черной балке». В семь часов, — рявкнул он и вышел из комнаты.

Его шаги громко застучали по лестнице, затем хлопнула дверь.

— А разве больше не к кому обратиться? — спросил Норрис. — Он невероятно низкий человек.

— Но именно с такими людьми нам и приходится сотрудничать. Все похитители трупов одинаковы. Если бы наши законы не зависели от предрассудков, подонки вроде него не имели бы к нам никакого отношения. Но до этого момента мы вынуждены связываться с господином Берком и ему подобными. — Сьюэлл снова подошел к столу и взглянул на деву гику. — Во всяком случае, ему удается доставать подходящие трупы.

— Доктор Сьюэлл, я бы с радостью занялся какой-нибудь другой работой.

— Вы же хотите стать врачом, разве нет?

— Да, но работать с этим человеком… Нет ли каких-нибудь иных заданий для меня?

— Самая острая необходимость для колледжа — приобретение образцов.

Норрис поглядел на девушку. И тихо проговорил:

— Не думаю, что она когда-либо представляла себя в роли образца.

— В сущности, все мы образцы, господин Маршалл. Стоит извлечь душу, и все тела становятся одинаковыми.

Сердце, легкие, почки. Если заглянуть под кожу, даже такая красивая молодая женщина не станет исключением.

Конечно, когда умирает кто-нибудь столь юный, это всегда трагедия. — Доктор Сьюэлл быстро накрыл труп парусиной, и ткань, взлетев, нежно опустилась на стройную фигуру девушки. — Но ее смерть послужит благородной цели.

4

Роза проснулась от стонов. Всю ночь просидев на стуле у постели Арнии, она задремала. Теперь же, подняв голову и ощутив боль в шее, она вдруг увидела, что ее сестра лежит с открытыми глазами, лицо Арнии исказило страдание.

Роза выпрямилась.

— Арния!

— Я больше не вынесу. Я хочу умереть.

— Дорогая, что ты такое говоришь!

— Морфий… он не приносит облегчения.

Вдруг Роза взглянула на простыню Арнии. На свежее кровавое пятно. И в тревоге поднялась с места.

— Я позову сестру.

— И священника, Роза. Прошу тебя.

Девушка выскочила из палаты. Масляные лампы слабо освещали тьму, их пламя колебалось, когда она пробегала мимо. Роза вернулась к постели сестры в сопровождении сестер Робинсон и Пул, и к тому времени пятно на белье Арнии превратилось в ярко-красную, постоянно растущую полосу.

Бросив испуганный взгляд на кровь, мисс Пул рявкнула другой сестре:

— Ее нужно срочно отправить в операционную!

Посылать за доктором Краучем не было времени, вместо него разбудили молодого врача-практиканта, который жил при больнице, доктора Берри. Взлохмаченный, с красными глазами, он появился в операционной, куда спешно перевезли Арнию. Увидев такое количество крови, доктор Берри тут же побледнел.

— Нам нужно торопиться! — воскликнул он, роясь в чемоданчике с инструментами. — Нужно опорожнить матку.

Возможно, придется пожертвовать ребенком.

— Нет, — страдальческим голосом запротестовала Арния. — Нет, мой ребенок должен жить!

— Держите ее, — приказал врач. — Будет больно.

— Роза, — взмолилась Арния. — Не позволяй им убивать моего ребенка!

— Мисс Коннелли, выйдите отсюда! — рявкнула сестра Пул.

— Нет, она нам понадобится, — возразил доктор Перри. Мы вдвоем удержим пациентку. Когда я начну, наверняка окажется, что вас с сестрой Робинсон недостаточно.

Подступила очередная схватка, и Арния скорчилась, а стон сменился криком. Боже, как больно!

— Привяжите ей руки, мисс Пул, — приказал доктор Перри. А потом взглянул на Розу: — И вы тоже. Вы ее сестра?

— Да, сэр.

— Идите сюда, помогите успокоить ее. И придержите, если понадобится. Роза, дрожа, приблизилась к кровати.

Металлический запах крови казался невыносимым. Матрац стал ярко-красным, а заляпанные кровью бедра Арнии теперь были выставлены на всеобщее обозрение — необходимость сохранить жизнь заставила забыть обо всех попытках прикрыть срам. Одного взгляда на мертвенно-бледное лицо доктора Берри было достаточно, чтобы Роза поняла: положение ужасно. К тому же он был молод, даже чересчур молод для таких затруднительных ситуаций, его усы бледной ниточкой тянулись вдоль верхней губы. Пока он в панике искал необходимый инструмент, на маленьком столике оказывалось все больше и больше хирургических принадлежностей. Выбранное доктором

Берри приспособление, судя по виду, было создано того, чтобы калечить и дробить.

— Пощадите моего ребенка, — простонала Арния. Прошу вас.

— Я постараюсь сохранить жизнь вашему малышу, пообещал доктор Берри. — Только мне нужно, мадам, чтобы вы лежали абсолютно спокойно. Вы поняли?

Арния с трудом кивнула.

Сестры привязали руки Арнии, а затем заняли места противоположных сторон кровати, чтобы удерживать ноги.

— Дорогуша! Держите ее за плечи, — велела Розе сестра Пул. — Не позволяйте ей отрываться от кровати.

Оказавшись в изголовье постели, Роза положила руки на плечи Арнии. Зеленые глаза сестры были полны ужаса, длинные рыжие волосы разметались по подушке, лицо стало молочно-белым. Ее вспотевшая кожа словно бы источала страх. Внезапно лицо Арнии исказила боль и она дернулась вверх, оторвав голову от подушки.

— Держите ее хорошенько! Держите! — приказал доктор Берри. Сжимая в руках огромные щипцы, он склонился к промежности Арнии, и Роза возблагодарила Бога за то, что не увидит дальнейших действий врача. Арния закричала так пронзительно, будто кто-то вырывает душу из ее тела. Вдруг в лицо доктору плеснуло красным, и он отскочил, его рубашку забрызгало кровью.

Голова Арнии снова упала на подушку, она тяжело дышала, а крики стихли, превратившись в стоны. Во внезапной тишине возник какой-то другой звук. Странно мяуканье, постепенно перераставшее в плач. «Ребенок. Ребенок жив!»

Врач выпрямился, держа в руках новорожденную девочку с испачканной кровью синеватой кожей. Он передал ребенка сестре Робинсон, которая быстро завернула плачущего младенца в полотенце.

Роза взглянула на рубашку врача. Столько крови! Куда бы она ни посмотрела — на матрац, на простыни, — всюду была кровь. Она взглянула в лицо сестры и заметила, что губы Арнии шевелятся, но из-за крика ребенка девушке не удалось разобрать слова.

Сестра Робинсон поднесла спеленатого младенца к лицу Арнии.

— Вот ваша малышка, госпожа Тейт. Смотрите, какая славная!

Арния с трудом сосредоточила взгляд на ребенке.

— Маргарет, — прошептала она, и к горлу Розы подкатили слезы. Так звали их маму. «Если бы только она смогла дожить до этого дня и увидеть свою первую внучку!»

— Расскажи ему, — прошептала Арния. — Он не знает.

— Я пошлю за ним, — пообещала Роза. — Я заставлю его прийти.

— Ты должна сказать ему, где я.

— Он знает, где ты, — произнесла Роза и подумала: «Просто Эбен так и не удосужился тебя проведать».

Кровотечение слишком сильное. — Доктор Берри запустил руку в промежность Арнии, но теперь женщина была почти без сознания и потому лишь слегка поморщилась от боли. — Но задержавшейся плаценты я не могу нащупать.

Он сдвинул в сторону испачканные инструменты, и щипцы с грохотом упали на пол. Затем доктор прижал руки к животу Арнии и принялся энергично массировать кожу, разминая плоть. Кровь продолжала пропитывать простыни и пятно становилось все больше. Врач поднял глаза, в которых ясно отражалась тревога.

Холодную воду, — потребовал он. — Как можно холоднее! Нам понадобятся компрессы. И спорынья!

Сестра Робинсон уложила спеленатого младенца в колыбель и стремглав понеслась прочь выполнять указания доктора.

— Он не знает, — простонала Арния.

— Ей нужно лежать спокойно! — велел доктор Берри. — Она усугубляет кровотечение!

— Пока я еще жива, кто-то должен сказать ему, что у него есть ребенок…

Дверь распахнулась, и в помещение ворвалась сестра Робинсон с тазом, наполненным водой.

— Доктор Берри, я старалась налить похолоднее, — сообщила она.

Врач окунул в таз полотенце и, отжав его, положил на живот пациентки ледяной компресс.

— Дайте ей спорынью!

Новорожденный ребенок заходился криком в своей колыбельке, и с каждым новым вдохом крик становился все пронзительней.

— Ради всего святого, заберите отсюда ребенка! — вдруг выпалила сестра Пул. Но когда сестра Робинсон потянулась к колыбели, она рявкнула: — Не вы! Вы нужны здесь. Отдайте ребенка ей. — Сестра Пул бросила взгляд на Розу — Заберите и успокойте свою племянницу. Нам нужно позаботиться о вашей сестре.

Подхватив орущего младенца, Роза неохотно подошла к двери. А затем остановилась и оглянулась на сестру.

Губы Арнии стали еще белее, а лицо постепенно приобретало мертвенно-бледный оттенок, она беззвучно шептала что-то. «Господи, будь милостив. Если ты слышишь ее молитву, оставь в живых мою дорогую сестру».

Роза вышла из операционной. В полутемном коридоре она принялась качать плачущего младенца, но он не успокаивался. Тогда она засунула палец в маленький ротик Маргарет, и девочка, сомкнув беззубые десны, начала сосать. Наконец-то наступила тишина. Внезапно в темном проходе подул холодный ветер, затушив две лампы.

Теперь теплилась только одна. Роза смотрела на закрытую дверь, которая отделяла ее от единственной родной души. «Нет, отныне есть еще одно близкое создание, — подумала девушка, бросив взгляд на малышку Маргарет. — Ты».

Роза стояла под дрожащим светом единственной лампы, разглядывая светлые, напоминавшие пух волосы младенца. Веки ребенка набрякли от родовых мучений. Роза рассмотрела все пять маленьких пальчиков и подивилась безупречности пухлых ручек, которые портило одно-единственное пятнышко на запястье — клубничный невус, похожий на красное сердечко. Значит, вот она какая, новая жизнь, подумала девушка, глядя на спящего ребенка. Такая румяная и теплая. Роза положила руку на крошечную грудку и сквозь одеяло ощутила биение сердечка, быстрое, как у птички. Такая милая девочка, подумала она. Моя маленькая Мегги.

Дверь внезапно открылась, и в коридор ворвалась струя света. Выйдя из операционной, сестра Пул закрыла за собой дверь. Она остановилась и поглядела на Розу так, словно была удивлена ее присутствию. Опасаясь худшего,

Роза спросила:

— А моя сестра?

— Она еще жива.

— А ее состояние? Она…

— Кровотечение прекратилось — вот все, что я могу вам сказать, — отрезала сестра Пул. — А теперь отнесите ребенка в палату. Там теплее. В коридоре слишком сильный сквозняк, не место для новорожденного. — С этими словами она отвернулась и быстро двинулась прочь по коридору.

Роза поежилась и, взглянув на Мегги, подумала: «Да, здесь тебе слишком холодно, бедняжка». Вместе с ребенком девушка вернулась в родильную палату и уселась на старый стул, стоявший возле пустой кровати Арнии.

Малышка уснула у нее на руках, а ночь все тянулась и тянулась. В окна бился ветер, снег с дождем скребся в стекло, вот только новостей о состоянии Арнии по-прежнему не было.

С улицы послышался грохот колес по булыжникам. Роза подошла к окну. Во дворе остановился фаэтон, запряженный одной лошадью, лицо кучера скрывал навес. Внезапно лошадь испуганно захрапела и нервно забила копытами, словно грозя умчаться прочь. В следующее мгновение Роза поняла причину ее тревоги — по двору пробежала большая собака, силуэт животного стремительно пронесся по мокрой от дождя и снега мостовой.

— Мисс Коннелли!

Вздрогнув, Роза обернулась и увидела Агнес Пул. Женщина проскользнула в палату так тихо, что девушка не услышала ее шагов.

— Отдайте мне ребенка.

— Но она спит так крепко, — возразила Роза.

— Ваша сестра все равно не сможет выкормить девочку. Она слишком слаба. Я позволила себе вольность и уже договорилась кое о чем.

— О чем же?

— За ней приехали из детского приюта. Они найдут ей кормилицу. И, вполне вероятно, хороший дом.

Роза с недоверием уставилась на сестру.

— Но ведь она не сирота! У нее есть мать!

— Мать, которая вряд ли выживет. — Сестра Пул протянула руки, которые вдруг показались Розе отвратительными лапами. — Отдайте девочку мне. Это для ее же блага. Вы наверняка не сможете о ней позаботиться.

— Но ведь у ребенка есть и отец. Вы даже не спросили его позволения.

— А как я могла это сделать? Он даже не потрудился появиться здесь.

— Арния согласилась на это? Позвольте мне поговорить с ней.

— Она без сознания. И ничего не сможет сказать.

— Тогда я буду говорить за нее. Это моя племянница, мисс Пул, моя родственница. — Роза покрепче обняла ребенка. — Я никогда не отдам ее чужому человеку.

Лицо Агнес Пул превратилось в раздраженную гримасу. В какой-то момент Розе показалось, что она готова вырвать дитя у нее из рук. Но вместо этого сестра отвернулась и поспешно вышла из палаты, резкое шуршание юбки сопровождало каждый ее шаг. Дверь шумно захлопнулась.

Во дворе лошадиные копыта нервно застучали по камням.

Роза снова приблизилась к окну и увидела, как, выйдя из тени, Агнес Пул двинулась по дорожке к ожидавшему фаэтону, чтобы поговорить с пассажиром. Через минуту кучер щелкнул хлыстом, и лошадь поцокала прочь.

Коляска выехала за ворота, а силуэт Агнес Пул, обрамленный блестящими камнями мостовой, казался одиноким и неподвижным.

Роза взглянула на младенца, лежавшего у нее на руках, на спящее личико, черты ее дорогой сестры в миниатюре. «Никто и никогда не заберет тебя у меня. Пока я еще дышу».

5

НАШИ ДНИ

— Доктор Айлз, спасибо, что согласились встретиться со мной так скоро. — Джулия уселась в кресло, стоявшее в кабинете судмедэксперта.

Она зашла в это стылое здание прямо из летней жары и теперь смотрела на женщину, которая, казалось, очень комфортно чувствовала себя в этой леденящей душу обстановке. Если не считать фотографий цветов в рамках, украшавших стены, кабинет Мауры Айлз выглядел очень по-деловому: папки, книги, микроскоп и рабочий стол, который содержался в безупречном порядке. Джулия тревожно заерзала в кресле: ей вдруг почудилось, будто она сама оказалась под линзами микроскопа.

— Возможно, вы нечасто получаете запросы вроде моего, но мне правда нужно знать. Для собственного спокойствия.

— Вам следовало бы поговорить с доктором Петри, — заметила Айлз. — Скелет — это объект судебной антропологии.

— Я пришла не из-за скелета. Я уже беседовала с доктором Петри, но она не сказала мне ничего нового.

— Тогда чем же я могу вам помочь?

— Когда я покупала дом, агент по недвижимости сообщила мне, что предыдущей владелицей была пожилая женщина, которая там и умерла. Предполагается, что смерть естественная. Но несколько дней назад мой ближайший сосед проговорился, что в округе произошло несколько краж со взломом. А в прошлом году видели мужчину, который ездил туда-сюда по дороге, будто бы высматривал дома. И теперь я засомневалась…

— …была ли эта смерть естественной? — без обиняков продолжила Айлз. — Об этом вы хотите спросить, так ведь?

Джулия встретила взгляд судмедэксперта.

— Да.

— Боюсь, то вскрытие производила не я.

— Но ведь отчет у вас наверняка есть, да? Там должна быть указана причина смерти, так ведь?

— Но для этого мне нужно знать имя покойной.

— У меня все с собой. — Потянувшись к сумочке, Джулия вытащила из нее целую пачку ксерокопий и передала бумаги Айлз. — Это сообщение о ее смерти из местной газеты. Ее звали Хильда Чамблетт. И это вся информация о ней, которую мне удалось отыскать в прессе.

— Значит, вы уже начали копаться в этом деле.

— Я все время о нем думаю. — Джулия смущенно усмехнулась. — Кроме того, у меня на заднем дворе нашли тот старый скелет. Я чувствую себя неспокойно оттого, что на моем участке умерли сразу две женщины.

— Они умерли с разницей по крайней мере в сто лет.

— Меня главным образом волнует та, что умерла в прошлом году. Особенно после того, что мой сосед рассказал о кражах.

Айлз кивнула.

— Полагаю, меня бы это тоже волновало. Позвольте, я найду отчет. — Она вышла из кабинета и спустя всего несколько минут вернулась с папкой в руках. — Это вскрытие проводил доктор Костас, — сообщила судмедэксперт, усаживаясь за свой стол. Она открыла папку. — «Чамблетт, Хильда, девяносто два года, найдена на заднем дворе своего дома в Вестоне. Останки обнаружил один из родственников, который был в отъезде и не навещал ее три недели. Поэтому точное время смерти не — ясно». — Айлз перевернула страницу и замолчала. — Фотографии здесь не особенно приятные, — заметила она. — Вам не стоит на них смотреть.

Джулия сглотнула.

— Нет, не стоит. Может, вы просто прочтете мне заключение?

Отыскав резюме, Айлз подняла глаза:

— Вы уверены, что хотите это слышать? — Джулия кивнула, и Айлз вновь начала читать вслух: — «Труп обнаружили в положении супинации среди высокой травы и сорняков, за которыми его не было видно даже на расстоянии нескольких шагов…»

Те самые сорняки, с которыми я сражалась, подумала Джулия. Я выдергивала те самые растения, что скрывали тело Хильды Чамблетт.

— «На открытых участках тела не сохранилось неповрежденных мягких тканей или кожи. На туловище по прежнему находятся обрывки одежды, которая, судя по всему, представляла собой хлопковое платье без рукавов.

Отчетливо видны шейные позвонки, на которых мягкие ткани не сохранились. Толстый и тонкий кишечник почти полностью отсутствуют, а сохранившиеся легкие, печень и селезенка имеют дефекты с зазубренными краями.

Представляют интерес пушистые расщепленные волокна, обнаруженные на всех суставах конечностей и предположительно являющиеся нервными и мышечными фибрами. На надкостнице черепа, ребер и костей конечностей также имеются пушистые волокнистые участки. Возле трупа замечено много птичьего помета. — Айлз подняла таза. — Предположительно принадлежавшего воронам».

Джулия посмотрела на судмедэксперта.

— Значит, говорите, это сделали вороны?

— Это описание — классический случай для ворон. Вообще, птицы часто наносят посмертные повреждения. Даже хорошенькие певчие пташки клюют и разрывают кожу покойников. Вороны значительно крупнее, и к тому же они плотоядные птицы, а потому могут быстро превратить труп в скелет. Они поглощают все виды тканей, однако совсем оторвать нервные волокна и сухожилия им не удается. После многократного клевания волокна растрепываются, но по-прежнему держатся на суставах. Именно поэтому доктор Костас называет их «пушистыми» — вороньи клювы изрядно ободрали их. — Айлз закрыла папку. — Вот и весь отчет.

— Но вы не сообщили мне о причине смерти.

— Потому что определить ее невозможно. Прошло три недели, труп слишком сильно поврежден птицами и подвергся разложению.

— Значит, вы ничего не можете сказать?

— Ей было девяносто два года. Лето было жарким, и она находилась в саду одна. Вполне можно предположить, что сердце не выдержало.

— Но уверенности в этом нет.

— Нет.

— Значит, могло произойти…

— Убийство? — Айлз в упор взглянула на Джулию.

— Она жила одна. И защиты у нее не было.

— В отчете ничего не говорится о беспорядке в доме. Или о следах кражи.

— Возможно, убийца и не собирался ничего красть. Может быть, его интересовала именно она. И то, что он мог с ней сделать.

— Поверьте мне, — спокойно проговорила Айлз, — я понимаю, о чем вы думаете. Чего опасаетесь. По роду деятельности я часто вижу, что люди вытворяют друг с другом. Ужасные вещи, заставляющие задумываться о том, что значит быть человеком и чем мы отличаемся от животных. Но эта смерть не вызывает у меня подобной тревоги. Некоторые вещи происходят довольно часто, и в случае с девяностодвухлетней женщиной, тело которой нашли на заднем дворе, мысли об убийстве возникают не сразу. — Некоторое время Айлз внимательно смотрела на

Джулию. — Вижу, вас этот ответ не удовлетворяет.

Джулия вздохнула.

— Даже и не знаю, что думать. Я очень жалею, что купила этот дом. С тех пор как переехала, я ни одной ночи не спала спокойно.

— Вы прожили там не так уж долго. Переезжать на новое место всегда волнительно. Подождите немного и привыкнете. На это всегда уходит время.

— Мне снились разные сны, — призналась Джулия.

Судя по виду, эта фраза не произвела на Айлз никакого впечатления, да и с чего бы? Эта женщина ежедневно препарирует покойников, она выбрала профессию, от которой многие мучились бы кошмарами.

— Какие сны?

— Прошло три недели, а я вижу их почти каждую ночь. Я все еще надеюсь, что они прекратятся, что это реакция на потрясение, которое я пережила, обнаружив кости у себя в саду.

— После этого любому будут сниться кошмары.

— Я не верю в привидения. Не верю, правда. Но мне кажется, что она пытается что-то сказать мне. Попросить меня о чем-то.

— Покойная владелица? Или скелет?

— Не знаю. Кто-то.

Выражение лица Айлз оставалось абсолютно нейтральным. Если она и считала, что Джулия не в себе, то ничем этого не выдала. Но слова не оставляли сомнений относительно ее позиции в этом деле:

— Не уверена, что смогу помочь вам в этом вопросе. Я всего-навсего патолог и как специалист уже высказала вам свое мнение.

— И вы как специалист считаете, что вероятность убийства все-таки существует, так ведь? — настойчиво спросила Джулия. — Вы не можете исключить эту возможность?

Айлз помедлила с ответом.

— Нет, — наконец проговорила она. — Не могу.

Той ночью Джулии снились вороны. Несколько сотен птиц, сидя на ветках старого дерева, смотрели на нее своими желтыми глазами. И ждали.

Она резко проснулась от хриплого карканья и, открыв глаза, увидела, что через незанавешенное окно в комнату проникает блеклый утренний свет. Пара черных крыльев, изогнутых, как два серпа, мелькнула в небе. За ней еще одна. Поднявшись с кровати, Джулия подошла к окну.

Дуб, на котором сидели вороны, не был похож на мертвое дерево из ее сна, напротив, он весь покрылся сочной летней листвой. По крайней мере два десятка птиц собрались там на какой-то вороний ритуал, они сидели на ветвях, словно черные плоды, каркая и треща блестящими перьями. Джулия и раньше видела их на этом дереве и не сомневалась, что именно они пировали на останках Хильды Чамблетт прошлым летом, именно они своими острыми клювами клевали и раздирали плоть, превращая ее в кожаные нити из нервов и сухожилий, И вот они снова тут как тут, снова жаждут ощутить вкус плоти. Птицы знали, что Джулия наблюдает за ними, и тоже смотрели на нее пугающе умными глазами, будто бы знали, что это просто вопрос времени. «Мне нужно повесить занавески на окна», — отвернувшись, подумала Джулия.

На кухне она сварила кофе и намазала тост маслом и джемом. Утренний туман начал рассеиваться, уступая место солнечному дню. Подходящее время, чтобы раскидать очередной мешок компоста и удобрить клумбу возле речки новой порцией торфяного мха. Вчера вечером она клала плитку в ванной, и теперь у нее болела спина, но все равно Джулии не хотелось терять ни единого погожего денька. На мою жизнь приходится лишь ограниченное количество посадочных сезонов, думала она, и стоит лету пройти, его уже не вернешь. Она и без того потратила несколько сезонов впустую. «А этот будет моим».

Вороны на улице шумно закаркали и забили крыльями. Выглянув в окно, Джулия увидела, что птицы как по команде поднялись в воздух и врассыпную полетели прочь. Тогда Джулия посмотрела в дальний угол двора, на речку и сразу же поняла, почему вороны умчались так внезапно.

На кромке ее участка стоял какой-то мужчина. И пристально смотрел на дом.

Джулия резко отстранилась, чтобы он ее не увидел. А потом снова подобралась к окну и выглянула наружу.

Стройный и темноволосый, этим прохладным утром он был одет в синие джинсы и коричневый свитер. Туман поднимался над травой перистыми прядями, извиваясь вокруг его ног. Если ты пройдешь дальше по моему участку, подумала Джулия, я вызову полицию.

Он сделал два шага в сторону ее дома.

Помчавшись на кухню, она схватила трубку радиотелефона. А потом снова рванула к окну, чтобы посмотреть, где он, но мужчина исчез. И кто-то принялся скрестись в дверь кухни. Вздрогнув, Джулия чуть было не выронила трубку. «Там ведь заперто, верно? Я заперла дверь вчера вечером, или нет?» Она набрала 911.

— Маккой! — послышался окрик. — Ну же, мальчик мой, выходи оттуда!

Снова выглянув в окно, Джулия увидела, что голова человека опять высунулась из-за высоких сорняков. По крыльцу что-то застучало, и в следующий момент Джулия увидела золотистого Лабрадора, мчавшегося по двору навстречу мужчине.

— Оператор службы экстренной помощи.

Джулия взглянула на телефон. О Боже, какая же я идиотка!

— Извините, — сказала она. — Я позвонила вам случайно.

— У вас все нормально, мэм? Вы уверены?

— Да, все замечательно. Я случайно задела кнопку быстрого набора. Благодарю вас. — Она повесила трубку и снова посмотрела на улицу.

Мужчина нагнулся, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику собаки. Выпрямляясь, он бросил взгляд на окно и, увидев Джулию, помахал ей рукой.

Она открыла дверь кухни и вышла во двор.

— Извините, пожалуйста! — крикнул он. — Я не собирался заходить на вашу территорию, это мой пес убежал. Он думает, что Хильда по-прежнему здесь живет.

— Он и раньше сюда заходил?

— О да. У нее всегда был сухой корм для Маккоя. — Мужчина усмехнулся. — А он ни за что не забудет, где дают дармовую еду.

Джулия спустилась по холму навстречу гостю. Она уже не боялась его. Трудно представить, что насильник или убийца способен завести такого симпатичного песика. По мере приближения Джулии собака все активней пританцовывала на своем поводке, стремясь поскорее свести знакомство.

— Насколько я понимаю, вы новая хозяйка? — осведомился мужчина.

— Джулия Хэмилл.

— Том Пейдж. Я живу чуть дальше по дороге. — Он принялся пожимать ей руку, но потом вспомнил о пластиковом мешке, который сжимал в пальцах, и смущенно усмехнулся. — Ой! Собачьи дела. Я стараюсь убирать за ним.

Так вот почему он периодически пропадал в траве, догадалась Джулия. Он всего-навсего наводил порядок после собаки.

Пес нетерпеливо гавкнул и вскочил на задние лапы, стараясь привлечь внимание Джулии.

— Маккой! Сидеть, мальчик мой! — Том потянул за поводок, и собака неохотно послушалась.

— Маккой — в честь настоящей Маккой? — поинтересовалась она.

— М-м… нет. В честь доктора Маккоя.

— А! «Звездный путь».

Он взглянул на нее, смущенно улыбнувшись.

— Думаю, это выдает мой возраст. Страшно подумать, что многие нынешние подростки даже и не слышали о докторе Маккое. Чувствуешь себя стариком.

Но на старика он совсем не похож, подумала Джулия. Возможно, ему сорок с небольшим. Когда она смотрела из окна, волосы Тома казались черными, вблизи же было заметно, что в них затесалось немного седины, а темные таза, сощуренные от утреннего солнца, обрамляли морщинки — следы былого смеха.

— Я рад, что дом Хильды наконец-то купили, — признался Том, глядя на старую постройку. — А то некоторое время он казался слишком уж заброшенным.

— Но состояние у него довольно плачевное.

— Хильде было трудновато следить за ним. С двором она вообще плохо справлялась, но держалась так замкнуто, что никому не позволяла здесь работать. — Том взглянул на участок голой земли, где проводилась эксгумация костей. — А если бы позволила, этот скелет уже давным-давно нашли бы.

— Вы уже знаете об этом.

— Все соседи знают. Несколько недель назад я заходил, чтобы посмотреть на раскопки. У вас тут целая команда рыла.

— А я вас не видела.

— Мне не хотелось, чтобы вы посчитали меня чересчур любопытным. Но мне действительно было интересно. -

Том посмотрел на нее таким проницательным взглядом, что Джулия почувствовала себя неуютно: его глаза словно стремились проникнуть сквозь оболочку ее мозга. — Вам здесь нравится? — полюбопытствовал он. — Если не брать в расчет скелеты.

Она обхватила себя за плечи, пытаясь защититься от ледяного утреннего воздуха.

— Не знаю.

— Еще не поняли?

— То есть мне очень нравится Вестон, но кости меня напугали. Сознание того, что она лежала под этой самой землей столько лет. Из-за этого я чувствую себя такой… — Джулия пожала плечами. — Одинокой, наверное. — Она бросила взгляд в сторону бывшего захоронения. — Мне хотелось бы знать, кто она.

— А в университете вам не сказали?

— Там считают, что эта могила появилась в начале девятнадцатого века. Череп женщины был сломан в двух местах, и похоронили ее без всяких почестей. Просто завернули в шкуру животного и бросили в землю без всяких церемоний. Будто бы торопились избавиться от нее.

— Переломанный череп и поспешные похороны? По мне, это сильно напоминает убийство.

Джулия взглянула на Тома.

— Я тоже так думаю.

Некоторое время они молчали. Туман почти рассеялся, и на деревьях защебетали птички. На этот раз не вороны, а певчие пташки, грациозно порхавшие с ветки на ветку. Странное дело, подумала она, ворон будто и не было.

— Это не ваш телефон звонит? — спросил Том.

Тоже услышав звонок, Джулия обернулась и посмотрела на дом.

— Наверное, мне стоит подойти.

— Приятно было познакомиться! — крикнул Том в тот момент, когда Джулия взбегала по ступеням крыльца.

Очутившись на кухне, она увидела, как Том двинулся прочь, таща на поводке упирающегося Маккоя. Она даже фамилию его забыла. Было у него на руке обручальное кольцо или нет?

* * *

Звонила Вики.

— Ну и что было в последней серии твоего «Большого ремонта»? — спросила она.

— Вчера вечером я положила напольную плитку в ванной. Джулия по-прежнему смотрела в сад, коричневый свитер Тома уже слился с тенью деревьев. Похоже, это его любимый старый свитер, решила она. Вряд ли станешь показыватъся на публике в такой замызганной одежде, если не испытываешь к ней сентиментальной привязанности. Из-за этой привязанности он кажется еще более привлекательным. Из-за нее и из-за собаки.

— …и мне действительно кажется, что тебе надо снова начать встречаться с мужчинами.

Джулия опять сосредоточила внимание на Вики.

— Что?

— Я знаю, что ты не любишь ходить на свидания вслепую, но он действительно хороший парень.

— Вики, юристов с меня достаточно.

— Не все они похожи на Ричарда. Некоторые на самом деле отдают предпочтение нормальным женщинам, а не расфуфыренным Тифаниям. Кстати, я недавно узнала, что ее папаша — большая шишка в банке «Морган Стэнли».

Неудивительно, что у нее будет роскошная шумная свадьба.

— Вики, мне действительно ни к чему все эти подробности.

— Мне кажется, кто-то должен шепнуть на ушко папочке, что его милая девочка выходит замуж за полного придурка.

— Мне нужно идти. Я была в саду, и у меня все руки в земле. Позвоню тебе позже.

Джулия повесила трубку и туг же почувствовала приступ вины за эту безобидную ложь. Но даже упоминание имени Ричарда способно было омрачить ее настроение на целый день, и она не хотела думать о нем. Лучше уж удобрить сад.

Прихватив садовую шляпу и перчатки, Джулия снова вышла во двор и посмотрела в сторону речки. Том в коричневом свитере скрылся из виду, и Джулия испытала приступ разочарования. «Один мужчина тебя недавно бросил. И что же, ты снова стремишься схлопотать разбитое сердце?» Взяв лопату и тачку, она направилась вниз по склону в сторону давнишней клумбы, которую пыталась возродить. С грохотом катя тачку по траве, она задумалась о том, как часто старая Хильда Чамблетт ходила по этой заросшей тропинке. Носила ли она шляпу, как у Джулии, останавливалась ли, искала ли глазами щебечущих птичек, обращала ли внимание на изогнутую ветку этого дуба?

Знала ли, что тот июльский день станет для нее последним на этом свете?

Вечером Джулия чувствовала себя слишком усталой, чтобы заниматься готовкой, и решила обойтись горячим сандвичем с сыром и томатным супом. Она ела за кухонным столом, разложив перед собой ксерокопии статей о

Хильде Чамблетт. Заметки были краткими, в них сообщалось лишь, что пожилую женщину обнаружили мертвой на заднем дворе ее дома и что смерть, скорее всего, не была следствием насилия. Цитировалось высказывание одного из соседей: умереть летним днем в собственном саду — разве можно придумать смерть лучше? Джулия прочитала некролог: «Хильда Чамблетт, всю жизнь прожившая в Вестоне, штат Массачусетс, 25 июля обнаружена мертвой на своем заднем дворе. В бюро судмедэкспертизы определили, что ее смерть произошла «скорее всего вследствие естественных причин». Прожив последние двадцать лег во вдовстве, она была известна в садоводческих кругах как большая любительница растений, отдававшая предпочтение ирисам и розам. У нее осталось несколько родственников, среди которых двоюродный брат Генри Пейдж из Айлсборо, штат Мэн, племянница Рейчел Серрей из Роанока, штат Вирджиния, а также двоюродный внук и две двоюродные внучки».

Телефон зазвонил так неожиданно, что Джулия облила страницу томатным супом. Наверняка Вики, решила она возможно, удивляется, что я ей не перезвонила. Ей не хотелось говорить с Вики, не хотелось слушать о грандиозных планах, касавшихся свадьбы Ричарда. Но если не ответить сейчас, Вики позвонит позже. Джулия сняла трубку.

— Алло.

— Это Джулия Хэмилл? — спросил скрипучий голос пожилого мужчины.

— Да она самая.

— Значит, это вы купили дом Хильды.

Джулия поморщилась:

— А кто это?

— Генри Пейдж. Двоюродный брат Хильды. Я слышал, вы нашли у нее в саду какие-то старые кости.

Вернувшись к кухонному столу, Джулия быстро просмотрела некролог Пятно от супа оказалось как раз на том предложении, в котором перечислялись родственники Хильды. Она промокнула суп и увидела нужное имя: «…ее двоюродный брат Генри Пейдж из Айлсборо, штат Мэн…»

— Эти кости вызвали у меня определенный интерес, — проговорил старик. — Понимаете, я считаюсь историком семейства. Потому что никому больше нет до этого дела, — фыркнув, добавил он.

— Что вы можете мне рассказать об этих костях? — поинтересовалась Джулия.

— Ничегошеньки. «Тогда зачем вы мне звоните?»

— Я сейчас все это расследую, — сообщил он. — После себя Хильда оставила около тридцати коробок со старыми бумагами и книгами. Никто не хотел забирать их, поэтому они перешли ко мне. Признаюсь, я просто отставил их в сторону и ни разу не притрагивался к ним за прошедший год. Но потом узнал о таинственных костях, и мне стало любопытно, а вдруг в коробках найдется что-нибудь об этом. — Он замолчал. — Вам это интересно, или мне лучше заткнуться и распрощаться?

— Я слушаю.

— Так поступает большинство моих родственников. История теперь никого не волнует. Все только и делают, что гонятся и гонятся за свежими новостями.

— Расскажите об этих коробках, господин Пейдж.

— Ах, да. Я наткнулся на некоторые любопытные документы, имеющие историческую ценность. И мне стало интересно: а вдруг я нашел ответ на вопрос, кому принадлежали эти кости.

— Что там за документы?

— Письма и газеты. Они все здесь, у меня дома. Можете взглянуть на них в любое время, когда захотите приехать в Мэн.

— Это же ужасно далеко, верно?

— Не очень, если вам действительно любопытно. Мне совершенно безразлично, интересуетесь вы этим или нет.

Но поскольку речь идет о вашем доме, о людях, которые когда-то в нем жили, я подумал, что эта история может вас увлечь. Я действительно так думаю. Эта история кажется необыкновенной, но есть газетная статья, которая все подтверждает.

— Какая газетная статья?

— О жестоком убийстве одной женщины.

— Где? Когда?

— В Бостоне. Это произошло осенью тысяча восемьсот тридцатого года. Если вы приедете в Мэн, мисс Хэмилл, вы сами прочитаете все эти документы. О странной истории Оливера Венделла Холмса и Вестэндского

Потрошителя.

6

1830 год

Роза набросила на голову платок, поплотнее укуталась в него, стремясь защититься от ноябрьского холода, и вышла на улицу. Малышку Мегги, жадно сосавшую грудь одной из рожениц, она оставила в родильной палате, нынче вечером Роза впервые за два дня покинула больницу. Из-за тумана ночной воздух был влажным, но она с радостью вдыхала его, чувствуя облегчение от того, что пусть не надолго, но ей удалось избежать больничных запахов и болезненных стонов. Роза остановилась на улице, глубоко дыша, стремясь вытолкнуть из своих легких миазмы болезни и ощутить ароматы реки и моря, послушать грохот проезжавших в тумане экипажей. Я так много времени просидела взаперти с умирающими, что почти забыла, каково это — ходить на свободе среди живых.

Так она и шла по тесному лабиринту улиц в сторону верфи, торопливо шагая сквозь пронизывающий до костей туман, звук ее шагов отражали стены из кирпича, скрепленного известковым раствором. В суровой ночи ей встретилось несколько других прохожих, и Роза еще плотнее закуталась в платок, словно он мог сделать ее невидимой, защитить от глаз незримых злоумышленников, Она ускорила шаг, и ее дыхание зазвучало неестественно громко, звук усиливался благодаря густеющему туману, который становился все непроглядней по мере приближения к порту. Вскоре сквозь громкий ритм собственного дыхания Роза различила звук шагов за спиной.

Она остановилась и обернулась.

Шаги приближались.

С ухающим сердцем она попятилась назад. Из заполнявшего улицу тумана медленно выступило что-то темное, постепенно обретавшее ясные очертания, и это что-то двигалось прямо к ней.

— Мисс Роза! — позвал чей-то голос. — Мисс Роза! Это ты? Напряжение тут же отпустило ее. Увидев, что из тумана возник долговязый подросток, она вздохнула с облегчением.

— Черт возьми, Билли! Я надеру тебе уши!

— За что, мисс Роза?

— За то, что испугал меня до полусмерти.

Печальный взгляд, который подросток бросил на Розу, казалось, свидетельствовал о том, что она раньше и вправду драла его за уши.

— Я не собирался этого делать, — принялся жалобно оправдываться он.

И это, конечно же, соответствовало действительности — парнишка не мог отвечать и за половину своих поступков. Полоумного Билли знали все, и все от него открещивались. Он постоянно досаждал своим присутствием жителям бостонского Вестэнда, бродя по сараям и конюшням в поисках места для ночлега, питаясь объедками, которые удавалось выпросить у жалостливых хозяек и торговцев рыбой.

Билли провел по лицу грязной рукой и захныкал:

— Ты очень сердишься на меня, да?

— Почему ты бродишь здесь в такое время?

— Ищу своего кутенка. Он пропал.

Если у кутенка была хоть капля здравого смысла, он наверняка сбежал.

— Что ж, надеюсь, ты его найдешь, — проговорила Роза, собираясь продолжить путь.

Паренек поплелся за ней.

— А куда ты идешь?

— За Эбеном. Ему нужно пойти в больницу.

— Зачем?

— Моя сестра тяжело больна.

— Как это — больна?

— У нее горячка, Билли.

Проведя неделю в родильной палате, Роза понимала, что будет дальше. В течение суток после рождения маленькой Мегги живот Арнии начал распухать, а матка — источать зловонные выделения, которые, как уже знала

Роза, почти наверняка означают начало конца. Очень многие молодые матери умирали на ее глазах от родильной горячки. Она не раз замечала печальный взгляд сестры Робинсон, взгляд, говоривший: «Ничего не поделаешь».

— Она умрет?

— Я не знаю, — тихо ответила Роза. — Не знаю.

— Я боюсь покойников. Когда я был маленьким, я видел мертвого тятьку. Меня заставляли поцеловать его, хотя у него вся кожа обгорела, но я не соглашался. Я ведь был плохим мальчиком из-за того, что не послушался?

— Нет, Билли, я никогда не считала тебя плохим мальчиком.

— Я не хотел притрагиваться к нему. Но это был мой тятька, и мне говорили, что я должен.

— Может, ты как-нибудь потом расскажешь мне об этом? Я тороплюсь.

— Знаю. Потому как идешь за господином Тейтом.

— Ступай поищи своего кутенка, почему ты перестал его искать? — Роза ускорила шаг, надеясь, что на этот раз парень не увяжется за ней.

— В меблированных комнатах его нет.

Прежде чем до нее дошел смысл сказанного, Роза сделала еще несколько шагов. А затем остановилась.

— Что?

— Господин Тейт… У госпожи О'Киф его нет.

— Откуда ты знаешь? Где же он?

— Я видел его в «Русалке». Господин Ситгерли дал мне кусочек пирога с бараниной и наказал съесть его на улице. Тут я и увидел господина Тейта, он вошел внутрь и даже не поздоровался.

— Ты точно знаешь, Билли? Он все еще там?

— Если дашь мне двадцатипятицентовик, я тебя туда отведу. Роза отмахнулась от него.

— У меня нет двадцатипятицентовика. И дорогу я знаю.

— А девятипенсовика? Она двинулась прочь.

— Девятипенсовика тоже нет.

— А цента? А полцента?

Продолжая свой путь, Роза не на шутку обрадовалась, когда ей наконец удалось отделаться от зануды. Она думала об Эбене, о том, что скажет ему. Гнев по отношению к зятю, который она таила в себе, теперь клокотал так, что по прибытии в «Русалку» ей вдруг захотелось наброситься на него, подобно дикой кошке с выпущенными когтями. Остановившись на пороге, Роза перевела дух. Через окно поблескивал теплый свет очага и доносились взрывы хохота. Ей вдруг захотелось взять и уйти подальше от него, пускай себе пьет. По отношению к Арнии это все равно ничего не изменит. «Для него приход в больницу — последняя возможность проститься. Ты должна это сделать».

Толкнув дверь, Роза вошла в таверну.

В тепле она ощутила покалывание онемевших от холода щек. У входа девушка замешкалась, окидывая взглядом зал и завсегдатаев, которые сидели за столами и толклись возле бара. За угловым столиком сидела растрепанная темноволосая женщина в зеленом платье и громко хохотала. Несколько мужчин уставились на Розу, несмотря на жар, царивший в таверне, их взгляды заставили ее поплотнее укутаться в платок.

— Вас обслужить? — крикнул какой-то человек, стоявший за стойкой бара. Это, должно быть, господин Ситтерли, решила Роза, хозяин заведения, угостивший Билли пирогом с бараниной, видимо, лишь для того, чтобы вытолкать парня из своего заведения.

— Мисс! — снова окликнул ее мужчина.

— Я ищу одного человека, — ответила она.

Ее взгляд остановился на женщине в зеленом платье. Рядом с ней сидел мужчина, обернувшись, он смерил Розу возмущенным взглядом.

Она приблизилась к его столу. При ближайшем рассмотрении женщина, которая сидела рядом с ним, казалась абсолютно отталкивающей, лиф ее платья был залит выпивкой и заляпан едой. Она разинула рот, демонстрируя гниющие зубы.

— Эбен, тебе нуяшо пойти в больницу, — сказала Роза. Муж Арнии только пожал плечами:

— Не видишь, я уже весь изгоревался?

— Сходи к ней сейчас, пока еще не поздно. Пока она еще жива.

— О ком она толкует, дорогой? — потянув Эбена за рукав, спросила женщина, до Розы донесся тошнотворный запах ее гниющих зубов.

— О моей жене, — проворчал Эбен.

— А ты не говорил мне, что женат.

— Значит, говорю сейчас. — Он хлебнул рома.

— Как можно быть таким бессердечным? — возмутилась Роза. — Ты не был у нее целых семь дней. Ты далее не пришел посмотреть на свою дочь!

— Я уже отказался от нее. Пусть ее забирают дамы из сиротского приюта.

Роза в ужасе уставилась на зятя.

— Ты не можешь так думать!

— А как мне прикажете возиться с этой девчонкой? Это ведь из-за нее мне пришлось жениться на твоей сестре.

Она ждала ребенка, и я выполнил свой долг. Невинной она не была, сестра-то твоя. — Он пожал плечами. — Они найдут хорошее место для ребенка.

— Она должна жить в семье. Я сама выращу ее, если придется.

— Ты?! — Он рассмеялся. — Ты сошла с корабля всего несколько месяцев назад и только и знаешь, что орудовать ниткой да иголкой.

— Я знаю достаточно, чтобы позаботиться о своей плоти и крови. — Роза схватила Эбена за руку. — Вставай. Тебе придется пойти со мной.

Он оттолкнул ее.

— Оставь меня в покое.

— Встань же, ублюдок! — Роза обеими руками потянула его за плечо, и он неуклюже поднялся. — Ей осталось всего несколько часов. Даже если это ложь и даже если она тебя не услышит, ты скажешь, что любишь ее.

Оттолкнув Розу в сторону, Эбен с трудом поднялся, он был пьян и едва стоял на ногах. В таверне наступила абсолютная тишина, если не считать потрескивающего в очаге пламени. Эбен понял, что на него направлено множество осуждающих взглядов. Окружающие слышали их разговор и на этот раз вряд ли станут ему сочувствовать.

Он выпрямился, стараясь говорить вежливо:

— Нечего бранить меня, точно вора. Я иду. — Он оправил куртку, приводя в порядок воротник. — Мне просто нужно было допить.

С гордо поднятой головой он вышел из «Русалки» и, споткнувшись об порог, оказался на улице. Роза последовала за ним в пронизывающий туман, казалось, влага пробирается до самых костей. Они прошли всего с десяток шагов, и тут Эбен, резко развернувшись, остановился напротив Розы.

Его удар заставил девушку отшатнуться. Качнувшись, она прислонилась к стене какого-то здания, пульсирующая боль в щеке казалась такой сильной, что несколько секунд в тазах было темно. Роза даже не успела понять, что приближается второй удар. Он обрушился сбоку, и, рухнув на колени, девушка почувствовала, как ледяная вода пропитывает ее юбку.

— Это за то, что ты дерзила мне на людях, — прорычал он. Схватив Розу за руку, он потащил ее по мостовой в узкий грязный проулок.

Очередной удар пришелся по губам, и она ощутила вкус крови.

— А это — за те четыре месяца, пока мне приходилось терпеть тебя. Ты вечно была на ее стороне, вы постоянно объединялись против меня, ты и она. Мои планы расстроились, и все из-за того, что она понесла. Думаешь, она не умоляла меня об этом? Считаешь, мне пришлось ее соблазнять? О нет, твоя святая сестренка сама этого хотела.

Она не боялась показать мне свои прелести. Только товар оказался порченым.

Он рывком поднял Розу на ноги, а затем оттолкнул к стене.

— Так что не стоит изображать невинность. Я знаю, какие отбросы водятся в вашей семейке. Знаю, чего ты хочешь. То же, чего хотела твоя сестра.

Он навалился на нее, прижав девушку к кирпичной стене. Его резко пахнувший ромом рот сомкнулся на ее губах. Роза настолько оцепенела от ударов, что у нее не было сил оттолкнуть Эбена. Она ощущала, как к нижней части ее живота прижимается его отвердевшая плоть, как рука Эбена трогает ее груди. Задрав юбку, он принялся ощупывать ее нижнее белье и чулки, рвать ткань, чтобы добраться до обнаженной плоти. Прикосновение его руки к коже на бедре девушки заставило ее вздрогнуть и распрямить спину. «Да как ты смеешь!»

Ее кулак угодил Эбену под подбородок, и Роза услышала, как его челюсти сомкнулись, как клацнули зубы. Он вскрикнул и покачнулся, прижимая руку ко рту.

— Мой язык! Я прикусил себе язык! — Он посмотрел на свою руку. — О Боже, у меня кровь!

Роза побежала. Она помчалась прочь из переулка, но Эбен бросился за ней, хватая за волосы, булавки рассыпались на камни. Увернувшись, она споткнулась на разорванной нижней юбке. Но, вспомнив о том, что он прикасался к ее бедру, дышал ей в лицо, она туг же снова вскочила на ноги. Приподняв юбку выше колен, она кинулась в сбивающий с толку туман. Роза не знала, на какой улице она находится и в какую сторону бежит. К реке? К порту? Было понятно только одно: туман — ее прикрытие, ее союзник и чем глубже она погрузится в него, тем легче будет спастись. Эбен слишком пьян и не сможет угнаться за ней, не говоря уж о погоне по лабиринту узких улиц. Его шаги начали отдаляться, проклятья стали тише и вскоре она различала только стук своих шагов и ритм собственного пульса.

Свернув за угол, Роза остановилась. Сквозь учащенные звуки собственного дыхания она различала лишь стук колес проезжавшего мимо экипажа, но шагов слышно не было. Роза поняла, что находится на Кембриджской дороге и, чтобы добраться до больницы, ей придется идти назад.

Эбен знает, что она пойдет туда. Он будет ждать ее.

Наклонившись, Роза оборвала путавшийся под ногами подол нижней юбки. А потом двинулась в северном направлении, стараясь держаться переулков и время от времени останавливаясь, чтобы понять — не слышны ли шаги. Туман был таким густым, что Роза видела лишь очертания проезжавшей по дороге телеги, казалось, цоканье копыт доносится одновременно отовсюду — так раскалывалось и рассыпалось в тумане эхо. Увязавшись за телегой,

Роза старалась угнаться за ней, пока та ехала по Цветочной улице в сторону больницы. Если Эбен решит напасть, она будет кричать, пока не охрипнет. Возница наверняка остановится и придет ей на помощь.

Но тут телега свернула направо, прочь от больницы, и Роза осталась на улице одна. Она знала, что больница находится прямо напротив нее, на Северной Алленской улице, но в тумане здания не было видно. Эбен наверняка выжидает момент, чтобы наброситься на нее. Вглядываясь в очертания улицы, Роза чувствовала, что впереди маячит угроза, представляла себе, как мощная фигура Эбена топчется в тумане, ожидая ее прихода.

Она развернулась. В здание можно попасть и другим путем, но тогда придется тащиться к черному ходу по влажной траве, растущей на больничных угодьях. Она остановилась на кромке лужайки. Дорогу маскировал туман, но меж его космами Роза с трудом различала свет больничных окон. Эбен наверняка не ждет, что она побредет по темному полю. Он-то уж точно не стал бы так утруждаться, зная, что придется испачкать ботинки.

Роза с трудом перебралась на траву. Поле сильно вымокло под дождем, и теперь в ее туфли проникала ледяная вода. Свет больничных окон порой пропадал в тумане, и Розе приходилось останавливаться, чтобы заново определить направление. Вон же они — нужно идти налево. В темноте она немного отклонилась от цели, но теперь ей удалось исправиться. Взбираясь на небольшой пригорок, ведущий к зданию, девушка заметила, что огни стали ярче, а туман немного рассеялся. Промокшие юбки липли к ногам и так тянули вниз, что каждый шаг давался с трудом. Когда Роза, споткнувшись, переступила с травы на булыжную мостовую, она уже едва держалась на онемевших от холода ногах.

Вконец замерзшая и дрожащая, она начала подниматься по лестнице черного хода.

И вдруг ее туфля скользнула по испачканной черным ступени. Взглянув наверх, девушка увидела, как что-то темное, словно водопад, каскадами струится вниз. И только когда Роза задрала голову настолько, что смогла обнаружить исток водопада, она заметила раскинутое на ступеньках женское тело, юбки покойницы разметались в стороны, а рука была выброшена вперед, словно в немом приветствии Смерти.

Сначала Роза слышала лишь стук собственного сердца и ритм своего дыхания. А потом — звук шагов, над ней двигалась чья-то тень, словно зловещая туча загораживая луну. У Розы кровь застыла в жилах. Она без отрыва глядела на очертания неизвестного существа.

И видела воплощенную Смерть.

В ужасе она не могла произнести ни слова, споткнувшись, девушка попятилась на нижнюю ступень и чуть было не упала. Внезапно существо в черном плаще, вздымавшемся гигантскими крыльями, устремилось прямо к Розе. Она кинулась бежать, но впереди простиралась пустая, подернутая туманом лужайка. Место казни. «Если побегу туда, я наверняка погибну».

Она резко свернула направо и помчалась вдоль здания. Девушка слышала, как чудовище гонится за ней, как шаги за спиной становятся все громче.

Роза метнулась в проулок и оказалась во дворе. Она подбежала к ближайшей двери, но та была заперта.

Девушка принялась колотить по ней, громко прося о помощи, но никто не ответил. «Я в западне».

Где-то за спиной по булыжникам рассыпался гравий. Роза повернулась лицом к своему преследователю. В темноте она с трудом различала движения черной фигуры. Девушка привалилась к двери, ее дыхание теперь перемежали всхлипы. Вспомнив о мертвой женщине, о водопаде крови на лестнице, она скрестила руки на груди в ничтожной попытке загородить свое сердце.

Тень приближалась.

Сжавшись в ожидании первой раны, Роза повернулась к тени лицом. И вдруг услышала чей-то голос, он задал ей вопрос, смысл которого дошел не сразу:

— Мисс! Мисс, что случилось?

Роза открыла глаза и увидела мужскую фигуру. В темноте за его спиной мигал огонек, который постепенно становился ярче. Он исходил от фонаря, что покачивался в руке у второго приближавшегося к ним мужчины.

— Кто там? Эй! — крикнул человек с фонарем.

— Венделл! Сюда!

— Норрис? Что за шум?

— Здесь какая-то девушка. Похоже, она ранена.

— Что с ней приключилось?

Свет от поднесенного фонаря на мгновение ослепил Розу. Моргнув, она посмотрела на лица глядящих на нее молодых людей. Она узнала обоих, и они узнали ее.

— Это… Это ведь мисс Кониелли, да? — спросил Норрис Маршалл.

Роза всхлипнула. У нее внезапно подвернулись ноги и, сползши по стене, девушка опустилась прямо на булыжники.

7

Норрис никогда прежде не встречался с господином Пратгом из Ночной стражи Бостона, но ему доводилось сталкиваться с подобными людьми, с теми, кто так кичится своей властью, что неспособны понять непреложную истину, ясную всем окружающим: они непроходимо тупы. Больше всего Норрису досаждали высокомерие Пратта, его движения, выпяченная грудь, военная манера размахивать руками — именно так он шествовал в прозекторскую залу больницы. Господин Пратт не был крупным мужчиной, но изо всех сил старался показать обратное. Самой впечатляющей его чертой были усы — таких кустистых Норрис с роду не видывал. Они выглядели так, будто рыжая белка вцепилась в его верхнюю губу и никак не хотела отпускать. Наблюдая за тем, как стражник делает пометки карандашом, Норрис не мог оторвать глаз от его усов, представляя, что воображаемая белка внезапно спрыгивает вниз и Пратт пускается в погоню за своей беглой растительностью.

Наконец стражник оторвал взгляд от своих записей и посмотрел на Норриса и Венделла, стоявших возле накрытого простыней трупа. И тут же переключился на доктора Крауча, который — в этом не оставалось сомнения — был главным медиком в помещении.

— Доктор Крауч, так вы говорили, что осмотрели труп? — осведомился Пратт.

— Только поверхностно. Мы позволили себе перенести тело в здание. Было бы неправильно оставить ее там, на холодной лестнице, где любой мог бы споткнуться о нее. Она нам не чужая, но даже если б была посторонней, все равно заслуживала бы небольшой толики уважения.

— Значит, вы все были знакомы с покойной?

— Да, сэр. Когда вынесли фонарь, мы все узнали ее. Погибшая, мисс Агнес Пул — старшая медсестра этого учреждения.

— Мисс Коннелли наверняка сказала вам об этом, — вмешался Венделл. — Разве вы не допрашивали ее?

— Да, но я считаю необходимым подтвердить все ее показания. Вы же знаете этих взбалмошных девиц. Особенно ирландок. Они с легкостью изменяют свои рассказы, все зависит от того, откуда ветер дует.

— Я вряд ли назвал бы мисс Коннелли взбалмошной девицей, — возразил Норрис.

Глаза стражника Пратта сузились, когда он посмотрел на Норриса:

— Вы ее знаете?

— Ее сестра — здешняя пациентка, лежит в родильной палате.

— Вы ее хорошо знаете, господин Маршалл?

Пратт изучающее смотрел на Норриса, и юноше это не нравилось.

— Однажды мы с ней разговаривали. О лечении ее сестры. Карандаш Пратта снова принялся испещрять бумагу.

— Вы ведь изучаете медицину, верно?

— Да.

Пратт оглядел одежду Норриса.

— На вашей рубашке кровь. Вы знаете об этом?

— Я помог вынести тело с лестницы. А до того ассистировал доктору Краучу.

Стражник воззрился на Крауча.

— Это правда, доктор?

Норрис почувствовал, что краснеет.

— Думаете, я стал бы врать об этом? В присутствии доктора Крауча?

— Мой долг — обнаруживать правду. «Ты слишком глуп, чтобы распознать, когда тебе говорят правду, а когда лгут», — подумал Норрис.

— Господин Холмс и господин Маршалл — мои ученики. До этого на Широкой улице они помогали мне со сложным вызовом.

— Кого вы вызывали?

По тому, как доктор Крауч уставился на Пратта, было ясно, что вопрос стражника поразил его.

— Как вы думаете, кого мы вызывали? Духов? Пратт хлопнул карандашом по записной книжке.

— В сарказме нет необходимости. Я просто хочу знать, где каждый из вас был нынче вечером.

— По мне это просто возмутительно. Я врач, сэр, и вовсе не обязан отчитываться в своих действиях.

— А эти двое, ваши ученики? Вы были с ними весь вечер?

— Нет, не были, — будто бы ненароком возразил Венделл.

Норрис с удивлением посмотрел на своего коллегу. Зачем снабжать этого человека ненужными сведениями? И тем самым лишь подпитывать его подозрения. Стражник Пратт и вправду напоминал готового к прыжку усатого кота, который притаился у мышиной норы.

— И когда же вы не были в обществе друг друга?

— Желаете, чтобы я описал вам свои визиты в отхожее место? Кажется, я и по большой нужде ходил. А вы, Норрис?

— Господин Холмс, я не понимаю вашего отвратительного юмора.

— К таким абсурдным вопросам без юмора и не подступишься. Бог ты мой, да ведь именно мы вызвали Ночную стражу!

Усы Пратта задергались. Белка заволновалась.

— Не вижу никакой необходимости в богохульстве, — холодно ответил стражник, засовывая карандаш в карман. -

Ну что же. Покажите мне тело.

— А разве констебль Лайонс не должен присутствовать? — осведомился доктор Крауч.

Пратт одарил его гневным взглядом.

— Утром он получит мой отчет.

— Он должен быть здесь. Это серьезное дело.

— В данный момент за все отвечаю я. Все факты будут изложены констеблю Лайонсу в более подходящее время.

Я не вижу причины поднимать его с постели. — Пратт указал на прикрытое тканью тело. — Откройте ее, — повелел он.

Пратт принял невозмутимую позу и выпятил подбородок, желая показать: я настолько самонадеян, что какой-то там труп вряд ли сможет меня смутить. Но когда доктор Крауч откинул простыню, Пратт невольно разинул рот и отшатнулся от стола. Норрис уже видел труп и даже помог занести его в помещение, но все равно в очередной раз был потрясен видом тех повреждений, которые были нанесены Агнес Пул. Они не стали раздевать покойницу, да это и не нужно было делать. Передняя часть ее платья была вспорота ножом, и теперь на виду оказались все увечья, раны такие жуткие, что стражник Пратт, замерший на месте и белый как полотно, некоторое время не мог вымолвить ни слова.

— Как видите, — начал доктор Крауч, — раны ужасны. До приезда представителя властей я не стал завершать осмотр. Но беглого взгляда достаточно, чтобы заключить: убийца не просто вспорол туловище. Он пошел гораздо дальше, гораздо. — Закатав рукава, Крауч взглянул на Пратта. — Если хотите рассмотреть повреждения, вам придется приблизиться к столу.

Пратт сглотнул.

— Я… я и так все отлично вижу.

— Сомневаюсь. Но если вы слабоваты для такого зрелища, то не стоит извергать содержимое своего желудка на труп. — Надев фартук, он завязал его на спине. — Господин Холмс, господин Маршалл, мне нужна ваша помощь.

Вам повезло, что вы сможете как следует попрактиковаться. Не всем студентам выпадает такая счастливая возможность на первом году обучения. «Счастливая» — в голове Норриса это слово никак не вязалось с тем, что он видел, глядя на рассеченное туловище. Он вырос на ферме отца, а потому запах крови и убой свиней и коров были ему не в новинку. Он уже не раз практиковался, помогая фермерам потрошить туши и снимать шкуры. Норрис знал, как выглядит и как пахнет смерть, ибо всегда трудился в ее присутствии.

Но это был другой лик смерти — слишком уж близкий и слишком знакомый лик. Сердце и легкие, на которые он смотрел, принадлежали не свинье и не корове. А лицо с отвисшей челюстью всего несколько часов назад было покрыто живым румянцем. Он смотрел на сестру Пул и, вглядываясь в ее остекленевшие глаза, будто бы видел свое будущее. Норрис неохотно снял со стены фартук и, повязав его, стал рядом с доктором Краучем. Венделл оказался по другую сторону стола. Их разделял окровавленный труп, однако лицо Венделла не выражало отвращения, напротив, в его чертах сквозило чрезвычайное любопытство. «Неужели только я помню, кем была эта женщина?» — изумлялся Норрис. Человеком она была не самым приятным, это уж точно, но ведь она не обычная покойница, не безымянный труп, предназначающийся для вскрытия.

Окунув тряпку в таз с водой доктор Крауч осторожно удалил кровь с краев раны.

— Как видите, господа, лезвие, скорее всего, было достаточно острым. Порезы ровные и очень глубокие. А рисунок… рисунок весьма интересный.

— Что вы имеете в виду? Какой рисунок? — спросил Пратт приглушенным голосом, звучавшим так, словно он говорил в нос.

— Если вы подойдете к столу, я покажу вам.

— Разве вы не видите, я записываю! Просто обрисуйте его мне.

— Одного описания недостаточно. Может, лучше послать за констеблем Лайонсом? Наверняка хоть кто-то из

Стражи способен выполнить свой долг.

Пратт покраснел от гнева. И, наконец подойдя к столу, остановился рядом с Венделлом. Затем бросил взгляд на зияющую брюшину и быстро отвел глаза.

— Так-то. Я все видел.

— А вы заметили рисунок и то, насколько он причудлив? Прямой разрез поперек живота — от одного бока к другому. И перпендикулярный разрез, которым рассекли печень, — по средней линии до самой грудины. Оба настолько глубокие, что любой в отдельности мог бы стать причиной смерти. — Просунув руку внутрь раны, доктор

Крауч вынул кишки и принялся старательно их разглядывать, затем опустил блестящие кольца в ведро, стоявшее на краю стола. — Видимо, лезвие было достаточно длинным. Оно прошло до самого позвоночника и даже верхнюю часть левой почки задело. — Врач поднял глаза. — Видите, господин Пратт?

— Да. Да, конечно.

Пратт и не думал смотреть на труп, казалось, его взгляд навсегда застыл на запачканном кровью фартуке

Норриса.

— А теперь посмотрим на вертикальный разрез. Он тоже беспощадно глубок.

Собрав оставшуюся часть тонкого кишечника, Крауч вытащил его и так бы и уронил на край стола, если бы

Венделл вовремя не подставил ведро. Потом из брюшной полости один за другим были изъяты прочие органы.

Печень, селезенка, поджелудочная железа.

— Вот здесь лезвие прорезало нисходящую аорту, что и является причиной обилия крови на лестнице. — Крауч поднял глаза. — Смерть наступила быстро от обескровливания.

— От обес… чего? — переспросил Пратт.

— Очень просто, сэр, из нее вытекла вся кровь.

Пратт нервно сглотнул и все-таки заставил себя опустить взгляд на брюшину, которая теперь напоминала пустую впадину.

— Вы сказали, что лезвие было длинным. Насколько длинным?

— Чтобы проникнуть так глубоко? По крайней мере сантиметров восемнадцать — двадцать.

— Возможно, нож мясника.

— Я без всяких сомнений сравнил бы это убийство с работой мясника.

— А возможно, это был меч, — предположил Венделл.

— Я бы посчитал, что это довольно подозрительно, — возразил Крауч, — идти по городу, лязгая кровавым мечом.

— Почему вы считаете, что это меч? — спросил Пратт.

— Тип увечий. Два перпендикулярных разреза. В библиотеке моего отца есть книга о чудных обычаях Дальнего

Востока. В ней я читал о таких же ранениях, их наносят в ходе японского обряда сеппуку. Ритуального самоубийства.

— Очень сомнительно, что это самоубийство.

— Я понимаю. Но рисунок точно такой же.

— Рисунок действительно очень любопытный, — признал доктор Крауч. — Две отдельные перпендикулярные раны.

Создается впечатление, что убийца хотел вырезать знак…

— …креста? — Внезапно заинтересовавшись, Пратт поднял таза, — Убитая не была ирландкой, верно ведь?

— Нет, — ответил Крауч, — почти наверняка нет.

— Но ведь многие пациентки в больнице — ирландки?

— Миссия этой больницы — помогать несчастным. Многие наши пациенты, если не большинство из них, пользуются благотворительной помощью.

— То есть они ирландцы. Как мисс Коннелли,

— А теперь послушайте меня. — Венделл заговорил чересчур прямолинейным тоном. — Вы наверняка усмотрели слишком много смысла в этих ранах. Они напоминают крест, но это еще не означает, что убийца — папист.

— Вы их защищаете?

— Я просто указываю на недостатки вашей аргументации. Нельзя приходить к умозаключениям, исходя лишь из особенностей увечий. В таком случае мое объяснение не менее основательно.

— Что какой-то японец забрался на корабль с мечом?

— Пратт рассмеялся. — Вряд ли в Бостоне отыщется такой человек. Зато папистов здесь много.

— Можно прийти и к другому заключению: убийца хочет, чтобы вы обвинили папистов!

— Господин Холмс, — осадил его Крауч, — может, не стоит рассказывать Ночной страже, в чем заключается их работа.

— Их работа — выяснение истины, а не беспочвенные предположения, основанные на религиозном фанатизме.

Глаза Пратта внезапно сузились.

— Господин Холмс, вы ведь состоите в родстве с преподобным Абиелом Холмсом? Из Кембриджа?

В зале повисло молчание, и Норрис заметил, как по лицу Венделла проскользнула тревожная тень.

— Да, — наконец подтвердил Венделл. — Это мой отец.

— Превосходный, честный кальвинист. А вот его сын…

— Благодарю вас, — парировал Венделл, — его сын позаботится о себе сам.

— Господин Холмс, — предостерег его доктор Крауч, — Ваше поведение не принесет особой пользы.

— Но будет взято на заметку, — заверил Пратт. «И не забудется», — читалось в его взгляде. Стражник обратился к Краучу:

— Доктор, насколько хорошо вы знали мисс Пул?

— Она наблюдала за многими моими пациентками.

— И ваше мнение о ней?

— Она была сведущей и умелой. И очень почтительной.

— Были ли у нее враги? Вам что-нибудь известно об этом?

— Безусловно, нет. Она ведь была медицинской сестрой. Ее задача — облегчать боль и страдания.

— Но ведь наверняка случалось, что кто-нибудь из пациентов или их родственников был недоволен? И мог бы обратить свой гнев на больницу и ее персонал?

— Возможно. Но я не могу припомнить человека, который…

— А как насчет Розы Коннелли?

— Юной дамы, которая обнаружила тело?

— Да. Не было ли у нее разногласий с сестрой Пул?

— Могли быть. Девушка достаточно своевольна. Сестра Пул жаловалась мне на ее требовательность.

— Она беспокоилась по поводу лечения ее сестры, — вмешался Норрис.

— Но, господин Маршалл, это не оправдывает непочтительное поведение, — возразил доктор Крауч. — С чьей бы то ни было стороны.

Пратт перевел взгляд на Норриса.

— Вы защищаете эту девицу.

— Судя по всему, мисс Коннелли очень близка со своей сестрой, поэтому у нее есть причины для огорчения. Я имел в виду только это.

— Она огорчена до такой степени, что могла бы применить силу?

— Этого я не говорил.

— Как именно вы обнаружили ее нынче вечером? Она ведь находилась во дворе, верно?

— Доктор Крауч попросил нас прийти в родильную палату из-за недавно возникшего кризиса, я шел сюда из дома.

— Где вы живете?

— Я снимаю комнату в мансарде, сэр, в дальнем конце Мостовой улицы. Это на самом краю больничных угодий.

— Поэтому, чтобы добраться до больницы, вы пересекаете угодья?

— Да. Именно так я пришел сегодня, по лужайке. Я почти подошел к больнице, но тут услышал крики.

— Крики мисс Коннелли? Или погибшей?

— Женские крики. Это я точно знаю. Я двинулся на звук и обнаружил во Дворе мисс Коннелли.

— Видели ли вы существо, которое она так образно описывает? — Пратт посмотрел в свою книжку: — «Чудовище,

Воплощенная Смерть в черном плаще с капюшоном, полы которого развевались, точно крылья гигантской птицы».

— Стражник поднял взгляд.

Норрис покачав головой.

— Этого существа я не видел. Я видел только девушку. Пратт воззрился на Венделла.

— А где были вы?

— Я был в больнице, ассистировал доктору Краучу. Я также услышал крики и направился на улицу с фонарем.

Во дворе я обнаружил господина Маршалла и дрожащую мисс Коннелли.

— Дрожащую?

— Было совершенно очевидно, что она напугана. Наверняка решила, что один из нас — убийца.

— Вы заметили в ней что-нибудь необычное? Кроме того, что она казалась напутанной?

— Она была очень напугана, — произнес Норрис.

— Например, что-нибудь в ее одежде. Состояние ее платья. Вы не обратили внимания, что оно сильно разорвано?

— Господин Пратт, она ведь убежала от убийцы, — проговорил Норрис. — И вполне могла показаться потрепанной.

— Ее платье порвано, будто бы она ожесточенно билась с кем-то. Не с вами ли?

— Нет, — ответил Венделл.

— Почему бы вам не спросить у нее о том, как это случилось? — предложил Норрис.

— Я спрашивал.

— И что же она ответила?

— Она уверяет, что это случилось несколько раньше. Когда муж ее сестры пытался пристать к ней. Пратт с отвращением покачал головой. — Эти люди, словно животные, плодящиеся в доходных домах.

Норрис уловил в голосе стражника отвратительный оттенок предубеждения. «Животные». О да, ему уже доводилось слышать, что так называют ирландцев, этих безнравственных тварей, которые постоянно распутничают, постоянно рожают: Для Пратта Роза была очередной ирландкой, мерзкой иммигранткой, как и тысячи ее собратьев, теснившиеся в доходных домах Южного Бостона и Чарлзтауна, именно из-за их нечистоплотности и вечно сопливых отпрысков в городе началась эпидемия оспы и холеры.

— Вряд ли мисс Коннелли можно назвать животным, — возмутился Норрис.

— Вы так хорошо ее знаете, что можете это сказать?

— Я считаю, что такого оскорбления не достоин ни один человек.

— Для мимолетного знакомого вы слишком рьяно кинулись на ее защиту.

— Мне жаль ее. Жаль, что ее сестра умирает.

— Ах, это. С этим уже покончено.

— Что вы имеете в виду?

— Это случилось нынче вечером, — сообщил Пратт, захлопывая записную книжку. — Сестра Розы Коннелли умерла.

8

«Мы так и не смогли попрощаться».

Обмывая тело Арнии влажной тряпицей, Роза стирала грязные разводы, засохший пот и слезы с лица, которое казалось теперь удивительно гладким, не тронутым тревогой и мучениями. Если рай на самом деле существует, размышляла она, то Арния наверняка уже там и видит, что Роза в беде. «Мне страшно, Арния. И нам с Мегги некуда пойти».

В свете лампы тщательно расчесанные волосы Арнии отливали медью и, словно шелк, струились по подушке.

Тело было омыто, но запах по-прежнему не исчезал, зловоние не покидало плоти той, что когда-то обнимала Розу, а в детские годы даже делила с ней постель. «Для меня ты по-прежнему красавица. И навсегда останешься красавицей».

Малышка Мегги крепко спала в маленькой корзинке, стоявшей возле кровати, она не знала, что ее мамы больше нет, что в ее будущем нет определенности. Сразу видно, что это ребенок Арнии, подумала Роза. Те же рыжие волосы, та же очаровательная форма губ. Эти два дня Мегги кормили три роженицы, лежавшие в палате, они охотно передавали малышку из рук в руки. Все они стали свидетельницами предсмертных мук Арнии и знали: по воле провидения любая из них может пополнить клиентуру гробовщика.

Роза перевела взгляд на подошедшую сестру. Это была мисс Кабот, к которой после смерти Агнес Пул перешли полномочия старшей сестры.

— Прошу прощения, мисс Коннелли, но покойную пора удалить отсюда.

— Она ведь только что скончалась.

— Прошло уже два часа, и нам необходима постель. — Мисс Кабот протянула Розе небольшой сверток. — Это вещи вашей сестры.

Там лежало несколько жалких вещичек, которые Арния взяла с собой в больницу: испачканная ночная рубашка, лента для волос и дешевенькое оловянное колечко с крашеным стеклом, с раннего детства служившее

Арнии талисманом. Талисманом, который под конец все же не подействовал.

— Передайте это ее мужу, — велела сестра Кабот. — А теперь ее нужно перевезти.

Сначала Роза услышала поскрипывание колес, а затем увидела, что больничный служитель уже подвозит тележку.

— Я побыла с ней не так много времени.

— Ждать больше нельзя. Во дворе стоит готовый гроб. Вы условились с кем-нибудь о похоронах?

Роза покачала головой.

— Ее муж ни с кем ни о чем не условился, — горько проговорила она.

— Если семья не в состоянии платить, значит, остается только благотворительное погребение.

Нищенские похороны — вот что она имела в виду. Арнию запихнут в общую могилу вместе с безымянными коробейниками, попрошайками и ворами.

— Сколько у меня есть времени, чтобы с кем-нибудь договориться? — спросила Роза.

Сестра Кабот бросила нетерпеливый взгляд на ряды кроватей, словно размышляя о том, сколько дел ей еще предстоит переделать.

— Завтра в полдень за гробом приедет повозка, — проговорила она.

— Так скоро?

— Разложение не ждет. — Обернувшись, сестра подала знак терпеливо ожидавшему служителю, и тот подтолкнул тележку к кровати.

— Не сейчас. Прошу вас! — Роза потянула мужчину за рукав, пытаясь оттащить его от Арнии. — Нельзя же оставлять ее там, на холоде!

— Не создавайте трудностей, пожалуйста, — попросила сестра. — Если хотите устроить частные похороны, то вам необходимо условиться обо всем до завтрашнего полудня, иначе городские власти отправят ее на Южное кладбище. — Мисс Кабот бросила взгляд на служителя.

— Увезите покойную.

Подсунув крепкие руки под тело Арнии, он поднял ее с кровати. Когда служитель уложил труп на ручную тележку, из горла Розы вырвался всхлип, девушка вцепилась в платье своей сестры, в юбку, на которой коричневыми разводами засохла кровь. Но ни слезы, ни мольбы не изменят того, что произойдет дальше. Арнию, прикрытую лишь холстом и марлей, вывезут на мерзлый двор, когда тележку затрясет по булыжникам, ее нежное тело будет биться о неотесанное дерево. Станет ли этот человек осторожничать, кладя ее в гроб? Или просто свалит, бросит, словно мясную туту, да так, что голова ударится о голые сосновые доски?

— Позвольте мне побыть с ней, — умоляла Роза, протягивая к мужчине руки. — Позвольте мне проследить.

— Да смотреть-то не на что, мисс.

— Я хочу удостовериться. Хочу знать, что с ней хорошо обращались.

Он пожал плечами.

— Я хорошо обращаюсь с ними. Но если хотите проследить, я не против.

— Есть другое дело, — снова заговорила сестра Кабот.

— Ребенок. Мисс Коннелли, вы ведь не сможете как следует позаботиться о нем.

— Они зашли сюда, когда ты была в отлучке, Роза, — сказала женщина, лежавшая на соседней кровати. -

Кто-то из детского приюта, хотели забрать ее. Но мы бы не позволили. Вот бесстыдные люди — хотели утащить племянницу без твоего ведома!

— Господин Тейт отказался от родительских прав, — возразила сестра Кабот. — Хотя бы он понимал, что лучше для ребенка.

— Ему нет дела до ребенка, — парировала Роза.

— Вы слишком молоды, чтобы вырастить его самостоятельно. Будьте разумны, дорогуша! Отдайте его тем, кто умеет это делать.

В ответ Роза выхватила Мегги из корзинки и крепко прижала ее к груди:

— Отдать ее чужим людям?! Только через мой труп! Столкнувшись с неодолимым сопротивлением Розы, сестра

Кабот раздраженно вздохнула:

— Поступайте как знаете. Если с младенцем случится беда, это останется на вашей совести. У меня нет на это времени, особенно сегодня, когда бедная Агнес… — Она нервно сглотнула и воззрилась на служителя — тот все еще стоял возле тележки, где лежало тело Арнии. — Продолжайте.

Попрежнему прижимая к себе Мегги, Роза вслед за служителем вышла из палаты, а затем и из больницы. Во дворе, в желтом свете лампы, она неотрывно наблюдала за тем, как Арнию кладут в сосновый ящик. Она смотрела, как служитель забивает гвозди, удары молотка звучали, словно выстрелы, и Розе казалось, что гвозди входят ей прямо в сердце. Заколотив крышку, служитель взял кусок угля и нацарапал: «А. Тейт».

— Это чтобы путаницы не вышло, — объяснил он, а затем выпрямился и посмотрел на девушку. — До полудня она будет здесь. Подготовьте все к этому времени.

Роза опустила руку на крышку гроба. «Я что-нибудь придумаю, дорогая. Я позабочусь о том, чтобы тебя похоронили по-людски». Она обернулась шалью, прикрыв заодно и Мегги, и покинула больничный двор.

Роза не знала, куда идти. Уж точно не в меблированную комнату, где она жила со своей сестрой и Эбеном. Тот наверняка утке там, отсыпается после рома, и у нее нет никакого желания встречаться с ним. Лучше поговорить с зятем утром, когда он протрезвеет. Возможно, у Эбена нет сердца, зато есть холодный рассудок. Ему нужно сохранить мастерскую и поддержать репутацию. Одна злая сплетня, даже не сплетня, а лишь намек на нее, и колокольчик в его портняжной мастерской может умолкнуть навечно. Утром, решила она, мы с Эбеном договоримся о мире, и он пустит нас к себе, обеих. В конце концов это его дочь.

Но сегодня им негде переночевать.

Звук ее шагов сначала замедлился, а затем и вовсе замер. Роза устало остановилась на углу. По привычке она двинулась хорошо знакомой дорогой и теперь разглядывала улицу, по которой ходила накануне. Мимо с грохотом проехал четырехколесный экипаж, запряженный понурой сутулой лошадью. Даже такая жалкая повозка с расшатанными колесами и залатанным верхом казалась ей недосягаемой роскошью. Роза представила себе, что она, подперев усталые ноги маленькой скамеечкой, просто сидит как королева, защищенная от ветра и дождя, а экипаж везет ее. Лошадь процокала мимо, и вдруг Роза заметила знакомый силуэт на противоположной стороне улицы.

— Ты слышала новость, мисс Роза? — осведомился Полоумный Билли. — Сестра Пул убита, там, в больнице!

— Да, Билли. Я знаю.

— Говорят, у нее был распорот живот, вот так. — Он провел пальцем по своему туловищу. — А голова отсечена мечом. И руки тоже. Трое видели, как он делал это, а он улетел прочь, словно большая черная птица.

— Кто тебе это рассказал?

— Госпожа Деркин, там, на конюшне. Ей об этом Краб сообщил.

— Глупый мальчишка, этот Краб. Ты повторяешь глупости, а такого делать не стоит.

Билли примолк, и Роза поняла, что задела его за живое. Он волочился по булыжникам так, словно вместо ног у него были гигантские якоря. Из-под низко надвинутой шапки торчали огромные уши, напоминая поникшие блюдца. Бедняга Билли так редко обижался, что нетрудно было забыть: даже его чувства можно ранить.

— Прости, — проговорила она.

— За что, мисс Роза?

— Ты передаешь то, что слышал. Но не все, что говорят люди, истинная правда. Некоторые из них лгут.

Некоторые одержимы дьяволом. Нельзя доверять всем, Билли.

— Откуда ты знаешь, что это ложь? То, что рассказывал Краб? Роза никогда не слышала от него такого сварливого тона, и ей вдруг очень захотелось сказать ему правду, что это она обнаружила сестру Пул. Нет, уж лучше молчать. Стоит шепнуть Билли хотя бы слово, и назавтра история изменится до неузнаваемости. Кто знает, насколько фантастичной будет тогда казаться роль Розы в этом происшествии? «Ни к чему, чтобы обо мне судачили».

Она снова зашагала вперед, двигаясь в сторону знакомой местности, малышка по-прежнему крепко спала у нее на руках. Если уж ночевать в канаве, то лучше в той, которую знаешь. Может, госпожа Комс, что живет на этой улице, позволит им с Мегги устроиться в уголке на кухне, хотя бы на эту ночь. Я могла бы починить ее старый плащ, подумала Роза, тот, с дырой, которая плохо заштопана. Уж наверняка этим можно отплатить за место на кухне.

— Я рассказал Ночной страже обо всем, что видел, — сообщил Билли, который, чуть ли не пританцовывая, шагал по улице рядом с Розой. — Понимаешь, я гулял, искал Пятныша. И прошел туда-сюда по этой улице раз десять, поэтому Стража решила, что со мной стоит поговорить.

— Конечно, стоит.

— Мне жаль, что она умерла, потому что больше никто не станет мне давать поручений. И каждый раз платить по одному пенни, правда, последний раз она ничего не дала. Это ведь несправедливо, да? Но об этом я Ночной страже не сказал, пусть не думают, что я убил ее из-за этого.

— Билли, никто не станет думать о тебе такое.

— Всегда нужно платить за работу, но в этот раз она не заплатила.

Так они и шли вместе, мимо темных окон, мимо притихших домов. Сейчас так поздно, подумала она, и все спят, кроме нас. Парень следовал за ней до тех пор, пока она не остановилась.

— Ты не будешь заходить? — спросил Билли.

Роза посмотрела на доходный дом госпожи О'Киф. Усталые ноги сами принесли ее к той двери, в которую она так много раз заходила. Стоит только подняться по лестнице, и окажешься комнате, где они жили с Арнией и Эбеном, там стоит ее узкая кровать, с трудом втиснутая в занавешенную нишу. Тоненьких занавесок было недостаточно, чтобы заглушить звуки, доносящиеся с другой постели. Стоны Эбена во время физической близости, его храп и кашель по утрам. Она вспомнила, как нынче ночью его руки ощупывали ее бедра, и, вздрогнув, отвернулась, а затем двинулась прочь.

— Куда ты идешь? — поинтересовался Билли.

— Не знаю.

— Разве ты не пойдешь домой?

— Нет.

Билли догнал ее.

— Ты не будешь спать? Всю ночь?

— Мне нужно найти, где переночевать. Где-нибудь в тепле, чтобы Мегги не замерзла.

— Разве у госпожи О'Киф не тепло?

— Я не могу пойти туда сегодня, Билли. Господин Тейт очень зол на меня. Очень, очень зол. И я боюсь, что он может… — Остановившись, она вгляделась в туман, который, словно чьи-то жадные пальцы, обхватил ее за ноги. — О

Боже мой, Билли, — прошептала она. — Я так устала. Что я буду с ней делать?

— Я знаю одно место, куда ты можешь пойти, — ответил он. — Одно укромное место. Но ты никому не должна о нем рассказывать

* * *

Рассвет еще не до конца разогнал тьму, а Косой Джек, запрягши свою лошадь, уже вскочил на козлы. Из двора конюшни он вывел лошадь под уздцы на мерзлые булыжники, которые в свете фонаря блестели, словно стекло. В этот час он был здесь единственным возницей, а цоканье лошадиных копыт и грохот колес казались невероятно громкими на этой тихой улице. Те, кто, заслышав грохот проезжавшей телеги, начали ворочаться в своих постелях, наверняка решили, что по улице движется какой-нибудь торговец. Например, мясник доставляет на рынок туши, или кирпичник свои кирпичи, а может, фермер развозит по конюшням связки сена.

Лежащим в своих теплых постелях соням вряд ли придет в голову, какой груз скоро окажется в телеге, что именно промчит она мимо их окон. Живые не желают думать о мертвых, а потому покойники становятся невидимками — их заколачивают в сосновые гробы, зашивают в саваны, украдкой, под покровом ночи вывозят на грохочущих телегах. «А коли это кому-нибудь не по силам, в игру вступаю я, — хмуро улыбаясь, подумал Джек. -

Если труп похитить живо, будет крупная нажива». Лошадиные копыта снова и снова отбивали эту рифму, а телега тем временем двигалась в северо-западном направлении, к реке Чарлз. «Будет крупная нажива. Будет крупная нажива».

А где нажива, там и Джек Берк.

Внезапно в тумане, прямо на пути у лошади возникла склоненная фигура. Джек резко потянул за поводья, и животное, фыркнув, остановилось. Перед ним метнулся какой-то подросток, зигзагообразно передвигавшийся туда сюда по улице и размахивавший руками, точно осьминог щупальцами.

— Гадкий кутенок! Гадкий кутенок, иди ко мне сейчас же! Собачка взвизгнула, когда паренек, настигнув ее, ухватил за шею. Крепко сжимая упиравшегося щенка, подросток выпрямился и, внезапно заметив, что на него из тумана неодобрительно взирает Джек, направил на него взгляд своих округлившихся глаз.

— Чертов недоумок Билли! — рявкнул Джек. О, он как никто знал этого мальчишку, и сколько же от него было неприятностей! Постоянно крутится под ногами, вечно ищет дармовые харчи и место для ночлега. Джек не однажды выгонял Полоумного Билли со двора своей конюшни. — Уйди с дороги! Я же мог тебя сбить!

Парень уставился на него, открыв рот. У него было полно кривых зубов, а голова казалась слишком маленькой для неуклюжего подросткового тела. Билли глупо улыбнулся, тем временем пес по-прежнему пытался вырваться у него из рук.

— Он не всегда приходит, когда я зову. Он должен вести себя хорошо.

— Ты о себе-то позаботиться не в силах, зачем тебе, черт возьми, еще и собака?

— Он мой друг Его зовут Пятныш.

Джек бросил взгляд на черную шавку, у которой, насколько об мог судить, не было ни единого пятнышка.

— Вот уж действительно, умнее имени и не придумаешь.

— Мы вот бродим, молоко ищем. Понимаете, младенцам нужно молоко, а она выпила все, что я раздобыл прошлой ночью. Нынче утром она проголодается, а когда они есть хотят, они плачут.

И о чем только болтает этот дуралей?

— Уйди с дороги, — велел Джек. — Мне пора заняться делом.

— Хорошо, господин Берк! — Мальчишка посторонился, пропуская лошадь. — У меня тоже когда-нибудь будет свое дело. «Не сомневайся, Билли. Не сомневайся», — подумал Джек, рванул поводья, и телега, пошатнувшись, устремилась вперед. Не успела лошадь сделать и нескольких шагов, как Джек, внезапно потянул за поводья, снова остановил ее.

Он обернулся и бросил взгляд на долговязую фигуру Билли, наполовину скрытую туманом. Хотя мальчишке наверняка уже шестнадцать или даже семнадцать, он весь кожа да кости, и силы у него не больше, чем у скрипучей деревянной куклы. Но две пары рук лучше, чем одна.

И обойдется он недорого.

— Эй Билли! — позвал его Джек. — Хочешь получить девятипенсовик?

Парень заторопился к нему, по-прежнему сжимая злосчастного питомца в своих удушающих объятиях.

— За что, господин Берк?

— Брось собаку и залезай сюда.

— Но мы должны раздобыть молоко.

— Тебе нужен девятипенсовик или нет? На него ты сможеть купить молока.

Билли опустил собачонку на землю, и та немедленно помчалась прочь.

— Сейчас же иди домой! — приказал ей Билли. — Правильно, Пятныш!

— Залезай, парень!

Билли вскарабкался в телегу и опустил свой тощий зад на козлы.

— Куда мы едем? Джек потянул поводья.

— Увидишь.

Они покатили сквозь плывущие полосы тумана, мимо домов, в окнах которых постепенно загорались свечи.

Кроме доносившегося издалека собачьего лая, узкую улицу оглашали только цоканье лошадиных копыт и грохот, что издавали колеса их телеги.

Обернувшись, Билли оглядел повозку.

— А что под парусиной, господин Берк?

— Ничего.

— Но ведь там что-то есть. Я вижу.

— Если хочешь получить девятипенсовик, лучше заткнись.

— Ладно. — В течение пяти секунд Билли молчал. — А когда я его получу?

— Когда поможешь мне кое-что перенести.

— Какую-нибудь мебель?

— Ага. — Джек плюнул на мостовую. — Кое-какую мебель. Они почти добрались до реки Чарлз и теперь ехали по Северной Алленской улице. Дневной свет постепенно вступал в свои права, однако туман все еще не рассеялся.

Приближаясь к цели, Джек заметил, что марь по-прежнему наступает, поднимаясь от реки и даря им надежное укрытие. Когда они наконец остановились, Джек с трудом различал, что находится в нескольких метрах от него, однако и без того прекрасно знал, куда он приехал. Знал это и Билли.

— Что мы будем делать в больнице?

— Подожди здесь, — скомандовал Джек.

Он спрыгнул с телеги, и подошвы его башмаков громко ударились о мостовую.

— Когда мы будем переносить мебель?

— Сначала надо посмотреть, там ли она.

Распахнув калитку, Джек оказался на заднем дворе больницы. Ему пришлось сделать всего несколько шагов, прежде чем он наткнулся на добычу, которую надеялся обнаружить, — недавно заколоченный гроб. На нем было нацарапано имя: «А. Тейт». Джек ухватился за один конец, чтобы проверить, сколько он весит, и постановил: да, ящик не пустой, и скоро его увезут. Судя по грубым со сосновым доскам, на нищенское кладбище.

Джек принялся взламывать крышку. Долго возиться ему не пришлось — гвоздей было немного. Никому нет дела до того, надежно ли заколочен гроб бедняка. Открыв крышку, он увидел внутри тело в саване. Судя по виду, не тяжелое, он бы справился с ним и без Полоумного Билли.

Джек вернулся к телеге, где его по-прежнему ждал мальчик.

— Это стул? Или стол? — спросил Билли.

— О чем ты там болтаешь?

— О мебели.

Подойдя к повозке с тыльной стороны, Джек сдернул парусину.

— Помоги мне перенести его.

Билли сполз с козел и, обойдя телегу, подошел к Джеку.

— Это бревно.

— Ты очень сообразителен,

Ухватившись за один конец, Джек вытащил колоду из телеги.

— Это на дрова? — поинтересовался Билли, хватаясь за другой конец. — Разве его не нужно расколоть?

— Неси тихо, а?

Подтащив бревно к гробу, они опустили его на землю.

— Теперь помоги мне вытащить вот это, — скомандовал Джек. Бросив взгляд внутрь гроба, Билли замер.

— Там кто-то лежит.

— Давай, берись за тот конец.

— Но это… это какой-то покойник.

— Ты хочешь получить девятипенсовик или нет? Билли устремил на него взгляд широко распахнутых глаз, которые казались огромными на его сероватом тощем лице.

— Я боюсь мертвецов.

— Они тебя не тронут, идиот! Мальчик попятился назад.

— Они будут преследовать тебя. Призраки-то.

— Ни разу не видел призрака.

Мальчик продолжал отступать, двигаясь в сторону калитки.

— Билли! Немедленно вернись, сукин сын!

Но вместо этого мальчик обернулся и бросился прочь со двора, а туман поглотил его, словно дерганую марионетку.

— Бестолочь, — проворчал Джек.

Глубоко вдохнув, он поднял обернутое в саван тело и вытащил его из гроба. С глухим звуком оно опустилось на булыжники.

На улице почти рассвело. Нужно действовать быстро, чтобы никто не увидел. Джек швырнул бревно в гроб, накрыл крышкой и несколькими взмахами топора снова заколотил его. «Упокойтесь с миром, господин Обрубок», — усмехнувшись, подумал Джек. Потом он потащил зашитый в саван труп через двор к своей телеге. Там он остановился, тяжело дыша и оглядывая улицу. Никого не было видно.

Через несколько секунд Джек уже снова управлял телегой, погоняя лошадь по Северной Алленской улице.

Бросая взгляды через плечо, он то и дело проверял состояние своего обернутого парусиной груза. Самого трупа он так и не разглядел, но в этом не было особой нужды. Молодой или старый, мужского пола или женского — он свежий, а это самое главное. На сей раз деньги не придется делить ни с кем, даже с Полоумным Билли.

Джек только что сэкономил девятипенсовик. За это не грех и поднапрячься.

9

Проснувшись, Роза обнаружила рядом с собой спящую Мегги, услышала кудахтанье, хлопанье птичьих крыльев и шорох соломы. Все эти звуки показались Розе непривычными, и ей пришлось несколько минут подумать, припоминая, где она находится. И вспомнить — Арния умерла.

Горе сжало ее в кулак, да так сильно, что на мгновенье девушка перестала дышать. Впившись взглядом в грубо отесанные балки на потолке сарая, она подумала: «Этой боли мне не вынести».

Раздававшийся поблизости равномерный шорох заставил ее обернуться — на нее смотрела черная собачка, животное махало хвостом, который бился о сноп сена. Пес отряхнулся, разбрасывая в разные стороны соломинки и пыль, а потом подбежал к Розе и принялся вылизывать ей лицо, размазывая по щеке слюну. Девушка оттолкнула его и приняла сидячее положение. Собачонка жалобно заскулила и бросилась вниз по лестнице. Выглянув с сеновала, Роза проследила, как пес целеустремленно, будто бы торопясь на какую-то встречу, промчался мимо стоявшей в стойле лошади, а затем выскочил через открытую дверь амбара. Вдалеке закричал петух.

Роза оглядела сеновал и подумала: куда же подевался Билли?

Вот, значит, где он прячется. Среди снопов сена и ржавеющей утвари тут и там виднелись следы его присутствия. В том месте, где он спал прошлой ночью, солома была примята. На перевернутом ящике стояли треснутая чашка, блюдце и разделочная доска — столовый прибор на одну персону. Мысль о его изобретательности вызвала у Розы улыбку. Прошлой ночью после недолгого отсутствия Билли вернулся с кружкой драгоценного молока, которое наверняка украдкой надоил у чужой коровы или козы. Роза не стала спрашивать, откуда Билли взял его, — Мегги сосала пропитанную молоком тряпицу, а девушка была счастлива, что хоть чем-то утолила голод малютки.

Ребенка-то она сумела накормить, но сама Роза ничего не ела со вчерашнего полудня, и желудок уже начал урчать. Она немного порыскала по сеновалу, разрывая солому, и обнаружила куриное яйцо, еще теплое, видимо, утреннее. Расколов скорлупу, Роза запрокинула голову. Сырое яйцо скользнуло вниз по ее горлу, желток оказался настолько склизким и жирным, что ее внезапно начало мутить. Роза почувствовала приступ тошноты и скрючилась, пытаясь удержать яйцо в желудке. Возможно, другой еды я сегодня не найду, подумала она, нельзя изводить эту. В конце концов тошнота отступила, и, подняв голову, Роза увидела маленький деревянный ящичек, спрятанный в углу сеновала.

Она приподняла крышку.

Внутри лежали красивые кусочки стекла, ракушка, две пуговицы из китового уса — сокровища, собранные

Билли на улицах Вестэнда. Роза не раз замечала, что паренек постоянно смотрит на землю, сутуля плечи, словно старик, и все для того, чтобы подобрать тут пенни, там — какую-нибудь пряжку. Полоумный Билли ежедневно охотился за сокровищами, и красивой пуговицы ему было достаточно, чтобы оказаться на седьмом небе. В этом отношении он был счастливым человечком, наверное, самым счастливым в Бостоне, ведь какая-нибудь там пуговица могла доставить ему истинную радость. По пуговицы не заменят еду, а за похороны нельзя заплатить пустячной стекляшкой.

Захлопнув ящичек. Роза подошла к заляпанному окну и вытянула на улицу. Внизу во дворе копались курицы, а увядший на холоде садик казался сборищем коричневых стволов и лоз.

Ящик с сокровищами Билли напомнил ей о вещице, которую она положила в карман и о которой вспомнила только сейчас. Вытащив медальон на цепочке и вновь увидев украшение Арнии, она вдруг испытала новый приступ печали. Медальон в виде сердечка висел на легкой, почти невесомой цепочке — изысканной ниточке, предназначенной для изящной женской шеи. Роза вспомнила, как блестел он на светло-кремовой коже Арнии. «Моя сестра была такой красавицей, а теперь превратилась в корм для червей», — подумала Роза.

Украшение было золотым. Оно пойдет на оплату приличных похорон.

Услышав голоса, Роза снова посмотрела в окно. Во двор только что вкатила подвода, нагруженная снопами сена, и двое мужчин принялись торговаться, обсуждая цену.

Пора уходить.

Он схватила ребенка в охапку, спустилась по лестнице и тихо выскользнула из сарая.

Когда мужчины наконец договорились о цене, Роза Коннели была уже далеко — стряхивая с платья солому, она несла Мегги в сторону Вестэнда.

* * *

Кладбище Святого Августина покрывал туман, он обволакивал ноги людей, и казалось, что они не соприкасаются с землей, что их туловища просто плывут в белом мареве. Сегодня здесь так людно, подумала Роза, только нот никто из пришедших не оплакивает Арнию. Она наблюдала, как процессия движется за маленьким гробиком, словно скользящим по туману, ей был слышен каждый всхлип, каждый отрывистый вздох — повисая в воздухе, горестные звуки усиливались, и казалось, что плачет все вокруг. Люди, скорбящие о ребенке, прошли мимо, полы их черных юбок и плащей разорвали туман в серебряные клочья. Никто из них не посмотрел на Розу.

Держа на руках Мегги, девушка стояла в заброшенном углу кладбища, рядом с холмиком свежей земли. Для других Роза была просто призраком в тумане — ослепленные собственным горем люди не замечали ее боли.

— Кажется, она уже достаточно глубокая.

Обернувшись, Роза поглядела на двух могильщиков.

Тот, что постарше, провел рукавом по лицу, испачкав землей щеку, которую годы, ветер и солнце испещрили глубокими морщинами. Бедняга, подумала она, ты слишком стар, чтобы, орудуя лопатой, разбрасывать мерзлую землю. Но есть надо всем. А что она будет делать в его возрасте, когда зрение ослабнет и ей не удастся вдеть нитку в иголку?

— А кто-нибудь еще придет проводить ее в последний путь? — спросил землекоп.

— Больше никто, — ответила Роза, глядя на гроб Арнии.

Это ее потеря, только ее, и Розе не хотелось делить свою утрату ни с кем другим. Она поборола внезапное желание сорвать с гроба крышку и снова взглянуть на сестру. А вдруг случилось чудо и Арния ожила? Вдруг она зашевелилась и открыла глаза? Роза потянулась к гробу, но потом все же отдернула руку. Чудес не бывает, решила она. И Арнии больше нет.

— Тогда будем заканчивать? Она кивнула, сдерживая слезы.

Старик повернулся к своему напарнику, бесцветному подростку, копавшему едва-едва, теперь мальчишка стоял сгорбившись, с безразличной миной на лице.

— Помоги мне опустить ее.

Они погружали гроб под скрип веревок, сбивая комки земли, которые с тихим стуком сыпались в яму. Я купила тебе личную могилу, дорогая, думала Роза. Уединенное место отдыха, которое тебе не придется делить ни с вонючим попрошайкой, ни с мужем, который тебя лапал.

Теперь ты будешь спать одна, при жизни ты не могла позволить себе такой роскоши.

Гроб ударился о дно могилы. Погруженный в собственные мысли, мальчишка слишком быстро отпустил веревку. Роза заметила, что старик строго посмотрел на парня, словно говоря: «Ты у меня еще получишь». Но тот не обратил на это никакого внимания, а просто выдернул веревку из ямы. Когда дело было почти сделано и землекопы принялись засыпать могилу, мальчик стал работать проворнее. Возможно, он предвкушал обед у теплого очага, и единственное, что его отделяло от еды, — не засыпанная могила. Он не видел, кто лежит в гробу, да это его и не интересовало. Важно было закопать яму, и он трудился что было силы, — влажная земля порция за порцией падала на гроб.

С другого конца кладбища, где люди прощались с ребенком, послышался громкий плач, в рыдании женщины чувствовалось столько боли, что Роза, обернувшись, поглядела на детскую могилу. И тут вдруг увидела в тумане приближавшийся призрачный силуэт. Когда фигура в плаще прорвалась сквозь белую пелену, Роза узнала лицо, наполовину скрытое под капюшоном. Мэри Робинсон, молодая больничная сестра. Остановившись, Мэри бросила взгляд через плечо, словно ощущала: у нее за спиной кто-то есть, — однако Роза не углядела никого, кроме родственников ребенка, что стояли, словно статуи, вокруг свежей могилы.

Я не знала, где еще можно встретиться с вами, — проговорила Мэри. — Мне жаль вашу сестру. Господь да упокоит ее душу.

Она утерла глаза, размазывая по щеке слезы и изморось.

Вы были добры к ней, мисс Робинсон. Гораздо отзывчивей, чем… — Девушка запнулась, не желая упоминать имя сестры Пул. Негоже говорить дурно о покойнице.

Мэри подошла поближе. Сморгнув слезы, Роза вгляделась в напряженное лицо молодой сестры, в ее измученные глаза. Мэри склонилась к девушке, понизив голос до шепота, так, что ее слова практически потонули в позвякивании лопат, бросавших землю.

— Какие-то люди расспрашивают о ребенке.

Устало вздохнув. Роза поглядела на свою племянницу, которая спокойно лежала у нее на руках. Малышка

Мегги унаследовала добродушный нрав Арнии и умела лежать абсолютно спокойно, изучая мир своими широко распахнутыми глазками.

— Я уже обо всем им сказала. Она останется с родными. Со мной.

— Роза, эти люди не из приюта. Я пообещала мисс Пул, что не стану ничего рассказывать, но молчать я не могу.

В ту ночь, когда родился ребенок, а вы вышли из операционной, ваша сестра сказала нам…

Мэри внезапно запнулась, ее взгляд был обращен не к Розе, она смотрела куда-то вдаль.

— Мисс Робинсон!

— Берегите девочку, — сказала Мэри. — Спрячьте ее где-нибудь.

Роза обернулась, чтобы понять, куда смотрит Мэри, но тут увидела, что из тумана выступил Эбен, и в горле у нее пересохло. Пусть руки у девушки задрожали, но она твердо решила, что будет стоять на своем и не позволит себя запутать. Когда он приблизился, Роза заметила, что он несет ее котомку, ту самую, с которой она прибыла в

Бостон четыре месяца назад. Эбен презрительно бросил ее к ногам девушки.

— Я позволил себе собрать твои вещи, — сообщил он. — Раз уж в заведении госпожи О'Киф тебя больше никто не ждет.

Девушка подняла котомку с сырой земли, при мысли о том, что Эбен рылся в ее одежде, ее личных вещах, лицо

Розы вспыхнуло от возмущения.

— Не вздумай приходить и выпрашивать у меня милостыню — добавил он.

— Так ты называешь давешнее насилие? Милостыней?

Она распрямила спину и смело встретила его взгляд, а при виде распухшей губы зятя испытала чувство удовлетворения. «Неужели это моя работа? Какая я молодец!» Судя по всему, резкий ответ Розы взбесил Эбена, и он приблизился еще на шаг, но потом взглянул на двоих землекопов, которые по-прежнему зарывали могилу. Сжав руку в кулак, Эбен остановился. Ну что же ты, подумала Роза. Ударь меня прямо сейчас, когда я держу на руках твою дочь. Покажи всему свету, какой ты трус.

Он разлепил губы, словно оскалившийся зверь, и проговорил напряженным, угрожающим шепотом:

— Ты не имела права ничего говорить Ночной страже. Они явились сегодня утром, во время завтрака. И теперь нее жильцы судачат об этом.

Я сказала им святую правду. То, что ты сделал со мной.

— Как будто тебе кто-нибудь верит! Знаешь, что я сказал господину Пратту? Я поведал ему, кто ты есть на самом деле. Маленькая потаскушка. Я сказал, что приютил и кормил тебя, только чтобы угодить жене. И вот как ты отплатила за мою щедрость!

— Неужели тебе все равно, что ее больше нет? — Роза устремила взгляд на могилу. — Ты пришел не для того, чтобы проститься. А для того, чтобы запугать меня, вот почему ты пришел. А между тем твоя жена…

— Моя дорогая женушка тоже с трудом выносила тебя. Роза подняла на него взгляд.

— Ты лжешь.

— Не веришь? — Он фыркнул. — Слышала бы ты, что она шептала мне, пока ты спала. Какая ты обуза, просто камень на шее, потому что она знала: без нашего попечения ты помрешь с голоду.

— Я отрабатывала свое пропитание. И делала это каждый день.

— Да я мог бы найти с десяток других девиц, умеющих управляться с иголкой и ниткой, и гораздо дешевле!

Давай же, попробуй, увидишь, к чему ты придешь. Поймешь, что скоро помрешь с голоду. Ты вернешься ко мне и станешь умолять о пощаде.

— К тебе? — На этот раз настал черед Розы — и девушка рассмеялась, несмотря на то, что ее желудок сжался в клубок от голода.

Она надеялась: нынче утром Эбен протрезвеет и почувствует хоть каплю сожаления о том, что натворил накануне. Что после смерти Арнии он наконец поймет, какое сокровище потерял, что горе хоть немного облагородит его. Но Роза повторила глупость Арнии, полагая, что Эбен способен подняться над своей ничтожной гордыней. Прошлой ночью она оскорбила его, и теперь при свете дня с него сошло все напускное. В глазах Эбена

Роза не заметила ни тени горя, только уязвленное тщеславие, а потому она не смогла отказать себе в удовольствии и еще разок полоснула по ране.

— Да, может быть, я стану голодать. Но я могу о себе позаботиться. Я сама устроила похороны сестре. Я выращу ее ребенка. А как тебя станут называть люди, когда узнают, что ты отказался от собственной дочери? Что и ломаного гроша не дал на похороны жены?

Лицо Эбена побагровело. Он бросил взгляд на могильщиков, которые, закончив дело, остановились неподалеку и стали с интересом прислушиваться к разговору. Поджав губы, Эбен полез в карман и вытащил целую пригоршню монет.

— Вот! — рявкнул он, протягивая деньги землекопам. — Берите! Пожилой мужчина с тревогой посмотрел на Розу.

— Но эта дама уже заплатила нам, сэр.

— Проклятье! Возьмите эти чертовы деньги! — Схватив испачканную руку землекопа, Эбен быстро вложил в нее монеты. А затем посмотрел на Розу. — Считай, что я выполнил свой долг. И еще — у тебя осталось кое-что, принадлежащее мне.

— Мегги тебя ничуточки не интересует. Зачем же она тебе?

— Нет, отродье мне без надобности. Я говорю о другом. О вещах Арнии. Я муж, поэтому имею полное право унаследовать ее имущество.

— У нее ничего не было.

— В больнице мне сказали, что прошлой ночью они отдали все ее вещи тебе.

— Это тебе нужно? — Она сняла с пояса небольшой сверток и передала его Эбену. — Тогда бери.

Он развязал узелок — грязная ночная рубашка и лента для волос упали на землю.

— А где все остальное?

— Там ее кольцо.

— Эта оловяшка? — Он поднял талисман Арнии, оловянное колечко с цветными стекляшками вместо драгоценных камней. И, фыркнув, бросил его под ноги Розе.

— Безделка. Такую же носит на пальце почти каждая бостонская дешевка.

— Она оставила обручальное кольцо дома. И ты знаешь об этом.

Я говорю об ожерелье. О золотом медальоне. Она никогда не говорила о том, откуда он у нее, и все это время отказывалась продать его, даже несмотря на то, что мне нужны были деньги для мастерской. За все то, что мне пришлось вытерпеть, я заслуживаю хотя бы его.

— Ты не заслуживаешь даже волоска с ее головы.

— Где он?

— Я его заложила. Как бы я иначе заплатила за похороны?

— Он стоил гораздо больше, чем это, — резко ответил Эбен, указывая на могилу.

— У меня его нет. Эту могилу оплатила я, а тебя сюда никто не звал. Пока моя сестра была жива, ты не давал ей покоя. Позволь ей хотя бы сейчас упокоиться с миром.

Эбен посмотрел на старика могильщика, который ответил ему сердитым взглядом. О, Эбену ничего не стоило ударить женщину, когда кругом не было свидетелей, зато теперь пришлось сдерживаться — прижать кулаки к бокам, прикусить безжалостный язык.

— Мы поговорим об этом позже, Роза, — только и смог процедить он.

А затем отвернулся и двинулся прочь.

— Мисс! Мисс!

Роза обернулась к пожилому землекопу, который бросил на нее сочувственный взгляд.

— Вы уже заплатили нам. Думаю, вам это понадобится. На некоторое время монет хватит, чтобы прокормить и себя, и младенца.

Она посмотрела на деньги, которые старик положил ей в ладонь. И подумала: «Некоторое время мы не будем голодать. Этого хватит, чтобы оплатить кормилицу».

Собрав свои инструменты, землекопы оставили Розу одну возле свежей могилы Арнии. Когда земля уляжется, я куплю тебе каменное надгробие. Возможно, дорогая моя, мне удастся накопить достаточно, чтобы выгравировать не только твое имя, но еще и ангела или несколько стихотворных строк, чтобы показать миру, как пусто стало в нем без тебя.

Тут до нее донеслись приглушенные рыдания — люди с других похорон начали один за другим покидать кладбище. Роза смотрела, как мимо нее в тумане проплывали мертвенно бледные лица, обрамленные черной шерстяной тканью. Как много людей оплакивает ребенка. «А почему никто не плачет по тебе, Арния?»

Только теперь она вспомнила Мэри Робинсон. Роза огляделась, но сестры нигде не было. Возможно, появление жаждавшего драки Эбена заставило ее уйти. Еще одна причина для Розы ненавидеть его.

Капли дождя брызгали ей в лицо. Скорбящие, склонив головы, потянулись с кладбища к ожидавшим их экипажам, предвкушая горячий ужин. Только Роза с Мегги на руках задержалась здесь под размывавшим почву дождем.

— Спи спокойно, дорогая, — прошептала она.

Роза подняла с земли котомку и собрала разбросанные пещи Арнии. А потом они с Мегги покинули кладбище

Святого Августина и направились в сторону трущоб Южного Бостона.

10

— Акушерство — раздел медицины, трактующий зачатие и его последствия. И сегодня вы уже слышали о некоторых из них. Многие, увы, прискорбны…

Громкий голос доктора Крауча был слышен уже на главной лестнице, за пределами аудитории, и Норрис, раздосадованный, что так сильно опоздал на утренние лекции, помчался вверх по ступеням. Прошлую ночь ему снова пришлось провести в мрачной компании Косого Джека, они предприняли вылазку на юг, в Квинси. Всю дорогу Джек жаловался на свою спину — только по этой причине он попросил Норриса поехать вместе с ним. Они возвратились в Бостон далеко за полночь с одним единственным образцом, который был в таком плохом состоянии, что даже доктор Сьюэлл, сдернув парусину, поморщился от запаха.

— Этот пролежал в земле несколько дней, — пожаловался он. — У вас что, носы заложены? Да зловоние говорит само за себя!

Норрис чувствовал, что этот запах остался на его волосах и одежде. От него невозможно отделаться — он заползает тебе под кожу, словно личинка, и вскоре каждый вдох наполняется зловонием, и ты не можешь отличить живую плоть от мертвой. Поднимаясь по лестнице в аудиторию, он снова чувствовал вонь, словно был бродячим трупом, за которым шлейфом тянулся дух его собственного разложения. Потянув за ручку и открыв дверь, Норрис тихо проскользнул в лекционную залу, где, расхаживая взад-вперед по сцене, доктор Крауч говорил:

— …хотя как раздел медицины оно отделено от хирургни и врачевания, практическое акушерство требует знания анатомии, физиологии, патологии и… — Доктор Крауч запнулся, не сводя глаз с Норриса, в попытке отыскать свободное место юноша успел сделать всего несколько шагов по проходу.

Внезапная тишина привлекла внимание слушателей вернее любого крика. Вся аудитория, словно многоглазое чудовище, обернулась на Норриса, взгляды словно пригвоздили юношу к полу.

— Господин Маршалл, — обратился к нему Крауч. — Мы крайне польщены, что вы решили присоединиться к нам.

— Простите, сэр: Мне нечем оправдаться.

— Конечно. Что ж, ищите место!

Норрис заметил незанятый стул как раз перед тем рядом, где сидели Венделл и двое его друзей.

Тем временем доктор Крауч откашлялся и продолжил:

— И в заключение, джентльмены, я хочу, чтобы вы подумали о следующем: иногда врач — единственное препятствие на пути тьмы. Вступая в мрачные владения болезни, мы должны сражаться и привносить святую надежду и бесстрашие в те несчастные души, что висят на полоске от смерти. Так что помните о священном долге, который, возможно, скоро ляжет на ваши плечи. — Крауч остановился в центре сцены, расставив свои короткие ноги, и его голос зазвучал так, будто он призывал добровольцев на войну: — Храните верность своему призванию!

Не изменяйте тем, кто вручил свою жизнь в ваши в высшей степени достойные руки.

Крауч выжидательно уставился на аудиторию, несколько секунд в зале царила абсолютная тишина. Затем

Эдвард Кингстон, поднявшись с места, принялся аплодировать — громко и нарочито, что не ускользнуло от внимания Крауча. Остальные тут же присоединились к Кингстону, и вскоре зала взорвалась аплодисментами.

— Что ж. Я бы сказал, его игра достойна представления Гамлета, — заметил Венделл, сухая похвала юноши потонула в шквале оваций. — Когда же он начнет кататься по полу, изображая сцену гибели?

— Тсс, Венделл, — одернул его Чарлз. — Ты хочешь, чтобы у нас у всех были неприятности?

Спустившись со сцены, Крауч устроился в первом ряду, где сидели другие преподаватели. И теперь доктор

Олдос Гренвилл, декан медицинского колледжа и дядя Чарлза, поднялся, чтобы обратиться к студентам. Хотя его волосы уже посеребрила седина, доктор Гренвилл казался высоким и осанистым — поразительная личность, он способен был покорить зал одним единственным взглядом.

— Благодарю вас, доктор Крауч, за невероятно содержательную и вдохновляющую лекцию об искусстве и мастерстве акушеров. Мы приблизились к финальной части сегодняшней программы, анатомированию, которое проведет наш выдающийся профессор хирургии доктор Эраст Сьюэлл.

Дородный доктор Сьюэлл тяжело поднялся с первого ряда и направился к сцене. Там оба джентльмена сердечно пожали друг другу руки, а затем доктор Гренвилл снова сел на свое место, оставив Сьюэлла в центре внимания.

— Перед тем как начать, — проговорил Сьюэлл, — я хочу вызвать добровольца. Возможно, какой-нибудь джентльмен из числа студентов-первогодков отважится выступить в роли ассистента прозектора?

В зале воцарилась тишина — юноши, занимавшие все пять рядов аудитории, благоразумно разглядывали свои ботинки.

— Ну же, чтобы узнать, как устроен человек, вам придется окропить руки кровью. Вы только что приступили к изучению медицины и ни разу не были в прозекторской. Сегодня я помогу вам познакомиться с этим потрясающим механизмом, этой сложной и внушительной структурой. Так кто же наконец решится на это?

— Я, — заявил Эдвард, вставая.

— Итак, свою помощь предложил господин Эдвард Кингстон, — объявил профессор Гренвилл. — Пожалуйста, поднимитесь на сцену, к доктору Сьюэллу.

Шагая по проходу, Эдвард одарил коллег самоуверенной улыбкой. Взглядом, который говорил: «Я не такой трус, как все вы».

— И откуда у него столько смелости? — пробормотал Чарлз.

— Нам всем придется через это пройти, — заметил Венделл.

— Смотри, как он упивается вниманием. Готов поклясться, я трясся бы, как осиновый лист.

Зa кулисами раздался грохот колес, и ассистент выкатил па деревянную сцену стол. Доктор Сьюэлл надел халат и закатал рукава, а тем временем ассистент вынес небольшой столик, на котором стоял поднос с инструментами.

Каждый из вас, — начал доктор, — получит возможность овладеть хирургическим ножом в прозекторской. Но при этом ваш контакт будет слишком кратким. При таком недостатке анатомических образцов нельзя терять ни единой возможности. Надеюсь, вы будете стремиться к углублению знаний каждый раз, когда появится предмет исследования. Сегодня нам повезло, и такая возможность представилась. — Он помолчал, надевая фартук. -

Искусство анатомирования, — продолжил доктор Сьюэлл, завязывая тесемки, — это действительно искусство.

Сегодня я покажу вам, как им заниматься. Не как мясник, разрубающий тушу, а как скульптор, создающий произведение из куска мрамора. Это я и собираюсь сделать сегодня — не просто анатомировать труп, но обнажить красоту каждой мышцы и каждого органа, каждого нерва и кровяного сосуда. — Он повернулся к столу, на котором лежал по-прежнему закрытый труп. — Давайте посмотрим на сегодняшнюю особь.

Когда доктор Сьюэлл потянулся к покрывалу, Норрис тут же испытал приступ тошноты. Он догадывался, кто там лежит, и в ужасе ждал, что вот-вот перед ним предстанет полусгнивший покойник, которого они с Косым

Джеком откопали прошлой ночью. Но, когда доктор Сьюэлл отбросил простыню, взгляду открылся не смердящий труп мужчины, а тело женщины.

Норрис узнал ее даже со своего места в аудитории.

Волнистые рыжие волосы каскадами ниспадали со стола. Ее голова с полусомкнутыми веками и полураскрытыми губами была слегка повернута — так, чтобы было видно собравшимся. В лекционной зале воцарилась такая тишина, что Норрис мог слышать колотящийся в ушах ритм собственного сердца. «Этот труп — сестра Розы Коннелли. Сестра, которую она обожала». Как же, господи боже мой, любимая сестра девушки оказалась на анатомическом столе?

Спокойно взяв с подноса нож, доктор Сьюэлл подошел к трупу сбоку. Казалось, он не замечал потрясенного молчания, воцарившегося в зале, обратившись к предмету исследования, доктор мало чем отличался от ремесленника, приступившего к работе. Сьюэлл бросил взгляд на Эдварда — оцепеневший юноша стоял у изножья стола. Вне всякого сомнения — Эдвард тоже узнал это тело.

— Советую вам надеть фартук. Похоже, Эдвард не слышал его.

— Господин Кингстон, если вы не хотите запачкать свой превосходный китель, я советую вам снять его и надеть фартук. А потом подойти сюда и помочь мне.

Похоже, даже высокомерный Эдди потерял самообладание и нервно сглотнул, прежде чем надеть длинный, закрывавший грудь фартук и закатать рукава.

Доктор Сьюэлл сделал первый надрез. Безжалостная прорезь протянулась от грудины до таза. Кожа раздвинулась, обнажая содержимое брюшины, оттуда показались петли кишечника, которые тут же вывалились наружу и свесились со стола влажными лентами.

— Ведро, — проговорил Сьюэлл. Он посмотрел на Эдварда, который с ужасом разглядывал зияющую рану. — Кто-нибудь может поставить сюда ведро? Кажется, мой помощник не способен на осмысленные действия.

Неловкий смех прокатился по аудитории, смех над тем, что надменного коллегу публично поставили на место.

Зардевшись, Эдвард схватил деревянное ведро с инструментального столика и поставил его на пол так, чтобы в него попали выползшие из живота влажные кишки.

— Над внутренними органами, — снова заговорил доктор Сьюэлл, — располагается стенка из ткани, называемая сальником. Только что я прорезал ее, выпустив кишки, которые, как видите, выпали из брюшины. У джентльменов постарше, особенно у тех, кто с радостью предавался чревоугодию, эта стенка уплотняется из-за жира. Однако у данной особи женского пола, как я посмотрю, отложения незначительны.

Его окровавленные руки подняли полоску практически прозрачного сальника, чтобы продемонстрировать его аудитории. Затем доктор перегнулся через стол и бросил сгусток ткани в ведро. Он приземлился с тихим всплеском.

— А сейчас я уберу кишечник, который мешает разглядеть находящиеся под ним органы. Мясник, который уже забивал корову или лошадь, прекрасно знает, насколько объемны кишки, однако студенты-первогодки часто поражаются этому во время первого анатомирования в своей жизни. Сначала я произведу резекцию тонкого кишечника на уровне пилорического отверстия, там заканчивается желудок…

Доктор Сьюэлл взял нож и нагнулся, а потом поднял руку, державшую отсеченный конец кишечника. Затем, отпустив кишку, доктор позволил ей соскользнуть со стола, она так и упала бы на пол, если бы Эдвард вовремя не подхватил ее голыми руками. Юноша с отвращением опустил кишку в ведро.

— Теперь я отделю другой конец, в том месте, где тонкий кишечник превращается в толстый, у илеоцекального отверстия.

Доктор снова взялся за нож. А затем выпрямился, показывая другой отрезанный конец.

— Чтобы продемонстрировать чудеса пищеварительной системы человека, я попрошу своего ассистента взяться за один конец тонкого кишечника и отойти по проходу, насколько позволит длина.

Эдвард заколебался, с отвращением глядя в ведро. Затем, скорчив физиономию, запустил руку в скопище внутренностей и вынул отрезанный конец кишечника.

— Идите, господин Кингстон. В дальний конец залы.

Держась за свой конец кишки, Эдвард двинулся по центральному проходу. Норрис уловил отвратительный запах мертвечины и заметал, как студент, сидевший по другую сторону прохода, закрыл нос рукой в попытке защититься от вони. Эдвард же по-прежнему продолжал шагать, волоча за собой завиток кишки, словно смердящую влажную веревку, пока она наконец не натянулась, приподнявшись с пола.

— Посмотрите, какая длинная, — сказал доктор Сьюэлл. — В этой кишке примерно шесть метров. Шесть метров, господа! А это всего лишь тонкий кишечник. Я не стал трогать толстый. Это один из самых потрясающих органов, находящихся в животе у каждого из вас. Подумайте об этом, когда сядете завтракать. Ваш статус не имеет никакого значения — богаты вы или бедны, стары или молоды, ваша брюшная полость выглядит так же, как у любого другого мужчины.

Или женщины, подумал Норрис, глядя не на орган, а на выпотрошенную особь, лежавшую на столе. Даже такую красавицу прозектор может превратить в ведро потрохов. А где же душа? Где та женщина, что когда-то обитала в этом теле?

— Господин Кингстон, вы можете вернуться на сцену, а кишечник положить в ведро. А теперь мы посмотрим, как выглядят сердце и легкие, что ютятся в грудной клетке. — Доктор Сьюэлл потянулся за устрашающего вида инструментом и сомкнул его тиски на ребре. По зале разнесся звук треснувшей кости. Он бросил взгляд в аудиторию. — Грудную клетку можно рассмотреть, только заглянув в полость. Думаю, будет лучше, если студенты первого года поднимутся со своих мест и подойдут поближе, чтобы досмотреть анатомирование. Давайте соберемся вокруг стола.

Норрис поднялся. Он сидел ближе всех к проходу, а потому первым оказался у стола. Но он бросил взгляд не в открытую грудную полость, а на лицо женщины, чьи самые сокровенные тайны обнажились в присутствии целой залы чужаков. Она так прекрасна, подумал Норрис. Арния Тейт находилась в самом расцвете женской привлекательности.

— Если вы встанете кружком, — продолжал доктор Сьюэлл, — я покажу вам, что интересного обнаружил в ее тазовой области. Судя по размеру матки, которая легко прощупывается, можно заключить, что данная особь недавно рожала. Несмотря на то, что труп довольно свежий, вы наверняка заметили, что запах ее брюшной полости особенно неприятен, а брюшина явно воспалена. Имея в виду все эти обстоятельства, я хочу выдвинуть предположение о вероятной причине смерти.

В проходе что-то громыхнуло.

— Он дышит? Проверьте, дышит ли он! — взволнованно воскликнул один из студентов.

— Что случилось? — громко спросил доктор Сьюэлл.

— Племянник доктора Гренвилла, сэр! — доложил Венделл. — Чарлз потерял сознание.

Профессор Гренвилл, явно пораженный этой новостью, поднялся со своего места в первом ряду.

Протиснувшись сквозь скопление студентов, он быстро двинулся по проходу в сторону Чарлза.

— С ним все хорошо, сэр, — заявил Венделл. — Чарлз приходит в себя.

Оставшийся на сцене доктор Сьюэлл вздохнул:

— Людям со слабыми нервами изучать медицину не рекомендуется.

Опустившись на колени рядом с Чарлзом, Гренвилл похлопал его по лицу:

— Очнись, очнись, мальчик мой. У тебя просто закружилась голова. Утро выдалось тяжелым.

Чарлз застонал и обхватил голову руками.

— Меня тошнит.

— Я выведу его на улицу, сэр, — предложил Венделл. — Ему наверняка нужен свежий воздух.

— Благодарю вас, господин Холмс, — ответил Гренвилл.

Когда профессор поднимался с колен, казалось, он и сам еле держится на ногах. «Слабость присуща всем, даже самым закаленным из нас», — подумал Норрис.

При помощи Венделла Чарлз неуверенно поднялся и поплелся по проходу. До слуха Норриса донеслось хихиканье одного из студентов:

— Ну ясно, это же Чарли! Только и делает, что теряет сознание!

Но это могло случиться с каждым из нас, подумал Норрис. Оглядев аудиторию, он увидел лишь мертвенно-бледные лица. Какой нормальный человек может без отвращения смотреть на эту утреннюю резню?

К тому же она еще не закончилась.

Доктор Сьюэлл, который по-прежнему стоял на сцене, холодно окинул взглядом аудиторию и снова взялся за нож:

— Господа! Продолжим?

11

НАШИ ДНИ

Удирая от жаркого бостонского лета, Джулия гнала машину на север, туда же следовал поток прочих автомобилей, владельцы которых стремились провести выходные в Мэне. Когда она достигла границы Нью Хэмпшира, температура за бортом снизилась на шесть градусов. А еще через полчаса, когда она въезжала в Мэн, воздух начал казаться просто-напросто ледяным. Вскоре лес и скалистое побережье вовсе скрылись под завесой тумана, и с этого момента надвигающийся на нее мир стал абсолютно серым, а дорога принялась вихлять по призрачной местности, состоявшей из подернутых поволокой деревьев и едва видных фермерских домиков.

Когда Джулия уже ближе к вечеру прибыла в курортный городок Линкольнвилл, туман стал таким густым, что она с трудом различила внушительный абрис айлсборовского парома, стоявшего у причала. Генри Пейдж предупредил ее, что на судне не так уж много места для машин, а потому Джулия оставила автомобиль на парковке у пристани, прихватила дорожную сумку и взошла на борт.

Если в тот день из окна парома, идущего на Айлсборо, и можно было что-нибудь разглядеть, то Джулии этого сделать не удалось.

Сойдя с судна, она очутилась в абсолютно непонятном сером мире. Дом Генри Пейджа располагался всего в полутора километрах от причала — «летом одно удовольствие пройтись», как сказал сам хозяин. Но в густом тумане такая прогулка могла показаться бесконечной.

Чтобы не попасть под колеса проезжавших мимо машин, Джулия старалась держаться как можно ближе к обочине дороги, чуть заслышав приближающийся шум автомобиля, она забиралась в заросли травы. Значит, вот оно какое, лето в Мэне, размышляла Джулия, поеживаясь, — на ногах у нее были лишь шорты и босоножки.

Доносилось чье-то щебетание, но разглядеть птиц не удавалось. Джулия видела лишь мостовую под ногами и сорняки на обочине.

Вдруг перед ней возник почтовый ящик. Закрепленный на скривившемся столбике, он казался основательно проржавевшим. Джулия старательно пригляделась и с трудом разобрала сбоку поблекшую надпись: «Каменный бугор».

Дом Генри Пейджа.

Узкая проселочная дорога неуклонно карабкалась по густому лесу, а кусты и ветви жадно протягивали свои лапы, словно хотели расцарапать проезжающие автомобили. Чем дальше пробиралась Джулия по заброшенной дороге, тем неуютней ей становилось на острове, который будто бы поперхнулся туманом. Дом вырос перед ней так внезапно, что она, вздрогнув, остановилась, словно в дымке замаячило не здание, а какой-нибудь страшный зверь. Здание было из камня и старого дерева, которое за долгие годы, проведенные на соленом воздухе, приобрело серебристый оттенок. Океана Джулия не видела, но знала, что он рядом, — было слышно, как волны бились о камни и кричали чайки, кружившие над головой.

Взобравшись на крыльцо по обветшалым гранитным ступеням, Джулия постучала. Господин Пейдж заверил ее, что будет дома, но дверь так никто и не открыл. Она не взяла с собой куртку, а потому замерзла, идти ей тоже было некуда — разве что назад, к пристани. Разочарованно вздохнув, Джулия поставила сумку на крыльцо и двинулась в обход здания. Раз уж Генри нет дома, почему бы не взглянуть на округу, если, конечно, сегодня вообще что-нибудь удастся увидеть.

По вымощенной камнем дорожке Джулия прошла на задний дворик, заросший кустами и растрепанной травой.

Владения Пейджа явно нуждались в садовнике, однако, судя по обилию каменной кладки, можно было сказать наверняка: когда-то этот холм слыл местной достопримечательностью. Она заметила поросшие мхом ступени, ведущие куда-то вниз, в туман, и низкие каменные стены, внутри которых на разных уровнях располагались цветочные клумбы. Увлекаемая шумом прибоя, Джулия двинулась вниз по ступеням, мимо зарослей тимьяна и котовника. Должно быть, море теперь совсем рядом, еще мгновение — и она увидит пляж.

Сделав очередной шаг, Джулия угодила ногой в пустоту.

Она изумленно вскрикнула и отпрянула, приземлившись пятой точкой на ступени. Некоторое время Джулия просто сидела и сквозь колышащуюся занавесь тумана смотрела на камни, которые лежали внизу метрах в шестидесяти. Только теперь Джулия заметила, что почва по обе стороны от нее размыта, а оголенные корни какого-то дерева с трудом хватаются за край потрескавшейся скалы. Глядя на море, она подумала: «Если бы упала, наверняка осталась бы жива, а вот в студеной воде долго не протянула бы».

Еле держась на ногах, Джулия принялась карабкаться назад, к дому, всю дорогу ее обуревал страх, что скала внезапно обрушится, унося ее с собой. Почти достигнув вершины, она увидела, что хозяин уже поджидает ее.

Его плечи были опущены, узловатая рука сжимала трость. Когда Джулия говорила с ним по телефону, она догадалась, что Генри Пейдж — человек преклонных лет. Теперь ее догадка подтвердилась. Пейдж выглядел дряхлым стариком — его волосы казались белыми, словно туман, а глаза щурились за очками в металлической оправе.

— На этой лестнице опасно, — сообщил он. — Каждый год кто-нибудь обязательно падает со скалы. Почва тут зыбкая.

— Я так и поняла, — доложила Джулия, тяжело дыша после молниеносного подъема по ступеням.

— Я Генри Пейдж. А вы мисс Хэмилл, я полагаю.

— Надеюсь, вы не против того, что я решила тут осмотреться. Раз уж вас не было дома.

— Я все время был дома.

— Но дверь никто не отпер.

— Думаете, я в состоянии мчаться вниз по лестнице? Мне восемьдесят девять лет. В следующий раз попробуйте чуточку потерпеть. — Повернувшись, он прошел по каменной террасе к застекленным створчатым дверям. -

Заходите. Я уже поставил охлаждаться бутылку чудесного белого совиньона. Хотя сегодняшняя прохлада требует скорее красного вина, чем белого.

Джулия вошла в дом следом за ним. Оказавшись по ту сторону застекленных дверей, она подумала: «Этот дом такой же старый, как и его хозяин». Внутри пахло пылью и старыми коврами.

И книгами. В этой комнате с окнами на море до самого потолка громоздились полки, забитые тысячами старых книг. Одну из стен почти полностью занимал внушительных размеров камин. Помещение было огромным, но из окна с моря ломился туман, и из-за этого комната казалась темной и неуютной. Десяток коробок, сваленных кучу в центре гостиной возле массивного дубового стола, вряд ли добавлял комнате привлекательности.

— Вот несколько коробок Хильды, — сказал Пейдж.

— Несколько?

— В погребе стоят еще десятка два, и к ним я пока не притрагивался. Должно быть, вы поможете поднять их наверх, поскольку из-за этой палки мне самому не справиться. Я бы попросил внучатого племянника, но он всегда так занят. «А я нет, что ли?» — подумала Джудия.

Старик протопал к обеденному столу, на обветшалой столешнице которого уже было разложено содержимое одной из коробок.

— Как видите, Хильда была барахольщицей. Никогда ничего не выбрасывала. А если живешь столько, сколько она, то в конце концов хлама накапливается целая куча. Но, как оказалось, этот хлам представляет некий интерес.

Он абсолютно разрознен. Занимающаяся перевозкой фирма, услугами которой я воспользовался, неохотно рассовала все по коробкам. Эти старые газеты датируются годами с тысяча восемьсот сорокового по тысяча девятьсот десятый. Но сложены совершенно беспорядочно. Готов поклясться — здесь найдутся газеты и подревнее, но, чтобы найти их, нужно открыть все коробки. На их просмотр у нас может уйти несколько недель.

Глядя на выпуск «Бостон дэйли эдвергайзер» от 10 января 1840 года, Джулия внезапно отметила, что старик сказал «у нас». Она подняла глаза.

— Прошу прощения, господин Пейдж, но я не планировала оставаться у вас надолго. Не могли бы вы просто показать мне, что вам удалось найти о моем доме.

— Ах да, о доме Хильды. — К ее удивлению, старик, стуча палкой по деревянному полу, двинулся прочь. -

Построен в тысяча восемьсот восьмидесятом, — прокричал он, направляясь в соседнюю комнату. — Для одной из моих прародительниц по имени Маргарет Тейт Пейдж.

Джулия последовала за Генри на кухню, которая выглядела так, будто не обновлялась с пятидесятых годов.

Шкафы были покрыты грязными разводами, плита — забрызгана жиром и еще какой-то жидкостью, похожей на соус для спагетти. Порывшись в холодильнике, Генри вынул оттуда бутылку белого вина.

— Дом передавался по наследству из поколения в поколение. И все мы такие же барахольщики, как Хильда, — признался он, загоняя штопор в пробку. — А посему нам достались эти документальные сокровища. Все эти годы дом принадлежал нашему роду. — Пробка выскочила из бутылки, и Генри поднял глаза на Джулию. — А потом его купили вы.

— Вероятней всего, кости были захоронены в моем саду еще до тысяча восемьсот восьмидесятого года, — заметила она. — Так мне сказала антрополог из университета. Могила была старше дома.

— Может быть, может быть.

Пейдж вынул из шкафа два винных бокала.

— То, что вы обнаружили в этих коробках, вряд ли расскажет нам хоть что-нибудь о костях. «А я попусту теряю здесь время», — мысленно добавила Джулия.

— Откуда вы знаете? Вы даже ни разу не взглянули на бумаги. Наполнив бокалы, Генри протянул один из них

Джулии.

— Разве выпивать еще не слишком рано? — удивилась она.

— Рано? — Пейдж фыркнул. — Мне восемьдесят девять лет, у меня в погребе хранится четыреста бутылок отличного вина, и я собираюсь допить все до последней капли.

Джулия взяла у него бокал.

— Так о чем мы там говорили? — спросил Пейдж.

— Что могила той женщины старше, чем дом.

— А! — Прихватив бокал, он, шаркая, направился обратно в библиотеку. — Очень даже может быть.

— Так что, похоже, содержимое коробок вряд ли поможет мне узнать, кто она.

Порывшись в бумагах, которые устилали обеденный стол, Пейдж вынул какой-то листок и положил его перед

Джулией.

— Вот, госпожа Хэмилл. Разгадка здесь. Она взглянула на рукописное письмо с датой — двадцатое марта 1888 года. «Дражайшая Маргарет!

Благодарю Вас за искренние и сердечные соболезнования по поводу потери моей дорогой Амелии. Минувшая зима выдалась тяжелой, поскольку едва ли не каждый месяц уносил с собой одного из давних друзей, по болезни или в силу почтенного возраста. И теперь я с глубочайшим унынием размышляю о тех скоротечных годах, которые еще проведу на этом свете.

Сознаю, что, вероятно, нынче выдалась последняя возможность обратиться к непростому предмету, о коем нужно было завести речь давным-давно. У меня не было охоты говорить об этом, ибо я знал, что Ваша тетушка считала благоразумным держать это в тайне.»

Джулия подняла глаза.

— Это было написано в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Захоронение появилось гораздо раньше.

— Читайте дальше, — велел Пейдж.

И она послушно дочитала до последнего абзаца. «Покуда я просто присовокупляю газетную вырезку, о коей упоминал ранее. Если в Вас не зародится желание узнать остальное, пожалуйста, сообщите мне, и я больше никогда не заведу об этом речь. Но если приключения

Ваших родителей все же пробудят в Вас интерес, я при следующей же возможности снова возьмусь за перо. И Вы узнаете правдивую историю о Вашей тетушке и Вестэндском Потрошителе. С нежнейшими пожеланиями, О.В.Х.»

— Вы понимаете, кто такой О.В.Х.? — спросил Генри.

Его глаза, увеличенные линзами очков, просияли от возбуждения.

— По телефону вы сообщили мне, что это Оливер Венделл Холмс.

— А вы знаете, кто он?

— Он был судьей, верно ведь? В Верховном суде. Генри раздраженно вздохнул.

— Нет, судьей был его сын, Оливер Венделл Холмс-младший! А это письмо писал Венделл-старший. И вы наверняка о нем слышали.

Джулия нахмурилась.

— Он был писателем, правильно?

— И это все, что вы о нем знаете?

— Прощу прощения. Я преподаю не совсем историю.

— Вы преподаете? И что же?

— Я учу третьеклашек.

— Даже учитель младших классов должен знать, что Оливер Венделл Холмс-старший был не просто литературной фигурой. Да, он поэт, романист и автор биографий. А еще он был преподавателем, философом и одним из самых влиятельных людей Бостона. Но и это не все. В списке его заслуг перед человечеством последняя ипостась важнее всех прочих.

— Какая же?

— Он был врачом. Одним из лучших врачей своего времени. Заинтересовавшись, Джулия снова взглянула на письмо.

— Значит, оно имеет историческую ценность.

— А Маргарет, которой адресовано это письмо, — моя прапрабабка, доктор Маргарет Тейт-Пейдж, рожденная в восемьсот тридцатом году. Она была одной из первых женщин-врачей в Бостоне. Это ее дом теперь принадлежит вам. В восемьсот восьмидесятом, в год постройки дома, ей было пятьдесят лет.

— А кто эта тетушка, о которой говорится в письме?

— Понятия не имею. Я абсолютно ничего о ней не знаю.

— А есть еще какие-нибудь письма от Холмса?

— Надеюсь, мы найдем их там. — Он взглянул на десяток коробок, сваленных возле обеденного стола. — Пока я искал только в этих шести. Все очень разрозненно и беспорядочно. Но это и есть история вашего дома, госпожа

Хэмилл. Это все, что осталось от людей, живших в нем.

— Он написал, что присовокупляет газетную вырезку. Вы нашли ее?

Пейдж потянулся за обрывком газеты.

— Думаю, Холмс упоминал вот об этом.

Вырезка до того потемнела от времени, что при сером дневном свете, который проникал в окно, Джулия с трудом различала крохотный шрифт. Только когда Генри включил лампу, она смогла разобрать слова.

На вырезке стояла дата — 28 ноября 1830 года.

ВЕСТЭНДСКОЕ УБИЙСТВО НАЗЫВАЮТ «ОТВРАТИТЕЛЬНЫМ И НЕЛЕПЫМ»

В среду, в десять вечера, после того как в луже крови на черной лестнице Массачусетской общей больницы обнаружилось тело мисс Агнес Пул, медицинской сестры, ночные стражники были призваны в указанную больницу.

По словам стражника Пратта, повреждения на теле сестры не оставляют ни малейшего сомнения в том, что нападение было очень жестоким, скорее всего его совершили при помощи большого режущего орудия, похожего на ноне мясника. Господин Пратт не сообщил репортеру имя единственного свидетеля, однако подтвердил, что это молодая женщина, описавшая преступника так: «Одет во все черное, словно сама Смерть с крыльями хищной птицы».

Убийство было совершено в Бостоне, — заметила Джулия.

— Всего-то полдня езды на экипаже от вашего дома в Вестоне. А жертва убийства — женщина.

— Я не вижу никакой связи с моим домом.

— Возможно, связующим звеном был Оливер Венделл Холмс. Он пишет Маргарет, которая живет в вашем доме.

Он упоминает и ее загадочную тетушку, и убийцу, известного под именем Вестэндский Потрошитель. Холмс каким-то образом связан с этим делом об убийстве, с делом, о котором он считает нужным рассказать Маргарет более пятидесяти лет спустя. Зачем? Что это за таинственный секрет, о котором она не должна была узнать?

Издалека донесся гудок парохода, и Джулия подняла глаза.

— Жаль, что мне придется торопиться на паром. Мне очень хотелось бы узнать ответ на этот вопрос.

— Тогда не уезжайте. Почему бы вам не переночевать? Я видел на крыльце вашу дорожную сумку.

— Мне не хотелось оставлять сумку в машине, поэтому я прихватила ее с собой. Я собиралась снять номер в каком-нибудь мотеле Линкольнвилла.

— Но вы же видите, сколько у нас работы! У меня наверху есть чудесная гостевая комната, из нее открывается потрясающий вид.

Поглядев в окно на туман, который становился все гуще и гуще, Джулия подумала: «О каком виде может идти речь?»

— Но, возможно, вам не стоит тревожиться из-за этого. Похоже, теперь только меня одного интересует история. Я просто подумал: вдруг вы чувствуете то же самое, раз уж вы прикасались к ее костям? — Пейдж вздохнул. — Ну что ж. Какая разница? В один прекрасный день каждый из нас будет на ее месте. Мертвым и забытым. — Он отвернулся.

— Последний паром уходит в четыре тридцать. Если хотите успеть на него, вам пора возвращаться к причалу.

Джулия не двинулась с места, продолжая думать о том, что сказал Генри. О забытой женщине.

— Господин Пейдж! — окликнула она.

Он обернулся — этакий гномик, сжимающий в руке узловатую палку.

— Думаю, я у вас переночую.

Для своего возраста Генри был удивительно устойчив к алкоголю. Когда ужин был закончен, они почти допили вторую бутылку вина, и в глазах у Джулии помутилось. На улице уже стемнело, в свете лампы обстановка комнаты сливалась в теплую дымку. Они ужинали на том же столе, где были разложены бумаги, и возле остатков жареной курицы возвышалась стопка старых писем и газет, которые Джулии еще предстояло просмотреть.

Сегодня вечером она вряд ли сможет их прочесть, особенно в подпитии.

Судя по всему, Генри и не думал расслабляться. Он снова наполнил свой бокал и, попивая вино, потянулся за очередным документом из бесконечного собрания рукописной корреспонденции, адресованной Маргарет Тейт Пейдж. Там были письма от любимых детей, внуков и коллег-медиков со всего мира. И как это после стольких бокалов вина Генри удается разбирать поблекшие чернила? Казалось бы, восемьдесят девять лет — возраст преклонный, но Генри с легкостью перепил свою гостью и без сомнения победил в этом вечерней читательском марафоне.

Он посмотрел на Джулию поверх оправы очков.

— Вы уже сдаетесь?

— Я устала. И, кажется, слегка опьянела.

— Сейчас всего десять.

— Мне не хватает вашей стойкости. — Она смотрела, как Генри подносит письмо почти вплотную к своим очкам и щурится, пытаясь разобрать поблекший текст.

— Расскажите мне о своей двоюродной сестре Хильде, — попросила Джулия.

— Она, как и вы, была школьной учительницей. — Генри перевернул страницу с письмом. И добавил задумчиво: — Но так и не собралась завести собственных детей.

— Я тоже.

— Разве вы не любите ребятишек?

— Я их обожаю.

— А Хильда не любила.

Откинувшись на спинку кресла, Джулия бросила взгляд на груду коробок — единственное наследие Хильды Чамблетт.

— Значит, поэтому она жила одна. У нее никого не было. Генри поднял глаза.

— А как вы думаете, почему я живу один? Потому что хочу этого, вот почему! Я хочу жить у себя дома, а не в приюте для престарелых. — Он потянулся к бокалу. — Хильда была такой же. «Какой? — подумала Джулия. — Упрямой? Раздражительной?»

— Она умерла там, где и хотела, — продолжил Генри. — Дома, в своем саду.

— Печально только то, что прошло несколько дней, прежде чем ее обнаружили.

— Не сомневаюсь: со мной будет то же самое. Наверняка внучатый племянник найдет мой хладный труп вот в этом самом кресле.

— Ужасно, что вы так думаете, Генри.

— Этим и чревата склонность к уединению. Вы живете одна, значит, должны меня понимать.

Джулия взглянула на свой бокал.

— Я этого не хотела, — призналась она. — Меня бросил муж.

— Почему? Кажется, вы вполне симпатичная молодая женщина. «Ага, вполне симпатичная, — заметила про себя

Джулия. — Вот именно. От таких мужчины и убегают».

Сам того не желая, Генри сделал настолько обидное замечание, что Джулия даже рассмеялась. Но сквозь смех вдруг начали пробиваться слезы. Она склонилась к столу и, уронив голову на руки, постаралась взять верх над своими эмоциями. Почему это произошло именно сейчас, именно здесь, на тазах у человека, которого она едва знает? После того как ушел Ричард, Джулия несколько месяцев не плакала вовсе, поражая окружающих своей стойкостью. А теперь, похоже, ей не удастся сдержать слез, хотя она до трясучки пыталась побороть их. Генри не произнес ни слова и даже не попытался ее успокоить. Он просто смотрел на нее — так же, как смотрел на те старые газеты, — словно эта вспышка была для него чем-то новеньким и потому интересным. Утерев лицо, Джулия резко вскочила.

— Я все уберу, — проговорила она. — А потом, я думаю, мне нужно ложиться спать.

Собрав тарелки, она отправилась на кухню.

— Джулия, — окликнул ее Генри. — А как его зовут? Вашего мужа?

— Ричард. И он уже бывший муж.

— Вы все еще любите его?

— Нет, — тихо ответила она.

— Тогда какого черта вы из-за него плачете?

Генри не мог поступить иначе — он всегда зрил в корень.

— Потому что я идиотка, — призналась Джулия.

Где-то в глубине дома зазвонил телефон.

Джулия услышала, как Генри, шаркая и переставляя палку, прошел мимо ее двери. Звонивший знал — старику понадобится много времени, чтобы добраться до аппарата, поэтому, прежде чем Генри поднял трубку, телефон издал не менее десятка трелей. Джулия с трудом различила тихое «алло». А через несколько секунд Генри проговорил:

— Да, она здесь. Мы разбирали коробки. Если честно, я пока не решил. «Не решил — чего? — удивилась Джулия. — С кем это он разговаривает?»

Она изо всех сил пыталась разобрать его слова, но Генри понизил голос, и теперь до нее доносилось лишь неясное бормотание. Через мгновение голос старика умолк, и из звуков остались лишь шум моря за окном да поскрипывания и постанывания старого дома.

Следующим утром, при свете дня, звонок уже не казался Джулии таким странным.

Поднявшись с кровати и натянув джинсы и свежую футболку, она подошла к окну. Но и на этот раз ничего не увидела. Казалось, туман сгустился сильнее и еще плотнее прижался к стеклу, стоит только высунуть руку, подумала Джулия, и пальцы утонут в этой сероватой сахарной вате. «Я проделала весь этот долгий путь до Мэна, — вдруг пришла ей в голову мысль, — а моря так и не увидела».

В дверь резко постучали, и она, вздрогнув, обернулась.

— Джулия! — позвал Генри. — Вы уже проснулись?

— Я только что встала.

— Вам нужно немедленно спуститься вниз.

Настойчивость в голосе старика заставила Джулию тут же подойти к двери и открыть ее.

Генри стоял в коридоре, его лицо казалось взволнованным:

— Я нашел еще одно письмо.

12

1830 год

Над анатомической залой плотной мутной завесой поднималось облако сигарного дыма — приятный аромат табака маскировал трупный смрад. На столе, где работал Норрис, лежало тело с надрезанной грудной клеткой, иссеченные сердце и легкие зловонной кучей покоились в ведре. Даже в стылом помещении процесс разложения не замедлялся, когда трупы прибыли из штата Нью-Йорк, он уже был в самом разгаре. Два дня назад Норрис наблюдал за разгрузкой четырнадцати бочек, в которых хлюпал солевой раствор.

— Я слышал, теперь их приходится добывать в НьюЙорке, — заметил Венделл. Группа из четырех студентов, в которую он входил, уже вскрыла брюшную полость, и теперь они по очереди запускали голые руки в ледяную гущу кишок.

— В Бостоне бедняки мрут редко, — отозвался Эдвард. — Мы нянчимся с ними, и они становятся чертовски здоровыми. А когда умирают, к ним не подобраться. В Нью-Йорке же можно просто выкопать тела из нищенской могилы, никто ни о чем и не спросит:

— Не может такого быть, — поразился Чарлз.

— Там две ямы для захоронений. Вторая яма — для отбросов, то есть для трупов, которые никто не станет искать. -

Эдвард взглянул на тело, с которым они работали, годы тяжелой жизни оставили на лице седого покойника морщины и шрамы. Его левая рука, некогда сломанная, срослась неправильно. — Могу сказать, что этого наверняка достали из второй ямы. Какой-то ирландский старикашка, вам не кажется?

Их наставник, доктор Сьюэлл, прохаживался взад-вперед по зале между столами, возле которых работали молодые люди — по четыре на каждый труп.

— Я требую, чтобы сегодня вы закончили удаление всех внутренних органов, — вразумлял доктор. — Они быстро портятся. Если передержать их, даже те из вас, что считают себя выносливыми, не смогут вытерпеть смрада.

Курите сколько угодно сигар, пейте виски без конца, но даю гарантию — запах кишок после семидневного разложения сразит даже самых сильных из вас.

А самый слабый уже под угрозой, подумал Норрис, взглянув на Чарлза, который стоял по другую сторону стола, он в ужасе затягивался сигарой, его лицо тонуло в дыму.

— Вы уже видели все органы in situ[2] и рассмотрели тайные шестеренки этой чудесной машинерии, — продолжал Сьюэлл. — В этой зале, джентльмены, мы проливаем свет на тайну жизни. Вы разбираете на части шедевр Господа Бога, исследуете его мастерство, разглядываете части, расположенные в надлежащих местах, и видите, насколько каждая из них важна для всего механизма в целом.

Поравнявшись с Норрисом, Сьюэлл остановился возле его стола и принялся разглядывать органы, которые лежали в ведре, вынимая их по очереди голыми руками.

— Кто из вас удалял сердце и легкие? — осведомился он.

— Я, сэр, — ответил Норрис.

— Отличная работа. Лучшая из всего того, что я здесь видел. — Сьюэлл поднял взгляд. — Я так понимаю, вам уже приходилось это делать.

— На ферме, сэр.

— Овцы?

— И свиньи.

— Могу сказать, что вы овладели анатомическим ножом. — Сьюэлл перевел взгляд на Чарлза. — А у вас, господин

Лакауэй, руки по-прежнему чистые.

— Я… я подумал, будет лучше, если я позволю начать другим.

— Начать? Да они уже закончили с грудной клеткой и взялись за брюшную полость. — Он взглянул на покойника и поморщился. — Судя по запаху, он скоро испортится. Господин Лакауэй, труп сгниет раньше, чем вы возьметесь за нож. Чего же вы ждете? Испачкайте руки наконец.

— Да, сэр.

Когда доктор Сьюэлл вышел из залы, Чарлз неохотно потянулся к ножу. Поглядев на преждевременно загнивший труп ирландца, Чарлз словно окаменел, его нож застыл над кишечником покойника. Пока юноша собирался с силами, кусок легкого перелетел через стол и врезался ему прямо в грудь. Он взвизгнул и отскочил, в ужасе смахивая с себя кровавую массу.

Эдвард рассмеялся.

— Ты же слышал, что сказал доктор Сьюэлл. Испачкай руки!

— Эдвард, я тебя умоляю!

— Видел бы ты свое лицо, Чарли! Можно подумать, что я бросил в тебя скорпиона.

В отсутствие доктора Сьюэлла студенты принялись шуметь. По рядам пошла фляжка с виски. Группка у соседнего стола, усадив и подперев своего покойника, всунула ему в рот зажженную сигару. Окутывая невидящие глаза трупа, дым завитками пополз вверх.

— Это отвратительно, — возмутился Чарлз. — Я не могу. — Он опустил нож. — Я никогда в жизни не хотел быть доктором!

— И когда ты собираешься поведать об этом своему дядюшке? — осведомился Эдвард.

В другом конце залы раздался новый взрыв смеха: шляпа одного из студентов каким-то образом оказалась на голове покойницы. Однако Чарлз не мог отвести взгляда от ирландца, чья деформированная левая рука и согбенная спина молчаливо свидетельствовали о том, сколько боли старик испытал при жизни.

— Ну же, Чарли, — подбодрил его Венделл, протягивая нож. — Это не так уж и страшно, главное начать. Нельзя позволить, чтобы этот бедолага ирландец испортился. Он может многому нас научить.

— Это очень в твоем духе, Венделл. Ты любишь такие вещи.

— Мы уже удалили сальник. Ты можешь произвести резекцию тонкого кишечника.

Чарлз неотрывно глядел на протянутый нож, а тем временем на другом конце залы кто-то съязвил:

— Чарли! Только не надо снова падать в обморок! Покраснев до корней волос, Чарлз взял в руки нож и с мрачным выражением лица начал резать. Но умелой резекции у него не вышло, он наносил варварские раны, кромсая кишечник лезвием, выпуская из него такой ужасный смрад, что Норрис отшатнулся и поднял руку в попытке заглушить запах.

— Прекрати! — воскликнул Венделл. Он схватил друга за руку, но Чарлз продолжал рубить кишечник. — Ты все испортишь!

— Это ты велел мне резать! Ты сказал, что я должен испачкать руки. Это же говорит дядюшка — мол, если врач не пачкает руки, значит, он и не врач вовсе!

— Мы не твой дядюшка, — возразил Венделл. — Мы твои друзья. Так что прекрати.

Чарлз бросил нож на пол. Звук падения потонул в резвом веселье молодых людей, которым дали такое отвратительное задание, что ответом могло быть лишь болезненное легкомыслие.

Подняв нож, Норрис тихо спросил:

— С тобой все в порядке, Чарлз?

— Со мной все в порядке. — Чарлз глубоко вздохнул. — Со мной все в полном порядке.

— Сьюэлл возвращается! — прошипел стоявший у дверей студент.

В зале тут же воцарилась тишина. С трупов сняли шляпы. Всех покойников немедленно вернули в достойные позы. Когда Сьюэлл снова вошел в залу, он увидел прилежных студентов с серьезными лицами. Доктор направился прямо к столу Норриса и замер, глядя на истерзанные кишки.

— Что за чертовщина? — Сьюэлл с отвращением посмотрел на четырех студентов. — Кто устроил эту резню?

Казалось, Чарлз вот-вот расплачется. Каждый день жизни приносил ему новые унижения, новые возможности для демонстрации его несостоятельности. И вот теперь под взглядом Сьюэлла он оказался в опасной близости к нервному срыву.

— Сэр, господин Лакауэй пытался произвести резекцию тонкого кишечника и… — с излишней горячностью начал

Эдвард.

— Это моя вина, — вметался Норрис. Сьюэлл с удивлением поглядел на него.

— Господин Маршалл?

— Это… это просто шалость такая. Мы с Чарлзом… ну, как-то увлеклись и теперь искренне просим прощения.

Верно ведь, Чарлз?

Некоторое время Сьюэлл молча смотрел на Норриса.

— Принимая во внимание тот факт, что вы явно имеете навыки препарирования, это вдвойне печально. Больше никогда так не делайте.

— Больше не буду, сэр.

— Господин Маршалл, мне сказали, что вас желает видеть доктор Гренвилл. Он ожидает в своем кабинете.

— Сейчас? А по какому вопросу?

— Предлагаю вам узнать об этом самостоятельно. Ну, ступайте. — Сьюэлл обратился к другим студентам: — Что касается всех остальных, то глупым шуткам здесь не место. Продолжайте, джентльмены!

Вытирая руки о фартук, Норрис сказал своим товарищам:

— Теперь вам втроем придется справляться со стариной ирландцем.

— Почему же тебя вызывает доктор Гренвилл? — поинтересовался Венделл.

— Понятия не имею, — ответил Норрис.

— Профессор Гренвилл, можно?

Декан медицинского колледжа оторвал взгляд от своего стола. Его голова, контуры которой подчеркивал мрачный дневной свет, проливавшийся из расположенного позади окна, напоминала голову льва с гривой из жестких седых волос. Остановившись на пороге, Норрис почувствовал, что Олдос Гренвилл изучающее разглядывает его, и задумался: какой же просчет послужил причиной этого вызова? Шагая по длинному коридору, он выискивал в памяти событие, которое могло бы заставить доктора Гренвилла обратить внимание на его фамилию. Наверняка Норрис сделал что-то не так, ведь больше нет причины, по которой этот человек мог бы среди нескольких десятков студентов-первогодок заметить какого-то фермерского сына из Белмонта.

— Входите, входите, господин Маршалл. И закройте дверь, пожалуйста.

Норрис с тревогой опустился на стул. Гренвилл зажег лампу, и пламя, озарив мягким свечением блестящую поверхность стола, выхватило книжные полки вишневого дерева. Львиный контур обернулся привлекательным лицом с кустистыми бакенбардами. Волосы Гренвилла оставались густыми, как у юноши, даже после того как поседели, наделив его и без того замечательные черты еще большей силой и авторитетом. Профессор откинулся на спинку кресла, и его темные глаза показались Норрису удивительными сферами, отражающими свет лампы.

— Вы ведь были там, в больнице, — начал Гренвилл. — Той ночью, когда погибла Агнес Пул.

Эта мрачная тема, так внезапно поднятая профессором, застала Норриса врасплох, и он смог лишь кивнуть в ответ. После убийства прошло уже шесть дней, и с тех пор весь город только и судачил о том, кто — или что — могло убить ее. В «Дейли эдвертайзер» поместили описание демона с крыльями. А слухи о папистах, без сомнения запущенные стражником Праттом, были неизбежны. Но толковали и о другом. Проповедник из Салема говорил о недремлющем зле, о нечистой силе и иноземцах, поклоняющихся дьяволу, побороть которых может лишь справедливая рука Божья. Эти безумные истории привета к тому, что прошлой ночью на Ганноверской улице пьяная толпа погналась за каким-то несчастным итальянцем, заставив его искать убежища в одной из таверн.

— Вы первым обнаружили свидетельницу, — сказал Гренвилл. — Девушку ирландку.

— Да.

— И с тех пор ее не видели?

— Нет, сэр.

— Вы знаете о том, что Ночная стража разыскивает ее?

— Господин Пратт говорил мне. Но я ничего не знаю о мисс Коннелли.

— Господин Пратт убедил меня в обратном.

Так, значит, поэтому его вызвали сюда! Ночная стража хочет, чтобы Гренвилл вынудил Норриса дать какиелибо сведения.

— С той самой ночи девушка больше не появлялась в доходном доме, где жила раньше, — сообщил Гренвилл.

— Наверняка у нее есть какие-нибудь родственники в Бостоне.

— Только муж ее сестры, портной по фамилии Тейт. Он же сказал Ночной страже, что девушка не в себе и склонна оскорблять окружающих. Она даже обвинила его в низком поступке.

Норрис вспомнил, как Роза Коннелли дерзнула подвергнуть сомнению воззрения выдающегося доктора Крауча

— невероятно смелый поступок для девушки, которая должна знать свое место. Но «не в себе»? Нет, в тот вечер в родильной палате Норрис видел девушку, которая всего лишь стояла на своем, девушку, которая оберегала свою умирающую сестру.

— Я не заметил в ней ни тени безумия, — признался он.

— Она сделала несколько очень необычных заявлений. О некоем существе в плаще.

— Мисс Коннелли назвала его «фигурой», сэр. И никогда не говорила, что это сверхъестественное существо. Это «Дейли эдвертайзер» назвал его Вестэндским Потрошителем. Мисс Коннелли, конечно же, испугалась, но истеричной не была.

— И вы не подскажете господину Пратту, где она может находиться?

— С чего он решил, будто я это знаю?

— Он полагает, что, возможно, вы лучше знакомы с ее… собратьями.

— Понимаю. — Норрис почувствовал, как напряглись мышцы его лица. «Значит, они считают, что парнишка с фермы даже в костюме остается парнишкой с фермы», — с горечью подумал он и спросил:

— А можно узнать, с чего это вдруг ему так спешно понадобилось ее отыскать?

— Она свидетельница, и ей всего лишь семнадцать лет. Необходимо позаботиться о ее безопасности. И о безопасности ребенка ее сестры.

— Вряд ли можно представить себе, что господин

Пратт заботится о чьем-то благополучии. Может, он хочет отыскать девушку по какой-то другой причине?

Гренвилл немного помолчал. А через мгновение сообщил:

— Есть некое дело, о котором господин Пратт не хотел бы сообщать репортерам.

— Какое дело?

— Оно касается одного ювелирного украшения. Медальона, который некоторое время находился у мисс

Коннелли, а потом оказался в ломбарде.

— И чего же особенного в этом медальоне?

— Он не принадлежал этой девушке. По закону медальон должен был перейти к мужу ее сестры.

— Вы хотите сказать, что мисс Коннелли — воровка?

— Не я хочу это сказать, а господин Пратт.

Норрис снова вспомнил Розу и то, как беззаветно она была предана сестре.

— Я не могу представить ее в роли преступницы.

— Какой она вам показалась?

— Умной. И решительной. Но только не воровкой. Гренвилл кивнул.

— Я передам ваши суждения господину Пратту.

Посчитав, что разговор окончен, Норрис собрался было подняться с места, но Гренвилл остановил его:

— Минутку, господин Маршалл. Или у вас есть какието другие дела?

— Нет, сэр.

Норрис снова опустился на стул. Под взглядом молчавшего профессора юноша чувствовал себя неуютно.

— Довольны ли вы покуда ходом вашего обучения? — поинтересовался Гренвилл.

— Да, сэр. Вполне.

— А доктором Краучем?

— Он великолепный наставник. И я счастлив, что он взял меня к себе. Благодаря ему я многое узнал об акушерстве.

— Хотя, как я понимаю, у вас есть собственные суждения на эту тему.

Норрис почувствовал себя неловко. Неужели доктор Крауч нажаловался на него? Неужели ему придется за это ответить?

— Я не хотел подвергать сомнению его методы, — возразил юноша. — Я только хотел поделиться…

— А разве не стоит сомневаться в методах, которые не действуют?

— Я не должен был противоречить ему. Конечно же, я не обладаю опытом доктора Крауча.

— Нет. Вы обладаете опытом фермера. Норрис вспыхнул, и профессор добавил:

— Вы считаете, я только что оскорбил вас.

— Не смею знать ваших намерений.

— Я не собирался вас оскорблять. Я знавал умников среди фермерских мальчишек. И достаточно идиотов среди джентльменов. Своим замечанием насчет фермера я хотел сказать, что у вас есть практический опыт. Вы наблюдали за процессом созревания плода и его рождения.

— Но, по вполне очевидному замечанию доктора Крауча, корову нельзя сравнивать с человеком.

— Конечно же, нет. Коровы куда дружелюбнее. Ваш отец наверняка согласился бы со мной, иначе почему он все время прячется на ферме?

Норрис был потрясен.

— Вы знакомы с моим отцом? — спросил он после короткой паузы.

— Нет, но кое-что о нем знаю. Он наверняка гордится тем, что вы избрали такой сложный курс обучения.

— Нет, сэр. Ему не нравится мой выбор.

— Неужели такое возможно?

— Отец собирался вырастить фермера. И считал, что книги — пустая трата времени. Я бы наверняка никогда не попал сюда, в медицинский колледж, если бы не щедрость доктора Хэллоуэлла.

— Доктора Хэллоуэлла из Белмонта? Того джентльмена, что написал вам рекомендательное письмо?

— Да, сэр. Я и вправду не знаю человека добрее. Он и его супруга всегда с радостью принимали меня в своем доме. Он сам обучал меня физике и давал книги из личной библиотеки. Похоже, каждый месяц в ней появляются новые тома, и он разрешал мне брать любые. Романы. Книги по греческой и римской истории. Произведения

Драйдена, Поупа и Спенсера[3]. У него невероятное собрание.

Гренвилл улыбнулся:

— И вам оно очень пригодилось.

— Книги были моим спасением, — признался Норрис, внезапно смутившись оттого, что использовал такое сильное слово.

Но слово было точным — книги спасали его от безрадостных вечеров, проведенных на ферме, когда они с отцом почти не разговаривали. Если им и приходилось перемолвиться словечком, то лишь о сене, которое еще не просохло, или о том, что корове пришла пора телиться. Они никогда не обсуждали то, что мучило обоих.

И никогда не станут это обсуждать.

— Жаль, что отец не ободряет вас, — проговорил Гренвилл. — Но даже без особых преимуществ вы уже многого добились.

— Я нашел себе… занятие… здесь, в городе. — Пусть даже работа с Джеком Берком вызывала у Норриса отвращение. — Мне хватает на оплату учения.

— Ваш отец не оказывает содействия?

— Ему почти нечего посылать мне.

— Надеюсь, с Софией он был щедрее. Она заслуживает большего.

Норрис был поражен, услышав это имя.

— Вы знаете мою мать?

— При жизни моей супруги Абигейл София была ее лучшей подругой. Но это было много лет назад, еще до вашего рождения. — Гренвилл немного помолчал. — Когда София вдруг вышла замуж, мы оба были удивлены.

Но самым удивительным, подумал Норрис, наверняка был тот факт, что в мужья она выбрала малообразованного фермера. Хоть Айзек Маршалл и был красивым мужчиной, его никогда не интересовали музыка и книги, которые так высоко ценила София, его не интересовало ничего, кроме зерна и домашнего скота.

Немного поколебавшись, Норрис спросил:

— А вы знаете, что моя мать больше не живет в Белмонте?

— Я слышал, что она в Париже. Она до сих пор там?

— Насколько мне известно.

— Однако наверняка вы не знаете?

— Она так и не написала. Думаю, ей было непросто жить на ферме. И она… — Норрис осекся, воспоминание о том, как уезжала матушка, внезапно сжало ему грудь, словно чья-то рука.

Днем ее отъезда была суббота, и Норрис почти не помнил его, потому что был очень нездоров. Он был слаб и по прошествии нескольких недель, когда, еще нетвердо держась на ногах, Норрис вошел на кухню и увидел своего отца, Айзека, тот стоял у окна, глядя в летний туман. Отец обернулся к Норрису, его лицо носило такое сдержанное выражение, словно они были чужими друг другу. «Я только что прочитал письмо от твоей матери. Она не вернется», — вот и все, что сказал Айзек, затем он вышел из дома и отправился в хлев доить коров. Зачем нужен муж, который страстно увлечен тяжелой работой и испытывает восторг при виде хорошо вспаханного поля?

Мать сбежала именно от Айзека, именно он стал причиной ее отъезда.

Время шло, писем больше не было, и Норрису пришлось признать ту страшную правду, с которой одиннадцатилетний ребенок сталкиваться не должен: его матушка сбежала и от него тоже, оставив Норриса на попечение отца, который любил коров больше, чем собственную плоть и кровь.

Норрис втянул воздух в легкие и, выдыхая, представил себе, что вместе с воздухом уходит и его боль. Но боль не утихала — он по-прежнему жаждал хотя бы одним глазком взглянуть на женщину, которая подарила ему жизнь.

А потом разбила ему сердце. Норрису вдруг до того захотелось покончить с разговором, что он сказал довольно резко:

— Я должен вернуться в анатомическую залу, сэр. Это все, о чем вы хотели поговорить со мной?

— Есть еще кое-что. Насчет моего племянника.

— Чарлза?

— Он очень хорошо отзывается о вас. Даже восхищается вами. Когда его отец умер от лихорадки, он был еще очень юн, и, боюсь, Чарлз унаследовал нежный нрав родителя. Когда он был еще маленьким, моя сестра все время нянчилась с ним, потому он такой восприимчивый. Поэтому же анатомические занятия столь болезненно влияют на него.

Норрис вспомнил картину, которую только что видел в анатомической зале: бледный, трясущийся Чарлз берет в руки нож и в слепой досаде начинает кромсать труп.

— Учение кажется ему сложным, а от своего друга, господина Кингстона, он не получает должного ободрения.

Одни лишь насмешки, — сказал профессор.

— Венделл Холмс — хороший и надежный друг.

— Да, но, пожалуй, вы самый умелый анатом в группе. Так говорит доктор Сьюэлл. А потому я буду очень признателен, если вы, увидев, что Чарлз нуждается в особом наставлении…

— Я с радостью присмотрю за ним, сэр.

— И вы не расскажете Чарлзу о нашем разговоре?

— Можете на меня положиться.

Они оба поднялись со своих мест. Гренвилл некоторое время разглядывал юношу, словно пытаясь оценить его.

— Что ж, буду полагаться и впредь, — произнес профессор.

13

Даже незаинтересованный наблюдатель с первого взгляда понял бы, что четверо юношей, которые в тот вечер зашли в «Ураган», занимали неодинаковое положение в обществе. Если можно судить о человеке по качеству сюртука, то Норрис очень сильно выделялся на фоне трех своих коллег и уж тем более на фоне знаменитого доктора Честера Крауча, пригласившего четырех учеников выпить с ним по стаканчику на ночь. Через многолюдную таверну Крауч направился прямиком к столу, стоявшему возле камина. Там он сбросил свое тяжелое пальто с меховым воротником и передал девушке, которая стремглав примчалась к группке джентльменов, стоило им лишь переступить порог. Служанка таверны была не единственной особой женского пола, заметившей их появление. Три молодые дамы — возможно, приказчицы или деревенские искательницы приключений — принялись разглядывать молодых людей, одна из них покрылась румянцем, поймав на себе взгляд Эдварда, а тот только пожал плечами — он уже давно привык к женскому вниманию.

При свете яркого огня Норрис не мог не восхищаться стильным шейным платком Эдварда, повязанным а la Sen timentale[4], и зеленым сюртуком с серебряными пуговицами и бархатным воротником. Трое коллег Норриса даже для грязной работы в прозекторской, где они анатомировали старика ирландца, наряжались в изящные рубашки и марсельские жилеты,

Он никогда не надел бы такой дорогой муслин, зная, что рискует посадить на него пагубное пятно. Рубашка

Норриса была старой и поношенной и стоила куда дешевле, чем один шарф Кингстона. Норрис посмотрел на свои руки и увидел застывшую под ногтями кровь. Смрад старого трупа я понесу на своей одежде домой, подумал он.

— По стаканчику бренди с водой для моих замечательных студентов! — крикнул доктор Крауч. — И блюдо устриц!

— Хорошо, доктор, — отозвалась служанка, она лукаво взглянула на Эдварда и поторопилась за выпивкой, минуя столы, вокруг которых теснился народ.

Венделл и Чарлз тоже носили модную одежду, но первый был слишком невысоким, а второй — чересчур бледным и застенчивым, чтобы притягивать восхищенные взоры. А на Норрисе были поношенный сюртук и разваливающиеся ботинки. На такого вряд ли кто посмотрит дважды.

В таверне «Ураган» Норрис был нечастым гостем. Пусть кое-где и мелькали невзрачные сюртуки или выцветшие формы офицеров, сидевших на половинном жалованье, основная масса здешних посетителей носила высокие воротники и хорошую обувь. Норрис заметил изрядное количество коллег-студентов из медицинского колледжа — они жадно загребали устриц теми же руками, которые всего несколько часов назад запускали в окровавленные тела покойников.

— Первое анатомирование — это только начало, — заметил Крауч, повышая голос, чтобы его не перекрывал шум таверны. — Невозможно постичь всю гениальность механизма, не увидев различий между юностью и старостью, мужчиной и женщиной. — Придвинувшись к четырем студентам, он заговорил чуть тише: — Доктор Сьюэлл надеется на следующей неделе обеспечить новую партию. Он предложил целых тридцать долларов за каждый, но есть трудности с доставкой.

— Люди все равно постоянно умирают, — проговорил Эдвард.

— Однако нам все-таки недостает трупов. Последние годы мы полагаемся на поставщиков в Нью-Йорке и

Пенсильвании. Но сейчас повсюду приходится сталкиваться с соперничеством. В этом году Врачебнохирургический колледж Нью-Йорка принял двести студентов. Университет Пенсильвании — четыреста. Мы бьемся за тот же товар, за который дерутся другие учебные заведения, и с каждым годом положение только ухудшается.

— А вот во Франции таких трудностей нет, — сказал Венделл. Крауч с завистью вздохнул:

— Во Франции прекрасно понимают, что необходимо для всеобщего блага. Медицинские учебные заведения Парижа имеют открытый доступ в благотворительные больницы. Студенты могут использовать для занятий столько трупов, сколько необходимо. Да, вот где надо изучать медицину!

Служанка вернулась, неся напитки и блюдо с дымящимися устрицами, все это она поставила на стол.

— Доктор Крауч, — обратилась служанка к врачу. — Один джентльмен хочет поговорить с вами. Говорит, что его жене пришло время рожать и она очень страдает.

Крауч оглядел таверну.

— Какой джентльмен?

— Он ожидает на улице, в экипаже. Вздохнув, Крауч поднялся с места.

— Похоже, я вынужден вас покинуть.

— Может, мы составим вам компанию? — предложил Венделл.

— Нет, нет. Нельзя позволить, чтобы устрицы пропали. Увидимся утром в палате.

Доктор Крауч направился к двери, а четверо студентов, не теряя времени даром, набросились на угощение.

— Вы знаете, он прав, — заметил Венделл, вытащив сочную устрицу. — Нужно учиться в Париже, и доктор Крауч не единственный, кто говорит об этом. Нам не повезло. Доктор Джексон убедил Джеймса закончить обучение именно там, да и Джонни Уоррен скоро отправится в Париж.

Эдвард презрительно фыркнул:

— Если у нас такое дрянное образование, почему вы все до сих пор здесь?

— Мой отец считает обучение в Париже излишней расточительностью.

Для него это всего лишь расточительность, подумал Норрис. Для меня же — нечто недостижимое.

— А ты разве не хочешь поехать туда? — удивился Венделл. — Стать учеником Луи и Шомеля[5]?

Разглядывать свежие трупы, а не полузасоленные образцы, которые прогнили почти до костей? Французы понимают толк в науке. — Он положил на блюдо пустую устричную ракушку. — Именно там и нужно изучать медицину.

— Когда я поеду в Париж, — усмехнулся Эдвард, — ничего изучать я там не стану. Разве что женскую анатомию. А ее можно изучать где угодно.

— Хотя и не так всесторонне, как в Париже, — улыбнулся Венделл, вытирая с подбородка горячий устричный сок.

— Если, конечно, верить историям об энтузиазме француженок.

— При наличии туго набитого кошелька энтузиазм можно купить где угодно.

— Значит, и у таких коротышек, как я, есть надежда. — Венделл поднял свой бокал. — Эх, похоже, у меня родился стих. Ода французским дамам.

— Нет, только не это, — простонал Эдвард. — Давайте сегодня обойдемся без виршей!

Эта фраза не рассмешила только Морриса. Разговоры о Париже, о женщинах, которых можно купить, разбередили его глубокую детскую рану. «Мать оставила меня ради Парижа». И кто же тот мужчина, что заманил ее туда? Хоть отец и отказывался говорить об этом, Норрис в конце концов пришел к неизбежному выводу: конечно же, без мужчины не обошлось. Софии едва исполнилось тридцать, умной, жизнерадостной красавице приходилось сидеть на ферме в тихом Белмонте. Она встретила его во время поездки в Бостон — но когда именно?

Что он пообещал Софии, какую награду предложил за то, чтобы она бросила сына?

— Ты ужасно молчалив сегодня, — заметил Венделл. — Это из-за беседы с доктором Гренвиллом?

— Нет, я же рассказал тебе. Мы говорили о Розе Коннелли.

— А! Эта ирландка, — поморщившись, проговорил Эдвард. — Мне кажется, у господина Пратта есть гораздо больше свидетельств против нее, чем нам с вами об этом известно. И дело не только в затейливой безделушке, которую она украла. Воровки еще и не на то способны.

— Не понимаю, как можно говорить про нее такое! — возмутился Норрис. — Ты ведь совсем ее не знаешь.

— В тот день мы все были в родильной палате. Она не выказала ни капли уважения доктору Краучу.

— Но это не значит, что она воровка.

— Это значит, что она неблагодарная девица. А это почти одно и то же. Эдвард положил на блюдо пустую устричную ракушку. — Помяните мое слово, джентльмены. Скоро мы кое-что узнаем о Розе Коннелли.

В тот вечер Норрис выпил лишнего. Он ощущал это, неровно бредя вдоль реки по направлению к дому, желудок юноши был набит устрицами, а лицо раскраснелось от бренди. Норрис великолепно поужинал, он не ел так со дня приезда в Бостон. Сколько же было устриц — он даже и не думал, что сможет съесть столько! Но тепло, которое принес с собой алкоголь, не спасало от пронзительно холодного ветра, дувшего с реки Чарлз. Он подумал о трех коллегах, направлявшихся в свои превосходные жилища, и представил себе, какой яркий огонь и уютные комнаты их ожидают.

Его башмак зацепился за булыжник, выступающий из мостовой, и Норрис, споткнувшись и начав падать, с трудом удержал равновесие. Покачиваясь, обомлевший от выпитого юноша остановился на ветру и устремил взор на другой берег реки. На севере, у противоположного конца моста Тюремного мыса призрачно светились окна городской тюрьмы. А на западе, на мысу Личмира виднелись огни другого острога. Вот уж действительно вдохновляющее зрелище — со всех сторон тюрьмы, словно напоминание о том, как низко можно пасть. Бывший джентльмен становится простым торговцем, подумал юноша, стоит лишь допустить просчет в делах или оказаться неудачником в картах. Лишился хорошего дома и экипажа — раз! — и превратился в обыкновенного цирюльника или колесного мастера. Еще один просчет или безнадежный долг — и оказываешься на улице в нищенских лохмотьях, торгуя спичками или занимаясь чисткой ботинок за пенни. Ну а если допустишь еще один просчет, вот тогда придется тебе дрожать в камере на мысу Личмира или таращиться сквозь прутья решетки в Чарлзтауне.

А уж оттуда можно сделать лишь один неверный шаг — на этот раз в могилу.

Да, мрачная картина, но она подпитывала честолюбие Норриса. Вперед его толкали не соблазн наесться устрицами вдоволь и не пристрастие к телячьей коже и бархатным воротникам. Нет, ему помогал вот такой взгляд в противоположную сторону — за край пропасти, взгляд на то, как можно пасть.

Я должен учиться, решил он. Еще не очень поздно, и я пьян не до такой степени, что не смогу прочитать очередную главу Вистара и получить еще кое-какие знания.

Однако, забравшись по узкой лестнице на свой холодный чердак, Норрис почувствовал такую усталость, что у него не хватило сил открыть учебник, лежавший на столе у окна. Чтобы сэкономить свечи, он ходил по комнате в темноте. Лучше, не тратя свет, проснуться пораньше, когда голова будет свежее. Когда можно будет читать без свечи. Норрис разделся в тусклом ночном сиянии, проникавшем из окна, глядя на больничные владения, он развязал шейный платок и расстегнул жилет. Там, вдалеке, за черным полем, в больничных окнах подрагивал свет.

Норрис представил себе полутемные палаты, в которых эхом разносится кашель, и длинные ряды кроватей со спящими пациентами. Пусть учиться придется еще долго, Норрис ни секунды не сомневался, что он должен быть здесь. Что это самое мгновение, проведенное на холодном чердаке, — часть долгого пути, на который он ступил еще мальчишкой, впервые увидев, как отец разделывает убитую свинью. Потрогав ее сердце, все еще трепетавшее в груди, Норрис прижал руку к собственному телу, ощущая биение собственного сердца, и подумал: мы похожи.

Свинья, корова или человек — механизм один и тот же. Если я пойму, что заставляет работать горн, почему вращаются колесики, я узнаю, как сделать так, чтобы механизм продолжал работать. Узнаю, как обмануть Смерть.

Он сбросил подтяжки и, стянув брюки, повесил их на спинку стула. Потом, дрожа, залез под одеяло. Сытый и все еще разомлевший от бренди, он почти сразу же уснул.

И едва ли не мгновенно проснулся от стука в дверь.

— Господин Маршалл! Господин Маршалл, вы здесь? Сонный Норрис выбрался из постели и, спотыкаясь, побрел в другой конец комнаты. Открыв дверь, юноша увидел пожилого больничного служителя, в дрожащем огне лампы лицо старика казалось зловещим.

— Вы нужны в больнице, — сообщил он.

— Что случилось?

— У Канального моста перевернулась карета. Мы принимаем пострадавших и никак не можем найти сестру

Робинсон. Они послали и за другими докторами, но я подумал: раз вы живете близко, стоит и вас позвать. Студент-медик всяко лучше, чем ничего.

— Да, конечно, — согласился Норрис, пропустив мимо ушей неуважительное замечание, в котором не было дурного умысла. — Я сейчас же буду.

Он оделся, нащупывая в темноте брюки, башмаки и жилет. Сюртук Норрис надевать не стал. Если там много крови, все равно придется сбросить его, иначе можно испачкать. Он накинул пальто, чтобы не замерзнуть, и двинулся вниз по темной лестнице, в ночь. Дул западный ветер, насквозь пропахший речной вонью. Норрис направился прямиком по больничному полю, и вскоре брючины стали влажными от росы, которая устилала траву.

Предчувствие заставляло его сердце колотиться быстрее. Перевернутая карета, подумал он. Многочисленные раны и ушибы. Сможет ли он что-нибудь сделать? Его не пугал вид крови — он достаточно повидал ее на ферме, когда убивали животных. Собственного невежества — вот чего боялся Норрис, Он полностью погрузился в размышления о предстоящих трудностях и не сразу понял, что слышит. Норрис сделал еще несколько шагов, и до его слуха снова донесся этот звук.

Где-то у реки стонала женщина.

Кто издал этот звук — какая-нибудь несчастная или проститутка, обсуживающая клиента? Норрису не раз случалось замечать совокупляющиеся парочки у реки, в тени моста, слышать стоны и хрюканье, исходившие от тех, кто вступал в тайные половые сношения. Но сейчас не время подглядывать за проститутками — его ждут в больнице.

Снова раздался жалобный звук. Норрис остановился. «Нет, от плотских утех так не стонут», — подумал он и помчался к набережной, крича: — Эй! Кто здесь?

Норрис бросил взгляд вниз, на край берега и у самой воды увидел что-то темное. «Тело?»

Он пополз по камням, башмаки то и дело увязали в черной грязи. Она засасывала подошвы, а сквозь потрескавшуюся, разваливавшуюся кожу ботинок заползал холод. Пока он с трудом пробирался к воде, его сердце ускоряло ритм, а дыхание учащалось. На берегу и вправду оказалось тело. В темноте Норрису удалось разглядеть, что это женщина. Она лежала на спине, а юбки до пояса скрывала вода. Онемевшими от холода и ужаса пальцами Норрис подхватил ее под руки и вытащил на берег, подальше от кромки. Теперь он едва дышал от напряжения, а с брюк, которые окончательно промокли, стекала вода. Опустившись на корточки рядом с женщиной, Норрис обшарил ее грудь, пытаясь нащупать сердечный ритм, ощутить дыхание или еще какой-нибудь признак жизни.

Рука окунулась в теплую жидкость. Внезапный жар поразил юношу до такой степени, что он не сразу истолковал свои ощущения. Затем, опустив глаза, он заметил на ладони маслянистый блеск крови.

По камням за его спиной застучал гравий. Норрис обернулся — по спине пробежал холодок, и волосы зашевелились от ужаса.

На набережной прямо над ним стояло то самое существо. Черный плащ трепетал на ветру, напоминая огромные крылья. Из-под капюшона виднелся белый, словно кость, лик смерти. Запавшие глаза глядели прямо на Норриса так, словно он был отмечен и теперь должен отдать душу, ощутить удар косы.

Скованный страхом, Норрис не нашел бы в себе сил убежать, даже если б в тот самый миг существо набросилось на него и в воздухе над его головой блеснуло лезвие ножа. Он мог только наблюдать — так же, как чудовище наблюдало за ним.

И вдруг оно исчезло. Теперь Норрис видел лишь ночное небо и луну, подмигивавшую сквозь кружево облаков.

На набережной показался свет.

— Эй! — крикнул больничный служитель. — Кто там внизу? Горло Норриса словно онемело от ужаса, и он смог проговорить только:

— Тут…

Затем он произнес уже громче:

— Помогите… Мне нужна помощь!

Служитель спустился вниз по глинистому берегу, в его руках покачивался фонарь. Направив свет на тело, он устремил взгляд туда же. На Мэри Робинсон. Когда старик перевел глаза на Норриса, выражение его лица было совершенно очевидным.

В нем читался страх.

14

Норрис бросил взгляд на свои руки — корка засохшей крови начала трескаться и отслаиваться от кожи. Его позвали, чтобы помочь в сложной ситуации, но вместо этого он только добавил крови и неразберихи в больничный хаос. Через закрытую дверь был слышен страдальческий мужской крик, и Норрис задумался, какие ужасы творит хирургический нож с этим несчастным. «Ну уж не страшнее тех, что перенесла бедняжка Мэри Робинсон».

Только перетащив тело в здание больницы, где было светло, Норрис смог оценить всю тяжесть ранений.

Оставляя за собой кровавый след, он принес Робинсон в холл, и потрясенная сестра молча указала ему в сторону операционной. Но, кладя Мэри на стол, Норрис уже знал, что никакой хирург ей не поможет.

— Господин Маршалл, насколько хорошо вы знали Мэри Робинсон?

Норрис отвел глаза от своих рук, покрытых засохшей кровью, и воззрился на господина Пратта из Ночной стражи. За спиной у стражника стояли констебль Лайонс и доктор Олдос Гренвилл — во время допроса и тот, и другой хранили молчание. Они отступили в тень, подальше от крута света, который отбрасывала лампа.

— Она была медицинской сестрой. Я ее, конечно же, встречал.

— Но ведь вы знали ее? Была ли у вас с ней какая-то иная связь, кроме деловых контактов в больнице?

— Нет.

— Вообще никакой?

— Я изучаю медицину, господин Пратт. И у меня почти не остается времени на все остальное.

— Из больницы можно увидеть ваше обиталище. Дом, в котором вы живете, стоит на кромке этого поля, а до жилища Мэри Робинсон отсюда рукой подать. Вы могли сталкиваться с ней, выходя из дома.

— Вряд ли это можно считать связью.

Норрис снова бросил взгляд на свои руки. Сегодня я был как никогда близок с бедняжкой Мэри, подумал он. И теперь ее кровь прилипла к моей коже. Пратт повернулся к доктору Гренвиллу:

— Вы осматривали тело, сэр?

— Да. И хочу, чтобы его осмотрел доктор Сьюэлл.

— Но вы ведь можете высказать свое мнение?

— Тот же самый убийца, — тихо проговорил Норрис. — Тот же рисунок. Наверняка вы это уже знаете, господин

Пратт. — Юноша поднял глаза. — Два надреза. Один идет прямо, поперек живота. Затем лезвие развернули и направили вверх, к грудине. Получился крест.

— Но на этот раз, господин Маршалл, убийца пошел дальше, — вставил констебль Лайонс.

Норрис устремил взгляд на старшего Ночной стражи. Ему еще не доводилось встречаться с констеблем Лайонсом, однако Норрису было известно о его репутации. Не в пример напыщенному Прапу констебль говорил негромко. И вполне вероятно, не всегда бросался в глаза. На протяжении часа он позволял своему подчиненному

Пратту безраздельно управлять расследованием. Однако теперь констебль вышел на свет, и Норрис увидел невысокого человека лет пятидесяти в пенсне, с аккуратной бородкой.

— У нее нет языка, — сообщил Лайонс. Стражник Пратт снова обратился к Гренвиллу:

— Убийца отрезал его? Гренвилл кивнул.

— Это не очень трудное иссечение. Все, что для него необходимо, — острый нож.

— Зачем ему понадобилась такая нелепость? Может, это наказание? Или какое-то сообщение?

— Чтобы ответить на этот вопрос, нужно спросить убийцу. Норрису не понравилось, что Пратт тут же обратил взгляд на него.

— И вы, господин Маршалл, говорите, что видели его.

— Я видел нечто.

— Существо в плаще? С лицом, напоминающим череп?

— Он полностью соответствовал описанию, которое дала Роза Коннелли. Она сказала вам правду.

— Однако больничный служитель никакого чудовища не видел. Он сказал, что видел только вас, склоненного над телом. И больше никого.

— Оно стояло там всего мгновение. Когда пришел служитель, оно уже исчезло.

Некоторое время Пратт молча смотрел на юношу.

— Как по-вашему, почему вырезали язык?

— Не знаю.

— Это отвратительно. Но для студента, изучающего анатомию, коллекционирование частей тела может иметь смысл. Из соображений науки, конечно.

— Господин Пратт, — вмешался Гренвилл, — у вас нет причин подозревать господина Маршалла.

— Молодого человека, который находился поблизости во время совершения обоих убийств?

— Он студент-медик. И имеет основания находиться неподалеку от больницы.

Пратт посмотрел на Норриса.

— Вы ведь выросли на ферме, верно? Вам случалось убивать животных?

— Вы слишком далеко зашли со своими вопросами, — прервал его констебль Лайонс. — Господин Маршалл, вы свободны.

— Сэр, — запротестовал Пратт, возмущенный тем, что у него отобрали власть. — Мне кажется, мы не до конца изучили дело.

— Господин Маршалл ни в чем не виноват, и с ним нельзя обращаться как с подозреваемым. — Лайонс бросил взгляд на Норриса. — Вы можете идти.

Юноша поднялся и подошел к двери. Там он остановился и обернулся.

— Я знаю, вы не поверили Розе Коннелли, — проговорил он. — Но теперь и я видел это существо.

— Саму Смерть? — фыркнул Пратт.

— Она существует, господин Пратт. Хотите верьте, хотите нет, но это нечто есть на самом деле. При виде него у меня все похолодело внутри. И я молюсь лишь о том, чтобы больше никогда с ним не повстречаться.

И снова кто-то колотил в его дверь. «Какой же кошмар мне приснился!» — подумал Норрис, открыв глаза и увидев солнечный свет за окном. Вот что бывает, если переесть устриц и перепить бренди. После этого снятся сны о чудовищах.

— Норрис! Норрис, проснись! — крикнул Венделл. «Обход с доктором Краучем! Я опоздал!»

Сбросив одеяло, Норрис сел на кровати. И только тогда увидел свое пальто, которое повесил на стул, — на ткани были огромные кровавые пятна. Кожаные башмаки, оставленные возле кровати, покрывала кровавая корка.

Кровью было изляпано все. Даже на манжетах и рукавах рубашки, в которой юноша спал, остались кирпичнокрасные брызги. Значит, это был не сон. Он заснул в одежде, на которой осталась кровь Мэри Робинсон.

Венделл заколотил в дверь.

— Норрис, нам нужно поговорить!

Спотыкаясь, Норрис прошел по комнате и открыл дверь. На тускло освещенной лестнице стоял Венделл.

— Ты ужасно выглядишь, — заметил он. Охнув, Норрис снова подошел к кровати и сел.

— Это потому что ночь выдалась ужасная.

— Я слышал об этом.

Перешагнув через порог, Венделл закрыл дверь, а затем оглядел жалкую тесную мансарду. Он не произнес ни слова, да это было необязательно — на его лице и без того отразилось впечатление от гниющих балок, проваливающегося пола и набитого соломой матраца, лежавшего на дощатой кровати, которая видала разные виды. Вдруг из полутьмы, стуча когтями по полу, выскочила мышь и тут же исчезла под столом, на котором лежала открытая книга — потрепанный экземпляр «Анатомии» Вистара. Поздним ноябрьским утром на улице стоял такой мороз, что на внутренней стороне окна образовалась наледь.

— Полагаю, ты удивился, что я не пришел на обход, — предположил Норрис.

Сидя в одной рубашке, он чувствовал себя до крайности уязвимым, а посмотрев на свои ноги, заметил, что они покрылись гусиной колеей.

— Я знаю, почему ты не пришел. В больнице только об этом и судачат. О том, что случилось с Мэри Робинсон.

— Тогда ты знаешь, что именно я ее и нашел.

— В любом случае, это одна из версий. Норрис поднял таза.

— А что, есть другие?

— Разнообразных слухов множество. И, к сожалению, они омерзительны.

Норрис снова уставился на свои голые колени.

— Будь добр, подай мне, пожалуйста, брюки. Здесь чертовски холодно.

Венделл передал ему штаны, а затем отвернулся и стал смотреть в окно. Одеваясь, Норрис заметил пятна крови на отворотах брюк. На какую вещь ни глянь, всюду кровь Мэри Робинсон.

— И что же обо мне говорят? — поинтересовался он. Венделл снова обернулся к нему.

— Ты появлялся в больнице вскоре после каждого из преступлений, и это странное совпадение.

— Но ведь это не я обнаружил тело Агнес Пул.

— Однако ты был там.

— И ты тоже.

— Я тебя не обвиняю.

— Тогда что ты тут делаешь? Решил взглянуть на жилище Потрошителя? — Поднявшись, Норрис надел подтяжки.

— Представляю, как можно посплетничать об этом. Такую пикантную подробность не грех посмаковать с гарвардскими дружками, попивая мадеру.

— Ведь на самом деле ты обо мне так не думаешь, верно?

— Но я знаю, что ты думаешь обо мне.

Венделл подошел к Норрису. Он был гораздо ниже, и его взгляд напомнил юноше глазки маленького злобного терьера.

Ты сразу же стал вести себя заносчиво — с самого первого дня. Бедный фермерский мальчишка, все с тобой в контрах. Никто не хочет быть твоим другом, потому что у тебя недостаточно добротный сюртук и в карманах не водится лишней мелочи. Ты действительно думаешь, что я так считаю? Будто ты не стоишь моей дружбы?

— Я знаю, какое место занимаю в вашем кругу.

— Не думай, что способен читать мои мысли. Мы с Чарлзом много раз пытались принять тебя в нашу компанию, чтобы ты не чувствовал себя чужим. А ты продолжаешь держаться на расстоянии, словно заранее решил, что никакой дружбы у нас не получится.

— Мы коллеги, Венделл. Но не более. У нас общие наставник и старик ирландец. А еще мы иногда выпиваем вместе. Но — взгляни на эту комнату. Ты сразу увидишь, что в остальном нас мало что объединяет.

— У меня гораздо больше общего с тобой, чем с Эдуардом Кингстоном.

— О да, — рассмеялся Норрис. — Только взгляни на наши одинаковые атласные жилеты! Назови хоть что-нибудь нас объединяющее, кроме старика ирландца на столе прозекторской.

Венделл повернулся к столу, на котором лежал учебник Вистара.

— Во-первых, ты занимаешься.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Это и есть мой ответ. Ты сидишь здесь, в холодной мансарде, сжигаешь свечи до последней капли сала и занимаешься. Для чего? Для того только, чтобы в один прекрасный день надеть цилиндр? Как-то не очень мне в это верится. — Венделл повернулся к Норрису. — Думаю, ты учишься по той же причине, что и я. Потому что веришь в науку.

— Ну вот, теперь ты решил, что способен читать мои мысли.

— Вспомни тот день, когда мы делали обход палаты с доктором Краучем. Одна из женщин слишком долго мучилась родами. Он порекомендовал пустить ей кровь. Помнишь?

— И что же?

— Ты поспорил с ним. Сказал, что проводил эксперименты с коровами. И что кровопускание никакой пользы не принесло.

— И был за это как следует высмеян.

— Но ты же наверняка знал, что так оно и будет. И все равно сказал это.

— Потому что это правда. Я научился этому у коров.

— И гордость не мешает тебе учиться у коров.

— Я фермер. У кого же мне еще учиться?

— А я сын священника. Думаешь, то, чему мой отец учил со своей кафедры, оказалось столь же полезно? Любой фермер знает куда больше о рождении и смерти, чем простой человек, сидящий щ церковной скамье.

Норрис, фыркнув, обернулся и протянул руку к сюртуку — единственной вещи, на которой не было крови Мэри

Робинсон, и то только потому, что прошлой ночью он оставил его дома.

— У тебя странные представления о величии фермеров.

— Я всегда знаю, когда передо мной человек науки. А еще я понял, что ты великодушен.

— Я великодушен?

— Это было в прозекторской, когда Чарлз превратил старика ирландца в кровавое месиво. Все мы прекрасно знаем, что одна осечка — и Чарли могут выгнать из колледжа. Но ты вышел и заступился за него, хотя ни Эдвард, ни я этого не сделали.

— Вряд ли это можно назвать великодушием. Просто мне была невыносима даже мысль о том, что взрослый мужчина может расплакаться.

— Норрис, ты отличаешься от большей части наших студентов. У тебя есть призвание. Неужели ты думаешь, что

Чарли Лакауэю есть дело до анатомии, до materia medical? Он здесь только потому, что этого хочет его дядя.

Потому что его отец и дед были врачами, а у него самого не хватает духу восстать против родных. А Эдвард? Он даже не старается скрыть равнодушие. Половина студентов занимаются лишь для того, чтобы порадовать родителей, другие же в большинстве своем хотят выучиться какому-нибудь ремеслу, которое обеспечило бы им безбедное существование.

— А почему же здесь ты? Потому что у тебя тоже призвание?

— Признаюсь, медицина — не первая наука, на которую пал мой выбор. Но поэт вряд ли может заработать себе на жизнь. Хотя меня и публиковали в «Дейли эдвертайзере».

Норрис с трудом сдержал смешок. Вот уж действительно никчемная профессия, такая подходит только обеспеченным счастливчикам, тем, кто может с легкостью тратить драгоценное время, пописывая стишки.

— Боюсь, я не знаком с твоими сочинениями, — дипломатично признался он.

Венделл вздохнул.

— Тогда ты, верно, понимаешь, почему я решил не посвящать всю свою жизнь поэзии. К изучению права я тоже оказался непригоден.

— Так значит, к медицине ты обратился в последнюю очередь. Не очень-то это похоже на призвание.

— Но медицина стала моим призванием. Я знаю, что создан для этого.

Норрис протянул руку к пальто и на секунду замешкался, глядя на кровавые пятна. Но все-таки надел его.

Всего одного взгляда на улицу, на иней, который покрывал траву, хватило, чтобы понять: сегодня понадобится вся теплая одежда, какую можно найти в его жалком гардеробе.

— Прошу меня простить, но я должен успеть хоть что-то сделать сегодня. Мне нужно объяснить свое отсутствие доктору Краучу. Он еще в больнице?

— Норрис, если ты в больницу, я должен предупредить тебя кое о чем.

Норрис повернулся лицом к Венделлу.

— О чем?

— Видишь ли, пациенты и служащие судачат о всяком. Ты вызываешь у них сомнения. Они боятся.

— Считают, что это я убил ее?

— Попечители разговаривали с господином Праттом.

— Надеюсь, они не стали слушать этот вздор?

— Им пришлось слушать, у них не было выбора. Они в ответе за поддержание порядка в больнице. Они могут наказать любого доктора. И уж конечно способны запретить начинающему студенту-медику приходить в палаты.

— И как же я тогда буду учиться? Как мне продолжать занятия?

— Доктор Крауч пытается их урезонить. Доктор Гренвилл тоже выступает против этого запрета. Но есть и другое…

— Другое?

— Слухи, которые поползли среди родственников больных. И на улицах тоже.

— И что же говорят?

— Некоторые убеждены: раз ей отрезали язык, значит, убийца — студент-медик.

— Или тот, кто забивал животных, — добавил Норрис. — И то, и то обо мне.

— Я просто пришел сказать, как обстоят дела. Что есть люди, которые… э-э… боятся тебя.

— А почему же ты меня не боишься? Почему ты полагаешь, что я невиновен?

— Я ничего не полагаю.

Норрис горько усмехнулся.

— О, действительно верный друг!

— Черт возьми, любой друг поступил бы так же! Сказал бы тебе правду: твое будущее в опасности. — Венделл направился к двери. Затем, остановившись, посмотрел на Норриса. — Такой упрямой гордости я не встречал ни в одном богатом сынке, из-за нее ты видишь мир в мрачных красках. Мне не нужен такой друг, как ты. Я не хочу иметь такого друга.

Он резко открыл дверь.

— Венделл.

— Было бы разумно поговорить с доктором Краучем. И поблагодарить его за то, что он тебя защищал. Потому что он заслужил по крайней мере благодарность.

— Венделл, прости, — извинился Норрис. И вздохнул.

— Я не привык видеть в людях хорошее.

— Значит, ты видишь только плохое?

— И редко ошибаюсь.

— Тогда тебе стоит сменить круг общения.

Норрис рассмеялся. Усевшись на кровать, он потер лицо.

— Полагаю, ты прав.

Закрыв дверь, Венделл снова подошел к нему.

— Что ты собираешься делать?

— Со слухами? А что я могу сделать? Чем больше я настаиваю на своей невиновности, тем больше выгляжу виноватым.

— Но ты должен что-то предпринять. Это же твое будущее. И оно висит на волоске. Достаточно лишь нескольких подозрений, нескольких сплетен, и попечители больницы навсегда закроют ему доступ в палаты. Как просто подмочить репутацию, подумал Норрис. Подозрения повиснут на нем, словно заляпанный кровью плащ, отпугивая надежды на будущее и любые перспективы, и останется у него лишь один путь — вернуться на отцовскую ферму. В дом, где живет холодный суровый человек.

— Пока убийцу не поймают, — постановил Венделл, — все будут коситься на тебя.

Норрис взглянул на испачканное пальто и, похолодев, вспомнил существо, которое стояло на набережной и смотрело на него. «Я его не выдумал. Роза Коннели тоже видела его».

15

Если этот жуткий холод продержится еще хотя бы неделю, подумал Косой Джек, почва замерзнет, и копать будет невозможно. Скоро трупы начнут класть в надземные склепы и будут хранить там вплоть до весенней оттепели. Тогда, помимо дурной погоды, появится масса других забот — тяжелые замки и землекопы, которых придется подкупать. Для Джека смена времен года характеризовалась не цветущими яблонями и не осенним листопадом, а качеством земли. В апреле с почвой приходилось бороться — она казалась такой плотной и жадной, что стаскивала с ног сапоги. В августе темные сухие комья быстро становились теплой пылью в его руках, если не считать злобных комаров, облаком поднимавшихся в воздух с каждым движением лопаты, в это время копать удобно. Стоит вонзить лопату в замерзшую январскую землю, инструмент звякнет, словно колокол, и удар, пройдя по черенку, отзовется болью в руках. Даже если развести на могиле хороший костер, почва будет оттаивать несколько дней.

В январе хоронили немногих. Но в конце осени еще было чем поживиться.

Так что Джек вывел свою телегу в сумерки, и под деревянными колесами захрустела тонкая корка замерзшей земли. В этот час на пустынной дороге не было ни души. За кукурузным полем, покрытым побуревшими сломанными стеблями, в окнах фермерского дома он увидел сияние свечи, но никакого движения не заметил, да и звуков никаких не доносилось, если не считать стук лошадиных копыт и треск льда под колесами его телеги. Такой неприятной ночью ему совсем не хотелось отправляться в путь, но выбирать не приходилось. Нынче сторожа есть на всех кладбищах — и на том, что у Старого Амбара, и на том, что возле холма Коппа в Нортсайде. Даже заброшенное кладбище у перекрестка Роксбери теперь охранялось. Казалось, с каждым месяцем Джека все больше и больше вытесняют из города. А ведь было время, когда он не ездил дальше Центрального кладбища в Общинном парке. Безлунной ночью, с командой резвых помощников, он мог набрать сколько угодно нищих, папистов и старых солдат. Труп богатого или бедного — какая разница, труп он и есть труп, и за каждый платят одинаково.

Анатомам безразлично, какую плоть резать — упитанную или исхудавшую.

Но теперь студенты-медики, так неаккуратно копавшие и столь небрежно маскировавшие свои подвиги, перекрыли доступ к этому источнику, а вместе с ним и к другим кладбищам, что располагались по соседству. Они являлись на кладбища, разгоряченные крепкими напитками и напускной храбростью, и оставляли после себя изуродованные могилы, затоптанную землю — такие грубые следы осквернения, что даже нищие вскоре начали охранять своих мертвых. Эти чертовы студенты испортили жизнь настоящим мастерам своего дела. Когда-то он мог жить безбедно. Но нынче ночью легкой добычи не получится — Джек вынужден ехать по бесконечной проселочной дороге и с ужасом думать о том, что ему предстоит. А еще — ему придется управляться в одиночестве, сейчас, когда находок так немного, Джеку очень не хотелось оплачивать напарника. Нет, сегодня он будет работать один. Оставалось надеяться лишь на то, что свежая могила, которую ему удастся обнаружить, — дело рук ленивых землекопов, тех, что не станут рыть двухметровую яму.

А вот его собственная могила ни за что не будет такой дрянной.

Косой Джек в точности знал, как его похоронят. Он все как следует продумал. Три метра глубины, тело в железной клетке, и еще сторож, который будет охранять его тридцать дней. Этого времени достаточно, чтобы плоть сгнила. Джек видел, что творят ножи анатомов. Ему платили за то, чтобы он сбывал останки, после того как резня и распиливание подходили к концу, и у него не было ни малейшего желания превращаться в охапку обрубленных конечностей. «Ни один врач не прикоснется к моему телу», — решил Джек. Он уже начал копить деньги на похороны — сокровище хранилось в ящике под полом спальни. Фанни знает, какая могила ему нужна, и сможет проследить за тем, чтобы все сделали правильно, как следует.

Если денег достаточно, можно купить все что угодно. Даже защиту от таких людей, как Джек.

Впереди виднелась низкая ограда кладбища. Он потянул лошадь за поводья и остановился на дороге, разглядывая тени. Луна скрылась за горизонтом, теперь могилы освещали только звезды. Достав лопату и фонарь,

Джек соскочил с телеги. Подернутая льдом земля захрустела под сапогами. За время долгой поездки ноги затекли.

Ощущая собственную неуклюжесть, Джек принялся карабкаться на каменную ограду, фонарь и лопата то и дело гремели, сталкиваясь друг с другом.

Ему не понадобилось много времени, чтобы обнаружить свежую могилу. Свет фонаря выхватил холмик перерытой земли, на которой еще не образовалась корка льда. Джек бросил взгляд на надгробия прилегающих могил, чтобы нанять, как лежит тело. Затем вонзил лопату в землю с той стороны, где должна была находиться голова. Уже после нескольких взмахов лопаты дышать стало тяжело, и Джеку пришлось приостановиться. С хрипом хватая ртом холодный воздух, он несколько секунд размышлял, правильно ли сделал, что не взял с собой юного Норриса Маршалла, но быстро опомнился. Черта с два он уступит кому-нибудь хоть один доллар, если может справиться с задачей самостоятельно!

Джек снова вонзил лопату в почву и уже собрался в очередной раз отбросить порцию земли, как вдруг раздался крик, заставивший гробокопателя замереть:

— Вон он! Хватай его!

Покачиваясь, на Джека надвигались три фонаря, да так быстро, что он не успел погасить свой. В ужасе Джек просто бросил свой светильник и помчался прочь с одной лопатой в руках. Тьма скрадывала путь, а надгробия, вдруг превратившись в препятствия, стремились задеть и удержать его, словно костлявые руки. Казалось, кладбище решило отомстить ему за все былые проступки. Споткнувшись, Джек упал на колени, на лед, хрустнувший, словно стекло.

— Он там! — раздался крик.

Прозвучал выстрел, и Джек почувствовал, как мимо щеки пролетела пуля. Пошатываясь, он стал забираться на каменную ограду, лопату пришлось бросить неизвестно куда. Когда он запрыгивал в телегу, мимо пролетела еще одна пуля, да так близко, что задела его волосы.

— Он удирает!

Взмах хлыста, и лошадь пустилась вскачь, таща за собой отчаянно громыхавшую телегу. Джек услышал еще один выстрел, но затем преследователи отстали, а свет их фонарей поблек вдали.

Когда он, потянув за поводья, наконец остановил лошадь, животное уже хрипело, и Джек понимал: если не дать ему отдыха, можно потерять и тягло, в придачу к лопате и фонарю. И что же тогда получится — сапожник без сапог?

Джек становился стар для своего ремесла.

Сегодня он потерпел полную неудачу. А что будет завтра и послезавтра? Он подумал о ящичке, спрятанном под полом спальни, о деньгах, которые скопил. Недостаточно, их всегда будет недостаточно. Нужно подумать о будущем — для него и для Фанни. Если они и дальше смогут держать таверну, то с голоду не помрут.

Как же уныл возраст, когда единственным утешением становится мысль: «во всяком случае, мы не будем голодать»!

Но и в этом нельзя быть уверенным. Голод может настигнуть внезапно. Огонь в дымоходе, случайно выскочивший из очага горящий уголек — и нет «Черной балки», заведения, которое оставил им отец Фанни. Вот тогда и придется Джеку обеспечивать им пропитание, хотя это бремя с годами становится все непосильнее. И не потому, что ноги уже не те и спина мучает болями, а потому, что вести дела становится все сложнее. Всюду открываются новые медицинские школы, и студентам нужны трупы. А раз спрос повысился — тут же появились новые похитители. Они моложе, живее, отчаяннее.

У них сильные спины.

Неделю назад Джек заявился к доктору Сьюэллу с ужасно испорченным образцом — той ночью ему не удалось найти лучшего. Во дворе он заметил шесть! бочек с одинаковыми клеймами — «Соленья».

— Их только что привезли, — сообщил Сьюэлл, отсчитывая деньги. — Ив хорошем состоянии.

— Здесь всего пятнадцать долларов, — недовольно проворчал Джек, взглянув на деньги, полученные от Сьюэлла.

— Ваш образец уже начал гнить, господин Берк.

— Я надеялся на двадцать.

— Я плачу по двадцать за те, что в бочках, — объяснил Сьюэлл. — Состояние образцов гораздо лучше, да и поставляют их по шесть за раз. Из Нью-Йорка.

К черту Нью-Йорк, думал Джек, пока, дрожа и поеживаясь, правил повозкой. Где их найти в Бостоне"? Не так много людей умирает. Хорошая чума — вот что им нужно, какая-нибудь болезнь, способная прочистить трущобы в

Южном Бостоне и Чарлзтауне. Тамошнего сброда никто не хватится. Вот и ирландцам нашлось бы применение. Он на них обогатился бы. А за богатство Джек Берк мог и душу продать.

Может быть даже, уже продал.

Добравшись до «Черной балки», Джек с трудом вылез из подводы — так одеревенели конечности. Он поставил лошадь в стойло, сбил с башмаков мерзлые комья земли и устало поплелся в таверну, мечтая лишь о том, чтобы согреться у огня и выпить стаканчик бренди. Опустившись в кресло, он почувствовал взгляд стоявшей за прилавком

Фанни. Однако сейчас и она, и все остальные были ему безразличны, Джек просто смотрел на огонь и ждал, когда к онемевшим от холода пальцам ног вернется чувствительность. Заведение было почти пустым — в такой холод сюда не пришли даже те немногие, что считались завсегдатаями, нынче вечером в «Черную балку» занесло только самых жалких скитальцев. Возле бара стоял человек, отчаянно пытавшийся отыскать грязные монеты в своих грязных карманах. Ничто не могло так смягчить колючий холод нынешней ночи, как несколько драгоценных капель рома. В углу приютился еще один человек. Положив голову на стол, он храпел так громко, что даже позвякивали пустые стаканы, беспорядочно расставленные вокруг.

— Ты сегодня рано.

Джек поднял глаза и увидел Фанни. Она стояла рядом и, сузив глаза, вопросительно смотрела на него.

— Неудачная ночь, — только и ответил он. И осушил свой стакан.

— Думаешь, у меня она удачная?

— Во всяком случае, у тебя здесь тепло.

— С этими? — Она фыркнула. — Не стоило и дверь отпирать.

— Еще один флип! — крикнул человек, стоявший у бара.

— Сначала покажи мне монеты, — бросила Фанни в ответ.

— Они здесь. Где-то в карманах.

— Не нашел еще?

— Пожалела бы ты меня, хозяйка. На улице-то холод.

— И ты прямиком отправишься туда, если не можешь оплатить выпивку. — Фанни перевела взгляд на Джека.

— Ты вернулся без ничего, верно? Он пожал плечами.

— У них там сторожа.

— А в другом месте искать не пытался?

— Не вышло. Пришлось бросить лопату. И фонарь.

— Ты даже собственные инструменты назад не принес? Джек грохнул стаканом по столу.

— Хватит!

Фанни нагнулась пониже. И тихо проговорила: — Джек, ты мог бы зарабатывать иным способом. Знаешь ведь.

Стоит мне замолвить словечко, и ты получишь работу.

— За которую меня повесят? — Он покачал головой.

— Нет уж, спасибо, лучше я буду заниматься своим делом.

— Последнее время ты все чаще возвращаешься с пустыми руками.

— Добыча невелика.

— Ты все время только об этом и говоришь.

— Потому что так и есть. С каждым днем все меньше.

— Думаешь, моя торговля идет лучше? — Она кивнула на почти безлюдное помещение. — Все они перебрались в «Русалку», в «Плуг и звезду» или к Кутану. Если и на будущий год ничего не изменится, мы не продержимся.

— Хозяйка! — снова крикнул стоявший у бара посетитель. — У меня есть деньги, я это знаю. Еще один стаканчик!

Обещаю — я заплачу в другой раз.

Разъяренная Фанни обернулась к нему:

— Не нужны мне твои обещания! Не можешь платить пора уходить. Вон отсюда. — Грозно топая, она подошла к посетителю и схватила его за куртку. — Ну-ка убирайся! — прорычала Фанни.

— Но вы ведь можете налить всего один стаканчик.

— Проклятье! Ты не получишь ни капли!

Оттащив посетителя в другой конец зала, Фанни резко распахнула дверь и вытолкнула его на холод. Потом захлопнула створку и повернулась — лицо у нее покраснело, а дыхание участилось. В ярости Фанни являла собой страшное зрелище, даже ее муж невольно вжался в кресло, с ужасом ожидая продолжения. Взгляд Фанни упал на единственного посетителя, по-прежнему сидевшего в таверне, — того, что спал за угловым столом.

— К тебе это тоже относится. Пора уходить! Посетитель не двинулся с места.

На нее не обращают внимания! Этого оскорбления Фанни уже не мота вынести, лицо ее побагровело, на пухлых руках выступили жилы.

— Мы закрыты! Вон!

Приблизившись к посетителю, она со всей силы стукнула его кулаком по плечу. Но, вместо того чтобы проснуться, человек, перекатившись набок, свалился со стула и оказался на полу.

Некоторое время Фанни с отвращением смотрела на его открытый рот и высунутый язык. Затем наморщила лоб и нагнулась пониже, поднеся лицо совсем близко — Джек даже подумал, что она решила поцеловать мужчину.

— Джек, он не дышит, — сообщила Фанни.

— Что?

Она подняла глаза.

— Взгляни-ка.

Джек с трудом поднялся из кресла и, шумно вздохнув, опустился на колени возле посетителя.

— Ты повидал много трупов, — проговорила Фанни. — Должен в этом понимать.

Джек глянул в открытые глаза упавшего человека. На багровых губах посетителя блестела слюна. Когда он перестал храпеть? Когда над угловым столом повисла тишина? Смерть проскользнула сюда тайком, а они даже не заметили ее появления.

— Как его зовут? — спросил Джек.

— Не знаю.

— И кто он — тоже не знаешь?

— Да какой-то пришлый, с верфи. Один сюда явился. Джек поднялся, чувствуя боль в спине, и посмотрел на

Фанни.

— Сними с него одежду. Я запрягу лошадь.

Ему не пришлось ничего объяснять — поймав его взгляд, Фанни кивнула, и в ее тазах сверкнул хитрый огонек.

— Все-таки мы получим свои двадцать долларов, — заметил Джек.

16

НАШИ ДНИ

— Гробокрадец, — объяснил Генри, — старое слово, его больше никто не использует. Большинству современных людей его значение незнакомо, а ведь речь идет о человеке, который обкрадывал могилы или воровал трупы.

— И Норрис Маршалл был гробокрадцем, — догадалась Джулия.

— Только по необходимости. Постоянно он этим не занимался.

Они сидели за обеденным столом, страницы только что обнаруженного письма Оливера Венделла Холмса были разложены между чашками с кофе и кексами с сыром и яйцами. Утро постепенно становилось днем, но туман за выходившими на море окнами по-прежнему не рассеивался, и, чтобы осветить мрачную комнату, Генри включил весь свет.

— В то время свежие трупы пользовались большим спросом. Таким большим, что торговля покойниками цвела буйным цветом. Нужно было снабжать ими медицинские школы, постоянно возникавшие по всей стране. — Генри прошаркал к одному из книжных шкафов. Он достал с полки какой-то том с пожелтевшими страницами и перенес его на обеденный стол, за которым они с Джулией завтракали. — Нужно понимать, каково это — быть американским студентом-медиком в тысяча восемьсот тридцатом году. Никаких стандартов не существовало, и медицинские школы тогда никто не сертифицировал. Некоторые были вполне приличными, деятельность других сводилась практически к одному — высасыванию денег из студентов.

— А колледж, в котором учились доктор Холмс и Норрис Маршалл?

— Бостонский медицинский колледж был одним из лучших. Тем не менее даже его студентам приходилось бороться за трупы. Заплатив гробокрадцу, богатый студент мог приобрести тело для изучения. Но бедным, таким, как господин Маршалл, приходилось идти и копать самостоятельно. Похоже, для него это был еще и способ платить за обучение.

Джулия вздрогнула.

— Да уж, в такой программе «учеба — работа» я бы совсем не хотела принимать участие.

— Но зато бедняк мог стать доктором. В любом случае, это был непростой путь. Для поступления в медицинскую школу степень бакалавра не требовалась, зато требовалось знакомство с латынью и физикой. Наверняка Норрис

Маршалл самостоятельно изучил эти предметы — нелегкое дело для фермерского сына, у которого нет доступа к библиотеке.

— Вероятно, он был очень умным.

— И непреклонным. Но преимущества налицо. Получить звание доктора — один из способов подняться по социальной лестнице. Врачей уважали. Хотя к студентам-медикам, проходившим обучение, многие испытывали отвращение или даже страх.

— Почему?

— Потому что их считали хищниками, ворующими тела мертвецов. Мерзавцами, которые откапывали и расчленяли трупы. Порой они сами навлекали на себя осуждение нелепыми выходками и розыгрышами, устраиваемыми при помощи различных частей тела. Например, махали из окон обрубленными руками.

— Они такое делали?

— Не забывайте — это молодые люди, им было по двадцать с небольшим. Юноши в таком возрасте не отличаются особой рассудительностью. — Генри пододвинул к Джулии книгу. — Здесь немало написано о подобных делах.

— Вы уже это прочитали?

— О, я немало знаю об этом. Мои отец и дед были врачами, и такого рода истории я слышал еще ребенком.

Почти в каждом поколении нашей семьи был какой-нибудь врач. Боюсь, на мне природа отдохнула, зато внучатый племянник продолжил традицию. В детстве дед рассказывал мне историю об одном студенте, который тайком вынес из анатомички труп женщины и разыграл своего соседа по комнате, положив тело ему в кровать. Они сочли эту шутку достаточно смешной.

— Отвратительно!

— Многие, наверное, согласились бы с вами. Видимо, поэтому и случались беспорядки, во время которых разъяренные толпы штурмовали школы. Это было в Филадельфии, Балтиморе и Нью-Йорке. Любую медицинскую школу в любом городе могли спалить дотла. Страх и подозрения общественности были настолько серьезными, что даже одно-единственное неприятное происшествие могло привести к беспорядкам.

— А мне кажется, их подозрения не были безосновательными.

— Но что было бы сейчас, если бы тогдашние врачи не имели возможности анатомировать трупы? Уж коли верите в медицину, вам придется признать, что анатомию изучать необходимо.

Вдалеке раздался гудок парома. Взглянув на свои часики, Джулия встала.

— Генри, мне пора. Иначе я опоздаю на следующий корабль.

— Когда приедете снова, вы поможете мне принести коробки из погреба.

— Это что, приглашение?

Он с раздражением стукнул по полу палкой.

— Я думал, это само собой разумеется!

Взглянув на штабель еще не открытых коробок, Джулия подумала о том, сколько в них неизученных сокровищ, непрочитанных писем. Она не была уверена, что содержимое этих коробок поможет опознать скелет, обнаруженный в ее саду, но знала наверняка: история о Норрисе Маршалле и Вестэндском Потрошителе увлекла и очаровала ее, и ей ужасно хотелось продолжения.

— Вы ведь еще приедете, верно? — спросил Генри.

— Мне нужно заглянуть в ежедневник.

В Вестон она вернулась лишь к ужину. К счастью, там светило солнце, и Джулия с удовольствием подумала о том, что можно будет раскочегарить барбекюшницу и выпить бокал вина на заднем дворе. Но, оказавшись на своей подъездной аллее и увидев уже припаркованный там серебристый «БМВ», Джулия почувствовала, как сжался желудок, — теперь ее тошнило от одной лишь мысли о вине. Что здесь понадобилось Ричарду?

Выбравшись из машины, Джулия осмотрелась, но Ричарда не увидела. И только выйдя из кухни на задний двор, она заметила — он стоит недалеко от склона и разглядывает участок.

— Ричард!

Бывший муж обернулся. Джулия двинулась по двору ему навстречу. Последний раз они виделись пять месяцев назад, с тех пор Ричард еще больше загорел и теперь выглядел прекрасно. Обидно было видеть, насколько хорошо повлиял на него развод. А может, всему причиной загородные клубы, куда его так часто таскает Тифания?

— Я пробовал звонить, но ты не брала трубку, — объяснил он. — Я подумал, что ты, наверное, не хочешь со мной разговаривать.

— Я ездила на выходные в Мэн.

Он даже не стал спрашивать, зачем, — как обычно, Ричард не слишком-то интересовался ее делами. Вместо этого он жестом указал на заросший двор.

— Хороший участок. Здесь можно многое сделать. Даже для бассейна место найдется.

— Бассейн я себе позволить не могу.

— Ну тогда террасу. Нужно выкорчевать весь этот кустарник у речки.

— Ричард, что ты здесь делаешь?

— Был тут недалеко. Решил заехать и посмотреть на твой новый дом.

— Вот он.

— Похоже, с ним придется как следует поработать.

— Я постепенно ремонтирую его.

— И кто тебе помогает?

— Никто. — Она гордо вздернула подбородок. — Я сама выложила плиткой пол в ванной.

И снова Ричард, казалось, не заметил ее слов. Обычная для них игра в одни ворота. Говорили оба, а слушала только она. Джулия поняла это лишь теперь.

— Слушай, я долго ехала и очень устала, — проговорила она, направляясь к дому. — Сейчас у меня нет настроения беседовать.

— Зачем ты сплетничаешь за моей спиной? Она остановилась и взглянула на Ричарда:

— Что?

— Если честно, Джулия, я потрясен. Ты никогда не казалась мне злюкой. Но, видимо, развод помогает понять истинный характер человека.

Джулия впервые услышала в его голосе неприятные гневные нотки. И как она раньше их не замечала? Даже его поза говорила о многом — широко расставленные ноги и кулаки в карманах.

— Понятия не имею, о чем ты, — сказала она.

— Разве ты не рассказываешь людям, будто я был с тобой жесток? Будто спал с кем попало, пока мы были женаты?

— Я никому об этом не рассказывала! Хотя, возможно, все это правда.

— Что за бред ты городишь?!

— Но ты ведь действительно бегал на сторону, верно? Она знала, что ты женат, когда вы впервые переспали?

— Но сплетничать с кем-нибудь об этом…

— То есть говорить правду? Развод еще не вступил в силу, а вы уже выбирали новый фарфор! Все об этом знают.

Джулия замолкла и задумалась о смысле этого разговора. «Возможно, все-таки не все…»

— Наш брак закончился задолго до развода, — выпалил он.

— Так вот о чем ты всем рассказываешь! Лично для меня это новость.

— Ты хочешь услышать суровую правду о том, что произошло между нами? О том, как ты не давала мне добиться того, чего можно было?

Джулия вздохнула.

— Нет, Ричард, я ничего не хочу слышать. Мне это уже неинтересно.

— Тогда какого черта ты пытаешься сорвать мою свадьбу? Зачем распускаешь обо мне слухи?

— И кто прислушивается к этим слухам? Твоя невеста? Или ее папочка? Боишься, что он узнает всю правду о зяте?

— Пообещай, что ты прекратишь это делать.

— Я никому ничего не говорила. Я понятия не имела, что ты женишься, пока Вики не рассказала мне об этом.

Ричард пристально поглядел на нее. И вдруг проговорил:

— Вики. Эта сучка!

— Езжай домой, — сказала Джулия и пошла прочь.

— Немедленно позвони Вики. И передай, чтобы она заткнулась.

— Это ее дело. Я не могу держать ее за язык.

— Немедленно позвони своей долбаной сестре! — заорал Ричард.

Услышав громкий собачий лай, Джулия резко остановилась. И, обернувшись, увидела Тома — тот стоял на краю сада и держал натянутый поводок, на котором беспокойно скакал его пес Маккой.

— Джулия, у вас все нормально? — крикнул Том.

— Нормально, — ответила она.

Том стал приближаться — нетерпеливый Маккой потащил его вверх по склону. И вскоре они оказались в нескольких шагах от Джулии и Ричарда.

— Вы уверены? — переспросил Том.

— Видите ли, — резко отозвался Ричард, — у нас конфиденциальная беседа.

Том продолжал смотреть на Джулию:

— Не такая уж она и конфиденциальная.

— Все хорошо, Том, — заверила его Джулия. — Ричард как раз собрался уезжать.

Том подождал еще немного, видимо, решив удостовериться, что ничего страшного не происходит. Потом развернулся и, волоча за собой пса, пошел прочь по дорожке, тянувшейся вдоль речки.

— А это еще кто, черт возьми? — осведомился Ричард.

— Он живет неподалеку.

Губы Ричарда исказила отвратительная улыбка:

— Ты из-за него, что ли, купила этот дом?

— Убирайся отсюда, — отозвалась Джулия, направляясь к дому. Уже на кухне она услышала телефонный звонок, но отвечать не спешила. Ее внимание по-прежнему было сосредоточено на Ричарде. Глядя в окно, она проследила, как он наконец-то вышел со двора. Включился автоответчик:

— Джулия, я только что обнаружил кое-что. Позвоните мне, когда приедете, и я…

Она взяла трубку:

— Генри?

— О! Вы уже прибыли!

— Я только что вошла. Пауза.

— Что-то случилось?

Удивительное дело: Генри, которому не хватало элементарных навыков общения, обладал феноменальной способностью распознавать ее настроение. Услышав, что завелся двигатель, Джулия перенесла телефон на окно гостиной и удостоверилась, что «БМВ» Ричарда двинулся прочь.

— Ничего не случилось, — ответила она, добавив мысленно: «Пока ничего».

— Оно лежало в шестой коробке, — сообщил Генри.

— Что — оно?

— Завещание Маргарет Тейт-Пейдж, ее последняя воля. Датировано тысяча восемьсот девяностым годом, тогда ей было шестьдесят. Она завещала свое имущество нескольким внукам. Одну из внучек звали Арния.

— Арния?

— Необычное имя, правда? Думаю, теперь сомнений не остается: Маргарет Тейт-Педж — это наша повзрослевшая малышка Мегги.

— Значит, тетушка, о которой Холмс упоминал в своем первом письме…

— …это Роза Коннелли.

Джулия вернулась на кухню и посмотрела в сад, на то самое место, которое когда-то привлекало взгляд другой, давно умершей женщины. «Кто же был похоронен в моем саду? Может, Роза?»

17

1830 год

Свет, проникавший сквозь покрытое сажей окно, приобрел темно-свинцовый оттенок. В мастерской всегда недоставало свечей, и Роза, вдевая иголку с ниткой в белую кисею и снова выдергивая их, едва видела получавшиеся стежки. Она уже закончила основу из бледно-розового атласа, и теперь на рабочем столе остались шелковые розы и ленты, которые нужно было закрепить на рукавах и талии. Это изящное платье предназначалось для бала. Продолжая шитье, Роза представляла себе, как зашуршит юбка, когда хозяйка платья окажется в бальном зале, как атласные ленты будут переливаться в свете свечей, когда она сядет за стол. Там подадут винный пунш в хрустальных бокалах, устрицы в сливочном coyсе и имбирный пирог — можно будет наесться досыта, никого не оставят голодным. Пусть Роза никогда не окажется на таком вечере, зато это платье туда обязательно попадет, в каждый его стежок девушка вложила частичку себя, и след Розы Коннелли, навсегда запечатленный в складках атласа и кисеи, будет вместе с ними кружиться по залу.

Теперь в окно поступал лишь слабый отблеск света, и Розе с трудом удавалось разглядеть нитку. Когда-нибудь она станет похожа на других швей, работающих в этой комнате, — глаза окосеют, а пальцы покроются мозолями и шрамами от постоянных уколов. Когда в конце дня эти женщины поднимаются со своих мест, их спины так и остаются сутулыми, будто бы они уже не способны выпрямиться.

Иголка пронзила Розе палец, и девушка, охнув, уронила кисею на стол. Она поднесла пульсирующий палец к губам и ощутила вкус крови, однако боль ее не смущала — она боялась поставить пятно на белую кисею.

Приподняв ткань повыше, чтобы получше рассмотреть ее в слабом свете, Роза с трудом различила темное пятнышко на сгибе — такое малюсенькое, что его вряд ли кто-нибудь заметит. На этом платье я оставила не только стежки, но и свою кровь, подумала девушка.

— На сегодня достаточно, дамы, — объявил мастер.

Свернув детали, над которыми она работала, и оставив их на столе для завтрашних трудов. Роза встала в очередь вместе с другими женщинами — сегодня выдавали недельное жалованье. Когда женщины, готовясь выйти на холод, надевали плащи и шали, некоторые из них на прощание махали Розе рукой, а одна даже сдержанно кивнула. Они были почти незнакомы с ней и пока не представляли, долго ли она пробудет среди них. Слишком много других деву иге к появлялось и исчезало, слишком много раз попытки подружиться оказывались напрасными. Так что эта женщины пока только наблюдали за Розой и ждали — возможно, чувствовали, что она продержится недолго.

— Эй вы, мисс! Роза, верно? Мне нужно поговорить с вами.

Роза обернулась к мастеру, сердце ее ушло в пятки. Какие замечания появились у господина Смайбарта?

Наверняка он станет ее критиковать — что еще можно говорить таким противным гнусавым голосом? Вон даже другие швеи, услышав его, захихикали за спиной мастера.

— Да, господин Смайбарт? — обратилась к нему Роза.

— Это снова случилось, — проговорил он. — И это непозволительно.

— Простите, но я не знаю, чем провинилась. Если я плохо работаю…

— Вы работаете вполне сносно.

Из уст господина Смайбарта «вполне сносно» звучало как комплимент, и Роза позволила себе издать тихий вздох облегчения — пока ее работе ничто не угрожает.

— Дело в другом, — продолжал мастер. — Я не могу отвлекаться на незнакомцев — они расспрашивают меня о делах, которыми вам следует заниматься в свободное время. Объясните своим приятелям, что вы приходите сюда работать.

Теперь Роза поняла, в чем дело.

— Простите, сэр. На прошлой неделе я просила Билли не приходить сюда, и мне показалось, что он усвоил это.

Но разумом он еще совсем ребенок и ничего не понимает. Я снова объясню ему.

— На этот раз приходил не мальчик. Приходил какой-то мужчина. Роза замерла.

— Какой мужчина? — очень тихо спросила она.

— Думаете, у меня есть время узнавать имена всех типов, что собирают сведения о моих работницах? Какой-то проныра, все расспрашивал о вас.

— Что расспрашивал?

— Где вы живете, кто ваши друзья. Будто я ваш личный секретарь! Мы занимаемся делом, мисс Коннелли, и я не потерплю подобных помех.

— Простите, — пробормотала она.

— Вы каждый раз говорите это, но вопрос никак не решается. Чтобы больше никто не приходил.

— Да, сэр, — смиренно отозвалась она, ухода

— Надеюсь, вы все уладите с ним. Кем бы он ни был. «Кем бы он ни был».

Роза дрожала, сражаясь с пронизывающим ветром, который трепал ее юбки и холодил лицо. Этим студеным вечером на дворе не было даже собак, и Роза, последней покинувшая здание, брела по улице в одиночестве.

Наверняка это ужасный господин Пратт из Ночной стражи наводит обо мне справки, решила она. Пока ей удавалось избегать его, но Билли рассказывал, что тот по-прежнему разыскивает ее по всему городу, а все из-за того, что она осмелилась заложить медальон Арнии. Как же так — почему драгоценность оказалась у Розы, если должна было перейти к мужу покойницы?

Вся эта суматоха — дело рук Эбена. Я обвинила eгo в том, что он напал на меня, а зять в отместку решил

0бвинить меня в воровстве. И конечно же, Ночная стража верит Эбену, потому что все ирландцы — воры.

Хрустя башмаками по льду и то и дело проваливаясь в вонючие лужи, Роза углубилась в лабиринт домов, улицы, сужаясь, превращались в проулки, Южный Бостон постепенно обступал ее. В конце концов она остановилась перед дверью с низким сводом и наружными ступеньками, там, ожидая прихода какой-нибудь доведенной до отчаяния собаки, готовой жрать любую гниль, валялись остатки нескольких ужинов, начисто обглоданные кости и почерневший от плесени хлеб.

Роза постучала в дверь.

Ее открыл грязнощекий ребенок, чьи светлые волосы рваной занавеской свисали на глаза. На вид ему было не больше четырех, он остановился и молча взглянул на гостью.

— Ради Бога, Конн, дом выстудишь! — закричал женский голос. — Закрой дверь!

Мальчик молча отступил в один из темных углов, и Роза вошла, закрыв дверь от холодного ветра. Ее глаза не сразу привыкли к тусклому свету, освещавшему помещение с низкими потолками, но постепенно она начала различать очертания предметов. Кресло у камина, где огонь уже оставил одни угли. Стол, заставленный мисками.

А кругом — очертания маленьких подвижных головок. Так много детей! Роза насчитала по крайней мере восемь, но наверняка их было больше — они, свернувшись клубками, спали в темных ушах.

— Принесла плату за неделю?

Роза посмотрела на необъятную женщину, сидевшую в кресле. Глаза девушки уже привыкли к тусклому свету, и теперь она видела лицо Хепзибы с выпирающим двойным подбородком. «Неужели она никогда не встает с этого кресла?» — подумала Роза. В какое бы время дня и ночи ни являлась она в это мрачное место, она всегда видела

Хепзибу в кресле, словно королеву на троне, маленькие подопечные ползали вокруг нее, будто мрачные просители.

— Я принесла деньги, — сказала Роза, кладя половину своего недельного жалованья в раскрытую ладонь Хепзибы.

— Я только что покормила ее. Жадная девчонка, вот она кто, — несколькими глотками почти опустошила мне грудь. Ни один из детей, которых я кормила, не пил у меня столько. Я должна повысить плату.

Опустившись на колени, чтобы достать племянницу из корзинки, Роза подумала: «Моя милая девочка, как я рада тебя видеть!» Малышка Мегги взглянула на нее, и у Розы не осталось ни малейшего сомнения: губки девочки еложились в улыбку. Она узнала ее! «Конечно же, ты меня знаешь, верно? Ты ведь знаешь, что я люблю тебя!»

В комнате больше не было стульев, так что Роза присела на грязный пол рядом с другими малышами, ожидавшими, что мамаши придут с работы и спасут их от безразличной Хепзибы. «Ах если бы я могла обеспечить тебе что-нибудь получше, дорогая моя Мегги! — думала Роза, слушая воркование племянницы. — Если бы я могла забрать тебя в уютную, чистую комнату и положить в люльку возле своей кровати!» Но в комнате в Рыбацком переулке, где ночевала Роза и еще двенадцать жильцов, водились крысы, а воздух казался заразным. Мегги нельзя жить в таком месте. Гораздо лучше побыть у Хепзибы, в ее груди всегда найдется молоко. По крайней мере, здесь малышка всегда будет в тепле и никогда не останется голодной. Конечно, пока Роза в состоянии платить.

Она заставила себя вернуть Мегги в корзину и собралась уходить. Близилась ночь, и Роза чувствовала усталость и голод. Вряд ли Мегги будет хорошо, если ее единственная кормилица заболеет и не сможет работать.

— Я приду завтра, — пообещала Роза.

— На следующей неделе я жду того же, — отозвалась Хепзиба. Конечно же, она имела в виду деньги. Для нее только деньги и имели значение.

— Вы все получите. Только берегите ее. — Роза снова с тоской посмотрела на ребенка и тихо добавила: — Она единственное, что у меня осталось.

Девушка вышла за дверь. На улице уже стемнело, источником света служил лишь отблеск свечей, проникавший сквозь грязные окна. Она зашла за угол и, замедлив шаг, остановилась.

В переулке ее дожидался знакомый силуэт. Полоумный Билли, помахав, двинулся ей навстречу, его невозможно длинные руки раскачивались, словно плети. Но Роза смотрела не на Билли, а на мужчину, стоявшего за его спиной.

— Мисс Коннелли, — проговорил Норрис Маршалл. — Мне нужно побеседовать с вами.

Роза раздраженно взглянула на Билли.

— Это ты привел его сюда?

— Он сказал, что он друг, — пояснил подросток.

— Неужели ты веришь всему, что тебе говорят?

— Но я и вправду друг, — заметил Норрис.

— У меня нет друзей в этом городе.

— А как же я? — заныл Билли.

— Кроме тебя, — уточнила Роза. — Зато теперь я знаю, что тебе нельзя доверять.

— Но он ведь не заодно с Ночной стражей. А ты предупреждала меня только о них.

— Значит, вы знаете, что господин Пратт разыскивает вас, — догадался Норрис. — И слышали, что он о вас рассказывает.

— Говорит, что я воровка. Или даже хуже.

— Но господин Пратт — фигляр. Роза мрачно улыбнулась в ответ:

— Вот в этом мы с вами сходимся.

— Между нами есть и другие совпадения, мисс Коннели.

— Даже представить не могу, какие.

— Я тоже видел его, — тихо проговорил юноша. — Потрошителя. Роза взглянула на Норриса.

— Когда?

— Прошлой ночью. Он стоял над телом Мэри Робинсон.

— Сестры Робинсон? — Роза отступила на шаг, новость обрушилась на нее, словно удар. — Мэри умерла?

— А вы не знали?

— Я как раз собирался рассказать тебе об этом, мисс Роза! — горячо проговорил Билли. — Я узнал об этом нынче утром в Вестэнде. Ее порезали, так же как сестру Пул!

— Об этом знает весь город, — сообщил Норрис. — Я хотел поговорить с вами, прежде чем до вас дойдут извращенные версии случившегося.

По переулку свистал ветер, и холод когтями продирал ее плащ. Роза повернулась к ветру спиной, ее волосы вырвались из-под платка, хлеща онемевшие щеки.

— Мы можем поговорить где-нибудь в тепле? — спросил Норрис. — В каком-нибудь уединенном месте?

Роза не знала, стоит ли доверять этому человеку. В тот день, когда они впервые встретились у постели ее сестры, он вел себя учтиво и был единственным из студентов, кто обратил на нее внимание. Она ничего не знала о

Норрисе, разве только то, что у него плохой сюртук и потрепанные манжеты. Поглядев в переулок, Роза задумалась, куда пойти. В такое время во всех тавернах и кофейнях шумно и полно народу — слишком много ушей, слишком много глаз.

— Пойдемте со мной, — пригласила она.

Пройдя несколько улиц, она свернула в темный проулок и шагнула за какой-то порог. Внутри пахло вареной капустой. В коридоре горела всего одна лампа, пламя которой судорожно задергалось, когда Роза закрывала дверь.

— Наверху наша комната, — сообщил Билли, скача по лестнице впереди них.

Норрис взглянул на Розу.

— Он живет с вами?

— Не могла же я оставить его в холодной конюшне, — отозвалась девушка.

Роза остановилась, чтобы зажечь свечу, а затем, прикрывая пламя рукой, начала подниматься по лестнице.

Следом за ней Норрис миновал с десяток скрипучих ступеней и оказался в полутемной вонючей комнате, где жили тринадцать постояльцев. Соломенные матрацы были отгорожены провисшими занавесками — пламя свечи обращало эти тряпки в стаю призраков. В темном углу лежал один из жильцов, самого его видно не было, зато сухой и отрывистый кашель был слышен всем.

— Он болен? — поинтересовался Норрис.

— Кашляет и днем, и ночью.

Пригнув голову, чтобы не задеть низкие балки, Норрис прошел по усеянному матрацами полу и опустился на колени возле больного жильца.

— Старик Клэри уже не может работать, — объяснил Билли. — Поэтому целый день и лежит.

Норрис ничего не сказал, он сразу понял, что означают мелкие кровавые пятнышки на грязной простыне. Клэри был так измучен чахоткой, что, казалось, сквозь кожу его истощенного лица проглядывали кости. Стоило только посмотреть в запавшие глаза, услышать хрипы в его легких, и сразу становилось ясно — ничего поделать нельзя.

Норрис молча поднялся на ноги…

Роза заметила, с каким выражением лица он оглядел комнату, узлы с одеждой и груды соломы, служившие кроватями. В темноте шныряли какие-то твари, Роза подняла ногу, чтобы раздавить несущееся мимо существо, резко опустила и почувствовала, как что-то хрустнуло под ее ступней. Да-да, господин Маршалл, подумала она, именно здесь я и живу, в этой кишащей паразитами комнате с вонючим помойным ведром, я сплю на полу, где по ночам лежит столько жильцов, что нужно думать, на каком боку спать, иначе кто-нибудь угодит тебе локтем в глаз или положит грязную ногу на голову.

— А вот моя кровать! — 0бъявил Билли, плюхаясь на кучу соломы. — Если задернуть штору, у нас получится чудесная комнатка для троих. Можете сесть там, сэр. Старуха Полли не заметит, что на ее кровати сидели.

Суда по всему, Норрису не очень-то хотелось садиться на кучу тряпок и соломы. Пока Роза опускала занавеску с противоположной стороны, Норрис глядел на постель Полли, будто размышляя, сколько паразитов он подхватит, посидев на ней.

— Подождите! — Подскочив, Билли на секунду удалился и принес в их угол ведро с водой, немного расплескав ее при этом. — Теперь можно поставить свечку.

— Он боится огня, — пояснила Роза, осторожно ставя свечу на пол. В комнате, полной тряпок и соломы, это было неудивительно.

Только когда Роза опустилась на свою кровать, Норрис тоже послушно сел. Отгородившись от всех в своем углу, они устроились вокруг мерцающей свечи, которая отбрасывала на свисавшее полотно длинные тонкие тени.

— А теперь расскажите мне, — попросила Роза. — Расскажите мне, что случилось с Мэри.

Норрис посмотрел на огонь.

— Это я нашел ее, — сообщил он. — На набережной, прошлой ночью. Я шел по больничному полю и услышал ее стоны. Ее зарезали, мисс Коннелли, точно так же, как и сестру Пул. На ее животе вырезали тот же рисунок.

— В форме креста?

— Да.

— Господин Пратт по-прежнему винит папистов?

— Даже и не знаю, кого он теперь винит. Роза горько усмехнулась.

— Тогда вы не замечаете очевидного, господин Маршалл. Нет ни одного страшного проступка, в котором нельзя обвинить ирландцев.

— В случае с Мэри Робинсон подозрения падают вовсе не на ирландцев.

— Какого же бедолагу господин Пратт подозревает на этот раз?

— Меня.

Воцарилось молчание. Роза принялась разглядывать тени, танцевавшие на лице Норриса. Билли, словно усталая кошка, свернулся клубочком возле ведра с водой и задремал — при каждом его дыхании солома тихо шелестела. Чахоточный больной продолжал кашлять в углу, его хрипы словно служили подтверждением тому, что смерть всегда бродит рядом.

— Теперь вы видите, — продолжал Норрис, — я прекрасно понимаю, что значит стать жертвой несправедливого обвинения. Я знаю, что вы пережили.

— Это вы-то знаете? Пока только на меня все и смотрят с подозрением, всю жизнь! Вы этого даже представить себе не можете.

— Мисс Коннелли, прошлой ночью я видел то же существо, что и вы, только мне никто не поверил. Никто другой его не заметил. Но что хуже всего, больничный служитель видел, что именно я склонился над телом. На меня подозрительно косятся медицинские сестры и другие студенты. Попечители больницы могут запретить мне доступ в палаты. Я всегда хотел только одного — стать врачом. Теперь все, чего мне удалось достичь, под угрозой — слишком многие подвергают сомнению мои слова. Так же как и ваши. — Норрис склонился поближе к Розе, и мерцание свечи разрисовало его лицо длинными призрачными тенями. — Вы ведь тоже видели его, то существо в плаще. Мне нужно удостовериться, что вы помните те же детали, что и я.

— Той ночью я рассказала вам обо всем увиденном. Не думаю, что тогда вы поверили мне.

— Признаюсь, в тот момент ваш рассказ показался мне…

— Обманом?

— Я бы никогда не стал выдвигать против вас такие обвинения. Да, я посчитал ваше описание несколько надуманным. Но вы были крайне взволнованы и явно напуганы. Прошлой ночью я находился в таком же состоянии, — тихо добавил он. — От этого зрелища у меня все похолодело внутри.

Роза взглянула на пламя свечи и прошептала:

— У него были крылья.

— Возможно, это накидка. Или темный плащ.

— Его лицо светилось белым. — Роза встретила взгляд Норриса, и свет, игравший на его чертах, заставил ее с поразительной четкостью вспомнить чудовище. — Оно было белое, как череп. Вы видели его?

— Не знаю. Луна светила на воду. Отражения часто обманывают зрение.

Роза поджала губы.

— Я рассказываю вам о том, что видела. А вы в ответ пытаетесь давать пояснения — мол, это всего лишь отражение луны!

— Я занимаюсь наукой, мисс Коннелли. И — ничего не могу с этим поделать — всегда ищу логические объяснения.

— Какая же логика в убийстве двух женщин?

— Тут не может быть логики. Это просто зло. Роза нервно сглотнула, а потом тихо сказала:

— Мне страшно оттого, что он знает меня в лицо.

Застонав, Билли перевернулся на другой бок. Лицо спящего подростка выглядело невинным и расслабленным.

Глядя на него, Роза подумала: «Билли не знает, что такое зло! Он видит улыбку и даже не представляет, что за ней может скрываться тьма».

На лестнице послышались глухие шаги. Уловив мужской смех и женское хихиканье, девушка замерла. Одна из жилиц привела наверх клиента. Роза понимала, почему это необходимо, знала: несколько минут с раздвинутыми ногами превращали урчание голодного желудка в предвкушение ужина. Но все же звуки, которые издавала парочка по ту сторону тонкой занавески, заставили Розу покраснеть от стыда. Она не в силах была поднять взгляд на Норриса. И, пока парочка ворчала и стонала, пока солома шуршала под беспокойными телами, Роза смотрела вниз, на сцепленные на коленях руки. А в дальнем углу продолжал кашлять больной, захлебываясь кровавой мокротой.

— Поэтому вы скрываетесь? — спросил Норрис.

Неохотно взглянув на юношу, Роза отметила его решительный взгляд. Казалось, будто Норрис приказал себе не обращать внимание на то, что происходило всего в метре от него, — на совокупление, на кашель умирающего.

Словно бы грязная простыня служила границей отдельного мирка, и в нем только Роза притягивала его внимание.

— Я скрываюсь от неприятностей, господин Маршалл. Oни могут исходить от кого угодно.

— И от Ночной стражи? Они говорят, вы заложили украшение, которое вам не принадлежало.

— Это подарок моей сестры.

— Господин Пратт считает, что вы украли его. Что вы сняли украшение с тела умирающей.

Роза фыркнула.

— Это все мой зять. Эбен хочет отомстить, поэтому распространяет обо мне слухи. Но даже если бы он был прав, даже если бы я украла медальон, все равно я ему ничего не должна. Как иначе я заплатила бы за похороны

Арнии?

— За ее похороны? Но ведь она… — Норрис запнулся.

— Что она? — спросила Роза.

— Ничего. Просто… у нее необычное имя, вот и все. Арния. Красивое имя.

Роза печально улыбнулась.

— Так звали нашу бабушку. «Золотая женщина» — вот что означает это имя у ирландцев. А моя сестра и вправду была золотой. До того как вышла замуж.

Усилившиеся звуки за занавеской сопровождались теперь неистовым шлепаньем, столкновением двух тел. Роза не могла смотреть в глаза Норрису. Она уткнулась взглядом в свои башмаки, стоявшие на устланном соломой полу. Из подстилки, на которой сидел Норрис, медленно вылезло какое-то насекомое. Розе показалось, что юноша не видит его. Она поборола желание раздавить жучка башмаком.

— Арния заслуживала лучшего, — тихо проговорила Роза. — Но в конечном счете у ее могилы стояла только я. И

Мэри Робинсон.

— Сестра Робинсон была на похоронах?

— Она была добра к моей сестре и ко всем остальным. В отличие от мисс Пул. Ох, признаю, я не любила ее, но

Мэри была совсем другой.

Роза печально покачала головой.

Совокупление за шторой закончилось, и громкие стоны сменились изнеможенными вздохами. Роза уже забыла об этой парочке, в ее памяти всплыла последняя встреча с Мэри Робинсон на кладбище Святого Августина. Она вспоминала мятущийся взгляд и трясущиеся руки девушки. И как та исчезла — внезапно, даже не попрощавшись.

Билли зашевелился, сел и, почесав голову, смахнул с волос грязные соломинки. Затем посмотрел на Норриса.

— Значит, вы сегодня с нами спать будете? — поинтересовался он. Роза вспыхнула.

— Нет, Билли. Нет.

— Я могу подвинуть свою кровать и освободить вам место, — предложил парнишка. А потом добавил собственническим тоном: — Но чур только я буду спать рядышком с мисс Розой. Она обещала.

— Я даже и не думал занимать твое место, Билли, — сказал Норрис. Он поднялся, отряхивая солому с брюк. -

Простите, что отнял у вас время, мисс Коннелли. Спасибо, что поговорили со мной.

Норрис отдернул занавеску и двинулся вниз по лестнице.

— Господин Маршалл! — Роза с трудом поднялась на ноги и поспешила за ним. — Очень прошу вас больше не наводить справок в мастерской, где я работаю.

Он нахмурился.

— Что, простите?

— Если вы сделаете это, я могу лишиться средств к существованию.

— Я никогда не был в том месте, где вы работаете.

— Сегодня туда приходил мужчина — спрашивал, где я я живу.

— Я даже не знаю, где вы работаете. — Норрис открыл дверь, выпустив яростный ветер, сквозняк потянул юношу за сюртук, всколыхнул подол Розиной юбки. — О вас расспрашивал не я.

* * *

В этот студеный вечер доктор Натаниэл Берри не думает о смерти.

Напротив, он думает отыскать какую-нибудь сговорчивую курву. А почему, собственно, и нет? Он молод, но, как старший интерн больницы, вынужден подолгу работать. У него нет возможности ухаживать за женщинами так, как это обычно делают джентльмены, ему недосуг вести вежливые беседы на светских раутах и музыкальных вечерах, для благочинных прогулок по улице Коллонад он тоже не находит времени. В этом году он только и делает что обслуживает пациентов Массачусетской общей больницы, двадцать четыре часа в сутки, а уж вечера вне больничных угодий выпадают ему крайне редко.

Однако нынешний вечер, к его величайшему удивлению, оказался свободным.

Если молодой человек слишком долго сдерживает свои естественные потребности, именно они, эти потребности, берут верх, когда тот наконец оказывается на свободе. Поэтому, покидая свое жилище в больнице, доктор Берри прямиком направляется в район Серверный склон, пользующийся дурной славой, — а именно в таверну «Караульный холм», где поседевшие моряки отираются бок о бок с освобожденными рабами и куда молодые дамы наверняка заходят не только за бокалом бренди.

Доктор Берри не задерживается в таверне.

Всего лишь после двух ромовых флипов он выходит оттуда, но уже не один, а с легкомысленно хохочущим объектом вожделения. Трудно было выбрать более откровенную шлюху, чем эта неопрятная потаскушка со спутанными черными волосами, но ему она отлично подходит, поэтому Натаниэл ведет ее к реке, где обычно и проходят подобные свидания. Девушка охотно, хоть и несколько нетвердо шагает рядом, ее пьяный смех оглашает узкую улочку. Но стоит ей завидеть впереди воду, она тут же останавливается и начинает упираться, словно упрямая ослица.

— Что такое? — спрашивает доктор Берри, которому не терпится наконец забраться под юбки.

— Река. Там убили девушку.

Доктор Берри, конечно, осведомлен об этом. Он знал Мэри Робинсон и работал с ней. Но печаль по поводу ее кончины куда слабее естественной необходимости.

— Не волнуйся, — успокаивает он проститутку. — Я смогу защитить тебя. Пойдем.

— Ты ведь не он, а? Не Вестэндский Потрошитель?

— Конечно, нет! Я доктор!

— Говорят, он тоже может быть доктором. И поэтому убивает медицинских сестер.

Доктор Берри уже изнывает от похоти, ему немедленно нужна разрядка.

— Но ведь ты не сестра, верно? Пойдем, я тебя хорошо отблагодарю.

Ему удается протащить девушку еще несколько метров, потом она снова останавливается.

— Откуда мне знать, а вдруг ты разрежешь меня, как тех бедных женщин?

— Слушай, вся таверна видела, как мы с тобой уходили. Думаешь, будь я Потрошителем, стал бы я так рисковать на публике?

Сраженная его неопровержимой логикой, потаскушка послушно идет к реке. Теперь, когда цель близка, доктор

Берри только и думает о том, как сейчас отымеет девку. Волоча проститутку к воде, он даже не вспоминает о Мэри

Робинсон, да и с чего о ней думать? Доктор Берри не страдает дурными предчувствиями, он просто ведет шлюху в тень моста, где их никто не увидит.

Но, вполне вероятно, услышит.

Звуки истекают из темноты и распространяются по берегу реки. Шорох задираемой юбки, горячее дыхание, громкие оргазмические стоны. Через несколько минут все кончено, и девушка торопится подняться на берег — пусть еще более потрепанная, зато на целых пять доллаpов богаче. Спеша вернуться в таверну, чтобы охмурить очередного клиента, она не замечает стоящей во тьме фигуры.

Забыв обо всем на свете, девушка продолжает идти, так ни разу и не оглянувшись на мост, под которым, застегивая брюки, задержался доктор Берри. Не увидев, кто скользнул ему навстречу.

А когда доктор Берри испускает последний страдальческий вздох, проститутка уже сидит в таверне и смеется, устроившись на коленях у матроса.

18

— Вы хотели поговорить со мной, доктор Гренвилл? — осведомился Норрис.

Профессор взглянул на юношу, по его лицу, казавшемуся темным на фоне утреннего солнца, трудно было что-либо угадать. Вот-вот на меня обрушится удар, решил Норрис. За несколько дней слухи и инсинуации вконец измучили его. Прохода по коридорам, он слышал шепот за своей спиной, ловил взгляды коллег-студентов. Сейчас, стоя против Гренвилла, он готовился услышать неизбежное. Лучше уж узнать об этом сейчас, чем, страдая от слухов, дожидаться последнего удара еще несколько дней или недель.

— Вы видели новейшую статью в «Дейли эдвертайзер»? — поинтересовался Гренвилл. — О Вестэндских убийствах?

— Да, сэр. «Не стоит тянуть», — подумал Норрис. Лучше уж сразу покончить с этим. И добавил:

— Я бы хотел знать правду, сэр. Меня исключат из колледжа или нет?

— Думаете, я поэтому позвал вас сюда?

— Вполне обоснованное предположение. Если принять во внимание…

— …слухи? Ах, да, их ходит множество, и они неукротимы. Ко мне обращались родственники многих студентов.

Все они обеспокоены репутацией колледжа. Без репутации мы — ничто.

Норрис промолчал, но ужас камнем застрял в его желудке.

— Родителей этих студентов также беспокоит благополучие их чад.

— И они видят во мне угрозу.

— Вы ведь понимаете почему, верно? Норрис взглянул прямо в глаза доктору.

— Все, на чем они строят свое обвинение в мой адрес, — не более чем случайное обстоятельство.

— Случайность — вещь сильная.

— Но обманчивая. Она заглушает истину. Медицинский колледж гордится своим научным походом. Кажется, этот подход основан не на молве, а на поиске истинных фактов!

Не сводя взгляд с Норриса, Гренвилл откинулся на спинку кресла. Даже кабинет доктора демонстрировал то, как высоко он ценит науку. На его столе красовались два черепа — причудливо деформированный и нормальный. В углу висел скелет карлика, а на книжных полках в стеклянных сосудах с виски хранились различные образцы: отрубленная кисть руки с шестью пальцами, нос, наполовину пораженный опухолью, новорожденный с единственным циклопическим глазом… Все эти экземпляры свидетельствовали об увлечении доктора анатомическими диковинками.

— Но убийцу видел не один я, — заметил Норрис. — Роза Коннелли тоже видела его.

— Чудовище с черными крыльями и черепом вместо лица?

— В Вестэнде действительно орудует какая-то нечисть.

— Ночная стража считает, что это работа мясника.

— И поэтому обвиняет меня, верно? Я ведь сын фермера. Будь я Эдвардом Кингстоном, вашим племянником

Чарлзом или сыном какого-нибудь другого важного господина, меня так же подозревали бы? Так же сомневались бы в моей невиновности?

— Ваша точка зрения вполне понятна, — немного помолчав, проговорил Гренвилл.

— Но это ничего не меняет. — Норрис собрался уходить. — Доброго дня, доктор Гренвилл. Похоже, здесь у меня нет будущего.

— Отчего же у вас нет будущего? Разве я выгнал вас из колледжа? Норрис собрался было нажать на дверную ручку, но обернулся.

— Вы сказали, что из-за меня появились неприятности.

— Разумеется, неприятности появились, но я их улажу. Я прекрасно понимаю, что вам пришлось столкнуться с целым рядом неблагоприятных факторов. В отличие от большинства своих коллег вы пришли сюда не из Гарварда и вообще не из колледжа. Вы самоучка, но доктор Сьюэлл и доктор Крауч поражены вашими знаниями.

На мгновение Норрис потерял дар речи.

— Я… я даже не знаю, как благодарить вас.

— Благодарить меня пока не стоит. Все еще может измениться.

— Вы никогда не пожалеете об этом! Норрис снова потянулся к двери.

— Господин Маршалл, еще один вопрос.

— Да, сэр?

— Когда вы в последний раз видели доктора Берри?

— Доктора Берри? — Совершенно не ожидавший такого вопроса, Норрис озадаченно помолчал. — Вчера вечером.

Он выходил из больницы.

Гренвилл перевел озабоченный взгляд на окно.

— В последний раз я видел его тогда же, — пробормотал декан.

— Хотя существует немало предположений касательно этиологии послеродовой горячки, — говорил доктор

Честер Крауч, — причина ее по-прежнему остается спорной. Этот пагубный недуг отнимает жизнь у женщин в тот самый момент, когда наконец исполняется их самое сокровенное желание, дар материнства… — Он запнулся и в упор уставился на Норриса.

Пока юноша шел по аудитории, за ним наблюдали и все остальные. Нуда, явился печально известный

Потрошитель. Неужели они его боятся? Неужели беспокоятся, что, если он сядет рядом, зло передастся и им?

— Господин Маршалл, отыщите себе место! — велел Крауч.

— Я попытаюсь, сэр.

— Сюда! — Венделл поднялся со своего стула. — Норрис, мы оставили тебе местечко.

Остро ощущая пристальные взгляды, Норрис с трудом протискивался между рядами, мимо молодых людей, которые, казалось, вздрагивали, если он случайно задевал их.

Норрис опустился на стул, стоявший между Венделлом и Чарлзом.

— Спасибо вам, — шепотом поблагодарил он.

— Мы боялись, что ты вообще не придешь, — признался Чарлз. — До тебя наверняка дошли утренние слухи.

Говорят…

— Джентльмены, надеюсь, вы закончили свою беседу? — осведомился Крауч, и Чарлз покраснел. — Итак… Если вы, конечно, позволите мне продолжить… — Крауч откашлялся и снова начал прохаживаться по сцене. — В настоящий момент в нашей родильной палате наблюдается эпидемия, и я опасаюсь, что вскоре появятся новые больные. Так что сегодняшнюю утреннюю лекцию мы посвятим вопросу послеродовой горячки, иначе называемой родильной горячкой. Эта болезнь поражает женщину в самом расцвете юности, как раз в тот момент, когда она обретает истинный смысл жизни. И хотя ребенок может благополучно появиться на свет и прекрасно себя чувствовать, родильнице все равно угрожает опасность.

Недуг может напасть и во время родов, и через несколько часов после них, и даже спустя несколько дней.

Сначала женщина испытывает холод, да такой, что зачастую от ее дрожи сотрясается кровать. Озноб неизбежно сменяется жаром, когда кожа покрывается румянцем, а сердце ускоряет ритм. Однако настоящий источник мучений — боль. Она зарождается в тазовой области и превращается в настоящую пытку, когда распухает брюшина. Любое прикосновение к коже, даже простое поглаживание может стать причиной настоящих страданий и криков. Также часто появляются кровавые выделения, весьма омерзительные и зловонные. Смердят одежда, белье и даже сама комната. Трудно себе представить мучительное унижение дамы, привыкшей к тщательнейшей гигиене, когда она понимает, какая отталкивающая вонь от нее исходит. Но самое страшное еще впереди.

Крауч сделал паузу. В аудитории повисла гробовая тишина — все внимание было сосредоточено на лекторе.

— Пульс постепенно учащается, — продолжил Крауч. — Ум затуманивается до такой степени, что порой пациентка теряет счет дням и часам, а иногда начинает что-то бессвязно бормотать. Часто возникает неудержимая рвота, невероятно отталкивающего свойства. Дыхание затрудняется. Пульс становится неровным. С этого момента можно применять лишь морфий и вино, так как далее неизбежно следует смерть. — Доктор молча оглядел аудиторию. — В ближайшие несколько месяцев вы сможете сами увидеть больных, ощупать их, ощутить запах.

Некоторые заявляют, что эту инфекцию можно сравнить с оспой. Но если так, то почему она не распространяется на тех, кто ухаживает за больными, и на тех, кто не носит ребенка? Другие говорят, что это миазмы, эпидемическое состояние воздуха. И действительно — чем можно объяснить тот факт, что от этого недуга умирают тысячи женщин во Франции, в Венгрии, в Ангаии? У нас их становится все больше и больше. На последнем собрании Бостонского общества усовершенствования медицины мои коллеги называли тревожные цифры. Один из докторов потерял пять пациенток, практически одну за другой. А я всего за месяц лишился семи.

Наклонившись вперед, Венделл поморщился.

— Бог мой, — пробормотал он. — И в самом деле, эпидемия.

— Болезнь начала страшить пациенток до такой степени, что многие будущие матери по невежеству стараются избегать больницы. Но именно в больнице их ожидают неизмеримо лучшие условия, чем в грязных доходных домах, где нет докторов.

Венделл резко поднялся с места.

— Вопрос, сэр. Вы позволите? Крауч взглянул на студента:

— Да, господин Холмс?

— А в доходных домах случаются такие эпидемии? Среди ирландок из Южного Бостона?

— Пока нет.

— Но многие из них живут в грязи. Недостаточно хорошо питаются, в общем, существуют в ужасных условиях.

Разве при этом они не должны умирать?

— У бедняков иная конституция. Они сделаны из другого теста.

— Я слышал, что женщины, внезапно рожающие на улице или в поле, гораздо реже страдают от горячки. Это тоже из-за того, что они крепче?

— Такова моя теория. В будущем мы еще не раз поговорим об этом. — Крауч замолк, потом продолжил: — А теперь перейдем к анатомической части, которую представит доктор Сьюэлл. Должен с сожалением признать: сегодняшний образец — моя бывшая пациентка, молодая женщина, погибшая от недуга, который я вам только что описал. Я попрошу доктора Сьюэлла сделать анатомическое заключение.

Доктор Крауч занял свое место, а доктор Сьюэлл взобрался на сцену, под его мощным телом ступеньки яростно заскрипели.

— То, что вы сейчас услышали, — начал Сьюэлл, — классическое описание родильной горячки. Теперь мы рассмотрим патологию этого недуга. — Он молча оглядел аудиторию, ряды, которые занимали студенты. -

Господин Лакауэй! Не соблаговолите ли вы подняться сюда и помочь мне?

— Сэр?

— Вы еще ни разу не предлагали свои услуги на анатомическом показе. Я предоставляю вам такую возможность.

— Не думаю, что вы сделали правильный выбор…

— Ох, иди же, Чарли! — воскликнул Эдвард, сидевший за спиной у Чарлза. Он похлопал приятеля по плечу. -

Обещаю: если станешь падать на этот раз, тебя обязательно кто-нибудь подхватит.

— Господин Лакауэй, я вас жду, — поторопил юношу доктор Сьюэлл.

Чарлз нервно сглотнул и, поднявшись на ноги, неохотно двинулся к сцене.

Ассистент Сьюэлла вывез на сцену труп и снял с него простыню. Увидев тело молодой женщины, Чарлз в ужасе отшатнулся. Ее черные волосы волнами ниспадали к полу, а одна рука, тонкая и белая, свесилась с края стола.

— Сейчас будет весело, — склонившись вперед, пробормотал Эдвард на ухо Венделлу. — Как думаешь, скоро он свалится? Может, заключим пари?

— Эдвард, это не смешно.

— Нуда, не смешно. Пока.

На сцене доктор Сьюэлл обнажил поднос с инструментами. Он выбрал нож и передал его Чарлзу, тот принял инструмент с таким выражением лица, будто впервые в жизни увидел лезвие.

— Мы не станем проводить полное вскрытие.

Сосредоточимся лишь на патологии данного недуга. Вы работали с трупами всю неделю, так что теперь без труда сможете провести анатомирование.

— Моя ставка: десять секунд — и он рухнет на пол, — пробормотал Эдвард.

— Тсс! — одернул его Венделл.

Чарлз подошел к телу. Даже со своего места Норрис видел, как дрожит его рука.

— Брюшина, — подсказал Сьюэлл. — Сделайте надрез.

Чарлз прижал нож к коже трупа. Он замешкался, и, казалось, вся аудитория затаила дыхание. Поморщившись,

Чарлз провел лезвием по животу, но его надрез оказался таким поверхностным, что даже не разделил кожу.

— Нужно резать смелее, — подбодрил его Сьюэлл.

— Я… я боюсь повредить что-нибудь важное.

— Вы не добрались даже до подкожного жира. Надрежьте поглубже.

Чарлз замер, собираясь с силами, и снова сделал надрез. Однако и на этот раз он оказался поверхностным и прерывистым — большая часть брюшной стенки осталась нетронутой.

— Прежде чем добраться до полости, вы окончательно искромсаете ее, — заметил Сьюэлл.

— Я не хочу резать кишечник.

— Смотрите, вы уже проникли туда, вот здесь, над пупком. Засуньте туда палец и регулируйте надрез.

В зале было нежарко, однако Чарлз рукавом вытер пот со лба. Затем, одной рукой туго натянув живот, он принялся резать в третий раз. Розовые кольца плавно выскользнули наружу, на сцену стала капать кровавая жидкость. Чарлз продолжал орудовать ножом, все больше увеличивая дыру, из которой выползали кишки.

Поднимавшийся из полости гнилостный запах заставил его отвернуться и побледнеть от омерзения.

— Осторожно! Вы надрезали кишечник! — рявкнул Сьюэлл. Чарлз вздрогнул, и нож, выскользнувший из его руки, с грохотом упал на сцену.

— Я порезался, — заныл он. — Мой палец! Сьюэлл сердито вздохнул.

— О, тогда ступайте. Садитесь. Я сам закончу показ.

Весь красный от стыда, Чарлз крадучись спустился со сцены и вернулся на свое место рядом с Норрисом.

— Все нормально, Чарли? — шепотом спросил Венделл.

— Я был ужасен.

Сзади кто-то похлопал его по плечу.

— Взгляни на это с другой стороны, — посоветовал Эдвард. — По крайней мере, на этот раз ты не потерял сознание.

— Господин Кингстон! — грозно проревел доктор Сьюэлл со сцены. — Может, вы желаете поделиться своими соображениями с остальными студентами?

— Нет, сэр.

— Тогда будьте любезны обратить внимание на меня. Эта молодая дама смело пожертвовала свое тело на благо будущих поколений. Чтобы выказать ей свое уважение, нужно сделать самую малость — помолчать. — Доктор

Сьюэлл перевел взгляд на труп со вскрытой брюшиной. — Вот здесь просматривается перитонеальная мембрана, и вид у нее аномальный. Она тусклая. У молодых здоровых солдат, молниеносно погибших в бою, мембраны выглядят яркими и блестящими. Но при наличии родильной горячки брюшина перестает блестеть, в ней образуются карманы со светлой сметанообразной жидкостью и таким дурным запахом, что не всякий бывалый анатом способен его вынести. Я видывал животы, в которых эта дерзость затапливала все органы, а на кишках просматривались следы кровоизлияний. Причины этих изменений необъяснимы. В самом деле, как уже говорил доктор Крауч, теорий возникновения родильной горячки множество. Есть ли у нее что-то общее с рожистым воспалением или тифом? Или, как считает доктор Мейгс из Филадельфии, во всем виноват случай и даже провидение? Я всего-навсего анатом. И могу показать лишь то, что обнажил при помощи ножа. Пожертвовав свои останки в пользу науки, этот объект преподнес каждому из вас дар знания.

Даром это сложно назвать, подумал Норрис. Доктор Сьюэлл имел обыкновение петь дифирамбы несчастным объектам, попавшим ему на стол. Он объявлял их смелыми и щедрыми, будто бы они охотно согласились на публичное разрезание и выпуск кишок. Но эта женщина не вызывалась добровольцем, просто ее тело никто не забрал — ни родственники, ни друзья, ее ждали благотворительные похороны. Похвалы доктора Сьюэлла — напрасная почесть, при жизни они почти наверняка ужаснули бы бедняжку.

Вскрыв грудную клетку, доктор Сьюэлл поднял легкое, чтобы продемонстрировать его студентам. Всего лишь несколько дней назад подобное расчленение потрясло бы юных медиков. Теперь эти же самые студенты хранили молчание и невозмутимость. Никто не отвел взгляда, никто не опустил головы. Они уже видели все это в прозекторской. Познали тамошние запахи — характерную смесь карболовой кислоты и разложения, и каждый уже держал в руках анатомический нож. Разглядывая коллег, Норрис видел на их лицах самые разные выражения — от скуки до невероятной сосредоточенности. Всего несколько недель обучения укрепили и закалили их настолько, что они без отвращения наблюдали за доктором Сьюэллом, извлекавшим из грудной клетки сердце и оставшееся легкое. Мы перестали испытывать ужас, подумал Норрис. Это первый необходимый для студента шаг.

Но самое сложное — впереди.

19

Косой Джек заметил его с самого начала. Матрос сидел за столом в одиночестве и ни с кем не разговаривал, его взгляд был прикован к рому, который перед ним поставила Фанни. Денег ему хватило всего лишь на три порции.

Он осушил последний бокал и полез в карман, чтобы отыскать монеты, но Фанни ждала напрасно — матрос так ничего там и не обнаружил.

Джек видел, как его жена поджала губы и сузила глаза. Она не выносила любителей дармовой выпивки. Фанни понимала дело так: раз уж ты занял место за ее столом и греешься возле ее едва теплого очага, будь любезен своевременно платить за ром. Либо выкладывай деньги за очередную порцию, либо уходи. Несмотря на то, что сегодня зал «Черной балки» не заполнился даже наполовину, Фанни была непреклонна. Она не делала различий между завсегдатаями и незнакомцами: нет денег — нет выпивки, и проваливай на холод.

Вот отсюда — все трудности, решил Джек, наблюдая за тем, как лицо Фанни приобретает угрожающее выражение. Именно потому «Черная балка» и была убыточным заведением. Стоит немного пройти по улице, и окажешься в «Русалке», той новой таверне, где за стойкой обнаружишь смеющуюся девушку, а в камине — веселый огонь, который нельзя даже сравнить со скудными язычками пламени в очаге Фанни.

А еще там полно людей, многие из которых, перед тем как исчезнуть из «Черной балки», были у Фанни регулярными посетителями. И в этом нет ничего удивительного: если можно выбирать между жизнерадостной девушкой и нахмуренной Фанни, любой человек в здравом уме направится в «Русалку». Джек уже знал, что сейчас сделает его жена. Сначала она потребует, чтобы несчастный матрос заплатил за очередной напиток. А когда он не сможет этого сделать, она пустится в свои разглагольствования. «Думаешь, этот стол свободен? Думаешь, я позволю, чтобы ты торчал здесь всю ночь, отнимая место у тех, кто способен платить?» Будто бы к этому столу выстроилась целая очередь платежеспособных посетителей! «Мне нужно оплачивать аренду и счета торговцев.

Ни они, ни я не станем работать даром». Джек уже видел, как Фанни стискивает зубы, как, готовясь к бою, сгибает свои крепкие руки.

Не успев заговорить, она встретилась взглядом с Джеком. Он предостерегающе покачал головой: «Оставь его в покое, Фанни».

Некоторое время жена просто смотрела на Джека. А затем, понимающе кивнув, направилась к бару и налила еще бокал рома. Потом, вернувшись к столу, за которым сидел матрос, поставила перед ним выпивку.

Он быстро расправился и с этой порцией. Несколько глотков — и напиток уже в желудке.

Фанни поставила перед ним еще одну порцию. Она сделала это молча, не привлекая лишнего внимания к бездонному бокалу матроса. В любом случае посетители вряд ли заметили бы это. Благоразумные люди в «Балке» держатся обособленно, сосредоточившись на собственной выпивке. Никто не станет считать, сколько раз Фанни, тайком забирая пустой бокал, заменяет его полным. Никто не обратит внимания на то, как матрос завалится вперед, положив голову на руки.

Постепенно опустошив свои карманы, посетители наконец, пошатываясь, стали один за другим выходить на холодную улицу, и вскоре в зале остался только один человек — моряк, храпевший за угловым столом.

Фанни подошла к двери, заперла ее на засов и обернулась к Джеку.

— Сколько порций ты ему налила? — спросил он.

— В таком количестве и лошадь утопить недолго. Моряк оглушительно захрапел.

— Похоже, он по-прежнему жив-здоров, — заметил Джек.

— И что? Мне теперь вливать выпивку прямо ему в глотку? Они уставились на спящего человека. С его губ отвратительной, длинной нитью сползала слюна. Из потрепанного воротника пальто торчала испачканная угольной пылью шея. На светлую паутину спутанных волос выползла толстая, напившаяся крови вошь.

Джек слегка толкнул моряка локтем в плечо. Тот, ничего не почувствовав, продолжал храпеть.

— Не стоит думать, что все так запросто полягут.

— Он молод. И на вид здоров. «Даже слишком здоров», — подумал Джек.

— Я только что налила ему выпивки на целое состояние. И назад ее уже не получишь.

Джек посильнее пихнул моряка. Тот медленно завалился набок и с грохотом упал на пол. Несколько минут

Джек просто смотрел на него, а потом, нагнувшись, перевернул человека на спину. Черт побери! Он все еще дышит!

— Когда все закончится, я хочу получить деньги за свой ром, — заявила Фанни.

— Тогда и займись этим сама.

— У меня сил не хватит.

Джек взглянул на ее руки — работа с тяжелыми подносами и бочками сделала их плотными и мускулистыми. О, ей вполне хватило бы сил, чтобы задушить мужчину. Просто Фанни не хотела брать на себя ответственность.

— Давай, давай, за дело, — не унималась она.

— Я не могу оставить на нем следов. Это вызовет вопросы.

— Им просто нужен труп. А откуда он взялся, их не интересует.

— Но явно убитый человек…

— Трус.

— Я же говорю — все должно выглядеть естественно.

— Тогда давай сделаем так, чтобы выглядело естественно.

Некоторое время Фанни, сузив глаза, молча рассматривала матроса. О, вряд ли кто-нибудь обрадовался бы, если бы на него вот так смотрела женщина вроде Фанни. В этой жизни Джек боялся немногого, но зато он прекрасно знал свою жену и понимал: если она имеет против тебя зуб — ты не жилец.

— Жди меня здесь, — велела Фанни. Будто бы он собрался куда-то уходить.

Джек слышал, как Фанни потопала по лестнице наверх, в их спальню. Через некоторое время она вернулась, неся в руках старую потертую подушку и грязную тряпку. Джек сразу понял, что у жены на уме, но, когда та протянула ему эти невинные с виду орудия убийства, он не двинулся с места. Джек откапывал трупы, с костей которых отваливалась плоть. Он вылавливал их из реки, вытаскивал из гробов, засовывал их в бочки с рассолом.

Но сотворить труп своими руками — совсем другое дело. И за это дело можно оказаться на виселице.

Тем не менее двадцать долларов есть двадцать долларов. Да и кто хватится этого человека?

Встав на колени возле пьяного моряка — суставы при этом предательски заскрипели, — Джек скрутил тряпку.

Нижняя челюсть посетителя обвисла, язык свесился набок. Джек запихнул тряпицу в открытый рот. Матрос, дернув головой, громко и протяжно втянул воздух через ноздри. Джек опустил подушку ему на лицо и прижал к носу и рту. Матрос тут же очнулся и ухватился за подушку, пытаясь оторвать ее от лица и глотнуть воздуха!

— Держи его руки! Держи! — закричал Джек.

— Я пытаюсь, черт возьми!

Человек вертелся и взбрыкивал, стуча сапогами по полу.

— Я едва держу его! Он вырывается!

— Тогда сядь на него.

— Сама сядь на него!

Приподняв свои юбки, Фанни опустила увесистый зад на извивающиеся бедра матроса. Он продолжал вертеться и взбрыкивать, а она, с раскрасневшимся, вспотевшим лицом, сидела на нем верхом, словно проститутка.

— Он не унимается, — заметил Джек.

— Не отрывай подушку. Прижми посильнее!

Полнейший ужас наделил жертву нечеловеческой силой, и матрос принялся царапать руки Джека, оставляя на них кровавые полосы. Бог мой, сколько же можно умирать? Почему бы ему просто не сдаться и не избавить их от всех этих мучений? Ноготь ободрал Джеку руку. Взревев от боли, он надавил на подушку со всей силы, однако человек не унимался. «Черт бы тебя подрал! Умри же!» — мысленно завопил Джек.

Он с трудом взобрался матросу на грудь и уселся на ребра. Теперь его оседлали оба — и Фанни, и Джек: она расположилась, на бедрах, а он — на груди. Каждый из них весил немало, и объединенными усилиями они наконец таки обездвижили матроса. Теперь дергались только его ступни, каблуки сапог выводили тревожную дробь. Моряк по-прежнему вцеплялся в Джека, но уже не так энергично — в его руках почти не осталось силы. Ноги тоже стали двигаться медленнее, некоторое время они просто тяжело шлепали по полу. Джек ощутил, как под ним в последний раз вздрогнула грудь матроса, затем его руки расслабились и соскользнули на пол.

Джек немного выждал, прежде чем снять подушку. Он взглянул на покрытое пятнами лицо — на коже пропечатались следы грубой материи. Затем вынул изо рта моряка пропиханную слюной тряпку и отбросил ее в сторону. Она с хлюпаньем упала на пол.

— Что ж, дело сделано, — объявила Фанни.

Тяжело дыша, она поднялась на ноги, ее волосы были растрепаны.

— Нужно раздеть этого типа.

Они вместе принялись стаскивать с матроса пальто и рубаху, сапоги и брюки — все до того изношенное и грязное, что уже никому не сгодится. Да и к чему держать у себя вещи мертвеца — вдруг обнаружат? Фанни все же обыскала карманы и, обнаружив горсть монет, возмущенно заворчала:

— Гляди-ка! У него все-таки были деньги! Столько выпил задарма и не сказал ни слова. — Она повернулась и бросила одежду моряка в камин. — Если бы он еще не был покойником, я бы…

Тут в дверь постучали, и хозяева замерли на месте. Затем обменялись взглядами.

— Не открывай, — прошептал Джек.

В дверь снова застучали, но уже громче и настойчивей.

— Я хочу выпить! — крикнул кто-то пьяным голосом. — Откройте!

— Нынче ночью мы закрыты! — отозвалась Фанни, не отпирая двери.

— Как это — закрыты?

— Закрыты, и дело с концом. Найди себе какое-нибудь другое место!

До них донесся еще один злобный удар кулаком в дверь, затем проклятия зазвучали тише — человек двинулся дальше по улице, наверняка в «Русалку».

— Давай отнесем его в телегу, — сказал Джек.

Он подхватил обнаженного матроса под руки, удивляясь теплу, исходящему от только что убитого человека.

Холод ночи быстро исправит это. Уже и вши стали постепенно покидать хозяина, выползая из-под спутанных волос. Пока они с Фанни тащили труп через дальнюю комнату, Джек заметил, как прожорливые черные пятнышки спрыгивают ему на руки, и с трудом поборол желание немедленно бросить тело и смахнуть насекомых.

Оказавшись во дворе, они забросили мертвеца в телегу и даже не стали накрывать его — он так и лежал на холоде, пока Джек запрягал лошадь. Ни к чему отвозить слишком теплый труп. Хотя, возможно, это не имеет значения, потому что доктор Сьюэлл никогда ни о чем не спрашивал.

Не спросил и в этот раз. Уложив тело на стол Сьюэлла, Джек с беспокойством стал смотреть, как анатом снимает парусину. Некоторое время Сьюэлл молчал — он не мог не заметить, насколько свежим было тело. Поднеся к нему лампу, доктор осмотрел кожу, проверил суставы, заглянул в рот. Синяков нет, подумал Джек. И ран тоже.

Он просто нашел нищего пьяницу, упавшего на улице. Так и скажет. И вдруг Джек с тревогой заметил вошь, ползавшую по груди мертвеца. Эти твари недолго остаются на трупах, но, похоже, этого покойника они покидать не спешили. «Заметил ли он? Понял ли?»

Отставив лампу в сторону, доктор Сьюэлл вышел из комнаты. Джеку показалось, что он отсутствовал долго — даже слишком долго. Однако Сьюэлл вернулся, держа в руках мешочек с монетами.

— Тридцать долларов, — объявил он. — Можете привезти таких еще?

Тридцать? Такого навара Джек не ожидал. Улыбнувшись, он принял мешочек.

— Отыщите как можно больше, — попросил Сьюэлл. — У меня есть покупатели.

— Тогда я найду еще.

— Что случилось с вашими руками? — Сьюэлл бросил взгляд на воспалившиеся царапины, которые моряк оставил на коже Джека. Тот быстро отдернул руки, спрятав их в складках пальто. — Утопил кота. Ему это не очень понравилось.

Джек ехал в опустевшей телеге по брусчатке, и мешочек с монетами приятно позвякивал в его кармане. Что могут значить несколько царапин на руке, если удалось получить тридцать долларов? Еще ни один образец не приносил ему столько. Всю дорогу домой в его голове всплывали видения — огромные мешки, набитое сверкающими монетами. Самой большой сложностью была клиентура «Черной балки» — их слишком мало, а если он будет продолжать в том же духе, вообще никого не останется. Черт возьми, во всем виновата Фанни — это она отваживает их своим мерзким характером и скудной выпивкой. Нужно немедленно исправиться. Для начала они станут немного щедрее. Перестанут разбавлять ром водой, предложат какую-нибудь бесплатную еду.

Нет, еда — дурная затея. Так они будут дольше пьянеть. Лучше, чтобы ром тек рекой. Сейчас ему придется уговорить Фанни, а это дело непростое. Но стоит лишь потрясти мешком с деньгами перед носом этой скупердяйки, и она сразу все поймет.

Свернув за угол, Джек оказался в узком переулке, который вел к воротам его конного двора. И внезапно дернул за поводья, остановив лошадь.

Перед ним возникла фигура в черной накидке, ее силуэт выделялся на фоне ледяного блеска брусчатки.

Джек прищурился, пытаясь разглядеть лицо. Оно было скрыто в тени капюшона, и, даже когда фигура приблизилась, Джек заметил лишь светлую полоску зубов.

— Сегодня у вас много работы, господин Берк.

— Не знаю, о чем вы.

— Чем они свежее, тем больше навар.

Джек почувствовал, как кровь застыла в его жилах. «За нами следили, — с ужасом подумал он и замер, сжимая поводья, сердце бешено билось в груди. — Достаточно одного свидетеля — и болтаться мне на виселице».

— Ваша жена дала понять, что вы ищете занятие попроще.

— Фанни? Куда, черт возьми, она решила втянуть его на этот раз?

Джеку показалось, что существо в плаще улыбнулось, и он вздрогнул.

— Чего вы хотите?

— Окажите мне небольшую услугу, господин Берк. Необходимо, чтобы вы кое-кого нашли.

— Кого?

— Одну девушку. Ее зовут Роза Коннелли.

20

Доходный дом в Рыбацком переулке никогда не стихал по ночам.

В заполненной под завязку комнате появилась новая жилица. Это была недавно овдовевшая женщина преклонных лет, которая больше не могла себе позволить обиталище на Летней улице — отдельную комнату с настоящей кроватью. В Рыбацкий переулок попадали люди, чей мир развалился на куски: у одной умер муж, другая осталась без работы, потому что закрылась фабрика, третья стала слишком старой и безобразной, чтобы обслуживать клиентов… Новой жилице не повезло вдвойне — она стала вдовой и заболела, ее организм разрушал влажный кашель. Теперь вместе с умиравшим в углу чахоточным они исполняли кашлевый дуэт, сопровождаемый храпом, ночными сопением и шуршанием. В эту комнату набилось такое количество людей, что, коли приходила нужда опорожнить мочевой пузырь, к ведру добирались на цыпочках, перешагивая через жильцов, если случайно угодишь на вытянутую руку или придавишь ступней чей-нибудь палец — получишь ответ в виде громкого стона или злобного удара в лодыжку. А следующей ночью заснуть не удастся, потому что на этот раз наверняка достанется твоим пальцам.

Роза лежала без сна, прислушиваясь к хрусту соломы под неугомонными телами. Ей ужасно хотелось писать, но она так удобно устроилась под одеялом, что вылезать было лень. Роза попыталась уснуть, надеясь: «А вдруг перехочется?» — но тут Билли, внезапно заскулив, резко выбросил вперед руки и ноги, будто бы, падая, старался за что-то удержаться. Девушка подождала, пока его страшный сон закончится — если разбудить мальчика прямо сейчас, видение навсегда задержится в его памяти.

Откуда-то из темноты донеслись шепот, шуршание одежды, приглушенные стоны и колыхание тел. «Мы ничем не отличаемся от животных на скотном дворе, — подумала Роза, — вынуждены чесаться пускать ветры и совокупляться при всех». Даже новая жилица, войдя сюда с высоко поднятой головой, теперь безвозвратно расставалась с гордостью, ежедневно теряя частичку собственного достоинства, в конце концов она, как и прочие, начала писать в ведро, на виду у всех поднимая юбки и присаживаясь в углу. Может, она воплощает собой ее будущее? Может, и Роза, замерзшая и больная, будет спать на куче грязной соломы? Однако, пока она молода и сильна, ее руки рвутся к работе. Между ней и этой старой, кашляющей во тьме женщиной нет ничего общего.

И тем не менее они похожи — обе спят бок о бок с чужими людьми.

Билли снова заскулил и подвинулся к Розе, обдав ее горячим смрадным дыханием. Стремясь избавиться от зловония, девушка отвернулась и уткнулась в старуху Полли, которая тут же раздраженно пихнула ее ногой. Роза безропотно перевернулась на спину, стараясь не обращать внимания на переполненный мочевой пузырь. Она с тоской подумала о малышке Мегги. Слава Богу, тебе не приходится спать в этой грязной комнате, вдыхать эту вонь. Я выращу тебя здоровенькой, девочка моя, даже если мне придется ослепнуть, вдевая нитки в иголки, даже если мои пальцы отвалятся от того, что я бесконечно шью наряды для дам, которым вовсе не приходится беспокоиться о кормлении младенцев.

Роза вспомнила о законченном вчера платье из белой кисеи со светло-розовой атласной основой. Оно наверняка уже: доставлено юной заказчице — мисс Лидии Расселл, дочери именитого доктора Расселла. Роза изо всех сил старалась закончить его вовремя, потому что, как ей сообщили, мисс Лидия должна была отправиться в нем на прием, организуемый медицинским колледжем в доме декана, доктора Олдоса Гренвилла. Билли видел этот дом и рассказывал о его великолепии. Он слышал, что мясник уже доставил туда свиную вырезку и огромную корзину только что забитых гусей и весь завтрашний день в доме Гренвилла будут жарить и печь. Роза вообразила праздничный стол, заставленный блюдами с нежным мясом, пирожками и сочными устрицами. Она представила себе смех, горящие свечи и докторов в изящных сюртуках. А еще дам в лентах — они будут по очереди садиться к фортепиано и соревноваться в своих умениях, пытаясь поразить собравшиеся молодых людей. А сядет ли к фортепиано Лидия Расселл? И будет ли платье, сшитое Розой, красиво спадать со скамьи? Подчеркнет ли оно достоинства своей хозяйки и привлечет ли взгляд джентльмена, которому она благоволит? И будет ли там Норрис

Маршалл? При мысли о том, что Норрис станет восхищаться юной леди в том платье, над которым трудилась

Роза, девушку охватил внезапный приступ ревности. Она вспомнила, как юноша приходил сюда, в доходный дом, и как его лицо исказилось ужасом при виде населенной вшами соломы и узлов с грязной одеждой. Роза знала, что юноша крайне стеснен в средствах, но ей он казался недосягаемым. Даже фермерского сына, если у него есть медицинский чемоданчик, в один прекрасный день могут принять в гостиных лучших домов Бостона.

В этих гостиных Роза окажется только в одном единственном случае — держа в руках швабру.

Она завидовала даме, которая однажды станет супругой Норриса. Девушка мечтала быть той единственной, кто станет утешать его и кому он будет улыбаться по утрам. Только я никогда ею не буду, подумала Роза. Глядя на меня, он видит лишь швею или кухарку. И ни в коем случае не жену.

Билли снова перевернулся и на этот раз врезался в Розу. Она попыталась оттолкнуть его, но это оказалось не легче, чем оттащить мешок с мукой. Оставив свои попытки, она заняла сидячее положение. Пренебрегать мочевым пузырем было уже невозможно. Ведро стояло в дальнем конце комнаты, и Роза боялась споткнуться в темноте и упасть на спящих людей. Лучше уж спуститься по лестнице, которая находилась гораздо ближе, и пописать на улице.

Роза надела башмаки и плащ, переползла через спящего Билли и пробралась к лестнице. На улице порыв холодного ветра заставил ее вздрогнуть и резко втянуть воздух. Не теряя времени даром, девушка решила тут же справить нужду. Она бросила взгляд в одну сторону Рыбацкого переулка, затем в другую и, никого не увидев, присела прямо на булыжную мостовую. Затем с облегченным вздохом вернулась в доходный дом, но, собравшись снова подняться по лестнице, услышала возглас хозяина:

— Кто там? Кто вошел?

Заглянув в дверной проем, Роза увидела господина Портеуса — тот сидел, положив ноги на табуретку. Он был почти слеп, страдал одышкой и не смог бы содержать заведение без помощи своей неряшливой дочери, даже несмотря на то, что дел у него было немного — собирать ренту, раз в месяц менять солому, а по утрам подавать овсянку, в которой часто попадались мучные черви. В другое время Портеус не обращал никакого внимания на жильцов, а они — на него.

— Это я, — сказала Роза.

— Зайди сюда, девочка.

— Я иду наверх.

В дверях возникла дочь Портеуса:

— Один джентльмен хочет видеть вас, Говорит, вы знакомы. «Ко мне снова пришел Норрис Маршалл», — это было первое, что подумалось Розе. Но, когда она оказалась в комнате и увидела стоявшего у камина посетителя, девушку охватило такое горькое разочарование, что приветствие застыло у нее на губах.

— Здравствуй, Роза, — проговорил Эбен. — Я с большим трудом отыскал тебя.

Она не собиралась обмениваться любезностями с зятем.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросила Роза.

— Пришел, чтобы загладить свою вину.

— Человек, вину перед которым ты должен загладить, уже не может тебя простить.

— Ты имеешь полное право отвергнуть мои извинения. Я стыжусь своего поведения и каждую ночь, лежа без сна, думаю, что мог бы лучше обращаться с твоей сестрой. Я не заслуживал ее.

— Это уж точно, не заслуживал.

Эбен двинулся навстречу Розе с распростертыми объятиями, но его глаза не вызвали доверия девушки — она никогда не верила зятю.

— Я знаю один-единственный способ отплатить Армии, — проговорил он. — Быть хорошим братом тебе и хорошим отцом своей дочери. Заботиться о вас обеих. Давай, Роза, сходи за малышкой, и мы вернемся домой.

Старик Портеус и его дочь с восторгом наблюдали за этой сценой. Почти все свои дни они проводили в этой мрачной гостиной и, возможно, уже несколько недель не видели ничего увлекательнее.

— Тебя ждет твоя кровать, — продолжал Эбен. — И колыбель для младенца.

— Я заплатила за месяц вперед, — возразила Роза.

— Здесь? — Эбен усмехнулся. — Но ведь тебе не может здесь нравиться!

— Ах так, господин Тейт? — вмешался Портеус, когда вдруг понял, что его только что оскорбили.

— Какая у тебя здесь комната, Роза? — поинтересовался Эбен. — Отдельная, с пуховой периной на кровати?

— Я раздаю им свежее сено, сэр, — отозвалась дочь Портеуса. — Каждый месяц.

— О! Свежее сено! Есть за что похвалить это заведение! Женщина с тревогой взглянула на отца. Даже в ее дубовой голове возникла мысль, что замечания Эбена вовсе не были хвалебными.

Вздохнув, Эбен заговорил снова, теперь его голос звучал спокойно. Здраво.

— Роза, пожалуйста, подумай над моим предложением. Если тебе не понравится, ты всегда сможешь вернуться сюда.

Девушка подумала о комнате наверху, где теснились четырнадцать жильцов, где пахло мочой и немытыми телами, а изо ртов соседей воняло гнилыми зубами. Дом, где жил Эбен, был небогатым, но чистым, и ей не пришлось бы спать на сене.

А еще — он ее родственник. Единственный, кто у нее остался.

— Поднимись же за ней. Пойдем.

— Ее здесь нет. Эбен нахмурился:

— Где же она?

— Она живет у кормилицы. А вот моя котомка наверху. — Роза направилась к лестнице.

— Если там нет ничего ценного, оставь ее здесь. Давай не будем терять время.

Подумав о зловонной комнате на втором этаже, Роза вдруг поняла, что не хочет возвращаться туда — ни сейчас, ни потом. Но, не поставив в известность Билли, она не хотела уходить.

Роза посмотрела на Портеуса.

— Пожалуйста, попросите Билли, чтобы завтра он принес мне мою котомку. Я заплачу ему.

— Этому идиотику? Он знает, куда идти? — осведомился Портеус.

— В портняжную мастерскую. Билли знает, где это. Эбен взял ее за руку.

— Час от часу ночь становится все холоднее.

На темной улице начали кружиться снежинки, жгуче холодные хлопья предательски устилали и без того скользкую, обледенелую брусчатку.

— Где живет эта кормилица? — спросил Эбен.

— За несколько улиц отсюда. — Роза указала направление. — Это недалеко.

Эбен двинулся вперед, заставляя девушку слишком быстро шагать по опасно гладкой мостовой, и Розе, которая скользила и спотыкалась в своих башмаках, приходилось цепляться за его руку. Куда так торопиться, удивлялась она, ведь теплая комната никуда от них не денется. И почему после такой пылкой мольбы о прощении Эбен вдруг погрузился в молчание? Он называл Мегги малышкой, вспомнила Роза. Какой же он отец, если даже имени своей дочери не знает? Чем ближе они подходили к двери Хепзибы, тем сильнее становилась тревога. Роза никогда не доверяла Эбену — с чего вдруг поверила сейчас?

Она не остановилась у дома Хепзибы, а, пройдя мимо, свернула на соседнюю улицу. Продолжая уводить Эбена от Мегги, Роза размышляла о том, почему все-таки зять решил прийти к ней нынче вечером. В том, как он держал ее за руку, не было ни тепла, ни утешения, — то была просто властная хватка.

— Где это место? — спросил он.

— Туда еще нужно идти.

— Ты же сказала, что близко.

— Эбен, уже поздно! Так ли необходимо забирать ее сейчас? Мы весь дом перебудим.

— Она моя дочь и должна быть со мной.

— Как же ты будешь ее кормить?

— Это уже решенный вопрос.

— Что значит «решенный вопрос»? Эбен сильно тряхнул девушку.

— Отведи меня к ней — и все!

Роза и не собиралась это делать. Во всяком случае сейчас, пока не узнает, что ему на самом деле нужно. Она продолжала уводить Эбена прочь, оставляя Мегги далеко позади.

Внезапно Эбен остановил Розу, дернув за руку.

— Зачем ты играешь со мной в эти игры? Мы дважды проходили мимо одной и той же улицы!

— Уже темно, и я заплутала в переулках. Если бы можно было подождать до утра…

— Не лги мне!

Роза вырвала у Эбена руку.

— Несколько недель назад дочь тебя абсолютно не заботила. А сейчас тебе вдруг не терпится до нее добраться.

Ну так знай — я не отдам ее, тем более тебе. И ты не сможешь меня заставить.

— Возможно, я и не смогу, — проговорил он. — Но, может статься, кое-кому удастся тебя убедить.

— Кому?

Вместо ответа Эбен схватил девушку за руку и потащил по улице. Он направлялся в сторону порта, Роза, спотыкаясь, семенила за ним.

— Хватит упираться! Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Куда мы идем?

— К человеку, который способен изменить твою жизнь. Если ты будешь с ним любезна.

Эбен подвел ее: к какому-то незнакомому зданию и постучал в дверь.

Она открылась, и на пороге возник джентльмен средних лет в пенсне с золотой оправой, он смотрел на посетителей поверх колыхающегося пламени лампы.

— Господин Тейт, я уж подумывал махнуть на все рукой и уйти, — сообщил он.

Эбен подтолкнул Розу вперед, и девушка оказалась за порогом. Она слышала, как за спиной задвинули засов.

— А где ребенок? — осведомился джентльмен.

— Она не хочет говорить мне. Я решил, что вы сможете убедить ее.

— Значит, это и есть Роза Коннелли, — проговорил человек, и от него повеяло Лондоном.

Англичанин. Он поставил лампу и оглядел девушку так внимательно, что ей стало не по себе, впрочем, в самом джентльмене ничего особенно путающего не было. Ростом он был ниже Эбена, густые бакенбарды почти полностью поседели. Отлично сидевшей сюртук был сшит из превосходной ткани и по последней моде. Внешность джентльмена не вызывала опасений, однако взгляд казался хладнокровным, грозным и пронзительным.

— Столько суеты из-за обыкновенной девушки.

— Она умнее, чем кажется, — предупредил Эбен.

— Будем надеяться. — Мужчина двинулся вперед по коридору. — Пойдемте со мной, господин Тейт. Посмотрим, что она нам скажет.

Эбен схватил Розу за руку, он вцепился в нее так сильно, что никаких сомнений не оставалось — ей придется пойти туда, куда он ее поведет. Последовав за мужчиной, они оказались в комнате, уставленной грубо вытесанной мебелью, пол был испещрен странными круглыми выемками. На полках стояли потрепанные гроссбухи с пожелтевшими от времени страницами. В очаге виднелась лишь остывшая зола. Мужчина казался чужим в этой комнате: его великолепный сюртук и ореол благополучия гораздо лучше смотрелись бы в одном из роскошных домов на Маячном холме.

Эбен силой усадил Розу на стул. По его мрачному взгляду она поняла, что зять хочет сказать: «Ты будешь сидеть здесь. Не вздумай дергаться».

Джентльмен поставил лампу на стол, взметнув облачко пыли.

— Вы скрывались, мисс Коннелли, — начал он. — Почему?

— С чего вы решили, что я скрывалась?

— Тогда зачем же вы назвали себя Розой Моррисон? Насколько я понимаю, именно так вы отрекомендовались господину Смайбарту, когда он нанял вас швеей?

Роза взглянула на Эбена.

— Мне больше не хотелось встречаться с зятем.

— Именно поэтому вы сменили имя? И вот это здесь ни причем? — Засунув руку в карман, англичанин вытащил оттуда какой-то предмет, сверкнувший при свете лампы. Ожерелье Арнии. — Полагаю, именно это вы заложили несколько недель назад. Вещь, вам не принадлежавшую.

Роза молча смотрела на джентльмена.

— Значит, вы все-таки украли его.

Это обвинение девушка не могла оставить без ответа.

— Арния подарила его мне!

— И вы так легкомысленно от него отделались?

— Она заслуживала приличных похорон. Иначе я не смогла бы оплатить их.

Англичанин взглянул на Эбена.

— Вы не говорили мне об этом. У нее была серьезная причина заложить его.

— Но ей оно все равно не принадлежало, — возразил Эбен.

— Судя по всему, господин Тейт, вашим оно тоже не было. — Мужчина посмотрел на Розу. — А сестра не рассказывала вам, откуда у нее это ожерелье?

— Я думала, его подарил Эбен. Но он слишком скуп. Англичанин не обратил внимания на сердитый взгляд

Эбена и продолжал смотреть на Розу.

— Так значит, она никогда не рассказывала, откуда у нее ожерелье? — переспросил он.

— Какая вам разница? — парировала Роза.

— Мисс Коннелли, это очень дорогое украшение. Только состоятельный человек может позволить себе такое.

— Теперь вы скажете, что Арния украла его. Вы ведь из Ночной стражи, верно?

— Нет.

— А кто же вы?

Эбен с размаху ударил ее по плечу.

— Проявляй уважение!

— К человеку, который даже не представился?

Эбен поднял руку, собираясь очередным ударом наказать ее за дерзость, но тут вмешался англичанин:

— Господин Тейт, ни к чему применять силу!

— Но вы же видите, что это за девчонка! И мне приходилось все это терпеть!

Англичанин двинулся к Розе, сверля глазами ее лицо.

— Я не имею отношения к местным властям, если это, конечно, послужит вам утешением.

— Тогда почему вы задаете такие вопросы?

— Я работаю на человека, который пожелал остаться неизвестным. Мне поручено собрать кое-какие сведения. И боюсь, эти сведения можете предоставить только вы.

Роза удивленно усмехнулась.

— Я швея, сэр. Если вы спросите меня о пуговицах и лекалах, я смогу дать ответ. Что касается всего прочего — вряд ли сумею помочь.

— Однако помочь мне можете именно вы. И только вы.

— Англичанин подошел так близко, что Роза ощутила запах табака, идущий у него изо рта. — Где ребенок вашей сестры? Где младенец?

— Он не заслуживает ее. — Роза бросила взгляд на Эбена. — Какой отец способен отказаться от собственной дочери?

— Скажите мне только, где она.

— Она в безопасности и не голодает. Это все, что ему нужно знать. Вместо того чтобы платить кругленькую сумму дорогому адвокату, он мог бы купить своей малышке молока и теплую колыбельку.

— Так вот что вы думаете. Вы полагаете, что меня нанял господин Тейт.

— А разве нет?

Англичанин удивленно хмыкнул.

— Боже мой, нет! — воскликнул он, но тут увидел, что Эбен покраснел от злости. — Мисс Коннелли, я работаю на другого человека. И он очень хочет знать, где ребенок. — Мужчина придвинулся еще ближе, и Роза отстранилась, вжавшись в спинку стула. — Где младенец?

Роза молчала, внезапно вспомнив о том дне на кладбище Святого Августина, когда у ее ног зияла могила Арнии. Тогда перед ней, точно призрак, возникла бледная и напряженная Мэри Робинсон, чей взгляд без конца ощупывал кладбище. «Какие-то люди расспрашивают о ребенке… — снова услышала Роза слова Мэри. — Берегите девочку. Спрячьте ее где-нибудь».

— Мисс Коннелли!

Взгляд джентльмена, казалось, проникал все глубже, и Роза чувствовала, что ее сердце стучит уже где-то в горле. Она по-прежнему молчала.

К счастью, человек выпрямился и побрел в дальний конец комнаты, мимоходом он провел пальцем по книжной полке, взглянул на собранную пыль.

— Господин Тейт говорит, что вы умная девушка. Это правда?

— Откуда мне знать, сэр.

— Думаю, вы излишне скромны. — Обернувшись, англичанин посмотрел на Розу. — Как жаль, что такая девушка, как вы, практически доведена до предела. Ваши башмаки выглядят так, будто вот-вот развалятся. А этот плащ… — когда его последний раз стирали? Конечно же, вы заслуживаете большего.

— Как и многие другие.

— Ах, но ведь этот случай представился именно вам.

— Случай?

— Тысяча долларов. Если вы принесете мне ребенка. Роза была потрясена. За эти деньги она бы могла снять комнату с горячим ужином в хорошем доходном доме. Купить новую одежду и теплое пальто вместо этого плаща с потрепанным подолом. Столько соблазнительных излишеств, о которых можно только мечтать! «И все, что нужно сделать, — подумала она, — это отдать им Мегги».

— Ничем не могу помочь, — проговорила Роза.

Эбен обрушил свой удар так быстро, что англичанин не успел предотвратить его. Голова Розы резко дернулась в сторону, щека начала пульсировать, девушка, съежившись, вжалась в стул.

— Господин Тейт! В этом не было никакой необходимости.

- Вы же видите, какая она!

— Пряником можно добиться больших результатов, чем кнутом.

— Но ведь она только что отказалась от пряника. Вскинув голову, Роза с неприкрытой ненавистью посмотрела на Эбена. Какая разница, сколько ей предложат — тысячу или десять тысяч долларов, — она никогда не отдаст свою плоть и кровь.

Англичанин остановился напротив Розы и вгляделся в ее лицо, на котором уже наверняка начал выступать синяк. Она не боялась, что джентльмен станет бить ее — этот человек, как ей казалось, больше привык убеждать словами и деньгами, оставляя вершить насилие другим.

— Давайте попробуем еще раз, — предложил он Розе.

— А иначе вы снова прикажете ударить меня?

— Я прошу у вас прощения. — Он взглянул на Эбена.

— Выйдите из комнаты.

— Но я ведь знаю ее лучше, чем кто-либо другой! Я могу сказать, когда она…

— Покиньте комнату!

Эбен наградил Розу ядовитым взглядом и, хлопнув дверью, вышел.

Джентльмен взял стул и придвинул его поближе к Розе.

— Итак, мисс Коннелли, — начал он, садясь напротив девушки, — мы ведь все равно найдем девочку, это дело времени. Так что избавьте нас от лишних трудностей, и вы будете вознаграждены.

— Почему она так важна для вас?

— Не для меня. Для моего клиента.

— А кто ваш клиент?

— Человек, который озабочен благополучием ребенка. Который хочет, чтобы девочка была жива и здорова.

— Вы хотите сказать, что Мегги угрожает опасность?

— Мы беспокоимся о том, что опасность угрожает вам. А если с вами что-нибудь случится, мы уже никогда не найдем ребенка.

— Теперь вы хотите меня запутать? — Роза выдавила смешок, стараясь, чтобы он прозвучал как можно безразличнее, хотя это и не соответствовало ее состоянию. — Махнули рукой на пряник и снова взялись за палку?

— Вы неверно толкуете мои намерения. — Англичанин склонился вперед, его лицо приобрело чрезвычайно серьезное выражение. — Агнес Пул и Мэри Робинсон погибли. Вы знаете об этом?

Роза нервно сглотнула. — Да.

— В ту ночь, когда умерла Агнес Пул, вы были свидетельницей. Вы видели убийцу. И ему, конечно же, известно об этом.

— Но ведь все знают, кто убийца, — возразила Роза. — Я вчера слышала об этом на улице. Доктор Берри бежал из города.

— Да, так написали в газетах: доктор Натаниэл Берри жил в Вестэнде, он знал двух убитых женщин и пытался убить третью — проститутку, заявившую впоследствии, что она спаслась от него бегством. Теперь доктор Берри пропал, значит, он, конечно же, и есть Потрошитель.

— А разве нет?

— Вы верите всему, о чем судачат на улицах?

— Но если убийца не он…

— Значит, Вестэндский Потрошитель, возможно, по-прежнему находится в Бостоне и наверняка знает, кто вы.

После того, что случилось с Мэри Робинсон, я бы на вашем месте глядел в оба. Нам удалось отыскать вас, значит, это может сделать кто угодно. Именно поэтому я озабочен благополучием вашей племянницы. Вы единственная, кто знает о местонахождении малышки. Если с вами что-нибудь случится… — Англичанин запнулся. — Тысяча долларов, мисс Коннелли. С этими деньгами вы сможете уехать из Бостона и найти новое удобное жилище.

Отдайте нам ребенка и получите деньги.

Роза ничего не ответила. В голове по-прежнему звучали последние слова Мэри Робинсон: «Берегите девочку.

Спрячьте ее где-нибудь».

Видимо, устав от ее молчания, джентльмен наконец поднялся.

— Если передумаете, вы всегда сможете найти меня здесь.

Он вложил в ее ладонь визитную карточку, и Роза прочитала напечатанное на ней имя:

ГОСПОДИН ГАРЕТ УИЛСОН.

ПАРКОВАЯ УЛИЦА, 5, БОСТОН

— Будет хорошо, если вы подумаете над моим предложением, — заметил англичанин. — И поразмыслите о благополучии ребенка. А тем временем будьте, пожалуйста, осторожны, мисс Коннелли. Никогда не угадаешь, какое чудовище может за тобой охотиться.

Он вышел, оставив ее одну в холодной пыльной комнате. Роза по-прежнему не отрывала взгляда от карточки.

— Роза, ты что, безумна?

Услышав голос Эбена, девушка подняла глаза и увидела его в дверях.

— Столько денег ты не увидишь никогда в жизни! Как ты могла отказаться от них?

Внимательно поглядев ему в глаза, Роза вдруг поняла, почему Эбен так тревожится. Почему он в этом участвует.

— Этот человек и тебе обещал деньги, верно? — догадалась она. — Сколько?

— Достаточно, чтобы это того стоило.

— Достаточно, чтобы отдать своего ребенка?

— Ты разве еще не поняла? Она не мой ребенок.

— Арния никогда бы…

— Арния сделала это. Я думал, что она моя, и только поэтому женился. Но со временем мы узнаем правду, Роза.

И я узнал, на какой женщине женился.

Она покачала головой, по-прежнему не желая верить.

— Кем бы ни был отец, — продолжал Эбен, — ему нужен этот ребенок. И он в состоянии заплатить любые деньги. «В состоянии оплатить адвоката, — подумала Роза. — Или купить роскошное ожерелье для любовницы. А может быть, даже молчание. Ведь ни один джентльмен не захочет, чтобы все знали — у него родился ребенок от нищей швеи, которая всего год назад прибыла из Ирландии».

— Возьми деньги, — посоветовал Эбен. Она встала.

— Я буду голодать, но не отдам ее.

Вслед за Розой Эбен вышел из комнаты и направился к входной двери.

— Тебе не из чего выбирать! Как ты собираешься кормиться? А оплачивать крышу над головой?

Роза вышла на улицу, и тогда он крикнул ей вслед:

— Сейчас с тобой обошлись ласково, но в следующий раз тебе вряд ли повезет!

К счастью, Эбен не пошел за ней. На улице стало еще холоднее, и, когда Роза возвращалась в Рыбацкий переулок, ее пробирала дрожь. Кругом не было ни души, а невидимые пальцы ветра крутили и морщили снег у ее ног.

Внезапно остановившись, Роза оглянулась. Что это было — чьи-то шаги? «Не ходи к Мегги, сегодня не стоит, — сказала она себе. — Они могут следить за тобой». Ускорив шаг, Роза снова двинулась в сторону Рыбацкого переулка

— уж очень ей хотелось укрыться от ветра. Какую глупость она совершила, позволив Эбену выманить ее из относительно удобного, пусть даже очень скромного доходного дома: Полоумный Билли, этот бедняга, гораздо лучше Эбена, ее зять не смог бы стать таким верным другом.

Роза двинулась в лабиринты Южного Бостона. Холод прогнал с улицы всех благоразумных людей, и, проходя мимо таверны, Роза услышала голоса мужчин, которые собрались там, чтобы укрыться от непогоды. Сквозь запотевшие окна виднелись их силуэты — тени на фоне каминного огня. Не мешкая, Роза прошагала мимо в надежде, что старик Портеус и его дочь еще не заперли двери на засов. Нынче ночью даже скудная кучка соломы да ее место на полу меж немытых тел казались роскошью, с которой она не собиралась так просто расставаться.

Звуки таверны остались позади, теперь девушка слышала лишь свист ветра в узком проулке и собственное дыхание. Рыбацкий переулок скрывался за следующим поворотом, и, словно лошадь, увидавшая стойло и сообразившая, что укрытие совсем рядом, Роза ускорила шаг, чуть было не поскользнувшись на брусчатке. Она оперлась о стену и удержала равновесие, но, выпрямляясь, снова услышала этот звук.

Какой-то мужчина хрипло откашлялся.

Роза медленно приблизилась к ушу здания и выглянула в Рыбацкий переулок. Сначала она увидела только тени и отблеск свечи, пробивавшийся из окна. Затем из дверного проема вынырнул мужской силуэт. Потирая плечи, чтобы не замерзнуть, он прошелся по переулку. Снова откашлялся, сплюнул на мостовую, а затем, вернувшись к двери, опять исчез во тьме.

Девушка тихонько попятилась. Возможно, этот человек слишком много выпил, решила она. Возможно, он скоро отправится домой. «А может быть, он ждет меня?» — подумала Роза.

Шли минуты, ветер колыхал ее юбку, а она все ждала, и сердце глухо билось у нее в груди. Человек снова откашлялся и сплюнул, затем Роза услышала стук в дверь и голос Портеуса:

— Я же сказал вам: сегодня она вряд ли вернется.

— Но когда вернется, сообщите мне. Незамедлительно.

— Я же сказал, что сообщу.

— И тогда получите вознаграждение. Только тогда.

— Надеюсь, — ответил Портеус, с грохотом закрывая дверь. Тут же нырнув в проем между двумя зданиями, Роза из темноты проследила за тем, как человек, выйдя из Рыбацкого переулка, проследовал мимо нее. Она не разобрала его лица, зато увидела массивный силуэт и услышала, как тяжело он дышит на холоде. Девушка подождала, пока мужчина скроется вдалеке, и только тогда выбралась из своего укрытия. «Мне теперь некуда идти, — в отчаянии подумала она. — Я лишилась даже жалкой кучки соломы».

Дрожа, Роза стояла на дороге и безысходно всматривалась в темноту, только что поглотившую неизвестного мужчину. Потом она развернулась и двинулась в противоположном направлении.

21

НАШИ ДНИ

Джулия двигалась по уже знакомому маршруту — сначала 110 шоссе в северном направлении, затем на пароме, даже развилку у Айлсборо привычно скрывал густой туман. Однако на этот раз она подготовилась к влажности — надела свитер и джинсы и прихватила маленький чемоданчик на колесиках, сейчас она везла его по проселочной дороге к Каменному бугру. Когда в дымке перед ней возник обветшалый дом, Джулия почему-то почувствовала себя желанной гостьей — странное ощущение, особенно если вспомнить предыдущий визит к раздражительному Генри. Но все-таки между ними проскакивали искорки тепла. Например, когда она, уже опьянев от вина, взглянула в его нахмуренное, морщинистое лицо и подумала: «При всех его странностях Генри обладает необычайным прямодушием — он до того честен, что можно, не задумываясь, верить каждому его слову».

Втащив свой чемоданчик по ступенькам крыльца, Джулия постучала. На этот она решила проявить терпение и ждать, пока Генри не появится. Прошло несколько минут, никто не открывал, и Джулия, толкнув дверь, обнаружила, что она не заперта. Заглянув в дом, Джулия крикнула:

— Генри!

Затем завезла чемоданчик в прихожую и снова крикнула, задрав голову:

— Генри, я приехала! Никто не ответил.

Джулия вошла в библиотеку — ее окна впускали мрачный свет очередного туманного дня. Она увидела разбросанные по столу бумаги и сразу подумала: «Генри, на этот раз вы устроили настоящий бардак». И тут заметила лежавшую на иолу трость и две худые ноги, торчавшие из-за груды коробок.

— Генри!

Он лежал на боку, его брюки были залиты мочой. Джулия в панике перевернула старика на спину и наклонилась, пытаясь уловить дыхание.

Генри открыл глаза. И прошептал:

— Я знал, что вы приедете.

— Думаю, у него случился приступ аритмии, — сообщил доктор Джарвис. — Я не обнаружил никаких следов инсульта или инфаркта, к тому же сейчас его ЭКГ выглядит вполне нормально.

— Сейчас? — не поняла Джулия.

— В этом и состоит загадка аритмии. Она может внезапно возникнуть и так же внезапно исчезнуть. Поэтому я хочу оставить его в палате с кардиомонитором на ближайшие двадцать четыре часа, чтобы понаблюдать за сердцем. — Бросив взгляд на занавеску, за которой стояла койка Генри, Джарвис понизил голос: — Но уговорить его остаться здесь на сутки — задача не из легких. Здесь, госпожа Хэмилл, придется подключиться вам.

— Мне? Я ведь всего-навсего гостья. Вам стоит поговорить с его родственниками.

— Я известил их. Его внучатый племянник уже едет сюда из Массачусетса, но вряд ли доберется раньше полуночи. Может, до этого времени вам удастся уговорить Генри не вставать с постели.

— А куда он может деться? Ведь паром уже не ходит.

— Ха! Думаете, это его остановит? Генри запросто позвонит какому-нибудь приятелю, и тот отвезет его домой на своей лодке.

— Судя по всему, вы неплохо его знаете.

— Генри Пейджа знает весь больничный персонал. Я единственный врач, которого ему пока не удалось уволить.

— Вздохнув, Джарвис захлопнул карту. — Но, возможно, я вот-вот лишусь этого почетного звания.

Провожая взглядом уходящего доктора Джарвиса, Джулия подумала: «Ну я и влипла!» И влипла она в тот самый момент, когда обнаружила Генри лежащим на полу библиотеки. Именно Джулия вызывала «скорую», именно она сопровождала ее с острова на материк. Последние четыре часа она сидела в медицинском центре «Залив Пенобскот» и ждала, когда врачи и медсестры закончат осмотр. Было уже девять вечера, Джулия умирала с голоду, да и переночевать ей было негде — разве что на кушетке в приемной.

— Доктор Джарвис сказал вам, что это не инфаркт, — послышался из-за занавески жалобный голос Генри. — Тогда почему я до сих пор здесь?

— Господин Пейдж, не смейте отсоединять монитор.

— Где она? Где моя юная леди?

— Она наверняка уже уехала.

Набрав в легкие воздуха, Джулия подошла к кровати.

— Я еще здесь, Генри, — сообщила она, заходя за занавеску.

— Джулия, отвезите меня домой.

— Вы же знаете, я не могу.

— Почему? Что вам мешает?

— Во-первых, паром. После пяти он уже не ходит.

— Позвоните моему приятелю Барту из Линкольнвилла. У него есть яхта с радаром. Он перевезет нас даже в тумане.

— Нет, не буду. Не хочу.

— Не хотите?

— Да. И вы не сможете меня заставить. Некоторое время Генри просто смотрел на нее.

— Надо же, — пропыхтел он, — какие мы!

— Ваш внучатый племянник уже едет. И появится здесь чуть позже.

— Может быть, он-то и сделает, как я хочу.

— Если вы ему небезразличны, он откажет.

— А вы почему мне отказываете? Джулия в упор посмотрела на старика.

— Потому что я не смогу разбирать коробки на пару с покойником, — проговорила она и повернулась, чтобы выйти из палаты.

— Джулия! Она вздохнула.

— Да, Генри.

— Мой внучатый племянник вам понравится.

Джулия услышала голоса врача и медсестры, доносившиеся из-за занавески, выпрямилась и протерла заспанные глаза. Она задремала в кресле возле кровати Генри, и роман в мягкой обложке, который она читала, свалился на пол. Джулия подняла книгу и взглянула на Генри. Тот наконец-то спокойно спал.

— Это самая последняя ЭКГ? — спросил мужской голос.

— Да. Доктор Джарвис сказал, что все они были нормалыше.

— Монитор не показывает аритмии?

— Пока нет.

Зашуршала какая-то бумага.

— Анализ крови у него хороший. Опа! Беру свои слова назад. Немного повысился уровень печеночных ферментов. Видимо, Генри снова увлекся вином из своего погреба.

— Вам нужно что-нибудь еще, доктор Пейдж?

— Кроме двойной порции виски?

Сестра рассмеялась.

— А вот я, к счастью, наконец сдаю дежурство. Удачи! С ним она вам понадобится.

Занавеска раздвинулась, и возле кровати возник доктор Пейдж. Джулия поднялась, чтобы поприветствовать его, ее взгляд замер на удивительно знакомом лице.

— Том, — пробормотала она.

— Здравствуйте, Джулия. Я знаю, вам пришлось нелегко. Прошу у вас прощения от имени всего семейства.

— Но вы… — Она запнулась. — Вы его внучатый племянник?

— Ага. Разве он не рассказывал, что я живу по соседству с вами?

— Нет. Никогда даже не упоминал об этом.

Том удивленно взглянул на Генри, который по-прежнему крепко спал.

— Что ж, странно. Я говорил ему, что мы познакомились. И поэтому он позвонил вам.

Джулия сделала жест рукой, давая понять, что стоит отойти от кровати. Они вышли из-за занавески и направились к посту медсестры.

— Генри позвонил мне по поводу бумаг Хильды. Он подумал, что меня заинтересует история дома.

— Верно. Я говорил ему, что вы хотите побольше узнать о костях, найденных у вас в саду. Генри у нас вроде семейного историка, и я подумал, что он, вероятно, поможет вам. — Том бросил взгляд в сторону постели Генри. -

Ну, ему все-таки восемьдесят девять лет. Он и подзабыть что-нибудь может.

— Ум у него необычайно острый.

— Ум или язык? Джулия рассмеялась.

— И то, и другое. Поэтому я испытала потрясение, увидев его на полу. Он казался мне прочным, как скала.

— Я рад, что вы были с ним. Спасибо вам за все. — Том коснулся ее плеча, и Джулия вспыхнула, ощутив тепло его ладони. — С ним очень непросто. Видимо, поэтому он так и не женился. — Том опустил взгляд на больничную карту. -

Зато на бумаге он кажется хорошим пациентом.

— Да, я забыла. Генри говорил, что его внучатый племянник — врач.

— Да, но его я не лечу. Специализируюсь на инфекционных заболеваниях. Доктор Джарвис сказал, что, возможно, наше старое сердечко барахлит.

— Он рвется домой. И просил меня позвонить какому-то типу по имени Барт, чтобы тот переправил нас на яхте.

— Не может быть! — Том поднял глаза. — Барт еще жив?

— Что мы будем с ним делать?

— Мы? — Том закрыл карту. — И как только Генри удалось втянуть вас во все это?

Джулия вздохнула.

— В некотором роде я чувствую свою вину. Это из-за меня он стал копаться во всех своих коробках и так переволновался. Возможно, это для него чересчур, вот он и сломался.

— Невозможно заставить Генри делать то, что он не хочет. Когда мы говорили на прошлой неделе, мне показалось, что он счастлив, чего давно уже не случалось. Обычно он капризный и унылый. А теперь только капризный.

— Я все слышу, — раздался из-за занавески голос Генри. Скорчив физиономию, Том положил карту на стол. Он подошел к постели Генри и отдернул занавеску.

— Ты проснулся.

— Что-то долго ты добирался. А теперь поехали домой.

— Ой! Куда торопиться-то?

— У нас с Джулией полно работы. Осталось еще как минимум двадцать коробок. Где она?

Джулия подошла к занавеске и остановилась рядом с Томом.

— Сейчас уже поздно ехать домой. Почему бы вам не поспать еще?

— Только если вы пообещаете, что завтра же отвезете меня домой. Джулия поглядела на Тома.

— Что скажете?

— Это решит доктор Джарвис, — проговорил он. — Если утром он разрешит, я помогу вам отвезти его домой.

Побуду у него несколько дней и удостоверюсь, что все нормально.

— О, прекрасно! — явно обрадовался Генри. — Ты погостишь у меня!

Том наградил деда удивленной улыбкой.

— Что ж, Генри, это приятно, когда тебе рады.

— Ты-то и принесешь коробки из погреба.

День уже клонился к вечеру, когда они привезли Генри домой на пароме. Доктор Джарвис велел ему сразу же лечь в постель, но Генри, конечно, ничего подобного не сделал. Вместо этого он расположился у лестницы, ведущей в погреб, и начал командовать Томом, который выносил оттуда коробки. Так что, когда для Генри наконец пришло время отправляться в спальню, обессиленным чувствовал себя вовсе не он, а его внучатый племянник.

Том со вздохом опустился в кресло, стоявшее возле камина, и проговорил:

— Ему уже восемьдесят девять, но он по-прежнему умудряется гонять меня туда-сюда. А если я вздумаю им пренебречь, он возьмет свою смертоносную трость.

Джулия перестала перебирать бумаги в коробке и подняла глаза:

— Он всегда был таким?

— Сколько я его помню. Поэтому он и живет один. Никто из родственников не хочет с ним связываться.

— Тогда что же вы здесь делаете?

— Просто он меня все время зовет. У него никогда не было детей. По умолчанию их заменяю я. — Том с надеждой посмотрел на Джулию. — Вам не нужен подержанный дедушка?

— Нет, не нужен, даже если к нему прилагаются четыреста бутылок марочного вина.

— О! Значит, он уже познакомил вас с содержимым своего погреба.

— На прошлой неделе мы нанесли ему небольшой урон. Но мне бы хотелось, чтобы в следующий раз мужчина, который вздумает меня напоить, был не старше семидесяти.

Джулия сосредоточила внимание на документах, которые они чуть раньше вынули из коробки номер пятнадцать. Здесь была пачка старых газет, датированных концом девятнадцатого века и не относящихся к истории Норриса Маршалла. Если синдром барахольщика был генетическим, то Хильда Чамблетт унаследовала его от своей прапрабабушки Маргарет Пейдж, которая, судя по всему, тоже ничего не выбрасывала. Тут были собраны старинные выпуски «Бостон пост» и «Ивнинг транскрипт» и вырезки с кулинарными рецептами, такие хрупкие, что грозили рассыпаться от любого прикосновения. А еще там лежали письма — десятки писем, адресованных Маргарет. Джулия не могла оторваться и читала все подряд, с любопытством заглядывая в жизнь женщины, которая более ста лет назад жила в ее доме, ходила по тем же полам, поднималась по той же лестнице.

Если судить по письмам, собранным за многие годы, доктор Маргарет Тейт-Пейдж прожила долгую интересную жизнь. Если судить по письмам… И каким письмам! Она получала их от выдающихся врачей со всего мира и от любящих внуков, которые, путешествуя по Европе, описывали свои обеды, одеяния и услышанные тут и там сплетни. Как жаль, что сейчас никто не пишет таких писем, подумала Джулия, с жадностью поглощая историю о любовных похождениях одного из внуков. А что будет известно обо мне через сто лет после моей смерти?

— Что-нибудь интересное? — осведомился Том.

Джулия даже вздрогнула, обнаружив, что он стоит у нее за спиной и смотрит через плечо.

— Вам это должно быть интересно, — заметила она, стараясь сосредоточиться на письме и не обращать внимания на то, что рука Тома опустилась на спинку ее стула. — Это ведь касается вашей семьи.

Обойдя стол, он сел напротив Джулии.

— Вы и впрямь приехали сюда из-за того древнего скелета?

— Думаете, есть другая причина?

— Должно быть, все это отнимает у вас уйму времени. Разборка коробок, чтение писем…

— Вы даже не представляете, на что сейчас похожа моя жизнь, — отозвалась Джулия, не отрывая взгляд от документов. — Я с удовольствием от нее отвлекаюсь.

— Вы имеете в виду развод, верно? — Когда Джулия взглянула на Тома, он пояснил: — Генри рассказал мне об этом.

— Значит, Генри рассказал вам слишком много.

— Я поражен, сколько ему удалось узнать о вас всего за одни выходные.

— Он напоил меня. Я разговорилась.

— Тот человек, с которым я видел вас на прошлой неделе в вашем саду… Это бывший муж?

Джулия кивнула:

— Ричард.

— Ваш разговор был не особенно дружелюбным, если можно так выразиться.

Она резко откинулась на спинку стула.

— Не думаю, что разведенные пары могут общаться по-дружески.

— Наверняка такое возможно.

— Вы это знаете по собственному опыту?

— Я никогда не был женат. Но мне хочется думать, что двое людей, которые когда-то любили друг друга, навсегда сохраняют особую связь. Даже если что-то разладилось.

— Ой, звучит замечательно, правда? Любовь до гроба!

— Вы не верите в нее?

— Возможно, верила семь лет назад, когда выходила замуж. А теперь мне кажется, что Генри все делает правильно. Лучше быть холостяком и коллекционировать вино. Или завести собаку.

— Или высадить сад?

Джулий положила на стол письмо, которое читала, и посмотрела на Тома.

— Да. Высадить сад. Лучше уж наблюдать за тем, что растет, чем за тем, что умирает.

Том откинулся на спинку стула.

— Знаете, когда я на вас смотрю, у меня возникает странное ощущение.

— Какое?

— Мне кажется, мы уже где-то встречались.

— Встречались. В моем саду.

— Нет, еще раньше. Клянусь, я помню, что мы встречались.

Джулия безотрывно следила за тем, как в глазах Тома пляшут отблески каминного огня. «Такой привлекательный мужчина, как вы? — подумала она. — О, я бы запомнила эту встречу».

Том взглянул на стопку документов.

— Что ж, думаю, я должен помочь вам и больше не отвлекать. — Он взял в руки несколько лежавших сверху страниц. — Вы говорили, что ищете упоминания о Розе Коннелли?

— Присоединяйтесь. Она ведь ваша родственница, Том.

— Думаете, это ее кости обнаружили у вас в саду?

— Я знаю только, что ее имя постоянно возникает в письмах от Оливера Венделла Холмса. Для нищей ирландки она произвела на него слишком сильное впечатление.

Устроившись поудобнее, Том принялся читать. А за окном усилился ветер, и волны начали биться о скалы. От попадавшего в трубу воздуха пламя в камине дрожало.

Том подался вперед, и его стул заскрипел.

— Джулия!

— Да?

— Оливер Венделл Холмс подписывал письма инициалами? Джулия взглянула на придвинутый Томом листок.

— Боже мой! — воскликнула она. — Мы должны сказать об этом Генри.

22

1830 год

Казалось, сегодня никому нет дела, что он фермерский сын.

Передав пальто и шляпу горничной, Норрис вдруг с ужасом осознал, что на его жилете не хватает одной пуговицы. Но девушка присела в реверансе и почтительно склонила голову — так же она приветствовала и хорошо одетую семейную пару, вошедшую до него. Не менее теплый прием ожидал его и дальше, когда Норрис шагнул навстречу доктору Гренвиллу.

— Господин Маршалл, мы рады, что вы смогли прийти нынче вечером, — проговорил профессор. — Разрешите представить вам мою сестру, Элизу Лакауэй.

Норрис сразу понял, что перед ним мать Чарлза. У нее были такие же голубые таза и светлая, алебастровая кожа, даже в ее годы выглядевшая безупречно. Но взгляд ее был более открытым, чем у сына.

— Вы тот молодой человек, которым так восхищается мой Чарлз, — догадалась она.

— Даже не представляю, отчего, госпожа Лакауэй, — скромно ответил Норрис.

— Он говорил, что среди них вы самый искусный анатом. Рассказывал, что ваша работа выделяется опрятностью, и больше никто не способен с такой точностью препарировать лицевой нерв.

Эта тема показалась Норрису неподходящей для светского общества, и он вопросительно взглянул на доктора

Гренвилла. Тот лишь улыбнулся.

— Покойный муж Элизы был врачом. И наш отец был врачом. А теперь, к большому несчастью, ей приходится мириться со мной, так что она вполне привыкла к несуразным беседам за ужином.

— По мне, все это довольно увлекательно, — подтвердила Элиза. — В детстве отец часто приглашал нас в анатомическую залу Будь я мужчиной, я бы тоже занялась изучением медицины.

— И отлично в этом преуспела бы, дорогая, — подсаживая сестру по руке, заверил Гренвилл.

— Как и множество других женщин, если бы им представилась возможность.

Доктор Гренвилл смиренно вздохнул.

— Уверен, что этот вопрос ты еще не раз поднимешь нынче вечером.

— А вы не считаете это трагической ошибкой, господин Маршалл? Пренебрегать талантами и способностями половины человечества?

— Элиза, прошу тебя, позволь бедному мальчику выпить хотя бы бокал хереса, прежде чем ты перейдешь к своей любимой теме.

— Доктор Гренвилл, я не прочь обсудить этот вопрос, — возразил Норрис. Взглянув в глаза Элизе, он увидел там живой ум. — Госпожа Лакауэй, я вырос на ферме и многое знаю о скоте. Надеюсь, вы не сочтете мое сравнение унизительным. Но я ни разу в жизни не видел жеребца, который был бы смышленей кобылы, или барана, который смекалкой превосходил бы овцу. А если благополучие потомства под угрозой, именно самка становится поистине грозной. Даже опасной.

Гренвилл рассмеялся.

— Речь истового защитника! Элиза одобрительно кивнула.

— Я запомню ваше сравнение. И даже использую его в следующий раз, когда начнется обсуждение этого вопроса. Господин Маршалл, а где находится ферма, на которой вы росли?

— В Белмонте, мэм.

— Ваша матушка наверняка гордится тем, что вырастила такого прогрессивно мыслящего сына. Я непременно гордилась бы.

Упоминание о матери весьма некстати разбередило былую рану, однако Норрису удалось удержать улыбку.

— Она наверняка гордится.

— Элиза, ты ведь помнишь Софию, верно? — спросил Гренвилл. — Лучшую подругу Абигейл.

— Конечно. Раньше она часто приезжала к нам в Вестон.

— Господин Маршалл ее сын.

Элиза, чей взгляд снова переместился на Норриса, внезапно напряглась и, похоже, что-то распознала в лице юноши.

— Вы мальчик Софии.

— Да, мэм.

— Боже мой, ваша матушка не навещала нас уже много лет, со дня смерти Абигейл. Надеюсь, она здорова?

— Здорова, госпожа Лакауэй, — отозвался юноша, хотя даже ему была очевидна неубедительность собственного ответа.

Гренвилл похлопал его по спине.

— Идите развлекайтесь. Большинство ваших коллег здесь и уже балуются шампанским.

Норрис вошел в бальный зал и замер, ослепленный зрелищем. Мимо, напоминая бабочек, проплывали юные дамы в светлых платьях. Под потолком сверкала массивная люстра, а вокруг искрился хрусталь. У стены располагался длинный стол с богатым выбором блюд. Столько устриц, столько пирожных! Он никогда не бывал в таких роскошных залах с изящно инкрустированными полами и резными колоннами. Стоя здесь в своем изношенном сюртуке и потрескавшихся ботинках, он чувствовал себя так, будто забрел даже не в свою, а в чужую мечту, потому что раньше Норрис вряд ли мог вообразить, что окажется на таком вечере.

— Наконец-то прибыл! Я уже начал сомневаться, что ты появишься. — Венделл держал в руках два бокала с шампанским. Один он передал Норрису. — Ну что, пришлось пережить муки, которых ты так боялся? Тебя унизили, оскорбили или еще как-нибудь задели?

— Я не знал, как меня примут после всего того, что случилось.

— Последний выпуск «Газеты» должен был снять с тебя все подозрения. Ты его читал? Доктора Берри видели в Провиденсе.

И действительно, если верить ползавшим по городу слухам, сбежавший доктор Натаниэл Берри одновременно прятался в десятке мест — от Филадельфии до Саванны.

— Я до сих пор не могу поверить, что это он, — признался Норрис. — Я никогда не замечал в нем этого.

— А разве не так обычно бывает? Редко встречаются убийцы с рогами и клыками. Они выглядят как все.

— В нем я видел лишь превосходного врача.

— Проститутка утверждает иное. Если верить «Газете», девушка настолько травмирована, что они намереваются собирать пожертвования в ее пользу. Даже я на этот раз вынужден согласиться с нелепым господином Праттом.

Наверняка доктор Берри и есть Потрошитель. А если это не он, боюсь, остается только один подозреваемый. -

Венделл посмотрел на Норриса поверх своего бокала. — Ты.

Смутившись под взглядом Венделла, Норрис отвернулся и стал рассматривать зал. Сколько людей сейчас сплетничает о нем? Доктор Берри пропал, однако сомнения насчет Норриса наверняка остались.

— Ба! Что за лицо! — воскликнул Венделл. — Стараешься выглядеть виновным?

— Любопытствую, многие ли считают меня таковым.

— Если бы Гренвилл сомневался, он не стал бы тебя приглашать. Норрис пожал плечами.

— Приглашение относилось ко всем студентам.

— Но ты ведь понимаешь, почему, верно? Посмотри вокруг.

— И на что смотреть?

— На юных леди, которые ищут себе мужей. Не говоря уж об отчаянных мамашах. Ты сразу поймешь, что студентов-медиков на всех не хватает.

Норрис рассмеялся.

— Видимо, ты попал в рай.

— Если это рай, почему большинство девиц выше меня? — Венделл заметил, что Норрис разглядывает не девушек, а стол. — Полагаю, нынче дамы интересуют тебя не в первую очередь.

— Меня интересует вон тот сочный окорок.

— Тогда, может, стоит с ним познакомиться?

Возле блюд с устрицами они встретили Чарлза и Эдварда.

— Появились новые сведения о докторе Берри, — сообщил Эдвард. — Вчера вечером его видели в Лексингтоне.

Теперь Ночная стража ищет его там.

— Три дня назад он был в Филадельфии, — добавил Чарлз. — Два дня назад — в Портленде.

— А теперь в Лексингтоне? — Венделл фыркнул. — Похоже, у него и вправду есть крылья.

— Некоторые именно так его и описывали, — проговорил Эдвард, глядя на Норриса.

— Я никогда не говорил, что он крылат, — возразил Норрис.

— Но та девица говорила. Та тупая ирландка.

Эдвард отдал служанке свою тарелку, полную устричных ракушек, и принялся размышлять, какое из многочисленных яств ему попробовать. На столе были пудинги, изготовленные в форме веера, и свежая отварная треска, приправленная салатом.

— Попробуй медовые коврижки, которые печет наш повар, — посоветовал Чарлз. — Я всегда очень любил их.

— А ты не будешь есть?

Чарлз достал платок и промокнул лоб. Лицо его было таким розовым, будто бы он долго танцевал, однако музыканты еще не начали играть.

— Боюсь, нынче у меня нет аппетита. Давеча тут было ужасно зябко. Матушка велела развести огонь, и, кажется, они перестарались.

— По мне, здесь вполне уютно. — Эдвард отвернулся, улыбаясь проплывавшей мимо стройной брюнетке в розовом платье. — Прошу прощения, джентльмены. Кажется, у меня появился иной аппетит. Венделл, ты ведь знаешь эту девицу, верно? Представишь меня?

Эдвард и Венделл двинулись вслед за брюнеткой, а Норрис, нахмурившись, взглянул на Чарлза:

— Ты не здоров? Похоже, тебя лихорадит.

— По правде сказать, мне не очень хотелось быть здесь сегодня. Но матушка настояла.

— Твоя матушка произвела на меня сильное впечатление. Чарлз вздохнул:

— Она на всех воздействует подобным образом. Надеюсь, тебе не пришлось вытерпеть ее речь на тему «Женщины должны быть врачами».

— Пришлось отчасти.

— Мы постоянно это слушаем, особенно бедный дядюшка. Он говорит, что если отважится принять в колледж женщину, поднимется восстание.

Музыканты принялись настраивать инструменты, и в зале уже начали формироваться пары, иные же гости принялись подыскивать партнеров для танцев.

— Думаю, мне пора удалиться, — проговорил Чарлз, в очередной раз промокая пот со лба. — Я совсем нехорошо себя чувствую.

— А что случилось с твоей рукой? Чарлз бросил взгляд на повязку:

— А! Это порез от того анатомирования. Он немного припух.

— Дядюшка видел его?

— Я покажу ему, если станет хуже.

Чарлз повернулся, собираясь уйти, но путь ему преградили две улыбающиеся молодые дамы. Высокая темноволосая девица в желтовато-зеленом платье заявила:

— Мы весьма недовольны вами, Чарлз. Когда же вы наконец навестите нас снова? Или вы почему-то пренебрегаете нами?

Чарлз остановился, вытаращив глаза.

— Прошу прощения, я не имею ни малейшего…

— О, я вас умоляю! — воскликнула вторая девица, та, что пониже. — Вы обещали приехать в марте, помните? Мы были так расстроены, когда ваш дядюшка явился в Провиденс без вас.

— Мне нужно было готовиться к экзаменам.

— И все же вы могли приехать. Всего лишь на две недели. Мы затеяли прием в вашу честь, а вы его пропустили.

— Обещаю приехать в следующий раз! — заверил их Чарлз. Ему не терпелось удалиться. — Прошу прощения, дамы, у меня небольшой жар.

— Разве вы не будете танцевать?

— Сегодня я крайне неповоротлив. — В отчаянии он поглядел на Норриса. — Но позвольте мне представить вам моего замечательного коллегу, господина Норриса Маршалла из Белмонта. Это сестры Уэлливер из Провиденса.

Они дочери доктора Шервуда Уэлливера, одного из друзей моего дядюшки.

— Одного из ближайших друзей, — добавила высокая девушка. — Мы приехали в Бостон на месяц. Я Гвендолин. А она — Китти.

— Вы тоже будете доктором? — осведомилась Китти, устремив сияющий взгляд на Норриса. — Кажется, нынче все джентльмены, которых нам представляют, либо врачи, либо будущие врачи.

Музыканты начали играть первый танец. Норрис увидел коротышку Венделла, ведущего в танце блондинку куда выше его ростом.

— Вы танцуете, господин Маршалл?

Юноша перевел взгляд на Гвендолин. И вдруг понял, что Чарлзу удалось ускользнуть, он сбежал, оставив Норриса один на один с сестрами Уэлливер.

— Боюсь, не слишком хорошо, — признался он. Девушки невозмутимо улыбнулись.

— Мы превосходные учительницы, — сообщила Китти.

Сестры Уэлливер и вправду оказались прекрасными наставницами: они терпеливо сносили, когда юноша оступался, делал неверное движение или ошибался во время котильона, тогда как другие пары искусно вращались вокруг него. Двигаясь мимо в танце, Венделл предостерегающе шепнул ему на ухо:

— Осторожнее с сестрами, Норри. Они живьем проглотят любого съедобного холостяка!

Однако Норрис был рад оказаться в их обществе. Нынешним вечером он ощущал себя подающим надежды молодым человеком, который пользуется успехом. Он все время танцевал, пил слишком много шампанского и ел слишком много пирожных. И даже раз в жизни позволил себе помечтать о том, что в будущем его ждет множество таких вечеров.

Надев пальто, он вышел из дома в числе последних гостей. На улице падал снег, роскошные пышные хлопья мягкими лепестками ложились на землю. Норрис остановился на Маячной улице, задрал голову и глубоко вздохнул, радуясь свежему воздуху после утомительных танцев. Сегодня доктор Олдос Гренвилл открыто продемонстрировал, что Норрис Маршалл заслуживает его расположения и достоин того, чтобы оказаться в высших кругах.

Рассмеявшись, Норрис поймал языком снежинку. «Лучшее еще впереди», — с восторгом подумал он.

— Господин Маршалл! — прошептал чей-то голос. Вздрогнув, Норрис обернулся и вгляделся в темноту. Сначала он видел только падающий снег. Затем из-за белой завесы выступила фигура, ее лицо обрамлял изношенный капюшон плаща. Ресницы покрывал иней.

— Я боялась не заметить вас, — сказала Роза Коннелли.

— Что вы здесь делаете, мисс Коннелли?

— Я не знаю, к кому еще мне обратиться. Я потеряла работу и не знаю, куда идти. — Она отвернулась, бросив взгляд через плечо, а затем снова обернулась к юноше. — Они разыскивают меня.

— Ночная стража вами больше не интересуется. От них незачем прятаться.

— Я боюсь вовсе не Стражу.

— А кого?

Ее подбородок тревожно дернулся, когда, выпустив немного света, в доме Гренвилла открылась парадная дверь.

— Доктор Гренвилл, спасибо за прекрасный вечер! — поблагодарил очередной уходящий гость.

Поспешно развернувшись, Норрис зашагал прочь — он опасался, что кто-нибудь увидит его беседующим с этой оборванной девицей. Роза двинулась за ним. Только когда они достигли конца Маячной улицы и уже почти спустились к реке, девушка поравнялась с Норрисом.

— Кто-нибудь угрожал вам?

— Они хотят отнять ее у меня.

— Отнять кого?

— Дочь моей сестры.

Норрис взглянул на Розу, но ее лицо скрывал капюшон.

Сквозь пелену падающего снега ему удалось разглядеть лишь гладкую белую щеку.

— Кто хочет отобрать ее?

— Я не знаю, кто они, господин Маршалл, но понимаю, что это дурные люди. Думаю, они виноваты в смерти

Мэри Робинсон. И в смерти мисс Пул. Теперь в живых осталась только я.

— Не стоит беспокоиться. Из самых достоверных источников я знаю, что доктор Берри исчез из Бостона. Очень скоро его отыщут.

— Я не верю, что доктор Берри — убийца. Думаю, он бежал, спасая свою жизнь.

— Бежал от кого? От этих таинственных людей?

— Вы не верите ни единому моему слову. Верно?

— Я не понимаю, о чем вы.

Роза повернулась к Норрису. Под затенявшим лицо катошоном ее глаза мерцали от света, отражаемого снегом.

— В день похорон моей сестры Мэри Робинсон приходила на кладбище, чтобы увидеться со мной. Она спрашивала о малышке. И велела спрятать ее и беречь.

— Она говорила о ребенке вашей сестры?

— Да. — Роза нервно сглотнула. — Больше я Мэри не видела. А потом узнала, что она мертва. И что это вы нашли ее.

— Я никак не могу понять — какова связь между этими убийствами и вашей племянницей?

— Мне кажется, само существование девочки представляет для кого-то угрозу. Живое доказательство чьей-то постыдной тайны. — Обернувшись, Роза оглядела улицу. — Они преследуют нас. Они заставили меня уйти из доходного дома. Я не могу пойти на работу и поэтому не способна платить кормилице. Я боюсь даже подойти к двери ее дома, потому что они могут меня увидеть.

— Они? Эти дурные люди, о которых вы говорите?

— Они хотят отобрать ее. Но я не отдам ее ни за что на свете. — Роза повернулась к юноше, ее глаза светились во тьме. — Господин Маршалл, у них она может погибнуть. «Эта девушка сошла с ума», — решил Норрис. Глядя Розе в глаза, он искал в них признаки безумия. Норрис вспомнил, как приходил к ней в доходный дом и как подумал тогда, что Роза Коннелли стойко переносит любые трудности. С тех пор что-то переменилось, что-то заставило ее потерять благоразумие, и теперь девушка очутилась в бредовом мире, населенном врагами.

— Простите, мисс Коннелли, я не знаю, чем могу помочь, — отступив на несколько шагов, проговорил Норрис.

Юноша развернулся и снова двинулся прочь, по направлению к дому, прокладывая ботинками колеи в тонком слое снега.

— Я пришла к вам, потому что считала вас другим. Хорошим.

— Я всего-навсего студент. Что я могу сделать?

— Вам нет до этого дела, верно?

— Вестэндские убийства раскрыты. Об этом написано в газетах.

— Вас хотят убедить в том, что они раскрыты.

— Это дело Ночной стражи, а не мое.

— Но когда обвиняли вас, вы, конечно же, тревожились.

Норрис продолжал идти, надеясь, что девушке надоест его преследовать. Однако все время, пока он брел на север вдоль реки Чарлз, Роза бежала за ним, словно назойливая собачонка.

— Значит, все чудесно и прекрасно, если вы не имеете к этому отношения, верно? — снова заговорила Роза.

— Не в моей власти заниматься этим делом.

— Но вы ведь сами видели это существо. И обнаружили труп бедняжки Мэри.

Норрис обернулся к Розе.

— Знаете ли вы, как близок я был к тому, чтобы потерять свое положение? Было бы безумием с моей стороны задавать новые вопросы по поводу этих убийств. Достаточно всего нескольких слухов, и я потеряю все, ради чего трудился. После чего мне только и останется, что вернуться на отцовскую ферму!

— Неужели быть фермером так ужасно?

— Да, ужасно! Ведь у меня есть более высокие желания!

— И ничто не должно помешать им, — горько проговорила Роза.

Норрис бросил взгляд в сторону дома доктора Гренвилла, подумал о выпитом шампанском, об элегантно одетых девушках, с которыми танцевал. Когда-то его желания были гораздо скромнее. Он хотел завоевать признательность пациентов. Почувствовать удовлетворение оттого, что вырвал больного ребенка из пасти смертельного недуга. Но сегодня в доме доктора Гренвилла он увидел то, о чем даже и не мечтал, — все эти блага он может когда-нибудь получить, если не совершит ошибку, если не допустит ни одной оплошности.

— Я думала, вам не все равно, — сказала Роза. — А теперь понимаю, что в действительности вас интересуют лишь богатые друзья и их роскошные дома.

Вздохнув, Норрис перевел взгляд на девушку.

— Мне не все равно. Просто я ничего не могу поделать. Я не полицейский. Мне не с чего соваться в это дело.

Рекомендую и вам, мисс Коннелли, отстраниться от него.

Он отвернулся.

— Я не могу отстраниться, — возразила Роза. Ее голос дрогнул. — Я не знаю, куда мне еще пойти…

Норрис сделал несколько шагов и заколебался. Остановился. Роза тихо плакала за его спиной. Обернувшись, он увидел, как девушка, устало прислонившись к воротам, печально свесила голову. Норрис никогда раньше не видел Розу Коннелли такой беззащитной, она совсем не походила на ту девушку, которую он впервые встретил в больничной палате.

— Вам негде переночевать? — спросил юноша и увидел, как она кивнула. Норрис засунул руку в карман: — Если дело в деньгах, вы можете взять все, что у меня есть с собой.

Внезапно выпрямившись, Роза бросила на него сердитый взгляд:

— Я ничего не прошу для себя! Это ради Мегги. Все ради Мегги. — Она гневно утерла лицо. — Я пришла к вам, потому что считала — мы чем-то связаны, вы и я. Мы оба видели это существо. И оба знаем, на что оно способно.

Возможно, вы его не боитесь, а я боюсь. Оно хочет отобрать ребенка и поэтому преследует меня. — Глубоко вздохнув, Роза плотнее укуталась в плащ, словно стремясь защититься от всевидящей ночи. — Я больше не стану докучать вам, — пообещала она, отворачиваясь.

Норрис смотрел, как уходит Роза, как маленькая фигурка постепенно скрывается за пеленой падающего снега.

Я всегда мечтал спасать людям жизнь, подумал он, героически сражаться за нее у постелей бесчисленных больных. Но когда одинокая девица умоляет меня о помощи, я даже и не думаю беспокоиться.

Маленькая фигурка уже почти затерялась в снежных вихрях.

— Мисс Коннелли! — крикнул Норрис. — Моя комната совсем недалеко. Если вам сегодня негде переночевать, она к вашим услугам.

23

«Это было ошибкой», — сверлила голову мысль.

Норрис лежал в постели, размышляя о том, что он будет делать со своей гостьей утром. В приступе беспечного великодушия он взвалил на себя совершенно ненужную ответственность. Всего лишь на время, пообещал он себе, долго это продолжаться не будет. По крайней мере, девица изо всех сил старалась вести себя ненавязчиво. Вслед за ним она тихонько проскользнула вверх по лестнице, и никто из обитателей дома не догадался, что он тайком провел к себе женщину. Словно изнуренный котенок, она свернулась клубком в уголке и тут же уснула. Норрис даже не слышал ее дыхания. О том, что она здесь, можно было догадаться лишь по силуэту, выделявшемуся на полу в другом конце комнаты. Он задумался о сложностях своей собственной жизни, но в сравнении с тем, что каждый день ожидало Розу Коннелли на улице, они показались ему незначительными. «Я ничего не могу с этим поделать, — думал Норрис. — Мир несправедлив, и я не в силах изменить его».

Когда на следующее утро Норрис поднялся, девушка еще спала. Он думал было разбудить ее и выпроводить на улицу но не осмелился. Она спала крепко, как ребенок. При свете дня ее одежда выглядела еще более изношенной: плащ явно неоднократно штопали, а на подоле юбки засохла грязь. На пальце поблескивало колечко с цветными стеклышками вместо камней — дешевый вариант тех разноцветных колец, которые он видел на руках многих дам, даже своей матери. Ее кольцо казалось жалким их подобием — такое жестяное украшение можно подарить разве что ребенку. Норрису показалось странным и трогательным, что Роза без всякого стеснения носит на пальце такую безделушку, словно с гордостью демонстрируя свою бедность. Пусть девушка бедна, зато ее лицо изящно и безупречно, а каштановые волосы медью отливают на солнце. Если бы ее голова покоилась не на тряпье, а на изящной кружевной подушке, Роза смогла бы соперничать красотой с любой дивой Маячного холма. Однако в будущем бедность наверняка сотрет краски с лица Розы Коннелли задолго до того, как румянец спадет со щек какой-нибудь тамошней обитательницы. «Мир несправедлив, и я не в силах изменить его», — снова подумал юноша.

Денег у него было в обрез, однако Норрис оставил рядом с девицей несколько монет — какое-то время ей удастся прокормиться. Когда он вышел из комнаты, Роза еще спала.

* * *

Он ни разу не был на службе преподобного Уильяма Чаннинга, хотя неоднократно слышал о нем. И действительно, невозможно было не знать о Чаннинге, чьи якобы завораживающие проповеди привлекали в унитаристскую церковь на Федеральной улице все больше преданных последователей. Давеча на приеме у доктора Гренвилла сестры Уэлливер вовсю распевали дифирамбы Чаннингу.

— Воскресным утром вы увидите там всех влиятельных людей, — распиналась Китти Уэлливер. — Мы все будем там завтра — господин Кингстон, господин Лакауэй и даже господин Холмс, хотя его вырастили кальвинистом.

Нельзя пропустить это, господин Mapшалл! Его проповеди такие яркие, такие мудрые. Он и в самом деле заставляет людей думать!

Хотя Норрис сомневался, что в голове Китти Уэлливер способна возникнуть хоть одна мудрая мысль, он не мог пренебречь ее советом явиться на проповедь. Накануне вечером Норрис бегло познакомился с кругом людей, в котором надеялся вращаться в будущем, а сегодня утром те же люди будут сидеть в церкви на Федеральной улице.

Переступив порог, он тут же увидел знакомые лица. Венделл и Эдвард сидели на одной из передних скамей,

Норрис начал было пробираться к ним, однако кто-то коснулся его плеча, и в следующую секунду юноша был атакован сестрами Уэлливер.

— О, мы очень надеялись, что вы придете! — воскликнула Китти. — Не хотите ли сесть с нами?

— Да, пожалуйста! — подхватила Гвендолин. — Мы всегда сидим наверху.

Туда Норрис и отправился, вынужденный подчиняться женским прихотям. В результате он оказался на балконе между юбками — Китти слева и Гвендолин справа. Вскоре Норрис понял, почему сестры предпочитали это уединенное место на балконе: здесь они могли сплетничать прямо во время проповеди преподобного Чаннинга — слушать ее они и не собирались.

— Смотри, это же Элизабет Пибоди! Сегодня у нее чтото суровый вид, — заметила Китти. — И какое отвратительное платье. Совсем ей не к лицу.

— Судя по всему, преподобный Чаннинг уже устал от ее общества, — прошептала в ответ Гвендолин.

Китти ткнула локтем руку Норриса.

— Вы ведь слышали об этом, верно? О мисс Пибоди и его преподобии? Они близки. — И лукаво подчеркнула:

— Очень близки.

Норрис с балкона оглядел роковую женщину, виновницу скандала, и увидел скромно одетую особу в некрасивом пенсне, ее лицо выражало сосредоточенное внимание.

— А вон Рейчел. Я не знала, что она вернулась из Саванны, — продолжала Китти.

— Где?

— Сидит рядом с Чарлзом Лакауэйем. Ты ведь не думаешь, что они…

— Даже не представляю. Тебе не кажется, что Чарлз сегодня выглядит как-то странно. У него такой нездоровый вид.

Китти склонилась к перилам.

— Вчера вечером он уверял, будто его лихорадит. Возможно, он все-таки сказал правду.

— А может, он просто с трудом переносит Рейчел, — захихикала Гвендолин.

Норрис попытался сосредоточить внимание на проповеди преподобного Чаннинга, но постоянно болтавшие девицы не давали ему слушать. Накануне вечером веселье придавало им очарование, сегодня же Норриса раздражало их пустословие: кто с кем сидит, какая девица глупая, а какая — ученая. Внезапно он вспомнил об одетой в лохмотья, обессиленной Розе Коннелли, которая, свернувшись клубком, лежала на полу, и подумал, как безжалостно могли бы отозваться о ней эти девицы. Стала бы Роза попусту тратить слова, обсуждая чужое платье или интрижку священника? Нет, у нее были другие, будничные хлопоты: как прокормиться, где спрятаться от бури — почти животные заботы. И тем не менее сестры Уэлливер считали себя более достойными только потому, что у них были красивые наряды и уйма свободного времени — они запросто могли скоротать воскресное утро на балконе в церкви.

Опершись на перила, Норрис понадеялся, что сосредоточенное выражение его лица послужит сигналом для

Китти и Гвендолин и те прекратят болтать, однако девицы продолжали беседовать через его голову.

— Откуда Лидия взяла эту ужасную шляпку?…

— Видишь, как Дикки Лоренс смотрит на нее?…

— Сегодня она сказала мне забавную вещь!..

— А почему все-таки брат Дикки примчался домой из Нью-Йорка?…

— Это все из-за юной леди…

Господи Боже мой, есть ли хоть один скандал, о котором не знают эти девицы? Или тайный взгляд, который они не перехватили?

Что они сказали бы, если б узнали, что Роза Коннелли ночевала в его комнате?

Когда преподобный Чаннинг наконец завершил проповедь, Норрис хотел немедленно ускользнуть от сестер, но они упрямо продолжали сидеть, даже когда паства потянулась к выходу.

— О, еще рано уходить! — воскликнула Китти, удерживая пытавшегося подняться юношу. — Отсюда все гораздо лучше видно.

— Что видно? — раздраженно спросил Норрис.

— Рейчел почти повисла на Чарлзе.

— Она с июня его добивается. Помнишь пикник в Вестоне? В поместье его дядюшки? Чарли пришлось сбежать в сад, чтобы спрятаться от нее.

— Почему они сидят? Обычно Чарли пытается тут же исчезнуть.

— А может, Гвен, он вовсе и не собирается сбегать. Может, она и вправду уже заполучила его. Как думаешь, вдруг он именно поэтому и не приезжал к нам в марте? Потому что она уже запустила в него когти!

— О! Они встают. Смотри, как она обхватила рукой… — Китти запнулась. — Что это с ним, скажите на милость?

Двинувшись по проходу нетвердым шагом, Чарлз споткнулся о край скамьи. Немного покачнулся. Казалось, ноги перестали слушаться его, и он медленно осел на пол.

Сестры Уэлливер, одновременно охнув, вскочили со своих мест. Внизу начался хаос — толпа прихожан обступила упавшего Чарлза Лакауэя.

— Пропустите меня! — крикнул Венделл. Театрально всхлипнув, Китти прикрыла рот рукой:

— Надеюсь, с ним ничего серьезного.

Когда Норрис, быстро спустившись вниз, пробрался через толпу, Венделл и Эдвард уже сидели возле Чарлза.

— Все хорошо, — бормотал Лакауэй. — Правда, все хорошо.

— Ты плохо выглядишь, Чарли, — возразил Венделл. — Мы послали за твоим дядюшкой.

— Не стоило говорить ему об этом.

— Ты белый, как полотно. Лежи спокойно.

— О Господи, — застонал Чарлз, — я ничем не смогу загладить это.

Вдруг Норрис обратил внимание на бинт, которым была обмотана левая рука Чарлза. Выглядывавшие из-под повязки кончики пальцев покраснели и опухли. Опустившись на колени, он потянул за бинт.

Чарлз завопил, пытаясь отдернуть руку.

— Не трогай ее! — взмолился он.

— Чарли, — спокойно отозвался Норрис, — я должен взглянуть. Ты ведь знаешь, что должен.

Юноша медленно снял повязку. Увидев под ней почерневшую плоть, Норрис в ужасе вскочил на ноги.

— Чарли, нужно немедленно отвезти тебя домой! — воскликнул он. — Твой дядюшка наверняка знает, что делать.

— С тех пор как он порезался на анатомическом показе, прошло уже несколько дней, — заметил Венделл. — Он видел, что ему становится хуже. Почему, черт возьми, он никому ничего не сказал? Хотя бы своему дядюшке!

— И тем самым признался бы, насколько он неуклюж и несведущ? — отозвался Эдвард.

— Он никогда в жизни не хотел изучать медицину. Бедняжка Чарли был бы абсолютно счастлив, если бы мог просто жить здесь и сочинять стихи. — Стоя у окна гостиной в доме доктора Гренвилла, Венделл наблюдал, как мимо проезжает экипаж, запряженный четверкой лошадей. Накануне вечером в этом доме звучали смех и музыка, теперь же царила зловещая тишина, если не считать доносившихся сверху шагов и треска огня в камине. — У него нет ни малейшей склонности к медицине, и мы все об этом знаем. Кто бы мог подумать, что его дядюшка не станет с этим мириться.

Наверняка это заметили все, подумал Норрис. Не было другого студента, который так неумело обращался бы с ножом, который был бы так не готов к суровой реальности, сопровождающей будущую профессию.

Анатомическая зала — это всего лишь первое представление о том, с чем придется столкнуться врачу. Самые серьезные испытания еще впереди: тифозное зловоние, крики пациентов на хирургическом столе. Препарировать труп — дело пустячное, мертвые не жалуются. Настоящий ужас — в живой плоти.

Они услышали стук в передней. Госпожа Фербуш, экономка, опрометью помчалась по коридору навстречу новому гостю.

— О, доктор Сьюэлл! Слава Богу, вы прибыли! Госпожа Лакауэй сходит с ума, доктор Гренвилл уже два раза пускал Чарлзу кровь, но лихорадка не прекращается, и он очень хочет услышать ваше мнение.

— Я не уверен, что мои навыки необходимы уже сейчас.

— Возможно, увидев его руку, вы решите иначе.

Норрис мельком увидел, как доктор Сьюэлл, неся свою сумку с инструментами, прошел по коридору мимо двери в гостиную, и услышал его шаги на лестнице, ведущей на второй этаж. Госпожа Фербуш собралась было подняться следом, но тут ее окликнул Венделл.

— Как там Чарлз?

Госпожа Фербуш взглянула на них из дверей гостиной и, ничего не ответив, только грустно покачала головой.

— Похоже, все и в самом деле плохо, — пробормотал Эдвард. Сверху доносились мужские голоса и рыдания госпожи Лакауэй.

Нам нужно уйти, подумал Норрис. Мы вмешиваемся в семейное горе. Однако ни один из его товарищей не собирался уходить, даже несмотря на то, что день клонился к вечеру, а горничная принесла очередной чайник чая, очередное блюдо с пирожными.

Венделл не притронулся к ним. Откинувшись на спинку кресла, он сосредоточенно глядел в огонь.

— У нее была родильная горячка, — произнес он вдруг.

— Что? — спросил Эдвард. Венделл перевел на него взгляд.

— Я имею в виду труп, который Чарлз препарировал в тот день, когда порезался. Это была женщина. Доктор

Сьюэлл сказал, что она умерла от родильной горячки.

— И что же?

— Ты видел его руку. Эдвард кивнул.

— Ужасное рожистое воспаление.

— Это гангрена, Эдди. Теперь он в лихорадке, а его кровь заражена тем, что Чарлз занес в нее, слегка поранившись ножом. Думаешь, эта женщина случайно умерла от молниеносной лихорадки?

Эдвард пожал плечами.

— Многие женщины умирают от нее. В этом месяце больше, чем обычно.

— И большинство из них лечил доктор Крауч, — тихо проговорил Венделл, а затем снова уставился на огонь.

Они услышали, как на лестнице загрохотали тяжелые шаги. В дверях гостиной возник доктор Сьюэлл, его мощная фигура загораживала весь проем. Оглядев трех молодых людей, сидевших в гостиной, он сказал:

— Вы, господин Маршалл! И господин Холмс тоже. Вы оба подниметесь наверх.

— Сэр? — не понял Норрис.

— Мне нужно, чтобы вы удерживали пациента.

— А как же я? — спросил Эдвард.

— Господин Кингстон, вы уверены, что готовы к этому?

— Я… я думаю, да, сэр.

— Тогда идемте с нами. Вы наверняка нам понадобитесь.

Трое молодых людей стали подниматься по лестнице вслед за доктором Сьюэллом, ужас Норриса усиливался с каждым шагом — он догадывался, что сейчас произойдет. Пока Сьюэлл быстро вел их по коридору второго этажа, мимо Норриса мелькали висевшие на стене семейные портреты — целая галерея выдающихся господ и красивых дам.

Они зашли в комнату Чарлза. Солнце уже садилось, в окне пылал прощальный свет зимнего дня. Вокруг кровати горело пять ламп. В центре лежал бледный, как привидение, Чарлз, его левую руку скрывал кусок ткани. В углу сидела напряженная мать — ее руки, лежавшие на коленях, были крепко сцеплены, в глазах светился ужас.

Доктор Гренвилл, устало и покорно склонив голову, стоял возле кровати племянника. На столе посверкивали выложенные в ряд хирургические инструменты — ножи, пила, шелковые нити, турникет. Чарлз захныкал.

— Матушка, прошу вас, — прошептал он. — Не позволяйте им. Элиза в отчаянии взглянула на брата.

— Нет ли другого способа, Олдос? Возможно, завтра ему станет лучше! Если бы мы могли подождать…

— Если бы он показал нам свою руку раньше, — отозвался Гренвилл, — может, я и смог бы остановить этот процесс. Пустив кровь с самого начала, я, возможно, отвратил бы заражение. Но сейчас уже слишком поздно.

— Он сказал, что порез был совсем маленьким. Ничего особенного.

— Я видел мельчайшие раны, которые начинали гнить и превращались в гангрену, — заметил Сыоэлл. — Когда это случается, больше ничего не остается.

— Матушка, прошу вас. — Чарлз перевел встревоженный взгляд на своих коллег. — Венделл, Норрис… не позволяйте им сделать это. Не позволяйте!

Норрис не мог ничего обещать — он знал, что придется сделать. Взглянув на нож и хирургическую пилу, он подумал: «Господи Боже мой, я не хочу при этом присутствовать». Однако не двинулся с места, потому что знал: его помощь необходима.

— Дядюшка, если вы отрежете ее, — проговорил Чарлз, — я никогда не стану хирургом!

— Я хочу, чтобы ты принял еще морфия, — сказал Гренвилл, приподнимая голову племянника. — Давай-ка, выпей.

— Я никогда не стану таким, как вы хотите!

— Выпей это, Чарлз. До дна.

Откинувшись на подушку, Чарлз тихо всхлипнул.

— Я всегда хотел только одного, — простонал он. — Чтобы вы мной гордились.

— Я горжусь тобой, мальчик мой.

— Сколько вы ему дали? — осведомился Сьюэлл.

— Уже четыре дозы. И больше дать не решаюсь.

— Тогда, Олдос, давайте приступим.

— Матушка, — умолял Чарлз.

Поднявшись на ноги, Элиза в отчаянии потянула брата за руку.

— Разве нельзя подождать еще день? Прошу тебя, всего один день!

— Госпожа Лакауэй, — обратился к ней доктор Сьюэлл, — через день может быть слишком поздно.

Он поднял ткань, обнажив невероятно распухшую руку Чарлза. Она раздулась, словно воздушный шар, и приобрела. зеленовато-черный оттенок. Даже со своего места Норрис ощущал запах гниющей плоти.

— Мадам, это уже не просто рожистое воспаление, — сказал Сьюэлл. — Это мокнущая гангрена. Ткань омертвела, и за то недолгое время, пока я был здесь, еще больше припухла, наполнившись ядовитым газом. Краснота уже поползла вверх по руке, к локтю, а это значит, что заражение распространяется. К завтрашнему дню оно наверняка перекинется на плечо. И тогда уже ничто, даже ампутация, не обезвредит его.

Не отводя пораженного взгляда от Чарлза, Элиза прижала руку ко рту.

— Значит, больше ничего нельзя сделать? Нет никакого другого способа?

— Я много раз сталкивался с подобными случаями. У меня были пациенты с раздробленными и простреленными конечностями. И я понял: если появилась мокнущая гангрена, времени осталось немного. Я неоднократно откладывал операции и всегда сожалел об этом. Я понял: лучше ампутировать раньше, чем позже. — Он немного помолчал, потом заговорил чуть тише и мягче: — Потеря руки — еще не потеря души. Будем надеяться, мадам, что сын останется с вами.

— Он мой единственный ребенок, — сквозь слезы прошептала Элиза. — Я не могу его потерять, иначе — клянусь! — я умру.

— Никто из вас не умрет.

— Вы обещаете?

— Мадам, наши судьбы — в руках Божьих. Но я буду очень стараться. — Умолкнув, доктор Сьюэлл взглянул на

Гренвилла. — Возможно, будет лучше, если госпожа Лакауэй выйдет из комнаты.

Гренвилл кинул.

— Иди, Элиза. Пожалуйста.

Она на мгновение задержалась, с тоской глядя на сына, под действием наркотика его веки медленно опускались.

— Олдос, не дай случиться беде, — попросила Элиза брата. — Если мы его потеряем, никто больше не утешит нас в старости. Никто не сможет заменить его.

Сдерживая рыдания, она вышла из комнаты. Сьюэлл обратился к трем студентам-медикам.

— Господин Маршалл, советую вам снять сюртук. Будет кровь. Господин Холмс, задерживайте правую руку.

Господин Кингстон — ноги. Господин Маршалл и доктор Гренвилл возьмут на себя левую руку. Даже четырех порций морфия будет недостаточно, чтобы облегчить боль, и он будет сопротивляться. Для удачной операции необходимо полное обездвиживание пациента. Единственный милосердный способ — действовать быстро и решительно. Вы поняли меня, джентльмены?

Студенты кивнули.

Норрис молча снял сюртук и повесил его на стул. Затем встал слева от Чарлза.

— Насколько это возможно я постараюсь сохранить конечность, — пообещал доктор Сьюэлл, подкладывая под руку Чарлза простыни, чтобы кровь не испачкала пол и матрац. — Но, боюсь, запястье сохранить не удастся — заражение продвинулось слишком далеко. В любом случае, некоторые хирургические светила — например, доктор Ларрей[6] — считают, что предплечье лучше отнимать повыше, там, где оно мягче. Это я и собираюсь сделать. — Повязав фартук, Сьюэлл взглянул на Норриса: — Господин Маршалл, ваша роль будет самой важной. Поскольку вы кажетесь мне наиболее сильным и уравновешенным из всех, я хочу, чтобы вы удерживали предплечье чуть выше того места, которое я надрежу. Задача доктора Гренвилла — удерживать кисть. Когда я приступлю к работе, он будет осуществлять пронацию и супинацию[7] предплечья, чтобы я мог добраться до всех структур. Сначала отрезаем кожу, потом отделяем ее от фасции. После разделения мышц нужно будет установить расширитель, чтобы я мог видеть кости. Все понятно?

Норрис с трудом сглотнул — в горле у него пересохло.

— Да, сэр, — пробормотал он.

— Спасовать будет нельзя. Если это выше ваших сил, говорите сразу.

— Я смогу.

Сьюэлл смерил его долгим, тяжелым взглядом. Затем, удовлетворившись, потянулся за турникетом. В его глазах не промелькнуло ни тени опасения, ни искры сомнения по поводу того, что он собирался сделать. Во всем Бостоне не было хирурга лучше, чем Эраст Сьюэлл, его уверенность чувствовалась во всем, даже в том, как умело он закрепил турникет на плече Чарлза, чуть выше локтя. Сьюэлл наложил подушечку на плечевую артерию и безжалостно закрепил жгут, прекратив приток крови в плечо.

Чарлз очнулся от своего наркотического сна.

— Нет, — застонал он. — Прошу вас.

— Займите свои места, господа.

Схватив левую руку Чарлза, Норрис крепко прижал его локоть к краю матраца.

— Я думал, что ты мой друг. — Чарлз печально посмотрел в лицо Норриса, нависавшее прямо над ним. — Почему ты делаешь это? Почему позволяешь им увечить меня?

— Крепись, Чарли, — подбодрил его Норрис. — Это нужно сделать. Мы пытаемся спасти тебе жизнь.

— Нет. Ты предатель. Ты хочешь убрать меня с дороги! — Чарлз попытался освободиться, и Норрис сжал руку сильнее, впиваясь пальцами в липкую кожу. Чарлз напрягся настолько, что на плече выступили мышцы, а сухожилия натянулись, словно веревки. — Ты хочешь, чтобы я умер! — заорал Чарлз.

— В нем говорит морфий. — Сьюэлл со спокойным видом потянулся за ампутационным ножом. — Это ничего не значит — Он взглянул на Гренвилла. — Олдос!

Доктор Гренвилл ухватился за гангренозную кисть племянника. Чарлз принялся упираться и изворачиваться, но всех победить не мог. Эдвард крепко прижал его лодыжки, Венделл — правое плечо. Ни сопротивление, ни жалобные просьбы — ничто не могло остановить нож.

Когда Сьюэлл сделал первый надрез, Чарлз завопил. Кровь, брызнув на руки Норриса, начала капать на простыни. Сьюэлл работал очень быстро — почувствовав отвращение, Норрис отвел взгляд всего на несколько секунд, и за это время доктор закончил надрезать кожу по всей окружности руки. Когда Норрис заставил себя вновь взглянуть на рану, Сьюэлл уже отделял кожу от фасции, чтобы сформировать кожный лоскут. Он работал с мрачной решимостью, не обращая внимания ни на кровь, брызгавшую ему на фартук, ни на неистовые крики, казавшиеся такими ужасными, что у Норриса шевелились волосы на голове. Рука Чарлза стала скользкой от крови, он сражался, как дикий зверь, и ему почти удалось ослабить хватку Норриса.

— Держите его, черт возьми! — прорычал Сьюэлл. Униженный Норрис ухватился сильнее. Сейчас не время нежничать. Оглушенный криками Чарлза, он безжалостно стиснул его руку, вцепившись в нее так, словно вместо пальцев у него были когти.

Сьюэлл оттложил в сторону ампутационный нож и взял инструмент побольше, чтобы разделить мышцы.

Действуя жестко, словно мясник, он сделал несколько глубоких разрезов и добрался до кости. Стихнув, крики

Чарлза превратились в рыдания:

— Матушка! О Боже, я умираю!

— Господин Маршалл!

Норрис бросил взгляд на расширитель, который Сьюэлл установив на рану.

— Держите!

Правой рукой Норрис продолжал прижимать Чарлза, а левой потянул за расширитель, раскрывая рану. Там, под частичками кровавой ткани, белела кость. Лучевая кость, подумал Норрис, вызвав в памяти анатомические иллюстрации из учебника Вистара, которые он так тщательно разглядывал. Вспомнил он и скелет, который не раз изучал, — он висел на стене анатомической залы. Но скелет был сухим и хрупким, совсем не похожим на эту живую лучевую кость. Доктор Сьюэлл взял в руки пилу. Пока он распиливал лучевую и локтевую кости, Норрис ощущал, как расчленение отдается в удерживаемой им руке, как скрежещет пила, как расщепляется костная ткань. Норрис следил, как Сьюэлл, высвободив лучевую, локтевую и межкостную артерии, перевязал их шелковыми нитями.

— Надеюсь, вы внимательно наблюдали за операцией, — проговорил Сьюэлл, переходя к зашиванию кожного лоскута. — Потому что в один прекрасный день вам придется столкнуться с подобной задачей. И, возможно, ампутация уже не будет такой легкой.

Норрис взглянул на Чарлза — юноша лежал с закрытыми тазами. Его крики уступили место измученным стонам.

— Сэр, это было не так уж легко, — тихо проговорил Норрис.

Сьюэлл рассмеялся.

— Это? Это всего лишь предплечье. Куда хуже иметь дело с плечом или бедром. Простого турникета будет недостаточно. Если упустите подключичную или бедренную артерию, то будете поражены, сколько крови можно потерять за несколько секунд. — Доктор Сьюэлл орудовал иглой, как заправский портной, соединяя ткань человеческой кожи и оставляя лишь одну небольшую дырочку — дренажное отверстие. Закончив наложение шва, он аккуратно перевязал культю и взглянул на Гренвилла: — Олдос, я сделал все, что мог.

Гренвилл с благодарностью кивнул.

— Своего племянника я мог бы доверить только вам.

— Будем надеяться, что ваше доверие оправдается. — Сьюэлл сложил свои инструменты в таз с водой. — Теперь жизнь вашего племянника в руках Божьих.

— Осложнения еще могут возникнуть, — сообщил Сьюэлл.

В камине гостиной горел яркий огонь. Норрис быстро осушил несколько бокалов великолепного кларета доктора Гренвилла, однако никак не мог отделаться от холодного ужаса, оставшегося после всего, что он увидел.

Юноша снова надел сюртук, чтобы прикрыть испачканную рубашку. Взглянув на свои магокеты, торчавшие изпод рукавов верхней одежды, он увидел несколько пятен — то была кровь Чарлза. Похоже, Венделла и Эдварда тоже сковал озноб, потому что они придвинули свои стулья к камину, возле которого уже сидел доктор Гренвилл.

Казалось, только доктор Сьюэлл не чувствовал холода. Его лицо раскраснелось от выпитого кларета, по той же причине спина хирурга немного ссутулилась, а язык развязался. Он сидел лицом к камину, вытянув ноги, его дородное тело едва умещалось на стуле.

— Еще очень многое может пойти не так, — продолжал он, потянувшись за бутылкой и наполнив свой бокал. -

Впереди еще много опасностей. — Доктор Сьюэлл отставил бутылку и взглянул на Гренвилла. — Она знает об этом, верно ведь?

Все поняли, что речь идет об Элизе. Сверху доносился ее голос — она пела колыбельную своему спящему сыну.

Госпожа Лакауэй не выходила из комнаты Чарлза с тех самых пор, как Сьюэлл закончил свою ужасную операцию. Норрис не сомневался, что она просидит рядом с юношей всю оставшуюся ночь.

— Она имеет представление о вероятных исходах, — сказал Гренвилл. — Моя сестра всю свою жизнь прожила среди врачей. И знает, что может случиться.

Сделав глоток, Сьюэлл посмотрел на студентов.

— Я был всего лишь чуть старше вас, джентльмены, когда мне пришлось сделать первую в жизни ампутацию. Вы видели, как это происходит в идеальных условиях — в уютной, хорошо освещенной комнате, с чистой водой и надлежащими инструментами, с хорошо подготовленным пациентом, принявшим щедрую дозу морфия. Но тогда, в

Норт-Пойнте, у меня ничего такого не было.

— В Норт-Пойнте? — удивился Венделл. — Вы сражались в битве при Балтиморе?

— Только не в битве. Я, конечно же, не солдат и не хотел принимать никакого участия в той глупой, жестокой войне. Однако тем летом я гостил в Балтиморе у своих тетушки и дядюшки. К тому времени я уже закончил медицинское учение, но еще не вполне опробовал свое хирургическое мастерство. Когда, прибыв, британский флот начал обстреливать Форт Макгенри, у народного ополчения Мэриленда возникла настоятельная потребность в хирургах. Я с самого начала был против этой войны, однако не мог пренебречь своим долгом перед соотечественниками. — Сделав большой глоток кларета, доктор Сьюэлл вздохнул. — Самая страшная бойня была на открытом поле возле Медвежьей гавани. Четыреста британских солдат высадились на сушу, надеясь добраться до

Форта Макгенри. Однако у Фермы Баудена их поджидали три сотни наших.

Сьюэлл взглянул на огонь так, будто перед его глазами снова возникло то поле, британские солдаты снова наступали, а народное ополчение Мэриленда отстаивало свои позиции.

— Все началось с пушечного огня, открытого обеими сторонами, — продолжал он. — Затем, когда противники приблизились друг к другу, начали стрелять мушкеты. Вы еще молоды и наверняка никогда не видели, как свинцовый шарик может повредить человеческое тело. Он не столько проникает в плоть, сколько дробит ее. -

Сьюэлл снова глотнул вина. — Когда все закончилось, ополчение недосчиталось двух десятков убитыми и почти сотни ранеными. Потери британцев были в два раза больше. В тот день я впервые сделал ампутацию. Сделал неумело и так и не смог простить себе ошибки. Я слишком много всего переделал в тот день. Не помню, сколько было ампутаций. Память стремится к преувеличениям, и я сомневаюсь, что их и вправду было так много. Конечно же, я не смог приблизиться к цифре, которую назвал барон Ларрей, рассказывая о том, сколько операций он сделал солдатам Наполеона после битвы при Бородино. Двести ампутаций за один день — так он писал. — Сьюэлл пожал плечами. — У Норт-Пойнта я сделал их, наверное, с десяток и к концу дня был очень горд собой, потому что большинство моих пациентов остались живы. — Он допил вино и снова потянулся за бутылкой. — Я не понимал тогда, как мало это значит.

— Но ведь вы их спасли, — возразил Эдвард. Сьюэлл фыркнул.

— На день или два. Пока не началась лихорадка. — Доктор внимательно посмотрел на Эдварда. — Вы ведь знаете, что такое пиемия, верно?

— Да, сэр. Заражение крови.

— Буквально — гноекровие. Это самая страшная лихорадка, когда из ран сочатся обильные желтые выделения.

Некоторые хирурги полагают, будто гной — это хороший знак, говорящий о том, что организм излечивается. У меня иное мнение. В действительности это означает, что пора сколачивать гроб. Кроме пиемии, были и другие ужасы.

Гангрена. Рожистое воспаление. Столбняк. — Доктор Сьюэлл оглядел трех студентов, сидевших в гостиной. — Вы когда-нибудь видели столбнячный спазм?

Все трое покачали головами.

— Сначала стискиваются челюсти, а рот сжимается в нелепой улыбке. Потом начинаются судорожные сокращения рук, вытягиваются ноги. Мышцы брюшины становягся твердыми, как доска. Из-за внезапных спазмов тело выгибается с такой силой, что порой даже трескаются кости. И все это время, переживая невероятные муки, больной пребывает в сознании. — Сьюэлл отставил пустой бокал. — Джентльмены, ампутация — это лишь начало трагедии. За ней может последовать продолжение. — Он оглядел студентов. — Вашего друга Чарлза поджидает опасность. Я всего лишь удалил больную конечность. Дальше все будет зависеть от его характера, воли к жизни и провидения.

Элиза закончила петь колыбельную, и теперь со второго этажа доносился только скрип половиц — она мерила шагами комнату Чарлза. Взад-вперед, взад-вперед. Если бы одной материнской любви было достаточно, чтобы спасти ребенка, ни одно лекарство по силе не смогло бы сравниться с тем, что исходило от Элизы, от ее взволнованных шагов и тревожных вздохов. «А моя матушка — она так же преданно сидела возле моей постели, когда я болел?» — подумал Норрис. У него сохранилось только смутное воспоминание о том, как он, очнувшись от лихорадочного сна, увидел одинокую свечу, горевшую у его постели, и Софию, которая, склонившись, гладила его по волосам и шептала: «Ты моя единственная настоящая любовь». «Ты действительно так думала, мама? — мысленно воскликнул Норрис. — Тогда почему же покинула меня?»

В парадную дверь постучали. Они услышали, как горничная промчалась по коридору, чтобы открыть ее, однако доктор Гренвилл и не собирался вставать. Усталость приковала его к стулу, и он, не двигаясь, прислушивался к диалогу у двери.

— Могу я поговорить с доктором Гренвиллом?

— Простите, сэр, — отозвалась горничная. — В нашем доме сегодня случилась беда, и доктор не в состоянии вас принять. Если вы оставите свою карточку, возможно, он…

— Скажите, что его хочет видеть господин Пратт из Ночной стражи.

Гренвилл, по-прежнему не вставая с места, лишь устало покачал головой в ответ на нежелательное вторжение.

— Я уверена, в другой раз он будет рад побеседовать с вами, — заверила горничная.

— Это займет не больше минуты. Он наверняка захочет узнать эту новость.

Они услышали, как тяжелые сапоги Пратта затопали по дому.

— Сэр, господин Пратт! — воскликнула горничная. — Пожалуйста, подождите немного, я спрошу доктора…

Пратт возник в дверях гостиной и окинул взглядом собравшихся в комнате людей.

— Доктор Гренвилл… — беспомощно проговорила горничная. — Я говорила ему, что вы не принимаете посетителей!

— Все правильно, Сара, — ответил, вставая, Гренвилл. — Видимо, господин Пратт считает, что важность новости способна оправдать его вторжение.

— Да, сэр, — заверил Пратт. Он взглянул на Норриса, и его глаза сузились. — Значит, вы здесь, господин Маршалл. Я искал вас.

— Он пробыл здесь почти весь день, — вмешался Гренвилл. — Мой племянник серьезно заболел, и господин

Маршалл любезно предложил свою помощь.

— Я удивился тому, что вас нет дома, — сообщил Пратт, не отводя взгляда от Норриса.

Юношу охватила внезапная тревога. Неужели в его комнате обнаружили Розу Коннелли? Может быть, из-за этого Пратт так пристально на него смотрит?

— Какова причина вашего вторжения? — поинтересовался Гренвилл, с трудом скрывая презрение. — Вы просто хотели проверить местонахождение господина Маршалла?

— Нет, доктор, — возразил Пратт, переводя взгляд на Гренвилла.

— Что же тогда?

— Значит, вы ничего не знаете.

— Весь день я занимался своим племянником и не выходил из дома.

— Сегодня днем, — начал Пратт, — два мальчика играли под мостом Западный Бостон и заметили в грязи нечто, напоминавшее кучу тряпья. Присмотревшись получше, они поняли — это не тряпье, а человеческий труп.

— Мост Западный Бостон? — заинтересовался доктор Сьюэлл. Услышав тревожные новости, он выпрямился на стуле.

— Да, доктор Сьюэлл, — подтвердил Пратт. — Я приглашаю вас самолично осмотреть тело. И тогда вам ничего не останется, как прийти к тому же заключению, к которому, основываясь на характере увечий, пришел я. В сущности, и мне, и доктору Краучу абсолютно ясно, что…

— Крауч уже осмотрел его? — осведомился Гренвилл.

— Доктор Крауч был в палатах, когда тело принесли в больницу. Это и впрямь очень удачное обстоятельство, потому что Агнес Пул осматривал он же. И потому сразу заметил схожесть увечий. Особенный рисунок ран. -

Пратт взглянул на Норриса. — Господин Маршалл, вы наверняка знаете, о чем я говорю.

Юноша пристально посмотрел на стражника.

— В форме креста? — тихо проговорил он.

— Да. Несмотря на… повреждения, рисунок очевиден.

— Какие повреждения? — спросил Сьюэлл.

— Крысы, сэр. И, возможно, другие животные. Ясно, что тело пролежало там некоторое время. Разумно предположить, что дата исчезновения совпала с датой смерти.

Казалось, температура в комнате резко упала. Никто не произнес ни слова, однако на потрясенных лицах всех присутствовавших читалось понимание.

— Значит, вы нашли его, — наконец вымолвил Гренвилл. Пратт кивнул.

— Тело принадлежит доктору Натаниэлу Берри. Вопреки нашим предположениям он никуда не исчез. Он был убит.

24

НАШИ ДНИ

Джулия оторвала взгляд от письма Венделла Холмса.

— Венделл Холмс был прав, Том? Тот случай родильной горячки действительно имел отношение к болезни

Чарлза? К заражению крови?

Том стоял у окна и смотрел на море. Утром туман начал рассеиваться, и, несмотря на то что небо по-прежнему оставалось серым, они наконец смогли увидеть воду. На фоне серебристых туч носились чайки.

— Да, — тихо подтвердил он. — Скорее всего, связь есть. В своем письме Венделл Холмс почти не касается ужасов родильной горячки. — Том уселся за обеденный стол напротив Джулии и Генри, и свет, который падал на него со спины, утопил его лицо в мрачной тени. — В те времена, — начал объяснять Том, — если случались эпидемии, обычно умирала каждая четвертая роженица. Они умирали так быстро, что в больницах в один гроб засовывали по два трупа. В одной из больничных палат Будапешта роженицы в окно видели кладбище, а в конце коридора — прозекторскую. Неудивительно, что женщины боялись рожать. Они знали: отправившись в больницу, чтобы стать матерью, запросто можешь вернуться в гробу. И знаете, что самое страшное? В их смерти были виновны врачи.

— Вы имеете в виду, по причине некомпетентности?

— По причине невежества. В те времена никто и понятия не имел о микробной теории. Никто из врачей не надевал перчатки, осматривая женщин, они работали голыми руками. Проводили вскрытие трупа, сгноенного какой-нибудь болезнью, а потом прямо с грязными руками направлялись в родильную палату. И осматривали пациентку за пациенткой, распространяя инфекцию от кровати к кровати. Убивая каждую женщину, до которой дотрагивались.

— Никому из них не приходило в голову вымыть руки?

— Один венский доктор как-то предложил делать это. Это был венгр по имени Игнац Земмельвейс, заметивший, что пациентки, которых осматривали студенты-медики, гораздо чаще умирали от родильной горячки, чем те, которыми занимались акушерки. Он знал: студенты ходят на вскрытия, акушерки же — нет. И пришел к заключению, что в прозекторских распространяется какая-то зараза, после чего порекомендовал своим коллегам мыть руки.

— Это же абсолютно очевидная вещь!

— Но его осмеяли.

— Врачи не последовали его совету?

— Земмельвейса выгнали с работы. В конце концов он погрузился в такую депрессию, что оказался в психиатрической клинике. Там он порезал палец и заработал заражение крови.

— Как Чарлз Лакауэй. Том кивнул.

— Ирония судьбы, верно? Вот отчего эти письма особенно ценны. Это история медицины, написанная одним из величайших врачей, которые жили на этом свете. — Он бросил взгляд на Джулию. — Вы ведь знаете это, верно?

Знаете, почему Холмс — героическая личность в американской медицине?

Джулия покачала головой.

— Здесь, в Соединенных Штатах никто тогда не слышал о Земмельвейсе и его микробной теории. Но и у нас существовали эпидемии родильной горячки, и был ужасающий процент смертности. Американские врачи во всем винили дурной воздух, плохое кровообращение или даже такую нелепость, как оскорбленная скромность!

Женщины умирали, но никто в Америке не мог понять, почему. — Том бросил взгляд на письмо. — Никто, кроме Оливера Венделла Холмса.

25

1830 год

Спрятавшись в укромном уголке за дверным проемом, чтобы не попадал ветер, Роза смотрела туда, где кончалось больничное поле, на чердачное окно Норриса. Она наблюдала за ним несколько часов кряду, но теперь, когда на улице стемнело, девушка уже не могла отличить контур знакомого строения от выделявшихся на фоне ночного неба очертаний других домов. Почему он так и не вернулся? А вдруг он уже не придет сегодня? Роза очень надеялась, что сможет провести хотя бы еще ночь под одной крышей с Норрисом, снова увидеть его, услышать его голос. Проснувшись нынче утром, она обнаружила оставленные им монеты, благодаря которым Мегги сможет еще неделю пробыть в тепле и сытости. Чтобы отблагодарить Норриса за щедрость, она заштопала две изношенные рубашки юноши. Роза с радостью заштопала бы их, даже если б не чувствовала себя обязанной, ради того только, чтобы дотронуться до ткани, которая касалась его спины, знала тепло его тела.

И тут она увидела, как в одном из окон, трепеща, ожило пламя свечи. В его окне.

Роза двинулась через больничное поле. На этот раз он захочет поговорить со мной, подумала девушка.

Наверняка он уже слышал последние новости. Осторожно открыв дверь его дома и заглянув внутрь, она неслышно проскользнула два лестничных пролета и оказалась на чердаке. Роза остановилась у двери Норриса и почувствовала, как сильно бьется ее сердце. Потому ли, что она пробежала вверх по всем этим ступенькам?

Потому ли, что снова увидит Норриса? Пригладив волосы и расправив юбку, девушка сама подивилась своей тупости — ведь все это делалось для мужчины, который вряд ли удостоит ее лишним взглядом. Стоит ли смотреть на

Розу после вчерашних танцев с изящными дамами?

Она мельком видела их, этих красивых девиц с меховыми муфтами, в шуршащих шелковых платьях и бархатных накидках, — они выходили из дома доктора Гренвилла и садились в экипажи. Роза наблюдала, как беззаботно они позволяли подолам своих платьев волочиться по грязному снегу — конечно, ведь не им придется отстирывать пятна. Не они часами сидят, сжимая в руке иголку с ниткой, и шьют при плохом свете — таком, что постоянно вынуждает щурить глаза, словно покрываешь не ткань стежками, а кожу вокруг век — морщинками.

Всего лишь один сезон балов и приемов — и несчастное старое платье придет в негодность, уступая место новым фасонам, более модному оттенку кисеи. Прячась во тьме возле дома Гренвилла, Роза увидела тот самый сшитый ею наряд с розовым шелком — платье служило украшением молодой круглощекой девице, которая, направляясь к своей карете, беспрестанно хихикала. «Вот каким девицам вы отдаете предпочтение, господин Маршалл, — думала она. — Я не в состоянии соперничать с ними».

Роза постучала. Выпрямив спину и задрав подбородок, она прислушалась к шагам — юноша приближался к двери. И вдруг Норрис оказался перед ней, из-за его спины во мрак лестничной площадки брызнул свет.

— А вот и вы! Где вы были? Смутившись, Роза ответила не сразу.

— Я думала, лучше уйти на то время, пока вас нет. — Вас не было весь день? И никто вас не видел здесь?

Его слова обожгли Розу, словно пощечина. Она весь день мечтала увидеть Норриса, а он приветствует ее таким образом! «Не хочет, чтобы кто-нибудь узнал обо мне, — подумала Роза. — Я его постыдная тайна».

— Я пришла лишь сообщить вам о том, что слышала на улице, — сказала девушка. — Доктор Берри мертв. Его тело обнаружили под мостом Западный Бостон.

— Я знаю. Мне сказал господин Пратт.

— Тогда вы знаете столько же, сколько я. Доброй ночи, господин Маршалл.

Она отвернулась.

— Куда вы идете?

— Я сегодня не ужинала. «И наверное, уже не поужинаю», — мысленно добавила она.

— Я принес вам кое-что поесть. Разве вы не останетесь? Пораженная неожиданным предложением, Роза остановилась на лестнице.

— Прошу вас, — не сдавался он. — Проходите. С вами хочет поговорить еще один человек.

Предыдущая фраза по-прежнему жгла ее душу, и Роза из-за одной только гордости чуть было не отклонила приглашение. Но ее желудок урчал, а еще ей не терпелось узнать, кто же хочет с ней поговорить. Зайдя в мансарду, она взглянула на маленького человечка, стоявшего у окна. Он был ей знаком — Роза встречалась с ним в больнице. Как и Норрис, Венделл Холмс был студентом-медиком, но различия между ними бросались в глаза сразу же. Первое, что заметила Роза, — превосходный сюртук Холмса, который великолепно облегал его узкие плечи и тонкую талию. Во внимательных воробьиных глазках светился ум, разглядывая юношу. Роза чувствовала, что он тоже рассматривает ее, проницательно и оценивающе.

— Это мой коллега, — представил его Норрис. — Господин Оливер Венделл Холмс.

Человечек кивнул:

— Мисс Коннелли.

— Я помню вас, — сказала она. «Потому что вы похожи на крошечного эльфа», — подумала Роза, но не произнесла этого вслух, решив, что студент вряд ли обрадуется такому сравнению.

— Это вы хотели меня видеть, господин Холмс?

— Да. По поводу смерти доктора Берри. Вы уже слышали об этом.

— Я увидела толпу около моста. И мне сказали, что там нашли тело доктора.

— Это новое обстоятельство спутало всю картину, — пояснил Венделл. — Уже завтра газеты будут бить тревогу: «Вестэндский Потрошитель по-прежнему на свободе!» И снова публика станет видеть чудовищ повсюду. Это поставит господина Маршалла в весьма неудобное положение. Возможно, он даже подвергнется опасности.

— Опасности?

— Напутанная публика способна вести себя неразумно. И может вершить правосудие самостоятельно.

— Ах! — воскликнула она, обращаясь к Норрису. — Вот почему вы вдруг решили выслушать меня. Потому что теперь это коснулось вас.

Юноша виновато кивнул.

— Простите, Роза. Я должен был уделить вам больше внимания прошлым вечером.

— Вы стыдились, что нас могут увидеть вместе.

— А теперь мне стыдно оттого, что я так обращался с вами. Единственное оправдание в том, что я должен думать о многом сразу.

— Ах да. О вашем будущем.

Норрис вздохнул, и в этом вздохе было столько горечи, что Роза почти пожалела его.

— У меня нет будущего. Уже нет.

— И чем же я могу помочь?

Сейчас нам важно узнать правду, — ответил Венделл.

— Правда важна лишь для тех, кого напрасно обвинили, — возразила она. — Остальным до нее нет дела.

— Она важна для меня, — не унимался Венделл. — Она была бы важна для Мэри Робинсон и доктора Берри. И для будущих жертв убийцы она тоже наверняка имеет значение. Приблизившись к Розе, Венделл посмотрел на нее так пристально, что ей показалось, будто он способен читать мысли.

— Расскажите нам о своей племяннице, Роза. О девочке, которую все ищут.

Некоторое время девушка молчала, раздумывая, насколько можно довериться Оливеру Венделлу Холмсу. А потом решила, что выбора нет: ему придется довериться. Она дошла до предела и могла вот-вот потерять сознание от голода.

— Я расскажу вам, — пообещала она. — Но сначала… — Она повернулась к Норрису. — Вы говорили, что принесли мне поесть.

Роза ела и рассказывала свою историю, прерываясь лишь для того, чтобы оторвать кусок куриной ножки или засунуть в рот ломтик хлеба. Изящные дамы едят совсем иначе, но и пищу им подают на красивом фарфоре или серебре. До этого она ела только утром — сжалившись, торговец рыбой отдал ей сморщенный обрезок копченой макрели, который собирался бросить кошке. Те несколько монет, которые Норрис оставил ей ранее, были потрачены не на еду. Роза сунула их в ладонь Билли и попросила отнести Хепзибе.

По крайней мере еще неделю Мегги будет сыта.

А сейчас впервые за много дней она тоже сможет наесться до отвала. И Роза насыщалась, пожирая мясо, хрящи, высасывая костный мозг, так что в результате осталась лишь кучка сломанных и начисто обглоданных куриных косточек.

— Вы действительно не представляете, кто может быть отцом вашей племянницы? — спросил Венделл.

— Арния ничего не сказала мне. Впрочем, она намекнула…

— Да?

Роза помолчала, отложив в сторону хлеб, — ее горло мучительно сжалось от нахлынувших воспоминаний.

— Она просила меня привести священника, чтобы собороваться. Ей это было необходимо, а я все время тянула со святым отцом. Мне не хотелось, чтобы Арния прекращала бороться. Я хотела, чтобы она жила.

— Между тем Арния намеревалась покаяться в своих грехах.

— Стыд мешал ей рассказать мне обо всем, — тихо проговорила Роза.

— А имя отца ребенка так и осталось тайной.

— Только не для господина Гарета Уилсона.

— Ах да, загадочный адвокат. Можно взглянуть на ту карточку, что он вам вручил?

Вытерев жирные руки, Роза полезла в карман за визитной карточкой Гарета Уилсона, затем передала ее

Венделлу.

— Он живет на Парковой улице. Впечатляющий адрес.

— Великолепный адрес еще не означает, что он джентльмен, — заметила Роза.

— Вы ничуть ему не доверяете, верно?

— Смотрите, с какими подлецами он якшается.

— Вы говорите о господине Тейте?

— Он использовал Эбена, чтобы найти меня. А это значит, что господин Уилсон ничем не лучше Эбена, даже несмотря на чудесный адрес.

— Он не обмолвился о своем клиенте? О том, кто бы это мог быть?

— Нет.

— А ваш зять не может этого знать?

— Такой глупец, как Эбен, наверняка ничего не знает. А господин Уилсон был бы вдвойне тупцом, если бы рассказал ему.

— Сомневаюсь, что господин Гарет Уилсон может быть глупцом, — проговорил Венделл, снова взглянув на карточку. — Вы не сообщали об этом Ночной страже?

— Нет.

— Почему?

— Разговаривать с господином Праттом — бесполезно.

Роза произнесла эту фразу презрительным тоном, по которому было понятно, что она думает о стражнике.

Венделл улыбнулся.

— Должен согласиться с вами.

— Думаю, из Полоумного Билли получился бы констебль получше. К тому же господин Пратт все равно не поверит мне.

— Вы это твердо знаете?

— Нашим братьям и сестрам никто не верит. За нами, ирландцами, нужен глаз да глаз, иначе мы обчистим карманы или утащим ваших детей. Если бы вы, доктора, не разрезали нам грудь и не рылись бы там, как нарисовано вон в той книжке, — Роза показала на учебник анатомии, лежавший на столе Норриса, — вы наверняка считали бы, что у нас нет такого же сердца, как у вас.

— О, мисс Коннелли, я не сомневаюсь, что у вас есть сердце. И к тому же очень благородное, раз вы взвалили на себя такое бремя — свою племянницу.

— Едва ли это бремя, сэр. Она — моя единственная родня. «Теперь — единственная», — уточнила про себя Роза.

— Вы уверены, что ребенок в надежном месте?

— Более надежного места у меня нет.

— Где она? Мы можем ее увидеть?

Роза засомневалась. Пусть Венделл смотрел на нее решительным взглядом и не подал ни единого повода для сомнений, все равно жизнь Мегги была под угрозой.

— Похоже, она и есть сердцевина этой истории, — настаивал Норрис. — Прошу вас, Роза. Нам просто нужно убедиться, что она под надежной защитой. Что она здорова.

Только просьба Норриса и убедила ее. С той самой первой встречи в больнице Розу тянуло к нему — ей казалось, что он, в отличие от других джентльменов, был человеком, к которому она могла обратиться в случае необходимости. Прошлым вечером благородный поступок юноши только укрепил ее веру в Норриса. Роза выглянула в окно.

— Уже стемнело. Я никогда не хожу туда при свете дня. Она поднялась. — Думаю, сейчас уже можно.

— Я найму экипаж, — пообещал Венделл.

— Ни один экипаж не сможет заехать в тот закоулок, куда мы отправимся. — Поплотнее укутавшись в плащ, девушка направилась к двери. — Мы пойдем пешком.

* * *

Мир Хепзибы всегда напоминал царство теней. Даже когда Роза приходила сюда в солнечные дни, свет едва проникал в эту комнату с низким потолком. Усердно сохраняя тепло, Хепзиба заколотила все ставни, отчего ее комната превратилась в мрачную пещерку, углы которой навсегда оставались невидимыми. Так что этим вечером темное пространство без всяких свечей и огня, который заменяли тлеющие угли, казалось Розе привычным.

Радостно рассмеявшись, девушка вынула Мегги из корзинки и поднесла к себе, вдыхая знакомые ароматы ее волос и пеленок. Мегги ответила влажным кашлем, а потом, вытянув маленькие пальчики, ухватила прядь Розиных волос. На верхней губе ребенка поблескивала слизь.

— Ах, моя дорогая девочка! — воскликнула Роза, прижимая Мегги к своей груди, не знающей молока. Как бы мне хотелось самой кормить малышку!

Оба джентльмена, стоявшие позади нее, странным образом хранили молчание, наблюдая за тем, как она возится с ребенком.

— Она болеет? — спросила Роза Хепзибу.

— Вчера вечером начала кашлять. Ты ведь несколько дней не приходила сюда.

— Сегодня я передала вам деньги. Их принес Билли, верно?

В слабом мерцании очага толстошеяя Хепзиба напоминала огромную жабу, взгромоздившуюся на стул.

— Да, идиотик принес их. Но мне нужно еще.

— Еще? Я же передала, сколько вы просили.

— Девочка не дает мне спать, так-то вот. Кашляет.

— Можно мы посмотрим на ребенка? — вмешался Норрис. — Нам хочется убедиться в том, что она здорова.

Оглядев его, Хепзиба проворчала:

— Какого же это джентльмена заботит ребенок без отца?

— Мадам, мы студенты-медики. Нас заботят все дети.

— О-хо-хо, ну и дела! — рассмеялась Хепзиба. — Я могу показать вам тысяч десять других, если вы уже закончили с этой.

Норрис зажег свечу возле очага.

— Роза, поднесите девочку сюда. Здесь я смогу получше рассмотреть ее.

Девушка передала ему Мегги. Доверчивыми глазами малышка наблюдала за тем, как Норрис, развернув одеяльце, осмотрел ее грудку, ощупал животик. Роза заметила, что у него уже надежные и уверенные руки, как у настоящего доктора, и представила, как юноша будет выглядеть годы спустя, с посеребренными сединой волосами, с мудрыми, серьезными глазами. О, как же ей хотелось знать его таким! Увидеть, как он будет смотреть на своего собственного ребенка. «На нашего ребенка!»

— Норрис тщательно осмотрел Мегги, пухлые бедра девочки свидетельствовали о том, что питается она хорошо. Но ребенок кашлял, а из носика тянулись нити прозрачной слизи. Похоже, жара у нее нет, — заметил

Норрис. — Однако нос заложен.

Хепзиба возмущенно фыркнула.

— У всех малышей так. В Южном Бостоне нет ни одного дитяти без соплей под носом.

— Но она совсем маленькая.

— Она ест даже больше, чем нужно. И за это мне тоже следует доплатить.

Запустив руку в карман и вытащив оттуда горсть монет, Венделл вложил их в ладонь кормилицы.

— Вы получите еще. Но только ребенок должен быть здоровым и сытым. Вы поняли?

Хепзиба уставилась на монеты. И ответила с ноткой уважения в голосе:

— Будет, сэр, будет. Я позабочусь об этом.

Пораженная его щедростью, Роза взглянула на Венделла.

— Я найду способ отплатить вам, господин Холмс, — тихо пообещала она. — Клянусь.

Не стоит даже говорить об этом, — возразил Венделл. — Прошу извинить нас, мы с господином Маршаллом должны побеседовать наедине.

Он посмотрел на Норриса, и оба молодых человека вышили наружу, в переулок.

— Не один, а целых два джентльмена за тебя платят. — Взглянув на Розу, Хепзиба понимающе усмехнулась. -

Похоже, ты девица не промах.

* * *

Это ужасное место! — воскликнул Венделл. — Даже если эта женщина хорошо кормит ребенка, ты только взгляни на нее! Она омерзительна. И вся здешняя округа, и эти доходные дома, они просто кишат заразой.

И в них полно детей, подумал Норрис, глядя в переулок на окна, за которыми горели свечи. Всех этих детей не сосчитать, и каждый из них уязвим, как малышка Мегги. Молодые люди, дрожа, стояли у двери Хепзибы — за то время, пока они были в помещении, на улице заметно похолодало.

— Ей нельзя здесь оставаться, — согласился Норрис.

— Вопрос только в том, есть ли у нас выбор, — отозвался Венделл.

— Розе она родня. Она лучше всех позаботится о ребенке.

— Роза не может ее кормить. И если она права насчет всех этих убийств, если ее и вправду преследуют, тогда ей стоит держаться от ребенка как можно дальше. И она это знает.

— Отчего у нее сердце и разрывается, ты же сам видишь.

— Но она достаточно проницательна и понимает, что это необходимо. — Венделл посмотрел в переулок, наблюдая, как пьяный человек, пошатываясь, вышел из какой-то двери и нетвердой походкой поплелся в противоположную сторону. — Она достаточно находчивая девушка. Ей приходится быть смышленой, чтобы выжить на улице. Сдается мне, что Роза Коннелли способна уцелеть в любых обстоятельствах и при этом позаботиться о своей племяннице.

Норрис подумал о захудалом доходном доме, где они разговаривали. Вспомнил комнату, кишевшую насекомыми, чахоточного больного в углу и устланный грязной соломой пол. «Смог бы я провести хотя бы одну ночь в этом месте?» — спросил он себя.

— Поразительная девица, — добавил Венделл.

— Я начал понимать это.

— И, кстати, довольно красивая. Даже в лохмотьях. — Я тоже это заметил.

— Норрис, что ты собираешься с ней делать?

Вопрос Венделла застал юношу врасплох. И действительно — что он будет с ней делать? Нынче утром он намеревался выставить ее на улицу с несколькими монетами и наилучшими пожеланиями. А теперь понял: он не сможет выгнать Розу, особенно когда кажется, будто весь мир против нее. А еще он беспокоился о ребенке. Кому не понравится такое безмятежное улыбающееся дитя?

— Как бы ты ни решил, — заметил Венделл, — даже если прогонишь ее, судя по всему, ваши судьбы связаны.

— О чем ты?

— Вестэндский Потрошитель преследует вас обоих. Роза полагает, что он следит за ней. Ночная стража считает, что он — это ты. Пока его не поймали, никто не сможет жить спокойно — ни ты, ни Роза… — Венделл обернулся и посмотрел на дверь Хепзибы. — Ни ребенок.

26

Так вот, оказывается, как можно сколотить состояние, думал Джек Берк, тяжело ступая по Водной улице. На нем были лучшее пальто и чистые сапоги. Не нужно болтаться в темноте, уворачиваясь от пуль, или приходить домой в грязной, пропахшей мертвечиной одежде. Наступила зима, земля окаменела от холода, и теперь весь товар будет идти с юга в бочках с ярлыками «Соленья», «Мадейра» или «Виски». Хорошенькая неожиданность подстерегает мучимого жаждой воришку, который тайком проберется в хранилище, чтобы спереть одну из таких бочек. Дрожа от нетерпения, бедолага взломает крышку, но вместо виски обнаружит лишь обнаженный труп, плавающий в рассоле.

После этого уже вряд ли захочется выпить.

Слишком много таких бочек стало прибывать из Вирджинии и обеих Каролин. Весь товар, независимо от пола и расы, с радостью принимали в любой медицинской школе — неутолимый аппетит год от года только возрастал.

Джек видел, как идут дела. Он не раз замечал эти бочки во дворе у доктора Сьюэлла и прекрасно знал, что в них нет никаких соленых огурцов. Соперничество обострялось, и Джек уже представлял себе, как паровозы с бессчетным количеством вагонов, под завязку загруженных бочками, доставляют южан-покойников по двадцать пять долларов штука в анатомические залы Бостона, Нью-Йорка и Филадельфии. Разве можно состязаться с ними?

Гораздо проще зарабатывать так, как сегодня, — при свете дня прохаживаться в чистых сапогах по Водной улице. Не самая лучшая местность, конечно, но вполне сносная для торговцев — этим ясным прохладным утром они уже выбрались на улицу со своими телегами, заполненными кирпичами, бревнами или тканями. На этой улице живет рабочий люд, и мастерская, в которую он направляется, наверняка обслуживает вкусы и нужды работяг.

Однако за пыльным стеклом был выставлен роскошный сюртук — такой едва ли понадобится рабочему человеку.

Сшитый из великолепной темно-малиновой ткани, украшенный золотым кружевом, этот сюртук заставлял прохожего остановиться прямо посреди улицы и помечтать о лучшей жизни. «Даже ты можешь выглядеть принцем», — как бы говорил он. Торговцу вряд ли понадобится такая вещь, и портной, конечно же, знает об этом, однако на витрину он выставил именно ее, словно хотел объявить: эта мастерская должна находиться в другом, более подходящем месте.

Когда Джек вошел в мастерскую, на двери звякнул колокольчик. В помещении были выставлены куда более простые наряды: хлопковые рубашки, панталоны и короткое прямое пальто из темной ткани. Далее портной, страдающий манией величия, вынужден удовлетворять насущные потребности своих заказчиков. Пока Джек вдыхал аромат шерсти и едкий запах красителей, из подсобного помещения вышел темноволосый мужчина с аккуратно подстриженными усиками. Он оглядел Джека с ног до головы так, словно мысленно снимал мерки для костюма. Он сам выглядел весьма элегантно в пиджаке, который был идеально подогнан к изящной талии, будучи не особенно рослым, мужчина держался преувеличенпо прямо — так обычно ходят люди, слишком много понимающие о собственной стати.

— Доброе утро, сэр. Чем могу служить? — осведомился портной.

— Вы господин Эбен Тейт? — спросил Джек.

— Да, верно.

Джек пришел в мастерскую в своем лучшем пальто и свежей рубашке, но вдруг ясно ощутил, что господин Тейт, окинув его оценивающим взглядом, посчитал одежду никудышной.

— С фабрики Лоуэлла только что поступил хороший комплект шерстяной ткани по умеренной цене. Она прекрасно подойдет для нового пальто.

Оглядев свое пальто, Джек не нашел причины обзаводиться новым.

— Или, быть может, вы желаете новый сюртук или рубашку? Я могу предложить удобный фасон, подходящий к роду вашей деятельности. Вы ведь?…

— Я не собираюсь ничего заказывать, — проворчал Джек. Он оскорбился, что незнакомый человек с первого же взгляда отнес его к покупателям, нуждающимся в удобных вещах по умеренным ценам. — Я пришел расспросить вас кое о ком. О человеке, которого вы знаете.

Однако внимание Эбена было по-прежнему приковано к бочкообразной груди Джека — казалось, он все еще прикидывает, сколько ярдов ткани может понадобиться.

— Я портной, господин…

— Берк.

— Господин Берк. Если вас интересуют рубашка или панталоны, я непременно помогу вам. Но вот бесполезных сплетен я предпочитаю избегать, а потому сомневаюсь, что вам стоит говорить со мной.

— Это насчет Розы Коннелли. Не знаете ли, где можно ее отыскать?

К удивлению Джека, Эбен усмехнулся.

— Значит, вы тоже, да?

— Что?

— Похоже, все поголовно интересуются Розой.

Джек удивился. Сколько же наняли народу, чтобы найти ее? Сколько у него соперников?

— И где же она? — осведомился Джек.

— Не знаю и знать не хочу.

— Разве она вам не свояченица?

— И все равно я не хочу ничего знать. Мне стыдно сознаться, что мы состоим в родстве. Дрянь — вот она кто, да еще напраслину на меня возводит. И к тому же воровка. Так я и сказал Ночной страже. — Эбен запнулся. — Вы ведь из Стражи, верно?

Джек не ответил на вопрос.

— Как я могу найти ее?

— Что еще она натворила?

— Скажите мне просто, где ее найти.

— Последний раз я видел ее в какой-то берлоге в Рыбацком переулке, она там жила.

— Но теперь ее там нет. Уже несколько дней ни слуху, ни духу.

— Тогда ничем не могу помочь. А теперь прошу меня простить. Развернувшись, Эбен исчез в подсобке.

Джек не двинулся с места — его очень расстраивало, что он оказался в тупике. И беспокоил тог факт, что один из соперников может обнаружить девчонку раньше. Заплатят ли ему вознаграждение в этом случае? Или придется довольствоваться тем, что уже получено? Куш, конечно, немалый, но его все равно недостаточно. Денег никогда не бывает достаточно. Джек взглянул на дверь, за которой скрылся щеголеватый портняжка.

— Господин Тейт! — окликнул он.

— Я рассказал вам все, что знаю! — отозвался тот, не выходя из подсобки.

— Вам за это заплатят.

Вот оно, волшебное слово! Эбен тут же выскочил из задней комнаты.

— Заплатят?

Как же быстро порой можно достичь взаимопонимание! Их глаза встретились, и Джек подумал: «Так ты, приятель, понимаешь толк в самом важном!»

— Двадцать долларов, — предложил Джек. — Найдите ее мне.

— Вряд ли я стану тратить время за двадцать долларов. Я ведь уже сказал вам — понятия не имею, где она.

— Но у нее же есть какие-нибудь друзья. Кто-нибудь наверняка знает.

— Только этот слабоумный.

— Кто?

— Тощий мальчишка. Его все знают. Болтается по Вестэнду и клянчит деньги.

— Полоумный Билли, что ли?

— Он самый. Мальчишка жил вместе с ней в Рыбацком переулке. И даже приходил сюда искать ее. Принес ее котомку — думал, Роза у меня.

— Так значит, Билли тоже не знает, где она?

— Нет. Зато у него есть нюх. — Эбен рассмеялся. — Дурак дураком, но искать умеет. «А где найти Билли, я знаю», — подумал Джек, собираясь уходить.

— Господин Берк, подождите! Вы говорили, мне заплатят.

— За полезные сведения. Но только за полезные.

— А если я сам ее найду?

— Просто дайте мне знать, и я позабочусь, чтобы вам заплатили.

— От кого исходит вознаграждение? Кто вам платит?

Джек покачал головой.

— Поверьте мне, господин Тейт, — проговорил он. — Лучше вам этого не знать.

«ОБНАРУЖЕНО ТЕЛО ДОКТОРА БЕРРИ

Поиски Вестэндского Потрошителя обернулись весьма неожиданным образом. В воскресенье, в час пополудни два юнца, играя возле реки Чарлз, обнаружили под мостом Западный Бостон тело мужчины. Власти опознали труп — им оказался не кто иной, как доктор Натаниэл Берри, покинувший пост больничного врача в начале этого месяца. Ужасающая рана на животе, явно нанесенная умышленно, подтверждает, что доктор не сам лишил себя жизни.

В связи с недавними убийствами сестер милосердия в больнице, где он служил, доктора Берри разыскивали повсюду — от Мэна до Джорджии. Невероятная жестокость этих убийств посеяла ужас во всей округе, и констебль Лайонс из Ночной стражи счел внезапное исчезновение доктора несомненным подтверждением его вины в этом деле. Но теперь тревожная весть о смерти доктора Берри повышает вероятность, что Вестэндский потрошитель остается на свободе.

Автору сих строк достоверно известно, что ныне под следствием находится еще один подозреваемый, по описаниям, это молодой человек, обладающий навыками как хирурга, так и мясника. Более того, сей джентльмен квартирует в Вестэнде. Слухи о том, что он состоит студентом Бостонского медицинского колледжа, не подтверждаются».

Из джентльмена в прокаженного — и все за один день, думал Норрис, наблюдая, как ветер несет по улице перную полосу «Дейли эдвертайзер». Вряд ли в Бостоне остался хоть один влиятельный человек, не прочитавший эту убийственную статью. Вряд ли хоть кто-то не догадался, кого подразумевают под «молодым человеком, обладающим навыками как хирурга, так и мясника». Нынче утром, войдя в аудиторию, где шли утренние лекции, Норрис поймал потрясенные взгляды, обращенные на него, услышал резкие вздохи. Никто открыто не возразил против его присутствия. Да и как они могли, ведь никто еще не предъявил ему официального обвинения. Нет, если уж разразился скандал, джентльмены поведут себя иначе — станут сплетничать и делать косвенные намеки, отныне

Норрису придется сносить и то, и то. Но скоро это испытание так или иначе закончится. После рождественских празднований доктор Гренвилл и школьные попечители сообщат о своем решении, и Норрис узнает, сможет ли продолжить учение в колледже.

Теперь же ему оставалось только одно: прятаться на Парковой улице, следя за человеком, который может знать, кто такой этот Потрошитель на самом деле.

Они с Розой наблюдали за домом весь день, и вот теперь блекнущий свет забирал с собой последние краски, оставляя лишь унылую серость теней. На той стороне улицы располагался дом номер пять, один из восьми внушительных особняков, фасады которых смотрели на засыпанный снегом Общинный парк. Пока им так и не удалось увидеть господина Гарета Уилсона или кого-нибудь из его гостей. Венделл наводил справки об этом человеке, но узнал немногое — только то, что тот недавно вернулся из Лондона и что дом на Парковой улице большую часть года пустует. «Кто же ваш клиент, господин Уилсон? — размышлял Норрис. — Кто платит вам за поиски младенца и запугивание одинокой девушки?» Внезапно дверь дома номер пять открылась.

— Это он, — прошептала Роза. — Гарет Уилсон.

Мужчина оделся тепло — на нем были касторовая шляпа и объемистое пальто. Остановившись у парадной двери, он надел черные перчатки и быстро пошел по Парковой улице в направлении Капитолия. Норрис, не отрывая взгляда, следил за появившимся человеком.

— Посмотрим, куда он держит путь.

Только позволив Уилсону достигнуть последнего особняка, они двинулись следом. У Капитолия Уилсон свернул к западу и начал углубляться в лабиринт улиц на Маячном холме.

Норрис и Роза шагали следом, минуя роскошные кирпичные дома и по-зимнему голые липы. Здесь было тихо, даже слишком тихо, только иногда мимо с грохотом проезжал случайный экипаж. Преследуемый ничем не обнаруживал осведомленности, что за ним следят, и шел не торопясь, когда красивые дома Каштановой улицы остались позади, он направился в более скромные кварталы — в такие места нечасто забредают джентльмены из богатых особняков Парковой улицы.

Когда Уилсон внезапно свернул на узенькую Желудевую улицу, Норрис засомневался: а вдруг мужчина понял, что за ним идут? Зачем еще Уилсону сворачивать в закоулок, где живут одни возницы и слуги? В тусклом свете сумерек адвокат, идущий по мрачной тененной дороге, казался почти невидимым. Он остановился у какой-то двери и постучал. Через некоторое время дверь открылась, и мужской голос воскликнул:

— Господин Уилсон! Как я рад, что после стольких месяцев вы снова оказались в Бостоне.

— Другие уже прибыли?

— Не все, но скоро прибудут. Это чудовищное дело потревожило нас всех.

Уилсон вошел в дом, и дверь за ним захлопнулась. Следующий шаг сделала именно Роза — она отважно двинулась по переулку с таким видом, будто ходила здесь ежедневно. Вслед за ней Норрис подошел ко входу в дом и тоже принялся рассматривать здание. Они не заметили в нем ничего особенного или пышного — всего лишь один из безликих кирпичных домов. Над дверью виднелась массивная перемычка, в угасающем свете дня Норрис с трудом различал высеченные в граните символы.

— Еще кто-то идет, — прошептала Роза.

Она быстро взяла его под руку, и они двинулись прочь, прижавшись друг к другу, словно возлюбленные, обратившись спинами к человеку, который только что появился в переулке позади них. Затем до них донесся стук в дверь.

Голос, который до этого приветствовал Гарета Уилсона, произнес:

— А мы все гадали, придете вы или нет.

— Прошу прощения за свой внешний вид, но я только что от постели больного.

Потрясенный Норрис резко остановился, не в силах идти дальше. И медленно обернулся. Пусть во мраке он не смог разглядеть лица этого человека, зато различил знакомый силуэт — широкие плечи, объятые внушитель ным пальто. Даже после того как мужчина зашел в дом и за ним захлопнулась дверь, Норрис не смог двинуться с места. «Этого не может быть! Не может быть!» — повторял он про себя.

— Норрис! — Роза потянула его за руку. — Что такое? Юноша бродил взгляд в переулок, на дверь, за которой исчез очередной посетитель.

— Я знаю этого человека, — проговорил он.

* * *

Полоумный Билли — подходящее имя для мальчишки, который тащится по переулку, ссутулив спину и вытянув шею, словно аист, и смотрит на землю так, будто разыскивает утерянное сокровище — возможно, пенни или завалявшийся кусочек олова, словом, вещицу, на которую никто другой и не взглянул бы. Но Билли Пиггот и не похож ни на кого другого, во всяком случае, со слов Джека Берка. Бесполезный дурень — так Берк назвал бездомного парнишку, постоянно блуждающего по улицам в поисках дармовой еды, такого лее бродягу, как и черный кутенок, что частенько бегает за ним по пятам. Дурень-то дурень, но, по мнению Эбена, вовсе не такой бесполезный.

Он поможет найти Розу Коннелли.

До недавнего времени Билли вместе с Розой жил в какой-то берлоге в Рыбацком переулке. Мальчишка должен знать, где ее найти.

И сегодня Полоумный Билли почти наверняка расскажет об этом.

Внезапно остановившись, парнишка вскидывает голову. Каким-то образом он чувствует, что не один в переулке, и теперь пытается разглядеть лицо прохожего.

— Кто здесь? — восклицает он.

Но его внимание приковано не к тени, возникшей у двери, а к дальнему концу переулка, где только что на фоне света, падающего от фонаря, появился чей-то силуэт.

— Билли! — кричит прохожий.

Обернувшись к незваному гостю, парнишка замирает.

— Что вам от меня нужно?

— Просто хочу поговорить с тобой.

— О чем, господин Тейт?

— О Розе. — Эбен подходит ближе. — Где она, мальчик мой?

— Не знаю.

— Ну же, Билли. Ты ведь знаешь.

— Нет, не знаю! И ни за что не скажу вам!

— Она мне родня. Я хочу поговорить с ней.

— Вы ударите ее. Вы гадко с ней обращаетесь.

— Это она тебе сказала? И ты ей поверил?

— Мне она всегда говорит правду.

— Так значит, вот в чем она тебя убедила. — Голос Эбена становится мягким и вкрадчивым: — Если ты поможешь мне найти ее, я тебе заплачу. А еще больше ты получишь, если поможешь мне отыскать малышку.

— Она говорит, если я расскажу, Мегги убьют,

— Значит, ты знаешь, где она.

— Она всего лишь дитя, а дети не умеют защищаться.

— Билли, младенцы нуждаются в молоке. B ласке и защите. Я могу оплатить все это.

Билли пятится назад. Пусть идиотик, но неискренность и голосе Эбена Тейта он чувствует.

— Я не буду с вами разговаривать.

— Где Роза? — продолжает наступать Эбен. — Вернись немедленно!

Но мальчик, словно краб, быстро уползает прочь. Эбен, отчаянно рванувшись вперед, спотыкается во тьме. Он падает на мостовую ничком, а Билли продолжает убегать — его шаги постепенно стихают во мраке.

— Маленький мерзавец! Погоди, я тебе покажу! — рычит Эбен, вставая на колени.

Он все еще стоит на четвереньках, когда его взгляд падает на укутанную тенью дверь прямо возле него. На два блестящих кожаных ботинка, возникших у него перед носом.

— Что? Кто?

Эбен с трудом поднимается на ноги, а из дверного проема выходит фигура в черном плаще, полы которого скользят по обледенелым камням.

— Добрый вечер, сэр.

Эбен смущенно бормочет и выпрямляется, вновь обретая горделивую осанку.

— Ну и ну! Я далее не предполагал, что здесь можно встретить… Воткнувшись, лезвие ножа оказывается так глубоко, что достает до позвоночника, а сила удара отдает в кость — болезненное и волнующее ощущение бесконечной власти. Ошеломленный Эбен выпучивает глаза, судорожно вздыхает, напрягается всем телом. Он не кричит и вообще не издает никаких звуков. Первый удар потрясенная жертва почти всегда встречает молча.

Следующий надрез, быстрый и умелый, выпускает наружу комок кишок. Упав на колени, Эбен прижимает руки к ране, словно пытается сдержать выплеск внутренностей, но они все равно выскальзывают из живота и остановят его при попытке бегства. При попытке сделать хоть один шаг.

Потрошитель и не предполагал, что нынче ночью будет смотреть в лицо Эбена, но таковы капризы провидения.

Пусть кровь, текущая к канаве, кровь, струящаяся между булыжниками, и не принадлежит Билли, нынешняя охота не бесполезна. От всякой смерти, как и от всякой жизни, есть выгода.

Осталось нанести еще одну рану. Какую часть взять на этот раз, какой кусок плоти?

Ах, тут и выбирать нечего. Сердце Эбена уже не бьется. Лишь небольшая струйка крови вытекает из раны, когда лезвие ножа, сделав круговой надрез, начинает снимать кожу.

27

— Это чрезвычайно опасные обвинения, — заметил доктор Гренвилл. — Джентльмены, я советую вам обдумать возможные последствия, прежде чем высказать их кому-нибудь еще.

— И Норрис, и я — вчера вечером мы оба видели, как он выходил из дома на Желудевой улице, — настаивал

Венделл. — Это и вправду был доктор Сьюэлл. В этот дом пришли также другие люди, которых мы узнали.

— И что с того? Сборище джентльменов — это событие вряд ли можно ясно назвать необычным. — Гренвилл жестом обвел комнату, в которой они сидели. — Сейчас, например, мы втроем собрались в моем кабинете. Разве нашу встречу можно счесть подозрительной?

— Подумайте о том, кто эти люди, — возразил Норрис. — Один из них — Гарет Уилсон, недавно вернувшийся из Лондона. Чрезвычайно загадочная личность, у него не так уж много друзей в городе.

— Вы наводите справки о делах господина Уилсона лишь из-за рассказа той глупой девицы? Девицы, которую я в глаза не видел?

— Нам обоим Роза Коннелли кажется вполне надежным свидетелем, — заметил Венделл.

— Я не могу судить о надежности девушки, которую ни разу не видел. И не могу позволить вам опорочить такого уважаемого человека, как доктор Сьюэлл. Боже правый, я прекрасно знаю, какой у него характер!

— Знаете, сэр? — тихо спросил Венделл.

Поднявшись с кресла, Гренвилл нервно прошагал к очагу. Там он остановился и, не оборачиваясь к молодым людям, стал смотреть на пламя. Утонув в ночи, Маячная улица стихла за окном, и теперь можно было слышать только потрескивание огня, а иногда — скрип половиц под ногами у слуг. Вот чьи-то шаги приблизились к гостиной, затем раздался тихий стук в дверь. На пороге появилась горничная, несущая поднос с пирожными.

— Простите за вторжение, сэр, — извинилась она. — Но госпожа Лакауэй попросила меня отнести это молодым джентльменам.

— Оставьте. И закройте за собой дверь, — резко ответил хозяин, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от огня.

Девушка опустила поднос на приставной столик и быстро вышла. Только когда ее шаги стихли в конце коридора, Гренвилл заговорил снова:

— Доктор Сьюэлл спас моему племяннику жизнь. Я обязан ему счастьем своей сестры и отказываюсь верить в то, что он как-либо причастен к этим убийствам. — Профессор повернулся к Норрису: — Вы как никто другой понимаете, что значит быть жертвой слухов. Если верить всем сказкам, которые рассказывают, у вас на голове рога, а на ногах — раздвоенные копыта. Думаете, мне было легко вас защищать? Отстаивать ваше место в колледже? Но я сделал это, потому что не захотел поддаваться злобным сплетням. И скажу вам вот что: чтобы вызвать мои подозрения, нужно сделать нечто более страшное.

— Сэр, — не унимался Венделл, — вы ведь не слышали имена других участников собрания.

Гренвилл обернулся к юноше:

— А вы и за ними шпионили?

— Мы просто обратили внимание на тех, кто приходил па Желудевую улицу и уходил оттуда. Там был еще один джентльмен, который показался мне знакомым. Я шел за ним до дома номер двенадцать на Почтовой площади.

— И?

— Это был господин Уильям Ллойд Гаррисон. Я узнал его, так как прошлым летом слышал его выступление в церкви на Парковой улице.

— Господин Гаррисон? Аболиционист? Вы полагаете, выступать за отмену рабства — преступно?

— Вовсе нет. Я считаю эту точку зрения весьма благородной. Гренвилл взглянул на Норриса.

— А вы?

— Я полностью согласен с доводами аболиционистов, — заверил Норрис. — Однако о господине Гаррисоне говорят нечто настораживающее. Владелец одной лавки сказал нам…

— Владелец лавки? Вот уж действительно надежный источник!

— Он сказал, что господин Гаррисон часто появляется на улице поздно вечером и украдкой передвигается по

Маячному холму.

— А ведь я тоже частенько выхожу на улицу поздно вечером, когда во мне нуждаются пациенты. Возможно, кто-то считает, что и я передвигаюсь украдкой.

— Но господин Гаррисон не врач. По какой причине он выходит на улицу в такое позднее время? Похоже, на

Желудевую улицу нечасто заглядывают обитатели ближайших кварталов. Говорят, по ночам оттуда доносится зловещее пение, а в прошлом месяце там на мостовой обнаружили кровавые пятна. Все это глубоко взволновало окрестных жителей, однако, когда те пожаловались Ночной страже, констебль Лайонс воздержался от дознания.

Что особенно странно, он отдал Ночной страже приказ и вовсе избегать Желудевой улицы.

— Кто вам это рассказал?

— Владелец лавки.

— Господин Маршалл, подумайте о том, кому вы верите.

— Мы бы сомневались гораздо больше, — вмешался Венделл, — однако из дома вышел еще один очень знакомый человек. Сам констебль Лайонс.

Впервые за всю беседу потрясенный доктор Гренвилл замолчал. Он изумленно уставился на молодых людей.

— Этому дому и тому, что в нем происходит, покровительствуют очень влиятельные люди, — заметил Норрис.

Вдруг Гренвилл рассмеялся:

— Господин Маршалл, а вы понимаете, что только благодаря констеблю Лайонсу вы не оказались под стражей?

Его коллега, этот болван господин Пратт уже готов был арестовать вас, но Лайонс помешал ему. Даже несмотря на все слухи и наушничество, направленные против вас, Лайонс оставался на вашей стороне.

— Вы это верно знаете?

— Он сам сказал мне. На него давят со всех сторон — публика, пресса… Все вопят, что нужен арест, нужно взять под стражу хоть кого-нибудь. Он прекрасно знает, что господин Пратт жаждет получить его должность, но Лайонс не станет торопиться. Во всяком случае, без доказательств.

— Я об этом не подозревал, сэр, — тихо признался Н0ррис.

— Если хотите оставаться на свободе, не советую восстанавливать против себя собственных защитников.

— Но, доктор Гренвилл, — снова вмешался Венделл, — очень много вопросов остается без ответов. Почему они встречаются в таком скромном месте? Зачем людям столь разных занятий собираться вместе в столь поздний час?

И наконец, здание само по себе вызывает интерес, или, скорее, одна из его частей.

Венделл взглянул на Норриса, и тот вынул из кармана сложенный лист бумаги.

— Что это? — спросил Гренвилл.

— Эти символы высечены в гранитной перемычке над дверью, — сообщил Норрис. Он передал листок Гренвиллу.

— Я вернулся к дому нынче утром, чтобы рассмотреть их при свете дня. Вы видите двух глядящих друг на друга пеликанов. А между ними — крест.

— В нашем городе на многих домах можно обнаружить кресты.

— Это необычный крест, — возразил Венделл. — В центре креста — роза. Это не папистский символ. Это крест розенкрейцеров.

Гренвилл неожиданно смял листок.

— Глупости. Вы охотитесь на призраков.

— Розенкрейцеры существуют в действительности. Это общество окружено такой тайной что его члены никому не известны. И у нас, и в Вашингтоне поговаривают, что они приобретают все больше влияния. Что они увлекаются жертвоприношением. И что среди их жертв были дети, чья невинная кровь проливалась во время таинственных ритуалов. Похоже, в центре этой загадочной истории — ребенок, которого оберегает Роза Коннелли. Мы полагали, что малышку разыскивает ее отец. А теперь стали свидетелями тайного сборища на Желудевой улице. И слышали разговоры о кровавых следах на мостовой. А потому задумались — что, если в данном случае действует совсем другой мотив?

— Принесение в жертву ребенка? — Гренвилл бросил рисунок в огонь. — В самом деле, господин Маршалл, это неубедительное доказательство. После Рождества, когда я встречусь с опекунами, для вашей защиты мне понадобится нечто более основательное. Как отстоять ваше учение в колледже, если мой единственный довод — нелепая теория о заговоре, выдуманная девицей, которую я ни разу не видел? Девицы, которая отказывается встречаться со мной?

— Сэр, она доверяет очень немногим. А теперь, когда мы видели констебля Лайонса на Желудевой улице, и вовсе никому не верит.

— Где она? Кто ее укрывает?

Норрис медлил — он смущался признаться в постыдном обстоятельстве, что он, неженатый мужчина, позволил девице спать всего лишь в метре от его собственной постели. А потому был рад учтивому вмешательству

Венделла:

— Сэр, мы нашли для нее жилье. Уверяю вас, она в надежном месте.

— А младенец? Если ребенок оказался в такой опасности, можете ли вы гарантировать его защиту?

Норрис и Венделл обменялись взглядами. Благополучие малышки Мегги и в самом деле сильно беспокоило их обоих.

— Она тоже надежно спрятана, сэр, — ответил Венделл.

— И в каких условиях она находится?

— Признаю, они далеки от совершенства. Она сыта, и о ней заботятся, но место там достаточно грязное.

— Тогда, джентльмены, приносите ее сюда. Мне бы хотелось взглянуть на ребенка, к которому все так настойчиво стремятся. Уверяю вас, здесь, в семье, которая больше всех печется о здоровье, она будет в безопасности.

Норрис и Венделл снова переглянулись. Разве можно сомневаться в том, что здесь Мегги будет куда лучше, чем и грязной лачуге Хепзибы?

— Роза никогда не простит, если мы примем такое решение без нее, — проговорил Норрис. — Она больше всех тревожится о ребенке. Ей и решать.

— Вы наделяете семнадцатилетнюю девушку слишком большой властью.

— Пусть ей всего семнадцать, сэр, но она заслуживает уважения. Ведь, несмотря на все трудности, Роза выжила сама и сумела поддержать племянницу.

— Вы станете рисковать жизнью ребенка, доверяя ее суждениям?

— Да. Стану.

— Тогда, господни Маршалл, ваша собственная рассудительность вызывает у меня сомнения. Нельзя доверять простой девице, когда дело касается такой серьезной ответственности!

Стук в дверь заставил всех троих обернуться. В комнату вошла обеспокоенная Элиза Лакауэй.

— Олдос, у вас ничего не случилось?

— Heт, нет. — Гренвилл тяжело вздохнул. — Просто у нас завязался горячий спор.

— Тебя слышно наверху, именно поэтому я и спустилась. Чарлз проснулся и будет очень счастлив увидеть друзей. — Она взглянула на Венделла и Норриса. — Он хотел убедиться, что вы не уйдете, не поговорив с ним.

— У нас и в мыслях такого не было, — возразил Венделл. — Мы очень надеялись, что ему захочется увидеть гостей.

— Он отчаянно нуждается в гостях.

— Идите. — Гренвилл бесцеремонно махнул рукой, выпроваживая молодых людей из комнаты. — Наша беседа окончена.

Грубое прощание брата с гостями заставило Элизу поморщиться, но, провожая Норриса и Венделла из гостиной на лестницу, она воздержалась от пояснений. Вместо этого Элиза стала говорить о Чарлзе.

— Он хотел спуститься вниз, чтобы увидеть вас, — сообщила госпожа Лакауэй, — но я настояла на том, что он должен остаться в постели, поскольку еще плохо держится на ногах. Чарлз едва начал выздоравливать и еще слишком слаб.

Они добрались до самой верхней ступеньки, и Норрис в очередной раз взглянул на портреты Гренвиллов, висевшие в коридоре второго этажа, окинул взором галерею картин, изображавших людей как молодых, так и старых, как мужчин, так и женщин. На одном из полотен он узнал Чарлза — юноша стоял у письменного стола в щеголеватом костюме. Его левый локоть с небрежным изяществом опирался на стопку книг, а кисть руки, та самая кисть, которой больше нет, спадала на кожаные корешки.

— А вот и твои друзья, мой дорогой, — объявила Элиза.

Они увидели, что Чарлз очень бледен, но, несмотря на это, лицо его расплылось в улыбке. Культю левого запястья он осмотрительно спрятал под одеялом.

— Раскаты дядюшкиного голоса были слышны даже здесь, — заметил Чарлз. — Похоже, внизу состоялся чрезвычайно оживленный спор.

Пододвинув стул, Венделл уселся возле постели:

— Знай мы, что ты уже проснулся, поднялись бы к тебе раньше. Чарлз попытался сесть на кровати, но его мать возразила:

— Не надо, Чарлз. Тебе нужно полежать.

— Матушка, я лежу вот уже несколько дней, и это мне опостылело. В конце концов мне все равно придется подняться.

Элиза быстро подперла его спину подушками, когда Чарлз с болезненной гримасой подался вперед.

— Так как ты себя чувствуешь, дружище? — осведомился Венделл. — Болит все так же сильно?

— Только когда морфий перестает действовать. Но я стараюсь не допускать этого. — Чарлз с трудом выдавил усталую улыбку. — И все же мне лучше. Можно взглянуть на дело с другой стороны. Теперь мне уже не придется извиняться, что я не выучился играть на фортепиано!

— В этом нет ничего смешного, дорогой мой, — вздохнула Элиза.

— Матушка, вы не станете возражать, если я немного побуду наедине с друзьями? Мне кажется, я не видал их целую вечность.

— Будем считать, что это признак твоего выздоровления. — Элиза поднялась. — Джентльмены, прошу вас, не утомляйте его. Я проведаю тебя чуть позже, дорогой.

Чарлз подождал, пока матушка выйдет из комнаты, а затем раздраженно вздохнул.

— Боже, она меня подавляет!

— Тебе и вправду лучше? — спросил Норрис.

— Дядюшка говорит, симптомы хорошие. Со вторника у меня ни разу не было лихорадки. Нынче утром меня осматривал доктор Сьюэлл и остался доволен раной. — Взглянув на перевязанное запястье, Чарлз добавил: — Он спас мне жизнь.

При упоминании имени доктора Сьюэлла ни Венделл, ни Норрис не произнесли ни слова.

— Ну а теперь расскажите мне последние новости, — попросил Чарлз, радостно глядя на друзей. — Что там происходит?

— Нам не хватает тебя на занятиях, — проговорил Норрис.

— Обморочного Чарли? Неудивительно, что по мне скучают. На меня всегда можно положиться — рядом со мной любой будет выглядеть умником.

— Время лежания в постели можно потратить на учение, — предложил Венделл. — Когда вернешься на занятия, будешь самым большим умником из всех нас.

— Ты ведь знаешь, что я не вернусь.

— Конечно, вернешься.

— Венделл, — спокойно обратился к другу Норрис, — человечнее будет сказать правду, ты так не считаешь?

— По правде говоря, все это к лучшему, — заметил Чарлз. — Я в любом случае не смог бы стать доктором. И это всем известно. Я никогда не проявлял ни таланта, ни интереса к медицине. Все дело было в дядюшкиных чаяниях, дядюшкиных надеждах. Я не похож на вас. Счастливчики, вы всегда знали, кем хотите стать.

— А кем хочешь стать ты? — поинтересовался Норрис.

— Спроси у Венделла. Он знает. — Чарлз указал на своего друга детства. — Мы оба состояли в Литературном клубе Андовера[8]. Ведь не только его одолевают всплески поэтического вдохновения.

Норрис издал удивленный смешок:

— Ты хочешь стать поэтом?

— Дядюшка не смог смириться с этим раньше, зато теперь ему придется. И почему я не вправе выбрать литературную жизнь? Посмотрите на Джонни Гринлифа Уиттиера[9]. Некоторые его стихи уже снискали успех. А этот малый, писатель из Салема, господин Готорн[10]. Он всего на несколько лет старше меня, но я готов побиться об заклад — Натаниэл очень скоро сделает себе имя. Почему бы не заняться тем, чем пылко увлечен? — Чарлз бросил взгляд на Венделла: — Как ты это назвал однажды? Тягой к перу?

— Пьянящей радостью авторства.

— Да, верно! Пьянящая радость! — Чарлз вздохнул. — Но при таком занятии вряд ли можно сколотить состояние.

— Я почему-то сомневаюсь, что тебе есть нужда беспокоиться об этом, — сухо возразил Венделл, окидывая взглядом хорошо обставленную спальню.

— Трудность в том, что дядюшка считает, будто стихи и романы — просто легкомысленное развлечение, не имеющее особого смысла.

Венделл сочувственно кивнул.

— Мой отец тоже сказал бы нечто подобное.

— И у тебя ни разу не возник соблазн пренебречь его мнением? Наперекор ему выбрать жизнь литератора?

— Но у меня нет богатого дядюшки. К тому же мне вполне нравится медицина. Она меня устраивает.

— Ну а меня она никогда не устраивала. И теперь дядюшке придется с этим смириться. — Чарлз бросил взгляд на свою культю. — Нет ничего бесполезнее однорукого хирурга.

— Эх, зато однорукий поэт! Из тебя получится невероятно романтическая фигура.

— И какая женщина прельстится мною? — горестно проговорил Чарлз. — Теперь, когда я лишился кисти?

Протянув руку Венделл сжал плечо друга:

— Чарли, послушай меня. Любая женщина, заслуживающая твоего знакомства, стоящая твоей любви, не обратит ни малейшего внимания на то, что у тебя нет кисти.

Скрип половиц возвестил о возвращении Элизы.

— Джентльмены, — проговорила она, — думаю, ему пора отдохнуть.

— Матушка, мы просто разговариваем.

— Доктор Сьюэлл не велел тебе напрягаться.

— Пока я напрягаю только один орган — свой язык. Венделл поднялся:

— В любом случае нам пора идти.

— Подождите. Вы так и не сказали, зачем приходили к дядюшке.

— О, без особой причины. По поводу этой вестэндской истории.

— Ты говоришь о Потрошителе? — Чарлз снова оживился. — Я слышал, что нашли тело доктора Берри.

— Кто это тебе сказал? — вмешалась Элиза.

— Горничные разговаривали между собой.

— Они не должны были говорить об этом. Я не хочу, чтобы ты огорчался.

— Так я и не огорчаюсь. Я просто очень хочу услышать новости.

— Не сегодня, — возразила Элиза, резко обрывая беседу молодых людей. — А сейчас я провожу твоих друзей.

Вместе с Венделлом и Норрисом она спустилась по лестнице и остановилась у парадной двери.

— Поскольку Чарлз радуется вашему приходу, — сказала она, когда молодые люди вышли за порог, — я очень надеюсь, что в следующий раз вы станете беседовать на приятные и радостные темы. Нынче днем здесь были Кити и Гвен Уэлливер, и, казалось, вся комната наполнилась смехом. Именно такую веселую болтовню ему и нужно слушать, особенно накануне Рождества.

Болтовню безмозглых, сестричек Уэлливер? Норрис предпочел бы кому.

— Мы будем помнить это, госпожа Лакауэй, — только и ответил он. — Доброй ночи.

Оказавшись за дверью, Норрис и Венделл остановились на Маячной улице, выдыхая белые облака пара в холодный вечерний воздух. Они проводили взглядами процокавшую мимо лошадь — съежившийся всадник еще плотнее укутался в пальто.

— А знаешь, доктор Гренвилл прав, — заметил Венделл.

— Ребенку будет гораздо лучше здесь, у него. Мы должны были принять его предложение.

— Это не нам решать. Выбор за Розой.

— Ты целиком и полностью доверяешь ее мнению?

— Да, доверяю. — Норрис посмотрел вдаль, на лошадь и всадника, исчезавших в темном конце Маячной улицы.

— Думаю, я не встречал девушки мудрее.

— Ты ведь увлечен ею, верно?

— Я уважаю ее. И… да — она мне нравится. Да и кому бы она не понравилась? У Розы очень доброе сердце.

— Норрис, это называется «увлечен». Пленен. Влюблен.

— Венделл понимающе вздохнул. — И совершенно ясно, что она тоже увлечена тобою.

Норрис нахмурился.

— Что?

— А ты разве не заметил, как она на тебя смотрит, как ловит каждое твое слово? Что она убрала твою комнату, починила пальто и сделала все возможное, чтобы порадовать тебя? Разве нужны еще какие-нибудь явные признаки ее влюбленности?

— Влюбленности?

— Раскрой глаза, приятель! — Рассмеявшись, Венделл, хлопнул Норриса по плечу. — Мне придется поехать домой на каникулы. Я так понимаю, ты отправишься в Белмонт?

Норрис был по-прежнему потрясен тем, что сказал Венделл.

— Да, — ошеломленно ответил он. — Меня ждет отец.

— А как же Роза? «И правда, как же Роза?»

После расставания с Венделлом Норрис только и думал, что о ней. Возвращаясь в свое жилище, он размышлял о том, прав ли его друг. Роза влюблена в него? Он ничего не замечал. «Да я ведь и не приглядывался», — укорил себя

Норрис.

Уже с улицы он увидел мерцающий огонек свечи в окне своей мансарды. Роза еще не спит, решил Норрис, и ему вдруг ужасно захотелось ее увидеть. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как с каждым шагом нетерпение возрастает. Когда Норрис открыл дверь, его сердце бешено колотилось не столько от напряжения, сколько от предвкушения.

Роза спала за письменным столом, уронив голову на сложенные руки, перед ней лежала открытая «Анатомия»

Вистара. Заглянув в книгу из-за ее плеча, Норрис увидел, что она открыта на рисунке, изображающем сердце, и подумал: «Какая удивительная девушка». Свечка растеклась, превратившись в лужицу воска, так что ему пришлось зажечь новую. Когда он принялся осторожно закрывать Вистара, Роза, зашевелилась и проснулась.

— Ox, — поднимая голову, пробормотала она. — Ты вернулся.

Норрис смотрел, как она потягивается, выгибая шею, как ее распущенные волосы падают на плечи. Глядя в лицо Розе, он не замечал ни фальши, ни женских уловок: перед ним была всего-навсего сонная девушка, пытающаяся согнать дрему. Серовато-коричневый платок, который она накинула на плечи, был соткан из жесткой шерсти, а когда Роза провела рукой по лицу, на щеке осталось зольное пятно. Норрис подумал о том, насколько она отличается от сестер Уэлливер с их шелковыми платьями, бахромчатыми шарфиками и великолепными сапожками из марокканской кожи. В присутствии сестричек ему ни на секунду не открылось, кто они есть на самом деле, такого искусства достигли эти особы в обманной игре под названием флирт. И они так непохожи на эту девушку, которая открыто зевает и трет глаза с непосредственностью ребенка, очнувшегося ото сна. Роза подняла глаза на Норриса:

— Вы сказали ему? Что он ответил?

— Доктор Гренвилл не стал высказывать никаких суждений. Он хочет услышать эту историю из твоих уст.

Склонившись, Норрис положил руку ей на плечо. — Роза, он сделал великодушное предложение, и мы с

Венделлом решили, что так будет лучше. Доктор Гренвилл предложил забрать Мегги к себе.

Роза замерла. Вместо благодарности в ее глазах вспыхнула тревога.

— Скажи, что вы не согласились!

— Там ей будет куда лучше. Безопасней и удобней.

— У вас нет никакого права!

Роза вскочила на ноги. Глядя в ее глаза, Норрис увидел бешеную ярость девушки, способной пожертвовать всем ради дорогого ей человека. Гнев безгранично преданной души, которая сможет вытерпеть что угодно, лишь бы ее племянница осталась жива.

— Вы отдали ему Мегги?

— Роза, я никогда бы не смог обмануть твое доверие!

— Она не ваша! Вы не можете ее отдать!

— Послушай меня. Послушай же. — Норрис обхватил ее лицо руками, заставив посмотреть ему в таза. — Я сказал ему, что только ты можешь решить. Я сказал, что не пойду против твоего желания. Роза, я послушаюсь тебя, какой бы ни была твоя воля. Ты лучше всех знаешь, что нужно, а я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Ты правда этого хочешь? — прошептала она.

— Да. В самом деле.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Вдруг глаза Розы заблестели от слез, и она отстранилась.

Какая же она маленькая, подумал Норрис. Какая хрупкая. Однако на ее плечи давит тяжкий гнет испытаний и презрения окружающих. «Она довольно красивая», — сказал как-то Венделл. И теперь, глядя на Розу, Норрис видел подлинную, чистую красоту, озарявшую ее измазанное золой лицо, красоту, с которой никогда не смогли бы сравниться сестры Уэлливер. Они — всего лишь две жеманные принцесски в атласных платьях. А у этой девушки за душой нет ни гроша, однако она взяла под крыло дурачка Билли. Собрала все, что у нее было, и сумела-таки оплатить приличные похороны сестры, прокормить племянницу. «Эта девушка всегда поддержит меня. Даже если я этого не заслуживаю», — вдруг подумал Норрис.

— Роза, — обратился он к ней, — пора поговорить о будущем.

— О будущем?

— О том, что будет дальше с тобой и Мегги. Честно признаюсь: у меня лишь смутные надежды на дальнейшее учение в колледже. Я не знаю, смогу ли платить за эту комнату, не говоря уж о пропитании для всех нас.

— Ты хочешь, чтобы я ушла.

Она заявила об этом так, словно констатировала факт, словно другого выхода быть не может. Как она упростила задачу — теперь ему ничего не стоит взять и отослать ее прочь. Как великодушно она освободила его от чувства вины.

— Я хочу оградить тебя от опасности, — сказал он. — Норрис, я не сломаюсь. Я умею свыкаться с правдой. Только скажи мне ее.

— Завтра я поеду домой, в Белмонт. Отец ждет меня на каникулы. Скажу заранее: весело там не будет. Отец не создан для торжеств, и, возможно, мне придется работать на ферме.

— Не стоит ничего объяснять. — Она отвернулась. — Я уйду завтра утром.

— Да, ты уйдешь. Со мной. Она снова обернулась к нему, восхищенно округлив таза:

— Мы поедем в Белмонт?

— Это самое надежное место для вас обеих. Там будут и свежее молоко для Мегги, и отдельная кровать для тебя.

И там никто вас не найдет. Я смогу взять ее с собой?

— Конечно же, мы возьмем ее. У меня даже в мыслях не было оставить Мегги одну.

Поддавшись безудержной радости, Роза устремилась в его объятия. Маленькая и хрупкая, она чуть было не сбила его с ног. Норрис рассмеялся и, подхватив девушку, принялся кружить по крохотной комнате, юноша чувствовал, как у него в груди отдается счастливый трепет ее сердца.

Вдруг Роза отстранилась, и Норрис заметил тень сомнения на ее лице.

— А что твой отец скажет обо мне? — спросила она. А о Мегги?

Он не смог солгать ей, особенно сейчас, когда она так внимательно смотрела ему в глаза.

— Не знаю, — ответил Норрис.

28

Когда фермер остановил телегу, чтобы высадить их на обочине Белмонтской дороги, шел уже четвертый час.

Пусть им придется прошагать еще километра три, зато ясное небо по-прежнему голубело, а снег, покрытый ледяной коркой, сверкает, словно стекло в лучах полуденного солнца.

Пока они устало брели по дороге, Норрис рассказывал Розе, державшей на руках Мегги, какой участок земли принадлежит каждому из соседей. Он познакомит ее со всеми, и все они полюбят Розу. Хозяин вон того захудалого домишки — старик Эзра Хатчинсон, его жена умерла от тифа два года назад, а коровы, пасущиеся на соседнем поле, принадлежат вдове Хеппи Комфорт, которая заглядывается на ныне свободного Эзру. В опрятном домике на другой стороне дороги живут доктор Хэллоуэлл с супругой, эта бездетная пара была очень добра к нему на протяжении многих лет и всегда принимала его радушно, словно родного сына. Доктор Хэллоуэлл позволял

Норрису пользоваться его библиотекой, а год назад написал пылкое рекомендательное письмо в медицинский колледж.

Роза с напряженным интересом впитывала все сведения, даже незначительные подробности, касающиеся увечного теленка Хеппи или экстравагантной коллекции доктора Хэллоуэлла — собрания немецких церковных гимнов. По мере приближения к ферме Маршаллов вопросов становилось все больше, Роза задавала их так настойчиво и рьяно, будто еще до прибытия на место хотела узнать все самые мелкие детали из жизни Норриса. А когда они оказались на вершине холма и на горизонте показалась ферма, Роза остановилась и, прикрыв глаза рукой, чтобы защититься от ослепительных лучей заходящего солнца, устремила взгляд вдоль.

— Смотреть там особенно не на что, — признался Норрис.

— Есть на что, Норрис. Ты ведь вырос здесь.

— И всегда мечтал вырваться отсюда.

— Я бы не отказалась тут пожить.

Мегги проснулась и, зашевелившись у нее на руках, что-то радостно прогугукала. Улыбнувшись племяннице,

Роза продолжила:

— Я была бы счастлива на ферме.

Норрис рассмеялся.

— Это мне в тебе и нравится, Роза. Думаю, ты можешь быть счастлива где угодно.

— Но дело не в том, где ты живешь.

— Прежде чем сказать: «Дело в людях, которые тебя окружают», — тебе нужно познакомиться с моим отцом.

— Я боюсь этого. Ты так говоришь о нем!

— Он суровый человек. Лучше, чтобы ты знала это заранее.

— Это из-за того, что он потерял твою матушку?

— Она оставила его. Оставила нас обоих. Он так и не смог ее простить.

— А ты? — спросила раскрасневшаяся от мороза девушка, взглянув на Норриса.

Скоро стемнеет, — отозвался он. Они продолжили свой путь, солнце опускалось все ниже, а голые деревья отбрасывали на снег тонкие замысловатые тени. Подойдя к старой каменной стене, покрытой блестящим льдом, они услышали мычание коров в хлеву. По дороге к ферме Норрису казалось, что дом стал еще меньше и скромнее, чем раньше. Неужели всего два месяца назад, когда Норрис уезжал отсюда, обшивочные доски уже были такими ветхими? Неужели крыльцо уже тогда казалось таким просевшим, а ограда — покосившейся? Чем ближе они подходили к дому, тем больше тяготело над ним бремя долга, тем сильнее он страшился предстоящей встречи.

Норрис уже сожалел о том, что втянул в это Розу и младенца. Он предупредил ее о том, что отец может показаться неприятным, однако Роза, похоже, ничего не опасается, а только весело шагает рядом, напевая что-то Мегги.

Неужели хоть кто-нибудь, пусть даже его отец, может невзлюбить эту девушку? Наверняка он привяжется и к Розе, и ребенку, решил юноша. Она расположит отца к себе так же, как когда-то расположила к себе его самого, и за ужином они станут смеяться все вместе. Да, этот визит может оказаться очень даже хорошим, и Роза будет его талисманом. «Моя юная ирландка, приносящая удачу», — подумал он. При взгляде на девушку настроение у

Норриса улучшилось — казалось, ей ужасно нравится быть здесь, рядом с ним, брести вдоль сгорбленной ограды по направлению к дому, который представлялся все более мрачным и обветшалым.

Они шагнули за покосившиеся ворота и оказались во дворе, где валялась сломанная телега и была целая гора еще не расколотых на дрова бревен. Сестрички Уэлливер наверняка дрогнули бы, увидев этот двор. Норрис представил, как они стараются пробраться по разрытой и затоптанной свиньями земле, не запачкав своих изящных туфелек. Роза же безо всяких колебаний приподняла подол юбки и пошла по двору вслед за Норрисом.

Потревоженная гостями старая свинка, хрюкнув, помчалась прочь в сторону хлева.

Еще до того, как они подошли к крыльцу, дверь открылась, и из-за нее показался отец Норриса. Айзек Маршалл два месяца не видел сына, однако не произнес ни одного приветственного слова, он просто стоял на крыльце, молча наблюдая за приближением гостей. На нем была все та же куртка из домотканой материи и те же самые тускло-коричневые брюки, которые он носил всегда, однако теперь казалось, что одежда висит на нем, а глаза, глядевшие из-под изношенной шляпы, еще больше запали. Когда его сын поднялся по ступенькам, на лице фермера мелькнула слабая улыбка.

— С приездом, — проговорил Айзек, даже не пытаясь обнять сына.

— Отец, позволь представить тебе моего друга Розу. И ее племянницу Мегги.

Роза с улыбкой выступила вперед, а малышка заворковала, словно приветствуя хозяина.

— Приятно познакомиться, господин Маршалл, — сказала Роза. Айзек так и стоял, упрямо прижимая опущенные руки к телу, его губы сжались. Норрис заметил, что Роза залилась краской, ни разу в жизни он еще не испытывал такую сильную неприязнь к отцу.

— Роза — очень добрый друг, — снова: заговорил Норрис. — Я хотел, чтобы вы познакомились.

— Она у нас переночует?

— Я надеялся, что она пробудет здесь дольше. Им с малышкой пока негде жить. Она может разместиться в комнате наверху.

— Тогда придется постелить постель.

— Господин Маршалл, я все сделаю, — заверила Роза. — Я не доставлю никаких хлопот. Я трудолюбивая! И могу делать все что угодно

Айзек смерил младенца долгим взглядом. Затем, неохотно кивнув, развернулся и отправился в дом.

— Пойду взгляну, хватит ли нам еды на ужин.

* * *

— Прости, Роза. Мне очень жаль.

Они сидели на сеновале и при слабом свете фонаря наблюдали за тем, как внизу жуют свою жвачку коровы.

Рядом крепко спала Мегги. Свиньи тоже забрели в хлев и посреди охапок сена, хрюкая, начали борьбу за лучшее спальное место. Этим вечером Норрису было гораздо уютнее здесь, рядом с хрюкающими и мычащими животными, чем в тихом доме наедине с молчаливым человеком. Во время праздничного ужина, состоявшего из окорока, вареной картошки и репы, Айзек в основном помалкивал, лишь задал несколько вопросов об учебе

Норриса, однако ответы выслушал равнодушно. Интерес у него вызывала лишь ферма, и сам он говорил только о ней — об ограде, которую нужно починить, о том, что нынче осенью плохое сено, и о лености недавно нанятого работника. Роза сидела прямо напротив Айзека, но с тем же успехом могла оказаться невидимкой — фермер глядел на нее, разве что передавая пищу.

И она прекрасно понимала, что лучше молчать.

— Отец всегда был таким, — заметил Норрис, глядя на свиней, копавшихся в сене. — Ничего иного и не стоило ожидать. Нельзя было заставлять тебя сносить это.

— Я рада, что приехала.

— Сегодняшний вечер был для тебя пыткой.

— А я лишь тебя одного и жалею.

На Розу падал свет фонаря, во тьме хлева Норрис не замечал заштопанное платье и ветхий платок, он видел только лицо внимательно глядевшей на него девушки.

— Ты вырос в безотрадном месте, — проговорила она. — Такой дом не подходит для ребенка.

— Так было не всегда. Не хочу, чтобы ты думала, будто мое детство было мрачным. Случались и хорошие дни.

— А когда все переменилось? После того как ушла твоя матушка?

— Да, после этого все пошло иначе.

— Как же так получилось? Это ужасно, когда тебя оставляют. Тяжело, когда кто-то близкий уходит в мир иной.

Но если кто-то покидает тебя по собственной воле… — Она осеклась. Глубоко вздохнув, Роза взглянула вниз, на загон. — Мне всегда нравился запах хлева. Все его оттенки — и животные, и сено, и зловония. Хороший, простой запах, вот что я скажу.

Он посмотрел во тьму, туда, где наконец-то переставшие копаться в сене свиньи сбились в кучку и, тихонько похрюкивая, приготовились ко сну.

— А кто оставил тебя, Роза? — спросил Норрис.

— Никто.

— Ты говорила о том, что тебя покидали.

— Я сама так поступила, — тяжело сглотнув, призналась она. — Это я оставила близкого человека. Какой же я была дурехой! Арния отправилась в Америку, а я поехала следом, потому что мне очень хотелось стать взрослой.

Очень хотелось увидеть мир. — Девушка печально вздохнула и со слезами в голосе добавила: — Думаю, я разбила сердце своей матушке.

Спрашивать ни о чем не понадобилось: скорбно склоненная голова девушки говорила о том, что ее матери уже нет в живых. Выпрямившись, Роза решительно заявила:

— Я больше никогда никого не покину. Никогда.

— Норрис потянулся к ней и взял девушку за руку, которая стала теперь такой знакомой. Ему вдруг показалось, что они всегда вот так держались за руки, всегда делились тайнами в сумраке этого хлева.

— Я понимаю, почему твой отец суров, — проговорила Роза. — Он имеет право быть таким.

* * *

Спустя несколько часов после того, как Роза с Мегги ушли спать, Норрис и Айзек сидели за кухонным столом, между ними горела лампа. Норрис едва притронулся к бутылке с яблочным бренди, зато фермер весь вечер налегал на этот напиток, юноша никогда не видел, чтобы отец столько пил. Плеснув себе еще немного бренди,

Айзек нетвердой рукой заткнул бутыль пробкой.

— Так кто она тебе? — спросил отец, его затуманенные глаза смотрели на сына поверх стакана.

— Я же сказал вам — она мой друг.

— Девчонка? Ты что, маменькин сынок? Не можешь найти нормальных друзей, как другие мужчины?

— Чем она вам не угодила? Тем, что девица? Тем, что ирландка?

— Она обрюхаченная?

Норрис потрясенно взглянул на отца. «Это все бренди, — решил он. — Отец не может так думать».

— Ха! Ты о том и не ведаешь, — заметил Айзек.

— Вы не вправе говорить о ней такое. Вы ее совсем не знаете.

— А ты сам-то хорошо ее знаешь?

— Я до нее не дотрагивался, если вы спрашиваете об этом.

— Это вовсе не означает, что ее до тебя никто не обрюхатил. К тому же у нее уже есть ребенок! Взять ее к себе — значит взвалить на себя обязанности другого мужчины.

— Я надеялся, что она станет желанной гостьей. Надеялся, что вы сможете принять ее и, быть может, даже полюбить. Она очень трудолюбивая, а такого доброго сердца я сроду не встречал. Без сомнения, она заслуживает лучшего приема, чем тот, что вы ей оказали.

— Сынок, я просто пекусь о твоем благополучии. О твоем счастье. Ты хочешь растить чужого ребенка?

Норрис резко поднялся.

— Доброй ночи, отец, — сказал он и собрался выйти из кухни.

— Я хочу уберечь тебя от боли, которую испытал сам. Норрис, они станут обманывать тебя. Они непомерно лживы, но ты узнаешь об этом не сразу, а лишь когда будет слишком поздно.

Норрис остановился и, внезапно поняв смысл отцовских слов, обернулся.

— Вы говорите о матушке.

— Я старался сделать ее счастливой. — Быстро проглотив остаток бренди, отец с грохотом опустил стакан на стол. — Старался как мог.

— Что ж, я никогда не замечал этого.

— Дети ничего не видят, ничего не понимают. Много чего о своей матери ты уже не узнаешь никогда.

— Почему она оставила вас?

— Она ведь и тебя оставила.

Против этой горькой правды Норрису было нечего возразить. «Да, она покинула меня, — мысленно подтвердил он. — И я никогда этого не пойму». Внезапно обессилев, Норрис вернулся на свое место за столом. И увидел, что отец снова наполняет стакан.

— Чего же я не знаю о матушке? — спросил юноша.

— Того, о чем я сам должен был знать. Того, о чем я и должен был задуматься. С чего вдруг девица вроде нее решилась выйти за такого, как я? О, не такой уж я глупец. Я достаточно долго прожил на ферме и знаю, сколько нужно свиноматке, чтобы… — Он запнулся и опустил голову. — Не думаю, что она хоть когда-нибудь любила меня.

— А вы ее любили?

Айзек поднял на Норриса влажный взгляд:

— Какая разница? Этим ее было не удержать. Даже ты не смог удержать ее.

Эти жестокие и правдивые слова повисли в воздухе, словно пороховая гарь. Разделенные столом, отец и сын сидели и молча смотрели друг на друга.

— В тот день, когда она уехала, — начал Айзек, — ты был болен. Помнишь?

— Да.

— Сенная лихорадка. У тебя был такой жар, что мы боялись потерять тебя. В ту неделю доктор Хэллоуэлл отправился в Портсмут, так что мы не могли позвать его.

Матъ сидела возле тебя всю ночь и весь следующий день, но лихорадка не прекращалась, и мы уже оба считали, что лишимся тебя. И что же она сделала? Ты помнишь, как она уезжала?

— Она сказала, что любит меня. Сказала, что вернется.

— Она говорила это и мне. Говорила, что ее сын заслуживает самого лучшего и она позаботится о том, чтобы это у него было. Она нарядилась в лучшее платье и ушла из дома, но так и не вернулась Ни тем вечером, ни после.

Я остался один с больным мальчишкой на руках, не ведая, куда она направилась. Госпожа Комфорт приходила присмотреть за тобой, когда я отправлялся на поиски. Я обшарил все возможные места, зашел ко всем соседям, которых навещала София. Эзре вошло в голову, будто он видел, как она скачет на юг по Брайтонской дороге. Еще кто-то видел, как она направлялась в Бостон. Я так и не смог понять, зачем ей было ехать туда. — Айзек немного помолчал. — Потом в один прекрасный день на пороге появился мальчишка, он привел лошадь Софии. И принес письмо.

— Почему вы не показали мне то письмо?

— Мал ты был. Одиннадцать годков всего.

— Не настолько уж и мал, понял бы.

— Письма уже давным-давно нет. Я его сжег. Но могу пересказать, что там было написано. Ты ведь знаешь, я не мастер читать. Так что я попросил госпожу Комфорт, чтобы и она взглянула, а то вдруг я чего не разобрал. -

Глотнув напитка, Айзек взглянул на лампу. — Там говорилось, что София больше не может быть моей женой. Что она встретила какого-то человека и они уезжают в Париж. «Живи своей жизнью», — написала она.

— Там наверняка было что-то еще.

— Ничего больше. Госпожа Комфорт подтвердит.

— Она ничего не объяснила? Не сообщила никаких подробностей, даже имени этого человека не написала?

— Говорю же, это все, что было в письме.

— Обо мне там тоже не упоминалось? Наверняка ведь было что-то!

— Вот потому, сынок, я и не показал его тебе, — тихо ответил Айзек. — Не хотел, чтобы ты узнал об этом.

О том, что родная мать не упомянула даже его имени… Норрис не смог поднять глаза на отца. Вместо этого он уткнулся взглядом в сучковатый стол — именно за ним они с Айзеком столько раз делили молчаливую трапезу, которую сопровождали лишь завывание ветра и позвякивание вилок о тарелки.

— Почему именно сейчас? — спросил юноша. — Почему вы ждали столько лет, чтобы сказать мне об иом?

— Из-за нее. — Айзек взглядом указал наверх, на комнату, где спала Роза. — Ты ей приглянулся, сынок, и она тебе приглянулась. Вот оплошаешь сейчас и будешь жить с этим до конца своих дней.

— Почему вы полагаете, что я оплошаю?

— Некоторые люди не видят даже того, что у них под носом.

— С матушкой вы совершили оплошность?

— Да и она со мной. Я же наблюдал, как она росла. Много лет я видел ее в церкви, она сидела там в красивой шляпке, всегда была приветлива со мной, но при этом глядела будто бы мимо. А потом вдруг ни с того ни с сего возьми и заметь меня. Решила, что я все же стою внимания. — Потянувшись к бутыли, Айзек снова наполнил стакан. -

А одиннадцать лет спустя ей пришлось сидеть на этой поганой ферме с больным мальчонкой. Ясное дело, проще всего сбежать. Бросить все и зажить себе распрекрасно с новым кавалером. — Он опустил бутыль и снова посмотрел наверх, туда, где спала Роза. — Нельзя верить их речам, вот о чем я тебе толкую. Личико-то у этой девчонки миленькое. Только вот что за ним кроется?

— На ее счет вы заблуждаетесь.

— Я заблуждался насчет твоей матери. И всего-навсего хочу уберечь тебя от этих мучений.

— Я люблю эту девушку. И собираюсь жениться на ней.

Айзек рассмеялся.

— Я женился на той, кого любил. Видишь, что из этого вышло? Он поднял бокал, но его рука замерла в воздухе.

Оглянувшись, Айзек посмотрел на дверь. Кто-то стучал в нее.

Норрис и Айзек обменялись удивленными взглядами. На дворе стояла ночь, едва ли кто-нибудь из соседей решил зайти в такой час. Поморщившись, Айзек взял лампу и подошел к двери. Ворвавшийся в дом ветер почти задул лампу, и фермер остановился на пороге, глядя во тьму на того, кто ждал на крыльце.

— Господин Маршалл? — осведомился человек. — Ваш сын здесь?

Услышав его голос, встревоженный Норрис тут же вскочил на ноги.

— Что вам от него нужно? — спросил Айзек.

И вдруг он попятился — на кухню, оттолкнув хозяина, ворвались двое мужчин.

— Вот вы где, — проговорил господин Пратт, заметив Норриса.

— Что все это значит? — возмутился Айзек.

Стражник Пратт кивнул своему спутнику, и тот встал за спиной у Норриса, словно стремясь помешать бегству.

— Вы поедете в Бостон вместе с нами.

— Как вы смеете врываться в мой дом! — воскликнул Айзек. — Кто вы такие?

— Ночная стража. — Пратт не сводил глаз с Норриса. — Господин Маршалл, экипаж ждет вас.

— Вы берете под стражу моего сына?

— По причине, которую он наверняка уже объяснил вам.

— Я никуда не поеду, пока вы не скажете, в чем меня обвиняют, — отрезал Норрис.

Человек, стоявший у него за спиной, толкнул юношу так сильно, что тот ушибся о стол. Бутыль с яблочным бренди упала на пол и разбилась.

— Прекратите! — закричал Айзек. — Зачем вы это делаете?

— Вы обвиняетесь в убийстве, — объявил Пратт. — В убийстве Агнес Пул, Мэри Робинсон, Натаниэла Берри, а теперь еще и господина Эбена Тейта.

— Тейта? — Норрис изумленно посмотрел на стражника. — Розиного зятя тоже убили? — Я ничего не знаю о его смерти! И уж точно не я его убил!

У нас есть все необходимые доказательства. И мой долг вернуть вас в Бостон, чтобы вы предстали перед судом.

— Пратт кивнул второму стражнику: — Уведите его.

Юноша вынужден был подчиниться и уже на пороге услышал крик Розы:

— Норрис!

Обернувшись, он наткнулся на ее испуганный взгляд.

— Иди к доктору Гренвиллу! Расскажи ему о том, что случилось! — только и смог прокричать юноша, пока его выталкивали за дверь, в темноту ночи.

Конвоиры запихнули Норриса в экипаж, и Пратт двумя громкими ударами по крыше подал сигнал вознице. Они покатили прочь в сторону Белмонтской дороги, по направлению к Бостону.

— Даже доктор Гренвилл не в силах защитить вас, — проговорил Пратт. — С такими-то уликами.

— Какими уликами?

— Не догадываетесь? Кое-какая вещичка в вашей комнате.

Норрис растерянно покачал головой.

— Понятия не имею, о чем вы толкуете.

— Банка, господин Маршалл. Я изумлен, что вы держали у себя такую вещь.

Второй стражник, сидевший напротив них, посмотрел на Норриса и пробормотал:

— Помешанный ублюдок.

— Не каждый день натыкаешься на человеческое лицо, плавающее в банке с виски, — заметил Пратт. — Ну, а на случай, если кто усомнится, мы и вашу маску нашли. Она по-прежнему обрызгана кровью. Играли с нами в кошки-мышки, верно? Описывали маску, которую сами и носили? «Маску Вестэндского Потрошителя подложили в мою комнату?» — ужаснулся Норрис.

— Полагаю, вас ждет виселица, — продолжил Пратт.

Другой стражник засмеялся, будто давно с нетерпением ждал хорошей казни — словно бы именно это развлечение и поможет развеяться посреди безрадостной зимы.

— А потом вами займутся ваши добрые друзья доктора, — добавил он.

Даже во мраке экипажа Норрис увидел, как стражник провел пальцем вдоль груди, и этот жест не требовал разъяснений. Одни покойники попадали на стол анатома таинственными, окольными путями. Гробокрадцы, рисковавшие попасть под стражу за каждое ночное вторжение на кладбище, выкапывали их из могил под покровом тьмы. А вот тела казненных преступников отсылались в анатомическую залу на вполне законных основаниях. Осужденные расплачивались за грехи не только жизнью, но и своими бренными останками. Каждый стоявший на эшафоте узник знал: после казни унижения продолжатся, только уже под ножом анатома.

Норрис вспомнил старого ирландца, тот самый труп, чью грудь он рассек, чье влажное сердце держал в руках.

А кто будет держать его сердце? Чей фартук обрызгает его кровь, когда иссеченные органы шлепнутся в ведро?

Через окно экипажа он видел залитые лунным светом поля и выстроившиеся вдоль Белмонтской дороги фермы — он всегда проезжал их по пути в Бостон. Но сегодня Норрис видит их в последний раз, нынче он прощальным взглядом окидывает места, где провел детство и откуда всегда мечтал вырваться. Глупо было считать, что это ему удастся, и вот теперь Норриса ждет наказание.

Дорога уводила их на восток от Белмонта, экипаж приближался к Бостону, и вместо ферм по пути начали попадаться деревеньки. Теперь в окне виднелась залитая лунным светом река Чарлз. Норрис вспомнил, как однажды вечером гулял вдоль воды, разглядывая то, что расположено на противоположном берегу, — тюрьму. В тот вечер он казался самому себе счастливчиком в сравнении с теми бедолагами, что очутились за решеткой.

Нынче ночью Норрис станет одним из них, и лишь палач будет ему избавлением.

Колеса экипажа загремели по мосту Западный Бостон, и Норрис понял, что путешествие почти закончилось.

Осталось пересечь мост, и почти сразу же окажешься на Кембриджской улице, там нужно свернуть на север — и до юродского острога рукой подать. Вот он, наконец-то пойманный Вестэндский Потрошитель! Коллега Пратта не скрывал победоносной улыбки, его белые зубы поблескивали во тьме.

— Тпру! Стой же! — крикнул возница, внезапно остановив экипаж.

— Теперь-то что? — возмутился Пратт, выглядывая в окно. Они все еще стояли на мосту. — Почему мы остановились? — громко спросил он у возчика.

— Тут помеха, господин Пратт. Распахнув дверь, стражник выскочил на улицу.

— Чтоб им подавиться! Неужели нельзя убрать лошадь с дороги?

— Они пытаются, сэр. Но эта кляча больше не поднимется.

— Значит, ее нужно отволочь на живодерню. Эта тварь загораживает нам дорогу.

Через окно экипажа Норрису были видны перила моста. Под ними текла река Чарлз. Он вспомнил ее холодные черные воды. Но есть могилы и похуже, решил юноша.

— Если они будут копаться так долго, нам придется двинуться в объезд по Канальному мосту.

— Глядите, телега приехала. Они эту клячу мигом заберут. «Пора. Другой возможности не будет», — решил Норрис. Пратт ухватился за дверцу экипажа, собираясь забраться внутрь.

Как только дверца приоткрылась, Норрис, навалившись на нее посильнее, выскочил на мост.

Дверца оттолкнула Пратта, и стражник растянулся на земле. Отреагировать он не успел, равно как и его товарищ, который не сумел вовремя вылезти из экипажа.

Норрис быстро осмотрелся: вот мертвая лошадь — лежит там же, где упала, перед своей нагруженной телегой. А вот очередь из экипажей, выстроившаяся позади нее. И река Чарлз — под ее освещенной луной поверхностью таились мутные глубины. Норрис не сомневался. «Больше мне ничего не остается, — подумал он, перебираясь через перила.

— Либо воспользоваться этим случаем, либо проститься с надеждой на жизнь. Ради тебя, Роза!»

— Держите его! Не дайте ему прыгнуть!

Норрис уже летел вниз. Сквозь тьму и время, навстречу будущему, такому же неизведанному, как воды, в которые он бросился. Юноша знал лишь одно: настоящая борьба только начинается, и за секунду до соприкосновения с водой он собрался с духом, словно воин перед битвой.

Погружение в холодную реку было сродни удару — безжалостному приветствию новой жизни. Уйдя под воду целиком, погрузившись в густой мрак, в котором не разберешь, где верх, а где низ, Норрис растерянно заметался.

Но тут он заметил слабое мерцание лунного света где-то над головой и начал пробиваться к нему, пока наконец не прорвал макушкой поверхность воды. Жадно втягивая воздух, он услышал доносившиеся откуда-то сверху крики:

— Где он? Ты его видишь?

— Вызови Стражу! Я хочу, чтобы обыскали берега!

— Оба берега?

— Вот болван! Да! Оба!

Снова нырнув в ледяную тьму, Норрис сдался на милость течения. Он понимал, что не сможет плыть против него, а потому решил уступить реке, пусть она станет сообщником в этом побеге. Вода понесла его мимо мыса

Тичмира и Вестэнда — все дальше и дальше на восток, в сторону порта.

К докам.

29

НАШИ ДНИ

Стоя на холме у кромки океана, Джулия глядела на воду. Туман наконец рассеялся, и теперь можно было рассмотреть прибрежные островки и судно для ловли омаров, плывшее по невероятно гладкой поверхности — она походила скорее на матовое серебро, чем на воду. Хоть Джулия и не услышала шагов Тома за спиной, она почему-то знала, что он здесь, и ощутила его приближение еще до того, как Том заговорил.

— Я полностью собрался, — сообщил он. — Сяду на паром, отходящий в четыре тридцать. Простите, что мне приходится оставлять вас с ним, но, похоже, состояние у него стабильное. По крайней мере, последние три дня никаких аритмий не случалось.

— Мы справимся, Том, — заверила Джулия, не сводя с лодки глаз.

— Мы слишком многого от вас требуем.

— Я не против, правда. Я все равно собиралась остаться здесь на неделю, к тому же тут очень красиво. Особенно сейчас, когда наконец стало видно воду.

— Хорошее место, правда? — Приблизившись, Том остановился возле нее. — Жаль только, что все это скоро уйдет под воду. Дом долго не протянет.

— Его нельзя спасти?

— С океаном не поборешься. Кое-что просто неизбежно. Некоторое время они молча наблюдали за судном: громко заворчав, оно остановилось, а ловец омаров вытянул свои верши.

— Вы ужасно молчаливы сегодня, — заметил Том.

— Все думаю о Розе Коннелли.

— И что же вы о ней думаете?

— Какой сильной нужно быть, чтобы выжить.

— Люди обычно находят в себе силы, если это необходимо.

— А я не нашла. Даже когда очень в них нуждалась. Они шли по краю холма вдоль океана, стараясь держаться подальше от осыпающегося склона.

— Вы говорите о своем разводе?

— Когда Ричард потребовал его, я сразу же приняла это на свой счет. Решила, что именно по моей вине он не смог быть счастливым. Вот как бывает, когда тебя день за днем заставляют чувствовать, что твоя работа не так значима, как его. Что ты не так умна, как жены его коллег.

— Сколько лет вы терпели это?

— Семь.

— А почему же не ушли?

— Потому что начала верить в это. Джулия покачала головой. — Роза не стала бы мириться с таким.

— Последнее время это звучит словно заклинание. «А как бы поступила Роза?»

— Я пришла к выводу, что я не Роза Коннелли.

Они понаблюдали за тем, как ловец омаров бросил верши обратно в воду.

— В четверг мне придется улететь в Гонконг, — сообщил Том. — И остаться там на месяц.

— Ох… — Джулия умолкла.

Значит, она целый месяц его не увидит.

— Я люблю свою работу, но это означает, что меня месяцами не бывает дома. Вместо того чтобы сидеть на месте, я охочусь за эпидемиями и занимаюсь жизнями других людей, забывая о собственной.

— Но вы же им очень помогаете.

— Мне сорок два, а мой четвероногий друг половину месяцев в году живет у собачьей сиделки. — Том посмотрел на воду. — Так или иначе, я подумываю об отмене поездки.

Внезапно сердце Джулии забилось сильнее.

— Почему?

— Отчасти из-за Генри. В конце концов, ему восемьдесят девять лет, и он не вечен. «Ну конечно, — подумала Джулия. — Это из-за Генри».

— Если у него появятся проблемы, он может позвонить мне.

— Это слишком большая ответственность. Мне бы не хотелось перепоручать его кому-нибудь.

— Я очень привязалась к Генри. Теперь он мой друг, а я друзей не бросаю. — Она поглядела вверх, на парящую чайку. — Странно, что какая-то кучка старых костей способна сблизить двоих людей, у которых нет абсолютно ничего общего.

— Ну, положим, вы ему нравитесь. Он говорил: мол, будь я хотя бы лет на десять моложе…

Джулия рассмеялась:

— Думаю, когда мы только познакомились, он с трудом выносил меня.

— Генри всех выносит с трудом, но вы ему в конце концов понравились.

— Это из-за Розы. Она — единственное, что нас объединяет. Мы оба на ней помешаны. — Джулия проследила за тем, как омаролов поплыл прочь, оставляя белую полосу на металлически серой поверхности залива. — Она мне даже снится.

— И что это за сны?

— Будто я там и вижу все ее глазами. Экипажи, улицы, платья… Это потому, что я так долго читала все эти письма. Она проникает в мое подсознание. Я почти верю в то, что была там, и все начинает казаться таким… знакомым.

— Точно так же мне кажетесь знакомой вы.

— Не знаю, с чего бы это.

— Но меня все равно не оставляет чувство, что я вас знаю. Что мы уже встречались.

— Даже не представляю, как это могло произойти.

— Да. — Том вздохнул. — И я тоже. — Он посмотрел на Джулию. — Так значит, мне незачем отменять поездку. Верно?

Ни один из них не сознался себе в том, что в этом вопросе таится нечто большее. Их взгляды встретились, и то, что Джулия увидела в глазах Тома, испугало ее — в них читались и надежда, и страдание. Она еще была не готова ни к тому, ни к другому.

Джулия посмотрела на океан:

— Мы с Генри справимся.

В ту ночь Джулии снова приснилась Роза Коннелли. Но в этот раз Роза была уже не чумазой золушкой в заштопанной одежде, она стала уравновешенной молодой особой с зачесанными наверх волосами и мудрым взглядом. Она стояла на склоне холма в окружении полевых цветов и смотрела вниз, на речку. Стояла на том самом склоне, который в один прекрасный день стал садом Джулии.

Была летняя пора, высокая трава, словно вода, волнами колыхалась на ветру, а пух одуванчиков кружился в золотистой дымке. Роза обернулась, и ее взору открылось поле, поросшее травой, там лежали обломки каменной стены, обозначая место, где когда-то стояло другое здание, дом, которого больше нет, который сгорел дотла.

На вершине холма показалась бегущая девочка в разлетающихся юбках, ее лицо раскраснелось от жары. Она бросилась к Розе, и та, подхватив ребенка на руки и рассмеявшись, начала кружиться по полю.

— Еще! Еще! — кричала девочка, когда Роза опускала ее на землю.

— Нет, у тетушки кружится голова.

— Может, скатимся с холма?

— Взгляни-ка, Мегги. — Роза указала на речку. — Правда, хорошее место? Как ты думаешь?

— Там водится рыба. И еще лягушки.

— Чудесный уголок, верно? Однажды ты построишь здесь дом. Прямо вот тут.

— А как же тот старый дом, наверху?

Роза посмотрела на обуглившиеся останки каменного фундамента на вершине холма.

— Он принадлежал замечательному человеку, — тихо проговорила Роза. — И сгорел, когда тебе было всего два года. Возможно, когда-нибудь, когда ты станешь старше, я расскажу тебе об этом человеке. О том, что он сделал для нас. — Глубоко втянув воздух, Роза взглянула на речку. — Да, это чудесное место для дома. Ты должна запомнить его. — Она взяла девочку за руку. — Идем. Повар ждет нас к обеду.

И они пошли, тетушка и племянница. Пока они шагали вверх по склону, их юбки шуршали в высокой траве, а когда путницы миновали вершину холма, только темно-рыжие волосы Розы иногда мелькали в колышущейся зелени.

Джулия проснулась в слезах. «Это же мой сад. Роза и Мегги ходили по моему саду!» — была ее первая мысль.

Встав с кровати и подойдя к окну, Джулия окинула взглядом розовый рассвет. Облака наконец-то рассеялись, и сегодня она впервые увидела солнце над заливом Пенобскот. Я очень рада, что задержалась подольше и застала эту зарю, подумалось ей.

Стараясь двигаться тихо, чтобы не разбудить Генри, Джулия на цыпочках спустилась на кухню и принялась заваривать кофе. Только она собралась включить воду, чтобы наполнить кувшин кофеварки, как из соседней комнаты донесся характерный шорох бумаги. Поставив кувшин на место, Джулия заглянула в библиотеку.

Генри сидел на стуле, склонив голову и навалившись на обеденный стол, перед ним лежал целый ворох бумаг.

Взволнованная Джулия бросилась к нему, опасаясь худшего. Но стоило ей схватить старика за плечо, как тот сразу выпрямился и посмотрел на нее.

— Я нашел письмо, — сказал Генри.

Его взгляд упал на исписанные страницы, лежавшие перед ним на столе, и Джулия заметила знакомые инициаплы: «О.В.Х.». Еще одно!

— Я думаю, оно последнее, Джулия.

— Но это же замечательно! — воскликнула она. И тут заметила, как побледнел Генри, как дрожат его руки.

— Что случилось?

Он протянул ей письмо:

— Прочтите.

30

1830 год

Этот отвратительный предмет два дня вымачивался в виски, потому Роза сперва не поняла, что плавает в банке.

Она видела лишь кусок сырого мяса, опущенный в жидкость чайного цвета. Пратт повернул сосуд, поднял его повыше и поднес к Розиному лицу, заставляя хорошенько разглядеть содержимое.

— Вы знаете, кто это?

Она посмотрела на банку, предмет, плававший в жуткой смеси из спиртного и свернувшейся крови, приблизился к стеклу, которое увеличило каждую его деталь. Роза в ужасе отшатнулась.

— Мисс Коннелли, вы должны узнать это лицо, — настаивал Пратт. — Его содрали с тела, обнаруженного позапрошлой ночью в одном из переулков Вестэнда. На теле был вырезан крест. Это ваш зять, господин Эбен Тейт.

Стражник поставил банку на стол доктора Гренвилла. Роза обернулась к Гренвиллу — тот тоже был потрясен уликой, оказавшейся в его гостиной.

— У Норриса в комнате не было этой банки! — возразила она. — Доктор Гренвилл, если бы не его вера в вас, он не просил бы меня прийти сюда. Так что и вы должны поверить ему.

В ответ на это Пратт невозмутимо улыбнулся:

— Я думаю, доктор, все предельно ясно. Ваш студент, господин Маршалл, ввел вас в заблуждение. Вестэндский

Потрошитель — это именно он. Его арест — всего-навсего вопрос времени.

— Если он еще не утонул, — заметил Гренвилл.

— О, мы прекрасно знаем, что он жив. Нынче утром возле доков мы обнаружили следы, ведущие из воды на берег. Мы найдем его, и правосудие свершится. Эта банка и есть необходимое доказательство.

— Хранящийся в виски образец — вот все, что у вас есть.

А также испачканная кровью маска. Белая маска, точь-в-точь как ее описывали некоторые свидетели. — Он бросил взгляд на Розу.

— Он невиновен! — воскликнула девушка. — Я засвидетельствую…

— Засвидетельствуете что, мисс Коннелли? — презрительно фыркнул Пратт.

— Что вы подложили эту банку ему в комнату.

Пратт двинулся на нее с таким разъяренным лицом, что девушка вздрогнула.

— Ах ты потаскушка!

Господин Пратг! — осадил его Гренвилл. Но Пратт не отводил глаз от Розы:

— Думаешь, твои показания чего-нибудь стоят? Я прекрасно знаю, что ты жила с Норрисом Маршаллом. И он уже прихватил свою потаскушку домой на Рождество, чтобы познакомить со старым добрым папашей. Ты не только лежала под ним, ты еще хочешь солгать в его пользу. Он оказал тебе услугу, убив Эбена Тейта?

Расправился с причинявшим беспокойство зятем? — Стражник вернул банку в обтянутую тканью коробку для улик.

— О да, присяжные несомненно поверят твоим показаниям!

— В его комнате не было этой банки, — повторила Роза, обращаясь к Гренвиллу. — Клянусь вам.

— Кто разрешил обыск в комнате господина Маршалла? осведомился Гренвилл. — С чего вдруг Ночная стража стала что-то искать там?

Впервые за время разговора Пратт забеспокоился:

— Я просто выполнил свой долг. Когда поступило сообщение…

— Какое сообщение?

— Письмо, извещавшее, что в его комнате Ночная стража может обнаружить кое-какие интересные вещи.

— Кто прислал это письмо?

— Я не вправе говорить об этом. Гренвилл понимающе усмехнулся:

— Аноним!

— Но мы ведь обнаружили улики, верно?

— Вы готовы рисковать человеческой жизнью из-за этой банки? Из-за этой маски?

— А вам, сэр, стоит хорошенько подумать, прежде чем рисковать своей превосходной репутацией из-за убийцы.

Теперь уже совершенно ясно, что вы жестоко ошиблись в этом юноше, как, впрочем, и все остальные. — Он взял в руки коробку для улик и добавил с удовлетворением в голосе: — Все, кроме меня. — Он коротко кивнул. — Доброй ночи, доктор. Не стоит меня провожать.

Они слышали, как Пратт прошел по коридору, затем дверь за ним закрылась. Через некоторое время в гостиную вошла сестра доктора Гренвилла Элиза.

— Этот ужасный человек наконец ушел? — спросила она.

— Боюсь, у Норриса плохи дела. — Вздохнув, Гренвилл опустился в кресло у камина.

— И ты ничем не сможешь ему помочь? — удивилась Элиза.

— Теперь даже моего влияния будет недостаточно.

— Доктор Гренвилл, он рассчитывает на вас! — воекликнула Роза. — Если Норриса станете защищать вы и господин Холмс, им придется прислушаться.

— Венделл будет свидетельствовать в его защиту? — изумилась Элиза.

— Он был в комнате Норриса. Он знает, что этой банки там не было. И маски тоже. — Девушка взглянула на

Гренвилла. — Это я во всем виновата. Это все из-за меня, из-за Мегги. Люди, которые ищут ее, способны на все.

— Даже отправить на виселицу невинного человека? — спросила Элиза.

— Это еще не самое страшное. — В надежде, что он ей поверит, Роза, умоляюще вытянув руки, подошла к

Гренвиллу. — В тот вечер, когда родилась Мегги, в коммате были две сестры и доктор. Теперь все они мертвы, потому что узнали тайну моей сестры. Они знали имя отца Мегги.

— А вы его так и не узнали, — заметил Гренвилл.

— Меня там не было. Малышка плакала, и я вынесла ее из комнаты. Позднее Агнес Пул потребовала, чтобы я отдала ее, но встретила мой отказ. — Сглотнув, Роза тихо добавила: — И с той поры за мной охотятся.

— Так значит, они ищут ребенка? — спросила Элиза. И перевела взгляд на брата: — Ей нужна защита.

Гренвилл кивнул.

— Где она, мисс Коннелли?

— Я ее спрятала, сэр. В безопасном месте.

— Они могут найти ее, — предупредил Гренвилл.

— Только я знаю, где она. — Роза посмотрела доктору в глаза и спокойно добавила: — Никто не заставит меня рассказать об этом.

Он оценивающе взглянул на девушку.

— Я в вас нисколько не сомневаюсь. Все это время вам удавалось защищать ее от беды. Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете, что именно нужно ребенку. — Он резко поднялся. — Мне нужно отлучиться.

— Куда ты собрался? — заволновалась Элиза. Я должен кое с кем посоветоваться по этому делу.

— Ты вернешься к ужину?

— Не знаю.

Гренвилл вышел в коридор и надел пальто. Роза последовала за ним.

— Доктор Гренвилл, а что делать мне? Чем я могу помочь?

— Останьтесь здесь. — Он посмотрел на сестру: — Элиза, позаботься об этой девушке. Пока она в нашем доме, с ней ничего не должно случиться.

Он вышел на улицу, а в переднюю, обжигая Розе лицо, ворвался ледяной ветер. Она сморгнула внезапно выступившие слезы.

— Вам ведь некуда пойти, верно?

Роза обернулась к Элизе:

— Да, мэм.

— Госпожа Фербуш может постелить вам на кухне. — Элиза окинула взглядом заштопанное платье Розы. — И, конечно же, она переоденет вас.

— Спасибо. — Роза откашлялась. — Спасибо вам за все.

— Вам нужно благодарить моего брата, — возразила Элиза. — Я лишь надеюсь, что эта история не навредит ему.

* * *

Это был самый великолепный дом, в каком Розе доводилось бывать, и уж точно самый знатный из тех, где она когда-либо ночевала. На кухне было тепло: угольки в очаге все еще пылали, испуская жар. Она лежала под тяжелым шерстяным одеялом — его было не сравнить с той ветхой накидкой, в которую она обычно закутывалась холодными ночами, с той жалкой тряпицей, что пахла всеми доходными домами, всеми соломенными подстилками, на каких ей приходилось спать. Госпожа Фербуш, живая и умелая экономка, настояла на том, чтобы накидка, а вместе с ней и другая поношенная одежда Розы были брошены в огонь. Что касалось самой девушки, госпожа Фербуш потребовала мыла и большого количества горячей воды, так как доктор Гренвилл постановил: чистота домочадцев — здоровье в доме.

И вот теперь, после мытья, Роза, одетая в чистое платье, лежала на непривычно удобной койке возле очага. Она знала: нынче вечером Мегги тоже находится в теплом и безопасном месте.

Но что же с Норрисом? Где он переночует сегодня? Замерз ли он? Голоден ли? И почему нет никаких новостей?

Давно наступивший час ужина уже миновал, а доктор Гренвилл так и не вернулся. Весь вечер Роза держала ухо востро, но не услышала ни голоса доктора, ни его шагов.

— Такие уж, девочка, у него занятия, — объяснила госпожа Фербуш. — Доктора никогда не работают в одно и то же время. Пациенты всегда посылают за ним по ночам, порой он и до рассвета не возвращается.

Все остальные домочадцы давным-давно разошлись по своим комнатам, а доктор Гренвилл все не возвращался. Роза лежала без сна. Угольки в очаге перестали пылать и, тускнея, превращались в пепел. Через окно

Розе был виден силуэт дерева, обрисованный лунным светом, она слышала, как его ветви колышутся на ветру.

Вдруг до нее донесся еще один звук: лестница прислуги заскрипела под чьими-то шагами.

Он замерла, прислушиваясь. Скрип становился все отчетливей — шаги приблизились к кухне. Возможно, это одна из служанок — хочет снова растопить печь. Роза едва различала темную фигуру, выступившую в темноте.

Затем услышала стук упавшего стула, и чей-то голос пробормотал:

— Проклятье! «Мужчина», — поняла Роза.

Поднявшись с кровати, она пробралась к очагу и попыталась на ощупь зажечь свечу. Когда пламя, вспыхнув, ожило, девушка наконец увидела незваного гостя — юношу в ночной рубашке со спутанными и всклокоченными со сна волосами. Заметив Розу, молодой человек замер, очевидно, он так же испугался, увидев ее, как и она — его.

Это молодой хозяин, решила она. Племянник доктора Гренвилла, который, как ей сказали, поправляется после операции наверху, в своей спальне. Культю левого запястья скрывала повязка, а сам юноша, покачиваясь, с трудом стоял на ногах. Отставив свечку в сторону, Роза помчалась на выручку едва не рухнувшему молодому человеку.

— Все хорошо, я сам, — произнес он.

— Господин Лакауэй, вам нельзя подниматься. — Роза поставила на место стул, который Чарлз уронил в темноте, и осторожно усадила юношу. — Я позову вашу матушку.

— Нет, не надо. Прошу вас!

Его отчаянная мольба остановила Розу.

— Она только суету поднимет, — пояснил он. — А я устал от суеты. Устал сидеть в своей комнате потому только, что ей кажется, будто у меня вот-вот начнется лихорадка. — Юноша поднял на Розу умоляющий взгляд: — Не будите ее. Просто позвольте мне немножко посидеть тут. А потом я вернусь в постель, обещаю.

Она вздохнула:

— Как вам будет угодно. Но вы не должны подниматься сами по себе.

— А я не сам по себе. — Он слабо улыбнулся. — Здесь со мною вы.

Чувствуя на себе его взгляд, Роза подошла к очагу, чтобы разворошить угли и добавить дров. И вот язычки пламени, запрыгав, начали подавать в комнату желанное тепло.

— Вы та девушка, о которой судачат служанки, — догадался он. Обернувшись, Роза взглянула на юношу. Вновь разгоревшийся огонь пролил новый свет на его лицо, и она разглядела изящные черты — благородный лоб и почти девичьи губы. Болезнь стерла краски с этого красивого, нежного лица, скорее мальчишеского, чем мужского.

— Вы друг Норриса, — проговорил он. Она кивнула.

— Меня зовут Роза.

— Что ж, Роза. Я тоже его друг. И, если судить по тому, что я слышал, друзья нужны ему сейчас чрезвычайно.

Внезапно вся серьезность положения, в котором оказался Норрис, с новой силой навалилась ей на плечи, заставив Розу опуститься на стоявший у стола стул.

— Я так боюсь за него, — прошептала она.

— У дядюшки есть связи. Он знает влиятельных людей.

— Сейчас даже ваш дядюшка сомневается.

— А вы, значит, нет?

— Нисколечко.

— Почему вы так в нем уверены? Роза в упор посмогрела на Чарлза.

— Я знаю, какое у него сердце.

— В самом деле?

— Вы считаете меня помешанной.

— Это потому, что о преданности часто складывают стихи, но в действительности она встречается крайне редко.

— Я бы не смогла хранить преданность человеку, в которого не верю.

— Что ж, Роза, если когда-нибудь мне будет грозить виселица, я сочту за счастье иметь такого друга, как вы.

При упоминании о виселице девушка, вздрогнув, отвернулась к очагу, там языки пламени быстро пожирали полено.

— Простите, я не должен был говорить это. Мне дают столько морфия, я и сам не ведаю, что болтаю. — Чарлз бросил взгляд на перевязанную культю. — Сейчас я ни на что не гожусь. Даже на собственных ногах устоять не в силах.

— Господин Лакауэй, уже поздно. Вам нельзя было подниматься.

— Я спустился, чтобы глотнуть бренди. — Он с надеждой посмотрел на Розу. — Принесете мне его? Оно там, в серванте.

Чарлз указал в другой конец кухни, и девушка подумала, что, должно быть, нынче ночью он не впервые совершает нападение на эту бутылку.

Она налила ему, едва покрыв дно бокала, и Чарлз одним махом уничтожил напиток. Несмотря на то, что юноша явно ожидал добавки, Роза убрала бутылку в сервант и решительно заявила:

— Я помогу вам подняться в вашу комнату.

Освещая путь свечой, Роза повела Чарлза по лестнице на второй этаж. Она еще ни разу не поднималась наверх, а потому, ведя юношу по коридору, с любопытством разглядывала чудеса, выхваченные пламенем свечи, — ковер с богатым узором, блестящий узенький столик, целую галерею портретов на стене. Знатных мужчин и женщин изобразили так живо, что Розе показалось, будто эти персоны следят, как она провожает Чарлза в его комнату. Не успели они добрести до постели, как юноша начал оступаться, словно несколько капель бренди, добавленных к морфию, привели его в состояние полнейшего опьянения. Вздохнув, Чарлз шлепнулся на свой матрац:

— Спасибо, Роза.

— Спокойной ночи, сэр.

— А он счастливчик, Норрис-то. Ему повезло найти девушку, которая любит так, как вы. О такой любви пишут поэты.

— Господии Лакауэй, я ничего не знаю о поэзии.

— В этом нет необходимости. — Он вздохнул, закрыв глаза. — Вы знаете настоящее чувство.

Постояв немного возле Чарлза, Роза заметила, что его дыхание стало глубже — юноша уснул. «Да, я знаю настоящее чувство, — подумала она. — А теперь могу потерять его».

Выйдя из комнаты со свечой в руке. Роза снова оказалась в коридоре. И тут же замерла, впившись взглядом в лицо смотревшего на нее человека. Во мраке коридора, освещенного лишь слабым пламенем свечи, портрет показался ей настолько живым, что она не могла сдвинуться с места, поражаясь, насколько знакомыми кажутся эти черты. Роза видела перед собой мужчину с густой шевелюрой и темными глазами, в которых отражался живой ум.

Казалось, даже находясь на холсте, он готов увлечь ее беседой. Она подошла поближе, чтобы рассмотреть каждую тень, каждую черточку этого лица. Девушка была настолько очарована картиной, что услышала приближающиеся шаги, только когда шедший но коридору человек оказался буквально в метре от нее.

Раздавшийся поблизости скрип заставил ее повернуться. Роза так испугалась, что едва не выронила свечку.

— Мисс Коннелли? — нахмурившись, произнес доктор Гренвилл. — Могу я узнать, почему вы бродите по дому в такое время?

Уловив нотку подозрения в его голосе, девушка покраснела. Он предположил самое дурное, решила Роза, об ирландцах всегда думают дурное.

— Из-за господина Лакауэя, сэр.

— Что случилось с моим племянником?

— Он спустился на кухню. Мне показалось, что он нетвердо стоит на ногах, потому я помогла ему лечь в постель.

Роза жестом указала на дверь Чарлза, которую оставила открытой.

Доктор Гренвилл заглянул в комнату племянника — не накрывшись одеялом и неуклюже развалившись на кровати, юноша громко храпел.

— Простите, сэр, — извинилась она, — Я бы не стала подниматься сюда, если бы он не…

— Нет, это я должен просить прошения. — Доктор вздохнул. — День выдался очень тяжелый, и я утомился. Доброй ночи.

Он отвернулся.

— Сэр! — позвала Роза. — Есть какие-нибудь новости о Норрисе?

Гренвилл остановился и, неохотно повернувшись снова, посмотрел на девушку.

— Боюсь, что у нас мало причин для оптимизма. Улики убийственны.

— Улики фальшивы.

— Это должен определить суд. Но в суде принимать решение о том, виновен он или нет, будут чужие люди, ничего не знающие о Норрисе. Им ведомо лишь то, что они читали в газетах и слышали в тавернах: что Норрис

Маршал находился поблизости от всех четырех убийств, что его видели склонившимся над телом Мэри Робинсон, что срезанное лицо Эбена Тейта обнаружили в его комнате, что он искусный анатом и мясник. Если брать каждый вопрос по отдельности, защиту выстроить можно. Но когда все это представят суду, вина Норриса покажется неоспоримой.

Роза в отчаянии смотрела на доктора.

— Неужели мы никак не сможем защитить его?

— Боюсь, некоторые люди шли на виселицу и за меньшее.

От безысходности Роза опрометчиво схватила Гренвилла за рукав.

— Я не могу спокойно смотреть, как его вешают!

— Мисс Коннелли, еще не все потеряно. Наверняка есть способ спасти его. — Гренвилл взял девушку за руку и, не выпуская ее, поглядел Розе прямо в глаза: — Но мне понадобится ваша помощь.

31

— Билли! Сюда, Билли!

Подросток в замешательстве огляделся, пытаясь в полумраке отыскать того, кто только что тихонько его окликнул, У ног паренька вертелась черная собака. Внезапно она взволнованно тявкнула и помчалась прямо к Норрису, который, пригнувшись, прятался за грудой бочек. По крайней мере, собачонка не думала о нем ничего дурного, напротив, она помахивала хвостиком, дружелюбно и радостно играя в прятки с человеком, которого совсем не знала.

Полоумный Билли оказался куда осторожнее.

— Кто там, Пятныш? — спросил он с таким видом, будто и вправду ожидал ответа от собаки.

Норрис вышел из-за бочек.

— Это я, Билли, — объявил он и увидел, что паренек попятился. — Я ничего тебе не сделаю. Ты ведь меня помнишь, верно?

Билли посмотрел на своего пса, который без всякой опаски начал лизать Норрису руку.

— Вы друг мисс Розы.

— Мне нужно, чтобы ты отнес ей записку.

— Ночная стража говорит, что вы и есть Потрошитель.

— Нет. Клянусь, это не я.

— Они вас ищут и там, и сям, и на реке.

— Билли, если ты ей друг, ты выполнишь мою просьбу. Парень снова взглянул на пса. Наблюдая за их беседой,

Пятныш, помахивая хвостом, уселся у ног Норриса. Билли хоть и был дурачком, но прекрасно знал, что в оценке человеческих намерений собаке стоит доверять.

— Я хочу, чтобы ты пошел в дом доктора Гренвилла, — продолжал Норрис.

— В тот большой, на Маячной улице?

— Да. Узнай, там ли она. И передай ей вот это. — Норрис протянул парнишке сложенный пополам обрывок бумаги. — Отдай ей лично в руки. Только ей.

— Что там написано?

— Передай это ей — и все.

— Это любовная записка?

— Да, — выпалил Норрис. Ему не терпелось, чтобы паренъ скорее ушел.

— Но это ведь я ее люблю, — заныл Билли. — И женюсь на ней. — Он бросил бумагу на землю. — Я не понесу ей вашу любовную записку.

Скрывая досаду, Норрис поднял обрывок.

— Я хочу сказать ей, что в будущем она вольна жить так, как ей хочется. — Юноша снова сунул листок в руку

Билли. — Отнеси это ей, пусть знает. Прошу тебя. Она рассердится, если ты этого не сделаешь, — добавил Норрис.

Это сработало. Больше всего на свете Билли боялся прогневать Розу. Парень сунул записку себе в карман:

— Для нее я сделаю что угодно, — заявил он.

— Никому не рассказывай, что видел меня.

— Я, знаете ли, не глупец, — возмутился Билли и двинулся в ночь. Собака пустилась следом.

Норрис не стал тянуть — он быстро зашагал дальше по темной улице, направляясь к Маячному холму. Билли мог действовать из лучших побуждений, однако Норрис не был уверен, что паренек сохранит тайну, и не собирался дожидаться, пока его отыщет Ночная стража.

Если, конечно, они по-прежнему считают его живым и полагают, что спустя три дня после прыжка в реку он все еще находится в Бостоне.

Украденная одежда была ему не впору: штаны оказались слишком велики, а рубашка мала, однако тяжелый плащ скрывал эти недостатки, и юноша, низко надвинув на лоб квакерскую шляпу, не таясь и не сомневаясь, деловито шел по улице. Я, допустим, не убийца, размышлял он, но зато вор, это уж теперь точно. Виселица ему все равно грозит, и еще несколько преступлений вряд ли что-нибудь изменят. Он просто хотел выжить, и если для этого необходимо стащить плащ с вешалки в таверне или стянуть брюки и рубашку с бельевой веревки, значит, именно так и должен поступить замерзающий человек. Коль скоро его повесят в любом случае, почему бы не совершить настоящее преступление?

Свернув за угол, Норрис оказался на узкой Маячной улице. В этом самом проулке находился дом с вырезанными на дверной перемычке пеликанами — дом, где ветречались Гарет Уилсон и доктор Сьюэлл. Выбрав для ожидания один из темных входов и свернувшись калачиком на крыльце, Норрис растворился во мраке. Билли, как пить дать, уже добрался до дома Гренвилла, и наверняка в руки Розы уже попала записка, состоявшая всего из одной строчки: «Нынче вечером под пеликанами».

Если бумага попадется на таза Ночной страже, до них не дойдет значение этих слов. Но Роза поймет. Роза придет.

Устроившись поудобнее, Норрис стал ждать.

Вечер сменился ночью. В домах одна за одной погасли лампы, и вскоре почти все окна на малюсенькой

Желудевой улице погрузились во тьму. Поначалу Норрис то и дело слышал цоканье лошадиных копыт — это экипажи проезжали по более оживленной Кедровой улице, — однако вскоре и эти шумы растаяли в тиши.

Поплотнее укутавшись в плащ, юноша смотрел на облака пара, которые вместе с его дыханием вырывались во мрак. Если понадобится, он будет ждать всю ночь. Коли она не появится до рассвета, завтра вечером Норрис снова придет сюда. Он достаточно верит ей, чтобы не сомневаться: если Роза узнает, что он ее ждет, она придет несмотря ни на что.

Его ноги затекли, а пальцы онемели. На Желудевой улице погасли последние окна.

В этот момент из-за угла появился какой-то силуэт. Женская фигура, обрамленная светом горевшего позади нее фонаря. Она остановилась посреди улочки, словно пытаясь что-то разглядеть во тьме.

— Норрис! — раздался тихий голос. Юноша вскочил и тут же отошел от двери.

— Роза! — отозвался Норрис, и она помчалась ему навстречу.

Он заключил ее в объятия и начал кружить, чуть было не рассмеявшись от счастья, что снова увидел ее.

Девушка казалась невесомой, легче воздуха, и в этот самый момент Норрис понял: они навеки связаны друг с другом. Прыжок в реку Чарлз был для него и смертью, и перерождением, и вот она, его новая жизнь — с девушкой, которая не может предложить ему ни состояния, ни родовитости, только любовь.

— Я знал, что ты придешь, — пробормотал Норрис. — Я знал.

— Ты должен выслушать меня.

— Я не могу оставаться в Бостоне. Но жить без тебя я тоже не могу.

— Норрис, это важно. Послушай!

Юноша замер. Однако застыл он не по приказу девушки — Норрис увидел чью-то крепкую фигуру, двигавшуюся к ним с другого конца Желудевой улицы.

Стук копыт у него за спиной заставил юношу развернуться, однако путь к отступлению уже был перекрыт только что остановившимся там экипажем с двумя лошадьми. Дверца его распахнулась.

— Норрис, ты должен поверить им, — продолжала убеждать Роза. — Ты должен поверить мне.

— Вам не остается ничего другого, господин Маршалл, — раздался знакомый голос у него за спиной.

Вздрогнув, Норрис обернулся к смотревшему на него широкоплечему мужчине.

— Доктор Сьюэлл?

— Я бы посоветовал вам сесть в экипаж, — продолжал Сьюэлл. — Если вам дорога жизнь.

— Они наши друзья, — заверила Роза. Схватив Норриса за руку, она потянула его к экипажу. — Прошу тебя, давай сядем, пока тебя никто не увидел.

У Норриса не было выбора. Что бы ни ждало его впереди, этого пожелала Роза, а уж ей-то можно доверить свою жизнь. Подведя его к экипажу, девушка забралась внутрь и потянула юношу за собой.

Доктор Сьюэлл, оставшись на улице, захлопнул дверцу.

— Бог вам в помощь, господин Маршалл, — напутствовал он через окно. — Надеюсь, однажды мы встретимся вновь, и уже не при таких тяжелых обстоятельствах.

Возчик щелкнул поводьями, и экипаж тронулся в путь.

Предчувствуя долгую дорогу и решив поудобней устроиться на своем месте, юноша внезапно заметил сидевшего напротив них с Розой человека. Свет уличного фонаря упал на лицо мужчины, и Норрис округлил глаза от удивления.

— Нет, это не арест, — заверил его констебль Лайонс.

— А что же тогда? — изумился Норрис.

— Услуга одному старинному другу.

Они выехали из города, пересекли мост Западный Бостон и поселок Кембридж. По этой дороге узника Норриса везли всего несколько дней назад, но все же сейчас это был другой путь — теперь он ехал не с предчувствием смерти, а с надеждой на лучшее. Всю дорогу маленькая Розина ручка лежала в его ладони, словно немое подтверждение того, что все идет по плану, что ему не стоит бояться предательства. Как можно было заподозрить ее в чем-то дурном? «Эта одинокая девушка всегда преданна и решительна и ни разу не оставляла меня в беде, — подумал юноша, — а я ее не заслуживаю».

Кембридж сменился темнотой сельской местности и пустыми полями. Они ехали на север, к Сомервиллу и

Медфорду, мимо деревушек, темные домишки которых сбивались в кучки под зимней луной. И только на окраине

Медфорда, свернув на булыжный двор, экипаж наконец остановился.

— Здесь вы один день отдохнете, — сказал констебль Лайонс, распахивая дверцу и выходя на улицу. — Завтра вам сообщат, где на севере находится еще один безопасный дом.

Выбравшись из экипажа, Норрис посмотрел на каменное фермерское строение. В окнах горели свечи — мерцающее приветствие таинственным путникам.

— Что это за место? — осведомился он.

Констебль Лайонс не ответил. Подойдя к двери, он дважды постучал, а затем, подождав немного, стукнул еще раз.

Через некоторое время дверь открылась, и из-за нее выглянула пожилая женщина в кружевном чепце, она подняла лампу, чтобы разглядеть лица гостей.

— У нас путник, — объявил Лайонс.

Женщина, нахмурившись, поглядела на Норриса и Розу:

— Эти двое — весьма необычные беглецы.

— И обстоятельства у нас весьма необычные. Я привез их по личной просьбе доктора Гренвилла. Господин

Гаррисон и доктор Сьюэлл выразили согласие, господин Уилсон также дал разрешение.

Наконец старуха кивнула и посторонилась, чтобы впустить троих гостей.

Норрис шагнул в старинную кухню, ее потолок потемнел от сажи — это были следы огня, который бессчетное количество раз разводили во время стряпни. Одну стену почти полностью занимал огромный камин, где все еще мерцали оставшиеся с вечера красные угольки. Сверху свисали пучки трав — перевязанные стебли лаванды, иссопа, полыни и шалфея. Норрис почувствовал, что Роза тянет его за рукав. Девушка указывала на резную эмблему, закрепленную на поперечине. Пеликан.

Увидев, куда направлены их изумленные взгляды, констебль Лайонс пояснил:

— Это старинный символ, господин Маршалл, и мы его почитаем. Пеликан олицетворяет самопожертвование во имя всеобщего блага. Напоминает нам о том, что каждому воздастся по делам его.

— Это печать нашей сестринской общины, — добавила старуха. — Ордена Саронских Роз.

Норрис обернулся к ней.

— Кто вы? Что это за место?

— Мы члены Розового креста, сэр. А это станция для путников. Для путников, нуждающихся в убежище.

Норрис подумал о скромном доме на Желудевой улице с дверной перемычкой, на которой были вырезаны пеликаны. И вспомнил, тем вечером Уильям Ллойд Гаррисои был в числе прибывших джентльменов. А еще он вспомпил наушничанье хозяев соседних магазинов — те толковали о незнакомцах, что бродят по округе после наступления темноты, по той самой округе, которую констебль Лайонс объявил запретной для Ночной стражи.

— Они аболиционисты, — пояснила Роза. — Это дом для беглых.

— Станция, — поправил Лайонс. — Одна из тех остановок, которые розенкрейцеры устроили по пути на север, в Канаду.

— Вы прячете рабов?

— Рабов не существует, — возразила старуха. — Ни один человек не может быть собственностью другого. Все мы свободны.

— Теперь вы понимаете, господин Маршалл, — проговорил констебль Лайонс, — почему нельзя говорить о доме на Желудевой улице. Доктор Гренвилл заверил нас, что вы поддерживаете движение аболиционистов. Если вас когданибудь поймают, ни в коем случае не упоминайте об этом месте, ибо тем самым вы подвергнете опасности бесчисленное множество людей. Страданий каждого из них хватило бы на десять жизней.

— Клянусь вам, я никого не выдам, — пообещал Норрис.

— Мы занимаемся опасным делом, — продолжал Лайонс. — И сейчас мы рискуем как никогда. Мы не можем позволить, чтобы нашу организацию разоблачили, особенно теперь, когда столько людей, имей они возможность, с радостью бы искоренили и уничтожили нас.

— Все вы члены этого ордена? И даже доктор Гренвилл? Лайонс кивнул.

— И это снова тайна, которую никому нельзя раскрывать.

— Но отчего вы помогаете мне? Я ведь не беглый раб. А если верить господину Пратту, я просто чудовище.

— Пратт — гадина, — фыркнул Лайонс. — Если бы я мог, я выкинул бы его го Ночной стражи, но он интригами привлек к себе всеобщее внимание. Нынче стоит лишь открыть газету, и непременно прочтешь о свершениях «героического» господина Пратта, «выдающегося» господина Пратта. В действительности же этот человек — тупица. Ваш арест должен был стать его главным триумфом.

— Поэтому вы помогаете мне? Только чтобы воспрепятствовать его триумфу?

— Едва ли я стал бы так хлопотать из-за этого. Нет, мы помогаем вам потому, что Олдос Гренвилл полностью убежден в вашей невиновности. И ваша казнь была бы сущей несправедливостью. — Лайонс взглянул на пожилую женщину. — А теперь, госпожа Гуд, я вас оставлю. Завтра господин Уилсон привезет все, что необходимо для путешествия. Нынче ночью у нас не было времени подготовиться. Так или иначе, скоро рассветет, а господину

Маршаллу лучше дождаться завтрашнего вечера, чтобы продолжить путь. — Он обернулся к Розе: — Ну что же, мисс Коннелли, вернемся в Бостон?

Вид у Розы был убитый.

— А можно мне остаться с ним? — попросила девушка, и в ее глазах сверкнули слезы.

— В одиночку путник передвигается быстрее и безопаснее. Важно, чтобы господина Маршалла ничто не отягощало.

— Но мы расстаемся так неожиданно!

— Ничего не поделаешь. Он благополучно доберется и немедленно пошлет за вами.

— Я ведь только что вновь обрела его! Можно мне остаться с ним, хотя бы нынче ночью? Вы сказали, господин

Уилсон приедет завтра. Я вернусь в Бостон вместе с ним.

Норрис еще крепче сжал руку девушки и обратился к Лайонсу:

— Я не знаю, когда снова увижу ее. Всякое может случиться. Прошу вас, позвольте нам побыть вместе эти несколько часов.

Вздохнув, Лайонс кивнул:

— Господин Уилсон будет здесь завтра, еще до полудня, будьте готовы к отъезду.

* * *

Они лежали во тьме, их постель освещал лишь отблеск луны, проникавший через окно, но Розе было достаточно и этого света, чтобы глядеть ему в лицо. И понимать, что он тоже смотрит на нее.

— Обещаешь, что пошлешь за мной и Мегги? — спросила девушка.

Как только доберусь до безопасного места, я тут же напишу тебе. Письмо будет подписано другим именем, но ты поймешь, что оно от меня.

— Мне бы так хотелось поехать с тобой.

— Нет, я хочу, чтобы ты осталась под защитой в доме доктора Гренвилла, незачем тебе мучиться на захолустных дорогах вместе со мной. И какое это счастье — знать, что о Мегги заботятся! Ты действительно нашла для нее самое лучшее место.

— Я знала, что ты посоветуешь мне спрятать ее именно там.

— Моя смышленая Роза! Ты так хорошо меня знаешь. — Он обхватил ее лицо руками, и девушка вздохнула, ощутив тепло его ладоней. — Все лучшее ждет нас впереди. Роза, ты должна верить в это. Испытания и несчастья сделают наше будущее еще милее.

Норрис нежно прижался к ее губам в поцелуе, который должен был заставить ее сердце петь. Но вместо этого к горлу подступило рыдание, ибо она не знала, когда и где им суждено встретиться, и вообще суждено ли. Она подумала о предстоящем путешествии Норриса, о таинственных станциях и унылых дорогах — куда они приведут его? Роза не мота вообразить свое будущее, и это пугало ее. Прежде, еще девочкой, она всегда могла представить, что ждет впереди: годы работы швеей, встречу с юношей, детей, которые у нее родятся. Но теперь, глядя вперед, она не видела ничего — ни их с Норрисом дома, ни детей, ни счастья. Отчего вдруг будущее исчезло? Почему дальше этой ночи она не видела ничего? «Неужели у нас не будет другого времени?» — с тоской подумала она.

— Ты ведь будешь ждать меня, верно? — прошептал Норрис.

— Всегда.

— Со мной ты всю жизнь будешь прятаться — я не могу предложить ничего иного. Придется постоянно держать ухо востро, опасаться тех, кто охотится за преступниками Ты заслуживаешь большего.

— Ты тоже.

— Но ты, Роза, можешь сделать выбор. Я очень боюсь, что однажды, проснувшись поутру, ты пожалеешь об этом. Возможно, я даже предпочел бы, чтобы мы больше не встречались.

Сквозь слезы лунный свет показался девушке расплывчатым.

— Ты не можешь так думать!

— Именно так я и думаю, но лишь оттого, что ты заслуживаешь счастья. Я хочу, чтобы у тебя была возможность жить по-настоящему.

— Ты действительно этого хочешь? — шепотом спросила она. — Чтобы мы всю жизнь прожили врозь?

Он не ответил.

— Норри, ты должен сказать это сейчас. Потому что, если это не так, я всегда буду ждать твоего письма. Буду ждать, пока мои волосы не покроются сединой, до самой могилы. И даже после этого я буду ждать… — Ее голос сорвался.

— Прекрати. Прекрати, пожалуйста. — Заключив девушку в объятия, он прижал ее к себе. — Если б я был совершенно бескорыстен, я попросил бы тебя забыть обо мне. Посоветовал бы искать счастья с кем-нибудь другим.

— Юноша горестно усмехнулся. — Но, видимо, я все же не столь благороден. Я эгоист и буду ревновать, если тебя полюбит какой-нибудь мужчина, если он получит тебя. Этим мужчиной хочу быть я сам.

— Тогда будь им. — Протянув к нему руки. Роза схватила Норриса за рубашку. — Будь им.

Она не могла вообразить будущего, она могла представить себе только оставшиеся несколько часов, а потому нынче ночью будущему суждено было сбыться. Роза ощущала, как с каждой минутой их время ускользает, удаляется, становясь лишь достоянием памяти и причиной слез.

Поэтому Роза решила использовать все оставшееся время и не терять ни минуты. Ее руки лихорадочно расстегивали крючки, развязывали шнурки на платье, в спешке ее дыхание стало торопливым и яростным. Так мало времени осталось — вот-вот рассветет. Она ни разу в жизни не была близка с мужчиной, но инстинктивно знала, что нужно делать. Понимала, как можно угодить ему, чтобы навек привязать его к себе.

Густой, словно сливки, лунный свет проливался на ее груди и его обнаженные плечи, на все те тайные, неприкосновенные части тела, которые они никогда раньше не показывали друг другу. Это то, что жена отдаст мужу, подумала она, и, даже почти задохнувшись, когда он вошел в нее, Роза ликовала, ведь именно болью женщина отмечает все победы своей жизни — потерянную девственность, рождение каждого ребенка. «Теперь ты стал моим мужем!» — кричала она в мыслях.

Еще до того как рассеялась мгла, Роза услышала пение петуха. Очнувшись ото сна, она подумала: «Безумная старая птица, одураченная лузой, объявляет спящему миру о еще не наступившей заре». Но вскоре за окошком занялся истинный рассвет, и, открыв глаза, Роза увидела, что тьма уступила место холодному серому сумраку.

Девушка в отчаянии наблюдала за тем, как светлеет на улице, как начинает голубеть небо. Если бы Роза могла, она с радостью задержала бы утро, но дыхание Норриса, который попрежнему держал ее в объятиях, изменялось — он стряхивал видения, являвшиеся в его беспробудном сне.

Юноша открыл глаза и улыбнулся.

— Это не конец света, — проговорил он, завидев печальное лицо девушки. — Мы переживем и это.

Роза сморгнула слезы.

— И будем счастливы.

— Да. — Норрис коснулся ее лица. — Очень-очень счастливы. Только ты должна верить в это.

— А больше я ни во что и не верю. Только в тебя.

На улице залаяла собака. Поднявшись, Норрис подошел к окну. Роза смотрела, как он стоит там, как его обнаженная спина выделяется на фоне утреннего света, девушка жадно впитывала каждый изгиб, каждую мышцу, чтобы навсегда запечатлеть их в памяти. Именно этим и придется утешаться, пока от него не будет вестей, решила она. Воспоминаниями об этом моменте.

— За тобой приехал господин Уилсон, — сообщил Норрис.

— Так скоро?

— Мы должны спуститься к нему. — Юноша вновь подошел к постели. — Не знаю, будет ли у меня другая возможность произнести это. Так что позволь мне сказать сейчас. — Опустившись на колени возле нее, Норрис взял девушку за руку: — Я люблю тебя, Роза Коннелли, и хочу прожить с тобой всю жизнь. Я хочу взять тебя в жены.

Если и ты согласна взять меня в мужья.

Она изумленно воззрилась на него сквозь слезы.

— Согласна, Норри! О да, согласна!

Он прижал свою ладонь к ее руке и улыбнулся, взглянув на дешевое колечко Арнии, которое Роза никогда не снимала с пальца.

— Обещаю, твое новое кольцо уже не будет жалкой безделицей из олова и стекла, — проговорил он.

— Кольцо не имеет значения. Мне нужен лишь ты. Рассмеявшись, юноша заключил ее в объятия:

— Такую жену, как ты, нетрудно будет содержать!

От внезапного стука оба замерли. За дверью раздался голос старухи:

— Прибыл господин Уилсон. Ему нужно немедленно возвратиться в Бостон, так что юной леди лучше спуститься вниз.

Шаги старухи загромыхали вниз по лестнице. Норрис взглянул на Розу.

— Обещаю тебе, мы расстаемся последний раз в жизни, — сказал он. — Но сейчас, милая, пора.

32

Восседая в гостиной Эдварда Кингстона и слушая Китти Уэлливер, что сидела слева, и ее сестру Гвендолин, что сидела справа, Оливер Венделл Холмс решил: гореть в аду наверняка куда терпимей. Знай он, что сегодня сестры Уэлливер наносят визит Эдварду, убрался бы куда подальше — туда, докуда езды по крайней мере дней десять. Но с криками умчаться прочь из дома, порог которого только что переступил, — значит, повести себя в высшей степени невежливо. Как бы то ни было, Венделл не успел обдумать эту возможность, ибо Китти и Гвен тут же вскочили с кресел, в которых так изящно расположились, схватили юношу под руки и поволокли в гостиную, словно голодные паучихи очередную добычу. Теперь-то я точно пропал, подумал Венделл, стараясь удержать на коленях чашку чая, уже третью за этот визит. Он застрял здесь до самого вечера, и теперь остается лишь ждать, чей мочевой пузырь не выдержит первым и заставит своего обладателя откланяться.

Увы! Судя по всему, у юных дам мочевые пузыри были сделаны из железа — они радостно уничтожат чай, чашку за чашкой, сплетничая при этом с Эдвардом и его матушкой. Не желая их поощрять, Венделл по большей части хранил молчание, что, впрочем, нисколько не смущало сестер — в их бесконечную болтовню и без того невозможно было вставить ни слова. Если одна из них умолкала, дабы перевести дух, другая тут же разражалась очередной сплетней или язвительным замечанием, — слова лились бесконечным потоком, пределы которому ставила лишь необходимость дышать.

— Она сказала, что плавание было поистине ужасным и она чуть не умерла в пути. Но потом я поговорила с господином Картером, и тот возразил: мол, ничего страшного, просто небольшой атлантический шторм. Вот видите, она опять преувеличивает…

— …как обычно. Она вечно преувеличивает. Как в тот раз, когда она пыталась нас убедить, будто господин

Мейсон — архитектор, известный на весь мир. А потом мы узнали, что он построил всего-навсего небольшой оперный театр в Вирджинии, совсем даже невыразительный, как мне сказали, и уж конечно его не сравнить с работами господина Булфинча[11]…

Пока сестрицы долго и сбивчиво судачили о людях, которые были абсолютно безразличны Венделлу, юноша, подавляя зевоту, глазел в окно. На эту тему можно написать стихотворение, подумал он. Стихотворение о бесполезных девицах в красивых платьях. В платьях, сшитых другими девицами. Девицами-невидимками.

— …и он заверил меня, что ловцы преступников в конце концов настигнут его, — трещала Китти. — Ах, я так и знала, в нем было нечто отталкивающее. Я всегда чувствую зло.

— Я тоже! — содрогнувшись, поддержала Гвен. — В то утро я сидела в церкви рядом с ним — Боже мой, у меня все похолодело внутри.

Венделл мгновенно переключил внимание на сестричек:

— Вы говорите о господине Маршалле?

— Ну конечно. О нем нынче все говорят. Но вы, господин Холмс, последние несколько дней были в Кембридже, и потому до вас не доходили слухи.

— В Кембридже я наслушался достаточно, благодарю вас.

— Разве это не отвратительно? — продолжала Китти.

— Думать о том, что мы сидели за одним столом, а потом танцевали с убийцей! И с каким убийцей! Уму непостижимо — содрать лицо! Отрезать язык! «Я знаю два девичьих языка, которые недурственно бы отрезать», — подумал Венделл.

— А я слышала, — сверкая глазами, взволнованно вмешалась Гвен, — будто у него была сообщница. Ирландка.

— Понизив голос, она добавила постыдное слово: — Авантюристка.

— То, что вы слышали, — вздор! — рявкнул Венделл. Гвен изумленно воззрилась на него — резкое возражение поразило девушку.

— Неразумные девицы! Вы не ведаете, что болтаете. Ни та, ни другая.

— Боже мой, — тут же вмешалась матушка Эдварда, — похоже, чайник пуст. Думаю, нужно, чтобы принесли еще чаю.

Схватив колокольчик, она принялась энергично звонить.

— Но, господин Холмс, мы прекрасно знаем, о чем говорим, — возмутилась Китти. Ее самолюбие было задето, и это отменяло все правила этикета. — У нас есть источники, близкие к Ночной страже. Очень тесно с ней связанные.

— Чья-то болтливая жена, я полагаю.

— Боже мой! Эта фраза не достойна джентльмена. Госпожа Кингстон снова взялась за колокольчик, отчаянно вызывая прислугу:

— Ну где эта девчонка?! Я хочу свежего чая!

— Венделл, ни к чему оскорбляться, — проговорил Эдвард, стараясь сгладить углы. — Это всего лишь болтовня.

— Всего лишь? Они говорят о Норрисе. Ты не хуже меня знаешь, что он не способен на подобные зверства.

— Тогда отчего он сбежал? — снова взялась за свое

Гвен. — Почему спрыгнул с моста? Несомненно, это поступок виновного человека.

— Или испуганного.

— Если он невиновен, ему нужно было остаться здесь и защищаться.

Венделл рассмеялся:

— От таких, как вы?

— В самом деле, Венделл, — вмешался Эдвард, — думаю, нам лучше сменить тему.

— Где же эта девчонка? — воскликнула госпожа Кингстон, поднимаясь на ноги. Она подошла к двери и крикнула:

— Нелли, ты что, оглохла? Нелли! Немедленно принеси нам чаю! — Громко хлопнув дверью, мать Эдварда вернулась к креслу и снова плюхнулась в него. — В наши дни, скажу я вам, невозможно отыскать подходящую прислугу.

Сестры Уэлливер возмущенно молчали, отказываясь глядеть в сторону Венделла. Он повел себя не поджентльменски, вышел за рамки приличия, и вот его наказание — пренебрежение и молчание. «Будто меня беспокоит, станут ли со мной разговаривать дуры», — подумал Венделл. После чего отставил чашку и блюдце.

— Благодарю вас за чай, госпожа Кингстон, — сказал он. — Но, боюсь, мне пора.

Венделл встал, за ним поднялся и Эдвард.

— Ох, но ведь сейчас принесут свежий чай! — Хозяйка бросила взгляд на дверь. — Если эта рассеянная девчонка сделает, как ей велели.

— Вы совершенно правы, — снова заговорила Китти, демонстративно не замечая Венделла. — Подходящей прислуги нынче нет. Боже мой, в прошлый май матушка вся измучилась — это после того как ушла наша горничная.

Она у нас всего три месяца пробыла, а потом сбежала и вышла замуж без всякого предупреждения. Просто взяла и бросила нас, оставила на бобах.

— Какая безответственность!

— Доброго дня, госпожа Кингстон, — произнес Венделл. — Доброго дня, мисс Уэлливер. Доброго дня, мисс

Уэлливер.

Хозяйка кивнула ему на прощание, а девицы не обратили на слова Холмса ни малейшего внимания. Они продолжали болтать, когда Венделл и Эдвард двинулись к двери.

— А знаете, как тяжело отыскать порядочную прислугу в Провиденсе? Арния, конечно, не подарок, но она, по крайней мере, умела содержать в порядке наш гардероб.

Венделл уже собирался переступить порог гостиной, как вдруг остановился. Обернувшись, он с удивлением взглянул на продолжавшую трещать Гвен.

— Мы целый месяц искали служанку, которая смогла бы заменить ее. А к тому времени уже наступил июнь — пришла пора собирать вещи и уезжать на лето в Вестон.

— Ее звали Арния? — спросил Венделл.

Гвен оглянулась по сторонам, словно удивлялась: кто же это заговорил с ней?

— Я имею в виду вашу горничную. Расскажите мне о ней, — попросил юноша.

Гвен одарила его ледяным взглядом.

— Господин Холмс, с чего это вы заинтересовались ею?

— Она была молодая? Красивая?

— Примерно нашего возраста, верно, Китти? Что касается красоты… ну, это зависит от того, какие у вас требования.

— А ее волосы… Какого они были цвета?

— С чего бы это…

— Какого цвета? Гвен пожала плечами:

— Рыжие. И действительно необыкновенные, хотя эти девицы с огненными волосами всегда невероятно склонны к веснушкам.

— А вы знаете, куда она отправилась? Где она сейчас?

— С какой стати? Эта дуреха нам ни слова не сказала.

— Думаю, матушка может знать, — добавила Китти.

— Только она нам не скажет, потому что в благовоспитанном обществе о таком не разговаривают.

Гвен осуждающе взглянула на сестру:

— Почему ты не сообщила мне об этом? Я ведь с тобой всем делюсь!

— Венделл, — обратился к другу Эдвард, — похоже, ты чрезмерно интересуешься простой служанкой.

Венделл снова подошел к креслу и сел так, чтобы видеть обеих сестричек, которые явно находились в замешательстве.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что сможете вспомнить об этой девушке, начиная с ее полного имени, — попросил он. — Ее звали Арния Коннелли? Кити и Гвен обменялись изумленными взглядами.

— Боже мой, господин Холмс, — поразилась Китти.

— Откуда вы знаете?

* * *

— Тебя хочет видеть какой-то джентльмен, — сообщила госпожа Фербуш.

Роза оторвала взгляд от штопки — она чинила ночную рубашку. У ног девушки стояла корзина с одеждой, которую нужно было поправить за день — юбка госпожи Лакауэй с оборванным подолом, брюки доктора

Гренвилла с истрепанным карманом, а также все рубашки, блузы и жилеты, нуждавшиеся в новых пуговицах и более крепких швах. Вернувшись в дом доктора нынче утром, она обратила всю свою горечь в остервенелую штопку и шитье — это умение было единственной возможностью отплатить за доброе отношение хозяев. Весь вечер девушка сидела, ссутулившись, в уголке кухни и молча шила, ее тоска так явственно отражалась на лице, что другие слуги, проявив учтивость, позволили ей остаться наедине с самой собой. Никто из них ни разу не потревожил девушку, никто даже не попытался заговорить с ней. Но лишь до этого момента. … — Джентльмен ожидает у задней двери, — добавила госпожа Фербуш.

Роза положила ночную рубашку в корзину и поднялась. Идя по кухне, она чувствовала на себе взгляд экономки и лишь у самой двери поняла, почему та смотрит на нее.

У черного хода — весьма странное место для наносящего визит джентльмена — стоял Венделл Холмс.

— Господин Холмс, — обратилась к нему Роза, — почему вы пришли с заднего хода?

— Мне нужно поговорить с вами.

— Так входите же. Доктор Гренвилл дома.

— Это частный вопрос, лишь для ваших ушей. Мы можем побеседовать на улице?

Бросив взгляд через плечо, Роза увидела, что экономка по-прежнему наблюдает за ними. Не проронив ни слова, она вышла на улицу и закрыла за собой дверь кухни. Они с Венделлом переместились на боковой двор, где в холодном свете заката обнаженные деревья отбрасывали костлявые тени.

— Вы знаете, где теперь Норрис? — спросил юноша. Девушка засомневалась, а потому он прибавил: — Это неотложный вопрос, Роза. Если знаете, вы должны мне сказать.

Она покачала головой.

— Я дала обещание.

— Кому вы обещали?

— Я не могу нарушить слова. Даже ради вас.

— Значит, вы все же знаете, где он?

— В безопасном месте, господин Холмс. Он попал к добрым людям.

Юноша схватил ее за плечи.

— Это сделал доктор Гренвилл? Он устроил побег? Роза изумленно посмотрела в бешеные глаза Венделла:

— Ему ведь можно доверять, правда? Венделл застонал:

— Тогда для Норриса наверняка все кончено.

— Почему вы так говорите? Вы меня пугаете.

— Гренвилл ни за что не позволит Норрису дожить до суда. Слишком уж много тайн тогда выйдет наружу, и эти опасные тайны уничтожат его семью.

Венделл поднял глаза на впечатляющий дом Олдоса Гренвилла.

— Но ведь доктор Гренвилл всегда защищал Норриса.

— А вы не задумывались о том, что заставило такого влиятельного человека, поставив на карчу свою репутацию, защищать студента без имени, без связей?

— То, что Норрис невиновен! И что…

— Он сделал это, чтобы Норрис не добрался до правосудия. Думаю, он хочет, чтобы Норриса приговорило общественное мнение, чтобы вердикт вынесли первые полосы газет. Ведь и общество, и газетчики уже давно признали его виновным. А для свершения казни понадобится лишь ловец преступников. Вы, конечно, знаете, что за его голову назначено вознаграждение?

Роза сглотнула, пытаясь перебороть слезы.

— Да.

— Все это закончится вполне обычно. Вестэндского Потрошителя настигнут и убьют.

— Зачем доктору Гренвиллу делать такое? Отчего он обратился против Норриса?

— Сейчас нет времени для объяснений. Скажите мне только, где Норрис, чтобы я мог предупредить его.

Роза в нерешительности смотрела на юношу. Никогда раньше она не сомневалась в Венделле Холмсе, но теперь, похоже, нужно с осторожностью относиться к любому, даже к тому, кому прежде доверяла больше других.

— С наступлением ночи, — поведала девушка, — он уедет из Медфорда и двинется к северу по Винчестерской дороге.

— А цель путешествия?

— Город Гудзон. Мельница на реке. На воротах вырезан пеликан.

Венделл кивнул.

— Если повезет, я догоню его еще до прибытия в Гудзон. — Он собрался было уйти, но вдруг остановился и обернулся к девушке. — Гренвиллу — ни слова, — предупредил Венделл. — Но главное — никому не говорите, где дитя.

Ее по-прежнему нужно скрывать.

Он выбежал с бокового двора, и через мгновение до слуха Розы донесся удаляющийся стук копыт. Солнце уже стояло низко, через час Норрис натает путь по Винчестерской дороге. Разве существует более выгодное время для нападения на одинокого путника, чем после наступления тьмы? «Торопись, Венделл! — мысленно закричала Роза. — Догони его раньше всех».

В боковой дворик ворвался ветер, закружив мертвые листья и пыль, и девушка прищурилась, чтобы соринки не попали в глаза. Из-под полуприкрытых век она заметила, как на дорожке что-то зашевелилось. Ветер стих, и Роза в изумлении уставилась на пса, забредшего через калитку со стороны Маячной улицы. Собака обнюхивала кусты, обходя золу, которой посыпали скользкую дорожку. Затем она подняла лапу, с облегчением обрызгала дерево и снова направилась к калитке. Наблюдая за тем, как пес мчится со двора, Роза вдруг поняла, что не в первый раз переживает такой момент. Или почти такой.

Тогда это случилось ночью. Возникшая в голове картинка принесла с собой гнетущее чувство печали, память о таком страшном горе, что девушке тут же захотелось запрятать воспоминания куда подальше, в самый темный утолок, где таилась забытая боль. Но Роза удержала воспоминание, упрямо хватаясь за хрупкую нить, которая в конце концов привела ее к тому самому моменту. Ей вспомнилось, как она стояла у окна, держа на руках новорожденную племянницу, и смотрела в ночь. Вспомнился одноконный фаэтон, заехавший на больничный двор.

И Агнес Пул, вышедшая из тьмы, чтобы побеседовать с пассажиром фаэтона.

В памяти всплыла еще одна деталь — испуганная лошадь, которая нервно забила копытами, когда мимо промчалась собака. Это был огромный пес — его силуэт угадывался на фоне блестящих булыжников. «В ту ночь там оказалась собака Билли, — припомнила Роза. — А Билли тоже был там?»

Она выбежала из калитки, собравшись было двинуться по Маячной улице, но тут услышала голос, который заставил ее замереть.

— Мисс Коннелли!

Обернувшись, девушка увидела доктора Гренвилла, он стоял у парадного входа.

— Госпожа Фербуш сказала, что к нам заходил господин Холмс. Где он?

— Он… он ушел, сэр.

— Даже не поговорив со мной? Весьма странно. Чарлз очень расстроится, что его друг ушел, не перемолвившись с ним ни словом.

— Он был здесь совсем недолго.

— Зачем он приходил? И с какой стати через заднюю дверь? Под пристальным взглядом доктора Роза покраснела:

— Сэр, он заглянул, только чтобы спросить, как я поживаю. Он не хотел доставлять неудобства перед самым ужином.

Некоторое время доктор пристально разглядывал девушку. По его лицу она ничего не смогла понять и понадеялась, что Гренвилл ни о чем не догадался.

— Когда вы снова увидите господина Холмса, — проговорил доктор, — передайте ему, что его визиты никогда не приносят неудобств. Ни днем, ни ночью.

— Да, сэр, — пробормотала Роза.

— Я полагаю, вас разыскивает госпожа Фербуш. Гренвилл вернулся в дом.

Девушка бросила взгляд на Маячную улицу. Собака исчезла.

33

Только около полуночи дом наконец погрузился в тишину.

Роза лежала на кухне в своей постели, ожидая, пока голоса наверху стихнут, а половицы наконец перестанут скрипеть. Только после этого она поднялась с койки и надела накидку. Выскользнув через черный ход, она прошла вдоль боковой стены особняка. Стоило девушке оказаться на переднем дворе, как до ее слуха донесся грохот экипажа, остановившегося возле дома, и она снова скрылась во тьме.

Кто-то принялся стучать в переднюю дверь:

— Доктор! Нам нужен доктор!

Через некоторое время дверь отворилась, и голос доктора Гренвилла вопросил:

— Что такое?

— Пожар, сэр, возле верфи Хэнкока! Сгорело два здания, а сколько там раненых, даже и не знаем. Доктор

Сьюэлл просит вашей помощи. Сэр, мой экипаж ожидает вас, если вы пожелаете ехать с нами.

— Сейчас я возьму чемоданчик.

Спустя несколько секунд передняя дверь захлопнулась, и экипаж двинулся прочь.

Роза выбралась из своего укрытия и через переднюю калитку выскользнула на Маячную улицу. Ночной горизонт озаряли тревожные красные всполохи. Мимо девушки в направлении горящей верфи проехала слегка накренившаяся телега, за ней, опасаясь пропустить зрелище, побежали двое юношей. Роза не последовала за ними, вместо этого она поднялась по плавному склону Маячного холма и направилась в округу, носящую название

Вестэнд.

Спустя двадцать минут она проскользнула на скотный двор и осторожно открыла дверь конюшни. Во тьме слышалось тихое кудахтанье кур, чувствовался запах лошадей и свежего сена.

— Билли! — тихонько окликнула она.

Мальчик не ответил. Но где-то наверху, на сеновале, заскулила собака.

Сквозь мрак Роза пробралась к узкой лестнице и осторожно поднялась по ступенькам. На фоне окна вырисовывался тщедушный силуэт Билли. Он стоял, разглядывал красное зарево на востоке.

— Билли! — прошептала девушка. Он обернулся:

— Мисс Роза, смотри! Там пожар!

— Знаю.

Девушка зашла на сеновал, и собака кинулась облизывать ее руки.

— Он разгорается. Как думаешь, пожар может перекинуться на нас? Может, мне налить воду в ведро?

— Билли, мне необходимо спросить тебя кое о чем.

Но паренек даже не посмотрел на нее, его взгляд был прикован к всполохам пожара. Дотронувшись до его руки, Роза поняла: Билли дрожит.

— Пожар там, на верфях, — проговорила она. — Он не сможет продвинуться так далеко.

— Нет, сможет. Я видел, как огонь кинулся на моего тятьку, издалека, с крыши. Если бы у меня было ведро, я бы спас его. Если бы только у меня было ведро.

— Ты о своем отце?

— Он обуглился, мисс Роза, словно жареное мясо. Когда зажигаешь свечу, нужно всегда держать рядом ведро.

Зарево на востоке стало светлее, пламя рвануло вверх, вонзившись в небо оранжевыми вилами. Парень попятился от окна, словно собрался бежать.

— Билли, мне нужно, чтобы ты вспомнил кое-что. Это важно. Он не отрывал взгляда от окна, будто боялся подставить спину врагу.

— В ту ночь, когда родилась Мегги, в больницу, чтобы забрать ее, прибыл фаэтон, запряженный одной лошадью.

Сестра Пул говорила, что это из детского приюта, но она лгала. Думаю, она посылала за отцом Мегги. Ее настоящим отцом.

Парень по-прежнему не обращал внимания на Розу.

— Билли, тем вечером я видела в больнице твою собаку, поэтому знаю, что ты тоже был там. И наверняка видел фаэтон во дворе. — Девушка схватила его за руку. — Кто приезжал за малышкой?

Наконец-то Билли посмотрел на нее, и в отблесках пламени за окном Роза заметила озадаченное выражение на его лице.

— Не знаю. Сестра Пул просто написала записку.

— Какую записку?

— Ту, которую велела передать ему.

— Она велела тебе доставить записку?

— Сказала: если отнесу быстро, мне дадут полдоллара.

Роза изумленно уставилась на Билли, парнишку, который не умеет читать. Где найдешь посыльного лучше, чем

Полоумный Билли? Он с радостью выполнит любое поручение за несколько монет и доброе слово.

— Куда она отправила тебя с этой запиской? — не унималась Роза. Парень снова уставился на пламя:

— Он разрастается. Он идет сюда.

— Билли! — Роза тряхнула его что было силы. — Покажи мне, куда ты отнес записку.

Он кивнул, отступив от окна:

— Это вдали от пожара. Там будет безопаснее.

Билли повел Розу вниз по лестнице и прочь из конюшни. Они двинулись вверх по северному склону Маячного холма, а собака, помахивая хвостом, побежала за ними следом. Билли то и дело останавливался, чтобы взглянуть на восток, посмотреть, не преследует ли их пламя пожара.

— Ты уверен, что помнишь этот дом? — спросила она.

— Ну конечно же помню. Сестра Пул сказала, там дадут полдоллара, но мне не дали. Я шел так долго, а того джентльмена даже дома не оказалось. Я все равно хотел получить полдоллара и потому отдал записку служанке.

Но она захлопнула дверь у меня перед носом, вот так. Глупая девка! Я так и не получил свои полдоллара.

Вернулся к сестре Пул, а она тоже не дала мне полдоллара.

— Куда мы идем?

— Сюда. Ты знаешь.

— Я не знаю.

— Нет, знаешь.

Спустившись с холма, они оказались на Маячной улице. Парень снова глянул на восток. Небо приобрело угрожающе оранжевый оттенок, а дым тянулся в их сторону, неся с собой запах бедствия.

— Быстрей, — велел Билли. — Пожар может перекинуться через реку.

Он помчался по Маячной улице, постепенно приближаясь к Мельничной плотине.

— Билли, покажи, куда ты отнес записку. Отведи меня прямо к двери!

— Вот сюда.

Толкнув калитку, он вошел во двор. Собака вбежала вслед за ним. Остановившись на улице, Роза потрясенно глядела на дом доктора Гренвилла.

— Я отнес ее к задней двери, — сообщил Билли. Затем он свернул за угол дома и исчез во тьме: — Вот куда я принес ее, мисс Роза! — донеслось до нее.

Девушка застыла на месте. «Так вот какую тайну Арния раскрыла в родильной зале», — поняла она. Роза услышала собачий рык.

— Билли! — позвала она и последовала за парнем на боковой двор. Было так темно, что Роза совсем не видела его. Некоторое время она простояла в нерешительности, вглядываясь во мрак и чувствуя, как бьется ее сердце.

Сделав несколько шагов, Роза остановилась. Тем временем пес, рыча, подобрался к ней, шерсть на холке животного встала дыбом.

Что это с ним? Отчего он боится ее?

Роза замерла, у нее по спине пробежал холодок. Пес рычал не на нее, а на того, кто стоял за ее спиной.

— Билли? — окликнула она и обернулась.

* * *

— Я больше не хочу кровопролития. И проследите за тем, чтобы мой экипаж остался чистым. Тут и без того все испачкано, и мне придется очистить эту тропинку еще до того, как рассветет.

— Я не буду делать это в одиночку. Это нужно вам, мэм, так что придется поделить грех пополам.

Несмотря на пульсирующую головную боль, Роза слышала приглушенные голоса, но не могла увидеть говорящих — она вообще ничего не видела. Когда девушка открыла глаза, вокруг нее был мрак, густой, словно в могиле. Сверху на Розу давило нечто настолько тяжелое, что она не мота пошевельнуться и едва дышала. Голоса продолжали спорить, они находились где-то поблизости, так что Роза слышала их взволнованное перешептывание.

— А если по дороге меня остановят? — спросил мужчина. — Если кто-нибудь заметит меня с этим экипажем? Мне не с чего управлять им. Но если вы со мной…

— Я заплатила достаточно, чтобы вы позаботились об этом.

— Коли я рискую оказаться на виселице — недостаточно. — Мужчина умолк, когда послышалось рьгчание

Биллиного пса. — Чертова шавка, — рявкнул он. Болезненный визг собаки перешел в поскуливание, затем оно стало стихать и вовсе растаяло в тишине.

Силясь вдохнуть. Роза ощутила дух грязной шерсти и немытого тела — знакомые запахи встревожили ее. Она высвободила одну руку и принялась ощупыватъ то, что лежало на ней. Пуговицы, шерстяная ткань… Роза провела пальцами по изношенному воротнику и внезапно дотронулась до чьей-то кожи. Нащупала безвольно и безжизненно отвисшую челюсть, подбородок с первыми признаками еще не окрепшей щетины. А потом пальцы коснулись чего-то липкого с сильным запахом ржавчины. «Билли!»

Роза ущипнула его за щеку, но паренек не пошевелился. И только теперь она поняла, что он не дышит.

* * *

— …Либо вы едете со мной, либо я не стану этого делать. Я не хочу рисковать собственной шеей.

— Господин Берк, вы забываете то, что я знаю о вас.

— Я бы сказал, мы квиты. С этого вечера.

— Да как вы смеете! — Женщина повысила голос, и Роза внезапно узнала ее. «Элиза Лакауэй».

Повисла долгая пауза. Затем Берк пренебрежительно усмехнулся:

— Ну, давайте, давайте, застрелите меня. Не думаю, что вы отважитесь. Ведь тогда будет уже три тела, от которых придется избавляться.

Он фыркнул, затем звук его шагов начал удаляться.

— Ладно, — согласилась Элиза. — Я поеду с вами.

— Садитесь назад, к ним, — крякающим голосом сказал Берк. — Если кто остановит, сами будете выпутываться.

Роза услышала, как дверца экипажа открылась, и повозка еще больше просела под тяжестью нового пассажира. Элиза захлопнула дверцу.

— Поехали, господин Берк. Однако экипаж не двинулся с места.

— Госпожа Лакауэй, у нас неприятности, — тихо проговорил Берк. — Свидетель.

— Что? — Элиза чуть не задохнулась от ужаса. — Чарлз, — прошептала она и стала выбираться из экипажа. — Тебе нельзя вставать с постели! Немедленно вернись в дом.

— Отчего вы это делаете, матушка? — спросил Чарлз.

— В доках пожар, дорогой. Мы отгоним экипаж туда, на случай если придется перевозить раненых.

— Это неправда. Матушка, я видел вас из своего окна. Видел, что вы положили в экипаж.

— Чарлз, ты ничего не понимаешь.

— Кто они?

— Они не заслуживают внимания.

— Тогда зачем вы их убили? Последовало долгое молчание.

— Он свидетель, — заметил Берк.

— Он мой сын! — Набрав в легкие побольше воздуха, Элиза заговорила вновь, на этот раз самообладание вернулось к ней, и речь звучала спокойнее: — Чарлз, я делаю это ради тебя. Ради твоего будущего.

— Какое отношение к моему будущему может иметь убийство двух человек?

— Я не собираюсь мириться с появлением еще одного ублюдка! Я управилась с безобразиями своего братца десять лет назад, управлюсь и теперь.

— О чем это вы?

— Чарлз, я ведь оберегаю твое наследство. Оно осталось от моего отца и теперь принадлежит тебе. Я не смогу спокойно жить, если хоть пенни достанется отродью какой-то горничной!

Воцарилась тишина. Затем послышался потрясенный голос Чарлза:

— Так это дядюшкин ребенок?

— Тебя это поражает? — Элиза рассмеялась. — Мой братец не святой, однако его вечно нахваливают. Я была всего-навсего дочерью, девицей на выданье. Дорогой, ты мое достижение. Я не могу смотреть на то, как рушится твое будущее. — Она снова села в экипаж. — А теперь возвращайся в постель.

— А ребенок? Вы убьете малышку?

— Только эта девчонка знала, где она спрятана. И тайна умерла вместе с ней. — Элиза закрыла дверцу экипажа.

— А теперь позволь мне покончить с этим. Поехали, господин Берк.

— В какую сторону? — спросил Берк.

— Подальше от пожара. Там наверняка полно народу. Поезжайте на запад. Без сомнения, на мосту Тюремный мыс тише всего.

— Матушка, — взмолился Чарлз срывающимся от отчаяния голосом. — Если вы делаете это, то уж не ради меня.

Ничто подобное не может быть ради меня!

— Потом ты согласишься с этим. А в один прекрасный день даже поблагодаришь.

Экипаж тронулся. Прижатая телом Билли, Роза лежала смирно — она знала: стоит ей пошевельнуться, стоит

Элизе понять, что девушка еще жива, и очередной удар по голове станет последним в ее жизни. Пусть думают, что она умерла. Возможно, это единственная надежда на спасение.

Сквозь стук колес до Розы доносились уличные шумы — людские голоса, грохот проезжавших мимо экипажей.

Пожар гнал народ на восток, в сторону горящих верфей. Никто и не обратит внимание на одинокий экипаж, неторопливо движущийся на запад. Девушка услышала упрямый собачий лай — это пес Билли бежал за своим погибшим хозяином.

Элиза велела Берку ехать на запад. К реке.

Роза вспомнила труп, который однажды на ее глазах вынули из воды в гавани. Это было летом, когда тело всплыло на поверхность, рыбак вытащил его и отвез к пристани. Роза приблизилась к толпе, которая собралась поглазеть на покойника, но то, что она увидела, мало походило на человека. Рыбы и крабы обглодали плоть, оставив глазницы пустыми, живот вздулся, а кожа плотно обтянула его, словно на барабане. «Вот что случается с утопленниками», — с безысходной тоской подумала Роза.

Каждый оборот колес приближал ее к мосту, к последнему падению. Вот Роза услышала, что лошадиные копыта стучат по дереву, и поняла: они движутся по оживленному Канальному мосту в сторону мыса Личмира.

Там можно спокойно сбросить тела в воду, и никто этого не увидит. Ужас превратил сердце девушки в бешеного зверька, который, стучась, рвался на волю. Она уже сейчас чувствовала себя так, будто тонет, будто легким страшно не хватает воздуха.

Роза не умела плавать.

34

— Арния служила горничной в доме Уэлливера в Провиденсе, — рассказывал Венделл. — Проработав там всего три месяца, она внезапно оставила место. Случилось это в мае.

— В мае? — переспросил Норрис, понимая, куда клонит его друг.

— К тому времени она наверняка поняла свое положение. И вскоре после этого вышла замуж за портного, с коим была знакома и раньше. За господина Эбена Тейта.

Норрис с тревогой глядел вперед, на темную дорогу. Он управлял двухместной коляской Венделла и последние два часа гнал лошадь во весь опор. Они уже подъезжали к поселку Кембридж, для того чтобы оказаться в Бостоне, оставалось лишь пересечь мост.

— Китти и Гвен сказали, что у их горничной были огненные волосы, — продолжал Венделл. — Она была девятнадцатилетней и, похоже, вполне привлекательной.

— Настолько привлекательной, что смогла завоевать внимание самого родовитого гостя?

— Доктор Гренвилл гостил у Уэлливеров в марте. Так сказали мне сестрички. Он пробыл две недели, и все это время они замечали, что доктор частенько допоздна сидит в гостиной и читает. Даже после того, как все домашние удаляются в свои комнаты.

В марте. Именно тогда и был зачат ребенок Арнии. Коляска, летевшая на большой скорости, внезапно подпрыгнула на рытвине, и юноши чудом не вывалились.

— Ради Бога, помедленнее! — воскликнул Венделл. — Не хватало еще сломать ось прямо здесь. Мы почти в Бостоне, кто-нибудь может узнать тебя.

Однако Норрис не стал усмирять лошадь даже несмотря на то, что она с трудом дышала, а ведь сегодня ночью животному предстояло долгое путешествие.

— Для тебя возвращаться в город — чистое безумие, — заметил Венделл. — Тебе нужно убраться отсюда как можно дальше.

— Я не могу оставить у него Розу. — Норрис наклонился вперед, словно одной его воли было достаточно, чтобы их коляска двигалась еще быстрее. — Я думал, там она будет в безопасности. Думал, смогу защитить ее. А вместо этого привел прямиком в дом убийцы.

Впереди виднелся мост. Стоит лишь переехать через реку Чарлз, и Норрис снова окажется в городе, из которого бежал лишь днем ранее. Однако нынче город был другим. Пустив утомленную лошадь шагом, юноша устремил взгляд на противоположную сторону реки, на рыжее зарево в небе. На западном берегу собралась пусть и небольшая, но встревоженная толпа, которая наблюдала за пламенем, озарявшим далекий горизонт. Даже вдали от огня воздух был пропитан тяжелым запахом дыма.

Мимо коляски промчался какой-то мальчуган, и Венделл окликнул его:

— Что горит?

— Говорят, верфь Хэнкока! Они призывают добровольцев, чтобы помогали тушить!

Это означает, что в других частях города будет меньше любопытных глаз. Значит, есть вероятность, что

Норриса никто не узнает. Несмотря на это, когда они ехали по мосту Западный Бостон, юноша поднял воротник пальто и надвинул на глаза шляпу.

— Я подойду к двери и вызову ее, — пообещал Венделл. — А ты оставайся с конем.

Норрис смотрел вперед, крепко сжимая вожжи:

— Ничего не должно случиться. Только забери ее из этого дома. Венделл с силой сжал плечо друга:

— Не успеешь оглянуться, как она усядется вот здесь, рядом с тобой, и вы вместе пуститесь в дорогу. С моим конем, — печально добавил он.

— Я как-нибудь верну его тебе, Венделл, клянусь.

— Что ж, Роза безоговорочно верит тебе. Этого для меня достаточно. «Я тоже верю ей», — подумал Норрис.

Лошадь, цокая копытами, съехала с моста на Кембриджскую улицу. Впереди, в самом конце дороги, виднелось зарево портового пожара, и оттого улица казалась зловеще пустой, воздух помутнел от дыма и пепла. Как только они с Розой выберутся из города, то сразу же направятся на запад, чтобы забрать Мегги. К рассвету они будут уже далеко от Бостона.

Норрис повернул лошадь на юг, в сторону Маячной улицы. Даже здесь дорога поражала зловещей пустотой, запах дыма делал ночь еще более тревожной. Будто бы сам воздух, словно затягивающаяся петля, смыкался вокруг Норриса. Дом Гренвилла уже виднелся впереди, но стоило им приблизиться к парадным воротам, как лотадь, испугавшись мятущейся тени, встала на дыбы. Коляска покачнулась и накренилась, однако Норрис, потянув за вожжи, все-таки сумел удержать ее. И только тогда понял, что так испугало животное.

На переднем дворе в одной ночной рубашке стоял Чарлз Лакауэй и оцепенело глядел на Норриса.

— Ты вернулся, — пробормотал он. Венделл выскочил из коляски.

— Позволь ему, пожалуйста, забрать Розу и никому ничего не говори. Прошу тебя, Чарли. Позволь ей уехать с Норрисом.

— Не могу.

— Ради всего святого, ты же был моим другом. Он хочет лишь одного — забрать Розу.

— Мне кажется… — Чарлз осекся, всхлипнув. — Мне кажется, она убила ее.

Норрис выбрался из коляски. Схватив Чарлза за ворот ночной рубашки, он прижал юношу к ограде:

— Где Роза?

— Моя матушка… она и тот человек увезли ее…

— Куда?

— К мосту Тюремный мыс, — прошептал Чарлз. — Мне кажется, вы опоздали.

Норрис тут же снова вскочил в коляску. Он не стал дожидаться Венделла — лошадь, везущая одного человека, мчится быстрее. Он щелкнул хлыстом, и конь пустился галопом.

— Погоди! — крикнул устремившийся за ним Венделл. Однако Норрис лишь сильнее хлестнул коня.

* * *

Экипаж остановился.

Роза лежала на полу, прижатая телом Билли, и уже не чувствовала своих ног. Они онемели и стали бесполезными — омертвевшие конечности, ничем не отличающиеся от ног Билли. Она услышала, как открылась дверца, когда Элиза, качнув экипаж, вышла на мост.

— Подождите, — предупредил Берк. — Кто-то едет.

До Розы донеслось мерное «цок-цок-цок» — это лошадь переезжала мост. О чем же думал ездок, минуя стоявший у обочины экипаж? Посмотрел ли на мужчину и женщину, что стоят у перил и глядят на воду? Может, он решил, что Элиза и Берк — любовники, тайно встретившиеся в этом одиноком месте? Залаял пес Билли, было слышно, как он царапает экипаж, пытаясь пробраться к своему погибшему хозяину. Заметит ли проезжающий всадник эту необычную подробность? Исходящий лаем пес, который царапает экипаж, и парочка, не обращающая на собаку ни малейшего внимания, — два человека просто стоят и глядят на воду, повернувшись к животному спинами.

Роза попыталась позвать на помощь, но ей было трудно вобрать в грудь воздух, к тому же тяжелая промасленная ткань, в которую завернули их с Билли, заглушала ее голос. А еще эта собака, эта шумная псина, скребущая когтями экипаж, — ее лай перекрыл бы любые слабые крики, которые могла издать девушка. Роза услышала, как лошадь рысью промчалась мимо, затем стук копыт начал стихать — это ездок продолжал свой путь, так и не поняв, что его невнимательность обрекла девушку на смерть.

Дверца экипажа распахнулась.

— Черт возьми, мне кажется, я что-то слышала. Кто-то из них еще жив! — сказала Элиза.

Промасленную ткань сняли. Мужчина подхватил тело Билли и выволок его из экипажа. Глубоко втянув воздух,

Роза закричала. Ее вопль тут же прервали — чья-то пухлая рука зажала ей рот.

— Дайте мне нож, — велел Берк Элизе. — Я мигом заткну ее.

— Никакой крови в экипаже! Просто бросьте ее в воду сейчас же, не то приедет кто-нибудь еще!

— А если она умеет плавать?

Вместо ответа раздался треск разрываемой ткани — Элиза разодрала нижнюю юбку Розы на несколько полосок.

Умело и жестко она связала девушке лодыжки. В рот Розе засунули тканевый кляп, затем мужчина скрутил ее запястья.

Собачий лай зазвучал еще яростней. Теперь пес, завывая, вышел из-за экипажа и остановился чуть поодаль — так, чтобы его не смогли ударить.

— Кидайте ее, — велела Элиза. — Не то эта чертова собака навлечет на нас еще… — Она осеклась: — Снова кто-то едет.

— Где?

— Бросайте немедленно, не то нас увидят!

Мужчина вытащил Розу из экипажа, она всхлипнула.

Пытаясь ослабить хватку Берка, девушка извивалась, упиралась и волосами хлестала его по лицу. Но руки

Берка оказались чересчур сильными — слишком поздно было сомневаться в том, что он собирался сделать. Пока он нес ее к перилам, Роза успела бросить взгляд на

Билли — его бездыханное тело лежало возле экипажа, рядом, поникнув, сидела собака. Роза увидела Элизу — ее распущенные волосы растрепал ветер. Еще она мельком посмотрела на небо с блеклыми от дыма звездами.

А потом полетела вниз.

35

Плеск воды Норрис услышал еще с мыса Личмира. Он не смог разглядеть, что именно упало в реку, но заметил экипаж, стоявший впереди, на мосту. А еще до него донесся собачий вой.

Приблизившись, юноша различил тело мальчика, распластавшееся возле экипажа, у заднего колеса. Рядом с ним сидела собака — животное припало к земле, оскалило зубы и, рыча, отгоняло мужчину и женщину, которые пытались подобраться к погибшему. «Это пес Билли!» — с изумлением понял Норрис.

— Мы не смогли вовремя остановить лошадь! — крикнула женщина. — Несчастный случай… Мальчик пробегал прямо перед нами и… — Она осеклась, с удивлением узнав в юноше, который выбрался из коляски, беглого

Норриса. — Господин Маршалл?

Норрис рванул на себя дверцу экипажа, однако Розы внутри не увидел. Он поднял с пола длинный обрывок какой-то ткани. Клочок нижней юбки…

Юноша обернулся к Элизе, та в изумлении смотрела на него и молчала.

— Где Роза? — спросил он и бросил взгляд на Косого Джека — Берк уже пятился, собираясь бежать.

Тот плеск. Они что-то бросили в реку.

Устремившись к перилам, Норрис внимательно посмотрел на воду. Посеребренная лунным светом река покрылась рябью. Вдруг что-то шевельнулось на поверхности, словно бы некий предмет всплыл, а затем снова исчез.

Роза!

Он перелез через перила. Однажды Норрис уже прыгал в реку Чарлз. В тот раз он покорился, вручил свою судьбу в руки провидения. Но теперь — не покорится! Кинувшись с моста, юноша вытянул руки, словно стремился ухватиться за последнюю надежду на счастье. Он прорезал поверхность реки и от неожиданности разинул рот — вода оказалась очень холодной. Закашлявшись, Норрис вынырнул. Он задержался на поверхности всего на мгновение, чтобы несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, затем набрал воздух в легкие и снова нырнул под воду.

Во тьме он без разбору молотил руками, пытаясь нащупать человеческую конечность, кусок ткани или волосы.

Но вокруг была одна лишь вода. Чуть не задохнувшись, Норрис снова выскочил на поверхность. И услышал мужской голос, кричавший с моста:

— Там кто-то есть!

— Я его вижу! Зовите Ночную стражу!

Норрис трижды быстро вдохнул и выдохнул и снова нырнул. Тревога захватила его настолько, что он не замечал ни холода, ни криков наверху. С каждой секундой Роза ускользала от него все дальше. Постоянно двигая руками, юноша с яростью утопающего молотил ими в воде. Роза наверняка где-то очень близко, только ее совсем не видно. «Я могу потерять тебя», — билась в голове мысль.

Норрису сильно не хватало воздуха, и он снова выплыл на поверхность, чтобы отдышаться. На мосту теперь зажглись огни, слышалось больше голосов. Там уже толпились какие-то люди — равнодушные свидетели его отчаяния. «Лучше сам утону, чем оставлю тебя здесь!» — решил он.

Норрис нырнул в последний раз. Отблеск горевших на мосту фонарей бросал в темную реку зыбкие ленты света. Он видел тени своих рук, разгребавших воду, видел облака ила. А чуть ниже плавало что-то еще. Нечто бледное и трепещущее, точно простыня на ветру. Он ринулся туда, и его рука наткнулась на ткань.

На него плыло безвольное тело Розы с облаком темных волос.

Рванув вверх, Норрис потащил ее за собой. Но когда они оказались на поверхности и юноша лихорадочно заполнил легкие воздухом, Роза осталась все такой же безвольной и бездыханной, словно узел с тряпьем. «Я опоздал!» — с ужасом понял Норрис.

Всхлипывая и тяжело дыша, он потянул Розу к берегу, юноша отчаянно шевелил ногами, напрягая их до такой степени, что они почти перестали повиноваться. Когда же его ступни наконец коснулись дна, Норрис не сумел удержать равновесие. Спотыкаясь и падая на четвереньки, он выполз из воды и выволок Розу на берег, на землю.

Ее запястья и лодыжки были связаны, девушка не дышала.

Норрис перевернул ее на живот. «Живи, Роза! Ты должна жить ради меня!» — умолял он.

Положив руки ей на спину, Норрис навалился всем весом, сдавливая ей грудь. Вода хлынула изо рта, покидая легкие девушки. Норрис надавливал снова и снова, пока легкие совсем не освободились от воды, однако девушка по-прежнему не подавала признаков жизни.

Он с яростью сорвал полоски ткани с ее запястий и перевернул Розу на спину. Теперь ее перепачканное землей лицо было обращено к нему. Прижав руки к ее груди, он надавил в попытке вытолкнуть из ее легких последние капли жидкости. Норрис нажимал на грудь девушки снова и снова, а на ее лицо, смешанные с речной водой, струились его слезы.

— Роза, очнись! Прошу тебя, дорогая! Очнись!

Первая судорога, пробежавшая по ее телу, была совсем слабой, доведенный до отчаяния юноша решил, что ему это привиделось. Но потом Роза внезапно вздрогнула и закашлялась, и этот влажный мучительный кашель показался Норрису самым прекрасным звуком на свете. Одновременно смеясь и плача, он перевернул девушку на бок и смахнул мокрые волосы с ее лица. Он слышал шорох приближающихся шагов, но глаз поднимать не стал.

Его взгляд был прикован к Розе, и, когда девушка подняла веки, первым делом она увидела его лицо.

— Я умерла? — прошептала она.

— Нет. — Норрис обхватил руками ее дрожащее тело. — Ты здесь, со мной. И так будет всегда.

Раздался скрип гальки, и шаги замерли. Лишь теперь Норрис поднял глаза и увидел Элизу Лакауэй в развевающемся на ветру плаще. «Словно крылья, — мелькнуло у него в голове. — Крылья огромной птицы». Ее пистолет был нацелен прямо на него.

— Они наблюдают за вами, — напомнил Норрис, взглядом указывая на стоявших наверху людей. — Они увидят, что вы делаете.

— Они увидят, как я убиваю Вестэндского Потрошителя. Господин Пратт! — прокричала Элиза, обернувшись к толпе. — Это Норрис Маршалл!

Взволнованные голоса на мосту стали громче.

— Вы слышали?

— Это Вестэндский Потрошитель! Цепляясь за плечо Норриса, Роза с трудом села.

— Но я-то знаю правду, — проговорила она. — Я знаю, что вы сделали. Вы не сможете убить нас обоих.

Рука Элизы дрогнула. У нее был лишь один выстрел. И даже когда господин Пратт и два ночных стражника осторожно спустились по крутому берегу к воде, она по-прежнему стояла, в нерешительности направляя дуло то на Норриса, то на Розу.

— Матушка!

Элиза замерла. Она посмотрела вверх, на мост, где стояли Венделл и ее сын.

— Матушка, не надо! — взмолился Чарлз.

— Ваш сын рассказал нам, — проговорил Норрис. — Он знает о ваших поступках. Знает о них и Венделл Холмс. Вы можете убить меня теперь, но правда уже стала известна. Выживу я или умру, ваше будущее все равно уже решено.

Элиза медленно опустила руку.

— У меня нет будущего, — тихо ответила она. — Где придет конец — здесь или на виселице, — уже не важно, жизнь кончена. Теперь я могу сделать лишь одно: уберечь сына.

Она снова подняла пистолет, однако на этот раз дуло не было направлено на Норрис а — Элиза целилась в собственную голову.

Норрис ринулся к ней. Ухватив женщину за запястье, он попытался вырвать у нее пистолет, но Элиза не уступила, отбиваясь с яростью раненого зверя. И только когда Норрис вывернул ей руку, госпожа Лакауэй наконец разжала пальцы. Споткнувшись, она с воем отшатнулась. Юноша, стоявший на берегу с пистолетом, выглядел донельзя беззащитно. В мгновение ока он понял, что сейчас произойдет. Норрис увидел, как прицелился стражник Пратт. И услышал страдальческий вопль Розы:

— Нет!

От удара пули в грудь у него перехватило дыхание. Норрис выронил пистолет. Пошатнувшись, юноша упал навзничь. Ночь стала поразительно тихой. Он просто смотрел в небо и ничего не слышал — ни голосов, ни приближавшихся шагов, ни шелеста набегавшей на беper воды. Кругом царили тишь и покой. Сверху на него смотрели звезды — дымка рассеялась, и мерцание стало ярче. Норрис не ощущал ни боли, ни страха, только лишь удивление оттого, что все его усилия и мечты разрушились в одну секунду у кромки воды, под сияющими звездами.

А потом, словно издалека, до него донесся милый, знакомый голос, и он увидел голову Розы в окружении звезд, будто бы девушка смотрела на него прямо с небес.

— Неужели ничего нельзя сделать? — кричала она. — Венделл, прошу тебя, ты должен его спасти!

Затем Норрис услышал голос Венделла и звук разрываемой ткани — это кто-то разодрал его рубашку.

— Поднесите сюда фонарь! Мне нужно взглянуть на рану! Свет пролился на юношу золотым дождем, и, когда рана стала видна, Норрис взглянул в лицо Венделла и по его глазам понял правду.

— Роза! — прошептал Норрис.

— Я здесь. Я рядом. — Она взяла его за руку и, наклонившись ниже, стала гладить его по волосам. — Все будет хорошо, дорогой. Ты поправишься, и мы будем счастливы. Мы будем очень счастливы.

Вздохнув, юноша закрыл глаза. Он видел, что Роза уплывает куда-то — ветер уносил ее так быстро, что догнать было уже невозможно.

— Жди меня, — шепнул он.

Потом послышалось нечто похожее на далекий удар грома — одинокий выстрел эхом огласил сгущавшийся мрак. «Жди меня…»

* * *

Джек Берк рывком поднял половицу в своей спальне и, как сумасшедший, принялся выгребать спрятанные там деньги. Все его накопления, около двух тысяч долларов, с грохотом падали в переметную суму.

— Чего это ты делаешь? Забираешь все деньги? Ума лишился, что ли? — удивилась Фанни.

— Я уезжаю.

— Ты не можешь забрать все! Они и мои тоже!

— Зато над твоей головой не болтается петля. Вздернув подбородок, он внезапно замер. Внизу кто-то громко барабанил в дверь.

— Господин Берк! Господин Джек Берк, это Ночная стража. Сейчас же откройте дверь!

Фанни собралась было спуститься вниз.

— Her! — воскликнул Джек. — Не впускай их! Сузив глаза, она поглядела на мужа:

— Что ты натворил, Джек? Почему они пришли за тобой? Снизу донесся чей-то крик:

— Если вы нас не впустите, мы выломаем дверь!

— Джек! — требовала ответа Фанни.

— Она сама все это натворила! — возмутился Джек. — Она убила мальчонку, а не я!

— Какого еще мальчонку?

— Полоумного Билли.

— Так пусть сама и отправляется на виселицу.

— Она мертва. Взяла пистолет и застрелилась при всем честном народе. — Поднявшись на ноги, Джек перекинул через плечо тяжелую сумку. — Теперь во всем обвинят меня. Во всем, за что она мне заплатила.

Джек направился к лестнице. Выйду через заднюю дверь, решил он. Нужно только оседлать лошадь — и вперед.

Если удастся хорошенько разогнаться за несколько минут, в темноте он сумеет быстро скрыться. А к утру Джек будет уже далеко.

Передняя дверь с грохотом сломалась. Джек замер на нижних ступенях лестницы, когда в дом ворвались трое стражников.

Один из них, выступив вперед, объявил:

— Господин Берк, вы арестованы. За убийство Билли Пиггота и покушение на убийство Розы Коннелли.

— Но я не… это сделал не я! Это все госпожа Лакауэй!

— Джентльмены, заберите его.

Джека так грубо поволокли вперед, что он споткнулся, упал на колени и уронил на пол свою сумку.

Метнувшись следом, Фанни тут же схватила ее. И попятилась, прижав к груди драгоценные денежки. Ночная стража рывком подняла ее супруга на ноги, однако женщина даже не пошевелилась, чтобы помочь ему, не вымолвила ни слова в его защиту. Когда Джека выводили за дверь таверны, он в последний раз посмотрел на жену — с жадностью прижимая к себе его накопления, Фанни казалась невозмутимой и бесстрастной.

Сидя в экипаже, Джек прекрасно представлял, чем все это закончится. Он понимал, что будет дальше — после суда, после виселицы. Он знал, где в конце концов оказываются все без исключения трупы казненных узников.

Джек вспомнил о деньгах, которые так тщательно копил на дорогие его сердцу свинцовый гроб, железную решетку и могильного сторожа — все это лишь для того, чтобы отвадить таких же, как он, гробокрадцев. Однажды, давнымдавно, он дал себе обещание, что ни один анатом не сможет распороть его живот, искромсать его плоть.

Теперь же, бросив взгляд на собственную грудь, Джек всхлипнул. Он уже чувствовал, как в нее вонзается нож.

* * *

Этот дом был в трауре, он был опозорен.

Венделл Холмс понимал, что вторгся во владения Гренвилла в момент личной трагедии доктора, но откланяться даже не попытался, впрочем, его никто и не попросил об этом. Более того, Гренвилл, тихо сидевший в углу гостиной, похоже, вовсе не замечал присутствия Венделла. Юноша с самого начала участвовал в драматичных событиях, и то, что нынче он стал свидетелем развязки, казалось совершенно естественным. Вот что он видел: дрожавший каминный огонь освещал Олдоса Гренвилла — в полном унынии, сгорбившись и скорбно опустив голову, доктор сидел в одном из кресел. Против него расположился констебль Лайонс.

Экономка, госпожа Фербуш, робко вошла в гостиную, неся поднос с бренди, и поставила его на низенький столик.

— Сэр, — тихо сообщила она, — я дала юному господину Лакауэю дозу морфия, как вы велели. Он заснул.

Не промолвив ни слова, Гренвилл кивнул.

— А что мисс Коннелли? — осведомился у экономки констебль Лайонс.

— Она не желает оставлять тело юноши, сэр. Я пыталась увести ее, но она по-прежнему сидит возле гроба. Даже и не знаю, что мы будем делать, когда за ним приедут завтра утром.

— Оставьте ее. У этой девушки есть основания для скорби.

— Как и у всех нас, — тихо добавил Гренвилл, когда госпожа Фербуш удалилась.

Налив бренди в один из бокалов, Лайонс вложил его в руку друга:

— Олдос, нельзя винить себя за то, что натворила Элиза.

— И все же я виню себя. Мне не хотелось знать об этом, но я должен был подозревать. — Вздохнув, Гренвилл залпом осушил бокал. — Я понимал, что ради Чарлза она готова на все. Но убивать ради него?

— У нас нет уверенности в том, что все это она сделала сама. Джек Берк уверяет, что Потрошитель не он, но, возможно, и он приложил руку.

— Тогда, всего вероятней, она спровоцировала его. — Упершись взглядом в пустой бокал, Гренвилл тихо добавил:

— Элиза всегда стремилась к власти, даже когда мы были детьми.

— В самом деле, Олдос, когда у женщин была хоть какая-то власть?

— У бедняжки Арнии ее было меньше всего, — тихо отозвался Гренвилл, понурив голову. — Моему поступку нет оправдания. Только то, что она была очень мила. Очень… А я всего-навсего одинокий старик.

— Ты пытался поступить благородно. Утешься этим. Ты попросил господина Уилсона разыскать ребенка, готов был опекать ее.

— Благородно? — Гренвилл покачал головой. — Благородно было бы позаботиться об Арнии еще несколько месяцев назад, а я лишь вручил ей красивое ожерелье и уехал. — Он поднял глаза, в которых светилась мука: — Клянусь тебе, я не знал, что она носила моего ребенка. До того самого дня, когда увидел ее на столе анатома. И только после того как Эраст указал на ее недавние роды, я понял: у меня есть ребенок.

— Но ты ведь не сказал об этом Элизе?

— Не сказал никому, кроме господина Уилсона. Я намеревался серьезно заняться благополучием ребенка, но мне было ясно, что Элиза воспримет это как угрозу. Ее покойный супруг неудачно обошелся с деньгами. Она жила здесь на моем иждивении.

А новорожденное дитя могло претендовать на все это, понял Венделл. Он вспомнил о наветах на ирландцев, которые слышал от сестер Уэлливер и матушки Эдварда Кингстона, да что там — в гостиных лучших бостонских домов ими не гнушалась ни одна светская матрона. То, что будущее ее дорогого сына, не способного заработать себе на жизнь, оказалось под угрозой из-за отродья какой-то там горничной, наверняка страшно возмущало Элизу.

Однако именно ирландка в конце концов обвела ее вокруг пальца. Розе Коннели удалось защитить ребенка, и Венделл мог представить, какая ярость охватывала Элизу, когда девушке день за днем удавалось избегать ее. Он вспомнил беспощадные раны на теле Агнес Пул, мучения Мэри Робинсон и понял: на самом деле гнев Элизы был направлен на Розу и других подобных ей девушек — на оборванных иностранок, заполонивших улицы Бостона.

Лайонс взял бокал Гренвилла и, снова наполнив его, отдал доктору.

— Олдос, я очень сожалею, что не возглавил это расследование ранее. Когда я вмешался, этот дурак Пратт уже заразил публику кровавым помешательством. — Лайонс покачал головой: — Боюсь, юный господин Маршалл стал несчастной жертвой этой истерии.

— Пратт должен заплатить за это.

— О, он заплатит. Я позабочусь об этом. Я уж расстараюсь, чтобы смешать его репутацию с грязью! И не успокоюсь до тех пор, пока его не изгонят из Бостона.

— Впрочем, сейчас это уже не важно, — тихо проговорил Гренвилл. — Норриса больше нет.

— И это дает нам некоторые возможности. Есть способ уменьшить урон.

— Что ты хочешь сказать?

— Господину Маршаллу уже не нужна наша помощь, никто больше не сможет навредить ему. Он уже выстрадал все, что выпало на его долю. Можно сделать так, чтобы этот скандал просто тихо забылся.

— И не возвращать ему честное имя?

— За счет имени твоей семьи?

До этого момента Венделл хранил молчание. Но последняя фраза так потрясла его, что он не смог удержаться:

— Вы допустите, чтобы Норрис сошел в могилу Вестэндским Потрошителем? Зная, что он невиновен?

Констебль Лайонс взглянул на юношу:

— Господин Холмс, мы должны подумать и о других невиновных. К примеру, о юном Чарлзе. То, что его мать решила закончить свою жизнь таким образом, да еще при свидетелях, и без того тягостно для него. Вы хотите принудить его жить в позоре из-за того, что его мать была убийцей?

— Но это ведь правда, верно?

— Общество не заслуживает правды.

— Зато Норрис ее заслуживает. Его память.

— Он все равно не сможет извлечь пользу из этого оправдания. Мы не станем бросать обвинения в его адрес.

Просто умолчим обо всем этом, и пусть публика придет к собственным выводам.

— Даже если они будут ложными?

— Кому это навредит? Ни одному из ныне живущих. — Лайонс вздохнул. — В любом случае, впереди суд.

Господина Джека Берка почти наверняка повесят за убийство Билли Пиггота, и это лишь самое малое, что может произойти. Тогда же наверняка откроется правда, и мы не будем сдерживать ее. Но и гласности предавать не станем.

Венделл посмотрел на хранившего молчание Гренвилла:

— Сэр, вы позволите, чтобы с Норрисом случилась такая несправедливость? Он заслуживает лучшего.

— Знаю, — тихо ответил Гренвилл.

— Если честь семьи заставляет вас очернить имя невинного человека, то эта честь притворна.

— Нужно подумать о Чарлзе.

— Только это имеет для вас значение?

— Он мой племянник!

— А как же ваш сын, доктор Гренвилл? — внезапно спросил чей-то голос.

Венделл в изумлении обернулся и увидел Розу, стоявшую в дверях гостиной. Горе стерло все краски с ее лица, и теперь юноша с трудом узнавал эту когда-то энергичную девушку. Вместо нее явилась прямая и решительная незнакомка с окаменелым лицом, в упор глядящая на Гренвилла, — уже вовсе не девушка, а женщина.

— Вы наверняка знали, что у вас есть еще один ребенок, — сказала она. — Он был вашим сыном.

Страдальчески застонав, Гренвилл уронил голову на руки.

— Он так и не понял этого, — продолжала Роза. — Зато я поняла. И вы, доктор, тоже наверняка поняли. В тот момент, когда впервые его увидели. Скольких женщин вы использовали, сэр? Сколько у вас внебрачных детей, тех, о ком вы даже не подозреваете? Детей, которым и теперь едва удается выживать?

— Это все, других у меня нет.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю наверняка! — Он поднял взгляд. — То, что было между мной и Софией, случилось много лет назад, и мы оба сожалели об этом. Мы предали мою дорогую жену. Я больше никогда не совершал ничего подобного, пока

Абигейл была жива.

— Вы отвернулись от собственного сына.

— София так и не сказала, что он мой! Все эти годы, пока он рос в Белмонте, я ничего не знал. Но в один прекрасный день он приехал в колледж, и я увидел его. И только тогда понял…

Венделл перевел взгляд с Розы на Гренвилла:

— Неужели вы говорите о Норрисе?

Роза попрежнему не сводила глаз с Гренвилла:

— Пока вы, доктор, жили в этом роскошном особняке и ездили на великолепном экипаже за город, в свой вестонский дом, он вспахивал поля и кормил свиней.

— Говорю же, я не знал! София ни словом не обмолвилась.

— А если бы обмолвилась, вы признали бы его? Не думаю. Бедняжке Софии ничего не оставалось, кроме как выйти замуж за первого же мужчину, который захотел взять ее.

— Я обязательно помог бы мальчику. Обеспечил бы всем необходимым.

— Но вы не сделали этого. Все, чего он достиг, — результат лишь его собственных усилий. Неужели вы не горды тем, что произвели на свет такого замечательного сына? Что за короткую жизнь он сумел так возвыситься над своим положением?

— Я горд, — тихо признался Гренвилл. — Ах, если бы София пришла ко мне несколько лет назад!

— Она пыталась.

— Что вы хотите сказать?

— Спросите у Чарлза. Он слышал, что сказала его мать.

Госпожа Лакауэй говорила, что не потерпит, если в семье появится еще один ваш ублюдок. И добавила: десять лет назад ей пришлось разделаться с вашими безобразиями.

— Десять лет назад? — переспросил Венделл. — Ведь тогда…

— Тогда исчезла мать Норриса, — продолжала Роза. Ее дыхание стало прерывистым, первый признак подступавших слез. — Если бы Норрис только знал! Для него это значило бы так много — знать, что матушка любила его. Что она не покинула его, а была убита.

— Мисс Конелли, мне нечем оправдаться, — признался Гренвилл. — Я много грешил на своем веку и хочу искупить грехи. — Он посмотрел на Розу в упор. — Кажется, и теперь где-то есть маленькая девочка, которой нужен дом. Я клянусь, у этой девочки будут все преимущества, все, что она пожелает.

— Я буду настаивать на исполнении этого обещания, — заверила Роза.

— Где она? Вы отвезете меня к дочке? Роза посмотрела ему в глаза:

— Когда придет время.

Огонь в очаге погас. Небо озарил первый проблеск рассвета. Констебль Лайонс встал со своего кресла:

— А сейчас, Олдос, я тебя покину. Что касается Элизы, это твое семейное дело, и тебе решать, что из этой истории ты признаешь публично. В данный момент общество сосредоточено на господине Джеке Берке. Именно его теперь считают чудовищем. Но я уверен, очень скоро их внимание привлечет кто-нибудь еще. Интерес публики к чудовищам неутолим — это я знаю наверняка.

Кивнув на прощание, он вышел из дома Гренвилла.

Минуту спустя Венделл тоже поднялся, чтобы откланяться. Он слишком долго досаждал этому семейству и слишком резко высказал свое мнение. А потому во время расставания с доктором Гренвиллом, который недвижно сидел в своем кресле и глядел на золу, в голосе юноши сквозило раскаяние.

Вслед за Венделлом в переднюю вышла Роза.

— Ты был настоящим другом, — сказала она. — Спасибо за все, что ты сделал.

Они обнялись, не испытывая никакой неловкости из-за того, что с точки зрения общества их разделяла бездна.

Их объединил Норрис Маршалл, и горечь потери связала их навеки. Собравшись было выйти за дверь, Венделл внезапно обернулся и поглядел на Розу.

— Откуда ты узнала? — спросил он. — Ведь даже Норрис не знал!

— О том, что доктор Гренвилл его отец?

— Да

Она взяла его за руку.

— Пойдем со мной.

Роза повела юношу вверх по лестнице на второй этаж. В полутемном коридоре она остановилась, чтобы зажечь лампу, а затем поднесла ее к висевшим на стене портретам.

— Вот, — проговорила она. — Вот как я узнала.

Венделл изумленно воззрился на картину. Она изображала темноволосого юношу, стоявшего возле письменного стола и опиравшегося рукой на человеческий череп. Его карие глаза в упор смотрели на Венделла, словно бросая ему вызов.

— Это портрет Олдоса Гренвилла в возрасте девятнадцати лет, — сообщила Роза. — Так сказала госпожа Фербуш.

Венделл не мог отвести взгляд от картины:

— Я никогда прежде не видел его.

— Я сразу все поняла. И нисколько не усомнилась. — Роза внимательно посмотрела на портрет юноши, и ее губы изогнула печальная улыбка. — Нельзя не узнать любимого человека.

36

Великолепный экипаж доктора Гренвилла ехал по Белмонтской дороге на запад, мимо фермерских домишек и унылых полей, которые теперь казались Розе знакомыми. День был безжалостно хорош, и под ясным небом сверкал снег — так же он блестел и всего две недели назад, когда она впервые шла этой дорогой. «Тогда ты шагал рядом со мной, Норри. И если закрыть глаза, я наверняка поверю, что ты снова здесь, рядом».

— Далеко еще? — осведомился Гренвилл.

— Еще немного, сэр.

Открыв глаза, Роза сощурилась от ослепительного солнечного света. И от тяжкой правды: «Я больше никогда тебя не увижу. Но каждый день буду тосковать по тебе».

— Он ведь вырос тут, верно? — спросил Гренвилл. — На этой дороге.

Роза кивнула.

— Скоро мы окажемся возле фермы Хеппи Комфорт. У нее был увечный теленок, которого она забрала в дом. И полюбила его настолько, что не смогла забить. А по соседству будет ферма Эзры Хатчинсона. Его жена умерла от тифа.

— Откуда вы все это знаете?

— Норрис рассказал.

И Роза никогда этого не забудет. Пока жива, она будет помнить каждое слово, каждое мгновение.

— А ферма Маршалла тоже стоит на этой дороге?

— Мы не поедем на ферму Айзека Маршалла.

— Куда же тогда мы едем?

Она посмотрела вперед, на аккуратный домик, который только что показался вдали.

— Я уже вижу этот дом.

— Кто же там живет? «Человек, который относился к Норрису добрее и великодушней, чем родной отец», — мысленно ответила она.

Когда экипаж остановился, дверь дома открылась, и на крыльце появился пожилой доктор Хэллоуэлл. По унылому выражению его лица Роза поняла: он уже узнал о смерти Норриса. Старик подошел поближе, чтобы помочь гостям выбраться из экипажа. Когда они поднялись по ступеням, Роза с удивлением увидела, что из дома вышел еще один человек.

Это был чрезвычайно постаревший Айзек Маршалл. Всего две недели назад он выглядел куда моложе.

Трех человек, стоявших на крыльце, объединяло общее горе, и слова давались им нелегко. Они молча разглядывали друг друга — двое мужчин, которые вырастили Норриса, и тот, кто должен был это сделать.

Роза проскользнула в дом, привлеченная непривычным для мужского уха звуком — тихим детским лепетанием.

Оно и привело ее в ту комнату, где, покачивая Мегги, сидела госпожа Хэллоуэлл.

— Я вернулась за ней, — объявила Роза.

— Я знала, что вы приедете. — Передавая ребенка, женщина с надеждой посмотрела на девушку. — Прошу вас, пообещайте, что мы снова ее увидим! Что мы примем участие в ее судьбе.

— О, конечно, мэм, — улыбнувшись, заверила ее Роза. — Как и все, кто любит ее.

Роза вышла на крыльцо с ребенком на руках, и трое мужчин обернулись. В этот миг Олдос Гренвилл впервые заглянул в глаза своей дочери, а Мегги, словно узнав его, улыбнулась в ответ.

— Ее зовут Маргарет, — сказала Роза.

— Маргарет, — тихо повторил доктор Гренвилл. И взял ребенка на руки.

37

НАШИ ДНИ

Джулия снесла свой чемодан по лестнице и оставила у парадной двери. А потом зашла в библиотеку, где в окружении коробок, уже готовых к отправке в Бостонский Атенеум[12], сидел Генри. До этого они вместе сортировали документы и запечатывали коробки, но письма Оливера Венделла Холмса аккуратно отложили в сторону, чтобы не потерять.

Теперь Генри разместил их на столе и снова принялся перечитывать — наверное, уже в сотый раз.

— Мне тяжело отдавать их, — признался он. — Может, стоит оставить их у себя?

— Вы уже пообещали Атенеуму, что пожертвуете их.

— Но ведь я имею право передумать.

— Генри, они требуют осторожного обхождения. Архивариус лучше знает, как их хранить. И потом, разве это не здорово, если об этой истории узнает весь мир?

Генри, ссутулившись, упрямо сидел в своем кресле и разглядывал бумаги с видом сквалыги, который ни за что не согласится расстаться со своим богатством:

— Они слишком много для меня значат. Это нечто очень личное. Подойдя к окну, Джулия взглянула на море.

— Я понимаю, о чем вы, — тихо призналась она. — Для меня это тоже личное.

— Вы все еще видите ее во сне?

— Каждую ночь. Уже несколько недель.

— И что же вам снилось прошлой ночью?

— Это были какие-то… картинки. Образы.

— Какие образы?

— Рулоны ткани. Ленты и лекала. Я держу в руке иголку и шью. — Покачав головой Джулия рассмеялась: — Генри, я совсем не умею шить.

— А Роза умела.

— Да. Иногда мне кажется, что она ожила и говорит со мной. Читая письма, я словно воскресила ее душу. И теперь ко мне приходят ее воспоминания. Я будто снова проживаю жизнь Розы Коннелли.

— Сны настолько яркие?

— Я вижу все, вплоть до цвета нитки. И это говорит о том, что я слишком долго думала о ней. «И о том, какой была ее жизнь», — добавила про себя Джулия.

— Похоже, мне пора отправляться на паром, — продолжила она вслух.

— Жаль, что вам приходится уезжать. Когда вы снова меня навестите?

— Вы в любой момент можете приехать ко мне.

— Может быть, когда вернется Том? Тогда за одну поездку я навешу вас обоих. — Генри помолчал. — Так скажите же мне. Что вы о нем думаете?

— О Томе?

— Знаете, он ведь хороший жених. Джулия улыбнулась:

— Знаю, Генри.

— А еще он очень разборчив. Я наблюдал за тем, как он менял девушек, и ни одна из них долго не продержалась.

Вы мопга бы стать исключением. Только нужно дать понять, что он вам интересен. Он считает, что это не так.

— Он вам так и сказал?

— Он очень огорчен. Однако Том — человек терпеливый.

— Что ж, он мне нравится.

— Так в чем проблема?

— Возможно, он нравится мне слишком сильно. И это меня путает. Я знаю, как быстро рушится любовь. — Джулия снова повернулась к Окну и посмотрела на море. Вода была спокойной и ровной, словно зеркало. — Сегодня ты счастлива и влюблена, и все вокруг кажется прекрасным. Ты считаешь, что беды не случится. А потом она обрушивается… Так было у нас с Ричардом. Так произошло и с Розой Коннелли. И все заканчивается тем, что приходится страдать до конца своих дней. Роза всего лишь раз глотнула счастья с Норрисом, а потом всю жизнь жила воспоминанием о том, что потеряла. Генри, я не уверена, стоит ли. Не знаю, смогу ли я выдержать это.

— Я думаю, из жизни Розы вы извлекли неверный урок.

— А какой же верный?

— Бери, пока можешь! Люби.

— И страдай от последствий. Генри фыркнул:

— Вы знаете, что означают ваши сны? Это послание, Джулия, но вы его так и не поняли. А она бы воспользовалась такой возможностью.

— Не сомневаюсь. Но я не Роза Коннелли. — Джулия вздохнула. — До свидания, Генри.

* * *

Джулия еще ни разу не видела Генри таким опрятным. Пока они сидели в директорском кабинете Бостонского

Атенеума, она то и дело поглядывала на него украдкой и поражалась: неужели это тот самый старик Генри из

Мэна, что слоняется по своему скрипучему дому в мешковатых брюках и фланелевых рубашках? Встретившись с ним в бостонском отеле, где он остановился, Джулия рассчитывала увидеть Генри в привычном наряде. Но в гостиничном вестибюле она обнаружила мужчину, одетою в черную тройку, в руках у него была эбонитовая трость с медным набалдашником. Однако Генри сменил не только одежду, но еще и вечно хмурое выражение лица и прямо-таки флиртовал с госпожой Заккарди, директрисой Атенеума.

Да и госпожа Заккарди, которой было лет шестьдесят, тоже с удовольствием заигрывала с ним.

— Не каждый день, господин Пейдж, мы получаем такие значимые пожертвования, — заверила она. — У нас образовалась целая очередь из ученых, жаждущих взглянуть на эти письма. Уже довольно давно не появлялось никаких новых материалов о Холмсе, и мы очень рады, что вы решили пожертвовать их именно нам.

— О, я долго и тщательно обдумывал это, — ответил Генри. — Рассматривал и другие организации. Но, несомненно, самая красивая директриса — в Атенеуме.

Госпожа Заккарди рассмеялась:

— А вам, сэр, нужны новые очки. Впрочем, я обещаю надеть самое сексуальное платье, если вы с Джулией придете сегодня на ужин, организованный нашими попечителями. Я уверена, они будут рады познакомиться с вами.

— Мне бы очень хотелось прийти, — признался Генри. — Но сегодня мой внучатый племянник прилетает домой из

Гонконга. И мы с Джулией собирались пробыть с ним весь вечер.

— Тогда, возможно, в следующем месяце. — Госпожа Заккарди встала. — Благодарю вас еще раз. Лить немногих сынов Бостона почитают так горячо, как Оливера Венделла Холмса. А история, которую он рассказывает в этих письмах… — Директриса застенчиво усмехнулась. — Она настолько горестная, что я немного всплакнула. На свете есть столько преданий, которые нам не суждено узнать, столько голосов, утонувших в веках… Спасибо, что подарили нам историю Розы Коннелли!

Когда Джулия и Генри выходили из директорского кабинета, его трость начала издавать громкое «тук-тук-тук».

Был четверг, и в этот ранний утренний час Атенеум пустовал — они оказались единственными пассажирами в лифте, единственными посетителями, бродившими по вестибюлю, и стук, производимый тростью Генри, эхом оглашал помещение. Когда они миновали выставочный зал, Генри остановился и указал на вывеску с названием текущей экспозиции — «Бостон и трансценденталисты[13]: портреты эпохи».

— А ведь это Розина эпоха, — заметал он.

— Хотите взглянуть?

— У нас целый день впереди. Почему бы и нет?

Генри и Джулия вошли в зал. Он был пуст, и можно было подолгу разглядывать каждую картину и литографию.

Они изучили пейзаж 1832 года — вид на Бостонскую пристань с холма Пембертон, и Джулия задумалась: не этот ли вид открывался взору Розы, когда та была жива? Видела ли она эту красивую изгородь на переднем плане и вереницу крыш? Они двинулись дальше, к литографии, изображавшей элегантно одетых дам и господ, которые прогуливались под величественными деревьями на улице Коллонад, и Джулия подумала: а что если Роза тоже ходила под этими деревьями? Они задержались у портретов Теодора Паркера[14] и преподобного Уильяма Чаннинга — Роза наверняка натыкалась на эти лица на улице или мельком видела их в окно. «Вот он, твой мир, Роза, мир, давно канувший в Лету. Как и ты сама».

Они обошли всю выставку, и вдруг Генри остановился как вкопанный. Врезавшись в него, Джулия почувствовала, как он напрягся.

— Что такое? — спросила она.

А затем подняла взгляд на картину, которую рассматривал Генри, и тоже замерла. Казалось, в выставочном зале, заполненном портретами чужаков, это лицо, близкое им обоим, было совсем не к месту. С картины на них смотрел темноволосый юноша, он стоял у письменного стола, одной рукой опираясь на человеческий череп.

Несмотря на густые бакенбарды, сюртук и замысловато завязанный галстук, модный в его времена, лицо этого человека было удивительно знакомым.

— Бог мой! — поразился Генри. — Да ведь это Том!

Нахмурившись, Джулия пошядела на табличку, которая висела рядом с портретом.

— Художник — Христиан Гуллагер[15]. А кто изображен, не написано.

В вестибюле послышались шаги, и они увидели женщинубиблиотекаря, проходившую мимо выставочного зала.

— Прошу прощения! — крикнул Генри. — Вы что-нибудь знаете об этой картине?

Библиотекарь вошла в зал и с улыбкой взглянула на портрет.

— Она и вправду хороша, верно? — сказала женщина. — Гуллагер был одним из лучших портретистов того времени.

— А что за человек на ней изображен?

— Мы полагаем, что это известный бостонский врач по имени Олдос Гренвилл. Думаю, портрет относится к тому времени, когда ему было лет девятиадцать-двадцать. Он трагически погиб во время пожара, произошедшего в тысяча восемьсот тридцать втором году. В своем загородном доме в Вестоне. Джулия посмотрела на Генри.

— Отец Норриса. Библиотекарь сдвинула брови:

— Я никогда не слышала, что у него был сын. Мне известно лишь о его племяннике.

— Вы знаете о Чарлзе? — удивился Генри. — Он добился славы?

— О да. В свое время произведения Чарлза Лакауэя были очень модны. Но, если честно и между нами, у него ужасные стихи. Думаю, своей популярностью он обязан скорее романтическому образу «однорукого поэта».

— Так, значит, он все же стал поэтом, — сказала Джулия.

— Да еще каким известным. Говорят, он потерял руку, сражаясь на дуэли из-за дамы. Благодаря этой истории Чарлз Лакауэй стал весьма популярен у представительниц прекрасного пола. Он умер в пятьдесят с небольшим. От сифилиса. — Библиотекарь снова воззрилась на картину.

— А раз это его дядя, видно сразу: миловидность у этого семейства в крови.

Библиотекарь двинулась прочь, а Джулия по-прежнему не могла оторваться от портрета Олдоса Гренвилла, мужчины, который был возлюбленным Софии Маршалл. «Теперь я знаю, что произошло с матерью Норриса», — подумала Джулия.

* * *

Однажды летним вечером, когда ее сын лежал в лихорадке, София, оставив свой пост у постели Норриса, взяла лошадь и отправилась в Вестон, в загородный дом Олдоса Гренвилла. Она планировала рассказать ему, что у него есть сын и что мальчик очень сильно болен.

Однако Олдоса не было дома. Признание Софии, ее мольбу о помощи выслушал не кто иной, как Элиза.

Подумала ли госпожа Лакауэй о своем собственном сыне, Чарлзе, когда она решилась преступить черту? Чего она боялась — только лишь скандала или все-таки появления еще одного наследника со стороны Гренвиллов, незаконпорожденного, который заберет все, что должен был унаследовать ее сын?

В тот день София Маршалл исчезла.

И только спустя почти два столетия Джулия, копаясь в заросшем дворе, бывшем однажды частью загородного поместья Олдоса Гренвилла, наткнулась на череп Софии Маршалл. Почти два столетия таилась София в своей непомеченной могиле, потерянная и забытая.

До этого момента. Пусть мертвых уже не вернешь, зато правда может воскреснуть.

Всматриваясь в портрет Гренвилла, Джулия подумала: «Публично ты так и не признал Норриса. Однако позаботился о благополучии своей дочери Мегги. С ее помощью твоя кровь продолжала передаваться из поколения в поколение».

И Олдос Гренвилл до сих пор живет — теперь уже в Томе.

* * *

Генри так утомился, что не смог поехать с Джулией в аэропорт.

В одиночестве она вела машину сквозь вечерний мрак и вспоминала разговор, состоявшийся у них с Генри несколько недель назад. «Я думаю, из жизни Розы вы извлекли неверный урок». — «А какой же верный?» — «Бери, пока можешь! Люби». «Не знаю, осмелюсь ли, — подумала Джулия. — А Роза бы осмелилась. Роза любила».

В Ньютоне произошла авария, поэтому на платной магистрали образовалась трехкилометровая пробка.

Медленно продвигаясь вслед за другими машинами, Джулия думала о телефонных разговорах с Томом — за это время он несколько раз звонил ей. Они беседовали о здоровье Генри, о письмах Холмса и пожертвовании

Атенеуму. Беседовали на безопасные темы, не вынуждавшие Джулию открывать какие-либо тайны. «Только нужно дать понять, что он вам интересен, — посоветовал ей Генри. — Он считает, что это не так…» — «Возможно, он нравится мне слишком сильно. И это меня пугает…»

Застряв на магистрали, Джулия с нетерпением следила, как одна за другой летят минуты. Она размышляла о том, чем Роза рисковала ради любви. Стоила ли того любовь? И сожалела ли когда-нибудь Роза об этом?

У Бруклайна дорога внезапно опустела, но Джулия уже знала: она все равно опоздает. Когда она вбежала в терминал «Е» аэропорта Логан, самолет Тома уже приземлился, и ей предстояла полоса препятствий из пассажиров и их багажа.

Джулия пустилась бегом, стараясь не задевать детей и ручную кладь. С бешено бьющимся сердцем она домчалась до того места, откуда через таможню выходят пассажиры. Я упустила его, решила Джулия, углубляясь в толпу, чтобы продолжить поиски. Но ей попадались лишь незнакомые лица, бесконечное множество чужих людей, которые, задевая ее и почти не поднимая на Джулию таз, проходили мимо. Людей, чьи жизни никогда не пересекутся с жизнью Джулии. И вдруг ей показалось, что она всегда искала Тома, но каждый раз упускала.

Позволяла ему ускользнуть, уйти неузнанным. «Зато теперь я знаю тебя в лицо…»

— Джулия?

Повернувшись, она обнаружила, что он, помятый и уставший после долгого полета, стоит прямо у нее за спиной. Не долго думая, она просто взяла и заключила его в объятия, а Том удивленно усмехнулся.

— Вот это прием! Я и не ожидал такого, — признался он.

— Я так рада, что нашла тебя!

— Я тоже, — тихо ответил он.

— Ты был прав. Ох, Том, как же ты был прав!

— Насчет чего?

— Как-то ты сказал, что знаешь меня. Что мы встречались и раньше.

— А мы встречались?

Она посмотрела на него, на то самое лицо, которое сегодня днем видела на портрете. Лицо, которое она всегда знала, всегда любила. «Лицо Норри».

Джулия улыбнулась:

— Да.

1888 год

Так вот, Маргарет, теперь Вы обо всем узнали, и я покоен, что эта история не умрет вместе со мной.

Ваша тетушка Роза так и не вышла замуж, и у нее не было собственных детей, но, поверьте мне, дорогая

Маргарет, вы принесли ей столько радости, сколько иные не имеют и в несколько жизней. Олдос Гренвилл недолго прожил после этих происшествий, но он был счастлив провести несколько лет рядом с Вами. Надеюсь, Вы не держите на него зла за то, что публично он так и не признал Вас своей дочерью. Вспоминайте лучше о том, как щедро обеспечивал он Вас и Розу средствами к жизни, о том, что именно он завещал Вам свое загородное имение в

Вестоне, где Вы теперь построили дом. А как бы он гордился Вашим острым пытливым умом! Как был бы горд узнать, что его дочь оказалась в числе первых выпускниц нового женского медицинского колледжа! Удивительно, что мир так переменился — в конце концов и женщинам нынче подвластны великие достижения.

Теперь будущее принадлежит нашим внукам. Вы писали, что Ваш внук Сэмюэл уже продемонстрировал замечательные способности к науке. Вы наверняка рады этому, ведь Вам, как никому иному, известно: нет призвания благороднее, чем труд лекаря. Я всем сердцем надеюсь, что юный Сэмюэл последует этой склонности и продолжит дело своих самых выдающихся предков. Те, кто спасает чужие жизни, обретают особую форму бессмертия — и в поколениях, ими оберегаемых, и в потомках, кои иначе не появились бы на свет. Лечить — значит оставлять свою метку в грядущем.

А потому, милая Маргарет, заключительное свое письмо я завершу благословением Вашему внуку.

Благословения выше этого я не дал бы ни ему, ни кому-либо иному. Пусть он станет врачом.

Искренне Ваш, О.В.Х.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

В марте 1833 года Оливер Венделл Холмс, покинув Бостон, уплыл во Францию, где в течение двух лет завершал медицинское образование. В знаменитой Медицинской школе Парижа юный Холмс имел доступ к неограниченному количеству анатомических образцов, а его наставниками были лучшие в мире умы — медики и ученые. В Бостон он вернулся куда более образованным врачом, чем большинство его американских современников.

В 1843 году в Бостонском обществе усовершенствования медицины он представил свою работу под названием «Заразность родильной горячки». Она считается его величайшим вкладом в американскую медицину. В ней предлагалась небывалая практика, которая, будучи в наши дни вполне очевидной, в те времена казалась радикально новой. Она спасла бессчетное количество жизней, уберегла людей от массы страданий, и все благодаря простому и одновременно революционному предложению Оливера Венделла Холмса: врачам всего навсего нужно мыть руки.

Примечания

1

Вистар, Каспар (1761–1818) — американский врач и профессор анатомии. Имеется в виду его двухтомный труд «Устройство анатомии» («А System of Anatomy»), впервые вышедший в 1811 — 1814 гг.

2

In situ (лат.) — на месте.

3

Драйден, Джон (1631–1700), Поуп, Александр (1688–1744), Спенсер, Эдмунд (ок.

1552–1599) — английские поэты.

4

Здесь: в романтическом стиле (фр.). Имеется в виду большой пышный узел шейного платка.

5

Луи, Пьер Шарль Александр (1787–1872) и Шомель, Огюст Франсуа (1788–1858) — французские врачи и преподаватели медицины

6

Ларрей, Доминик Жан (1766–1842) — главный полевой хирург французской армии, участвовавший во всех военных кампаниях Наполеона

7

Пронация (мед.) — вращательное движение конечности или ее части во-внутрь. Супинация (мед.) — вращательное движение конечности или ее части кнаружи.

8

Имеется в виду Академия Филлипса, частная школа, расположенная в г. Андовер, штат Массачусетс. Основана в 1778 г., готовит своих учеников.

9

Уиттиер, Джон Гринлиф (1807–1892) — поэт, видный аболиционист. Писал стихи о природе Новой Англии, о жизни в деревне и людях труда, о борьбе за свободу.

10

Готорн, Натаниэл (1804–1864) — американский писатель, автор многочисленных рассказов и романов.

11

Булфинч, Чарлз (1763–1844) — архитектор, один из основоположников федерального стиля. С 1799 по 1818 г. был мэром Бостона.

12

Бостонский Атенеум — частная библиотека (с 1807 г.), художественная галерея (с 1826 г.) и музей. В библиотеке содержится более 700 000 книг, включая оригинальные труды Джорджа Вашингтона.

13

Трансценденталисты — группа американских философов идеалистов и писателей, основавшая в 1836 г. Трансцендентальный клуб. Они критиковали бесчеловечность капитализма с его враждебностью к духовным («трансцендентальным») ценностям. Многие из них активно выступили против рабства в США.

14

Паркер, Теодор (1810–1860) — один из главных членов Трансцендентального клуба.

15

Гуллагер, Христиан (1759–1826) — американский художник-портретист датского происхождения. С 1789 г. жил в Бостоне.

Content

Тесс Герритсен
Сад костей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Примечания