Михайловский Александр Борисович

Маркова Юлия Викторовна

Момент перелома

В оформлении обложки использована фотография с сайта http://tsushima.org.ru “Учения броненосцев русского Балтийского флота”

Часть 9. Тяжело в учении, легко в бою

23 марта 1904 года, вечер, Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

В гостиной этого старинного дома собрались три человека, обладающие практически всей полнотой официальной власти в Британской Империи – той самой, над которой никогда не заходит солнце. «Официальной» – потому что эти трое только исполняли волю своих реальных владык из Лондонского Сити. Обращающиеся там капиталы свергали с тронов королей и стирали с карты мира страны. Но сегодня что-то пошло не так. Биржу лихорадило; вот уже несколько дней с Дальнего Востока, из-под захолустного русского военного порта Порт-Артур приходили новости, которые сначала ввергли трейдеров в уныние, а потом и в панику. Курс японских бондов стремительно летел вниз. Пошатнулась капитализация крупнейших лондонских банков, выдавших японскому правительству большие кредиты. Теперь три респектабельных джентльмена собрались, чтобы обсудить, что правительство Его Величества должно сделать в сложившейся ситуации. Вот их имена: Премьер министр Артур Джеймс Бальфур, Министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис, Первый Лорд адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн.

– Джентльмены, вы все в курсе событий, происходящих на Дальнем Востоке… Новости оттуда вызывают недоумение и шок. Что можете сказать вы, сэр Генри? Насколько серьезно положение наших японских союзников?

– Очень серьезно, сэр Артур. Последние сведения о действиях русских крейсеров на морских коммуникациях позволяют предположить, что Япония фактически находится под угрозой полной морской блокады.

– А вы что скажете, сэр Уильям?

– Положение Японской Империи почти безнадежно, сэр Артур. Русские каким-то необъяснимым образом полностью уничтожили 1-й эскадру вице-адмирала Того. Конечно, остаются надежды на 2-ю эскадру вице-адмирала Камимуры, но она в разы слабее уже уничтоженного отряда, и теперь русским крейсерам осталось только выйти из своих баз и приступить к разбою на морских коммуникациях. Один их крейсер некоторое время назад уже проделал это с ужасающим эффектом.

– Вы сказали, он разбойничал, сэр Уильям? Сэр Генри сможет предъявить какие-нибудь претензии Петербургу?

– Никаких претензий, сэр Артур, все в рамках Морского Права. В случае войны Royal Navi будет действовать точно так же, если не жестче. Для полноценной блокады им не хватает только операционной базы для крейсеров вблизи морских путей, к примеру, архипелаг Бонин. Уверен, он будет захвачен русскими в ближайшее время. Тогда положение Японской империи действительно станет безнадежным, а пока оно просто тяжелое.

– А вы оптимист, сэр Уильям. Положение таково, что правительство Микадо колеблется, ходят слухи о мирных переговорах.

– А что русские, сэр Генри?

– Официальной реакции нет, сэр Артур, да и пока никто ничего официально не предлагал. Но русские газеты пишут, что от микадо надо требовать исключительно капитуляции, некоторые даже добавляют слово «безоговорочной».

– Ну и что, пойдет император Мацухито на безоговорочную капитуляцию, сэр Генри?

– Пока, думаю, нет, сэр Артур, положение не настолько отчаянное. В японской прессе началась пропагандистская компания под лозунгом: «разобьёмся вдребезги подобно куску яшмы». Своими действиями русские отрезают всякую возможность заключения мира с Японией. Взять хотя бы этот шум, который русские подняли в прессе по поводу зверств японской военщины над мирным корейским населением. Наш человек при штабе Стесселя сообщил, что фото с этих островов Элиот разосланы по почте во все крупнейшие периодические издания Европы и Америки, за исключением британских. Это такой удар по самурайскому гонору и японской политической репутации! Я слышал, в Берлине добрые, сентиментальные немецкие фрау уже плюются при слове «японец». Немецкая пресса уж очень легко подхватила этот скандал – ибо, что пачкает нашего союзника, то пачкает и нас. Нам припоминают лагеря для гражданских буров в Трансваале и ехидно спрашивают, кто у кого учился – японцы у нас или мы у японцев.

– Ну это же совпадает с нашими желаниями, сэр Генри? Теперь Япония будет держаться на ринге, пока стоит на ногах.

– Боюсь, сэр Артур, что это совпадает и с желаниями того, кто дирижирует этим спектаклем. Очень опасный враг – жесткий, не признающий ограничений и нетрадиционно мыслящий. Русские собрали специальную следственную комиссию, такого еще никогда не было. Они даже пригласили в нее представителей держав-гарантов суверенитета Кореи, конечно, за исключением Японии. Наш вице-адмирал сэр Джерард Ноэл отказался участвовать в этой комиссии, хотя французы и немцы прислали по офицеру в чине не меньшем, чем коммандер. Боюсь, что тот, кто ведет эту игру, намерен не победить «по очкам», и даже не нокаутировать нашего боксера, а просто забить его до смерти на ринге.

– Сэр Генри, это может быль адмирал Макаров или кто-то из его окружения?

– Мы тщательно проанализировали досье и самого Макарова, и его людей из его штаба. Наши аналитики утверждают, что, исходя из имеющегося «модус операнди», никто из них не может быть этим «таинственным незнакомцем». Такие демонстративные действия скорее наводят на мысль об американской школе публичной политики.

– Я вас понял, сэр Генри, а что скажете вы, сэр Ульям?

– Сэр Артур, мои люди в Порт-Артуре доносят о прорыве из Америки каких-то построенных там по русскому заказу чудо-крейсеров. У них даже нет официального названия, только трехзначные номера. Они очень быстрые, практически как миноносцы, имеют мощное минное вооружение и дальнобойную, точную артиллерию. К сожалению, у нашей разведки нет источников, лично побывавших на этих крейсерах, доступ туда строго ограничен. Тем более что и базируются они не в гавани Порт-Артура, а на бывшей японской маневровой базе на островах Элиота. Наши наблюдатели в японском флоте говорят, что японцы прозвали их «Морскими Демонами». Среди них стало ходить поверье, что тот, кто их увидел, в свою базу уже никогда не вернется.

– Вы говорите, острова Элиота? Так этот чудо-крейсер и эпицентр скандала со «зверствами» совпадают. Тут Америка и там Америка – джентльмены, уж не решили ли наши кузены поиграть в свою игру? Это верх политического лицемеря, джентльмены. Если янки будет выгодно, они истребят всех корейцев до единого, как уже истребили своих индейцев. За Тедди Рузвельта в политическом плане я уверен, но не действует ли там политическая или финансовая группа, находящаяся к нему в оппозиции? Или просто очень крупный частный интерес? Сэр Генри, проверьте эту информацию по своим каналам. А вы, сэр Уильям, дайте задание своим людям выяснить, на какой американской верфи были построены эти чудо-крейсера.

– Сэр Артур, не стоит умножать сущности, скорее всего американский промышленник или промышленники, построившие эти корабли, и есть тот самый частный интерес, о котором говорил сэр Генри. Корабли с двигателями, к примеру, господина Дизеля – идея революционная и думаю, что американский флот, от нее отказался. А уж нашему Адмиралтейству, признаю, предлагать такое со стороны американского промышленника будет чистым безумием. А русские в последнее время строили и не таких уродцев, чего только стоят круглые броненосцы адмирала Попова, или крейсера серии «Рюрик»…

– Сэр Артур, я согласен с сэром Уильямом, эту версию надо принимать как рабочую.

– Теперь вот, что, джентльмены, необходимо сделать все, чтобы Япония держалась на ринге. В какой срок наша сингапурская эскадра сможет выйти в Вэйхавей, сэр Уильям?

– Не меньше месяца на подготовку, сэр Артур, и почти столько же в пути. Экономический ход броненосцев не превышает восьми узлов. Русские блокадные дозоры, конечно же, пропустят наши корабли – и что дальше?

– А дальше… дальше будет видно, что делать! В конце концов, флот оказывает влияние на политику самим своим присутствием! Также изыщите, какие корабли мы можем сейчас продать японскому флоту. Япония потеряла не только корабли, но и обученных моряков, так что придется озаботиться наймом волонтеров из отставных офицеров и матросов королевского флота. Опять же за счет Микадо. Запомните, джентльмены – если Япония ляжет на ринге, то мы все банкроты. Надеюсь, вам все ясно? И выясните, что там, черт возьми, произошло у Порт-Артура? Если выяснится, что во всем виновны эти американские чудо-крейсера, а не азиатская косорукость японцев, то приложите все усилия по их нейтрализации или захвату. Если они не достанутся Королевскому Флоту, они должно быть уничтожены. В средствах я вас не ограничиваю.

24 марта 1904 года 09:35 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Доктор технических наук Лисовая Алла Викторовна, 42 года.

Итак, к нам подселили трех женщин. Мы, конечно, поначалу старались не смущать их, не разглядывать слишком откровенно и не расспрашивать слишком активно – пусть освоятся. Они робели. Вид у них был крайне ошарашенный, глаза круглые, и, как бы они ни старались вести себя с чопорным достоинством, получалось это у них не очень хорошо, потому что все их здесь приводило в изумление. В свою очередь, мы тоже глазели на них с любопытством. Как-никак, это первые хроноабригенки примерно одного с нами социального положения, из образованного сословия.

Но в целом женщины славные. Старшей из них, Марии Петровне Желтовой, на вид лет тридцать восемь, и выглядит она значительно старше своих лет. В эти времена старятся быстро. Остальные две порт-артурские учительницы помоложе, что-то чуть больше двадцати.

У первой из двух помощниц Марии Петровны живые любопытные карие глаза, задорный румянец и смешные колечки каштановых волос, выбившиеся из-под шляпки и обрамляющие круглое лицо, словно трепещущий ореол. Ее зовут Леля, то есть Елена. В ее облике еще сохранилось что-то детское, порывистое, что, конечно же, поможет ей раньше других освоиться со своим положением и принять необычную действительность. Вторая учительница, которую зовут Олей, оказалась часто впадающей в задумчивость маленькой худенькой блондинкой с мечтательными голубыми глазами, как у куклы Барби. Так и хочется обнять ее за плечи и сказать: «Не грусти, Оля-Олечка, все у тебя будет хорошо!».

Но все равно многое в нас местных образованных дам шокирует, и это не только наша одежда из двадцать первого века. Но об этом позже. И мы, кстати, тоже оказались в шоке от этих учительниц. Надо видеть, как они едят! Сидят прямо, словно проглотили по палке, пальчики отставляют, жуют с важным и сосредоточенным видом. Как они сокрушались, что к столовым приборам не подают ножа! Они были просто в шоке, долго переглядывались между собой и вздыхали, однако в первый раз не смели выразить в открытую свое мнение. На их лицах ясно читалось лишь сожаление, что у нас не в почете правила этикета, и явно они про себя сокрушались, что там, откуда мы явились, царствуют столь варварские обычаи. Нам же было смешно, но мы сдерживались. Это они еще не знают, как «у нас» одеваются… Сейчас еще прохладно, поэтому у нас довольно закрытая одежда, хотя наверняка и она повергает их в замешательство. На мне обычно надеты джинсы с каким-нибудь ярким свитерком, Лейла, которая с момента нашего провала в тысяча девятьсот четвертый год начала регулярно мыться и причесываться, предпочитает сарафаны с водолазками, Катюша же носит исключительно брючные костюмы (у нее их много, всех оттенков серого). Наша Зюзя, с короткими волосами и массивными очками, за которыми не видно лица, в глазах этих учительниц вообще слегка смахивает на мужчинку, и те то и дело на нее косятся. Надо же – Катя всегда была самым незаметным членом нашей команды, а у них она своим обликом вызывает повышенный интерес…

Кстати, необходимо как можно скорей переодеть этих учительниц во что-то более приемлемое для наших условий. В этих ужасных юбках до полу, должно быть, крайне неудобно перемещаться по кораблю, да и на нашем фоне они в своих нарядах выглядят довольно нелепо. По крайней мере, для нас. Ну, думаю, у нас найдется что-то из одежды, что можно им одолжить. Мария Петровна, например, одной со мной комплекции, только чуть ниже – на ней здорово будет смотреться моя бордовая юбка-карандаш… Девчонок – в джинсы, однозначно. Ну, это так, для повседневной носки среди «своих», а на работу им придется, наверное, выходить в своем, допотопном. Иначе местным будет не до учебы – станут на попки пялиться, ведь все их ученики – это взрослые мужики, матросы и солдаты, давно не видевшие русских женщин… Кореянки в японских матросках, которыми здесь все кишит, не в счет.

Вообще пообщаться с этими дамами было довольно интересно. Оказалось, что они относят себя к прогрессивным людям своего времени – ведь они добровольно отправились в это захолустье, в Порт-Артур, чтобы нести здешнему населению благо народного просвещения. Собственно, не было в них ничего такого, что вошло бы в принципиальное противоречие с мировоззрением образованных людей двадцать первого века. Я думаю, что месяца два-три вращения в нашем кругу – и они станут почти такими же, как мы…

Робко они начинают задавать вопросы. Конечно же, больше всего их интересует, кто мы и откуда. Мы отвечаем прозрачными намеками, видя, как снова расширяются от недоверчивого удивления их глаза. Но видно по этим женщинам, что они считают большой удачей такой поворот судьбы, который забросил их к нам. Видать, были наслышаны…

Кстати, когда они узнали, что обе моих «девочки» закончили технические университеты, затем аспирантуру и защитили кандидатские диссертации, а я сама аж целый доктор технических наук, как Мария Скаладовская-Кюри, то просто потеряли дар речи. Но это еще ничего. Вот когда Мария Петровна увидела нашу Дарью Спиридонову в камуфляже, с боевыми орденами и при пистолете на боку, и то, как перед ней в струнку тянутся господа саперные офицеры, выслушивающие начальственные указания госпожи коменданта, то от изумления, бедняжка, только воздух ртом хватала и част моргала. Как сказал Пал Палыч Одинцов, последний документированный случай чего-то подобного для людей этого периода – это кавалерист-девица Дурова, тысяча восемьсот двенадцатый год.

И весь этот футуршок в те времена, когда для образованной женщины должность учительницы или там делопроизводительницы есть верх эмансипации и предел мечтаний для дамы с образованием. Но ничего, побудут дамы с нами, еще пооботрутся. Все трое – бабы неглупые, и потенциал есть. Это сначала они в осадок выпали, а потом их словно прорвало. Посыпались расспросы. И как-то незаметно им удалось разговорить нас настолько, что даже флегматичная Катя увлеченно рассказывала о временах своего студенчества, и от ее рассказов мы впятером так хохотали, что кто-то, проходящий мимо нашей каюты, постучал в дверь и спросил: «Девчонки, у вас все в порядке?» Кстати, и Даша теперь их уже не пугает – хоть это и крайний случай эмансипации, но Оля с Лелей тянутся к ней, будто бабочки на огонек свечи. Она для них – защитница и отчасти пример для подражания, а ее к любовь к Одинцову – это же тема для модного в эти времена душещипательного дамского романа… И счастливый конец тоже налицо.

Кстати, Лелин жених, поручик Стах Енджеевский, перевелся в бригаду к майору – ой, теперь подполковнику – Новикову. Прежнее начальство не разрешало поручику жениться на учительнице, так надо бы ей посоветовать обратиться с просьбой к Александру Владимировичу. Он-то учительниц прокаженными не считает, так что глядишь, сделаем двух хороших людей счастливыми, да еще на свадьбе погуляем.

Словом, мы поладили, и наше дальнейшее общение обещало много приятных минут…

24 марта 1904 года 13:45 по местному времени. острова Элиота, БДК «Николай Вилков».

Павел Павлович Одинцов.

Я снова перебрался в свою каюту на «Вилкове». Несмотря на это, днем Дашу я почти не вижу, она постоянно пропадает на берегу. Она умудрилась окрутить и очаровать даже порт-артурских учителок. Ну конечно, она для них образец для подражания, настоящий «товарищ», женщина-эмансипе. Два дня назад, наконец, прибыла саперная рота. Правда, поначалу вышел бурный скандал. Господа саперные офицеры никак не могли понять, чего от них хотят, такого они еще никогда не строили. А Дарья, рассудив, что строительной древесины у нас мало, а жженого кирпича почитай и совсем нет, решила ставить здания из деревянного каркаса, заполненного сырцовым кирпичом. Где она такое подсмотрела – Бог весть; сама говорит, что так строят в Средней Азии. И причем строит не просто дома, а какие-то квадратно-гнездовые конструкции с внутренними дворами. Вот эта-то «дикость» и возмутила господ офицеров. Ничего, Дарья обещает, что в летнюю жару из такого дома никого и палкой не выгонишь – и без кондиционера прохладно, а зимой тепло, сырцовый кирпич хороший теплоизолятор. Короче, скандалили они скандалили, а потом, после слов про «какую-то бабу» Дарья вызвала их на стрельбище и уделала всех до единого. В смысле – невинными жертвами заочной дуэли стали пустые бутылки, а не господа офицеры. Причем победа была достигнута с разгромным счетом. Ну сколько раз за год саперный офицер стреляет из своего нагана? А вот Дарья – это профи, а они бывшими не бывают, да и талант не пропьешь! Короче, среди местных офицеров Дарья получила прозвище «Брунгильда», теперь местные Дон Жуаны обходят ее с опаской, а господа саперные офицеры перестали спорить, а начали командовать своими подчиненными. И вот уже на берегу поднялись первые каркасы домов, и кое-где стены даже наполовину оделись в сырцовый кирпич. С электростанцией сложнее. Дизель-генераторы от «Тумана», которые должны стать ее сердцем, надо еще вытащить из трюма «Вилкова», отвезти до берега, там перетащить туда, где будет станция, установить на фундаменты, а уже потом построить вокруг них здания. Как только саперы закончат с каркасами первых домов, они начнут ладить плот, который вроде бы должен выдержать вес одного дизель-генератора. Очень жаль, что жидкое топливо еще не стало массовым явлением, а то пустые бочки из-под горючего здорово помогают в таких случаях.

Над морем глухо громыхают раскатистые залпы; сегодня сводная учебная группа кораблей в составе трех броненосцев, «Баяна» и «Дианы», отрабатывает учебную задачу «подавление береговых батарей противника», в качестве мишеней выступают недостроенные японские сооружения на острове Хас-Ян-Дао. У двенадцатидюймовых орудий даже практические болванки будь здоров, так что скоро они эти капониры добьют окончательно. Адмирал Макаров ввел в учебном отряде своеобразное «соцсоревнование», винную порцию получает только команда того корабля, который отстрелялся за этот день наилучшим способом или выполнил норматив. А ведь очень нелегко обеспечить десять процентов попаданий на дистанции в тридцать пять кабельтовых и примитивным прицельным оборудованием. Но учения идут уже неделю, и у комендоров главного калибра броненосцев уже что-то начало получаться. Но вот что касается самого многочисленного среднего калибра, то тут дела хуже. Нет, артиллеристы и тут показали прогресс, только вот фугасное действие старых снарядов, снаряженных тремя килограммами черного пороха, оказалось откровенно убогим. Я помнил, что что-то такое мне уже попадалось на глаза; поискал и нашел – оказывается, в нашей истории в первую мировую войну из-за отсутствия в русской армии крупнокалиберных орудий современных образцов уже пытались применять шестидюймовки Кане на сухопутном фронте. И столкнулись с тем же самым – крайне слабым фугасным действием. Выход только один – переснарядить снаряды на тротил, а еще лучше на «морскую смесь». Наместник Алексеев сообщил нам, что в Германию, где могут произвести компоненты «морской смеси», уже направлен заказ и «вопрос решается». А вот сколько кругов сделает по инстанциям его бумага, пока что-то решится, и не осядет ли она в одной из пыльных папок, не знает никто. Вся надежда только на товарищей Иванова, Степанова, Мартынова и Эбергарда – что после их приезда в Питер там все забегают как укушенные.

Постучался Вадим, отвлекая от размышлений.

– Павел Павлович, из Артура пришел «Страшный». Вот передали поступившую телеграмму «до востребования».

Разрываю плотный конверт. Читаю. Пункт отправления Иркутск, текст: «Дядя Саша выехал в гости вместе с племянником Мишей и племянницей Олей. Будет у вас примерно двадцать восьмого. У нас все хорошо, встреча прошла удачно, весь товар продали. Иван.»

Дядя Саша, дядя Саша… я крутил в руках бланк телеграммы. Черт! Александр Михайлович – Великий Князь по должности, Сандро по семейному прозвищу. Через несколько лет станет шефом всей российской авиации и, кажется, автобронетанковых сил. А племянник Миша и племянница Оля – это значит Михаил Романов, в нашей истории неудавшийся царь. Значит, на ловца и зверь бежит, причем очень быстро. Исходя из наших планов, тридцатого в Порт-Артуре не будет НИКОГО из больших начальников…. И Макаров и Алексеев, начиная аж с семнадцатого числа, проводят маневры с боевой стрельбой у островов Элиота, то есть у нас. То, что из-за господина Коковцева не было сделано до войны, надо срочно делать по ее ходу. Что же, каждому времени – свой Кудрин или Силуанов, цирроз ему в печенку. Благо товарищ Карпенко оперативную паузу им обеспечил, можно и поупражняться. Но придется им на один день прервать сие увлекательное занятие и вернуться в Порт-Артур, заодно и Пасху отпразднуют. Да и группа «Трибуца» к этому моменту должна подойти из рейда. Надеюсь, что все пройдет тип-топ.

Но раз Иванов пишет, что «весь товар продан», значит, он этих Романовых исчислил, взвесил и признал годными. И соответственно выложил им тот пакет информации, что предназначен для «лиц, заслуживающих полного доверия», и Их Императорские Высочества приедут уже загруженными и заряженными. Так что все равно получается, что иметь дело с ними придется мне, ибо оба адмирала – и Макаров и Алексеев – будут им совершенно неинтересны. ВКАМ, наверное, прилипнет к «Трибуцу», ну так Карпенко и карты в руки. Кроме того, мою постоянную связь с Карпенко никто не отменял, и здесь, на островах, мне остается Новиков. Можно ожидать, что Михаилу морские дела будут скучны, и он обоснуется здесь… А что, сделать из кавалериста морского пехотинца – это тоже достойная задача для товарища Новикова. Это я Его Императорское Высочество Возможного Наследника Престола имею в виду. А там наши кого хочешь совратят. Великая Княгиня Ольга… Надо бы почитать про нее, а то на нее я как-то и не рассчитывал. В крайнем случае свалю это дело на Дарью, ей не впервой. А ВКАМ, кажется, был шефом всей русской авиации…. Вертолеты есть и на «Трибуце», и на «Быстром», так что знакомство с авиацией Александру Михайловичу обеспечено. В дальнейшем, в ознакомительных же целях, желательно построить легкомоторный самолет; когда рылся в картотеке, выдел там такого любителя – кажется, это кто-то из офицеров «Бутомы». Надо будет поговорить на досуге. И авиацией тоже придется заняться, но чуть потом, а сейчас меня беспокоит несколько иное.

Могут ли наши внезапные победы сорвать с катушек англичан? Затягивать войну на радость банкирам и военно-промышленным комплексам разных стран я совершенно не хочу. И образчик для меня в этом смысле – «пятидневная война». Когда просто никто не смог прийти на помощь несчастному галстукоеду. Вот и сейчас все надо будет сделать так быстро, чтобы британские лорды просто не успели прийти на помощь императору Японии. Хрен ему на лысый череп, а не помощь; сам заварил кашу, сам пусть и хлебает до конца. Хотя уровень подготовки, что называется, российских армии и флота – ниже всякого плинтуса, но боевой дух высок, что очень хорошо. Именно об этом мне и придется говорить с эмиссарами императора Всероссийского. Что же такое ему Макаров с Алексеевым доложили, что он погнал к нам своего друга детства вместе с младшим братом? Или сам бум-с от потопления эскадры Того был таким громким, что сумел докатиться и до Санкт-Петербурга? А вот Карпенко надо обязательно предупредить о визите ВКАМА. Поскольку «Трибуц» записан как вспомогательный крейсер, а ВКАМ командует всеми вспомогательными крейсерами в Российской Империи, то он и является прямым и непосредственным служебным начальником Карпенко. Надо будет связаться с «Трибуцем» и обсудить вопрос с Карпенко.

Полчаса спустя, радиопереговоры между БПК «Адмирал Трибуц» и БДК «Николай Вилков»

«Вилков»:

– Добрый день, Сергей Сергеевич! Жму протянутую руку. Ну что, готов к Новым подвигам? Как ваш рейд? Как «Аскольд» с «Новиком»?

«Трибуц»:

– Рейд нормально, втроем транспортов наловили, целых двенадцать штук. Этот Рейценштейн жадный, будто не немец, а настоящий хохляцкий куркуль. Ничего не разрешил ни утопить, ни отпустить – все в дом. Так что сегодня вечером уже ляжем на курс к Артуру. Передай привет Новикову. Для него подарок. Одна посудина оказалась почти полностью груженой форменным сукном, крашеным в цвет британского хаки. А это почти наш цвет. Ну и другие приятные мелочи тоже есть. А как у вас?

«Вилков»:

– А у нас здесь новые заботы. Иванов телеграмму из Иркутска прислал – дядя Саша едет в гости, причем вместе с племянником Мишей и племянницей Олей.

«Трибуц»:

– Какой-такой дядя Саша?! И какой-такой племянник с племянницей? А? – и после нескольких секунд паузы: – Ой, е! ВКАМ?!

«Вилков»:

– Вот именно! Великий Князь Александр Михайлович, по прозвищу ВКАМ, он же Сандро, а также наследник престола Великий Князь Михаил и самая младшая в их семействе Великая Княгиня Ольга собираются нанести нам внезапный визит. Правда, на полпути они нос к носу столкнулись с Ивановым – и слово «внезапный», пожалуй, надо брать в кавычки, теперь это просто визит. Из сообщения Иванова следует, что едут они однозначно по нашу душу. Более того, он признал их годными и вступил в контакт по варианту «А».

«Трибуц»:

– Значит, они знают все?!

«Вилков»:

– Предполагаю, что да. Да, и еще, ВКАМ скорее всего будет работать с тобой, ему как моряку и карты в руки. Михаила попробуем сплавить к Новикову, а шефство над Ольгой я поручу Дарье.

«Трибуц»:

– На всякий случай подготовлю адмиральскую каюту, или ты думаешь, что он уйдет в рейд на «Быстром»?

«Вилков»:

– Это вряд ли. «Быстрый» уйдет в море двадцать девятого, сразу после Пасхи, а ВКАМ захочет сначала осмотреться на островах, чтобы составить о нас свое мнение.

«Трибуц»:

– Ну и что нам это дает?

«Вилков»:

– Если Иванов не ошибся и мы сами не лопухнемся – то окончательную легализацию, причем на самом высоком уровне. Да и появится возможность навести порядок на сухопутном фронте. Что ни говори про Наместника Алексеева, но администратор он неплохой, а вот полководец никудышный. Давно пора выводить войска в район реки Ялу и начинать строить укрепрайон, но штаб Наместника погряз в бесплодных спорах.

«Трибуц»:

– И ты думаешь, Михаил? Сейчас он всего лишь поручик лейб-кирасирского полка, а по жизни выше комдива не поднялся.

«Вилков»:

– В тот раз не поднялся, так в этот поднимется. И кроме того, он все-таки второе лицо Империи, и едут они, я надеюсь, с соответствующими полномочиями, а не из личного любопытства. Вообще-то Николай Второй склонен к мистике, и неизвестно, что он себе нафантазировал после того, что ты сделал с Того. Последний раз так Нахимов турок при Синопе приласкал, но не двумя кораблями против двенадцати. А если еще и Иванов в Питере свою миссию на отлично выполнит, то будет вообще замечательно.

«Трибуц»:

– Ну, дай-то Бог, Павел Павлович, дай-то Бог. А мы со своей стороны постараемся не плошать. ВКАМа, если что, на борт приму и в море с ним схожу – ради, так сказать, мастер-класса. А уж сухопутный фронт и все остальное – это уже ваши с Новиковым дела, я тут не понимаю и стараюсь не касаться.

«Вилков»:

– Это нормально. Окончательно поставим точку в этом деле в конце мая. Ну, ты знаешь, тогда у нас и все броненосцы из ремонта выйдут, и их команды полный курс боевой учебы пройдут, а уж что касается новиковской бригады морской пехоты, так это и есть наше секретное ноу-хау. И тогда – да, будет японцам земля пухом… Главное в этом деле – не торопиться.

«Трибуц»:

– Аминь! Вернусь – поговорим подробнее! Да, следите за телеграфом! Я тут нашим японским и прочим заклятым друзьям, в кавычках, сюрприз сделал.

«Вилков»:

– Что за сюрприз?

«Трибуц»:

– В ночь с девятнадцатого на двадцатое послал вертолеты заминировать внешний рейд Сасебо донными минами. Это на тот случай, если Камимура вдруг сумеет сбежать от Цусимы или англичане решат посетить главную базу своего японского союзника. Но пока тишина, никто никуда не идет.

«Вилков»:

– И что дальше?

«Трибуц»:

– Ну, то, что кого-то не минует чаша сия, это точно, и если это не будет сбежавший от «Кузбасса» Камимура, то самая вероятная жертва это заглянувшие с визитом англичане. Вечная им слава и такая же память.

«Вилков»:

– Хорошо, последим за новостями. Внимательно. В любом случае будет печаль американскому банкиру мистеру Шиффу, который и дал японцам в долг, чтобы они смогли накупить себе дорогих игрушек для войны с Россией.

«Трибуц»:

– Да нехай его хоть кондратий хватит, только дышать легче будет. Все, Палыч, конец связи, кажется, у нас очередной клиент.

«Вилков»:

– Конец связи, и ни пуха!

«Трибуц»:

– К черту!

24 марта 1904 года 15:05 по местному времени. Восточно-Китайское Море, 30 гр. СШ, 125 гр. ВД.

Пятые сутки три корабля под андреевскими флагами бороздят Восточно-Китайское море, останавливая и досматривая торговые корабли. И вот какая незадача – почти все они идут под британским торговым флагом, и уж точно все везут Японской империи все необходимое для войны с русскими варварами. Как-никак, британский торговый флот -самый многочисленный в мире, и по количеству единиц и по дейдвейт-тоннам. Не сравнить ни с чем шок, который испытывают британские шкиперы, когда к ним на палубу поднимаются возглавляемые офицером русские матросы. Короткое разбирательство, проверка документов, досмотр содержимого трюмов – и вот уже команде предложено или спуститься в шлюпки, или в тихий и уютный трюм, где они и пробудут до прибытия в любой российский порт. Не было ни одного торгового судна, которое нельзя было бы обвинить в перевозке военной контрабанды. Когда-то эти законы писались под диктовку лордов британского адмиралтейства, которые думали, что это им и их союзникам на веки вечные суждено останавливать и проверять; но нет, роли переменились – и вот уже британская торговля страдает от слишком суровых законов.

Но что это?! Через воды, опасные сейчас для всех кораблей, не несущих на флагштоках ни доброфлотовского триколора, ни андреевского стяга, неторопливо, двенадцатиузловым ходом, пробирается пароход под торговым британским флагом. На его борту – игривое название «Веселая Марго». В его трюмах образцы новейшего военного снаряжения, которое необходимо испытать на войне против Российской империи, а в каютах около двух сотен британских волонтеров, что плывут на войну с русскими варварами. О, как тяжко жить, когда с Россией никто не воюет! Настоящий крик души истинного либерала и джентльмена. А ведь на борту, кроме джентльменов, есть еще и два десятка леди, достойных последовательниц Флоренс Найтингейл и Мери Сикол. Они тоже гордые, тоже готовы в огонь и под пули, чтобы доказать, что Британия достойна править миром.

Но не срослось. На этот раз небеса не были благосклонны к британским затеям. Пока суровые викторианские джентльмены пытались флиртовать с чопорными и не менее викторианскими дамами, «Веселую Марго» ощупали невидимые пальцы поискового радара на вертолете с «Трибуца». Судно было измерено, взвешено и признано годным к захвату. А как же – водоизмещение около пяти тысяч тонн и двенадцать узлов скорости. И теперь каждый оборот винта приближал британский трамп к затаившемуся в засаде хищнику. Впередсмотрящие внимательно обводят взглядом горизонт – но не разглядеть им на морской глади лежащий в дрейфе покрытый маскировочной раскраской корабль, да еще и с острых носовых углов. Вот до «Веселой Маргариты» остается миль пять – и «Трибуц» дает ход, вздымая под форштевнем белопенный бурун. Морской тигр прыгнул, и теперь британской козе осталось только блеять в ужасе.

Джонни, Джонни, вот ты и нарвался на собственную хитрость. Хотел быть умнее всех, Джонни? Теперь плати по счетам, Джонни, время пришло. Не вернешься ты в родной Саутгемптон, Джонни. Ты приплыл, Джонни!

Тогда же, и там же. БПК «Адмирал Трибуц».

Команда «средний ход» – и «Трибуц» двинулся навстречу неопознанному пароходу, с каждой секундой набирая скорость. Капитан первого ранга Карпенко опустил бинокль.

– Сергей Викторович, – он повернулся к командиру БЧ-4, – передайте на «Аскольд» Рейценштейну, что мы взяли еще один трамп. Сейчас он у нас на встречном курсе и государственного флага пока не видно, но судя по обводам корпуса, судно британской постройки. Андрей Николаевич, как всегда, будьте готовы дать один снаряд под нос, если клиент вдруг проявит неблагоразумное упрямство.

– Будет исполнено, – ответил командир БЧ-2, и через несколько секунд: – все, товарищ командир, цель на сопровождении…

– Будем посмотреть… – Карпенко снова поднял бинокль к глазам. – Ах, как банально!

В ответ на переданное сигнальщиком по международному коду требование лечь в дрейф и приготовиться к приему досмотровой партии, встречный пароход начал отворачивать вправо, показывая полощущийся за кормой Юнион Джек.

Карпенко сквозь зубы выматерился.

– Опять британец упрямый, медом им тут, что ли, намазано? Андрей, дай ему разок, поближе к корпусу – но только так, чтобы шкурку не поцарапать.

Перед самым носом парохода встал высокий столб воды от разрыва фугасного снаряда. Теперь британский шкипер знал, что его ждет, если он и дальше будет искушать судьбу. Британец выкинул флажный сигнал «Ложусь в дрейф», а через аварийные клапана с оглушительным ревом в небо ударил молочно-белый столб пара.

– Ну вот и все, недолго музыка играла… – Карпенко, прищурившись, посмотрел на недавнего сержанта, а теперь подпоручика Ухова. – Товарищ поручик, берите своих ухорезов, и обшарьте мне эту посудину от киля до клотика. Будьте добры, найдите, в чем тут секрет, ведь, судя по курсу, они шли не в Сасебо или в Нагасаки, а напрямую в Чемульпо.

В этом походе в распоряжении Карпенко было отделение морской пехоты из две тысячи семнадцатого года, развернутое во взвод за счет прикомандированных на обучение матросов с эскадренного броненосца «Севастополь». Эти русские парни прошли краткий испытательный тест и были признаны пригодными для обучения «без отрыва от производства». На «Аскольде» и «Новике» тоже было по одному отделению инструкторов. На этих кораблях посмотреть на тренировки по рукопашному бою сходились все не находящиеся на вахте офицеры и свободные от работ матросы. Раньше подобное они могли видеть только в цирке, где на ковер выходили знаменитые бойцы. А здесь и сейчас чудеса проделывали обычные парни, на вид даже моложе большинства присутствующих. Ажиотаж привел к тому, что, например, на «Новике» то один, то другой мичман или молодой лейтенант выходили на общую тренировку. Некоторые не выдержали и бросили после пары занятий, но несколько особо упрямых офицеров упорно продолжали совершенствовать свое умение лишить жизни ближнего своего не только с помощью снарядов и самодвижущихся мин, но и с помощью голых рук и ног. Но на «Трибуце» дело обстояло немного не так, здесь пришельцы из двадцать первого века были дома, а местные уроженцы в гостях.

– Это ж удивительно, – говорил своим товарищам во время краткого перекура какой-нибудь матрос Василий Петров, – это ж что, нас здесь совсем за людей чтут? Почитай, мы тут неделю, а местные благородия и в морду никому не дали. А Леонид Петрович, тот вообще криком ни разу не кричит, а сначала все объяснит подробно, да еще картинку нарисует, чтоб понятней было…

– Ага, а кормят как! – подхватит его приятель, – а наказания, ну разве ж это наказания – отжаться. Ни тебе на шесть часов под винтовку, ни, опять же, по морде…

– Но, ты это кормежку зря вспомнил, – отзовется третий, попыхивая самокруткой. – у нас на «Севастополе» тоже недурно кормят; не так как тут, но недурно. Гнилья в котле, например, совершенно не бывает, не сравнить с некоторыми… Но все равно, когда ты не нижний чин, не быдло, а товарищ боец, так служить можно, ой как можно! Дайте мне микаду, паарву!

– Тревога, взвод, строиться в полном боевом! – доносится издалека крик дневального.

Это значит – все, цыгарки брошены в урны и все на выход. Только вот какое может быть полное боевое для матроса в тысяча девятьсот четвертом году? Ну, во-первых, винтовка Мосина со штыком – это раз. Два офицерских нагана с самовзводом – это два, пехотная лопатка в чехле – это три. Спасибо Леониду Петровичу – показал ее в деле; страшное оружие, а с виду и не подумаешь… И еще, на сладкое – пробковый жилет и поверх него самодельная разгрузка, с обоймами к мосинке.

И вот уже с борта парохода послушно спущен трап, и к нему причаливает катер с «Трибуца», полный вооруженных людей. А на палубе парохода… На палубе – «кино и немцы», то есть викторианские джентльмены в своих мундирах цвета хаки и пробковых шлемах.

– Что-то многовато здесь этих ископаемых… – пробормотал про себя Ухов и нажал на тангенту, выходя на связь с «Трибуцем». – Товарищ капитан первого ранга, тут это, британское офицерье, в большом количестве. Вы бы это, стволы пушек на них навели, а то мне как то не по себе, уж больно их много и все при оружии…

– Вижу, Леонид! – и на британский пароход нацелилось все, включая реактивный бомбомет подбойного борта.

Ситуация сложилась взрывоопаснейшая – британцы превосходили морпехов числом раз в шесть-семь. Но на противоположной стороне мощь семи автоматов, двух РПК и одного «печенега». Оружие взведено, снято с предохранителя и нацелено на группу британцев. На открытой палубе они порубят лимонников вместе с их «смит-и-вессонами» в котлетный фарш. Стоит прозвучать хоть одному выстрелу – и начнется кровавая вакханалия.

– Господа, предлагаю бросить оружие, гарантирую вам жизнь, – на неплохом английском языке прогремел многократно усиленный электроникой голос Карпенко, – в случае же оказания сопротивления вы будете уничтожены.

Англичане даже чуть присели под раскатами этого громового голоса, который, казалось, доносился с самих небес. Джентльмены не вынесли пристальных взглядов странных солдат в пятнистой одежде, с размалеванными, как у аборигенов Америки, лицами. Наведенные прямо в лицо стволы неизвестного оружия тоже не добавляли британцам уверенности в себе. А уж удлиненные магазины подсказывали британским офицерам, что это оружие наподобие винтовки Мадсена – еще и многозарядное, и, скорее всего, автоматическое. А вот у этой штуки сбоку свисает кончик пулеметной ленты – так это пулемет, что ли, такой маленький? Что будет, если у того Ивана, что держит его в руках, не выдержат нервы и он надавит пальцем на спуск, перечеркивая очередью толпу джентльменов от края и до края?

Вот на палубу брякнулся один револьвер, второй, третий… Обезоруженных британцев, наскоро обыскав, согнали к борту и оставили под охраной пулеметчика, пятерых матросов с «Севастополя» и прицелом скорострелок с «Трибуца», а в низы уже ринулись штурмовые группы. Несколько секунд спустя сухо треснул револьверный выстрел из «смит-и-вессона», в ответ грохнула двухпатронная очередь и выстрел из нагана. Отчаянно завизжала женщина, но потом крик внезапно оборвался. На этом попытка сопротивления была исчерпана. После обыска выяснилось, что в трюме парохода находилось с десяток пулеметов «Максим» новейшей модификации, сотня винтовок «Ли-Энфилда» со снайперскими прицелами и большое количество патронов британского образца. Также имелось восемь новых полевых трехфунтовых (в данном случае 76-мм) пушек с разнообразным набором боеприпасов. Согласно сопроводительным документам, все это вооружение направлялось в первую армию генерала Куроки для проведения испытаний в боевых условиях. А британские офицеры оказались волонтерами – то есть формально частными лицами, согласившимися добровольно принять участие в войне против России на стороне Японии. Рейценштейн, когда услышал о таком «подарке», молчал минут пять, потом спросил:

– Вы-то сами что думаете, Сергей Сергеевич?

– Пароход отпускать никак нельзя, Николай Карлович, – ответил Карпенко, – налицо самая наглая военная контрабанда. Да и другим будет пример нехороший.

– Пароход мы, конечно, арестуем, – после некоторого раздумья ответил Рейценштейн, – а что нам делать с британскими офицерами?

– А ничего, доставим их в Порт-Артур, и пусть решает его высокопревосходительство Наместник Алексеев. В конце концов, его именно для этого на должность и поставили, пусть думает. Все равно ничего страшного с ними не произойдет, в худшем случае их интернируют до конца войны, а в лучшем – просто вышлют обратно в Англию по железной дороге. Хотя я бы их, сукиных котов, покрошил бы у стенки из пулемета и не поморщился, они ведь наших русских солдат и офицеров собирались убивать. Воображали, наверное, чего-то, рыжие бестии, предвкушали…

– Экий вы злобный, Сергей Сергеевич, – вздохнул Рейценштейн, – ведь нельзя же так, это все же цивилизованная нация, европейцы.

– А вы, Николай Карлович, поинтересуйтесь, что эти цивилизованные делали с другими европейцами, с бурами, – огрызнулся Карпенко, – как женщин и детей насмерть в лагерях тысячами морили, чтоб вынудить их мужей и отцов сдаться. Только не поседейте раньше времени. Нет для англосаксов ни чести, ни совести, а только прибыль. И договор с вами они будут соблюдать, только пока это им выгодно – не то что мы, русские. Поэтому разговаривать с ними можно только глядя через прицел.

– Ладно, Сергей Сергеевич, – ответил Рейценштейн, – вы там заканчивайте, часа через три мы подойдем к вам с «Новиком» для высадки на эту «Веселую Марго» призовой команды. А потом давайте уж в Артур собираться, а то можем и к Пасхе опоздать.

– Не имею ничего против, Николай Карлович, – ответил Карпенко. – ожидаем вашего подхода.

24 марта 1904 года, после полудня. Поезд литера А, где-то на подъезде к Харбину

Великая Княгиня Ольга читала. Читала уже почти сутки. Читала днем, читала ночью, лишь время от времени забываясь тяжелым и коротким сном. Вот и сейчас, пока Ася расчесывала и укладывала ее волосы, она не отрывала глаз от экрана. Попытка перечитать все была, конечно, безумной, Ольга подсчитала, что теми книгами, что поместились на маленькой «флешке», можно было бы забить Зимний Дворец доверху. Тут нужны годы и годы. Первым делом она нашла и одним духом проглотила свои мемуары «Иен Воррес. Последняя Великая Княгиня». Прочитав, она плакала, плакала и молилась. Жизнь, ушедшая зря, как вода в песок. Ненужный и бессмысленный брак, поглотивший юность, поздняя любовь, совпавшая с потерей Родины, и жизнью на чужбине. Сыновья, выросшие настоящими датчанами и оставившие мать. Смерть на безвестном хуторе в канадской провинции и то место, которое ей было определено историей. Строчка в справочнике: Великая Княгиня Ольга. Младшая дочь Императора Всероссийского Александра III и датской принцессы Дагмары, в православии Императрицы Марии Федоровны. Родилась 1 июня 1882 года, умерла 24 ноября 1960 года. Точка, все! Согрело душу теплом упоминание, что у ее гроба стояли гусары Ахтырского полка. Ее полка. Скорее всего, это были не те самые гусары, которые помнили ее, а их дети и внуки. Но это не меняет главного – преданности и чести. Но и эти преданность и честь были как пир на пепелище, они уже были не нужны Новой России, которая давно жила своей жизнью. Выплакавшись, Великая Княгиня взялась за дневники братца Ники, но минут через пятнадцать забросила это. Несчастный братец Ники, маленький человек с изнеженными руками, волею судьбы оказавшийся на престоле Великой Державы, которую требовалось суровой железной дланью вздымать на дыбы. Вздохнув, Ольга отложила планшет в сторону и задумалась. Российская Империя представилась ей огромным поездом, на всех парах несущимся мимо верстовых столбов прожитых лет. Как избежать крушения в роковом семнадцатом году? Ведь несмотря ни на что, Ники может повторить свои безумства, и тогда ужасный конец снова неизбежен, несмотря ни на какую помощь из будущего. Скорее всего, каперанг Иванов прав и еще есть время разрядить мины, заложенные под фундамент Империи. Но будет ли Ники этим заниматься? Она честно себе ответила, что, скорее всего, кое-как, и ничего не доведет до конца. А пришельцы из будущего? Их, вероятно, отодвинут в сторону, когда ситуация станет не такой острой, и потом грохнет пусть не в семнадцатом, а в двадцать восьмом или сороковом. Надо что-то делать иначе… Почему-то ей на ум пришли немецкие слова – «Аллес капут!» Но что можно сделать? Ведь проблема не только в Ники, проблема в еще нерожденном цесаревиче Алексее, которому Алиса Гессенская уже передала проклятье королевы Виктории. Это через ее дочерей эта чума королей поползла по царствующим домам. Не может быть наследником ребенок, готовый умереть от любой царапины. А братец Мишкин пусть пока и Наследник, но сам боится трона больше, чем огня. Скорее всего, он опять чего-нибудь начудит, только чтобы не попасть на этот крючок. Вопросы жгли ей язык. Ах, маман, маман, как мне нужен твой совет, ведь всего через три дня мы будем там, на Элиотах…

Все, Ася закончила с куаферией – и Ольга, поблагодарив свою горничную одобрительным кивком, решительно встала на ноги. «С Мишкиным говорить все равно бесполезно, может быть, Сандро что-то подскажет?» – подумала она, выходя из купе.

Но избежать встречи с братом ей не удалось. Когда она проходила мимо его купе, то услышала доносящиеся из-под двери взрывы, выстрелы, металлический лязг и шум схватки и крики умирающих. Врожденное женское любопытство заставило ее чуть сдвинуть незапертую дверь и заглянуть внутрь. Братец сидел за столом, уставившись взглядом в лежащий перед ним «планшет», который и издавал все эти звуки. Вот грохнуло так, что заложило уши, и Ольга тихонько прикрыла дверь, пока Мишкин не заметил ее нескромного подглядывания.

В купе Великого Князя Александра Михайловича царила совсем другая атмосфера. Господа офицеры не читали романов, и даже собственные мемуары Великий Князь пробежал крайне бегло, лишь только для того, чтобы убедиться, что ему нечего стыдиться перед потомками. Сейчас они с Карлом Ивановичем с жадностью разбирали проекты британских, американских и германских кораблей первой половины двадцатого века.

– Дальше пятидесятого года и смотреть не будем, – заявил Великий Князь, – эти атомные корабли для нас сейчас в любом случае перебор.

– Атомный у них только котел-с! – блеснул эрудицией Лендстрем. – А машины у них обыкновенные, турбины-с.

– Тем лучше! – согласился Великий Князь. – Но, Карл Иванович, вот ты это откуда знаешь?

– Пока вы спали, почитал-с немного, – Лендстрем замялся, – только вот, Александр Михайлович, беда у нас во флоте. Все наши корабли строятся с угольными топками и машинами тройного расширения, но это, как оказалось, вчерашний день. У британцев почти готов проект турбинного линейного сверхброненосца с пятью башнями главного калибра и смешанным угольно-нефтяным отоплением. Да вы только посмотрите, мыслимо ли это сейчас – скорости броненосцев в двадцать три узла, скорость крейсеров в тридцать узлов. И это все только за счет турбин Парсонса и нефтяных котлов. А артиллерия! Вот наш, русский, проект – линкор Севастополь, это же целых ДВЕНАДЦАТЬ двенадцатидюймовых орудий, это как три обычных броненосца – целая эскадра.

Великий Князь бегло просмотрел предложенный материал.

– Карл Иванович, Карл Иванович, ведь суть не только в котлах и турбинах. Нужны ли нам эти дорогие игрушки в Балтике, да и в Черном море? Видишь же, что здесь написано – «Дредноутная гонка», безумное желание наклепать побольше таких сверхброненосцев. На ветер выброшены кучи золота – и каков результат, кроме грозной видимости, я вас спрашиваю? А результат – пшик! Их топят аэропланы и субмарины, они подрываются на минах или после службы идут на слом, так и не сделав по врагу ни одного выстрела. Нет, тут надо думать, думать и думать! А насчет турбинных крейсеров я, возможно, с вами соглашусь. Скорости в тридцать и более узлов весьма завлекательны для этого класса кораблей, но, любезный Карл Иванович, надо представлять, против кого предназначены эти крейсера…

В этот момент в дверь купе постучали.

– Кто там? – недовольно отозвался Великий Князь Александр Михайлович, рассерженный, что его отрывают от серьезного разговора.

В приоткрывшуюся дверь просунулась кокетливо причесанная головка Великой Княгини Ольги.

– Сандро, можно к тебе?

– Входи, – отозвался тот, – правда, мы с господином Лендстремом заняты…

– Не уплывут никуда ваши броненосцы, – Ольга прикрыла за собой дверь. – Сандро, у меня к тебе серьезный разговор, можно сказать – семейный. – Она выразительно посмотрела на адъютанта Великого Князя. – Господин Лендстрем, будьте любезны оставить нас наедине для важного разговора.

Александр Михайлович со вздохом кивнул, и Карл Иванович, поклонившись венценосным особам, тихонько вышел из купе. В воздухе повисла неловкая тишина.

– Скажи мне, Сандро, – наконец заговорила Ольга, – ты думал о том что будет дальше? Ну, в смысле, после того, как мы выиграем с помощью наших друзей из будущего эту дурацкую войну с Японией. Ты же знаешь, что мы выиграли бы ее и так, если бы не глупости Ники и его окружения, особенно его окружения. Ты не верти головой, мы с тобой здесь и сейчас самые старшие из Романовых, которые знают одну очень важную тайну. Не рассчитывай на Мишкина, он у нас большой ребенок. Я заглянула сейчас в его купе – сидит и смотрит синема про какую-то войну. Ты подумай, что будет, когда пройдет первый страх от этих новостей – ведь Аликс, или кто еще, в любой момент будут способны внушить Ники какую-нибудь глупость, и тогда вся история в буквальном смысле начнется сначала. А что делать с наследником империи? Цесаревич Алексей и в этот раз опять родится больным. Ведь Аликс уже носила его, когда пришли наши друзья из будущего и поменяли историю. У меня нет причин не верить им в том, что быть болезни или нет, определяется при зачатии. Русская рулетка из двух патронов – да или нет. Ведь тогда все повторится, и Ники с Аликс снова начнут сходить с ума. Снова Распутин и вся та же бессмысленная грязь в жалкой попытке отрицать очевидное. Сандро, и ты, и я прекрасно знаем Ники, лучше всяких пришельцев из будущего. Если мы хотим спасти Империю, Ники должен уйти, уйти в частную жизнь, красиво и аккуратно. Помнишь, что нам показал каперанг Иванов, как ушел их этот президент, как его… а, Ельцин… «Дорогие россияне…» – передразнила Ольга Ельцинский гнусавый голос.

– Ольга! – не выдержал Александр Михайлович, – да что ты говоришь, еще не один Император Всероссийский не отрекался от престола!

– Ты же прекрасно знаешь, что Ники сам этого хочет, даже безо всяких пришельцев из будущего! – отрезала Ольга. – Вспомни, что сказал Драгомиров – «Сидеть на троне – может, стоять во главе России – нет!», да он и сам это прекрасно понимает. Все упирается только в желание Аликс быть императрицей без приставки «экс» и в вопросе того, кому передавать власть. Если мы решим вопрос наследника, то и с Алисой как-нибудь справимся.

– Мишкин? – прищурился Александр Михайлович.

– Сандро, из Мишкина император, как из мена балерина, – усмехнулась Ольга, – хотя он и лишен большинства пороков Ники, но на троне сидеть не хочет категорически. Узнав о таких планах, он с перепугу женится сразу на всех разведенных актрисках Питера в тот же час, лишь бы не захомутали. Сандро, ты лучше сядь, вот так, молодец. Знаешь, только не надо на меня кричать, но я думала о Ксении в качестве Императрицы и тебя как Регента Империи – до тех пор, пока вашему старшему сыну Андрею не исполнится двадцать один год.

– Господи, Ольга, – простонал Александр Михайлович, – так это же целых четырнадцать лет! Я не смогу!

– Сможешь, Сандро, сможешь, – кивнула Ольга, – знаешь, сколько всего хорошего я о тебе прочла? Пусть от Ксении в государственных делах толку мало, но мы с маман в чем-то тебе обязательно поможем. Да и Мишкин, Бог даст, после этой войны хоть слегка повзрослеет.

– А почему не одна из дочерей Ники? – продолжал отпираться Александр Михайлович.

– Сандро, они той же крови, что и Аликс, и могут нести в себе ту же ужасную болезнь, – возмутилась Ольга. – Ты что, хочешь перенести ту же самую историю лет на двадцать позже? И кроме того, сейчас даже самой старшей, Ольге, всего девять лет, и нет никакой уверенности, что она сможет родить здорового наследника. Ты же знаешь, как я их всех люблю – как своих собственных дочерей, но нет, нет и нет! Слишком это ненадежно.

– А если Ксения откажется? – продолжал сопротивляться Великий Князь, – она, ведь знаешь, всех этих государственных дел боится не меньше, чем Мишкин.

– Знаю, но Ксения сделает то, что ей скажет маман… а маман… маман, будь уверен, сделает те же выводы, что и я. Мы с ней и ладим-то не очень, потому что мыслим одинаково. Так что, дорогой Сандро, почитай, от тебя ничего и не зависит. А теперь я пойду, мон шер, можешь и дальше заниматься своими броненосцами, пока у тебя не появились другие, более важные дела.

24 марта 1904 года, через полчаса после разговора ВК Ольги и Сандро. Поезд литера А, где-то на подъезде к Харбину

Ольга ушла, но Сандро продолжал сидеть в оцепенении. Вернулся господин Лендстрем, но Великий Князь только вяло махнул на него рукой.

– Иди, Карл Иванович, оставь меня, мне подумать надо…

Адъютант ушел, а в голове все крутилась только одна мысль: «Она права, она права… в любой момент Ники сможет словить очередной бзик – и все, конец. Можно выиграть десять войн, но споткнуться на дурацкой прихоти Алисы Гессенской. Кроме того, у Ники настоящий талант собирать вокруг себя мошенников и проходимцев, вроде тех же Безобразовых. Вот и мое имя замарали с лесными концессиями на реке Ялу. А этот, который еще только будет, Гришка Распутин – судя по тому, что про него написали, будет стоить всех остальных фаворитов, вместе взятых. Правильно говорят, что если Господь хочет кого-то наказать, то лишает его разума. Но, Господи! Зачем, вместе с ним ты наказываешь всю Россию? Не виновна она ни в чем…»

Потом его мысли перескочили на другое. «Если не Ники и его дети, то кто же? Проклятая гессенская кровь отравила прямую линию. Дед сейчас, наверное, в гробу переворачивается. Господи! Подскажи! Научи! Последний раз такое на Руси было поболее ста лет назад, когда Павла Петровича – того – отставка через апоплексический удар табакеркой. Неужели и с Ники так же придется? Нет, я так не смогу, ведь он же мой друг! Господи, только бы Ники понял, что так будет лучше всем, в том числе и его семье. Должен же он хотя бы испугаться того ужаса, что ждет их впереди… Если он любит своих детей, пусть у него хватит мужества отречься, уйти с дороги истории. Неважно куда – в монахи, в отшельники, в патриархи, как ходили слухи в той истории. Ники, молю тебя, будь благоразумен, уйди сам. Но прежде чем он уйдет, должен быть избран преемник, чтоб не случилось нового стояния на Сенатской. Да и Февраль в той истории, как я понял, случился в том числе и потому, что Николай корону бросил, а Михаил не подобрал. Но на Михаила надежд нет; я видел, как со вздохом посмотрел на него Иванов, прощаясь. Видно, не все подробности нашей жизни донесла до потомков история, а от этой вот встречи иллюзии рассеялись. А вот на Ольгу что каперанг Иванов, что лейтенант Мартынов смотрели вполне определенно. Я не удивлюсь, если они ее уже мысленно короновали. Да, девочка, это явно не те люди, что останавливаются на полпути… Сложится все удачно – быть тебе императрицей Ольгой Первой, и я их в этом поддержу обеими руками. Только вот муж тогда тебе другой нужен будет; от этого, Ольденбургского, наследника не дождешься, одни только интриги… А что касается Ксении, то упаси нас Господи от Ксении-императрицы. Да, она хорошая жена и добрая мать, но это сейчас, когда ни она, ни я ничего не решаем и вокруг нашей семьи не вьются интриганы и лизоблюды. Да я взялся бы тащить этот крест, но совершенно очевидно вижу, как подобно мясным мухам над раной зажужжат, завьются дворцовые подхалимы, за долю скромную продвигая чьи-то частные интересы. И мне не уберечь ее от тлетворного влияния дворцовой клики, которая вмиг развратит ее душу. И тогда наш брак будет разрушен безвозвратно. А наши дети, ведь все это коснется и их… Нет, делать Ксению императрицей – очень плохая идея… а вот ты, моя милая Ольга, от этой ноши не отвертишься. Но! Все это так нетрадиционно, так что тебе нужна такая лейб-кампания, с которой никто не рискнул бы спорить. И сковать ее надо во время этой войны из офицеров-фронтовиков. Фронтовик – чужое, суровое слово, которое я вычитал, в когда просматривал одну книгу о той войне, что наши гости из будущего называют Великой Отечественной. В нем символ братства, своего рода ложа – только не тайная, а открытая, потому что этим людям нечего скрывать, зато есть чем гордиться. Но никакая лейб-кампания не получится без Гвардии. А та – в славном городе Санкт-Петербурге, и на войну не собирается. А это плохо, совсем плохо. Надо будет написать Ники, чтоб послал хотя бы по одному батальону от полка – получится сводная гвардейская бригада. И в столице будет кому порядок поддерживать, и в Маньчжурии господа гвардейцы в боях побывают и хоть чему-нибудь научатся. Пусть все видят, что Гвардия у нас не только для парадов.

Приняв это решение, Великий Князь встал. Пусть Мишкину и не бывать императором, но хоть чем-то он должен быть полезен; а он, понимаешь, вместо дела какие-то «синема» смотрит.

В купе Великого Князя Михаила было тихо. Никаким «синема» сейчас тут и не пахло, Их Императорское Высочество читали… Обернувшись на звуке приоткрывшейся двери, Михаил приветливо махнул рукой:

– Заходи, Сандро! Посмотри, что я нашел…

Александр Михайлович подошел и заглянул Михаилу через плечо.

– Кто это, Мишкин?

– Деникин Антон Иванович, в будущем генерал-лейтенант, монархист (что редкость) и патриот. Сейчас простой капитан, добровольцем поехал на войну. Находится неподалеку, в Маньчжурии. Вот каперанг Иванов говорил о тех, кто себя в будущем чем-то запятнал… а я подумал – может, поискать тех людей, которые, наоборот, были бы полезны и нам, Романовым, и России вообще. Вот еще – будущий противник генерала Деникина по Гражданской войне, рядовой двадцать восьмого казачьего полка, Буденный Семен Михайлович, полк сейчас тоже здесь, в Маньчжурии. Как-никак, командовал целой конной армией – значит, есть какой-то талант. Или вот еще – Карбышев Дмитрий Михайлович, ныне поручик, а в будущем генерал-лейтенант инженерных войск – правда, Красной Армии. Человек железной преданности, попал в плен к немцам во время второй войны и отказался им помогать. За это его обливали водой на морозе, пока не превратили в ледяной столб. Если этот человек будет верен, то не предаст даже под страхом самой ужасной смерти, а ведь это сейчас такая редкость. Пока все, но я стараюсь…

«Ай да Мишкин, ай да молодец! – молча подумал Александр Михайлович. – А мне-то и в голову не пришло, что сегодняшние поручики и капитаны завтра станут генералами, и что приметить этих людей надо бы пораньше. А Мишкин взял и догадался; надо будет мне посмотреть по моей, по морской части, какие будущие гении ждут нас на эскадре в Артуре и от кого чего ждать. А теперь посмотрим, чего там так взволновало Ольгу…»

– Мишкин, а что это у тебя давеча так шумело? – стараясь не выдать Ольгу, издалека начал разговор Александр Михайлович. – Пальба, взрывы, грохот какой-то…

– Так я тебе помешал? – смутился Михаил, – извини. Знаешь, Сандро, я вдруг захотел посмотреть на ту войну – не прочитать про нее, а посмотреть… И вот теперь я могу сказать, что, наверное, кое-что понял, рекомендую «Горячий снег». Сандро, представь, что целый корпус погибает в упорнейшей обороне. Само сражение – как тысячекратно увеличенная Шипка. И никто даже не помышляет об отступлении, все сражаются насмерть – и нижние чины, и офицеры. Нет, Сандро, ОНИ правы – если мы, не сломав своей России, сумеем вызвать из нашего народа эту силищу и обуздать ее, как обуздал ее Сталин, то… я не знаю – наверное, Россия станет самой могущественной державой мира, а может даже, и единственной Державой. У меня просто нет слов, и кружится голова. Я думаю, что, наверное, после этой войны, наша армия должна будет измениться и очень сильно. Давай я еще немного подумаю, потом скажу тебе, или лучше сначала сам посмотрю на островах Элиота, что там за такая «морская пехота»… А сейчас позволь, я продолжу свои занятия…

– Да, Мишкин, конечно, – Александр Михайлович уже открывал дверь купе, когда вдруг решившийся Мишкин окликнул его.

– Сандро, я тут по примеру наших друзей из будущего решил быть с тобой предельно откровенным. Пожалуйста, только не надо пытаться посадить меня на место Ники – не мое это место, не мое. Я вам только все испорчу, все еще хуже будет. И поговори, пожалуйста, с маман, а то мне кажется, что это ее идея – видеть меня в короне. Я вам всем помогу чем могу, но только не на троне. Прости, если что…

– Не за что извиняться, Мишкин, – пожал плечами Александр Михайлович, – ты был честен со мной, а главное с собой. И, может быть, из-за этого теперь твоя жизнь сложится несколько удачнее, чем в прошлый раз. И с твой маман я поговорю, и твою идею о будущих генералах обдумаю. Так что пока ищи их дальше. А я, с твоего позволения, все-таки пойду. Дела-с!

24 марта 1904 года 18:35 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Кажется, я понемногу прихожу в себя. Хм, интересное выражение – «прийти в себя». Значит, когда «выходишь из себя» – это как бы уже и не ты, то есть ведешь себя не так, как тебе свойственно (ну вот как получилось со мной, когда сдали нервы и я устроил этот безобразный цирк при всех). Но потом возвращаешься – и ты уже снова ты. Но вот у меня такое странное ощущение, что вроде я и вернулся «в себя», а я – уже не совсем я… Понимаю, звучит как бред шизофреника. Тем не менее, сейчас я здравомыслящ как никогда. И вот еще что немаловажно – у меня такое настроение, или состояние, будто вечное мое недовольство жизнью исчезло. И я сам себе дивлюсь – да с чего же оно исчезло? Где, где тот глас, что манил меня в Заокеанье и заставлял ненавидеть все, что меня окружало? Который, как мне казалось, и являлся моим главным стержнем, моей сутью – да без него я и не мыслил себя!

Пусто как-то теперь там, где жила эта суть; и кажется, будто свежие ветры вымели оттуда все, и лишь, может, по углам еще осталась свалявшаяся пыль, но и ее в конечном итоге ждет та же участь – быть развеянной по просторам мира… вот этого, нового мира. Что так повлияло на меня? Не знаю. Это что, получается, я что-то «осознал» – как любят выражаться педагоги, воспитывая нерадивых учеников? Получается, что так и есть. Но произошло это не так, как обычно раскаиваются у Божьего алтаря завзятые грешники, на которых снизошло некое озарение – рыдая и отрекаясь от себя прежних. Нет, от своих фундаментальных взглядов я не отрекался. Но вот отношение к России у меня и вправду поменялось. Я вдруг понял, что здесь и сейчас возможно изменить ее судьбу таким образом, что дальнейшая жизнь в ней станет весьма хороша… даже смею допустить, что не хуже, чем в Америке.

Конечно, некий скептический голос в моей голове нашептывал, что все бесполезно, что все в конце концов вернется к прежнему; но был этот голос слаб, тих и совсем не убедителен. Еще бы – ведь я сам раз за разом становился свидетелем того, с какой решимостью и воодушевлением крушат «наши» японцев… «Наши» – те, кто знают, к чему привело то поражение в НАШЕЙ истории… Все, пожалуй, идет к тому, что они учтут ошибки «своего» прошлого и не допустят их повторения. Ведь на самом деле можно, можно наладить здесь все таким образом, чтобы никогда не приходилось краснеть за свою страну… Было дело, и я в юности задумывался о возможных путях развития России, если бы исход у той войны был другой. Но вот мне выпал уникальный шанс своими глазами увидеть этот самый другой исход – и, черт побери, он мне понравился!

Впервые непривычной волной поднялась в душе моей гордость за «отечество»… слово это я всегда произносил с насмешливо-пренебрежительным выражением. Но сейчас я пытался привыкнуть, хотя бы мысленно, выговаривать его так, как это делали другие – Одинцов, Карпенко, майор Новиков, та же самая Дарья Спиридонова, секретарша Одинцова и его нынешняя ППЖ… А ведь они не только испытывали гордость за свое «отечество». Для того, чтобы испытать эту гордость, они еще и работали так, как не может никто другой. Представляю, что могло бы получиться у моих бывших соратников по так называемой «борьбе с режимом», задумай они сделать хоть что-то хорошее – наверняка ничего, кроме воровства, прикрытого множеством криков и бесполезной суеты.

И к этой гордости за свою страну я тоже пытался привыкнуть постепенно, потому что за свою родину обычно я испытывал только стыд… Нет, мне вовсе не приходилось себя ломать. Это происходило исподволь. Но приносило мне это только облегчение… Чудеса – моя обычная меланхоличность сменилась приподнятым состоянием духа. Стыдно сказать – я даже стал ловить себя на том, что мурлычу себе под нос бодрые марши! Я вообще не мог припомнить, когда в последний раз пребывал в таком приподнятом настроении. Впрочем, обстановка вокруг весьма тому способствовала. Все были какими-то оживленными, суетились, что-то делали – и это на фоне продолжающихся блистательных побед «наших». Мне, конечно же, то и дело приходилось сталкиваться с презрительными взглядами мужчин, но это меня не особо задевает. К счастью, мне не пришлось стать изгоем. Все три женщины из нашей научной группы охотно со мной общались. Они были милы, дружелюбны, открыты со мной и друг другом. И даже Зюзя, эта серая мышка, стала намного разговорчивее, чем раньше и, кажется, стала подкрашивать ресницы…

Но особенно удивила Яга. Она разительно преобразилась за то время, пока я сидел под арестом. Чистенькая, опрятная, причесанная, она оказалась довольно милой и приятной девушкой, у которой уже завелись поклонники из числа местных офицеров. Поклонники у Яги – раньше даже представить себе такое было невозможно, ведь от нее отвернулся бы даже бомж со свалки, а теперь какая же она Яга, Лейла, или Лейлочка – и никак иначе. Глядя на нее, я понимал, что удивительная перемена произошла не со мной одним…

А уж Алла… Вот вроде прежняя, а в то же время совершенно другая. Даже не знаю, как объяснить. Та, прежняя, Алла, выглядела так, словно была отражением самой себя в мутном и пыльном зеркале… И, кажется, она ко мне относится по-особенному, но я боюсь в это поверить. И мне как-то стыдно теперь за те свои похабные мысли по отношению к ней. Зря я так. Просто было обидно, что с женщинами не везет, вот и злобился на них на всех. А она-то по-человечески ко мне… Очки даже заклеила… И хорошо так заклеила, аккуратно. Приходила в мою арестантскую камеру, поддерживала, так сказать, морально… Мне теперь стыдно в глаза ей смотреть, и я ее даже немного избегаю. Ну, не то чтобы избегаю, но стараюсь слишком долго не находиться в ее обществе. Даже смешно представить, чтобы она вдруг посмотрела на меня как на мужчину… Черт, а ведь иногда мне кажется, что она именно так и смотрит. Да нет, вряд ли; у нее сейчас другое увлечение – Джек Лондон! То и дело бегает с ним пообщаться, а нам говорит: «Я улучшаю свой английский с интересным человеком!» Катька с Лейлой над ней подшучивают в меру своего остроумия, а я… дико ревную. Куда уж мне до этого улыбчивого красавчика из Заокеанья… Но я держу своих демонов в узде и стараюсь научиться быть приличным человеком. Тем более что с некоторых пор мне кажется, что я попал как раз туда, куда надо…

Однажды меня вызвал к себе Одинцов. Я, конечно, давно ожидал его вызова, но все же испытывал некоторый мандраж. Когда я вошел к нему в каюту, тот был деловит, собран, разговаривал со мной нейтральным тоном и ни словом не упомянул о том инциденте. Однако напоминание о том, что на мне лежит смертный приговор, висело в воздухе, и я с новой остротой почувствовал, как дорога мне жизнь…

Он дал мне первое поручение – наконец-то! Мне предстояло составить каталог технических изделий, которые легко воспроизводимы в начале 20-го века, но пока еще не изобретены. Оказывается, наш доморощенный вождь и учитель задумался, каким еще образом мы все сможем заработать себе на жизнь, помимо грабежа японской торговли, которым они с каперангом Карпенко занимаются сейчас. Результат, конечно, весьма впечатляющий, но надо понимать, что все это закончится, как только мы окончательно победим Японию и грабить уже будет некого. Как выяснилось, он это понимает и даже специально зарегистрировал акционерное общество, в котором акционерами числятся все попаданцы в 1904 год из 2017-го. Я, как потенциальный покойник, ходящий под смертным приговором, из списка акционеров вылетел, но Алла, которая теперь коммерческий директор этой шарашки, пообещала, что если я ударным трудом добьюсь отмены своего приговора, то она сделает все необходимое, чтобы меня восстановили в списке акционеров. Да за такой стимул я буду стараться как проклятый, и сделаю все, и даже больше. Ведь то, что задумал Одинцов – это такие деньжищи, что там хватит на всю тысячу народа для безбедной жизни, и еще и останется. А может, со временем я и сам выбьюсь в этой корпорации в какие-нибудь начальники, буду ворочать миллионами, и тогда мой сон сбудется; только богатым и уважаемым человеком я стану не в Америке, а в России. В России без всяких революций, потому что если Одинцов получит власть, он всех революционеров или завербует, или уничтожит – я таких, как он, знаю…

Не успел я выйти из кабинета Одинцова, а моя мысль уже лихорадочно работала. Ну что можно тут придумать? Так, степлеры, скоросшиватели, шариковые ручки… а что еще?

Я зашел к себе в каюту и присел на койку. Положив на колени блокнот, я задумчиво грыз кончик карандаша, время от времени делая записи. Я так увлекся, что вздрогнул, услышав от двери в каюту женский голос:

– Здравствуйте, Виктор Никонович! Не правда ли, на улице чудесная погода?

Алла! С некоторых пор в ее поведении стали проявляться несвойственные ей ранее черты – такие, как игривость, смешливость, воодушевление. Поистине раньше она была всего лишь ученым сухарем. А вот теперь она – сама женственность; и так приятно, медленно обернувшись, увидеть ее веселую улыбку и глаза, в которых, как пишут в романах, пляшут чертенята – эти создания завелись там с некоторых пор, сделав ее намного привлекательнее.

Подавляю вздох – наверное, она опять пообщалась с Лондоном, она всегда такая возбужденная после своих английских exercises.

– О, вы, наверное, пишете стихи? – пошутила она. – У вас такой задумчивый вид…

– А, нет… – пробормотал я, поправляя очки и делая жалкую попытку тепло улыбнуться. Немного подумав, я рассказал ей о порученном мне задании. Она вдруг живо заинтересовалась.

– А ну-ка… – сказала она, присаживаясь рядом на койку и заглядывая в мой блокнот; от прикосновения ее тела меня моментально бросило в жар, а штучка в штанах набухла и напряглась.

– А давайте-ка подумаем вместе, Виктор Никонович… – промурлыкала Алла.

– Давайте… – неуверенно пробормотал я.

В этот момент мне, говоря откровенно, хотелось не заняться пусть и нужным для карьеры, но скучным поручением Одинцова, а, обхватив Аллу за талию и плечи, впиться в ее губы длинным и сочным поцелуем, от которого захватывает дух, после чего, завалив женщину на койку, содрать с нее одежду и сотворить то, что мужчина обычно делает с женщиной, когда остается с нею наедине. Но я невероятным усилием воли сдержал свой эмоциональный всплеск и постарался взять себя в руки. Время для таких проявлений эмоций еще не наступило.

К счастью, Алла не заметила моего «волнения» и, прочитав три написанных мной слова, чуть отодвинулась и принялась диктовать названия милых дамских штучек вроде подвязок для чулок и бюстгальтеров. Вот ведь чертовка! Все, что она перечисляла, я тут же представлял на ней… И ведь не скажешь, что она делала это нарочно… Она вообще на меня не смотрела. Ее взор был устремлен к потолку, и лишь прелестный пальчик, поднесенный к лицу, качался при каждом слове – вперед-назад – сводя меня с ума… Так что моя рука дрожала, и все написанное мной выглядело таким ужасающими каракулями, что разобраться в них мог только я сам…

25 марта 1904 года, утро. Поезд литера А в Санкт-Петербург, где-то между Омском и Екатеринбургом.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Стучат по стыкам колеса, уплывают назад телеграфные столбы, за вагонными окнами вступает в свои права весна. Напротив меня сидит Андрей Августович Эбергард и меланхолически помешивает в стакане остывающий чай. То, чем мы сейчас занимаемся, в известной мере можно было бы назвать политинформацией. Капитан первого ранга Эбергард хочет понять, почему необходимы столь глубокие преобразования всего государственного механизма, почему нельзя ограничиться только точечными решениями в отношении наиболее одиозных персонажей и продолжать красиво жить дальше. Человек хочет понять! Не кричит, не топает ногами, а приходит и говорит: «Михаил Васильевич, будьте любезны объяснить мне вот это и вот это…» Так это же святое дело – сесть и поговорить о важном и наболевшем. Тем более что скоро нам вести такие же разговоры на куда более высоком уровне. Вот сидим и разговариваем, попивая чаек с лимоном – кстати, неплохая замена водочке, если разговор касается важных вещей.

– Андрей Августович, вот вы, к примеру, человек, готовый без стона положить живот свой за Веру, Царя и Отечество. Ой, только не надо скромничать, я и сам такой. Тот, кто сознательно идет на флот, должен понимать, поступая в Корпус, что когда на его плечи возложат первые мичманские погоны, его шанс умереть в своей постели значительно уменьшится. Море – оно само по себе наш противник и безо всякой войны, и оно не разбирает кто перед ним – матрос-первогодок, или седой адмирал, всех уложит под свинцовое одеяло своих волн. Это на суше служивый может вжаться в землю, укрыться в воронке, выползти из-под огня на брюхе, а у нас, моряков, такой роскоши нет. И в бою нет никакой надежды на шлюпки, ибо их первых осколки превратят в решето – проверено. И вот, должны же быть при таком положении дел у вас какие-то привилегии над обычным обывателем, который жизнью не рискует, а просто перекладывает в присутствии бумажки с места на место? Конечно, должны быть, и не какие-то, а о-го-го какие привилегии. Рассмотрим вопрос несколько упрощенно – мужики вас кормят, купцы, через уплаченные подати, обеспечивают вам жалование, промышленники вооружат вас боевыми кораблями. Но в тот момент, когда очередной микадо, султан, кайзер, или еще какая сволочь, возжелает наших лесов, полей и рек, или наших девиц в полон – вы со своими собратьями обязаны выступить на битву с супостатом, в которой должны победить или погибнуть. Точка! В этом и есть исконно российский смысл существования дворянства как служилого сословия, и именно этот смысл имел в виду Петр Великий, когда создавал свою табель о рангах. Вы согласны?

Эбергард меланхолически кивнул:

– Пока все правильно, Михаил Васильевич, но я не вижу, каким образом это соотносится с теми, экстраординарными, не побоюсь сказать, мерами, которые вы наметили для России…

– Андрей Августович, все то, что я рассказал, кажется вам банальным, потому что вы, с позволения сказать, правильный дворянин. Вы служите, и тем искупаете все то, что вложено в вас от рождения и до сего момента. Но должны ли быть такие же привилегии у тех представителей дворянского сословия, которые не служили и не собирались служить на благо России? Неужели вы хотите делить свою честь, славу и гордость с нахлебниками, которые только и способны, что проедать добытое предками. Отвечу вам прямо – нет, нет и нет! Указ маразматика Петра Третьего «О вольности дворянской» должен быть отменен, а сословие очищено от паразитов. Вы же хотите сохранить в Российской Империи абсолютную монархию, или, говоря по-русски, самодержавие? Хотите! Значит, надо усилить и те сословия, на которые оно опирается. Может, вы будете удивлены, но вторым после дворянства сословием, поддерживающим в России Самодержавие, является крестьянство. Кроме того, крестьянство – еще и самое многочисленное из российских сословий и представляет подавляющую часть населения страны. Кстати, Андрей Августович, вы что-нибудь слышали о так называемой «мальтузианской ловушке»?

Эбергард отрицательно покачал головой.

– Мальтус – кажется, британский экономист? Нет, Михаил Васильевич, мои интересы лежали несколько в иной области.

– То, что вы о ней ничего не слышали, не отменяет того факта, что Россия попала в эту самую ловушку. А означает это, что, начиная с конца семнадцатого века, в России население растет быстрее, чем растет производство продовольствия. Товарищу Сталину в свое время удалось вырваться из этой сужающейся спирали ценой больших потерь, в том числе и ценой жертв Гражданской войны. Продовольствие – оно вообще находится в основании фундамента всех экономических процессов. Мы в отличие от вас прекрасно знаем, что бывает, когда потеряна продовольственная безопасность. Как вам формула: один еврей за три мешка фуражной пшеницы? Доходило и до такого; натуральный обмен в виде разрешения на эмиграцию для этой малоприятной части населения в обмен на продовольственные поставки. Кроме того, крестьянство дает государству самый ценный ресурс для обеспечения его безопасности – солдат. Офицер без подчиненных, это как винтовка без патронов – можно использовать лишь в качестве очень дорогой дубины. А посему быстрое и радикальное изменение состояния крестьянского сословия за счет неиспользуемых земель представляется нам насущной необходимостью. Что же касается всяческих революционных идеек, что того же можно достигнуть изъятием помещичьих земель – то отвечу, что таковых земель элементарно недостаточно, чтобы снять проблему хотя бы на поколение вперед, и поэтому такой глупостью явно заниматься не стоит. В результате крестьянской реформы Россия должна получить равномерную плотность сельского населения в зоне пригодной для земледелия от Бреста и до Владивостока. Равномерную – а не так, что где то много народа и мало земли, а где-то много земли, но некому ее пахать. Да, на это уйдут огромные деньжищи, но и отдача будет во много раз больше. Да, кое-кому придется ужать свои аппетиты, но это необходимо для выживания страны – что может случиться, если этого не сделать, вы уже видели…

– Михаил Васильевич, да я, в общем-то, ничего не имею против такой реформы, – поднял голову Эбергард, – тем более что в ваших планах этот вопрос расписан четко, как военная операция. И со стратегической необходимостью такого шага могу согласиться – действительно, не по государственному это, когда земля лежит в запустении. И насчет индустриализации все понимаю – такая великая страна должна самостоятельно обеспечивать себя не только хлебом и мясом, но и машинами и кораблями. Меня больше смущают планируемые вами изменения во внутренней политике. Если посмотреть со стороны, то вы хотите всю страну превратить в единый военный лагерь.

– Военных поселений, как господин Аракчеев, не планируем, – отпарировал я. – А Россия, между прочим, и есть военный лагерь, вдобавок со всех сторон осажденный врагами. А кроме иностранных держав, Андрей Августович, против нас играет крайне суровый климат на большей части территории страны и все те богатства, что запрятаны в ее недра. Уж слишком много ушлых людишек желают сделать наши богатства общечеловеческими, то есть своими. Нет, чистка дворянства, реальный запрет масонских и прочих тайных организаций, создание служб государственной безопасности и военной контрразведки по лучшим образцам, принятым в наше время, являются необходимыми действиями для сохранения нашего государства, не более того. Не получится, Андрей Августович, сохранить и Россию, и привычные вольности; кончать надобно с дурными-то привычками.

– Ну, меня вы, положим, убедили… – Эбергард встал. – Да и для военного человека ваши нововведения мало что изменят. А для нижних чинов ваши порядки вообще послабление преизрядное, но вот в верхах… Государыню Марию Федоровну вы, допустим, убедите. Она по большей части, как и супруг ее покойный, в корень зрит – и поймет, что и для чего надобно. Положим, она с вашей помощью в чем-то сумеет убедить Государя. Не во всем, а только в чем-то. Но как вы убедите тех, кто постоянно окружает государя денно и нощно и уверен в своей высшей ценности и значимости? Ведь именно их привилегии вы собираетесь ущемлять. Да вас живьем съедят!

– Знаю, Андрей Августович, но по-иному нельзя. И боюсь, что Государыне Императрице Марии Федоровне придется сперва взять на себя куда более тяжелую миссию, поскольку вскоре начнутся коллизии с больным Цесаревичем – именно ей предстоит протолкнуть через госсовет отрешение тяжело больного ребенка от наследования престола. Я думаю, что кошачий вой поднимется в первую очередь вокруг этого вопроса, и не забывайте, что многие имеющие влияние на Государя резко впадут в немилость на основании своего поведения в известном вам году и позже. Конечно, Государь Николай Александрович не обладает развитой волей, способной перебороть все искушения ради блага страны, как у Петра Великого, Николая Первого или Александра Третьего, но то влияние, которое мы к тому времени сможем оказывать на Государыню Марию Федоровну, его брата Михаила, его сестру Ольгу, его друга детства Великого Князя Александра Михайловича, не оставит ему шансов. Да и желание избежать Ипатьевского подвала пусть не для себя, а для супруги с детьми, тоже будет подстегивать его в нужном направлении. Конечно, будет нелегко, так нам никто и не обещал легкой жизни…

– Честь имею, Михаил Васильевич! – откланялся Эбергард, – а теперь позвольте пойти и обдумать ваши слова. Мы-то, немцы, привычны к порядку, так что за себя я не боюсь, но для большинства русских это будет шоком.

– Честь имею, Андрей Августович, – откланялся я в ответ, – а куда они денутся с подводной лодки? Земля-то маленькая… и круглая. А их дети и внуки нам еще и спасибо скажут.

– Не скажут, – повернулся от дверей Эбергард, – они же никогда не узнают, из какой кровавой трясины вы их вытаскиваете.

– Не скажут, так не скажут, – согласился я, – не за спасибо работаем – за идею!

25 марта 1904 года, 19:42 по местному времени. Корейский пролив. борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс».

Командир АПЛ капитан 2-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

Уже две с половиной недели мы возле Цусимы пасем господина Камимуру с его крейсерами и пытаемся блокировать пролив по части воинских перевозок. Правда, пока не подошел Владивостокский отряд (это произошло неделю назад) под командованием адмирала Иессена, последнее у нас получалось плохо. В то время как Камимура у нас сидел как мышь под веником и не высовывался, джонки, от идеи топить которые подводными пробежками я отказался сразу, и пароходы под коммерческим флагом сновали мимо нас только так. Ну нет у меня на борту ни лишних людей для досмотровой партии, ни пушки, чтобы останавливать ослушников выстрелом. Сами пароходы, которые требуется проверять, по умолчанию были битком набиты японскими солдатами. Шныряла мимо нас и мелочь под военными флагами вроде миноносцев и контрминоносцев. Мне, например, кажется предельной расточительностью тратить пусть даже и устаревшую торпеду из двадцать первого века, которой можно запросто уничтожить броненосный крейсер, на лоханку водоизмещением триста пятьдесят тонн с ротой солдат на борту. А ведь номерные миноносцы еще мельче, тонн по сто пятьдесят – вот и приходилось скрежетать зубами, когда эта шпана сновала мимо нас туда-сюда.

Но вот с того момента, как нас подкрепили Владивостокским отрядом, положение изменилось с точностью до наоборот. Скрежетать зубами теперь пришлось господину Камимуре. И все потому, что прямо на его глазах Корейский пролив был перекрыт наглухо, а он и слова против сказать не мог. Нет, один на один, по правилам линейного сражения, четыре броненосных крейсера Камимуры кратно сильнее трех броненосных и одного бронепалубного крейсеров Иессена. Шесть восьмидюймовок в бортовом залпе у русского отряда – это значительно меньше шестнадцати у японского. При этом почти никакого значения не имеет примерное равенство количество шестидюймовых орудий. В поединке броненосных кораблей роль играет только главный калибр. В нашей истории преимущество японской эскадры было ярко продемонстрировано во время боя в Корейском проливе 1-го августа 1904 года, когда при данном соотношении сил Владивостокский отряд (без «Богатыря») потерпел поражение от эскадры адмирала Камимуры, броненосный крейсер «Рюрик» погиб, а «Россия» и «Громобой» получили тяжелые повреждения.

Теперь Камимура и рад бы выйти из базы на Цусиме, чтобы разделаться с дерзкими северными варварами, но не может, потому что боится морского демона, таящегося в подводной засаде, то есть нашего «Кузбасса». Наслышан, однако. Зато мы с удовольствием наблюдаем (то есть наблюдали), как контр-адмирал Иессен низводит и курощает японское судоходство в Корейском проливе со вполне приличных величин, низведя его в течение суток примерно до нуля. Теперь через пролив никто никуда не идет, не бежит, не ползет и даже не плывет, ибо все японское давно уже приплыло (и в основном на дно), а нам в той Японии пока ничего не надо.

Теперь есть подозрение, что японцы на остатках каботажного тоннажа могут попытаться наладить переправу значительно севернее этих мест – например, между одним из портов западного побережья острова Хонсю и корейским Вонсаном. Но, во-первых, Вонсан – это сейчас глухое захолустье, рыбацкая деревушка без всякой портовой инфраструктуры и подведенных сухопутных коммуникаций, а во-вторых, в зависимости от японского порта отгрузки расстояние, на которое требуется перевозить войска, увеличивается втрое-вчетверо. В любом случае Карл Петрович обещал послать «Богатыря» с «Леной» сбегать проверить – не назревают ли в Идзумо, Майдзуре, Цуруге, Фукуи, Комацу и Канадзаве какие-то нехорошие движения. А то как-то подозрительно – уже два дня в проливе тишина как на кладбище. А ведь согласно известной поговорке, вода должна обязательно искать свою дырочку, а японское командование – способ переправить свои войска и их снабжение с островов на материк, в Корею.

Кстати, контр-адмирал Иессен частенько заглядывает к нам на «Кузбасс», поговорить. А поскольку мы ему не подчиненные, а союзники, то происходит это неофициально без лишней помпы. Мне, например, никто никаких запретов по этому поводу не давал, даже представитель президента Павел Павлович Одинцов, фактический руководитель нашего обломка РФ в 1904 году, сказал мне, что я сам большой мальчик, давал присягу и, исходя из этого, должен соображать, что говорю и кому. В любом случае все сказанное и несказанное будет на моей совести. А Карл Петрович Иессен – он не только контр-адмирал и патриот России, но еще и человек с деловой жилкой, по выходу в отставку организовавший в Риге Мюльграбенскую верфь, на которой строились эсминцы типа «Новик» для русского императорского флота.

Таким образом, такие встречи без галстуков под чаек у меня в каюте определенным образом вошли в обычай. Иногда к нам присоединялся мой старший офицер, Николай Васильевич Гаврилов, но это очень редко. Потому что если меня нет на мостике, он должен быть там, и наоборот. Чаще всего третьим, который совсем не лишний, был штурман кап-три Максенцев, командир минно-торпедной БЧ-3 кап-три Потапов, и дед, по местному старший механик, командир БЧ-5 капитан-лейтенант Матвеев. Но во время разговоров ни званий, ни должностей, ни фамилий, упаси Боже, не употреблялось. Местные тоже не хуже нас понимают, что значит общаться вне службы. Обращались друг к другу исключительно по имени-отчеству: Карл Петрович, Александр Викторович, Николай Васильевич, Сергей Антонович, Игорь Владиленович, Семен Васильевич.

Кстати, адмирала Иессена очень заинтересовало отчество нашего командира минно-торпедной боевой части, которого он по местному называл старшим минным офицером.

– Скажите, Александр Викторович, – спросил он у меня, а что за такое имя Владилен? Владимир знаю, Владислав, знаю, а Владилен впервые слышу…

– Ну знаете, Карл Петрович, – с толикой юмора ответил я, – Владимир, это владеющий миром, Владислав – владеющий славой, а Владилен, скорее всего, владеющий Леной… то бишь муж означенной Елены. Но это шутка, а если серьезно, то Владилен – это сокращенное от Владимир Ленин. Есть сейчас такой мелкий политический деятель в запрещенной партии эсдеков. Пока он там не на главных ролях, но в нашей истории ему предстояла роль творца этой Истории, потрясшего и ужаснувшего весь мир и перевернувшего Россию даже не с ног на голову, а просто с боку на бок. Уже потом пришел его сподвижник и поднял ее на дыбы, на благо народу и на страх врагам. Вот на него всех собак и повесили, причем за все сразу. А Владимир Ленин так и остался в народной памяти добреньким дедушкой, народолюбцем и освободителем от царской тирании. Детишек вот в его честь называли, памятников по все стране понаставили, как основателю первого в мире государства рабочих и крестьян.

– Ну и как оно, государство, получилось? – поинтересовался Иессен.

– Получилось, – кивнул я, – но совсем не такое, как планировал основатель. После упорного строительства обнаружилось, что построена копия Российской империи, только из красного кирпича. Но дури, пока строили, наворотили – не приведи Господь. Вот Владилен, или Владлен еще благозвучно звучит, почти по-человечески, а как вам понравится такое женское имя, как Даздраперма?

Адмирал Иессен чуть не поперхнулся.

– Как, как, Александр Викторович? – переспросил он.

– Даздраперма, – повторил я, – женское имя, означающее: «Да здравствует Первое Мая».

– Да уж… – сказал адмирал, вытирая губы салфеткой, – как говорится, – век живи, век учись. И насколько массовыми были сии явления?

– Да нет, – ответил я, – ни о какой массовости и речи не шло. Просто в любом обществе есть свои юродивые, старающиеся, как говорится в наше время, выпендриться. Впрочем, в своем большинстве детки этих полоумных, стесняющиеся столь экзотических имен, по достижении возраста совершеннолетия подавали соответствующие прошения и становились привычными Иванами, Татьянами, Антонами, Маринами, Сергеями и прочее, прочее, прочее…

Но это был так, частный случай, а в основном наши разговоры касались близкой нам военно-морской тематики. Например, перспектив развития надводных и подводных миноносцев, да и самого минно-торпедного оружия. Вот тут я отдавал карты в руки все тому же Игорю Владиленовичу, а сам садился в сторонке в роли модератора разговора. Ну а поскольку кап-три Потапов являлся, можно сказать, фанатом именно торпедных подводных лодок и не меньше меня мечтал выпустить торпеды хоть по броненосцам Того, хоть по гитлеровскому линкору «Бисмарк», то и разговор тоже шел в соответствующем русле.

– Надводные миноносцы, Карл Петрович, – говорил кап-три Потапов, – своего назначения совершенно не оправдали. Уже сейчас при нынешнем развитии артиллерии выйти такому миноносцу среди бела дня в атаку на вражеский корабль с хоть сколь-нибудь целой противоминной артиллерией становится подобным смерти, в то время как подводная лодка может совершенно спокойно подкрасться на дистанцию стрельбы и произвести пуск. Из-за этого корабли, построенные как носители минно-торпедного оружия, в своем большинстве использовались не по назначению, как посыльные суда, разведчики и охотники за теми же самыми подводными лодками.

Кстати, в британском флоте корабли, у которых артиллерия по важности превосходила минное оружие, назывались дестроерами, а те, что были нацелены на борьбу с подводными лодками – фрегатами и корветами. Нет, самодвижущиеся мины применялись с надводных кораблей, но это были корабли совершенно особенного типа – с очень малым водоизмещением, около тридцати регистровых тонн, мощными бензиновыми моторами, суммарно от полутора до двух тысяч лошадиных сил и, соответственно, очень высокой скоростью – от сорока до пятидесяти узлов. Минные аппараты такого катера стреляли не по траверзу, как у современных вам миноносцев, а прямо по курсу катера, который после пуска мин должен был совершать маневр уклонения и выходить из боя. Естественно, что с таким малым водоизмещением такие катера были способны действовать только в окрестностях собственной базы или с корабля-носителя, на который их подобно шлюпкам следовало поднимать после каждого применения.

Но и в этом случае даже такие маленькие и маневренные кораблики несли очень большие потери от заградительного огня противоминоносной артиллерии, который к тому же воздействовал на взрыватели самодвижущихся мин, вызывая их преждевременный подрыв. Таким образом, только подводные миноносцы, способные скрытно подкрасться к ничего не подозревающему врагу и нанести по нему внезапный разящий удар, могут быть по-настоящему эффективными носителями минного оружия; а надводные минные корабли всех типов, как правило, пригодны для чего угодно, только не для разящих минных атак на боевые корабли противника…

Вот-вот, правильная агитация, я ведь помню слова Павла Павловича, что адмирал Иессен не только нынешний адмирал, но еще и будущий бизнесмен. Дай-то Бог чтобы мы его по-настоящему зажгли этим делом, и на его Мюльграбенской верфи в будущем для русского флота строились не эсминцы, а подводные лодки. Они-то и в самом деле окажутся полезней и дешевле обойдутся. А мы уже подскажем, что строить и как.

А то ведь как может получиться… Вкладывала какая-нибудь Британия миллионы фунтов золотом в постройку сверхлинкора, ну например «Барнхэм», вооружала, обучала экипаж, а потом этот сверхлинкор попадает в прицел подлодки, которая обошлась противнику в тысячу раз дешевле. Командир лодки, небритый как средневековый пират, командует атаку и всаживает торпедный веер в борт бронированному громиле. Взрыв боекомплекта и котлов – и гордость британского адмиралтейства разлетается на куски вместе с тысячью человек прекрасно обученного экипажа. Финита ля комедия.

Эту историю я, кстати, тоже рассказал Карлу Петровичу, сказав, что эпоха линейных сражений собственно заканчивается, так что подводные лодки всех типов и отчасти быстроходные крейсера для цивилизованного прерывания торговли и демонстрации флага – это наше все, а вот линейные флоты – это дорогие игрушки, которые важны скорее с точки зрения государственного престижа. И вы знаете, адмирал Иессен со мной согласился.

26 марта 1904 года, 09:42 по местному времени. острова Эллиота, полевой лагерь учебной бригады морской пехоты.

подполковник Новиков Александр Владимирович.

Только что завершилось общее построение бригады. Ровные коробки рот стояли в едином строю. Они пока еще одеты либо в пехотное белое, либо в морское черное, но «Трибуцем» уже захвачены трофейные штуки отличного британского сукна цвета хаки, что позволит ввести в бригаде свою форму одежды, лишь минимально отличающейся от привычной в нашем двадцать первом веке. Кстати, Дарья Михайловна обещала, что ее девочки обошьют бригаду качественно и в кратчайший срок, ибо в этом веке еще не родилась кореянка, не умеющая шить. А из Мукдена уже едут два десятка швейных машинок «Зингер» с ножным приводом – это все, что нашлось на местных складах фирмы. Этот заказ, по просьбе Пал Палыча, оплатил управляющий Наместника. Сам Евгений Иванович в ответ на просьбу только махнул рукой: «Чего уж там, свои люди, сочтемся…», но, сказать честно, все это было это надо вчера, поскольку сегодня завершился первичный отборочный цикл обучения морских пехотинцев, и сейчас те из кандидатов, что успешно прошли отбор, уже превратились в курсантов. Вот тут бы их и одеть в новую форму – но, увы, за неимением гербовой пишем на простой. Но вот сводный оркестр доиграл «Прощание славянки» – и наступила тишина. Кстати, этот самый оркестр – еще одна примета, что временное собрание вооруженных людей превращается в полноценную военную часть. Теперь у меня даже есть временно исполняющий обязанности начальника штаба – это всем хорошо знакомый Александр Петрович Агапеев. Так что парадокс – командир бригады по званию младше начальника штаба; хотя ситуация в данном случае кристально прозрачна, после первой же успешной десантной операции получит Александр Петрович погоны генерал-майора и рванет вверх, только успевай задирать голову. А пока у меня есть очень хороший начальник штаба, который позволил мне снять с себя все вопросы, за исключением непосредственно учебного процесса. Помню тот разговор с Наместником Алексеевым, когда я попросил у него хорошего начальника штаба для бригады.

– А чем же тебе, подполковник, Александр Петрович Агапеев плох? Все равно он пропадает у тебя и днем и ночью, совсем свои дела в штабе Макарова забросил. Вот мы и переведем его к тебе начальником штаба, пока. Вот ты его своей тактике учишь, так учи до конца. Вот в деле с тобой побывает – тогда и посмотрим, что выйдет и из него и из всей этой затеи. А штабист он отменный, мне его все хвалили. Да и Степан Осипович против не будет, я уже говорил с ним…

Вот именно это «Степан Осипович», сказанное без скрежета зубов, тоже есть очередная примета нового времени – притираются господа адмиралы к друг другу, начинают понимать и принимать.

Кроме оркестра и начальника штаба, в бригаде теперь есть батюшка, отец Спиридон. Сначала этот вопрос всех поставил в тупик. Конечно, было понятно, что в нынешних условиях без священника никуда. Но вот задача – батюшка, это такая штатная единица, что он очень быстро будет знать о бригаде в частности, и об островах Элиота вообще – ВСЕ! Очень не хочется выпускать тигра из клетки, с явной перспективой того, что невозможно будет загнать его обратно. Но и без священника тоже нельзя, вот ведь парадокс. И тут в Порт-Артур прибывает отец Спиридон, благословленный святым отцом Иоанном Кронштадским на подвиг – служить священником на поле боя. Прибыл отец Спиридон на маневрирующую и стреляющую в окрестностях островов Элиота эскадру. Там его и представили Наместнику Алексееву. Тот побеседовал с ним лично, а потом уже представил нам с Павлом Павловичем, со словами:

– Сему батюшке, отцу Спиридону, говорить можно все. Духовник он изрядный и не болтлив. О важности вашего дела для России, и необходимости хранить полную тайну я его упредил.

Батюшка мне понравился. Умные, спокойные глаза, выдающие незаурядный ум, аккуратно подстриженная борода, и тело под рясой угадывается скорее жилистое, чем дородное. Это было вчера утром, пролетел наполненный боевой учебой день, а уже вечером у меня нашлось время поближе познакомиться со святым отцом.

– Здравы будьте, дети мои, – отец Спиридон перекрестился, входя в штабную палатку, – Христос с вами, Александр Владимирович, и с вами, Александр Петрович.

– Александр Петрович, – остановил я, собирающегося уйти Агапеева, – ты погоди, это дело и тебя касается тоже… – И уже отцу Спиридону: – Вон стул, садитесь, отче. Будем знакомиться, как-никак, формально вы будете третьим лицом в бригаде после меня и начальника штаба.

Отец Спиридон сел.

– Александр Владимирович, – сказал он, – я провел этот день среди ваших людей, и теперь понимаю, что попал в очень необычную воинскую часть. Если сказать честно, то я в смущении, господин подполковник.

– И что же вас смутило, батюшка? – я повернулся лицом к отцу Спиридону, – говорите, не смущайтесь…

Батюшка прокашлялся.

– Господин подполковник, меня смутили ваши люди – те самые прапорщики и поручики по адмиралтейству, которых все здесь называют инструкторами. Во-первых – большинство их них еще слишком молоды даже для самых младших офицерских чинов, но сие дело не мое, а властей светских. И если его высокопревосходительство Наместник присвоил им эти чины своей властью, то значит, тому были основания и необходимость. Но вот другое. Во всех них, да и в вас тоже, я вижу страдающие души опаленные настоящим адским огнем. И теряюсь в догадках, откуда такое в нашем мире…

Я тяжело вздохнул, и подумал – действительно догадливый батюшка, а если с полвзгляда видит, кто чем дышит, то пригодится в бригаде побольше, чем любой замполит. А вот вопрос придется объяснить ему по-настоящему, раз уж он такой прозорливец.

Я достал из папки бланк расписки в сохранении государственной тайны, завизированный Наместником Алексеевым.

– Честный отче Спиридон, это дело касается тайны особой государственной важности. Мы с вами вместе служим России – я в погонах, вы в рясе. А посему поклянитесь, что будете молчать до самой смерти, под страхом этой самой смерти, если иного не повелит Самодержец Всероссийский. И будьте любезны, подпишитесь вот здесь, что предупреждены о летальных последствиях даже случайной болтливости.

– Э-э-э, сын мой, а может, не надо тайн? – батюшка посмотрел на придвинутый к нему бланк как на ядовитую змею.

– Надо, отец Спиридон, надо! – покачал головой я. – Вы и так уже ухватили краешек этой тайны за хвост. Подписывайте – и поговорим! А я, со своей стороны, обещаю быть не слишком суровым и не карать вас за разговоры среди своих, в конце концов, в этом и состоит ваша работа.

Священник взял со стола шариковую ручку и со вздохом подписал предложенную бумагу.

– Надеюсь только на ваше милосердие, господин подполковник… – Потом, отодвинув ко мне бланк, начал вертеть в руках дешевую китайскую ручк,у прибывшую с нами из двадцать первого века. – О, какое любопытное новомодное изобретение! И весьма удобное к тому же… – отложив ручку, отец Спиридон магнетическим взглядом посмотрел мне в глаза. – Я слушаю вашу историю, господин подполковник…

– Только слушаете? – я достал из-под стола чемоданчик с ноутбуком. – А как насчет посмотреть? Мы действительно прибыли из ада, и этот ад – ваше будущее. Смотрите, святой отец, что случится в мире, если мы не преуспеем! А вы, Александр Петрович – не в службу а в дружбу – кликните там кого-нибудь из НАШИХ, пусть постоит у палатки и говорит всем, что туман, Шереметьево не принимает.

Полтора часа в палатке не было слышно ничего, кроме звукового сопровождения фильма. Отец Спиридон смотрел – и то, что он видел, доставляло ему такие муки, что он чуть ли не терял сознание. И только безмолвно шевелящиеся губы, да пальцы, методично перебирающие четки, говорили о том, что он еще жив. Вот фильм закончился, и отец Спиридон поднял на меня покрасневшие глаза.

– Да, силен Отец Зла! Изыди, сатана! – батюшка перекрестился. – А вас, господа, значит, Господь сюда направил – упредить и оберечь нас, сирых? Что же, вполне может быть, удар молнии – это тоже знак! И что же вы делать-то собираетесь, дети мои?

– Делать что должно, и пусть свершится что суждено… – я пожал плечами. – Что может делать русский офицер – сражаться, убивать врагов России, и надеяться, что после победы жизнь будет прекрасной и праведной…

– Конечно, конечно, – отец Спиридон встал, держась за крест, – я, с вашего позволения, удалюсь – помолиться под звездами и подумать. Может, господь подскажет мне, что должно делать, а что нет.

И вот утром на построении он стоял за моим плечом, и те, кто видели его со стороны, сказали, что от звуков «Прощания славянки» у него текли слезы. А значит, наш человек, сработаемся. Да, то чем мы занимались с полковником Агапеевым, перед тем как пришел отец Спиридон – это утрясание списков успешно прошедших начальный отбор. И выяснилась удивительная вещь – у нас оказались сверхштатные курсанты, примерно пять сотен рядовых и три десятка офицеров по всем признакам были годны к продолжению обучения, но штат уже был заполнен. И тогда мы плюнули и решили создать пятый сверхштатный резервный батальон. Так сказать, для восполнения потерь выбывшими по ранению или смерти. Теперь можно сказать, что бригада сформирована, и после Пасхи начнет уже основной цикл подготовки. И тогда мне жалко будет всех, потому что времени у нас мало, а сделать надо много. Потом мне будет жаль японцев и всех тех, кто подвернется нам под горячую руку… А пока дела насущные, я удерживаю возле себя отца Спиридона и взмахом руки подзываю своего зампотыла, бывшего старшего прапорщика Качура.

– Значит, так – батюшка и ты, Андрей Борисович, слушайте мой боевой приказ. В связи с отбытием сегодня днем части личного состава, не прошедшего отбор, у нас освободятся несколько палаток. Отец Спиридон, подумайте, что вам нужно, чтобы сделать из одной из них походную церковь. Послезавтра Пасха. Что здесь есть на складах, Андрей Борисович поделится, чего нет, пошлем миноносец в Порт-Артур или Дальний. Я сожалею, что мы так поздно спохватились, но время еще есть больше суток. Что хотите делайте, но у матросов, солдат, офицеров должен быть настоящий Праздник. Все, исполняйте!

Я стоял и смотрел, как кружатся человеческие водовороты, разбиваясь по новым батальонам, ротам, взводам, отделениям. Как черное морское и белое пехотное перемешиваются буквально до однородной массы. Как офицеры с листами бумаги в руках выкрикивают фамилии своих бойцов, собирая вокруг себя взвода и роты. Пройдет еще немного времени – это броуновское движение утихнет и начнется притирка людей в новых коллективах. Но главное – это то, что сегодня фактически родилась бригада морской пехоты, войско нового строя.

26 марта 1904 года 10:05 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков».

Павел Павлович Одинцов.

Сегодня после полудня эскадра прерывает учения и временно возвращается в Порт-Артур. Там матросы и офицеры встретят Светлый Праздник Пасхи, а на кораблях будут пополнены угольные ямы и артиллерийские погреба. Ну и числа тридцатого все вернется на круги своя. Сейчас же на корабли грузятся матросы, солдаты и офицеры, которые из кандидатов так и не стали курсантами. Прошли восемь дней боевой учебы – это не считая семнадцатого числа, дня прибытия, и сегодняшнего дня, дня отбытия. По этому поводу у нас наметилось небольшое совещание в верхах. В кают-компании «Вилкова» собрались: ваш покорный слуга, командир учебной бригады морской пехоты подполковник Новиков Александр Владимирович, постоянно исполняющий обязанности командира эсминца «Быстрый» капитан второго ранга Никольский Антон Петрович, Наместник Е.И.В. на Дальнем Востоке его высокопревосходительство адмирал Алексеев Евгений Иванович, Командующий Тихоокеанским Флотом РИФ вице-адмирал Макаров Степан Осипович. Тема беседы, как я уже сказал, прошедшие восемь дней боевой учебы и кое-что еще.

– Итак, господа… – Наместник взял слово первым, как самый старший по званию из присутствующих, – честно говоря, я не верил в эту затею с учениями, но прошло время и все встало на свое место. Действительность превзошла самые смелые мои ожидания. Вот, Степан Осипович подтвердит, что на первых стрельбах на дистанцию в тридцать-сорок кабельтовых восемнадцатого числа сего месяца, наши комендоры давали залпы с таким разбросом, что просто волосы дыбом вставали. Но капитан второго ранга Никольский, которого мы по вашему совету сделали посредником, рьяно взялся за дело. Антон Петрович, вы бы знали, какими словами материли вас господа офицеры в первые два дня Говорили и то, что на такую дистанцию стрелять невозможно, и что все это пустая трата времени и снарядов. Но потом…

– Потом наши славные офицеры-артиллеристы увидели, что у них стало получаться что-то вроде накрытий, – вице-адмирал Макаров огладил окладистую бороду, – и разговоры сразу притихли. А вот вчерашние стрельбы вообще порадовали!

– Да, да, – вступил в разговор Никольский. – Условный броненосец противника получал бы одно попадание главным калибром в каждом залпе эскадры из трех броненосцев, что составляет примерно восемь процентов, что в три раза выше, чем у немцев и в семь раз выше, чем у англичан. Но! Стрельба пока ведется в два раза медленнее обычного, комендоры пока не могут без уменьшения точности уложиться в нормативы по времени наводки на цель. Очень большие проблемы с координацией огня даже трех броненосцев, а ведь в идеале у нас эскадра из семи линейных броненосцев. Кроме того, господа адмиралы, с кем бы вам ни пришлось воевать в будущем, противник почти никогда не предоставит вам такой роскоши, как равное соотношение сил. Любой неприятельский флот, с которым вы можете столкнуться в завтрашних войнах, непременно будет иметь над нами численное превосходство. Я согласен с Павлом Павловичем в том, что эти войны обязательно будут, и надеюсь, что в этом ни у кого сомнения нет. Мое мнение – после празднования Пасхи необходимо продолжить учения и выполнить учебную программу полностью.

– М-м-м, – Наместник Алексеев пожевал губами. – Согласен, спешить нам особо некуда, «Севастополь» сможет выйти в море тридцатого марта, «Пересвет» будет готов к середине апреля, а ремонт самых лучших наших броненосцев – «Ретвизана» с «Цесаревичем» – затянется до середины мая. Павел Павлович не устает нам повторять, что возможны британские провокации, которые вынудят нас вступить в сражение с их эскадрой. Что ж, возможно. В таких условиях я не считаю возможным рисковать и выводить в море ослабленную эскадру. Если уж британские джентльмены желают нас провоцировать, то пусть провоцируют все семь броненосцев, команды которых прошли полный курс вашей учебы. А пока меня вполне устраивают результаты наших совместных крейсерских операций. Так что предварительный план остается неизменным – тридцатого числа в рейд пойдут броненосный крейсер «Баян» и ваш эсминец «Быстрый», к которым уже в море присоединится «Богатырь», выводимый из состава Владивостокского отряда крейсеров. Вы уж, Антон Петрович, тряхните там микадо за бороду. Полная блокада японских островов – дело трудновыполнимое, но вполне желательное. Но только что вы будете делать, если англичане начнут эскортировать торговые пароходы с грузами для Японии своими крейсерами?

– Постараемся избегать нежелательных конфликтов с грубыми незнакомцами, – пожал плечами кап-два Никольский. – Ну а в случае чего, ваше высокопревосходительство, вы нас знаете – нам что японцы, что наглосаксы, все одно без разницы.

– Да уж, наглосаксы, – усмехнулся в бороду Наместник, – вам только разреши, вы весь мир в труху разнесете. Нет уж, действуйте, конечно, по обстановке, но от сильных средств, если нет особой необходимости, воздерживайтесь. Как там у вас говорится: «Бахнем, но не сейчас». Ну ладно, да пребудет Господь с вами, Антон Петрович, до рейда мы с вами боле не увидимся. С командиром «Баяна», капитаном первого ранга Робертом Петровичем Виреном, я поговорю особо в Порт-Артуре. А теперь перейдем от дел морских к делам земноводным. Александр Владимирович, докладывайте, как обстоят дела у вас на бригаде?

– Значит так, ваше высокопревосходительство – мы закончили отборочный цикл обучения. По его итогам были сформированы четыре десантно-штурмовых батальона. Признано негодными по различным показаниям семьсот десять рядовых и унтер-офицеров, а также сорок пять младших офицеров. – брови Алексеева поползли вверх. – Ваше высокопревосходительство, у вас очень хорошие солдаты. Проходи этот конкурс сто лет тому вперед, результат был бы обратным – семьсот человек годных, а три тысячи триста других – нет. Морская пехота – все-таки элитная часть, и специфическая. А мы даже смогли сверхштатно сформировать из годных к службе, и не попавших в основной штат пятый резервный батальон. На случай убыли личного состава от гибели в бою или ранения.

Наместник сразу подобрел.

– Ну, раз так, господин подполковник, когда думаете начать основные тренировки?

Новиков кивнул.

– Ваше высокопревосходительство, сразу после Пасхи и начнем, объекты полигона практически все построены – теперь отсюда и до победы, не оглядываясь.

– Хорошо, Александр Владимирович, буду к вам заглядывать время от времени – так сказать, интересоваться. Вы уж не подведите старика, а то я уж и Государю телеграфировал, что ваше начинание… как это мне словечко адъютант подсказал, вот – многообещающее! А теперь, Павел Павлович, какая у вас сногсшибательная новость? А то мы лучше со Степаном Осиповичем посидим…

– Новость у меня, Евгений Иванович, сакраментальная, – встал я, – прямо по Николаю Васильевичу Гоголю. К нам едет ревизор… А точнее, лучший друг детства Государя Императора Великий Князь Александр Михайлович, любимый младший брат Государя Императора Великий Князь Михаил Александрович и любимая младшая сестра императора Великая Княгиня Ольга Александровна. Наша миссия в Санкт-Петербург столкнулась с ними нос к носу на переправе через Байкал. Да, и капитан первого ранга Иванов действовал по первому варианту и открыл перед господами Романовыми всю информацию о нашем происхождении. Вот его телеграмма, – я положил на стол бланк. Вот – дядя Саша, это Александр Михайлович, он же ВКАМ, он же Сандро, позывной столь известного человека был заранее оговорен. Племянник и племянница, Михаил и Ольга… зная первый пункт, это понятно. А вот фраза: «весь товар продан» означает, что он был вынужден раскрыть всю информацию. Вы посмотрите свою почту, Андрей Августович должен был прислать вам нечто подобное. Если такая телеграмма завалялась в почте, то выпорите своего адъютанта; если она вообще не приходила – то капитана первого ранга Эбергарда. Но я готов поставить на первый вариант. Над фамилией фон Бок в России тяготеет особое проклятье. По расчетам Михаила Васильевича, поезд Великих Князей может прибыть как раз на Пасху, но на вашем месте я бы готовился к завтрашнему полудню. Лучше, знаете ли, перебдеть, чем недобдеть.

– Да-с, спасибо что упредили, встретим, не впервой. – Наместник обвел взглядом присутствующих. – А ведь все это вы со своим разгромом Того – тут не удивительно, что Государь Великого Князя Александра Михайловича прислал посмотреть на вас, красивых. А то удивительно, что сюда не примчались король британский и кайзер германский.

26 марта 1904 года, 22:35 по местному времени. острова Эллиота, полевой лагерь учебной бригады морской пехоты.

подполковник Новиков Александр Владимирович.

После отбоя в лагере наступила долгожданная тишина. Переминался с ноги на ногу часовой с винтовкой, в белой пехотной форме под традиционным грибком. В штабной палатке кто-то перебирал струны гитары.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола как слеза,

И поет мне в землянке гармонь,

Про улыбку твою и глаза…

Ну, кто бы это мог быть, кроме Кости Жукова – у него, кажется, ТАМ осталась девушка, и теперь до нее дальше, чем до какой-нибудь Альфы Центавра. На местных корейских красавиц он не смотрит, а все сохнет по своей Лидочке. Эх, Костик, Костик! В палатку не захожу, стою у входа, курю, смотрю на звезды. Они такие же, как и у нас в две тысячи семнадцатом. Что для них сто лет? Тьфу, ерунда! А в палатке Костя немного поперебирал струны и продолжил.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

…

Ты сейчас далеко-далеко.

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти – четыре шага.

На звуки Костиных музыкальных экспериментов к штабу подошли несколько темных фигур. В свете фонаря блеснули звездочки на погонах

– Господин подполковник, разрешите обратиться?

– Разрешаю! – я последний раз затянулся и отбросил в сторону почти докуренную сигарету.

– Мичман Витгефт Владимир Вильгельмович, – ответила мне одна из неясных теней, – скажите, господин подполковник, а что это была за песня? Первый раз слышу, но дивно хороша.

– Это… – я замялся, пытаясь подобрать слова, но потом махнул рукой, – а, впрочем, прошу посетить наше импровизированное офицерское собрание. Теперь вы почти одни из нас, так что добро пожаловать!

Я распахнул полог палатки, пропуская офицеров внутрь. Кроме Кости, внутри был, конечно, Слон собственной персоной, ну кто бы мог подумать! В углу, скрестив руки на груди, стоял полковник Агапеев. Видно, у него тоже где то там далеко, осталась любимая женщина, ибо его взгляд витал не здесь и не сейчас. Со стола были убраны все бумаги. Несмотря на свой образ рубахи-парня, капитан Рагуленко в служебных делах аккуратист, и сейчас эти документы наверняка покоятся в чреве походного сейфа. А вместо них на столе наблюдается початая едва на четверть бутылка настоящей местной «смирновской», а не нашей подделки из двадцать первого века, а также тарелки с разнообразной снедью, посмотрев на которые, можно написать поваренную книгу на тему «Холодные закуски корейской кухни».

– Костя, у нас гости! – Слон упруго соскочил со стола, на краешке которого сидел, когда слушал пение лейтенанта Жукова. – Товарищ подполковник, за время моего дежурства происшествий нет, больных и самовольно отсутствующих не имеется. Докладывает капитан Рагуленко.

– Вольно! – я потянул носом. – Пил?

– Да, ну, товарищ подполковник, только пару шотов, – Слон пожал плечами, – только чтобы компанию поддержать.

– Вижу! – я обернулся к вошедшим в палатку офицерам. – Ну, что же, господа, давайте знакомиться. По-настоящему, самый суровый первый отбор вы прошли, так что теперь нам и в бой идти вместе, и помирать, не дай Бог, рядом. Итак, господа, сейчас мы вне службы, так что – ваш покорный слуга, подполковник Новиков Александр Владимирович. Вот этот юноша с гитарой – лейтенант Жуков Константин Петрович, герой захвата Элиотов, истребитель самураев. Вот этот господин, все не могущий забыть свои американские привычки – капитан Рагуленко Сергей Александрович; тот, кто сведет с ним приятельские отношения, сможет обращаться вне службы к нему по простому – Слон. Полковника Агепеева Александра Петровича вы все уже знаете. А теперь, господа офицеры, попрошу представиться.

– Исполняющий обязанности командира первого батальона, капитан Деникин Антон Иванович.

– Исполняющий обязанности командира третьей роты, лейтенант Зельгейм Лев Николаевич.

– Исполняющий обязанности командира третьего батальона, капитан по Адмиралтейству Петресов Алексей Федорович.

– Исполняющий обязанности командира второй роты, поручик Карбышев Дмитрий Михайлович.

– Исполняющий обязанности командира девятой роты, лейтенант Быков Иван Николаевич.

– Исполняющий обязанности командира одиннадцатой роты, лейтенант Лавров Михаил Иванович.

– Исполняющий обязанности командира четвертого батальона, лейтенант Колчак Александр Васильевич.

– Исполняющий обязанности командира шестнадцатой роты, мичман Витгефт Владимир Вильгельмович.

– Ну что же, господа офицеры, вот и познакомились! Еще раз поздравляю с успешным зачислением в учебный состав, а сейчас… – я выразительно посмотрел на Слона, – Сергей Александрович, исполни, будь добр, нашу, специальную.

Слон пожал плечами.

– Как пожелаете Александр Владимирович…

Затем он взял у Кости гитару. Провел пальцами по струнам, чуть подкрутил колки, потом поднял голову.

– Господа офицеры, посвящается всем, кто сражается за Родину, то есть нам с вами! – потом ударил по струнам и господа офицеры замерли.

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут,

И только мы, к плечу плечо

Врастаем в землю тут.

…

Горит и кружится планета,

Над нашей Родиною дым,

И значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

…

На припеве голос старшего лейтенанта взлетел вверх, и я почувствовал, как у меня у самого по телу побежали мурашки.

…

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он.

Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный,

Десятый наш десантный батальон.

Десятый наш десантный батальон.

…

Лишь только бой угас,

Звучит другой приказ,

И почтальон сойдет с ума,

Разыскивая нас.

…

Когда-нибудь мы вспомним это,

И не поверится самим.

А нынче нам нужна одна победа,

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Одна на всех – мы за ценой не постоим.

Стих последний аккорд – и в наступившей тишине, Слон отложил гитару в сторону. После некоторой паузы, заполненной гробовой тишиной, офицеры разразились бурными аплодисментами.

Я подмигнул Слону.

– Господа офицеры, как командир бригады предлагаю сделать эту песню, написанную будто про нас, нашим официальным бригадным гимном.

От входа в палатку раздалось деликатное покашливание. Я поднял глаза и увидел стоящего на пороге отца Спиридона.

– И кто же автор сей замечательной песни? – батюшка бесшумными шагами вошел внутрь. – О нет, в ней нет ничего предосудительного, даже наоборот. Но просто любопытно.

Я пожал плечами.

– Ну и что с того, что автора еще нет среди живущих? Это делает ее хуже?

– Совсем нет, но… – смутился отец Спиридон.

– Отче, не продолжить ли нам дискуссию у меня в палатке? – я показал на выход. – По-моему, так будет лучше.

Отец Спиридон кивнул.

– Думаю, Александр Владимирович, вы правы. Господа, попрошу нас извинить, но мы с господином подполковником уединимся для более содержательной беседы. Я понимаю ваши чувства от зачисления в штат, но не забывайте, что сей день посвящен страданиям Господа нашего Иисуса Христа на кресте…

Произнеся эти слова, батюшка широко перекрестился и вышел из штабной палатки. Козырнув на прощание офицерам, я последовал за ним.

Там же пятнадцать минут спустя, палатка командира бригады.

подполковник Новиков Александр Владимирович.

Я откинул в сторону полог палатки, и указал рукой на единственный стул.

– Проходите, отче, садитесь. Что будете пить, чай или водку?

Батюшка аккуратно устроился на хлипком походном стульчике.

– Отчего ж, Александр Владимирович, такой, не побоюсь сказать, радикальный выбор? И если вы предлагаете мне чай, то отчего же я не вижу здесь самовара?

Я сел напротив него, прямо на узкую койку.

– Ну, отче, мне казалось, что термос уже изобретен, простая ведь вещь. Вот водка, – с этими словами я вытащил из-под кровати непочатую бутылку, потом указал на стоящий посреди стола термос, – а вот чай. Ну-с, отец Спиридон, выбирайте?

– Грешен я насчет водочки, – склонил голову отец Спиридон, – каюсь, а посему воздержусь. Поглядим, что за чай в этом вашем термосе…

– Изыди, сатана! – отправил я бутылку беленькой обратно под койку. – А я вот сам, отче, небольшой любитель этого дела, только по чуть-чуть и под настроение.

– Под настроение, конечно, можно, – отец Спиридон принял стакан с горячим чаем. – Но…

– Сейчас не тот случай, – подхватил я, – слушаю вас, отец Спиридон…

Батюшка отхлебнул горячего чаю и поморщился.

– Крепкий, зараза, прости Господи, и как вы эдакое пьете? А вообще, Александр Владимирович, это я вас слушаю. Любопытно мне, кто вы и что вы. Да еще замысел Господень понять хочу. Чего он добивался, приводя вас в наш мир? Только ли разгрома японского флота, или цель ваша куда шире?

– Да, батюшка, вопрос философский, его под другой напиток обсуждать надо. Но попробую. Так сказать, как участник и очевидец. Замысел божий обсуждать не буду, поскольку не знаю, да и негоже. Вообще, святой отец, кто этого не видел, тот не поймет. Общее ощущение от обстановки в две тысячи семнадцатом году – это тупик. Добротный такой тупик истории, из которого ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад, а мутная жижа поднимается все выше– и вот-вот захлестнет всех с головой. Подробней, если пожелаете, поговорите на эту тему с Павлом Павловичем Одинцовым, он-то непосредственно политикой занимался. А моя специальность, знаете ли, служить России и убивать ее врагов. Что и буду делать, невзирая на то, какой год на дворе. А сделать тут можно многое. Мы, отец Спиридон, не просто имеем больший, да и лучший опыт в военном деле. Мы еще и мыслим по-другому – быстрее и более рационально. И задача нашей бригады – не просто создать более совершенную боевую единицу, с помощью которой можно выиграть одно или два сражения. Нет, я думаю, главное – привить господам офицерам образ мышления, при котором они будут выбирать место и время сражения и побеждать через то, что навяжут противнику свою волю. Вы еще не знаете, но среди наших офицеров есть люди, про которых мы точно знаем, что они обладают особыми военными талантами. А также некоторое количество способной молодежи, про которую мы не знаем ничего, кроме того, что они погибли на этой войне. Как любит говаривать гауптман Слон – аллес капут! Это в том смысле, что любой из таких «условных» покойников может обладать неизвестными нам талантами. Господа офицеры больше не будут руководить огнем стрелковой цепи, стоя в рост или привстав на одно колено. Скольких юных прапорщиков и подпоручиков унесли вражеские пули из-за бессмысленной бравады? Вы в курсе, что наши крейсера задержали в Восточно-Китайском море пароход, на котором в Корею плыли британские охотники на людей, снайперы. Их основной жертвой как раз и стали бы наши русские молодые офицеры. Вот так-то, отче, не все так просто… – Я одним глотком допил остывший чай,. – Еще?

– Да, пожалуй, – отец Спиридон пододвинул мне свой стакан. – И все-таки во всем в этом должен быть какой-то высший замысел…

– Я же сказал, отец Спиридон, обращайтесь к товарищу Одинцову, он подробнее расскажет вам о смыслах происходящего. Я же могу сказать только то, что думаю сам. Россию надо увести с ее гибельного пути в двадцатом веке. Ну, не допустить противоестественного союза с Англией, аккуратно отодвинуться от предательницы Франции, но и с жадиной Германией тоже в законный брак не вступать. И выигрывать все войны, и после каждой войны усиливаться, невзирая на вопли европейских «партнеров». Ибо вся эта Европа – сплошное предательство, грязь и мерзость, Содом и Гоморра. Вот вы, священник, что вы скажете про такое явление, как «однополый брак»? Вот оно, будущее мира, если мы потерпим неудачу – содомиты, захватившие власть в сильнейшей стране мира. Тогда вернутся самые мрачные времена языческой римской империи. А вы говорите: «какой замысел?»… Замысел, скорее всего, прост – попробовать с нашей помощью сделать все иначе. А остальное – сплошная метафизика, в которой я не силен, увы.

– Понятно, – отец Спиридон посмотрел мне в глаза, – а вы-то сами что думаете?

– А я, отче, не думаю. Я просто порву любого, кто попробует причинить вред России. Хоть революционера Ульянова, хоть американского банкира Якоба Шиффа. Неважно! Сделал зло моей Родине, дал денег или оружия ее врагам – умри и не жалуйся на судьбу. А то много таких, гадящих из-за угла. Пусть знают, что эта профессия стала смертельно опасной. Вам же, батюшка, предстоит с нами идти до конца, так что готовьтесь. В том числе к истязанию тела через физические упражнения. Бойца я из вас делать не собираюсь, но вот пятидесятиверстные марш-броски вы должны будете совершать вместе с бригадой. Ибо вы нужны будете мне там, на поле боя. И не пугайтесь, у нас впереди еще полтора месяца, за это время вы как раз придете в форму. Ну а в бою…

– В бою все в руке божией, – отец Спиридон широко перекрестился, – захочет – возьмет мою жизнь, не захочет – нет. И негоже мне увиливать, коли надо для дела.

Я усмехнулся.

– Да, батюшка, сделаем мы еще из вас настоящего военного капеллана. Это ваши коллеги в двадцать первом веке, когда после гонений возрождали Русскую Православную церковь, задумали по образцу армий европейских ввести в армии офицеров-священников. Кажется, для этого даже создали специальную военную семинарию. Но до нас это новшество дойти не успело. Видите ли, наш солдат будет уважать вас еще больше, а проповеди слушать внимательнее, если увидит, что вы делаете все тоже, что и он, только не берете в руки оружия. Может, вам тогда и нас, закореневших в безверии, удастся привести в лоно церкви…

– Так что же, вы совсем не верите в Создателя? – отшатнулся отец Спиридон.

– Кто вам сказал? Верю, конечно! Только вера моя, по духу оставаясь православной, в своих деталях настолько неортодоксальна, что этот вопрос даже не стоит обсуждать. А вы пока свое внимание обратите на работающих на базе корейских женщин. Насколько я помню историю, эта нация готова воспринять новую веру, и те корейцы, что жили среди русских, в конце концов восприняли православие. А конкретно эти люди, после всего пережитого сторицей вознаградят даже минимальные ваши усилия. А сейчас попрошу оставить меня, ибо час поздний, а у вас и у меня завтра будет тяжелый день.

Отец Спиридон встал.

– Спокойной вам ночи, Александр Владимирович, и спасибо вам за содержательный разговор. Надеюсь, что он не последний. А сейчас откланиваюсь до завтра.

Отец Спиридон ушел, а я все думал, не сказал ли я чего лишнего. Нет, больше никогда не буду вести серьезных разговоров, когда глаза слипаются и жутко хочется спать. Но что сделано, того не изменишь и вылетевших слов не воротишь. Аминь!

27 марта 1904 года 05:45 по местному времени. Желтое море, 37 гр. СШ, 126 гр. ВД.

БПК Адмирал Трибуц

капитан первого ранга Карпенко Сергей Сергеевич

Из тяжелого предутреннего сна меня вырвал вызов по внутренней связи:

– Товарищ капитан первого ранга, неопознанные цели на радаре прямо по курсу!

Первая мысль, спросонья проскочившая в голове, была: «Ой, мля! Лишь бы не англичане, рановато нам еще бодаться с Владычицей Морей!»

Это были мысли, а вслух я на автомате задал вопрос:

– Что за цели, на какой дистанции, в каком количестве?

– В настоящий момент дистанция до головного двести пятьдесят два кабельтова, три крупных цели водоизмещением в три-четыре тысячи тонн и восемь мелких целей по сто пятьдесят-двести тонн. Капитан третьего ранга Бондарь предполагает группу из четырех старых японских крейсеров и восьми миноносцев, – ответила рубка.

– А не англичане?! – недоверчиво переспросил я. – Ну, да, он же у нас эксперт. Почти. Буду у вас через десять минут. А пока объявляйте тревогу и предупредите «Аскольд».

– Так точно! Есть объявить тревогу и предупредить «Аскольд»!

Рубка отключилась.

Вот ведь – устал я за этот рейд больше, чем за все свои предыдущие походы вместе взятые. Даже наш бросок к Порт-Артуру две недели назад по сравнению с этим рейдом казался легкой прогулкой. Там мы ломились через японские воды как слон через огород, рядом была огневая мощь «Быстрого», а в абордажах участвовала целая рота настоящей морской пехоты. Кроме того, нас тогда совершенно никто не ждал, и мы всегда оказывались для противника крайне неприятным сюрпризом. Да и призов мы тогда захватили в два раза меньше, а огневая мощь у нас была больше… Увы, в этом походе, особенно сейчас, у меня было ощущение, что я тащу к поезду кучу чемоданов, которые совершенно невозможно бросить, а помогает мне пара великовозрастных увальней, у которых все валится из рук. И вот эта долбаная засада… Пока все эти мысли прокручивались в голове, я быстро оделся и почти бегом направился в рубку.

Ознакомившись с обстановкой, я первым делом вышел на связь с «Аскольдом». Капитан первого ранга Рейценштейн был уже в боевой рубке.

– Николай Карлович, наблюдаем четыре крупных и восемь мелких целей. Крупными целями предположительно являются японские бронепалубные крейсера типа «Мацусима» и еще один из крейсеров шестого отряда, возможно «Чиода». Мелкие цели очень похожи на два отряда номерных миноносцев, каждый по четыре единицы.

– Сергей Сергеевич, вы уверены? – недоверчиво переспросил Рейценштейн.

– Абсолютно точно, – ответил я, – в Желтом море больше ни у кого нет четырех крейсеров по три-четыре тысячи тонн, не говоря уже о таких мелких миноносцах, только у японцев. Так что считайте, что рандеву нам назначил лично мистер Катаока.

– Но как они узнали? – недоумевал Рейценштейн.

Ну вот тебе и наивный риторический вопрос…

– Николай Карлович, вы в Артур, в штаб флота радиограммы посылали? Посылали! Помните, я вам говорил, что парочка японских или британских шпионов (что одно и то же) при штабе точно есть, а вы мне не верили. Вот вам и результат. О действиях «Трибуца» вы им не сообщали, вот вражеский агент и уверен, что все наворотили «Аскольд» с «Новиком». А при виде столь превосходящих сил вы, по их расчетам, или должны спасаться бегством, бросив транспорта, или в неравном бою повторить судьбу «Варяга». Ибо по количеству артиллерийских стволов японцы превосходят вас обоих как минимум втрое. О нашем присутствии они и не подозревают, иначе бы сидели себе в Чемульпо, дрожали и боялись. Только не надейтесь, что, поняв с кем связались, они обратятся в бегство – нет, это будет для них несмываемым позором. Николай Карлович, какие у вас соображения по поводу предстоящего боя? Давайте быстро все обсудим, ибо уже минут через десять надо начинать действовать.

– Сергей Сергеевич, бросить транспорты невозможно, – отрезал Рейценштейн.

– Понятно, Николай Карлович! – ответил я. – Кажется, это как раз тот самый случай, когда «во избежание тяжелых потерь»… – А сам подумал: «Только вот «Шквалы» и «Раструбы» мы на эту мелочь тратить не будем, не про их честь товар. Обойдемся средствами попроще…»

– У вас есть какой-то план? – переспросил Рейценштейн.

Я быстренько прикинул, что, конечно, в моем распоряжении есть недорогой лом, которым можно к черту раскурочить японские крейсера. Это глубинные бомбы от РБУ-6000, если их поставить на минимальную глубину в шесть метров. Но вот для этого надо сблизиться с противником на тридцать кабельтовых, а дальнобойность британских стодвадцатимиллиметровок – что на «Мацусимах», что на «Чиоде» – пятьдесят кабельтовых. Незадача! Если бы дело было ночью или в тумане… Лучше в тумане, тогда не видно вспышек выстрелов из орудий и трасс бомб. Искусственный туман – это дым. Кажется, перед походом на «Новик» с «Быстрого» перегрузили два десятка дымовых шашек для постановки дымзавес. Да и слово «шашки» плохо подходит к этим изделиям больше всего напоминающим двухсотлитровую бочку из-под ГСМ. Вот и готов план…

– Да, есть! Только вот подключите к нашему разговору «Новика» и Николая Оттовича Эссена, да побыстрее, пожалуйста, времени у нас почти не осталось.

– Здесь Эссен! – раздалось в эфире через пару минут.

– Николай Оттович, – откликнулся я, – у вас на борту должны быть такие большие зеленые бочки, которые вам погрузили с «Быстрого»…

– Да, имеются. Я узнавал, это для постановки дымовой завесы, – ответил Эссен.

– Тогда, господа офицеры, план такой. Сейчас «Новик» немедленно выходит из строя и начинает разгоняться до своих полных двадцати пяти узлов, обгоняя наш кильватер слева. По моей команде, Николай Оттович, закладываете правую циркуляцию и начинаете ставить дымовую завесу поперек курса японского отряда. Задействуйте по пять штук за раз – так будет надежнее.

– А что потом? – хмыкнул Рейценштейн.

– А потом японские комендоры из-за дыма потеряют цели, а огонь «Аскольда» и «Новика» будет корректироваться с «Трибуца». Таким образом, нам плюс, а им минус, но и это еще не все. У нас есть одно очень мощное оружие, которое будет как раз кстати в данном случае, но что бы его применить, надо будет сблизиться с противником на тридцать-двадцать кабельтовых. Учитывая нашу безбронность, лучше это все делать, когда они нас совершенно не видят. Ну а так устроим японцам такую баню, что мало не покажется… При должном везении Катаока «Трибуц» вообще не заметит.

– Не очень-то и понятно, Сергей Сергеевич, но другого выхода нет, – замявшись, ответил Рейценштейн. – Попробуем сделать по-вашему, а иначе, вы правильно заметили, это будет еще один «Варяг». Начинай, Николай Оттович!

«Новик» выкатился из строя и, набирая скорость, стал забирать влево. Предельно функциональный стальной клин, детище сумрачного германского гения инженеров с штеттинской верфи «Вулкан». Густой дым, низко стелящийся из трех труб, и белопенный бурун под носом. Как там было сказано – пух и прах, прах и пепел. Пока мы разговаривали, дистанция до противника сократилась до ста пятидесяти кабельтовых и появилась возможность визуально разглядеть головные корабли противника. С высокой долей вероятности мателотом японского отряда был бронепалубный крейсер «Икицусима», флагманский корабль вице-адмирала Катаока. «Ах какой хороший, сам пришел…» – вспомнил я отрывок из какого-то анекдота. Ну не Камимура оказался вторым номером в списке героически погибших японских адмиралов, а Катаока – ну и что с того? А торчащая вперед трехсот двадцатимиллиметровая дура с выдающейся скорострельностью в один выстрел в час, вообще сводит риск «Новика» к минимуму. Тем более что ни одна из трех Сим из своего главного калибра за все время службы ни во что так и не попала.

Ну, началось! Забравший влево почти на милю, Новик заложил крутую правую циркуляцию, как раз в эссеновском духе, и к черному дыму из труб добавились густые белые клубы из дымовых шашек. Все, густой дымный занавес стал перечеркивать море. Ветер подхватил дым и повлек его в сторону японских кораблей. Если даже нас и заметили, то через пару минут это будет абсолютно неважно в густой дымной пелене. Кроме того, пришло в голову, что японский отряд управляется ратьеровскими фонарями и сигнальными флагами, а в густой дымной пелене это совершенно невозможно. А «Новик», заложив на этот раз левую циркуляцию, пошел ставить вторую часть дымовой завесы – на этот раз вдоль японского кильватера, загоняя Катаоку в дымный мешок. Ну вот и все, время вышло. Мы с разгона врезаемся в сплошную дымную муть. До рубежа открытия огня остается всего пара минут. В БИУС уже введены характеристики целей и установки взрывателей на бомбах. С другой стороны, артиллеристы внимательно следят за японскими миноносцами, пытающимися по широкой дуге обойти сближающиеся на контркурсах русские и японские крейсера и прорваться к транспортам. Но «Новик» уже закончил ставить дымовую завесу и направился в ту сторону – а это настоящая гроза японских миноносцев, поэтому артиллеристов тоже переключаю на основную цель.

С оглушительным ревом к флагманскому японскому крейсеру уходят реактивные бомбы. В эту какофонию вплетается сплошной грохот наших стомиллиметровых орудий. Две с половиной минуты, шесть бомб и восемьдесят фугасных снарядов. Туда же по нашей наводке бьет «Аскольд». Потом вооружение наводится на следующую цель, а вокруг Икицусимы воцаряется настоящий ад. Радар засекает четыре огромных водяных столба, вставших впритирку к борту обреченного японского флагмана, и множество всплесков помельче. Четыре всплеска – а бомб было шесть; это что, значит, два прямых попадания?! Оглушительный грохот, докатившийся до нас – и японский крейсер исчезает с экрана радара. Явно тонкая душа японской шимозы не выдержала нашей грубости и взорвалась в приступе гнева. А бомбы уже идут на второй крейсер, после чего установка встанет на несколько минут на перезарядку. Но у нас нет возможности рассмотреть, что там творится, и мы переходим к следующему номеру нашей программы – к «Чиоде». Бомбы уходят, и… ни одного прямого попадания, зато два близких разрыва почти под самым бортом. Дымовая завеса редеет и нужно успеть отработать по «Мацусиме» прежде, чем дым окончательно рассеется и наступит полная ясность. Успели – пять близких разрывов реактивных бомб и одно прямое попадание. Ну и артиллеристы добавили свои пять копеек. Выскакиваем из дымовой завесы и оглядываемся – картина маслом! «Мацусима» пылает от носа и до кормы, а «Аскольд», уже по-зрячему, всаживает в него снаряд за снарядом. Наши тренировки в этом походе не прошли даром. Только вот то, что не все снаряды рвутся, составляет определенную проблему. Но вопрос затаптывания японского крейсера в пучину – это вопрос времени, а не огневой мощи или везения. Чуть дальше «Чиода» быстро кренится на левый борт, и кажется – вот-вот случится оверкиль. Похоже, те две бомбы, что взорвались у нее вплотную с бортом, основательно порвали подводную обшивку, и теперь мы имеем мини-титаник. Крен уже такой, что ни о какой стрельбе из орудий не может быть и речи. Стволы одного борта смотрят в воду, а другого – в небо. На «Мацусиме» сильнейший пожар полыхал там, где должна быть дымовая труба, а вот самой трубы не наблюдалось. Ход упал до каких-то пяти узлов, а из клубов черного, как уголь, дыма торчала только единственная мачта с боевыми фор-марсами. А что там поделывают японские миноносцы? Раз, два, три, четыре, пять… все! Эссен там с ними не шутки шутит; но шустрые, гады – уворачиваются и рвутся к транспортам. А вот это они зря! Драпали бы в свой Чемульпо – мы бы и пальцем не шевельнули, а теперь извиняй, если что…

«Трибуц» закладывает крутую циркуляцию, нацеливаясь носом на японские миноносцы. Дистанция, запредельная для местных, но вполне приемлемая для нас, тем более что «Новик» дотоптал последний миноносец из первого отряда и теперь разворачивается наперерез головному кораблю второго отряда. Теперь прямой путь к транспортам японцам закрыт и образовалась классическая картина «в два огня». Японцы бросаются врассыпную, и в море наблюдается настоящая «куча-мала». Причем бросаются они не наутек, а по-прежнему к конвоируемым транспортам. Ну вот хрен вам! Испытанное средство – зенитные над палубой, фугасные на контакт. Очереди по десять снарядов каждого вида накрывает тот миноносец, к которому явно не успевает «Новик». Кап-три Бондарь, как всегда, виртуоз и ювелир. Накрытие! Вздымаются водяные столбы, вспышки зенитных снарядов, бледные в свете дня, шапкой накрывают злосчастный миноносец. Летят во все стороны обломки от пары прямых попаданий, струи дыма из труб вдруг превращаются в жирную кляксу, и из черного облака, ковыляя, выползает нечто весьма отдаленно напоминающее боевой корабль. Еще одна очередь – и два последних японских миноносца с минимальными повреждениями бросаются в сторону Чемульпо. Пусть бегут; из реактивного бомбомета мы стреляли из центра дымовой завесы, так что они могли видеть не саму стрельбу, а только ее результат. А с пушками мы засветились еще у Порт-Артура. Было бы иначе – догнал бы и растоптал. Бог уберег от стрельбы по миноносцам «Кинжалом», а ведь был такой соблазн в самом начале. Пока «Новик» добивает подранков, наша помощь в этом деле ему не нужна; оглянемся и посмотрим, что там поделывает «Аскольд». А вот у Грамматчикова с Рейценштейном все в порядке – забытый «Хасидате» тонет и горит, а «Аскольд» прорезал японский кильватер, вклинившись между тонущей «Чиодой» и почти потерявшей ход «Мацусимой». Сейчас против восьми его шестидюймовок у «Мацусимы» только два погонных орудия в сто двадцать миллиметров, да и те, судя по той груде металлолома, в которую превратилась ее носовая часть, совершенно небоеспособны. А дистанция абсолютно пистолетная – кабельтова три, и русские комендоры безнаказанно посылают в японца снаряд за снарядом в беглом темпе, и, что самое удивительное – некоторые снаряды даже рвутся. Ну да, раз снаряды идут вдоль корпуса, даже самая тугая трубка успеет догореть и инициировать подрыв снаряда. Короче, к этому котенку тоже пришел песец. «Мацусима» так и ушел носом под воду, не сумев даже развернуться к «Аскольду» бортом, чтобы огрызнуться напоследок.

И наступила тишина. Как там у Лермонтова? «Тогда считать мы стали раны, товарищей павших считать…» Примерно так. Результат: Потоплено четыре японских крейсера (правда, устаревших) и шесть миноносцев. «Аскольд» выпустил сто двадцать семь шестидюймовых снарядов и девяносто пять трехдюймовых, в ответ получил четыре попадания сто двадцать миллиметров и Бог знает сколько дырок от бронебойных диаметром в сорок семь миллиметров. Убито четыре матроса, ранен один офицер и восемь матросов. Точка. «Новик» отделался пятью трехдюймовыми надводными пробоинами и десятком сорокасемимиллиметровых. Убитых нет, ранены трое. «Трибуц» повреждений и потерь в личном составе не имеет. О чем и было доложено на Элиоты, а также, минуя штаб флота, Макарову с Алексеевым, которые на «Петропавловске» переместились на внешний рейд Порт-Артура. К докладу были добавлены мои матюги по поводу необходимости чистки шпионских авгиевых конюшен в Порт-Артуре. Шутки шутками, но попались бы так только «Аскольд» с «Новиком» – избили бы их как отбивную…

27 марта 1904 года 11:55 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Писатель и журналист, Джон Гриффит Чейни, он же Джек Лондон.

Она каждый день ищет встречи со мной. Увидев меня, улыбается, и мне кажется, что она больше никому так не улыбается – да нет, я просто уверен в этом. Удивительно, как меняется при этом ее лицо. Вот только что оно было обычным – и вдруг чудесным образом преображается, словно тусклый и блеклый дагерротип вдруг обрел четкость и яркость цветного портрета.

Мы встречаемся на палубе; именно там, где привольно гуляет морской соленый ветер, я люблю предаваться раздумьям. Глядя на эту женщину, слушая ее голос, старательно выговаривающий английские фразы, я вполне отчетливо представляю ее прошлую жизнь, полную душевных терзаний и личных трагедий, с которыми, впрочем, она справлялась вполне достойно. Эти переживания наложили отпечаток на ее лицо – но нет, не в виде морщинок и прочих возрастных проявлений. Что-то в глазах, в изломе бровей, в изгибе губ, в ее удивительной манере задумчиво хмуриться, когда она подбирает слова… Однако для моего опытного взора несомненно, что совсем недавно она пережила нечто наподобие внутреннего перерождения. И думаю, что не ошибусь, если предположу, что толчком к этому перерождению стало попадание в прошлое… Есть в ее открытости нечто такое, что свойственно человеку, который вышел на улицу после долгого вынужденного сидения дома – когда он словно заново знакомится с этим миром, с людьми, с самим собой в контексте всего окружающего… И это, несомненно, привлекает, как привлекает нас все живое и естественное, изменяющееся, полное тайн и загадок, находящееся в стадии своего бурного развития, исполненное незамутненной радости от полного сюрпризов бытия…

Ее имя мне почему-то трудно выговорить. У меня все время получалось «Аила» или «Алила», и каждый раз это приводило ее в восторг. Я же испытывал некоторое удивление – обычно людям не очень нравится, когда коверкают их имена.

– Знаешь, Джек, мне очень нравится, когда ты называешь меня Алилой… – сказала она однажды. – Это имя похоже на гавайское. Пожалуйста, называй меня так…

– Ладно, Алила, – ответил я и мы, переглянувшись, весело засмеялись.

В ее обществе я чувствую себя свободно, а восхищение в ее глазах делает меня счастливым. Она говорит мне очень много приятных слов. Она хвалит меня как писателя. Рассказывает, как, будучи подростком, засыпала с моей книгой в руках… Столько восторженных комплиментов моему творчеству я не слышал еще ни от кого.

Алила – мой друг, искренний и настоящий. Хотя иногда мне кажется, что она немного влюблена в меня… Впрочем, как раз в этом я не могу быть точно уверен. Но, по крайней мере, у нее нет любовника среди окружающих ее мужчин, она свободна в своем выборе.

Честно сказать, не припомню, чтобы с женщинами мне удавалось просто дружить. А с некоторых пор (с тех самых, когда я стал знаменитым), у меня появилась целая армия поклонниц, мечтающих хотя бы на одну ночь заполучить меня в свои объятия. Они пишут мне письма и признаются в любви, восхищаясь моим творчеством. Но я никогда не был ловеласом, хотя упорные сплетни утверждают обратное. И мне всегда было просто приятно пообщаться с интересной женщиной, не видя в ее глазах откровенного призыва.

Потому-то мне так легко с Алилой – она по-дружески относится ко мне, и если где-то в глубине естества и испытывает некоторое влечение, оно отнюдь не является ее ведущим побуждением и никак не влияет на наше доброе общение. Впрочем, такое свойство мне всегда нравилось во взрослых женщинах.

Она все время стремится сделать мне приятное – и порой мне даже становится неловко. Она дарит мне подарки – милые пустяки, которые в их мире стоили несколько центов, а для меня являются уникальными сувенирами… Особенно я был тронут, когда она подарила мне так называемую «шариковую ручку» – удивительный, гениальный в своей простоте прибор. И вот сейчас, когда я пишу эти строки именно этой удивительной ручкой – я не могу не воспеть свою дорогую Алилу, встреч с которой жду, потому что она приносит с собой ощущение свежего ветра и звонкой радости… Когда я вижу издалека ее пылающие волосы, развевающиеся на ветру, я сразу поднимаюсь ей навстречу, машу рукой – словом, веду себя почти как пес, завидевший любимую хозяйку.

Я не спрашиваю ее о возрасте, но догадываюсь, что ей где-то сорок-сорок три. Хотя выглядит она чуть моложе. Вообще все они – женщины из будущего – кажутся моложе своих лет, и лишь очень хорошо приглядевшись, можно угадать их истинный возраст. Они очень дружелюбны со мной; при встрече у них такие благоговейно-трепетные лица, что я поневоле преисполняюсь радостью оттого, что мои книги читают даже через сто лет! Подумать только! Любой писатель мечтает о подобной славе… Впрочем, я предполагал, что мои книги завоюют весь мир и навсегда оставят след в душах людей. Если к этому не стремиться, то зачем тогда вообще писать?

Но иногда во взгляде Алилы проскальзывает беспокойство, и я понимаю, что оно связано со мной. Мне всего-то двадцать восемь лет, а ведь для нее я давно умер… И, конечно же, она знает обо мне много такого, чего не знаю я сам – того, что со мной еще случится… Мысли об этом заставляют меня невольно вздрагивать, и некий мистический трепет на мгновение охватывает мою душу, проносясь по позвоночнику леденящим дуновением. И все время мне приходится бороться с искушением расспросить ее о том, как сложится моя дальнейшая судьба… Собственно, отправляясь в это путешествие, я преследовал и еще одну цель, помимо профессиональной – отвлечься от обыденности и привести в порядок свои мысли после развода… Что ж, судя по тому, что я совсем не вспоминаю бывшую жену и думаю о том отрезке своей жизни спокойно, лишь с некоторой ностальгической грустинкой – я все сделал правильно. Но что же, что же впереди? Почему Алила пытается скрыть тревогу? Когда-нибудь наберусь смелости и спрошу. Но не сейчас… не сейчас. Не хочу портить эту нечаянную идиллию и замутнять беспокойством о собственной шкуре ощущение причастности к великому чуду…

Не могу не добавить несколько слов об остальных русских женщинах двадцать первого века. Собственно, с ними я почти не общался, но в целом они произвели на меня хорошее впечатление своим дружелюбием и душевным отношением – о, они не были равнодушны ко мне и старались всячески это показать – жестами, улыбками, как я уже говорил выше. Не было в них той холодно-вежливой отчужденности наряду с чопорностью и нарочитой вежливостью – что в изрядной дозе присутствовало в жительницах и Старого, и Нового света. Правда, пока я не мог сказать, было это свойство характерно именно для женщин будущего или для русских женщин вообще. Впрочем, у меня наверняка еще будет возможность продолжить свои наблюдения и лучше изучить характеры тех, кто меня окружает.

Конечно же, я читал произведения русских классиков – таких как Толстой, Достоевский; и у меня сложилось некоторое представление о русской женщине. Удивительно – Алила оказалась почти точно соответствующей этому образу. Вот те черты, что, согласно мнению русских авторов, неизменно присутствуют в их соотечественницах и составляют собирательный национальный характер: преданность и верность, способность к сопереживанию, душевная щедрость, способность глубоко чувствовать, скромность и духовность. В Алиле все это присутствовало. Кроме того, был в ней и некоторый надлом, какая-то глубоко затаенная грусть – то, что как раз и придает женщине ту самую манящую загадочность, которая была особо отмечена уже не русскими, а другими авторами…

Алила вообще обладает очень ярко выраженной индивидуальностью, чего я пока не могу сказать об остальных, за исключением, может быть, Дарии. Дария неизменно поражает мой взгляд, когда проходит мимо, одетая в униформу – подтянутая, красивая и грозная, словно богиня войны. И глаза ее – серые, невозможно пронзительные – таят в себе многое. Многое – хватило бы не на один роман. Очевидно, что в ее жизни был период, когда над ее головой дули злые ветры… В ней, в Дарии, я наблюдаю потрясающую силу духа, самодисциплину и решительность. Ведь именно она занимается устройством быта корейских женщин и детей, уцелевших на этих островах, доживших до того момента, когда пришли русские и освободили их из-под власти японцев. Очень тяжелая работа и большая ответственность лежат на ее плечах. И еще – есть в ней что-то такое, что не позволяет спорить с ней, возражать. «Железный характер» – говорят про таких людей. Действительно, на первый взгляд кажется, будто эта женщина сделана из стали – у нее даже глаза носят стальной оттенок и отдают холодом. Но это не холод бесчувственности – совсем нет. Это – холод опытного разума, помогающий ей управлять своими эмоциями. Ведь там, глубоко, за коркой льда, живет нежная и даже сентиментальная душа, умеющая сострадать, жертвовать и любить горячо и страстно…

Русские женщины двадцать первого столетия… Русские люди, решившие изменить историю… Мне хочется узнавать их все больше и больше. Надеюсь, что мне еще долго придется пробыть здесь, на этих островах, общаясь, наблюдая, анализируя – чтобы однажды попробовать разгадать этот секрет удивительной русской души, который во все века так интриговал иностранцев…

27 марта 1904 года 15:15 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков», каюта Павла Павловича Одинцова

Командир АПЛ «Иркутск» К-132 капитан 1-го ранга Степан Макаров, 42 года.

М-да, как в той русской сказке сказано – «по усам текло, а в рот не попало». Все наши товарищи воюют, топят японцев, ходят в рейды, один наш «Иркутск» ошвартован за «Борисом Бутомой» и в первую же ночь с помощью надувного комплекта стояночной маскировки для постороннего глаза превращен в некое подобие старой ржавой баржи. Да, у Российской Федерации есть не только надувные танки, самолеты и даже подводные лодки, которые могут показать наше присутствие там, где нас нет, но и то, что маскирует наше присутствие там, где мы есть. Как там говорил Винни-Пух по аналогичному случаю – «я тучка, тучка, тучка, а вовсе не медведь». На такую скучную штуку, как мы, замаскированные, не обратили внимания ни командиры боевых кораблей русского императорского флота, ни мой однофамилец адмирал Макаров, ни Наместник Алексеев. Старая баржа, она и есть старая баржа – может, еще от японцев осталась, а то, что зашвартована к «Борису Бутоме», так тот сам сейчас всего лишь плавучая нефтебаза, то есть предмет, не вызывающий особого интереса.

И все это наше «нелегальное» положение – из-за той начинки, которую натолкали в наш старенький «Иркутск» после «модернизации». Когда я узнал, что грузят в наши пусковые шахты – по четыре штуки вместо одного «Гранита» – то сам на некоторое время был несколько не в себе. Для тех, кто не понимает, могу пояснить, что решение командования оснастить наш «Иркутск» ядерными «Калибрами» означает, что противостояние с американцами дошло до такой точки, что для ядерного сдерживания перестало хватать стратегических подводных лодок с баллистическими ракетами, из-за чего в стратегические лодки начали переделывать убийцы авианосных эскадр, вроде нашего «Иркутска». И хватит об этом; мы сами ни на кого нападать не собираемся, то есть уже не собирались, а если бы кому прилетело в ответ, как тот персонаж сам был бы виноват в своих проблемах.

Здесь, то есть в 1904-м году, ситуация, насколько я понимаю, совершенно иная. Для того, чтобы не допустить того безобразия, какое у нас имело место сто лет тому вперед, товарищ Одинцов готов вывернуть весь этот мир наизнанку, и все прочие товарищи офицеры, включая меня самого, его в этом поддерживают. И хоть право Пал Палыча на команду по применению спецбоеприпасов – вопрос дискуссионный, но я склоняюсь к тому, что выполню подобный приказ, несмотря на все моральные колебания. В конце концов, зная, во что выльется вся это история, как-то начинаешь черстветь душой. Подумаешь, Хиросима с Нагасаки на сорок лет раньше… Вон, командир «Кузбасса» устроил в Иокогаме взрыв транспорта с взрывчаткой примерно на пять тысяч тонн в тротиловом эквиваленте– и говорят, что спит вполне себе спокойно.

Единственное, что меня смущает во всех наших раскладах, так это то, что из-за нашей специальной начинки нас не пускают в море – пугать до икоты японских самураев и добропорядочных джентльменов. Вон, тот же «Кузбасс» торчит в Корейском проливе уже три недели, держит на цепи японского адмирала Камимуру с четырьмя его броненосными крейсерами. И хоть срок автономности у него до девяноста дней, но пока его героический экипаж – единственный не топтал своими ногами местную твердую землю. Вообще-то я слышал, что торчать им в том проливе то ли до морковкина заговенья, то ли до того момента, пока адмирал Макаров не получит возможность вывести в поход все семь своих броненосцев и устроить из крейсеров Камимуры мишени в соревновании по состязательной стрельбе. Ну а дальше флота у Японии не осталось от слова совсем; и наши, додушив Корейскую группировку, смогут приступать к десантам на территории самой Японии, которую требуется, как минимум, полностью обкорнать под ноль, а как максимум подвернуть полной оккупации и дальнейшей аннексии. Но это я так, рассуждаю в предположительном ключе, а чего там решит Николай, Бог его знает.

Итак, шли дни, мы сидели на Эллиотах и под своей маскировкой медленно покрывались плесенью и мхом, как вдруг меня вызвал к себе товарищ Одинцов. В общем-то, это не тот человек, чьим вызовом и даже приглашением можно пренебречь, поэтому я задержался только для того, чтобы сменить робу на повседневный мундир. Правильно – вы же не ходите в гости к соседу в домашней пижаме.

Павел Павлович встретил меня довольно любезно, но после нескольких дежурных фраз о морально-психологическом состоянии экипажа сразу перешел к делу.

– Значит так, Степан Александрович, – сказал он мне, – завтра утром к нам приезжает Ревизор, он же Сандро, он же ВКАМ, он же Великий князь Александр Михайлович, действующий в роли личного представителя своего лучшего друга императора Николая. Так сказать, мой полный коллега. Вместе с ним едут еще двое лиц, которым Николай верит так же, как себе – и это его младшие брат и сестра Михаил и Ольга. Думаю, что ваше полупартизанское положение подходит к концу. Полномочия у ВКАМа просто громадные – как раз хватит, чтобы оприходовать ваш чемодан без ручки. Сам ВКАМ по профессиональной ориентации в семье Романовых моряк, одно время даже командовал броненосцем в составе Черноморском флоте, так что военно-морской темой его шокировать трудно. Не знаю, будут ли Александра Михайловича сопровождать Михаил и Ольга, но на всякий случай, пожалуйста, будьте готовы и к этому. И пожалуйста, в тот момент, когда вы будете рассказывать вашим гостям о том, что сможет сделать с той же Европой первый и последний залп ваших «Калибров», то обратите, пожалуйста, особое внимание на Ольгу Александровну. Возможно, исторически окажется, что это самый важный человек в той компании Романовых.

Я в принципе догадывался, что Одинцов сейчас лихорадочно ищет среди Романовых персонажа, который бы смог заместить слабого царя и встать во главе Империи, как и догадывался о том, что некоторые тут займутся этим с радостью, да только они будут похуже даже Николая II. Мелкие людишки, не знающие ни стыда, ни совести, выродившиеся из былого величия. Но вот известие о том, что Одинцов рассматривает в этом качестве молодую женщину, которой чуть больше двадцати, привело меня в некоторый шок. Что Михаил, на которого возлагалось столько надежд, оказался пустым номером, и теперь наш ПП на ходу разворачивает оглобли на новую цель.

– Павел Павлович, – спросил я у Одинцова, – что, дела действительно обстоят так плохо?

– Мы все прекрасно знаем, как дела обстояли без нашего вмешательства, – философски заметил Одинцов, – в школе учились все. Что до самого вмешательства, то мы к нему еще даже не приступали. Пока общаемся с аборигенами, дистанционно присматриваемся к основным фигурантам, завтра день тоже важный, но не окончательный. Победоносное завершение войны оттянет начало династического кризиса на некоторое время именно к тому моменту мы должны быть готовы со своим кандидатом.

– А вы что, – спросил я, – не собираетесь сразу сообщить Николаю о том, что у него родится больной наследник? Ведь в этом случае кризис разразится сразу.

– Не разразится, – авторитетно ответил Одинцов, – во-первых – самодержец всероссийский пока даже и не подозревает, что скоро в пятый раз станет папой. Во-вторых – узнав о своем наследнике такую потенциально ужасную вещь, он, скорее, будет молчать как рыба об лед, чем начнет рассказывать об этом всем встречным и поперечным. В-третьих – это может быть не совсем наше прошлое, а чуть-чуть, как говорят фантасты, параллельное, отличающееся от нашего как раз рождением у царской четы здорового наследника…

– Вот тут, Пал Палыч, – сказал я, – у вас концы с концами не сходятся. Ведь именно рождение больного наследника ослабило династию, а вместе с ней и Россию. Если Высшие Силы прислали нас спасать страну, стоящую на краю пропасти, то наследник обязательно должен родиться больным, и никак иначе. Это ключевой момент. В противном случае даже после позора Цусимы Николай не потеряет волю к борьбе и к осени пятого года просто раздавит японскую армию знаменитым русским паровым катком. Знаете ли, можно выиграть все сражения, кроме последнего – и проиграть саму войну. И зачем мы в таком случае тут нужны, такие красивые, если местные и сами справятся, без нас?

– Браво, Степан Александрович, – кивнул Одинцов, – а я-то об этом факторе «Х» и не подумал. Так что за рабочую гипотезу надо брать то, что царевич Алексей родится больным гемофилией со всеми вытекающими отсюда последствиями, но заметят это только через несколько месяцев после рождения – вот тогда все и начнется. К тому моменту у нас наготове должен быть свой кандидат, а за спиной у этого кандидата – лейб-компания из героев войны, георгиевских кавалеров и отчаянных головорезов, которым убить какого-нибудь аристократа – это все равно что выпить стакан воды.

– Идея примерно понятна, – кивнул я, – подсадить кандидата на трон с помощью штыков и рулить страной, встав у него за спиной…

– Вы меня неправильно поняли, – покачал головой Одинцов, – никаких кукол-марионеток не будет. И мне, и России нужен император, который, восприняв исходящий от нас толчок в нужном направлении, и сам пойдет к светлому будущему, и рядами и колоннами поведет за собой страну. В связи с этим я и прошу вас понаблюдать за нашими фигурантами. Я хочу знать, кто из них сможет в случае крайней необходимости отдать приказ стереть с лица Земли семьдесят два европейских города и убить несколько миллионов ничего не подозревающих людей в случае, если эта Европа объединится и пойдет на Россию войной. Например, после нашей победы над Японией англичане резко замирятся с кайзером и начнут заманивать его в Антанту, ну а Франца-Иосифа и заманивать не надо – сам прибежит. В такой войне у России не будет ни друзей, ни союзников, а одни враги; и именно тогда, не раньше и не позже, наступит время ваших «Калибров». Даже в случае, если ваш «Иркутск» будет ошвартован прямо под окнами Зимнего дворца, ядерные «Калибры» достанут до Неаполя, Тулузы и Бордо…

– М-да, – хмыкнул я, – почему-то казалось, что первым по счетам предстоит заплатить японцам…

– А зачем? – пожал плечами Одинцов, – японцев надо разгромить конвенциональными средствами, тратить на них ядерные боеголовки – это стрелять из пушек по воробьям. Вот англичане – это совсем другое дело.

Немного помолчав, Павел Павлович добавил:

– Итак, в связи со всем вышесказанным попрошу вас как следует подготовиться к этому визиту, как будто ваш подводный крейсер сразу собираются посетить… ну, э-э-э, три Дмитрий Анатольевича Медведева сразу, причем один из них в юбке. Одним словом, все на вашем подводном корабле должно блестеть, как у кота фаберже, а экипаж иметь вид, как положено в эти времена – лихой и придурковатый. Или не надо придурковатости – чай, не голливудская комедия про глупых русских. Пусть экипаж будет на своих постах и пусть все выглядят занятыми и чем-то сильно озабоченными. Но в тоже время рапорт, хлеб-соль и прочие атрибуты сердечной встречи должны иметь место. Как-никак встречаем, возможно, будущих императора или императрицу. Понятно, Степан Александрович?

– Не беспокойтесь, Павел Павлович, – заверил я, – все будет сделано по высшему разряду. Не подведем.

Часть 10. Пасхальный визит

28 марта 1904 года 07:45 по местному времени. Поезд литера А, на подъезде к железнодорожному вокзалу г. Порт-Артура.

Позади осталась вся Россия, от Санкт-Петербурга и до Порт-Артура – почитай целый континент. Оставались последние версты долгого пути. За окнами ставшие привычными сопки плавно перетекали одна в другую, отличаясь друг от друга лишь редко разбросанными домишками китайских крестьян да деревьями с погнутыми морским ветром стволами. Откуда-то издали доносился праздничный перезвон колоколов. Пасха!

Великий Князь Александр Михайлович, кутаясь в наброшенную на плечи контр-адмиральскую шинель, нервно курил папиросу за папиросой, пытаясь в ароматном дыме спрятать нарастающее волнение. На вагонном столике лежал вскрытый пакет из плотной бумаги и странной прозрачной пленки. Пакет был запечатан сургучными печатями и надписан четким типографским шрифтом: «Его Императорскому Высочеству Великому Князю Александру Михайловичу Романову. Лично в руки, секретно, конфиденциально.» Пакет был вчера ночью передан на поезд Великих Князей начальником станции Пуланьдянь. На все настойчивые вопросы Михаила о том, как пакет попал к нему, старый путейский мялся, опустив глаза к земле а потом взмолился: «Не губите меня, Христа ради, Ваше Высочество, я Им Слово давал, супругой и детишками клялся. Это ж такие сурьезные люди, ну никак не могу, ей-Богу! Вот как война началась, у нас хунхузы озоровать начали. Странные какие-то хунхузы, их главный себя господин Цзянь называл. Стражники наши их поймать не могли, казаки тоже гонялись за ними, гонялись – да и плюнули. А давеча, значит, его Высокопревосходительство Наместник этих прислал. Десятка два их было – все в офицерских чинах, хоть и молодые. Форма на них такая особая была – сама зеленая, как тот гаолян, а под ней тельняшка морская. А в глаза, Ваше Высочество, им и вовсе лучше не смотреть, мрак там. Старший их аж цельный подполковник. Пошуровали они в балочках пару дней, а на третью ночь тут по соседству небольшая стрельба образовалась. Утром выходят на разъезд, с собой тащат рогожные кули и этого самого Цзяня, хитро связанного. А в кулях головы этих хунхузов – говорят, для отчета. А подполковник мне и говорит – Спасибо тебе, отец, не хунхузы это были, а японская разведгруппа…»

– Так и сказал? – переспросил Великий Князь Михаил, – «японская разведгруппа»?

– Ей-Богу Ваше Высочество, так и сказал, – крестясь, ответил железнодорожник, – Разведгруппа – слово какое-то новое; по смыслу понятно, а поди ж ты…

– Так это они передали тебе пакет? – Великий Князь Михаил бросил острый взгляд на Александра Михайловича, вертящего в руках злосчастный пакет.

– Не губите, ваше Высочество! – опять взмолился железнодорожник.

– Мишкин, оставь его… – Паровоз дал гудок, и Александр Михайлович поставил ногу на подножку вагона. – Дал слово, пусть держит. Что мы, японцы, чтоб пытать его? А то сейчас на крики Ольга выскочит, и будешь ты уже от нее отбиваться.

– Эх, была не была, – Великий Князь Михаил обхлопал себя по карманам, вытащил смятую бумажку и сунул ее в руку железнодорожника, затем вскочил на подножку отходящего поезда.

Старик развернул сложенную в несколько раз бумажку – и с денежной купюры на него глянула Государыня Императрица Екатерина Алексеевна во всей своей грозной красе.

В своем купе Великий Князь Александр Михайлович разорвал пленку и наискось взрезал пакет. Оттуда выпал тонкий листок бумаги и две фотографии – это была те сведения, за которые агенты иностранных разведок неверняка отдали бы немало золота.

Текст, отпечатанный четким шрифтом лазерного принтера, гласил: «Его Императорскому Высочеству Александру Михайловичу Романову. Получил информацию о Вашей встрече с нашим представителем, капитаном первого ранга Ивановым Михаилом Васильевичем. По прибытии в Порт-Артур Вас будут встречать капитан первого ранга Карпенко Сергей Сергеевич и подполковник морской пехоты Новиков Александр Владимирович. Надеюсь на дальнейшее сотрудничество на благо России. Подпись: Павел Павлович Одинцов.» Скрепляли все это послание замысловатая подпись с завитушками и круглая гербовая печать с двуглавым орлом, по кругу которой шла фантасмагорическая для этой реальности надпись «Специальный Представитель Президента Российской Федерации».

– Да-а, – Великий Князь отложил в сторону опасную бумагу и задумался. Специальный Представитель Президента… это, если на современный язык переводить, то какой класс по табели о рангах получается? Второй или Третий? Неважно! В любом случае, человек он там был не маленький. И вообще, просто так на такую высоту не поднимаются, особенно в республиках вроде американской или французской… Имея брата Николая Михайловича, записного франкофила, с которым часто приходилось спорить, Александр Михайлович представлял, что для достижения такого положения при республиканском строе надо иметь изрядно ума, а также здоровую долю воли, наглости и цинизма. На мысли о цинизме наводили методы уничтожения японских сил «под корень» – что в случае с Того, что на островах Эллиота, где из полутора тысяч гарнизона в плен были взяты единицы. Если, конечно господин Одинцов полностью контролирует своих военных. Мысли Великого Князя перепрыгнули на день завтрашний. «Ну что же, встретимся, поговорим, от нас не убудет. Вряд ли этот господин Одинцов человек, приятный во всех отношениях, но приходится принимать правила игры. Это мы оставили им такое наследство, из которого они не могут выбраться целый век. Потому и был так резок во время встречи на Байкале господин Иванов, а возразить ему было нечем, кроме, разумеется, великокняжеского гонора, но в данном случае невместно это. Дед бы узнал, до чего мы еще доведем Россию, в гробу бы перевернулся и так бы от себя добавил, у чертей бы уши покраснели. Так что, как говорят мужики, «дареному коню в зубы не смотрят», особенно если свой вот-вот сдохнет. А теперь, господин Одинцов, посмотрим на ваших подчиненных…»

Великий Князь взял первое фото в руки. «Да, вот ты какой, капитан первого ранга Карпенко, победитель Того. С виду обычнейший малоросский селянин, а поди ж ты! До Порт-Артура такого рода победы были только у Спиридова при Чесме и у Нахимова при Синопе. Но там были турки, то есть противник заведомо более слабой выучки, и их корабли стояли на якорях. Да-с, одним качественным превосходством тут не обойдешься. Сколько раз мы с Лендстремом пытались нащупать другой, но столь же успешный вариант и ни в какую – не выходит у нас полного разгрома, обязательно получается, что кто-нибудь из японцев уйдет. А ты рассчитал и ударил в нужном месте в нужное время – ни раньше, ни позже. Будем иметь в виду, что ты у нас, возможно, гений маневренного морского боя…»

Вслед за Карпенко настала очередь Новикова. Александру Михайловичу от взгляда на его фотографию вдруг пришло на ум читанное где-то словесное описание: «глаза серые, волосы русые, силы неимоверной»… Великий Князь смотрел на фотографию, пытаясь понять, что за это за человек и что за офицер. «Ой, не зря Наместник доверил тебе морскую бригаду формировать – видели, небось, с «Аскольда» да «Новика», как твои орлы японцев резали. Захотели, значит, его высокопревосходительство Евгений Иванович особую бригаду получить, где каждый штык трем или пяти равен… А чего такого – война все спишет. Только вот мы еще посмотрим, в чью пользу все это обернется – Наместника Дальнего Востока или Государства Российского…»

Вот и сейчас, уже на подъезде к Порт-Артурскому вокзалу, Великий Князь все курил и думал о вчерашнем и о том, будет ли среди встречающих сам господин Одинцов, так сказать, инкогнито, как халиф Гарун-аль-Рашид. Вчера он коротко ввел в курс дела Михаила, но ничего не стал говорить Ольге. Зачем женщине лишние волнения?

Михаил стоял у него за спиной, уже затянутый в шинель и офицерскую портупею. Неизменный палаш похлопывал по голенищу сапога. Его денщик Антон стоял в дверях купе в любую минуту готовый взяться за ручки двух огромных баулов. Вещи Александра Михайловича были сложены и упакованы; взамен проштрафившегося Филимона, пребывающего сейчас в Читинской кутузке, в его купе хозяйничал взятый в денщики по совету Ольги молодой гусар-ахтырец. А вот и она сама – в том же самом виде, в шляпке с вуалью, что и две недели назад на Московском вокзале в Санкт-Петербурге. Неужели прошло только две недели без одного дня? А кажется, что позади целая вечность…

Вот вдоль реки железная дорога вышла к бухте и круто повернула влево. Карл Иванович вышел из купе, щелкнув крышкой своего брегета.

– Время, Ваши Императорские высочества, подъезжаем…

За окнами вагона развернулась вся гладь Западного Бассейна внутреннего рейда Порт-Артура с панорамой Нового Города. А впереди замаячили мачты стоящих на бочках в Восточном Бассейне броненосцев. Дальнее путешествие подошло к концу, поезд дальше не пойдет, дальше только море.

Паровоз встал на точно отведенном для этого месте. Дернулись вагоны, лязгнули буфера. Красная ковровая дорожка легла точно под подножку двери вагона Великих Князей. Гарнизонный оркестр урезал «Боже, царя храни» и звуки гимна империи смешались над ликующим городом с перезвоном церковных колоколов. Пора. Великий Князь Александр Михайлович привычным жестом разгладил усы и натянул тугие перчатки. А дальше… Дверь услужливо распахнута – и он, спустившись по ступенькам, делает свой первый шаг по ковровой дорожке. Накрапывает мелкий дождь – настолько мелкий, что воздух просто кажется заполненным водяной пылью. Перед вагоном уже выстроилась редкая цепь из лейб-кирасир и ахтырских гусар, все как положено – глаза навыкате, грудь колесом, приклады карабинов у ноги; молодцы-гвардейцы. Напротив вагона, у конца дорожки, группа встречающих. Золотое шитье адмиральских эполет и парадные треуголки. Адмирал Алексеев, вице-адмирал Макаров были ему лично хорошо знакомы, остальных генералов и адмиралов приходилось узнавать по фотокарточкам. Вот начальник штаба эскадры контр-адмирал Михаил Павлович Молас, пользующийся репутацией удивительно светлой личности. Великий князь знал, что в ТОЙ истории Михаил Павлович должен был через три дня погибнуть вместе с вице-адмиралом Макаровым на броненосце «Петропавловск». Ну, теперь, понятно, этого не будет. Тут же стоит генерал-майор Роман Исидорович Кондратенко. Из газет, купленных в Мукдене, Александр Михайлович знал, что приказом Наместника он назначен временно исполняющим обязанности командующего третьим Восточно-Сибирским корпусом, вместо генерал-лейтенанта Стесселя, находящегося под следствием. Рядом с ним комендант крепости генерал-лейтенант Константин Николаевич Смирнов и командующий крепостной артиллерией генерал-майор Василий Федорович Белый. За спиной у адмиралов и генералов стояли бесчисленные капитаны первого и второго ранга, полковники и подполковники. Рядом со встречающим генералитетом застыли ровные ряды почетного караула. Александр Михайлович чувствовал, как за правым его плечом шагает Михаил, а за левым Ольга. Оркестр стих, и в наступившей тишине был слышен только звук шагов.

Навстречу Великим князьям величественно выдвинулся Наместник Алексеев, приложил руку к краю треуголки.

– Здравия желаю, Ваши Императорские Высочества, какими судьбами в наши Палестины?

– Волей Государя Императора, Евгений Иванович, и никак иначе, – Александр Михайлович стащил с руки тугую перчатку и пожал Наместнику руку. – У нас, знаете ли, была тайная и особо важная миссия.

– И даже… – Наместник взглядом показал на Великую Княгиню Ольгу, с невозмутимым видом стоящую перед рассматривающими ее офицерами, генералами и адмиралами.

– О, Евгений Иванович, вы не поверите, но оказалось, что это наше тайное оружие… – Фраза привела Наместника в легкое недоумение. – Видите ли, Евгений Иванович, на переправе через Байкал мы столкнулись нос к носу с очень интересными людьми. С теми самыми, что в сопровождении вашего флаг-капитана Эбергарда следовали из Порт-Артура в Санкт-Петербург. Ведь Его Императорское Величество послал нас расследовать невероятно успешное дело от четырнадцатого марта. Государя Императора насторожило то, что и вы, и адмирал Макаров были крайне скупы на подробности. Но вот с момента Встречи на Байкале стало ясно, что мы ехали охотиться на зайцев, а в лесу вместо зайцев нас ждал медведь с балалайкой…

Вполголоса разговаривая, Великий Князь Александр Михайлович и Наместник Алексеев медленно шли вдоль строя почетного караула. Чуть сзади, так же перешептываясь, следовали Михаил и Ольга. Неожиданно Александр Михайлович повернулся к строю.

– Скажите, Евгений Иванович… я вижу, тут у каждого матроса по солдатскому кресту – это что, какие-то особенные матросы?

– И да, и нет, дорогой Александр Михайлович, – довольный Наместник ухмыльнулся в бороду, – про вчерашнее дело при Чемульпо, вы, наверное, еще не слышали? – Великий Князь отрицательно покачал головой. – Вчера утром, почти на рассвете, на траверзе Чемульпо, примерно в пятидесяти милях от берега, наши корабли, возвращающиеся из крейсирования, встретили четыре японских крейсера и восемь миноносцев – костяк третьей боевой эскадры японского Императорского флота. В состав нашего крейсерского отряда входили «Аскольд», «Новик», и, наверное, уже известный вам крейсер за номером «564». И хоть большую часть боевой работы провел крейсер за номером «564», но команды «Аскольда» и «Новика» тоже показали себя с наилучшей стороны, как во время крейсирования, так и во время боя с японским отрядом. А один умный человек с островов Эллиота подсказал мне не только наградить достойных согласно спискам, представленным командирами кораблей, но и составить из них почетный караул для встречи Ваших Высочеств. Он утверждал, что такая честь будет для них не меньшей наградой, чем сами кресты – и вот, смотрите, с каким обожанием смотрят на вас эти матросы…

– Евгений Иванович, я понимаю вашу радость по поводу того, что наши моряки откусили очередной кусок от японского флота, и так уже изрядно обглоданного. – Александр Михайлович повернулся и пошел дальше вдоль строя. – Это, скорее всего, так же обрадует и Государя Императора. Вы же знаете, как он любит Японию и японцев? Но меня интересует другое – насколько весомым было участие «Адмирала Трибуца» в этом сражении. Да-да, не удивляйтесь – мне известно, что за корабль скрывается под номером «564».

– Александр Михайлович, поглядите вон туда, – Наместник Алексеев махнул рукой в направлении стоящих на якоре торговых пароходов под иностранными, в основном британскими, флагами. – Вся эта торговая армада от киля до клотика набита военной контрабандой. И если бы не «Адмирал Трибуц», «Аскольду» с «Новиком» пришлось бы бежать, бросив все, ибо единственное преимущество, которое они имели над японским отрядом, это скорость. А наши друзья из будущего только выровняли баланс сил, тем более что условия для нанесения ими уничтожающего удара были обеспечены «Новиком», поставившим дымовую завесу. Да и в ходе самого боя и «Аскольд», и «Новик» внесли немалый вклад в уничтожение врага. На счету «Новика», к примеру, четыре из шести уничтоженных вражеских миноносцев, а также достоверно известно, что вражеский флагман «Икицусима» взорвался после попадания снарядов с «Аскольда»; на счету «Аскольда» также потопление «Хасидате» и «Мацусимы». Мне кажется, что капитан первого ранга Карпенко идеально решил задачу минимального воздействия. В результате наши корабли не подверглись чрезмерному риску, а также приобрели боевой опыт и испытали чувство победы.

– Очень хорошо! – Великие Князья в сопровождении Наместника дошли почти до конца строя – там стоял взвод то ли солдат, то ли матросов, которые выглядели на этом мероприятии, как взрослые среди детей, решивших поиграть в войну. Подполковник, стоящий на правом фланге строя, показался Великому Князю Александру Михайловичу смутно знакомым. «Точно, – подумал он, -это его фото лежит у меня в кармане. Подполковник Александр Владимирович Новиков – это он.»

– Ваши Императорские Высочества, – неожиданно официально начал Наместник, – позвольте представить вам подполковника Новикова, командира сформированной моим указанием бригады морской пехоты…

– Здравствуйте, подполковник, – Великий Князь подошел к строю и пожал протянутую руку, после чего вполголоса спросил: – А где господин Карпенко, я не видел его среди встречающих…

– Среди этой разодетой камарильи? – переспросил Новиков. – Нет, Ваше Императорское Высочество, Сергей Сергеевич у нас человек скромный и с суконным рылом в калашный ряд не полезет. Невместно. Он встретится с вами на борту «Адмирала Трибуца», который сейчас бросил якорь на внешнем рейде, когда – и если – Вы пожелаете отбыть на острова Эллиота.

– Похвально, господин подполковник, – кивнул Александр Михайлович, – только вот с нами два взвода кавалерии – лейб-кирасиры и ахтырские гусары. Судя по тому, что я знаю об «Адмирале Трибуце», навряд ли он сможет взять на борт лошадей…

– Кавалерия, Ваше Императорское Высочество, это интересно… Кстати, тут имеются пароходы КВЖД с командами, так что, я думаю, что «Шилка» или «Харбин» могут подойти… Если его высокопревосходительство Наместник Алексеев моргнет левым глазом, все будет сделано в лучшем виде, как в пещере Али-Бабы.

– Я моргну, – пообещал Наместник и подозвал к себе адъютанта.

Пока Наместник шептался с адъютантом, Великий Князь Михаил, тоже заинтересованно вслушивавшийся в разговор, вдруг спросил:

– Господин подполковник, а почему вы сказали, что кавалерия – это тоже интересно?

– Видите ли, Ваше Императорское Высочество, вы ведь кавалерист? – Михаил кивнул. – Так вот, в учебных планах нашей бригады был пункт об отработке как взаимодействия со своей кавалерией, так и отражения атак вражеской. Но вот в чем незадача – тут, в Артуре, из кавалеристов только забайкальская казачья бригада, а нам известно, насколько станичники недисциплинированны и болтливы. А вот ваши гвардейцы, надеюсь, смогут помочь нам в боевой учебе?

Михаил нахмурил брови и задумался.

– Наверное, да, надо будет посмотреть план ваших учений. В конце концов, и я, и Ольга отвечаем за своих людей. Да, господин Новиков – а что если я скажу вам, что хочу пройти обучение в вашей бригаде?

Новиков пожал плечами.

– Тогда я скажу Вам, Ваше Высочество, что порядки, заведенные вашим папенькой во времена Вашего детства, покажутся вам истинным курортом. Вечером вы будете падать в койку полумертвый от усталости, а утром вскакивать по звуку горна, забыв, кто вы и что вы. И не будет Императорского высочества Михаила Александровича Романова, будет только курсант-поручик Михаил Романов. Но если вы выдержите все до конца, тогда вас не смогут убить в подворотне два пьяных обормота. Скажу больше, с вами не справятся и двадцать два таких оболтуса.

– По рукам, господин подполковник, поручик Михаил Романов будет в вашем распоряжении сразу после прибытия на острова Эллиота.

– Желаю успехов, Ваше Императорское Высочество, – Новиков перехватил заинтересованный взгляд Великой Княгине Ольги из-под вуали и мысленно кивнул про себя, снова поворачиваясь к Великому Князю Александру Михайловичу: – Ваше Императорское Высочество, у меня приказ от моего начальства – взять вас всех троих под надежную охрану.

– Господин Одинцов? – переспросил Александр Михайлович.

– Так точно, он, – подтвердил Новиков. – Кстати, Его Высокопревосходительство Наместник в курсе, поскольку сам предложил усилить вашу охрану. И охранять вас мы должны все время, пока вы пребываете в Артуре.

– Ну, это недолго, – отмахнулся Великий Князь, – сначала мы зайдем в Порт-Артурский собор помолиться об успехе нашей и вашей миссии, а потом сразу же отбудем к вам, на острова Эллиота. – в голосе Великого Князя Александра Михайловича прозвучал металл. – Его высокопревосходительство Наместник против не будет, ибо наша главная миссия там!

Адмиралу Алексееву осталось только с обескураженным видом пожать плечами – прямо здесь и сейчас его как бы невзначай начали оттирать от пришельцев из будущего. Конечно, Павел Павлович Одинцов человек чести, и все старые договоренности останутся в силе, только вот власть и влияние будут уже не те. Кроме того, он рассчитывал как минимум на неделю приемов и балов, когда в непринужденной обстановке можно было бы улаживать свои дела.

28 марта 1904 года 11:15 по местному времени. г. Порт-Артур, набережная Нового Города у моста через реку Лунхэ.

Молебен – или как это у них называется – кажется, закончился. В дверях церкви, которую тут громко называли собором, появились люди. Что хорошо – так это то, что дорога из церкви вниз, проходит по тому склону Соборной горы, что обращен к реке. Поэтому единственное место, откуда процессию можно быть обстрелять – это заросшие кустарником овраги у подножия горы Перепелочная на той стороне реки.

«Вот в чем моя забота, – думал подполковник Новиков, – как установить и закрепить контакт, пусть болит голова у Одинцова, а все мои мысли о том, как бы доставить к нему драгоценные тушки Великих Князей максимально неповрежденными…»

Поэтому в самых удобных для засады местах еще с ночи мной выставлены секреты. Сделал я это в тот самый момент, когда получил информацию о том, что поезд Великих князей проследовал через разъезд Пуланьдянь. И вот сейчас наступил решающий момент. За те три с половиной часа, что прошли с прибытия поезда Великих Князей, дождь прекратился, ветер с моря разогнал тучи, и выглянуло солнце. Голубело небо в разрывах облаков, чирикали птицы. Беззаботная процессия спускалась с горы. Праздничный звон колоколов, весенние солнечные лучи настраивали на мирный лад, заставляли забыть о войне как самих Великих Князей и сопровождавших их офицеров, генералов и адмиралов, так и их охрану.

Великая Княгиня Ольга спускалась по дороге под руку с генералом Кондратенко. Ахтырские гусары в своих ярких желто-коричневых доломанах, придавали процессии элемент праздничности. После прослушанной службы настроение Великой Княгини улучшилось, и, выходя из церкви, она не стала опускать вуаль. Да и зачем, ведь ласковый весенний ветерок так приятно обдувает разгоряченное лицо – такая благодать, совсем не сравнить с холодной утренней моросью на вокзале. Генерал что-то говорил, но Великая Княгиня не вслушивалась. Но вот его слова начали потихоньку проникать в сознание.

– Ваше Императорское Высочество, посмотрите, какие странные и смешные эти американские солдаты…

Кондратенко показал влево, вниз по склону, где, опустившись на одно колено, застыли в неподвижности фигуры, обряженные в странные зеленые балахоны свободного покроя. Оружие эти бойцы держали наизготовку, все их внимание было сосредоточено на дороге, проходящей под горой вдоль реки, так что Великая Княгиня видела только их затылки, обтянутые зелеными капюшонам. Ей вдруг жутко захотелось увидеть их лица – хотя бы одно. Обычное женское любопытство? Может быть. Но в это время один из них, наблюдавший противоположный берег реки в бинокль, поднял руку, призывая к вниманию.

– Тихо, генерал! – Великая Княгиня Ольга остановилась и внимательно всмотрелась туда, куда был направлен его бинокль. Примерно в полутора сотнях саженей, на том берегу реки, в одном из небольших овражков, изрезавших подножие горы Перепелочная, зашевелились покрытые молодой листвой кусты, подходящие почти к самой железнодорожной насыпи. Потом на поросший травой откос сначала вылетела винтовка, а затем двое солдат в таких же зеленых балахонах, выволокли прилично одетого и отчаянно упирающегося молодого господина с завернутой за спину под невероятным углом рукой. Еще секунда – и господин был уложен лицом в траву, а его руки скованы за спиной. Призывающая ко вниманию рука медленно опустилась.

Неожиданно Великая Княгиня окликнула ближайшую фигуру в балахоне:

– Эй, солдат!

К ней обернулось лицо молодого парня, выкрашенное зеленой краской в цвет травы и перечеркнутое наискось несколькими черными полосами. Чуть насмешливо прищурив левый глаз, боец козырнул двумя пальцами, по-польски, потом постучал себя по левому плечу.

– Ваше Императорское Высочество, – донесся до Ольги полушепот, – с вашего позволения я не солдат, а прапорщик. А сейчас простите – служба…

От неожиданности Кондратенко дернулся и перекрестился.

– Свят, свят, нечистая сила!

А вот Великой Княгине вдруг стало стыдно, что из чистого ребячества она отвлекла от службы человека, который оберегал и ее жизнь тоже.

– Вот, генерал, а вы говорили – странные и смешные, – сзади неслышно подошел Великий Князь Михаил, который, оказывается тоже слышал их разговор. – Скорее уж, опасные и ужасные, – он немного помолчал, – для наших врагов. Тот тип с винтовкой наверняка хотел поприветствовать нас небольшим салютом, а то что-то слишком много Романовых развелось на свете. – Михаил прищурился, на глаз измеряя расстояние. – До него ведь было не более полутора сотен саженей, и не будь там секрета невидимок, он успел бы расстрелять по нам не одну обойму и спокойно скрыться, пока охрана бежала бы в обход через мост. И неважно, что у него там за винтовка – британский Ли-Энфилд, русская трехлинейка, германский Маузер девяносто восьмого года или японская Арисака, совершенно неважно. При обилии в нашей процессии очень важных персон он обязательно в кого-нибудь бы попал…

Ольга привстала на цыпочки, чтобы прошептать прямо в ухо брата:

– Мишкин, я читала, что у Них там это самый модный способ охоты на Важных Персон, вроде нас с тобой… Так что ничего удивительно, что этот вариант был в первую очередь предусмотрен нашими друзьями.

– Даже так?! – так же шепотом ответил Михаил. – Тогда нечего тут толпиться и изображать из себя мишени, вдруг этот тип далеко не единственный. Быстро, но без паники, отходим на запасные позиции. А вам, генерал, – он повернулся к Кондратенко, – скажу, что прямо перед нашим отъездом мой брат получил копию телеграммы. Телеграфировал напрямую генерал-адмиралу известный вам мой кузен Кирилл Владимирович. В этой телеграмме пересказывались заслуживающие доверия свидетельства очевидца с крейсера «Аскольд», о том, что рота этих солдат в течении трех четвертей часа полностью вырезала (другого слова не найти) японский гарнизон островов Эллиота, который превышал их почти пятнадцатикратно. Исходя из этого, МЫ считаем, – в этом «МЫ» явственно прорезались нотки Наследника Престола и второго человека в Империи, – что раз уж вас назначили командующим корпусом, который пока находится в резерве, то просто настоятельно необходимо собрать охотничьи команды со всех полков и направить их для обучения на острова Эллиота. Вопрос о программе их обучения я решу сам с подполковником Новиковым. О чем, кстати, с первой же оказией доложу своему венценосному брату.

– Будет исполнено, Ваше Императорское Высочество!

Козырнув, генерал-майор Кондратенко отошел в сторону, взмахом руки подзывая к себе адъютанта.

– Мишкин… – снова шепнула Ольга на ухо своему брату, – не слишком ли ты…

– Самоуверен?! – продолжил тот. – Нет, после Байкала, пока вы с Сандро занимались политикой, я тоже не терял времени даром. Только мой интерес лежал в чисто военной сфере, ибо политика, дорогая сестренка, это не мое. Одна из тех вещей, которую я почерпнул из написанного и просмотренного – это важность разведки, в том числе и полковой. А наши охотничьи команды как раз соответствуют их разведротам. Если за те месяц-полтора, что остались до начала большой войны на суше, наши охотники успеют хоть чему-нибудь научиться, так это будет просто замечательно. А я уверен, что научатся, и даже очень многому…

Так, за разговорами, Великие Князья и сопровождающие их Очень Важные Лица спустились до самого моста. При этом Великий Князь Александр Михайлович, поглощенный сугубо профессиональной беседой с вице-адмиралом Макаровым, даже и не заметил коллизии с поимкой таинственного стрелка. Как, впрочем, и большинство прочих господ в расшитых золотом парадных мундирах.

У самого моста к набережной был пришвартован большой катер не от мира сего, возле которого уже собралась кучка людей. Но в центре внимания был не катер, а безобразный скандал, который благоухал вокруг всеми миазмами арийской спеси, ибо его эпицентром была Елена Вольдемаровна Берг. Ее визгливый голос далеко разносился вокруг:

– Русская свинья, я научу тебя почтительности и уважению…

И дальше такие слова, что не публикуются ни в русских, ни в немецких словарях. Объектом ее ярости опять была несчастная Ася, на щеках которой полыхали два пунцовых отпечатка ладоней. На лицах людей, окруживших место скандала, были написаны неловкость и отвращение. Причем одинаковые эмоции были, как и у морских пехотинцев из будущего, так и у ахтырцев и лейб-кирасир. Но ни те, ни другие не решились вмешиваться в женский скандал, тем более что обе женщины были из сопровождающих Великих Князей. Завидев эту картину, Великая Княгиня Ольга поняла, что ее терпение кончилось. Порываясь перейти с шага на бег, она на мгновение остановилась, перевела дух, а потом широко зашагала вперед, четко впечатывая в мостовую высокие каблуки дорожных ботинок. При этом Великая Княгиня сожалела только об одном – что в ее руках бесполезный в рукопашной схватке дамский ридикюль, а не кавалерийский стек или банальная нагайка. Кольцо сжимающих кулаки очевидцев расступилось перед ней, как нежная плоть перед скальпелем хирурга.

– Госпожа Берг! – голос Великой Княгини был полон сдерживаемой ярости. – Это Вы, грязная свинья без роду и племени, позорите своим существованием всю немецкую нацию. Позорите в глазах людей, за чей счет вы хорошо одеваетесь и вкусно едите. Вы позорите также и меня, поскольку находитесь у меня на службе… – Ольга вытащила из ридикюля пятисотрублевую купюру. – Госпожа Берг, это расчет, убирайтесь к чертовой матери в Петербург. А там можете жаловаться моему брату и мужу, пусть. Я еще напишу Государю, чтобы он выслал вас в столь любезную вам Германию без права возврата. В Дрезден, в Гамбург, в Копенгаген или Роттердам, все сгодится, а сейчас – вон! Кто-нибудь, выкиньте ее вещи из катера, пусть убирается на все четыре стороны!

Вспышка ярости прошла, взамен стремительно накатывала апатия. Великая Княгиня была готова заплакать – ну за что ей это наказание, почему она выбрала в компаньонки именно эту злобную немецкую бабу, а не кого-нибудь еще? Но теперь дело сделано и обратно ничего не воротишь…

Госпожа Берг, комкая ассигнацию, с растерянным лицом стояла на набережной, а у нее под ногами громоздятся баулы, саквояжи, шляпные коробки.

– Ваше Императорское Высочество, спасибо Вам…

Подняв глаза, Ольга видит склонившую перед ней голову Асю.

– Но, право дело, не стоило Вам ради меня так…

– Стоило, Асенька, стоило, рано или поздно это все равно бы закончилось примерно так же, увы. А сейчас давай иди в катер, мы скоро отходим.

Великая Княгиня обвела взглядом стоящих вокруг людей. На лицах выходцев из будущего было написано, что сейчас она заработала в «личное дело» громадный плюс. Лица гусар-ахтырцев выражали обожание и нечто вроде, «а наша, вот как может!» Лейб-кирасиры излучали ту же эмоцию, только в несколько ослабленном варианте. Господа офицеры, генералы и адмиралы, спустившиеся на набережную проводить Великих Князей на таинственные острова Эллиота, старательно делали вид, что ничего не было, их здесь не стояло и вообще они ничего не видели. Как это и положено по правилам хорошего тона. Сандро только внимательно посмотрел на нее, пожал плечами и кивнул головой, что означало – ты уже большая, поступай как знаешь.

И вот еще один кусок прошлой жизни, отвалившись, стремительно уплывал вдаль по бурной реке жизни. А впереди были новые повороты, новые потери и новые находки. Жизнь продолжалась.

28 марта 1904 года 12:05 по местному времени. г. Порт-Артур, Западный Бассейн, катер БПК «Адмирал Трибуц».

Катер стремительно уносил Великих Князей от причала – то есть это им казалось, что катер на стремительной пятнадцатиузловой скорости мчится по внутреннему рейду. На самом деле ничего особо стремительного в этих пятнадцати узлах для этого катера не было – так, морская прогулка для детишек старшей группы детского сада. Вот по левому борту позади остался пароход «Харбин», ошвартованный прямо напротив стоящего в тупике поезда Литерный Б. Сейчас на его борт по специальным трапам поднимали лошадей конвоя. Впереди, вместе с Великими Князьями и подполковником Новиковым, находился только Карл Иванович Лендстрем. Ася, денщики Великих Князей, морские пехотинцы из почетного караула, да десяток ахтырцев конвоя располагались ближе к корме.

Обернувшись, Великая Княгиня увидела, что к тому месту, откуда они только что отошли, причалил второй катер и на него начали грузиться оставшиеся на берегу солдаты в зеленых балахонах и десяток лейб-кирасир. Остальные конвойцы должны были прибыть на Эллиоты на «Харбине», вместе со своими лошадьми. Карл Иванович же, наоборот, основное свое внимание уделял катеру. Конечно, он понимал, что, произведенный сто лет тому вперед, он будет превосходить известные ему образцы, но все равно поражало, что всю команду составляет единственный рулевой, что моторы (явно бензиновые или керосиновые) работают ровно и без особого шума. А еще почтенного Карла Ивановича удивляла легкость, с которой катер рассекал воды, и то, что рычаг, которым рулевой регулировал ход, был двинут вперед едва ли на треть. По правому борту мимо пробежала якорная «штрафстоянка» для арестованных за контрабанду транспортов, потом батарея Тигрового хвоста…

Мысли Александра Михайловича витали далеко от весенней погоды, как у Ольги, или технического устройства катера, как у Карла Ивановича. Вопросы, которые мучили его ум, были куда шире. Здесь и сейчас он был не больше и не меньше, как представителем Государя Императора Всероссийского, а кроме того, они с Николаем были еще и друзьями детства. А момент, когда придется броситься как в омут с головой, приближался неотвратимо. Подполковника Новикова он понял неплохо с первых же минут знакомства – типичный «слуга царю, отец солдатам». За то во что верит, будет драться яростно, до последнего вздоха, не изменит и не предаст. Иметь такого на своей стороне – величайшая удача и величайшая ответственность, ибо с ним надо быть всегда и во всем честным. Одна мельчайшая ошибка, одна малейшая ложь или несправедливость – и союзник превратится во врага. Но если отбросить все и идти до конца – тогда да, он один из тех, что вернет России славу несокрушимой военной силы. Но об этом думать пока рано, еще не решены более глобальные вопросы. Надо будет только проследить, чтобы подполковник Новиков и его коллеги не ушли слишком глубоко под чье-нибудь влияние – например, Наместника Алексеева. Ведь все, что он знал о будущем, говорило ему: Ники и трон – вещи несовместимые. И даже если старинный друг детства добровольно откажется от престола, начнутся такие интриги Мадридского двора, что только держись. Все будет настолько неоднозначно, как и в начале царствований Елизаветы Петровны и Екатерины Алексеевны, и вопрос власти будет в значительной степени решаться с помощью вооруженной силы. Так сказать, роль Гвардии в истории России. А поскольку нынешняя Гвардия уже не совсем та, что тогда, то надо будет создать новую Гвардию… а эта война – очень хороший повод для этого.

В этот момент катер вышел из тесноты прохода на внешний рейд и где-то впереди замаячил едва различимый из-за камуфляжной окраски силуэт корабля. Рулевой повернулся к Новикову:

– Товарищ подполковник, как пойдем – в обход минных полей потихоньку, или напрямую, с ветерком?

После коротких раздумий тот ответил:

– Пожалуй, с ветерком!

Что повлияло на такое решение – неизвестно. Может, желание показать гостям технические возможности десантного катера, а может, банальное озорство. Но этот момент, возможно, имел далеко идущие последствия.

Рулевой кивнул.

– Тогда пусть все держатся покрепче…

И его рука плавно двинула вперед рычаг газа. Тихое урчание моторов также плавно сменилось ни на что не похожим звенящим свистом. Инстинкт моряка сказал Александру Михайловичу прямо на ухо: «Цепляйся крепче!» – и за секунду до того, как катер рванулся вперед как пришпоренный конь, Великий Князь мертвой хваткой ухватился за поручень. Тем самым он помог не только себе, но и Михаилу, как всегда, не обратившему внимания на предупреждение. И теперь, взмахнув руками, Наследник Престола Российского смог удержаться на ногах только потому, что крепко вцепился в рукав шинели Александра Михайловича. Великая Княгиня Ольга предупреждению вняла, но не могла себе представить силы рывка, так что в тот момент, когда катер рванулся вперед, ее пальцы разжались, кожа перчаток бессильно скользнула по поручню… От обидного, и опасного, в смысле здоровья, падения на спину Ольгу уберегла сильная рука подполковника Новикова, в самый критический момент поймавшая ее за плечи и вернувшая в вертикальное положение. Потеряв равновесие, Ольга приглушенно пискнула, и Александр Михайлович, повернув голову на звук, увидел и на всю жизнь запомнил картину, как на лице у Ольги, полулежащей на руке подполковника Новикова, охватившей ее за плечи, гримаса страха сменяется выражением облегчения и… покоя. Именно в этот момент в его голове первый раз скользнула шальная мысль, что для Ольги быть Романовой-Новиковой куда лучше, чем Романовой-Куликовской, и уж тем более чем Романовой-Ольденбургской…

Ну а Великая Княгиня, после мгновения внезапного испуга и беспомощного падения назад, вдруг впервые в жизни ощутила то, что женщины обычно называют надежным мужским плечом. И ей вдруг стало так приятно и спокойно от этого ощущения крепкой опоры и поддержки за своей спиной. Палуба катера дрожала под ногами от огромного напряжения и две больших белопенных волны разбегались в стороны, как крылья сказочной птицы. Великую Княгиню захватило ощущение полета и восторга, или восторга от полета… этого она и сама не знала. Аккуратно освободившись от удерживающих объятий, она выпрямилась, но продолжала ощущать в дюйме за свой спиной сильную руку, готовую в любой момент подхватить и поддержать, и от этого ей хотелось… она и сама не понимала, чего именно ей хотелось – наверное, чего-то странного и невозможного. А туго ударивший в лицо морской ветер рвал с ее головы шляпку, и если бы не туго завязанные подбородочные ленты, лететь бы изделию дрезденских шляпников над морем аки большой черной птице.

Великий Князь Михаил после секундного замешательства ощутил такой же восторг, как во время бешеной кавалерийской скачки. Вышедший на редан катер пожирал милю за милей, оставляя позади себя широкую вспененную борозду кильватерного следа. Вперед, вперед, и только вперед! Как во время кавалерийской атаки хотелось выхватить палаш… глупость конечно, но Михаилу показалось, что он что-то понял – десятки таких бешено мчащихся катеров с морской пехотой не остановить никакой артиллерией. Береговые батареи строят обычно на высотах, так что катера будут сбрасывать скорость уже в мертвой для них зоне. Почти беспроигрышная операция, потому что пехотного прикрытия у береговых батарей не бывает, а орудийная прислуга продержится против тренированных убийц не дольше, чем штоф водки на похоронах дьявола.

Сзади в первые мгновения гонки образовалась сущая куча-мала из морпехов, ахтырцев и заливисто смеющейся Аси. Пока там разбирались, поднимались на ноги, поправляя кителя и доломаны, впереди неумолимо вырастал грозный камуфлированный силуэт «Адмирала Трибуца». Вот уже видны большие цифры «564» а рулевой начал постепенно убирать газ. Обернувшись, Александр Михайлович поразился, как далеко за такое короткое время они ушли от Золотой Горы, и каким маленьким кажется дежурящий у входа на внутренний рейд крейсер «Диана». А опустивший нос катер уже подруливал к опущенному с правого борта парадному трапу. Четкие ряды выстроенной команды не оставляли сомнений – предстоит почетная встреча. Александр Михайлович встретился взглядом с раскрасневшейся от гонки Ольгой, со взъерошенным, возбужденным Михаилом и понял, что сейчас ему предстоит новое испытание. Эти двое сейчас подпишут любой договор, даже если он будет написан кровью, в зеркале и левой рукой. И только он сохранил хоть какую-то трезвость мышления.

Вот катер мягко ткнулся в трап, сверху доносится команда:

– Смирно! Равнение на середину! На караул!

Все, пора!

28 марта 1904 года 12:45 по местному времени. внешний рейд Порт-Артура, БПК «Адмирал Трибуц».

– Равняйсь! Смирно! Равнение на середину! На караул!

Больше двухсот человек замерли в едином строю, а по трапу уже поднимались те, ради кого затеян весь этот парад. Поднявшись на палубу, Великий Князь Александр Михайлович вдруг остановился как вкопанный – его поразила та мысль, что он стоит на палубе корабля, который будет спущен на воду только через пятьдесят лет после его смерти. Мираж, в погоне за которым он пересек полконтинента, вдруг облекся в осязаемую стальную плоть. И не только в стальную – за исключением небольшого количества его спутников, все окружающие родились на сто лет позже его. Вот эти матросы и офицеры, выстроенные на палубе, смотрят на него внимательно, но без особого подобострастия. Кто он для них – строчка в учебнике истории? Хотя какие тут матросы? Стараниями Наместника Алексеева самое младшее звание на этом корабле – это прапорщик по адмиралтейству. А вот и капитан Первого ранга Карпенко, вживую он кажется куда старше, чем на портрете; мешки под глазами и резкие морщины говорят о хронической усталости. Занятый этими мыслями, Великий Князь Александр Михайлович провел всю процедуру торжественной встречи на «автомате», при этом только краем сознания отмечая уставные несообразности для своего времени. Вот почти все закончилось, уже прозвучала команда «Вольно, разойдись!». В этот момент Карпенко поворачивается к Александру Михайловичу и говорит:

– Ваше Императорское Высочество, позвольте представить Вам Павла Павловича Одинцова, руководителя и вдохновителя всех наших действий в Вашем мире.

Немая сцена, как у Гоголя в «Ревизоре». Вот он стоит – массивный, широкоплечий. С упрямым подбородком и сплющенным как у боксера носом, по быстрому взгляду глаз понятно, что этот неуклюжий на вид человек может быть стремительным и смертельно опасным, как африканский носорог. На какое-то мгновение Александр Михайлович даже пожалел бедного Того, которого эти выходцы из будущего начали убивать, даже не дав и минуты на раздумье. Но потом чувство жалости прошло и осталось только злорадство – ведь в принципе японского адмирала досыта накормили кашей, сваренной по его же патентованному рецепту.

Не успели они обменяться молчаливыми рукопожатиями, как в разговор снова вмешался капитан первого ранга Карпенко:

– Ваши Императорские Высочества, время обеденное, и на правах командира позвольте пригласить вас отобедать чем бог послал. Вот капитан второго ранга Дроздов Степан Александрович, старший офицер этого корабля, он проводит нас в кают-компанию. Ну а в послеобеденное время мы с Павлом Павловичем сможем как поговорить с Вашими Высочествами на серьезные темы, так и показать вам наш корабль.

Путь к кают-компании ничем не напоминал для Великих Князей путь на Голгофу – скорее уж, путешествие по пещере Али-Бабы. Даже Великий Князь Александр Михайлович, который лучше всех из гостей контролировал себя, едва сдерживался от того, чтобы вертеть головой как гимназисту, на триста шестьдесят градусов. А что уж говорить об Ольге или Михаиле! Ужас! Тут даже запахи были другими, чем на кораблях Российского Императорского флота. Все это весьма походило на погружение с головой в неведомый двадцать первый век. Ахтырских гусар и горничную Великой Княгини пригласили отобедать вместе с командой. Кстати, Ася вынесла из краткого пребывания на борту «Трибуца» самые радужные впечатления. Ей даже не дали взяться ни за какие тяжелые вещи. Как из-под земли, появились четыре молодых человека с погонами прапорщиков по адмиралтейству и подхватили все баулы и чемоданы. Они бы подхватили бы и ее саму, но было ясно, что девушка решительно воспротивится такой фамильярности. А дальше с ней обращались как с какой-нибудь знатной дамой – по ее представлению, конечно. На ахтырских гусар произвело впечатление нечто иное – качество поданного обеда. Как мрачно заметил один из рядовых гусар: «Пусть сегодня и Пасха, но чтобы у нас в полку так кормили, надо перевешать всех интендантов через одного».

А в это время в кают-компании, за командирским столом, разыгрывалась своя мизансцена. Вообще-то это были два стола, сдвинутых вместе, и теперь волей капризной судьбы и товарища Карпенко на разных концах лицом к лицу сидели: Павел Павлович Одинцов и Великий Князь Александр Михайлович, Александр Владимирович Новиков и Великая Княгиня Ольга, Сергей Сергеевич Карпенко и Великий Князь Михаил. Под суровым взглядом победителя Того Михаил чувствовал себя слегка неуютно, это мешало ему сосредоточиться на обеде, который, честно говоря, был неплох. Великая Княгиня Ольга то и дело заливалась краской, хотя подполковник Новиков был вежлив, предупредителен и никоим образом не давал поводов к такому ее поведению. Все дело в том, что Великая Княгиня раз за разом переживала волшебные минуты полета на катере и такое непривычное ощущение крепкого мужского плеча за своей спиной. Ведь так хорошо, когда есть на что опереться в жизни. Таким был ее отец – Император-труженик, Александр III, но он ушел из жизни, когда ей было всего двенадцать лет. Последнее десятилетие она прожила без надежной опоры в жизни, а уж брак, заключенный по настоянию брата Ники, был воспринят ею чуть ли не как предательство. Великий Князь Александр Михайлович по ходу обеда обратил внимание на одно обстоятельство. Атмосфера в кают-компании, несмотря на праздничный день, царила молчаливо-деловая, и настроением сие собрание больше походило на будничный обед артели плотников, которым еще махать и махать топорами, пока не взметнутся ввысь украшенные затейливой резьбой царские палаты. Каким-то шестым чувством Александр Михайлович понял, что тон тут задает сидящий напротив него человек, что это именно его настрой заставляет этих людей менять историю. Также было понятно, что такое настроение вскоре распространится на всю страну, сменив безумный угар серебряного века, больше напоминающий пир во время чумы. Сказать честно, эта мысль ему даже нравилась, и он почти с нетерпением ждал конца обеда, чтобы иметь возможность пообщаться с господином Одинцовым тет-а-тет. Карл же Иванович, коллизией судьбы оказавшийся оторванным от своего шефа, столовался за одним столом вместе со старшим офицером, старшим штурманом и главным механиком. Именно так он перевел их должности на привычный ему язык. Люди все были солидные, в возрасте за сорок – как и сам Карл Иванович, капитаны второго ранга. А дед «Трибуца», командир БЧ-5, Владимир Николаевич Нестер, даже пообещал скорую экскурсию в низы, в машинное отделение, чтобы Карл Иванович убедился, что никаких котлов тут нет, и турбины на корабле не паровые, а газовые. Душа Карла Ивановича воспарила в эмпиреи – совсем скоро он прикоснется к краешку тайны, позволяющей фактически крейсеру первого ранга (как бы ни называли его потомки) бегать так же шустро, как и нынешние миноносцы. Переведя дух от открывающихся перспектив, Карл Иванович принялся с удвоенной силой отдавать должное мастерству здешнего кока.

Когда десерт уже подходил к концу, к капитану первого ранга Карпенко подошел подпоручик по адмиралтейству и посмотрел на Великого Князя Александра Михайловича.

– Ваше Императорское Высочество, разрешите обратиться к капитану первого ранга Карпенко и подполковнику Новикову?

– Обращайтесь, – Великий Князь Александр Михайлович с интересом посмотрел на подпоручика. Судя по погонам, в своем мире он был не простым матросом, а кондуктором, или как это там называется – старшиной. И никакого внутреннего трепета перед Романовыми, чего и следовало ожидать. Слова «Ваше Императорское Высочество» для этого молодого человека – всего лишь форма вежливости или разновидность воинского звания. Между всякой другой литературой, в избытке «залитой» на подаренный ноутбук, Александр Михайлович наткнулся на решение Донского собора от тысяча девятьсот девяносто четвертого года, где утверждалось, что представители династии Романовых более не имеют прав на российский престол, как утратившие живую связь с Россией. Да-с, вот вам и триста лет династии, которые с величайшей помпой должны отпраздновать через девять лет… Вздохнув, Александр Михайлович полез в карман форменных брюк за портсигаром, но услышанные слова заставили его руку остановиться.

– Товарищ капитан первого ранга, товарищ подполковник. Арьергардная группа сообщила что погрузка «Харбина» завершена, несколько минут назад отданы швартовые концы. Примерно через полчаса пароход выйдет на внешний рейд… Товарищ подполковник, капитан Рагуленко докладывает, что был вынужден перевести захваченного в ходе спецоперации «стрелка» на «Харбин», ребята отказались идти с ним на одном катере, уж очень тот сильно вонял. Да, – подпоручик вытащил из кармана бумажку, – при сем господине обнаружены документы на имя Сигизмунда Розенблюма…

– Погоди, погоди, – Одинцов потер пальцем переносицу, – Сигизмунд Розенблюм… Сигизмунд Розенблюм… сдается мне, где-то я про этого господина слышал… Точно, Михалыч говорил… – Александр Михайлович с недоумением переглянулся с Михаилом, Одинцов заметил выражение их лиц и поправился, – то есть, прошу прощения, Ваши Императорские Высочества – я слышал что-то от капитана второго ранга Баева, руководителя всей нашей службы безопасности. Кстати, если при вас кого-нибудь назовут одним отчеством без имени, то это значит, что, во-первых – этот человек в возрасте за сорок, и во-вторых – имеет крайне высокий авторитет в данной среде. – Одинцов посмотрел на Великого Князя Михаила. – Так вот, что касается господина Розенблюма – как у всякого порядочного британского шпиона и диверсанта, у него есть и другое имя – Сидней Рейли, кстати, в будущем весьма известное. В нашей истории он был косвенно причастен к смерти и экс-императора с семьей, и его единственного младшего брата. По замыслу умников из Лондонского Сити, Россия уже никогда не должна была возродиться как империя. Да и как у республики ее судьба должна была быть печальной… – Одинцов на минуту задумался, потом посмотрел на подпоручика. – Передайте капитану Рагуленко мой приказ – этого Розенблюма доставить на Эллиоты целым и невредимым. И пусть вколет ему лошадиную дозу снотворного, этот человек крайне опасен.

Подпоручик уже собирался отойти от стола, когда Великая Княгиня Ольга вдруг махнула рукой.

– Подпоручик!

– Да, Ваше Императорское Высочество? – отозвался моряк; на его лице снова была одета маска дежурной вежливости.

Ольга покрутила между пальцев выбившийся из прически локон.

– В самом начале вы сказали, что человек, который собирался в нас стрелять, имел такой сильный запах, что ваши сол… бойцы отказались ехать с ним в одном катере… Но отчего?

Подпоручик вопросительно посмотрел на Карпенко, после короткого раздумья тот кивнул, и подпоручик снова повернулся к Великой Княгине.

– Видите ли, Ваше Императорское Высочество, вообще-то о таком предмете не принято рассуждать за столом, но если вы настаиваете… Значит, так – когда этот тип уже собрал винтовку и приготовился в вас стрелять, тут-то на него и набросились сразу два «куста». От такой неожиданной конфузии с господином Розенблюмом случилась самопроизвольная дефекация…

При этих словах Великий Князь Михаил неожиданно поперхнулся отличным цейлонским чаем, а Великая Княгиня Ольга, чье неумеренное любопытство и вызвало этот рассказ, пунцово покраснела. Только Великий Князь Александр Михайлович, остался невозмутим, он только отметил тонкость последнего предупреждающего намека, который так и не поняла или не захотела понять его кузина. А подпоручик тем временем продолжил:

– Ну а потом господин Розенблюм предложил морским пехотинцам тысячу фунтов стерлингов за свое освобождение, за что и был немедленно и жестоко бит ногами. Как я понял, ребята стались ему ничего не сломать и не отбить, но вот финальный продукт жизнедеятельности размазали по телу основательно…

– Понятно, молодой человек, – Великий Князь Александр Михайлович разминал между пальцев тонкую папиросу, – а вот скажите, вы там у себя в университетах часом не учились?

Подпоручик пожал плечами.

– Учился – на журфаке, заочно…

– Очень интересно, – Великий Князь сунул папиросу в рот, – когда все утрясется, юноша, напомните о себе. Я попробую организовать вам экзамены экстерном в одном из университетов, например, в… Казанском. У вас должно получиться.

– Ваше Императорское Высочество, я еще два с лишним года буду связан контрактом, да и потом надо будет подумать еще раз, какую профессию выбрать.

– Молодой человек, я не настаиваю, – Александр Михайлович, чиркнул спичкой и прикурил папиросу, – но вы все-таки подумайте. Скорее всего, нам с Павлом Павловичем, понадобятся хорошие газетчики, и очень скоро. А вы пока думайте… У меня все, ступайте.

Когда подпоручик ушел, Одинцов побарабанил пальцами по столу.

– Сергей Сергеевич, может, проведешь для Их Императорских Высочеств краткую экскурсию по своему кораблю? А тут тем временем все подготовят для серьезного разговора.

Карпенко встал.

– Если ни у кого нет возражений, тогда прошу…

28 марта 1904 года 14:55 по местному времени. внешний рейд Порт-Артура, БПК «Адмирал Трибуц».

Пока разлюбезный Сергей Сергеевич водил дорогих гостей по кораблю, расписывая им в цветах и красках убиение эскадры Того, Одинцов набросал предварительный план беседы с Александром Михайловичем. Ломать его, кажется, не надо, одна фраза «нам с Павлом Павловичем» чего стоит; правда, ее ценность слегка девальвирована оговоркой «скорее всего». Но планировал он беседу с Великим Князем Александром Михайловичем, а первой его нашла Великая Княгиня Ольга. Ей, видите ли, стало скучно лазить по закоулкам «Адмирала Трибуца». Все, что ей нужно, она усвоила за первые пять минут, а все технические подробности были для нее пустым звуком. И пока Великий Князь Александр Михайлович на пару со своим верным Карлом Ивановичем заглядывали в жерла исполинских минных аппаратов, дивились похожим на гигантских ос крылатым ракетам, сложившим свои крылья в уютных контейнерах-сотах, Ольга сопровождала мужчин, с умным видом кивая в нужных местах. Но вот когда процессия направилась вниз, в машинное отделение, ей все это решительно надоело. Приняв решение, она решительно шагнула в сторону и полминуты спустя остановила первого встречного члена экипажа.

– Мне нужен господин Одинцов, срочно!

Молодой человек в погонах прапорщика смерил ее оценивающим взглядом с ног до головы – да так, что Великая Княгиня вдруг залилась краской. «Хорошо, что хоть ножкой не топнула, как избалованная принцессочка из сказки! – подумала она. – А то был бы позор, будто мало уже того что Ники натворил или еще натворит…»

А прапорщик, ни слова не говоря, повел ее к ближайшему телефонному аппарату. Ольга мысленно возблагодарила Всевышнего за его молчаливую деловитость, и прокляла себя за это идиотское решение – опередить разговор Одинцова и дяди Сандро. После короткого телефонного разговора – сначала с командиром прапорщика, лейтенантом Кудреватым, а затем и с вахтенным офицером, капитаном второго ранга Шурыгиным – прапорщик повел ее к каюте, в которой в данный момент и находился Одинцов. Вот она стоит перед дверью, и прапорщик удалился по своим делам, козырнув напоследок. Войти, не войти? Это как прыжок в холодную воду, или первый прыжок с парашютом, про который она прочла в одной книге из будущего. Страшно, аж замирает внизу живота, но надо. Великая Княгиня Ольга, что, входя сейчас в эту дверь, она выходит из-за широких мужских спин своих братьев и дяди Сандро и становится самостоятельной политической фигурой. В той истории, что была в мире пришельцев из будущего, она до конца так и оставалась всего лишь младшей дочерью императора Александра III, принесло ли это ей много счастья – неизвестно, но вот в этот раз такого не повторится. Она уже не та Ольга, что ровно две недели назад напросилась на поездку в другой конец страны. Та молодая женщина казалась ей глупым капризным ребенком, не знающим реалий суровой жизни. Да и бездна разверзлась под ногами не сейчас и не вчера – это началось с того самого момента, когда она только предположила, что разгром японской эскадры у Порт-Артура связан с выходцами из будущего. Потом она узнала, что это за будущее, и содрогнулась от ужаса и стыда. От ужаса перед грядущими событиями и стыда за себя и свою семью. Мелькнула мысль: «Безволие и легкомысленная безответственность клана Романовых – вот что привело страну к столь трагическому результату…» А тут еще явное желание дяди Сандро возвести ее на трон, и это при том, что Михаил тоже, кажется, воспринял эту идею всерьез. Да что на ней свет клином сошелся, что ли? Она вздохнула. Очевидно, сошелся – и раз так, то она сама пойдет навстречу испытаниям, а не будет ждать, пока за нее решат другие. С этой мыслью она и постучала в дверь.

Войдите! – донеслось в ответ, и Великая Княгиня таки вошла.

Одинцов сидел за столом, лицом к ней, внимательно вглядываясь в экран ноутбука – почти такого же, как и тот, что Иванов передал дяде Сандро. Обстановка в каюте была функциональной до примитива, мебель, к примеру, имела только прямые углы. Из той литературы будущего, что была в ее распоряжении, Ольга знала, что этот стиль называется «модерн», но тут Одинцов поднял голову, и возможностей разглядывать интерьер у нее уже не было.

– А, – протянул он, вставая, – Ваше Императорское высочество, долго же вы шли, проходите, садитесь…

С полупоклоном он указал на узкий диван рядом со столом. Великая Княгиня отчаянно покраснела – не говорить же этому мужлану, что большую часть времени, что прошло с момента телефонного звонка, она в раздумьях простояла под его дверью. В некотором замешательстве она села на диван, аккуратно расправив юбки. Сидение оказалось на удивление жестким.

– Ну-с, Ваше Императорское Высочество, о чем у нас пойдет речь?

Обойдя стол, Одинцов присел на его край, да так, что его массивная фигура нависала над Великой Княгиней подобно гранитной глыбе. Ольга от неожиданности растерялась – ведь именно Одинцов, в ее представлении, должен был предлагать ей царства земные и небесные, а она, отказываясь, постепенно соглашаться. А тут такой афронт – он передает ей слово, а она и не знает что сказать… Уж не заявить же на самом деле: «Господин Одинцов, на каких условиях вы согласитесь оказать мне поддержку в овладении троном Российской Империи?»

А Одинцов, видя ее замешательство, сделал маленький шажок ей навстречу.

– Ваше Императорское Высочество, наверное, интересует, что именно мы планируем сделать для предотвращения развития событий по самому негативному сценарию?

Великая Княгиня утвердительно кивнула, надеясь, что при такой постановке вопроса тема престолонаследия всплывет сама собой. Одинцов кивнул ей в ответ.

– Тогда должен заметить, что, с моей точки зрения, в той истории, которую я знал, самый негативный сценарий так и не реализовался. Таким сценарием можно было бы считать распад России на энное количество самостийных республик и княжеств, непрерывно враждующих между собой. Полный хаос, так сказать. Что-то похожее реализовалось в девяносто первом году, хотя процесс почти не имел признаков полноценной Гражданской Войны. Хотя вражда некоторых окраинных государств к России – самая что ни на есть настоящая… – Одинцов спрыгнул со стола и прошелся по каюте. Со стороны его движения выглядели как у тигра в клетке, которого Ольга однажды видела в цирке, не хватало только длинно-полосатого хвоста. – Но и в том варианте, что все-таки случился, приятного тоже было крайне мало, и предотвратить его тоже необходимо. – Одинцов остановился и посмотрел прямо на Ольгу. – Ваше Императорское Высочество, Вы готовы меня слушать? Возможно, то что я скажу, покажется вам очень неприятным.

Ольга кивнула:

– Господин Одинцов, за последние пять дней я узнала о себе и своей семье столько всего неприятного, а местами просто ужасного, что вряд ли вы сможете меня шокировать или даже просто огорчить.

– Хорошо! – Одинцов прошелся взад-вперед. – Во-первых – надо выиграть эту войну, выиграть ее так, чтобы Япония на ближайшее столетие не смогла представлять угрозы ни для кого, даже для дикарей из племени мумба-юмба. Все остальные наши европейские и американские конкуренты весьма значительно удалены от этого региона, а значит, при осложнении политической ситуации у себя дома будут вынуждены бросить тут все и спасать главное. У России есть еще одно неоспоримое стратегическое преимущество – Транссиб. Как только он заработает в полную мощь, Россия очень быстро сможет экономически освоить эти территории. Близость незамерзающих морей, мягкий климат, трудолюбивое население с положительной аттрактивностью к России… Это, кстати, я говорил о Корее, которая может стать жемчужиной в короне Российских императоров. Что касается маньчжурского или китайского населения, то китайская империя в настоящий момент находится в фазе распада, что продлится еще почти полвека. И это время надо использовать с толком; а вот как именно – это тема для отдельного разговора. Военная победа с крупными территориальными приобретениями…

В этот момент в каюте зазвонил телефон и Одинцов снял трубку.

– Да, слушаю… Все готово? Тогда идем! Да, она у меня… Все, будем через пару минут, – повесив трубку на рычаг, Павел Павлович повернулся к Великой Княгине Ольге. – Их Императорские Высочества Великий Князь Александр Михайлович и Великий Князь Михаил Александрович через несколько минут прибудут в кают-компанию, наше с вами присутствие обязательно. И вообще, к чему такое нетерпение, подождали бы чуть-чуть, и никто бы не подозревал нас в тайном комплоте…

– Павел Павлович, – неожиданно мягко сказала Ольга, – я хочу, что бы вы знали, что пару дней назад С… Великий Князь Александр Михайлович предложил мне после добровольной отставки моего брата занять его трон…

– А что же их Императорское Высочество Михаил Александрович? – Одинцов глянул ей в глаза. – Ведь официально он Наследник Престола?

Ольга опустила глаза.

– Мишкин боится трона как огня; ему легче сесть голым в муравейник, чем на трон нашего батюшки. Он будет поддерживать меня, потому что все остальные еще хуже, и чтобы не оказаться там самому.

– А ваша сестра Ксения? – поинтересовался Одинцов. – Ведь это выводит в Правители самого Великого Князя Александра Михайловича?

– Господин Одинцов, – Ольга вздохнула. – Ксения глупышка, и Александр Михайлович прекрасно понимает, что если она станет императрицей, то лести и интриг будет столько, что она не устоит – и крах семьи неизбежен… Со всеми вытекающими последствиями для государства… Исходя из этого, Сандро считает наиболее подходящей кандидатурой меня, имея в виду в первую очередь мой упрямый характер и, как он однажды выразился наедине, «народность»…

– Ладно, Ваше Императорское Высочество, будущее Величество, – Одинцов галантно отставил руку, – а теперь позвольте проводить Вас до кают-компании, и предупреждаю – за пределами этой каюты ни одного слова о делах, недопустимо такие важные вещи делать достоянием чужих людей. И позвольте дать Вам совет – во время нашего разговора с Александром Михайловичем как можно меньше говорите и как можно внимательней слушайте и смотрите – пригодится. А на данную тему мы с вами обязательно переговорим, причем в ближайшее время…

Пять минут спустя. Павел Павлович Одинцов

С Их Императорскими Высочествами мы встретились уже у самых дверей кают-компании. Так уж получилось, что мы вышли прямо друг навстречу другу. Впереди шли трое в морском черном, Великий князь Александр Михайлович в центре, его адъютант господин Карл Иванович Лендстрем слева и Сергей Сергеевич Карпенко справа. Карл Иванович что-то рассказывал, интенсивно жестикулируя, Сергей Сергеевич то и дело вставлял одно-два слова. Великий Князь время от времени утвердительно кивал. Когда они приблизились, по обрывкам слов стало понятно, что речь идет об отправке на Путиловский завод в качестве образцов для копирования двух парогазовых торпед 53-65 с демонтированной системой наведения по кильватерному следу, которая в данном времени воспроизведению не подлежит. Вот оно как получается; ну, этот вопрос надо будет аккуратно брать в свои руки, чтобы Сергей Сергеевич не продешевил. Ибо истина «все стоит денег» вполне банальна. А вот и Александр Михайлович заметил нас с ее Императорским Высочеством. Трудно не заметить, если мы стоим как раз у тех дверей, к которым он так настоятельно стремится. Великокняжеские брови в удивлении ползут вверх. Ага, он этого хода от своей племянницы не ожидал… Замечательно! Будем иметь в виду. Вон, за моряками, Великий Князь Михаил и Александр Владимирович Новиков – у этих свой комплот. Как они непохожи друг на друга – высокий, худой, рыжеватый Наследник Российского престола, затянутый в мундир гвардейского офицера, и невысокий, мускулистый Новиков в пятнистой униформе Российского образца с полосками тельняшки в распахнутом вороте. Но, несмотря на это внешнее различие, между ними идет весьма оживленная беседа – видно, история со снайпером зацепила его Императорское Высочество Михаила за живое. Тем более, что, как мне доложили, с завтрашнего дня Великий Князь Михаил исчезнет и появится курсант-поручик Михаил Александрович Романов. Не будем на него давить, пытаясь сделать из него плохого царя, глядишь, и из него выйдет хороший генерал – может быть, первый в истории этой России командующий десантно-штурмовыми частями. Вот он заметил Ольгу и подмигнул ей – ну да, ведь в детстве они были очень дружны… На какое-то время у дверей кают-компании образовалась немая сцена почти точно по Гоголю. Ольга стояла с отсутствующим видом, высоко подняв голову, Михаил почти откровенно улыбался, понимая, что, скорее всего, раз его сестра пошла в самостоятельный рейд, угроза оказаться на троне лично у него становится все более и более призрачной. По лицу Александра Михайловича было видно, как его мозг лихорадочно просчитывает возможные комбинации при новом раскладе. Просчитаем и мы. Если верно то, что сказала Ольга, то этот ее шаг ему в плюс. В минус же то, что будущая Императрица Всероссийская с самого начала показывает, что ходить она умеет сама, в провожатых и поддерживающих не нуждается. Неужто мы имеем вторую Екатерину Великую? Может быть, может быть. Карпенко, Новиков, и особенно Лендстрем, делают вид, что происходящее их особо не касается. Ну и правильно, это совершенно не их епархия.

Когда пауза затянулась, а тишина стала совершенно тяжкой, Карпенко распахнул двери в кают-компанию и сделал Великой Княгине приглашающий жест.

– Прошу вас, Ваше высочество!

Ольга величественно кивнула и проследовала внутрь истинно царской походкой, а у меня в голову закралась шальная мысль:–«Репетировала она, что ли?» и еще одна: «Примерно так в дом, вперед всех, пускают кошку. В конце концов, в каждой женщине глубоко внутри живет кошка, которая ходит где вздумается и живет сама по себе…»

Вслед за Ольгой в кают-компанию потянулись Великие Князья, а также прочие участники нашей беседы. Последним вошел Карпенко, закрывший дверь на замок – все, «задраить люки, погружаемся», как любил говаривать капитан первого ранга Иванов до своего отъезда в Санкт-Петербург.

– Итак, господа, приступим! – я достал из сумки ноутбук и подключил его к висящему на стене плазменному экрану. – Разговор будет серьезным и совершенно секретным, не предназначенным для посторонних ушей.

Великий Князь Александр Михайлович кивнул.

– Именно для такого разговора, господин Одинцов – серьезного и без посторонних ушей – мы по воле Государя Императора и пересекли всю Россию.

Я посмотрел на Александра Михайловича.

– Хорошо, Ваше Императорское высочество, значит, вы подтверждаете, что представляете здесь высшую власть Российской Империи?

– Да, подтверждаю, господин Одинцов! – Александр Михайлович огладил бороду. – Или лучше сказать, Павел Павлович?

– Так будет даже лучше, Александр Михайлович, так сказать, встреча без галстуков… – ответил я и в ответ на недоуменные взгляды собеседников пояснил: – В наше время так назывались встречи Глав Государств, проходящие при пониженном уровне формальных условностей. В знак такой встречи лидеры, ведущие переговоры, не надевали галстуки. Обычай, однако.

– Хорошо, Павел Павлович, пусть будет так, поговорим всерьез и без реверансов. – Александр Михайлович отпил большой глоток из стакана с сельтерской. – Проясните для начала ваше отношение к государственному устройству Российской Империи и Государю Императору лично.

Я встал.

Александр Михайлович, мы безусловно лояльны Российской империи как государству Российскому и не считаем возможным без особой нужды менять форму ее государственного устройства или отстранять от власти правящую династию. Ведь это будет означать победу того, против чего мы боремся. Но при этом мы понимаем, что у Империи есть множество застарелых проблем, которые необходимо разрешить в кратчайшие сроки, ибо вот-вот появятся новые проблемы, еще хуже старых…

– К числу этих новых проблем относится грядущее рождение больного Цесаревича? – переспросил Александр Михайлович. – Или это что-то еще вроде вступления в Антанту?

Я устало кивнул.

– Вы совершенно правы, все новые проблемы будут связаны с болезнью Цесаревича. А что касается вступления в Антанту, то в этом варианте, в случае выигрыша Русско-японской войны, я думаю, что Российской Империи нет никакого смысла гнуться под империю Британскую. И вообще, господину Ламсдорфу стоит выкатить Франции хорошенькую ноту по итогам их сговора с туманным Альбионом. Франция за нашей спиной договорилась с Британией, нашим геополитическим противником. Мол, теперь мы умываем руки, а с бошами разбирайтесь сами. Я думаю, Париж мгновенно протрезвеет, как пьяница, упавший в холодную грязную лужу.

Александр Михайлович что-то черкнул у себя в блокноте.

– Совершенно с вами согласен, Павел Павлович; весь мой опыт, и все, что я нашел по этому вопросу в литературе из вашего времени, говорит о том же – выиграв эту войну, мы полностью развяжем себе руки во внешней политике. Так что вопрос Антанты Государь может просто игнорировать за маловажностью. Но есть другой вопрос, который так просто игнорировать не получится – это болезнь Наследника Престола. В связи с этим несколько вопросов… Во-первых – имелся ли в вашем времени медицинский путь решения этой проблемы?

Я ответил:

– Нет, в нашем времени болезнь тоже оставалась неизлечимой. Больному могли продлить жизнь, но это была совсем не та жизнь, какую должен вести Император Всероссийский. Подробнее на эту тему на островах Эллиота поговорите с профессором Шкловским; пусть он по специальности военный медик, но все равно об этом вопросе знает значительно больше меня.

– Хорошо, – Александр Михайлович опять что-то записал. – Тогда другой вопрос. Насколько будет полезно признание будущего Цесаревича неспособным занять трон?

– Только в том случае, если заранее будет определена альтернативная фигура, про которую буден железно известно, что она не откажется в последний момент. Как в нашей истории поступил присутствующий здесь младший брат правящего императора. – Михаил покраснел. – Как только новый наследник будет определен, можно будет признавать старого неспособным занять трон. Не раньше.

Александр Михайлович сделал еще одну запись и захлопнул блокнот.

– Как только появится такая возможность, я доложу ваши соображения Государю. Теперь же, что называется, в частном порядке, позвольте узнать ваше мнение по поводу самого Государя Всероссийского?

– Николай Александрович имеет много благих намерений, но очень подвержен влиянию разных заинтересованных лиц, которых при Дворе больше, чем мышей в амбаре. Поэтому-то все начинания так и остались реализованными не до конца, или вообще нереализованными, и это же привело его вместе с семьей в Ипатьевский повал. Если такой же образ действий повторится и в этот раз, то у нас немного шансов спасти Империю от коллапса.

– Вы считаете, что… – Александр Михайлович снова потянулся к своему блокноту.

– Только добровольно, с переходом на другую общественно значимую работу, – я обвел взглядом всех присутствующих, – тем более что никто не мог назвать императора Николая Второго глупым – нет, всего лишь слишком зависимым от мнения окружающих. Хотя шок от поступившей от нас информации сможет на какое-то время привести Государя в тонус, так что у нас будет на решение этого вопроса до нескольких лет.

– И какую же работу вы считаете сопоставимой с «работой» Государем? – поинтересовался Михаил.

– В нашей истории поднимался вопрос о восстановлении Патриаршества, и первым возрожденным патриархом должен был стать бывший Государь Всероссийский. Как я понимаю, тогда воспротивилась Александра Федоровна.

– Хорошо, с политическими вопросами понятно. Последний из них, конечно, самый тяжелый, но составляемые нами проскрипционные списки февралистов и прочих изменников сильно уменьшат число советников, а сейчас…– Александр Михайлович посмотрел на Карпенко, – пусть Сергей Сергеевич доложит свои соображения по победоносному завершению этой кампании на море. Я, конечно, еще буду беседовать и с Макаровым, и с Алексеевым, но сейчас мне интересно ваше мнение.

Карпенко встал.

– Павел Павлович, если вас не затруднит, будьте любезны, дайте на экран оперативную карту Тихоокеанского театра военных действий. – Дождавшись пока я выполню его просьбу, он подошел к плазме. – Спасибо, Павел Павлович. Итак, перед вами расстановка японских военно-морских сил примерно двухнедельной давности. Того с первой эскадрой на островах Эллиота, Камимура со второй эскадрой в Сасабо и Катаока с третьей эскадрой на Цусимских островах. С тех пор все радикально поменялось. Проходя мимо Японии в начале марта, мы не только провели рейд по торговым коммуникациям, но и уменьшили японский флот на три единицы. Вспомогательный крейсер «Джапан-мару», канонерскую лодку «Осима» и бронепалубный крейсер «Сума». На последнем мы отработали технологию подавления японских бронепалубных крейсеров второго ранга при помощи нашей артиллерии, которую потом применили в бою у Порт-Артура.

Александр Михайлович хмыкнул:

– Побоище…

– Что-что? – не понял Карпенко.

– У Порт-Артура вы устроили настоящее побоище, избиение младенцев, а никакой не бой. Ведь бедный Того даже не смог ни разу по вам выстрелить… – пояснил Великий Князь, и после короткой паузы пробормотал: – Хотя тот, кто все это устроил, может, так все это и задумывал…

– Как говорят наши друзья-индусы – карма, – пояснил я. – Будем считать, что им рикошетом отскочили события двадцать шестого января, и вообще всего, того что случилось в мире за сто лет в результате их необдуманной авантюры.

– Может быть, может быть, – Александр Михайлович побарабанил пальцами по столу. – Продолжайте, Сергей Сергеевич.

– После событий четырнадцатого марта японский флот потерял первую боевую эскадру и полностью утратил контроль за северной частью Желтого моря. – Карпенко прокашлялся. – Противник потерял шесть эскадренных броненосцев, два броненосных и четыре бронепалубных крейсера, восемь истребителей и восемь миноносцев. Предпринятый в период с восемнадцатого по двадцать седьмое марта рейд корабельной группы в составе крейсера первого ранга «Аскольд», крейсера второго ранга «Новик» и БПК «Адмирал Трибуц» и под общим командованиям капитана первого ранга Рейценштейна фактически обезглавил японскую третью боевую эскадру. Девятнадцатого марта в результате ночного боя на контркурсах артиллерийским огнем с Аскольда был потоплен броненосец «Чин-Иен»…

– Постойте, постойте… – пробормотал Карл Иванович и вопросительно посмотрел на Александра Михайловича.

Великий Князь кивнул и господин Лендстрем продолжил:

– Вы сказали – броненосец был уничтожен огнем крейсера… как «Аскольд» мог потопить пусть и старый, но все-таки броненосец?

– Действительно, Сергей Сергеевич, как? – заинтересовался Александр Михайлович. – Я-то, грешным делом, подумал, что это вы не утерпели и пустили по нему свою чудо-мину…

– Все просто, Ваши Императорские Высочества, – ответил Карпенко, – представьте себе – темная ночь, русские корабли идут без огней, только по данным нашего радара. Их не видно и не слышно, они призраки в этой ночи. Японский броненосец и транспорты напротив иллюминированы как рождественская ярмарка. К начарту «Аскольда» по радио каждые тридцать секунд поступают данные с нашего радара о направлении на противника и расстоянии до него. Огонь был открыт с дистанции, на которой старые двадцатипятикалиберные двенадцатидюймовые орудия Круппа его просто не доставали. После пятого или шестого залпа «Аскольда» несчастный «Чин-Иен» полыхал как костер – слишком много дерева в конструкции. Тут мы перешли только на передачу точной дистанции до цели, а все остальное артиллеристы Аскольда уже видели и сами.

– Да вы поэт, Сергей Сергеевич, – усмехнулся Александр Михайлович, – я так себе прямо и представил. А это не опасно – идти ночью без огней?

– С нами нет, уважаемый Александр Михайлович, – отпарировал Карпенко, – ведь ходовые вахты «Аскольда» и «Новика» постоянно получали от нас корректировки курса.

– Возможно, возможно… – Александр Михайлович раскрыл свой блокнот. – Я тут в соборе перекинулся парой слов с некоторыми командирами кораблей. Господа офицеры шокированы, в хорошем смысле, говорят, что тренировки артиллеристов по вашей системе уже довели количество попаданий до пяти процентов, при том, что раньше этот показатель не превышал процента… Кстати, капитан первого ранга Грамматчиков на вас чуть не молится за второй бой при Чемульпо. Говорит, что без вас они потеряли бы там или жизнь, или честь.

Карпенко склонил голову.

– Спасибо, уважаемый Александр Михайлович, вы мне льстите. А что касается точности стрельбы, то даже с тем прицельным оборудованием, которое сейчас имеется на кораблях Российского Императорского Флота, достижим показатель в двадцать процентов попаданий на дистанции в тридцать пять кабельтовых. Именно с такой точностью стреляли черноморские эскадренные броненосцы как раз этого поколения, в бою при мысе Сарыч в августе четырнадцатого года. Весь секрет заключается в подготовке личного состава. Новейший германский линейный крейсер «Гебен» вынужденно бежал от трех устаревших русских броненосцев. Немцев тогда спасло только преимущество в скорости больше десяти узлов. Их собственная точность стрельбы главным калибром была на уровне двух процентов.

Александр Михайлович ошарашено посмотрел на своего адъютанта, тот ответил ему таким же обалделым взглядом. До сего момента считалось, что нужно наращивать вес минутного залпа, уменьшая калибр и увеличивая скорострельность орудий. По этому пути пошли англичане, а за ними и весь остальной мир. Но до мысли, что к этому необходимо приложить еще и индивидуальную подготовку личного состава, пока додумались только разве что японцы, чей флот численно уступал всем конкурентам. И то они по этой программе к войне смогли подготовить только команды броненосцев и броненосных крейсеров, по знаменитой схеме Того – шесть плюс шесть. Обо всем этом Александр Михайлович знал, но заявленная цель в двадцать процентов попаданий вводила в оторопь. Хотя, если русские же моряки смогли добиться через десять лет, то почему этого нельзя сделать сейчас – можно сказать, превратить в линии один броненосец или крейсер в десять?

Тем временем Карпенко продолжал:

– Например, в ходе этого рейда мы продолжали ежедневные тренировки артиллеристов «Аскольда» и «Новика», так что Константин Александрович скромничает – его корабль замечательно показал себя в этом сражении. Конечно, первым делом мы основательно проредили японцев, но уж больно неравны были силы с самого начала. Хочу отметить действия крейсера «Новик» под командованием капитана второго ранга Николая Оттовича Эссена, в самом начале боя он точно выставил дымовую завесу, чем дал возможность «Трибуцу» подойти на дистанцию залпа из реактивных бомбометов. А потом, выполнив эту задачу, «Новик» буквально растерзал три японских миноносца, которые пытались прорваться к арестованным транспортам. В результате этого боя и всех предыдущих потерь от третьей боевой эскадры осталось два бронепалубных крейсера второго ранга и куча канонерок. По нашим данным, вице-адмирал Катаока погиб при взрыве «Икицусимы». Если мы продолжим наши рейды, то Япония потеряет контроль за всем побережьем Желтого моря, включая порт Чемульпо. Разгром базировавшегося там отряда вынудит японское командование полностью прекратить перебрасывать войска и грузы из Японии в Корею, поскольку Фузан, который находится от предполагаемой линии фронта по реке Ялу, чуть ли не втрое дальше, чем Чемульпо, и почти вдесятеро дальше, чем Цинампо; в любом случае, как и Цусимский и Корейский проливы, блокирован Владивостокским отрядом крейсеров и нашим подводным крейсером «Кузбасс», который следит за тем, чтобы пока полностью боеспособная вторая боевая эскадра под командованием вице-адмирала Камимуры не сумела сбежать из ловушки Цусимских островов. К тому времени, когда мы отремонтируем все броненосцы и завершим подготовку артиллеристов (что случится к середине мая) русский флот втопчет в пучину господина Камимуру вместе с его эскадрой – прямо в базе, не особенно и вспотев. О том, что произойдет после окончательного разгрома японского флота, вам расскажет подполковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков…

– Ваши Императорские Высочества, как мне известно, боевое крещение вверенной мне бригады состоится примерно в последней декаде мая. Основной целью десантной операции назначен портовый город Фузан. Операция преследует несколько целей. Первая цель – окончательно блокировать японскую армию в Корее. Нет никаких сомнений, что японское правительство считает Корею основной целью этой войны и, захватив ее, будет пытаться удерживать любыми средствами. Поскольку высадку у Бицзыво, как в нашей истории, теперь они смогут увидеть разве что в мечтах, то вся трехсоттысячная японская армия будет сосредоточена на Корейском полуострове, и ее переброска туда завершится как раз к концу мая. С этой точки зрения Корея выглядит как огромная мышеловка. Пока наш флот держит море, никаких шансов обойти линию обороны по берегу Ялу у японцев нет. Прорываться через оборонительные позиции в лоб, имея всего лишь двойное превосходство в силах – самоубийство…

– Скажите, – прервал Новикова Великий Князь Михаил, – как вы считаете, кто из наших генералов мог бы быть наилучшим командующим обороной на реке Ялу? А то за последние дни я перечитал в ваших материалах все, что смог найти по Ляолянскому и Мукденскому сражениям. Исходя из этих сведений, про наших генералов слова доброго сказать нельзя…

– А об обороне Порт-Артура вы читали? – поинтересовался подполковник Новиков.

Михаил пожал плечами.

– Зачем? Как я понимаю, вы господином Карпенко уже озаботились, чтобы этот эпизод у нас не повторился. Ну и потом мне было неприятно читать, как русские генералы сдали врагу русскую же крепость.

– Эх, Ваше Императорское Высочество, лишних знаний не бывает! – вздохнул подполковник Новиков. – Вот если бы читали, то знали бы, что фактически крепость смогла продержаться, несмотря на предательство, так долго только потому, что ее обороной командовал генерал-майор Роман Исидорович Кондратенко.

– Уел, тебя Миша, подполковник, уел! – усмехнулся Александр Михайлович, и Михаил покраснел. – Намотай на ус и запомни на всю жизнь, что лишних знаний не бывает. Подполковник, ведь этот генерал Кондратенко, кажется, еще и фортификатор?

– Так точно! – Новиков заколебался. – Только вот, Ваше императорское Высочество, не все знания одинаково полезны.

– Что вы имеете в виду? – заинтересовался Александр Михайлович.

– Русская армия не воевала почти четверть века; последний ее боевой опыт, на основе которого написаны все уставы и наставления, относится к периоду русско-турецкой войны 1878 года. С тех пор винтовки нарастили меткость, дальнобойность и скорострельность. Появились новые виды взрывчатых веществ, обладающие разрушительной силой. Артиллерия увеличила дальность стрельбы и фугасное действие снаряда. Появилась возможность стрелять с закрытых позиций, находясь вне прямой видимости противника. В конце концов, это только русская армия приняла на вооружение в полевые части только трехдюймовое орудие Шнайдера. Все остальные армии имеют в своем распоряжении и сорокавосьмилинейные, и даже шестидюймовые пушки и гаубицы. Это делает бессмысленным строительство возвышающихся над землей сооружений – таких как редуты, люнеты и даже форты. Ведь они будут очень быстро разбиты настильным огнем тяжелых пушек. Пока об этом никто, кроме нас, не знает, но наступает век солдат, в обороне закапывающихся в землю как кроты. Окопы в полный профиль, артиллерия на закрытых позициях, зарытые в землю и оснащенные скорострельными пулеметами бетонные доты и деревянно-земляные дзоты… Узлы обороны соединенные ходами сообщения для скрытого и безопасного маневра силами и эвакуации раненых… Ну и, кроме всего вышеназванного, максимальное насыщение боевых порядков ручными и станковыми пулеметами…

– Постойте, подполковник, – прервал Новикова Александр Михайлович, открывая свой блокнот и листая страницы. – Вот! Четыреста ружей-пулеметов Мадсена – это был ваш заказ? И три с половиной тысячи пистолетов Браунинга? И тротил и, этот как его, гексоген, и порошковый алюминий?

– Да, наш! – встревожился Новиков, – а что-то не так?

– Да нет, господин подполковник, все так. Заказ передан по назначению. На мой страх и риск. – Александр Михайлович захлопнул блокнот. – А теперь будьте любезны, раскройте назначение вашего заказа. Ведь, кроме всего прочего, ваши новшества влетят казне не в одну копеечку.

– Пулеметы Мадсена предназначены для усиления огневой мощи бригады – как в атаке, так и в обороне. Из-за относительно небольшого веса они могут сопровождать боевые порядки бригады в ходе атаки и позволят быстро перейти на достигнутом рубеже к обороне, насыщенной огневыми средствами. Поскольку предполагается, что бригада будет действовать в условиях подавляющего численного перевеса противника, то необходимо иметь под рукой средство быстрого истребления любого количества двуногих прямоходящих. У японцев есть такой обычай – когда у них имеется численное превосходство, они будут кидаться на вражескую оборону как пес на забор. В таком случае единственное средство остановить их – истребить всех до единого.

Александр Михайлович кивнул.

– Звучит жутковато, но допустим. Я два года жил в Японии и все, что вы о них говорите, очень похоже на правду. В конце концов, не мы начали эту войну, и каждый должен сам хоронить своих мертвецов. Но вот скажите, зачем вам такое количество пистолетов браунинга №3, да еще сделанных под патрон Парабеллума?

– Во-первых, бойцы не должны оставаться безоружными в ходе боя на дистанции между пятьюдесятью и двумя метрами, когда противник уже слишком близко, чтобы стрелять в него из трехлинейки, но еще слишком далеко, чтобы колоть его штыком… Есть вариант опробовать «казачью» схему рукопашного боя – с разбиением на пары, когда один боец, обладающий повышенной физической силой, прокладывает дорогу штыком, а второй с браунингом отстреливает тех врагов, что могут ударить его сбоку или выстрелить в упор. Все это необходимо в связи с отсутствием доступных для постановки на вооружение пистолетов-пулеметов. Ну, парабеллумовский патрон постольку поскольку, этот патрон в будущем будет иметь куда более широкое распространение, чем аналогичный патрон браунинга. Во столько же раз большее, во сколько Германия больше Бельгии… Мы бы и парабеллумы заказали, но они стоят раза в два дороже, а преимуществ имеют не так много. Тротил, гексоген и алюминий – это не нам, это флоту. Если смешать три этих компонента в определенной пропорции, то получится так называемая «морская смесь» или ТГА… в полтора раза превосходящая тротил по фугасному действию. В арсеналах флота очень много так называемых «фугасных» снарядов, снаряженных еще черным порохом. Когда его высокопревосходительство Наместник Алексеев узнал о такой замечательной смеси, то ему пришла в голову мысль переснарядить часть таких снарядов новым веществом и испытать их на японских головах. В том числе и в ходе поддержки десанта. А поскольку у этих снарядов и трубки взрывателей тоже старые, системы Барановского, то и рваться при ударе о цель они будут вполне безотказно.

В разговор вступил Карпенко:

– Ваше императорское Высочество, кстати, этой самой смесь снаряжены все боеприпасы на наших кораблях… Снаряды всех калибров, самодвижущиеся мины, реактивные бомбы, боевые части тяжелых ракет…

Александр Михайлович кивнул.

– Так вот почему самый большой калибр орудий у вас пять дюймов, а разрывы в бою были как от восьмидюймовок?! Понятно! Может получиться весьма неприятный сюрприз для неприятеля. Ну, господа, если это все…

– Не все, Ваше Императорское Высочество, далеко не все, – вмешался в разговор я. – Вы забыли о тех, кто эту войну спланировал, подготовил, и сейчас финансирует. Вы забыли об англичанах. Вот это истинные кукловоды, не показывающиеся на сцене и дергающие ниточки из темноты. Но сейчас все пошло не так, и сегодняшнее покушение на кого-то из вас, а может, и на всех троих показывает, что чопорные джентльмены выведены из равновесия. Они каждый день несут убытки, в том числе и от действий нашего флота. Что они предпримут дальше, никому неизвестно, а потому надо продумать и для них несколько «приятных» сюрпризов.

Великие Князья в очередной раз переглянулись, и Александр Михайлович озабоченно переспросил:

– Вы действительно считаете, что Великобритания вмешается в эту войну? Не хочется верить… хотя, если вспомнить Берлинский Конгресс, пожалуй, вы правы – просто так, молча, британские лорды сидеть не будут…

Мое лицо перекосила кривая усмешка.

– Ваши Императорские Высочества, начало боевых действий до объявления войны вы уже видели. Так сказать, открытие в области военного искусства, свойственное двадцатому веку. Мы тут так все ускорили своим вмешательством, что вполне можем получить еще одно новшество двадцатого века – так называемый вооруженный конфликт. Это когда боевые действия средней интенсивности ведутся вообще без объявления войны. Я не исключаю попыток Роял Нави помешать операциям наших крейсеров всеми средствами, включая применение оружия. «Аскольд», «Новик» и «Трибуц» уже нанесли интересам Британии весьма солидный ущерб. Интересно было бы посмотреть, на какой уровень поднялись страховые взносы Ллойда для плавания в эти моря. Конечно, японская морская торговля прервана не полностью, и у торговых судов еще остается возможность проскочить с грузом в порты Японии, но это… так, русская рулетка. Для хозяев Лондонского Сити такой риск неприемлем, да Вы и сами не хуже моего знаете этих господ. Алчностью и отсутствием моральных принципов они чем-то напоминают нильских крокодилов – положите им в рот палец, и вам отхватят руку по самое плечо. Так что я жду, что к следующему нашему рейду все британские крейсера, базирующиеся на Вейхавей и Гонконг, выйдут в море охранять британскую торговлю. Вот тут-то и возможны вооруженные конфликты, исходя из того, что британцы понимают морское право как право силы. Именно поэтому мы с Сергеем Сергеевичем посоветовались и во вторую смену крейсерства решили выпустить «Баян», «Богатырь» и «Быстрый». Я не могу обещать за британцев, но…

– Павел Павлович, – прервал меня Карпенко, – давайте я скажу проще. Мы ждем, что в ходе следующего крейсерства командир одного из тяжелых британских броненосных крейсеров решит наказать нас за блокаду Японии и вступит в боевое столкновение с самой слабой единицей рейдовой тройки, с «Богатырем». Это в их привычках бить всегда самого слабого. Если ничего такого не случится, то мы проведем самое обычное крейсерство, в противном случае роли в тройке распределяются так: «Богатырь» – приманка, его артиллеристы в ходе тренировок во время блокирования Корейского пролива довольно неплохо научились стрелять на средние дистанции в тридцать-сорок кабельтовых, так что и британские моряки будут неприятно удивлены, что жертва еще и огрызается. Роль «Баяна» – отвлекать на себя внимание, командир британского крейсера будет считать, что пока его дымы далеко, он в полной безопасности. Ну а «Быстрому» отведена роль палача. Скрытно сблизиться с агрессором на дистанцию открытия огня, чему будет способствовать маскировочная окраска и отсутствие дымов. Напоминаю – дальнобойность его четырех стотридцатимиллиметровых орудий – сто пятьдесят кабельтовых, скорострельность – сорок пять выстрелов в минуту на ствол. Японские бронепалубные крейсера второго ранга гибли после тридцати-шестидесяти выпущенных в них снарядов. Мы пока не знаем, сколько сможет продержаться британский броненосный крейсер, но, имея в погребах полный боекомплект в четыре тысячи выстрелов, «Быстрый» способен свальсировать с целой эскадрой. В самом крайнем случае, если «Богатырю» будет грозить серьезная опасность, «Быстрый» может нанести удар «Москитом». Там вообще точность стрельбы стопроцентная. Один выстрел – один труп. И получится, что Роял Нэви вместо урока русскому флоту сам получит урок на тему «не рой другому яму…» Конечно, вы можете своей властью отменить операцию, но тогда бритты тихо-тихо начнут отжимать нас обратно к Артуру и снова восстановят снабжение Японии всем необходимым…

Карпенко замолчал, а Александр Михайлович, немного помолчав, заметил:

– Не надо ничего отменять, пусть все идет как идет. Эти господа стравили нас с японцами, надеясь обмануть и тех, и других. Главное, Сергей Сергеевич, вы гарантируете, что наши корабли не будут иметь тяжелых повреждений и особенно потерь в командах? Ведь вы рассчитываете на поединок с единичным тяжеловесом типа «Гуд Хоуп», а вашим противником может оказаться и группа крейсеров – к примеру, «Террибл», «Пауерфул», «Амфитрита», возглавляемые тем же «Гуд Хоупом». Что тогда?

Карпенко вздохнул:

– По бронепалубным крейсерам второго ранга будем действовать исключительно артиллерией, а больших парней, ничего не поделаешь, придется угощать летающими сигарами. Надеюсь, им понравится. Тут главное – в условиях вражеского численного превосходства сберечь и «Богатыря», и «Баян». Мы с нынешним командиром «Быстрого», капитаном второго ранга Никольским Антоном Петровичем, еще обдумаем эту проблему. Главное, что британские командиры начисто лишены фантазии и под страхом виселицы всегда вытягиваются в кильватерную нитку за флагманом. Японцев мы на этом подловили, подловим и британцев, как японских учителей.

Александр Михайлович наклонил голову.

– Думаю, что после Порт-Артура могу вам поверить. Да, кстати, Александр Владимирович, – Великий Князь посмотрел на Новикова, – расскажите-ка мне, как вы собираетесь высаживаться на берег? История со шлюпками, как я знаю, это долгая канитель, а специальных катеров у вас только четыре. Каким образом вы собираетесь высаживаться в Фузане?

– Есть один замысел, – замялся Новиков, – вполне обычное дело в нашем времени, но тут такого еще никто не делал. Павел Павлович, будь добр, выведи на плазму карту Фузана, увеличь порт. Обратите внимание на карту. Нас интересует возможность захвата непосредственно порта и тем самым окончательное пресечение снабжения японской армии. План такой. Внезапно, возможно, ночью (у нас очень большие возможности в области ночных действий) головная группа на катерах захватывает вот эти пирсы, куда и высаживается следом основная волна десанта. Все это потребует четкой координации операции, ее внезапности, предварительных тренировок личного состава. Ну, конечно, и очень точной и мощной артиллерийской поддержки…

– Больше половины всех упражнений корабельных артиллеристов – это поражение береговых объектов, в том числе и ночью, – сказал Карпенко. – Так что не беспокойтесь, будет приказ – исполним.

– Михаил, – Александр Михайлович посмотрел на самого младшего Романова, – и ты еще хочешь участвовать в этой авантюре? И кстати, подполковник, что вы планируете делать, захватив город и порт?

Первым ответил Михаил:

– Сандро, да, услышав этот план, теперь я не просто хочу, я умираю от желания оказаться там. Понять, кто я – мужчина, или маменькин сынок, которому можно доверить только игру в солдатики! Настоящие люди будут делать там настоящее дело, во славу Государя Императора и России! Я не моряк и не могу совершать свои подвиги на море, поэтому мое место там и только там! – Александр Михайлович тяжело вздохнул. – Вот вы, господин Одинцов, думали, как остановить британские поползновения в нашу сторону? – я кивнул. – Так вот, если эта операция будет успешна, то бритты решат, что то же самое мы сможем повторить в Вейхавее, Гонконге и даже в Сингапуре, и будут думать больше об обороне, а не о том, как делать нам гадости.

Когда Михаил замолчал, встал Новиков.

– Ваши Императорские Высочества, все сказанное верно, и на какое-то время все будут шокированы нашими действиями, но потом начнут искать противоядие и от этих приемов. Усиливать противодесантную оборону, сооружать укрепления и прочее. Что же касается наших планов по дальнейшим действиям после захвата города – то вот три господствующих высоты и река. Эти рубежи и станут границами удерживаемого плацдарма. А там можно будет решать, нанести ли сильный удар на Ялу, воспользовавшись тем, что Куроки часть сил повернет на юг, или начать перебрасывать резервы на плацдарм, расширяя его в сторону Сеула. Минусом последнего решения может оказаться то, что при усилении Фузанской группировки войск сверх необходимого могут возникнуть проблемы с ее снабжением по морю. Так что я за удар со стороны Ялу.

– Понятно, господа, – Великий Князь Александр Михайлович встал, – теперь нам надо обдумать все услышанное от вас, чтобы иметь возможность вернуться к этому разговору позже. А сейчас прошу показать нам наши каюты и сообщить о том, как размещены наши люди.

– Разумеется, – кивнул я.

Пока Карпенко, вызвав вахтенного, разводил высоких гостей по каютам, я вышел на верхнюю палубу. Вроде времени прошло времени всего ничего, но взмок как от двух часов в спортзале. А Ольга хороша – прикидывалась, что пропускает все разговоры мимо ушей и вообще молчала, а сама слушала очень внимательно, от меня такие вещи не скроешь. То ли еще будет!

28 марта 1904 года 16:15 по местному времени. Желтое море на полпути от Порт-Артура к островам Эллиота. БПК «Адмирал Трибуц»

Капитан первого ранга Сергей Сергеевич Карпенко.

Идем домой. Странно – оказывается, теперь острова Эллиота для нас «дом». Ну конечно, другого в ближайшее время у нас и не будет, и каждый оборот турбин приближает нас к нему. А где-то на северо-западе лежит Россия, пока чужая и незнакомая в этом времени, но за нее мы любого готовы порвать на британский флаг, ради нее мы убиваем и готовы умереть. Правда, в основном первое, но и второе не исключено тоже. Кто бы знал, что я наедине высказал Степану Осиповичу за его идею абсолютно безбронных кораблей. Это в мирное время хорошо, сплошная экономия, а на войне очко екает. Ибо даже рубка не имеет элементарного противопульного бронирования, и поставь нас в местную линию – раздолбают в хлам за считанные минуты. Только то и спасает, что дальнобойность наших орудий вдвое выше, чем у местных, а иначе каюк. Вот в последнем бою пришлось дымовую завесу ставить, чтоб безопасно подойти на дистанцию выстрела из РБУ-6000.. Хорошо, озаботился передать на «Новик» дымовые шашки, да провел с фон Эссеном соответствующий инструктаж. А сам этот бой уже не был выигран «Трибуцем» в одиночку, эту победу с чистой совестью можно делить на всех. Надо будет аккуратно поговорить со ВКАМом – и Грамматчиков, и фон Эссен достойны большего, чем просто доброе слово, не говоря уже о капитане первого ранга Рейценштейне. Опа – а вот и он сам, в смысле не Рейцештейн, а Их Императорское Высочество Александр Михайлович Романов, поднимается по трапу в рубку.

– Без чинов, Сергей Сергеевич, – отмахнулся Великий Князь, когда я собрался ему рапортовать, – я к вам не по долгу службы, а скорее, из личного любопытства.

– Не скажите, Ваше Императорское Высочество, это я могу снять мундир, надеть цивильное и оказаться вне службы. А вот вы до самой смерти обречены оставаться Великим Князем, и этот титул с Вас можно содрать только вместе с кожей. По крайней мере, как нам известно, лично для вас это верно. Но, как я понимаю, вы пришли поговорить о чем-то другом… Давайте-ка выйдем для разговора из рубки, погода сегодня стоит хорошая, скорость двенадцать узлов, ну чисто морская прогулка на курорте.

Когда мы вышли на левое крыло мостика, Великий Князь достал свой портсигар.

– Почему же, господин Карпенко,– можно и об этом, – сказал он. – Мне ведь желательно понять вас, что за люди будут жить после нас сто лет тому вперед. Господин Одинцов, к примеру, иногда меня просто пугает, как и каперанг Иванов. Их эдакая странная целеустремленность и фанатизм. Мне кажется, для них ради достижения цели нет ничего невозможного с моральной стороны…

Выговорившись, Великий Князь, отвернувшись от ветра, чиркнул спичкой, прикуривая папиросу.

– Отчего же пугают, Ваше Императорское Высочество? – удивился я. – Что, вам кажется недостойной цель сделать Россию такой же могучей, как и во времена Екатерины Великой, когда всякая Европа на нас и глянуть косо боялась?

– Цель-то достойная, Сергей Сергеевич, – вздохнул Великий Князь, – но вот средства, средства меня пугают, и не только меня, кстати. Боюсь, что предложенные вами средства испугают и Государя, причем гораздо сильнее, чем меня, и все, что вы успели сделать для России, пойдет прахом. Вот с батюшкой нынешнего Государя господин Одинцов легко бы смог найти общий язык, они и характерами и даже внешне похожи.

Я грустно усмехнулся.

– Ваше Императорское Высочество, Александр Михайлович, вы помните, что сказал Иисус Христос по аналогичному поводу?

На лице Великого Князя отразилось задумчивое недоумение – было видно, что он лихорадочно пытается сообразить, какая именно цитата из Евангелия подходит к теме этой беседы.

Я вздохнул.

– Так вот, когда Иисуса спросили, почему господь прислал его не к какой другой нации, а именно к евреям, Христос ответил: «Не здоровый нуждается во враче, но больной…» За дословную точность цитаты поручиться не могу, но вот смысл верен вполне. Теперь, если принять соучастие Высших Сил в нашей истории как рабочую гипотезу, то государь Александр III прекрасно обходился и без нас. Не умри он десять лет назад в расцвете сил, сейчас такого воплощения басни Крылова «Слон и Моська» не было бы и в помине. Не зря же первая японо-китайская война случилась аккурат через год после смерти Александра III, до этого самураи сидели тихо и боялись даже голос подать. Страшно им было. Так что делайте выводы, получается, мы нужны ЕМУ, – я ткнул пальцем вверх, – именно здесь и именно сейчас… А что касается государя императора Николая Александровича, то призрак Ипатьевского подвала, наверное, пострашнее будет. Да и каперанг Иванов не с одним Государем работать будет – Государыня Императрица Мария Федоровна убедят кого угодно, а уж с ней мы общий язык всегда найти сможем.

Александр Михайлович покачал головой.

– Сергей Сергеевич, я знаю Государя с детства. Даже Государыня Императрица Мария Федоровна не всегда может повлиять на своего старшего сына; сколько раз бывало такое, что он оставался при своем мнении, как в случае со своей женитьбой. Да и мое влияние весьма ограничено, если Ники взбредет что-нибудь в голову…

Я кивнул.

– Знаю, читал ваши мемуары. Вы хорошо описали и ту историю с генерал-адмиралом, и те события, что предшествовали этой злосчастной войне. Да, печально будет, если Хозяин Земли Русской не образумится, хотя бы взглянув на край пропасти. Тогда двадцать лет спустя ему на смену придет просто «Хозяин» и будет пытаться все начать сначала. Причем учтите, Ваше Императорское Высочество – полумерами тут не обойтись, надо делать все и сразу – очистка дворянства от нежелающих нести службу, крестьянский вопрос, возрождение Патриаршества, переселение народа в восточные губернии, наука, промышленность, армия, флот… Но об этом вам лучше все-таки говорить с Павлом Павловичем, как со специалистом. В конце концов, вы оба патриоты России, а по всем прочие вопросы можно решить к обоюдному согласию.

– Хорошо! – Великий Князь пыхнул сизым клубом дыма, – по вопросу политики я буду беседовать с господином Одинцовым. Но вот вы, Сергей Сергеевич, в личном плане, сами что думаете делать дальше?

– Как что, Ваше Императорское Высочество?! – я мрачно усмехнулся. – Конечно, делать то, что должен, то, чему учили. Служить, воевать, убивать всяких японцев, британцев, немцев, французов – всех, кто рискнет прощупать Россию на прочность; и горе побежденным. А вот вы, Романовы, должны сделать так, чтобы ни нам, ни кому еще не пришлось бы выбирать, на чьей стороне воевать в Гражданской Войне. Такое вот развитие событий, с вашей стороны, будет непростительной глупостью. Ваше Императорское Высочество, извините за откровенность, но вы сами хотели этого разговора.

– Ничего страшного, Сергей Сергеевич, именно по этому вопросу я с вами совершенно согласен – это как для командира корабля получить своевременное предупреждение и все равно посадить свой корабль на камни… Это почти предательство, прощения в таком случае быть не должно. Но я надеюсь, что с вашей помощью минует нас чаша сия. Вы мне лучше другое скажите, как ЭТО было?

– Это было… – я замялся, вспоминая ту самую секунду, – знаете, все было внезапно, как удар молотом по голове. Только что вокруг бушевал тайфун, корабль мотало вверх и вниз, потом позади ярчайшая вспышка, палуба со страшной силой бьет в ноги, так что люди падают с ног… и тишина, штиль, закат… идиллия, только птички не поют. Все, мы уже здесь. О том, что на дворе тысяча девятьсот четвертый год, и наше время безвозвратно отрезано, мы узнали довольно быстро, не успела даже наступить полночь. Ну, а свое будущее мы выбрали на следующий день, взяв курс на Порт-Артур. О всем прочем вы знаете…

– Секретничаете, господа офицеры? – услышал я за спиной женский голос и обернулся.

По трапу к нам наверх поднималась Ее Императорское Высочество Великая Княгиня Романова-Ольденбургская.

– Ольга! – воскликнул обернувшийся вместе с мной Великий Князь Александр Михайлович. – Что ты тут делаешь?

– Гуляю, Сандро, – поднявшись на верхнюю ступеньку трапа, принцесса кивком поблагодарила господина Лендстрема, придерживавшего ее за локоток, и огляделась вокруг. – Красота-то какая!

Обзор с уровня мостика действительно был неплохой для сухопутного человека – примерно как с балкона четвертого этажа. А каков был вид на волны, разрезаемые острым носом «Трибуца» – оглянувшись назад можно было видеть вспененный кильватерный след за кормой. При этом красоту морского пейзажа не оскверняли клубы угольно-черного дыма, как у местных кораблей. Великая Княгиня высоко вздернула свой курносый нос.

– Знаешь, Сандро, на этом корабле крайне воспитанная команда. Моя Ася до глубины души потрясена куртуазностью обращения господ прапорщиков и не понимает, куда подевались простые матросы… – Ольга оглянулась. – Извини, Сандро, посекретничай пока с Карлом Ивановичем, он так хотел переговорить с тобой… – она потянула меня в сторону, – господин Карпенко, можно вас на минутку?

Пожав плечами, я отошел за ней на самый край площадки.

– Слушаю Вас, Ваше Императорское Высочество…

Великая Княгиня резко мотнула головой.

– Ах, оставьте, Сергей Сергеевич, все эти церемонии. Я же понимаю, что все наши титулы для вас прах и тлен.

Я натянул на лицо маску непроницаемой официальности.

– Тогда, Ваше Императорское Высочество, попрошу обозначить рамки субординации в режиме «без чинов».

Великая Княгиня кивнула.

– Раз вопрос поставлен так, Сергей Сергеевич, то в неофициальной обстановке зовите меня просто Ольгой, в крайнем случае Ольгой Александровной… но это уже, мне кажется, перебор.

– Действительно, перебор, – кивнул я и усмехнулся, – если, конечно, вы не собрались учительствовать в начальной школе…

– А почему? – заинтересовалась Великая Княгиня.

– С самого детства ассоциация – что девушку или молодую женщину примерно вашего возраста будут называть по имени-отчеству, только если она учительница, и непременно в младших классах. Только вот тогда почти обязательный атрибут – это очки, они добавляют образу серьезности.

– Ой, как интересно… – воскликнула Великая Княгиня, – простите за любопытство, а как обращались к врачихе или докторше? Ведь, как я понимаю, в ваши времена профессия эта стала в значительной части женской…

– Будь вы доктором, или, по-другому, врачом, ваши пациенты в столь юном возрасте обращались бы в вам уменьшительно-ласково – Оленька. С годами, обретя вид солидной матроны, вы бы выросли в их глазах до Ольги Александровны.

– Спасибо, Сергей Сергеевич, вы так живо рассказали о нравах вашего времени, было крайне интересно… – Великая Княгиня замялась, нервически постукивая носком ботинка по стальной палубе. – Но я к вам, собственно, не за этим подошла… Сергей Сергеевич, получилось так, что мне пришлось расстаться со своей компаньонкой… причем при обстоятельствах, далеких от добросердечных. Будь моя воля… – ее ладонь на мгновение сжалась в кулачок, потом, расслабившись, Ольга махнула рукой. – Ну да ладно, Бог с ней… У меня к вам такой вопрос – не найдется ли среди ваших женщин та, что сможет к обоюдной пользе занять ее место? – Закончив, Великая княгиня покраснела.

От неожиданности сначала я остолбенел, и лишь потом начал потихоньку соображать.

– Ольга, как я понимаю, в компаньонки вам нужна молодая женщина, занимающая в нашем обществе достаточно высокое положение, и с максимально безупречным, по меркам этого времени, поведением?

Великая Княгиня нервно кивнула.

– Примерно так, Сергей Сергеевич, без этого моя поездка обратится в сплошной скандал. Если бы я знала…

– То не поехали бы вовсе? – быстро спросил я.

Великая Княгиня отрицательно мотнула головой.

– Нет, тщательнее бы отбирала кандидатуру… моя ошибка – приняла начитанность за ум, а чопорность за такт.

Я пожал плечами.

– Опыт дело наживное, приходит с годами. Ольга, что я могу вам посоветовать? Более-менее к вашим требованиям подходит только один человек… Дарья Михайловна Спиридонова. Она только чуть старше Вас, насколько я знаю, ей чуть больше тридцати… особа, обладающая яркой внешностью и острым умом. Насколько мне известно, в самое ближайшее время госпожа Спиридонова намерена сменить фамилию на Одинцова, так что по этому поводу намечается небольшой сабантуй. Но должен предупредить, что ее род занятий вводит поклонников домостроя в шок.

– А в чем дело? – обеспокоенно спросила Ольга. – Неужели она…

Поняв в чем дело, я рассмеялся.

– О, вы об этом?! Никак нет, с нравственностью у нее все в порядке, записные ловеласы из местных морячков обходят Дарью Михайловну по супергипербольшому кругу, ибо одному из них ухаживания с нарушением рамок приличий уже обошлись в сломанную руку. Дело, видите ли, в том, что любезная Дарья Михайловна, носит чин старшего лейтенанта воздушно-десантных войск. И недаром, между прочим, носит. Стреляет она дай Бог каждому, и из всего подряд; про сломанную руку я уже говорил. Причем хозяин руки был сильно против и даже сопротивлялся, что чуть было не стоило ему дополнительных травм…

Великая Княгиня задумалась.

– Да, Сергей Сергеевич, озадачили вы меня… и много в ваше время было таких валькирий?

– Не особенно, Ваше Императорское Высочество, не особенно, – ответил я. – Просто Дарья Михайловна как раз из тех русских женщин, про которых писал Некрасов – что и в горящую избу войдут, и коня на скаку остановят. Только вот великого русского писателя в этом смысле можно дополнить – что в том случае, если в седле этого коня французский кирасир или прусский гусар, она еще и выбьет из него дух. Как-то так, уважаемая Ольга Александровна, как-то так…

Великая Княгиня кивнула головой.

– Что же, Сергей Сергеевич, так даже интересней. Ваша Дарья, очевидно, женщина неординарная… а вот нет у вас кого-нибудь…

– Попроще? – я покачал головой. – Вариант «попроще» – это госпожа Лисовая, по прозвищам «рыжая бестия» и «комок нервов». Поверьте, не стоит, не самый приятный человек. Кроме того, она еще и достаточно занята, потому что на ее плечах лежит все наше коммерческое акционерное общество. Ну а все остальные наши дамы не соответствуют вашим требованиям по уровню солидности… Кстати, Ольга, Дарья Михайловна может много чему вас научить…

– Метко стрелять из нагана и ломать дерзким ухажерам руки? – между крепкими зубами Ольги, будто дразнясь, на мгновение мелькнул кончик языка.

– Не только, хотя в свете грядущих событий и это может оказаться нелишним. Она сможет научить вас понимать людей, и на основе этого понимания быстро принимать правильные решения. Поверьте, в вашей будущей работе это умении будет нужнее всего.

– В какой еще работе?! – не поняла Великая Княгиня.

– А вы не догадываетесь? – я вздохнул. – Ну-ну!

– И вы о том же… – устало отмахнулась принцесса, – сколько можно?

– Как говорили в наше время, сколько нужно, столько можно… – возразил я. – Очевидно, я не первый говорю вам о вашей грядущей судьбе?

– Да, было уже, Сергей Сергеевич – сказать честно, и Сандро, и Михаил… уже мысленно посадили меня на трон моего брата. Маман пока ничего не высказала, но это пока – из-за неведения и дальности расстояния. Это у меня еще впереди.

– А кто вам обещал, что будет легко? И вообще, Ваше Императорское Высочество, этот разговор в настоящее время крайне преждевременен и потому весьма неуместен. По самым грубым подсчетам Павла Павловича, до династического кризиса еще от девяти месяцев до полутора лет. И это как минимум… А пока я вижу, что уважаемый Александр Михайлович хочет мне что-то сказать… А вообще на эту тему лучше говорить с господином Одинцовым.

– О-о-х! – Великая Княгиня вздохнула. – Спасибо за помощь, Сергей Сергеевич, я непременно последую вашему совету. А сейчас ступайте, вас ждут! – И задрав курносый нос, Ольга отвернулась от меня в сторону моря.

Я не понял – обиделась она на меня, что ли? Но лишних вопросов задавать не стал, со вздохом козырнул ее спине и пошел к Александру Михайловичу, который, тихо переговариваясь с Карлом Ивановичем, уже давно поглядывал в нашу сторону.

28 марта 1904 года 17:35 по местному времени. Желтое море на полпути от Порт-Артура к островам Эллиота. БПК «Адмирал Трибуц», командирская каюта,

Капитан первого ранга Сергей Сергеевич Карпенко.

Как только мы вошли в мою каюту, Александр Михайлович с ходу задал вопрос.

– Сергей Сергеевич, не могли бы вы хотя бы вкратце изложить перспективы развития военного флота? Нас с Карлом Ивановичем просто съедает ужасное любопытство.

Да, подумал я, вот так сразу в лоб – не ожидал. Ну ладно, прочтем лекцию. Тем более что любимая моя тема – первая половина двадцатого века, блеск и нищета линейной доктрины и порожденные ей выкрутасы судостроительной мысли.

Переведя дух, я начал6

– Итак, господа, фактически все существующие на данный момент типы кораблей в ближайшее десятилетие фатально устареют. Причин тому несколько. Во-первых – со сцены сходят силовые установки на основе паровой машины тройного расширения. Ее место займет сначала паротурбинная силовая установка, а во второй половине двадцатого века еще и дизеля и газовые турбины. В нашей мини-эскадре из четырех кораблей представлены все три типа машин. «Адмирал Трибуц», на котором вы имеете честь находиться, оборудован четырьмя газотурбинными двигателями. Двумя турбинами для экономхода и двумя турбинами для форсажа. Неоспоримым плюсом газотурбинных двигателей является хорошая экономичность и быстрый запуск. Менее чем за две минуты холодный двигатель выходит на номинальные обороты. Сравните это со временем, необходимым паровым кораблям для того, чтобы поднять пар в котлах. Или для поддержания готовности даже на стоянке котельная установка будет потреблять топливо. Хорошо если это относительно дешевый уголь, а ведь впереди у военных флотов переход на нефтяное отопление. Минусом газотурбинных установок является даже не их принципиальная сложность (не сложнее аналогичной паровой турбины), а те условия, в которых работают механизмы. Температуры в полторы-две тысячи градусов Цельсия и давление в сотни атмосфер. Обычная сталь при такой температуре плавится, а ротор турбины должен еще и вращаться с примерной скоростью в сотню тысяч оборотов минуту. Даже в наше время газотурбинная установка была делом чрезвычайно дорогим в производстве и эксплуатации, и к сожалению, указанная особенность делает невозможным копирование данного двигателя и производство его из имеющихся материалов. Тут металлургам хорошей работы лет на двадцать. Таким образом, перейдем ко второму типу судовых двигателей, к дизелю. С изобретением известного вам Рудольфа Дизеля те двигатели, что установлены в большом десантном корабле «Николай Вилтов» и в танкере «Борис Бутома», имеют мало общего. Так что фирме «Братья Нобель» большой привет, самую перспективную схему они и не запатентовали. Наши двигатели больше похожи на двигатель, запатентованный российским инженером Тринклером, но с несколькими принципиальными улучшениями. Дизель-тринклер экономичен, неприхотлив, прост в обслуживании и может быть воспроизведен с помощью средств местной индустрии. Как двигатель, в зависимости от мощности, может применяться во всех видах транспорта, кроме воздушного. Но обладает одним фундаментальным недостатком, делающим невозможным его применение на артиллерийских кораблях – высоким уровнем вибрации при работе.

Карл Иванович протер пенсне.

– Какое отношение имеют вибрации к выбору силовой установки?

– Самое прямое. Вспомните избиение, которое мы учинили легким японским крейсерам под Порт-Артуром. Артиллерия в конце двадцатого века стала не столько мощной, сколько дальнобойной и высокоточной. А о какой точности можно говорить, если палуба прыгает у вас под ногами? Карл Иванович, внутри судового дизельного двигателя вверх-вниз мечутся, как сумасшедшие, поршни диаметром больше пятидесяти дюймов и весом в несколько десятков пудов. В конце тридцатых годов немцы построили несколько крейсеров с чисто дизельными силовыми установками. На полном ходу из-за шума на мостике было невозможно разговаривать, офицеры писали друг другу записки. Кроме того, были случаи, что от вибрации в бортах ослабевали и выскакивали заклепки, что чревато гибелью корабля и безо всякой войны. Все это – из-за форсирования дизельной силовой установки до показателей, свойственных паровым турбинам. Естественная ниша дизелей ограничена транспортными и вспомогательными судами с водоизмещением до восьми тысяч тонн и скоростями до восемнадцати узлов. Применяемый таким образом дизель ведет себя вполне прилично. Кстати, уважаемый Александр Михайлович, хочу обратить ваше внимание на то, что дизельная силовая установка прекрасно подойдет к грузовым, и грузопассажирским судам Доброфлота. Фактически мы имеем два образца самых совершенных судовых дизелей – так сказать, вершину их развития, и выпуск их копий с несколько меньшей мощностью и большей массой может быть налажен в течении трех-пяти лет. А дальше инженеры на производстве постепенно снова все доведут до блеска.

Великий князь Александр Михайлович задумчиво произнес:

– Так вы рекомендуете ставить такие двигатели на суда «Доброфлота»?

– Да, это даст вам настоящую ДАЛЬНОСТЬ – например, в мое время теплоходы ходили к берегам Антарктиды и обратно, не имея промежуточных заправок. Если вам не нужна Антарктида, то уж от Бразилии с ее кофе, тропической древесиной и прочими прелестями вы, надеюсь, не откажетесь? Кроме дальности, этот двигатель весьма экономичен и затраты на топливо при перевозке грузов сократятся в несколько раз. А в случае войны с нашими лепшими британскими друзьями…

– Великий Князь усмехнулся.

– Конечно, понятно – такой транспорт это почти идеальный вспомогательный крейсер, стоит нам его только вооружить. Я свяжусь с Государем…

– Э, Ваше Императорское Высочество, – прервал я его, – поосторожнее, я не спец в интригах, но понимаю, что если об этом пронюхают Нобели, то тут скоро дышать будет нечем из-за шпионов. А двор Государя, насколько я помню, прямо-таки кишит интриганами всех мастей. Неоднократно уже было, что отечественные изобретения забраковывались, а приобретались худшие по качеству иностранные. Да и у вас самих вроде был уже печальный опыт такой деятельности. Сначала сделать, а потом докладывать, а то всякие доброжелатели продадут лордам с потрохами за тридцать фунтов.

Великий князь покачал головой:

– Может, вы и правы, Сергей Сергеевич, было уже несколько весьма странных случаев. Значит, вы советуете не докладывать?

– Сначала взять все необходимые патенты, чтоб к нам ни с какой стороны нельзя было подкопаться, потом развернуть опытное производство для Доброфлота, а уж потом докладывать. То же самое по котлотурбинной установке с «Быстрого» – пока патент Парсонса ее не перекрывает, но если в Англии хоть что-нибудь пронюхают, будет полный …дец. А эта установка и есть самое вкусное, которое мы оставляем на конец. Это быстроходные пассажирские лайнеры дальнего следования. Это броненосные тяжеловооруженные крейсера с тридцатиузловым ходом, это стаи эсминцев, защищающие наши берега от чужих флотов. В конце концов, это широкопалубные линкоры с девятью или двенадцатью орудиями калибром в шестнадцать дюймов… В принципе, это то, что изменило военные флоты не меньше, чем переход от весла к парусу и от паруса к пару. В некотором смысле переход к паротурбинным установкам дал начало сумасшедшей гонке мощностей. Потому что отдельно взятая лошадиная сила удельной мощности резко полегчала, и стало можно все. Так что упаси Бог, если хоть что-то просочится за пределы круга посвященных, сложно даже сказать, чем это все может кончиться, но очевидно, что ничем хорошим.

Александр Михайлович побарабанил пальцами по столу.

– Сергей Сергеевич, поскольку вы все говорите о судовых машинах, то, как я понимаю, артиллерия принципиальных изменений не претерпит, принцип все тот же – уменьшается калибр, растет относительная длина ствола орудия и его скорострельность.

– Не совсем так, вернее, совсем не так, Ваше императорское Высочество, Вы поторопились с выводами… – Великий Князь и его адъютант недоуменно переглянулись. – Во-первых, до такой ракетно-артиллерийской конфигурации боевых кораблей, как «Быстрый» или «Трибуц», еще шестьдесят-семьдесят лет. Ведь на наших кораблях главным калибром является высокоточное ракетное оружие, а артиллерия выполняет роль универсального калибра.

Брови Карла Ивановича поползли вверх:

– Сергей Сергеевич, будьте добры, поясните, универсальный калибр – это как понять?

– Это автоматические орудия калибра четыре-пять дюймов, объединяющие свойства среднего, противоминного и противовоздушного калибров. А вот главный калибр будет быстро расти от нынешних двенадцати до шестнадцати дюймов. Тут процесс, связанный с внедрением паротурбинной установки, вызвал резкий рост мощности машин, что в свою очередь позволило резко увеличить водоизмещение кораблей линии первого ранга, при этом не теряя скорость, а даже наращивая ее. В течение следующих десяти лет среднее водоизмещение линкоров вырастет до тридцати тысяч тонн, средняя скорость увеличится до двадцати пяти узлов, обычным числом башен главного калибра станет три-четыре, число орудийных стволов в башне увеличится до трех, а калибр орудий – до пятнадцати дюймов. Вот и посчитайте, что один новый корабль линии будет примерно эквивалентен всей Порт-Артурской эскадре. Кроме того, появятся бронированные балерины – так называемые линейные крейсера, чье водоизмещение будет равно водоизмещению линкоров, броня чуть тоньше, калибр орудий на один-два дюйма меньше, зато скорость вплотную приблизится к максимуму в тридцать пять узлов.

– Рейдеры? – поинтересовался Великий Князь.

– У немцев да, у англичан, американцев и японцев скорее, антирейдеры… истребители легких и вспомогательных крейсеров. Но это слишком дорогое удовольствие – повстречайся такой красавчик в бою с настоящим линкором, тут ему и конец настанет, тогда у него один выход – только бежать, бежать, куда глаза глядят. Истребитель торговли должен быть быстроходным, его вооружения должно хватать для быстрого потопления торговых судов, его броня должна противостоять оружию вспомогательных крейсеров. К тому же весьма скоро к надводным рейдерам добавятся подводные лодки, истребляющие торговлю из-под воды, а стало быть, старое призовое право канет в прошлое. Торговые суда противника будут не арестовывать, а топить, причем зачастую без предупреждения. Причем не минет чаша сия и нейтралов, но это уже совсем другая история, связанная не с военно-морским делом, а с политическим беспределом. Вот и вся краткая лекция по ближайшим перспективам… А уж сколько кораблей, какого типа и в составе какого флота нам нужно – так это нужно считать отдельно и очень тщательно, чтобы при минимуме затрат получить максимум эффекта, поскольку не следует забывать, что материальные ресурсы конечны, а у России, кроме флота, есть масса других задач… А сейчас, – я посмотрел на часы, – время ужина, так что прошу пройти в кают-компанию.

28 марта 1904 года 18-55 по местному времени. Желтое море на подходе к островам Эллиота. БПК «Адмирал Трибуц», носовая палуба,

Павел Павлович Одинцов.

Стою, опираясь на леер, гляжу на садящееся за далекую полоску берега солнце, размышляю. Закат уже залил оранжевым полнеба – вполне себе впечатляющая картина. На сегодняшний день с делами, кажется, все, хотя ВКАМ по-прежнему осторожен, как человек, пробующий воду большим пальцем ноги. Не хочет кидаться в омут с головой, мы по-прежнему кажемся ему чуждыми и страшными. Ну и, конечно, в то же время «своими». Но теперь, когда контакт налажен – как говорится, вода и камень точит. К Наместнику Алексееву, например, ключик был подобран через алчность и тщеславие. А ведь это очень сильные аргументы, особенно если они не противоречат его патриотизму. Как хорошо быть патриотом и зарабатывать на этом деньги; будет, конечно, приворовывать, зараза, но так, чтобы не нанести ущерба основному делу. Великий Князь Александр Михайлович – зверь другой породы. Тщеславие, конечно, присутствует, но не так заметно. Больше он жаден до настоящего дела, да до знаний. А вот дела ему господа министры давать не хотят – если царские родственники министрами станут, то где бедным ворам работать? Что он там курировал в нашей истории – авиацию и автомобильные части? И неплохо получалось, кстати. Применить бы его талант при внедрении наших технологий – цены ему не будет. Та же авиация и автобронетанковая техника, а еще добавим к этому связь…

– Павел Павлович! – слышу за спиной.

Рывком оборачиваюсь… И вижу Великую Княгиню. Переоделась, теперь вся в белом… Только вот погода не летняя сейчас – солнце сядет и похолодает. Да и ветерок сырой и неласковый. А из-за спины Великой Княгини выглядывает любопытный девичий нос. Наверное, это ее горничная – как там ее зовут? Кажется, Ася?

– Ольга Александровна, – я склонил голову, – ну нельзя же так, заикой сделаете…

– Павел Павлович, кажется, вам это не грозит, – Великая Княгиня кокетливо постучала веером по ладони, – скорее я заикой останусь, вы же на меня чуть не бросились…

– Извините, если напугал, но, Ваше Императорское Высочество, это рефлексы… – я откинул руку в приглашающем жесте. – Не желаете, так сказать, прогуляться по местам боевой славы?

– Отчего же не желать, желаю… – она осторожно взяла меня под руку. – И куда же мы пойдем?

– Ну, во-первых, прямо тут расположены две башенные установки артиллерийского комплекса АК-100, по вашему измерению, калибром в четыре дюйма, снаряд весит чуть меньше одного пуда и летит на расстояние в двадцать верст. Одна башня имеет скорострельность в шестьдесят выстрелов в минуту, и по боевой эффективности, учитывая точность попаданий и начинку снарядов, более чем вдвое превосходит всю артиллерию крейсера «Новик». На счету этих орудий имеется несколько японских миноносцев, вспомогательный крейсер и канонерская лодка. Пройдемте дальше?

– С превеликим удовольствием уважаемый Павел Павлович, – кивнула Великая Княгиня, – вы так интересно рассказываете, но вот только поговорить с вами я хотела на совсем другую тему…

– На какую же? – поинтересовался я.

– О будущем России вообще и о Власти в частности, – прямо ответила Ольга. – Об ошибках моего несчастного брата, и о том, как их избежать. О чем еще я могу разговаривать с вами, человеком политики двадцать первого века?

– Серьезно, Ваше Императорское Высочество? – я кивнул. – Конечно, мы поговорим на эту тему, но, предупреждаю, разговор будет долгим, а здесь холодает, не спуститься ли нам в каюту?

– Нет, не стоит, здесь будет удобнее, а насчет «холодает» вы совершенно правы. Ася, манто! – На плечи Великой Княгине легло меховое изделие, которое бы заставило позеленеть от зависти всех дочек мультимиллионеров из двадцать первого века. – Давайте пройдемте прямо на нос, оттуда открывается замечательный вид. Ася, оставайся здесь и жди нас.

При воспоминании о гремучем блокбастере «Титаник» я едва удержался от вопроса; «Надеюсь, над форштевнем Вас держать не придется?», но промолчал и, не торопясь, под ручку с Великой Княгиней, направился на искомый нос.

– Как здесь красиво, – Великая княгиня окинула взглядом темно-синий небосвод, на котором одна за другой начали проявляться звезды. – Но, Павел Павлович, не будем отвлекаться. Скажите, в чем ошибка моего брата, почему он привел империю к столь печальному концу?

– Тут вопрос очень сложный, но если быть откровенным, ошибки можно перечислять долго, на это уйдет не один месяц. Коротко же можно сказать, что он, человек почти идеальный как обыватель, оказался абсолютно непригодным к роли императора. То есть абсолютно непригоден. Его не виной, а бедой было то, что он не мог отличить главного от второстепенного, не мог поставить перед страной долговременных задач. В народе про таких говорят – «за деревьями не видит леса». Большинству обывателей и не нужно видеть это главное, достаточно сиюминутных забот, но если так управлять Империей, тогда получится то, что получилось в нашей версии истории. А в так называемом Временном Правительстве наследовали ему шакалы, разорвавшие остатки империи на куски. Тут вопрос не в каких-то конкретных ошибках, а в общем стиле управления, точнее, в его отсутствии. Непонятно? Тогда попробуем по-другому. Как вы считаете, Россия должна быть самой Великой Державой?

– Да! – неожиданно хрипло ответила Ольга.

– Хорошо, Ваше Императорское Высочество, тогда первый уровень. Мы имеем государство с самой обширной территорией в мире, в недрах которой скрываются все виды полезных ископаемых, даже коренные алмазы, как в Южной Африке. Это раз – условие желательное, но совсем не необходимое. Два – эта территория должна быть связана надежными транспортными путями с достаточной пропускной способностью. А вот с этим у России значительно хуже, и в конце двадцатого века почти половина ее территории находилась вне доступа к железнодорожному сообщению. А это уже хуже; к примеру, Североамериканские штаты построили свою трансконтинентальную железнодорожную магистраль, если не ошибусь, на двадцать лет раньше российского Транссиба. В-третьих – промышленность, которая сейчас в России пусть и растет самыми высокими темпами в мире, но все равно отстает от тех же Штатов вдвое. В-четвертых – население, которое должно быть многочисленным, здоровым и поголовно грамотным. Если вы, Романовы, думаете, что в России есть многочисленное население, то вы жестоко ошибаетесь. Для наших просторов только великороссов, малороссов и белорусов совокупно должно быть не менее полумиллиарда, не считая прочих народов, которые тоже нужны нашей матушке Руси. А для этого надо активно переселять крестьянство из европейской части России в Сибирь, Туркестан и на дальний Восток. Где-то втуне лежат плодородные земли, а где-то зазря пропадают крестьянские руки. Теперь про здоровье этого населения – нет у него никакого здоровья. Точнее, в России есть медицина, но отсутствует регулярная система здравоохранения. Детская смертность не как в европейской стране, а как в африканском племени мумба-юмба. И это одна из причин, почему в России такая низкая плотность населения. И все то, что делается в этом направлении – есть попытка накормить тысячу голодных пятью хлебами и пятью рыбами. Теперь насчет грамотности. В двадцатом веке почти не останется работ, которые мог бы делать неграмотный человек. Зато все предыдущие уровни требуют большого количества геологов, железнодорожников, агрономов, инженеров и техников, врачей, учителей… Россия – огромная страна и одно городское мещанство, как сословие, просто не способно покрыть потребность во всех этих специалистах, и поэтому необходимо вводить всеобщее, сначала начальное, а потом и среднее образование. И последний уровень – это армия и флот, которым необходимы: достаточное количество здоровых и лояльных рекрутов, грамотный кадровый офицерский и генеральский состав, современное, надежное вооружение в достаточном количестве. И еще уверенность, что плоды их победы не будут разбазарены политиками и дипломатами на переговорах, фактически украдены, как в славном тысяча восемьсот семьдесят восьмом году. Если мы посмотрим на реальную русскую армию и флот, то увидим, что ее злейший враг – собственные политики, которые обеспечили вступление России в войну с самой неблагоприятной расстановкой сил, какую только можно придумать. Все, проблемы определены. Вот вы, Ольга Александровна, тем или иным путем стали Государыней Императрицей. Вы хотите сделать Россию Величайшей Державой на Земле. К вам приходят ваши министры, в которые вы назначили самых честных и умных людей, и спрашивают: «Государыня-матушка, ЧТО ДЕЛАТЬ?». Молчите? Не знаете?! В свое время для решения задач подобного рода существовало целое Министерство Государственного Планирования, или попросту Госплан. Вот что, Ольга Александровна – надеюсь, вы поняли, насколько серьезный вопрос вы затронули?

Великая Княгиня вздохнула.

– Да уж, Павел Павлович, огорчили вы меня, я-то думала… – она замялась.

– Что есть одна, две, три крупных ошибки вашего брата; стоит их не допустить – и расцветет держава Российская? Нет, не так! Все гораздо хуже. Но не вешайте нос, как говорил один наш будущий клиент: «Учиться, учиться, и еще раз учиться!» Надеюсь, вы не откажетесь посвятить этому святому делу хотя бы следующие полгода своей жизни? А я в свою очередь обязуюсь посвятить вас во все тайны и секреты политики и государственного управления. Вообще вам стоит развивать свои таланты; помните, что древние греки говорили про талант, закопанный в землю?

– Помню, господин Одинцов, помню, – Ольга подняла голову. – Так когда начнем?

– Послезавтра, Ольга Александровна, послезавтра. Сейчас идите отдыхайте, день был тяжелый, завтра вам время устроиться на новом месте и осмотреться, а послезавтра, будьте любезны, в девять ноль-ноль на занятия. О месте занятий я сообщу вам позже.

– Спасибо, Павел Павлович, а теперь позвольте попрощаться, я действительно очень устала. Ася!

Великая Княгиня Ольга удалилась, а я остался – обдумывать, чему и как я буду учить эту несомненно умную женщину.

28 марта 1904 года, 22:00 по местному времени. Острова Эллиота.

Павел Павлович Одинцов.

Уже в полной темноте «Адмирал Трибуц» вошел на внутренний рейд островов Эллиота и бросил якорь рядом с сияющей всеми огнями «Принцессой Солнца», пару дней назад наконец-то арестованной призовым судом. Пассажиры и команда, проклиная злобных русских, на поезде отправились в Шанхай, а сам пароход, в преддверие прибытия в Порт-Артур «Романовской» комиссии, достался нам под плавучую гостиницу. Давно пора, а то, если поселить господ Великих Князей и Княгинь на «Вилкове», те, мягко выражаясь, не поймут. Уж больно комфорт в десантных кубриках БДК суровый и вообще, кроме того чтобы позаботиться о троих Романовых и их сопровождающих, нам пора улучшить жилищные условия начальствующему и инженерно-техническому составу, включая медиков из группы профессора Шкловского, а «Вилков» передать подполковнику Новикову для использования по прямому назначению. Ведь если высаживаться с кавалерией да с артиллерией, специализированный корабль лишним не будет.

Но вот к борту «Трибуца» подходит катер, а в нем рядом с рулевым моя суровая валькирия во всей своей красе. При стволе на бедре, кортике с анненским темляком и полном иконостасе – это орден «Святой Анны» четвертой степени, которым Наместник своей властью наградил ее за идеальную организацию международного расследования японских зверств. И хоть главные пособники палачей британцы заткнули уши и закрыли глаза, сделав вид, что ничего не видят и не слышат, итальянцы, французы и германцы не удержались и прислали своих представителей и журналистов. А нам только этого и надо было.

Кстати, с французами, делегацию которых возглавлял весьма широко известный командир крейсера «Паскаль» фрегат-капитан (капитан 2-го ранга) Виктор Сенес, произошел немаленький конфуз. Дело в том, что как раз в это время, французы вели крайне секретные и крайне закулисные переговоры с британцами о создании так называемого «Сердечного согласия», то есть франко-британского соглашения о разделе сфер влияния в колониях. Жертвами этих договоренностей должны были стать Германская империя, против которой это соглашение было нацелено и Российская империя – ее французы планировали втянуть в ненужный ей альянс с Британией. И вот Виктор Сенес, лично убежденный в том, что будущее Франции в союзе с Россией, подписывает антияпонский, а по сути антибританский документ, и в то же самое время французские дипломаты ведут со своими британскими коллегами тайные переговоры.

Потом два этих факта совмещаются и господа с Уайтхолла устраивают господам с Кэ д`Орсе страшную головомойку за столь несоюзнические действия. А тем временем скандал растет и ширится, от него уже пахнет мертвечинкой покойницких ям на островах Эллиота. В деле, то есть в газетах, появляются до поры придерживаемые показания выживших в сражении у Порт-Артура британских советников при японской эскадре (так называемых «наблюдателей») о том, что руководство британской миссии при японском флоте не только знало о творимых зверствах, но и поощряло людоедские наклонности своих японских клиентов. Одним словом, французы, публично оправдывающиеся перед англичанами и снимающие Виктора Сенеса с командования кораблем, выглядят в этом деле до предела несимпатично. И хоть эта история, скорее всего, не пойдет дальше испорченных нервов маркиза Лэнсдауна с британской стороны и Теофиля Делькассе с французской, все равно приятно. Ложки-то нашлись, а осадочек между будущими союзниками остался. И именно за организацию этого франко-британского осадка Дарья и получила свою «клюкву», только что без надписи «За храбрость».

Итак, вернемся к текущему моменту. Катер подходит к уже спущенному парадному трапу – и кирасиры и ахтырские гусары спускают в катер чемоданы, баулы и прочий багаж всех троих высочеств. Бедняжке Асе опять не дают ни к чему притронуться, хотя наши новоявленные мокрые* прапора тут причастны только косвенно. Это между ними и людьми Михаила и Ольги началось негласное соревнование в галантности. Пусть лучше соревнуются в галантности, чем на кулачках, а то нарвутся на новиковских убивцев и получится нехорошо.

Примечание авторов: * мокрый прапор – на тогдашнем морском жаргоне означает прапорщика по адмиралтейству.

Следом за эскортом и багажом степенно и важно спускаются Великий Князь Александр Михайлович (умеет), Великий Князь Михаил (старается, но получается плохо) и Великая Княгиня Ольга (плевала она на эти условности). Самым последним по трапу спускается ваш покорный слуга. Мне тоже надо на эту «Принцессу Солнца», ибо, пока я на «адмирале Трибуце» ходил за их высочествами, Дарья и Вадим перенесли мои вещи в одну из ее кают первого класса. Кстати, туда же, в свою прежнюю каюту, снова перебрался и Джек Лондон.

Спустившись вниз, я представляю Их Высочествам героического поручика запаса Дарью Спиридонову, ныне главного администратора нашей базы и мою собственную невесту. Александр Михайлович воспринимает это сообщение равнодушно, Михаил смотрит на мою избранницу всего лишь с легким интересом, зато Ольга очарована-заколдована, тем более что я ее особо поручаю Дарьиным заботам. Тем временем катер отходит от одного трапа, чтобы через несколько минут причалить к другому. Никакого простора для гонок, как на внешнем рейде Порт-Артура. На палубе «Принцессы» прощаемся с Романовыми до завтра, ибо их уже ждут хорошенькие корейские девушки, которые проводят высоких гостей в их каюты и сделают все как надо, чтобы все трое после перенесенных сегодня впечатлений спали бы сном невинных младенцев. Уходим вместе с Дарьей в свою каюту и мы. Поздно уже пора и честь знать. Я по ней соскучился и она по мне тоже.

28 марта 1904 года 22:55 по местному времени. Острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Старший лейтенант запаса ВДВ Дарья Спиридонова, 32 года.

Конечно же, прежде чем я впервые воочию увидела Великую Княгиню Ольгу, о которой шло столько разговоров, я бегло ознакомилась с ее биографией. У меня создалось впечатление, что мы неплохо поладим. Главное, что она, насколько можно было судить по источникам, не страдала таким недостатком, как высокомерие. Напротив, из описаний биографов я узнала, что она скромна, великодушна, умна и любознательна. Что ж, отныне на меня ложится обязанность быть ее компаньонкой…

Фу, что за слово такое дурацкое – «компаньонка»; веет от него чопорностью и замшелой стариной. Кроме того, оно совсем не передает сути тех взаимоотношений, которые в идеале должны сложиться между нами. Ну а как можно назвать ту роль, которую мне предстоит исполнять при ней – быть ее подругой, наставницей и инструктором? Даже не знаю… Ну да ладно, ведь это не главное, главное – научить мою опекаемую мыслить подобно нам. Только в этом случае наша задумка окажется успешной. Все остальное для успеха у Ольги имеется.

Между прочим, читая о Великой Княгине, я обнаружила между нами много общего. Это было то чувство, когда, даже еще лично не зная человека, заранее знаешь, что у тебя с ним родственные души. Я ведь тоже рано потеряла отца, к которому была очень привязана, и тоже чувствовала себя несчастной и потерянной, никем не понятой и одинокой, и все это на фоне полного бардака в стране… Правда, у меня не было братьев, и сама я не была царственной особой. Но по-человечески я была вполне способна понять суть Ольгиной натуры. В конце концов, нам обеим пришлось очень долго ждать, пока наши любимые смогут ответить на наши чувства. Хотя когда я читала про этого Куликовского, прочитанное произвело на меня крайне смутное впечатление. Какой-то совершенно бесцветный безвольный слизняк, не представляющий из себя абсолютно ничего определенного. Тьфу! Наверное, любить такое можно только на фоне мужа-педика. Нет, Ольга достойна настоящей любви к какой-нибудь сильной, яркой, многогранной личности, вроде моего Одинцова.

Я знала, что послужило толчком к тому, что Ольге потребовалась новая «компаньонка». Но мне осталось только с удовлетворением отметить, что вся эта история с безобразным скандалом, устроенным старой немкой, оказалась как нельзя кстати. Ведь рано или поздно Ольгу непременно пришлось бы «обтесывать», приближая ее мышление к нашему уровню. И, несмотря на то, что у меня и так было много забот, я выразила полную готовность взять будущую императрицу под свою опеку. Предстоящая миссия даже вызвала у меня воодушевление. Я была уверена, что прекрасно справлюсь с ролью наставницы и наперсницы Великой Княгини, и, более того, смогу стать для нее примером для подражания, а также искренним и верным другом и защитником, а все остальное придет в процессе нашего с ней общения.

Когда я направлялась на катере на встречу с моей будущей подопечной, меня не оставляло ощущение важности предстоящего момента. Честно сказать, я даже немного волновалась. Что если все окажется совсем не так, как я воображаю? Что если у нас не возникнет контакта? Ведь между нами пропасть. Кроме того, насчет всех этих хороших манер, этикета и прочих экивоков данного времени я абсолютно не в теме. Что если я покажусь Ольге неотесанной дикаркой? Она, конечно, не станет в глаза делать мне замечания, но по ее лицу я сразу замечу, что она обо мне думает… Вот черт… А между тем она ведь совсем девчонка по сравнению со мной. Так что надо сразу себя так поставить, что соблюдение всех этих дурацких «этикетов» и условностей       для меня дело десятое, потому что я выше этого.

И вот этот волнительный момент настал. Они спускаются в катер, который должен будет отвезти их к новому месту обитания, эти трое Романовых – Александр Михайлович, похожий на бледную копию правящего царя*, неуклюжий и долговязый Михаил и смущающаяся и краснеющая Ольга. Одинцов торжественно представляет нас друг другу. До чего же по-разному они смотрят на меня! Александр – нарочито спокойно, Михаил – с восхищенным интересом (думаю, еще не скоро их, людей начала двадцатого века, перестанут удивлять и шокировать женщины в форме). А Ольга… сначала распахиваются ее глаза. Потом слегка приоткрывается рот, расплываясь вслед за тем в приветливой и искренней улыбке, от которой ее простоватое лицо преображается, заставляя вспомнить детскую песенку: «От улыбки станет мир светлей…». Удивительно, до чего очаровательной бывает улыбка у курносых. Самые некрасивые черты она волшебным образом делает необыкновенно привлекательными. Хотя я не назвала бы Ольгу дурнушкой. Она, конечно, могла бы быть таковой, если бы ее лицо не было таким одухотворенным. Совершенно машинально я отметила про себя, что чуть-чуть косметики ей бы не повредило. И решила, что непременно научу ее искусству правильного макияжа…

Примечание авторов: * Александр Михайлович действительно был похож на Николая II, только волосы и борода у него были чуть более темного оттенка. Третьим в этом шоу двойников-родственников был британский наследный принц Георг (будущий король Георг V), только у него волосы и борода были светлее, чем у русского царя.

Вот так – мы еще только визуально изучали друг друга, а мои мысли летели дальше. И это свидетельствовало о том, что мои опасения оказались напрасными, и мы, несомненно, подружимся. Кроме того, в глазах Великой Княгини я уже видела обожание. Да, это был как раз тот случай взаимной симпатии, которая возникает сразу, и потом уже ничем ее не перебить. Редкий, между прочим, случай, по крайней мере, для меня. Было в ней нечто такое, чего не выразить словами, но я понимала, что мы с этой юной девушкой, что называется, «одной крови».

В те мгновения, когда мы, еще не сказав ни слова, улыбаясь, смотрели друг на друга, я пыталась разобраться со своим восприятием своей будущей царственной подопечной. Она не казалась мне глупенькой сцыкушкой, каковой показалась бы почти любая барышня ее лет из нашего времени. Я воспринимала ее на равных с собой, безотносительно ее возраста – и это означало, что на самом деле Ольга является очень сильной личностью с могучим потенциалом роста. В то же время была в ней какая-то чистота, какая-то милая непорочность души, которая свидетельствовала о высоком уровне духовности – чем, к слову сказать, даже в малой степени не могли похвастать мои современницы.

Ни Александр Михайлович, как бы он не пыжился, ни Михаил, на лбу у которого было написано: «не меня, не меня, только не меня», не произвели на меня столь же сильного впечатления, как Ольга. Впрочем, они показались мне вполне приятными молодыми людьми. В них тоже я не углядела никакого высокомерия. Они представляли собой добротную основу, чтобы при чутком руководстве «наших» слепить из них достойных и самоотверженных людей, способных принести неоценимую пользу Отечеству, развитие которого теперь пойдет по совершенно другому пути…

Итак, мы поднялись на палубу этой «Принцессы Солнца», которая стала нашим временным плавучим домом, после чего мой Одинцов объявил, что теперь я буду заботиться о Великой Княгине. Затем мужчины, откланявшись, оставили нашу компанию, а нам с Ольгой требовалось хоть немного пообщаться перед тем, как отправляться спать. Видя, что моя подопечная немного стесняется, я начала разговор первой.

– Ольга, – сказала я ей, – если вам будет так удобно, то вы можете называть меня просто Дарья.

– Вы, Дарья, – улыбнулась она в ответ, – тоже можете называть меня просто Ольга.

Возникла пауза. Мы молча продолжали изучать друг друга. Ну, о чем там положено беседовать с великосветскими персонами, когда вы еще едва знакомы? О моде, о погоде… Но что-то эти две темы меня не вдохновляли. Однако надо было как-то продолжить разговор, и я спросила:

– Ольга, я слышала, что вы замечательная художница… А у вас есть с собой альбом?

– Конечно! – просияла она, и я поняла, что нащупала правильную тему. – Я всегда вожу с собой альбом для набросков. Знаете, как обидно бывает, когда встречаешь что-то удивительно прекрасное, а под рукой нет ни листка бумаги… А в пути чего только не увидишь!

– Так вы мне завтра покажете ваши рисунки?

– Конечно! – заверила она. – А вы, Дарья? Есть ли у вас занятие для души?

Этим вопросом она меня просто озадачила. Интересно. Вот чем занимается моя душа? Администрировать инфраструктуру на острове – это, несомненно, работа. Отстреливать негодяев из снайперской винтовки тоже было работой. А вот занятие для души… Не могу сказать, чтобы у меня когда-либо было хобби. Так, в первом классе коллекционировали вкладыши от жвачек… Пробовала вязать. Ну, рисовать пыталась, да только ничего у меня не получалось. Так что, получается, не было дела у моей души… Сейчас, правда, эта самая душа занимается тем, что любит Одинцова, но, наверное, это не совсем то, что имеет в виду Ольга.

– Нет, – покачала я головой. – Такового занятия я не имею. Наверное, для этого надо иметь хоть немножечко свободного времени и неудовлетворенное чувство собственной значимости, но свободного времени у меня нет, да и о том, что я тут значу и для кого, без лишней скромности вам расскажет каждая собака. Правда, еще я люблю стрелять из автоматического пистолета и винтовки, но это не хобби, а поддержание в рабочем состоянии профессиональных навыков и еще создание определенного реноме у местных господ офицеров. Вы даже не представляете, как увеличивается уважение мужчин, когда они понимают, что «слабая женщина» способна обставить их в традиционном мужском ремесле.

– Простите, Дарья, – вежливо спросила меня Ольга, – я что-то не могу понять, какая у вас была профессия, что вам было необходимо уметь хорошо стрелять?

– До того как меня серьезно ранили, – ответила я, – моей профессией было убивать врагов России и я в ней вполне преуспевала.

Ольга посмотрела на меня с удивлением, и, наверное, только чувство такта не дало ей высказать вслух: «Как же так? Вы ведь женщина!»

– Впрочем, – добавила я, – я ни о чем не жалею. Ни о том, что делала, ни о том, что все это уже закончилось и теперь у меня новая жизнь. У вас тоже, Ольга однажды наступит новая жизнь. Поверьте мне.

На этой оптимистической ноте я проводила мою подопечную до ее каюты и сдала с рук на руки ее горничной Асе и двум кореянкам, которые должны были обеспечить русской принцессе банно-массажный сервис, после чего спать ей без задних ног до самого утра и проснуться свеженькой как огурчик.

28 марта 1904 года, вечер. Поезд литера А в Санкт-Петербург, ст. Бологое.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Знаменитая станция Бологое, та самая, которая ровно посередине между Петербургом и Москвой. Поезд стоит четверть часа, пока паровоз берет в тендер воду и песок в песочницы*. Пассажиры тоже могут выйти, размять ноги, перекурить, купить себе чего-нибудь в буфете, перекусить или выпить… В сопровождении каперанга Эбергарда вышли проветриться и мы с кавторангом Степановым, при этом старший лейтенант Мартынов (по-нынешнему поручик), остался стоять в дверях вагона, обозревая перрон и вставших в оцепление матросов, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками. И сделано это не потому, что здесь, в самой сердцевине, России есть какая-то опасность (хотя появление эсеровского террориста с бомбой совсем не исключается), а просто потому, что так положено.

Техническая справка: * песочница – ёмкость с песком, устанавливаемая на тяговом подвижном составе (локомотив, трамвай и т. п.). Входит в состав пескоподающей системы, которая в свою очередь предназначена для подачи песка под движущие колёсные пары, тем самым повышая коэффициент сцепления колёс с рельсами, что в свою очередь позволяет увеличить касательную силу тяги и исключить буксование.

Час стоит еще не очень поздний, но на перроне фонарщик (!!!) уже зажег газовые фонари, бросающие на все непривычный для нашего времени чуть розоватый свет, придающий происходящему чуть сказочный оттенок. Только сказка эта не наша, русская, а какая-то западноевропейская в стиле товарища Ганса Христиана Андерсена. Впечатление такой сказочности усиливает публика, прогуливающаяся по перрону в костюмах а-ля девятнадцатый век и пропитывающий все крепкий запах паровозного дымка. В наше время на крупных железнодорожных станциях пахнет совсем иначе.

Насколько я понимаю, фланирующие парами по перрону дамы и господа, а также кучкующиеся чуть поодаль стайки любопытных гимназистов и пугливых гимназисток, с интересом поглядывающих на матросиков оцепления и особенно на их начальника молодцеватого мичмана Приходько, совсем не ждут поезда и не собираются никуда отсюда уезжать. Просто в маленьком городишке, зажатом меж трех озер и болотистых лесов, железнодорожный вокзал был, есть и будет единственным центром культурной и общественной жизни. Помните, как еще в знаменитой советской мелодраме «Безымянная звезда», где весь бомонд маленького румынского городишки ходил на вокзал «встречать» пролетающий мимо на всех парах дизель-электропоезд Бухарест-Синая, битком набитый лоснящимися от довольства представителями зажравшейся элиты.

Тут наблюдается нечто похожее, только мы с Андреем Августовичем, два старых боевых коня, на представителей зажравшейся элиты похожи мало. Стоим, поглядываем на публику, так же как и она на нас, и видим, как прямо на нас, рассекая толпу, будто крейсер волны, движется весьма представительный господин во флотской шинели с погонами капитана первого ранга и флигель-адъютантскими аксельбантами. Вот именно такое впечатление по первому моменту и возникло – что шинель со всем тем, что к ней положено: фуражкой, начищенными сапогами и прочим – шагает к нам в сопровождении свиты сама по себе. И только потом посреди всего этого мундирного великолепия прорезалось лицо – самое обыкновенное лицо русского служилого немца. Короткая, в стиле нынешнего царствования, аккуратная рыжеватая бородка, нафабренные усы, кончики которых, как у Вильгельма II, воинственно задраны вверх, светлые, почти бесцветные глаза и поверх всего этого – надетое как черепаший панцирь, положенное по чину выражение собственной важности и непогрешимости. А следом за эдаким особо важным лицом на цырлах перемещаются два холуя во флотских лейтенантских чинах. То ли адъютанты, то ли секретари, то ли просто «подай, принеси, не отсвечивай».

При виде этого приближающегося к нам великолепия каперанг Эбергард насторожился, а старший лейтенант Мартынов напрягся, предчувствуя, что такие важные господа просто так по перронам бегать не будут. На эсеровских боевиков эта компания походила мало; ну так не в одних же боевиках счастье.

– Евгений Петрович, – вполголоса сказал я Мартынову, – сохраняйте спокойствие. Если вы сейчас убьете этого типа, а он окажется ванной шишкой, местное начальство может это неправильно понять. Поэтому ждем, пока ситуация станет определенной, а пока улыбаемся и машем, улыбаемся и машем.

– Михаил Васильевич, – так же вполголоса произнес каперанг Эбергард, – кажется, я знаю, кто этот господин…

Но было уже поздно – двигавшийся в нашем направлении персонаж уже подошел на пару шагов, после чего остановился прямо напротив нас с каперангом Эбергардом.

– Честь имею, господа, – отрекомендовался он, – разрешите представиться – флигель-адъютант государя-императора Николая Александровича, капитан первого ранга Александр Федорович Гейден. Имею к вам, господин Иванов, приватное поручение государя-императора…

– Честь имею, – ответил я, – капитан первого ранга Михаил Васильевич Иванов. В сопровождении флаг-капитана Морского походного штаба Наместника на Дальнем Востоке капитана первого ранга Андрея Августовича Эбергарда, следую в Санкт-Петербург к государю-императору с особым поручением от означенного Наместника на Дальнем Востоке адмирала Евгения Ивановича Алексеева и наверняка известного вам Павла Павловича Одинцова.

– Сей господин нам известен, – кивнул граф Гейден, – как и то, в каких превосходных степенях характеризует его Наместник Алексеев. А теперь, Михаил Васильевич, давайте пройдем в ваш вагон, во-первых – потому что обсуждать поручение государя-императора вот так, под открытым небом, просто неприлично, а во-вторых – потому, что ваш поезд вот-вот тронется.

– Давайте пройдемте, Александр Федорович, – кивнул я, – разумеется, мы внимательно выслушаем то, что вашим устами собрался передать нам государь-император.

Пять минут спустя, салон-вагон поезда литеры А в Санкт-Петербург.

– Итак, господа, – сказал императорский флигель-адъютант, сняв шинель и оправив мундир, – должен сказать, что Великий князь Александр Михайлович регулярно телеграфировал государю с дороги, извещая его величество обо всем, что ему удалось узнать. Протелеграфировал он и о той встрече с вами, которая произошла на байкальской станции Танхой. Никаких подробностей в силу ненадежности телеграфного сообщения в этих телеграммах не было, но государю известно, что вы везете ему некое особо важное сообщение. Скажите, Михаил Васильевич, это так?

– Да это так, Александр Федорович, – ответил я, и каперанг Эбергард кивком подтвердил мой ответ, – сообщение, которое мы везем государю-императору, действительно имеет чрезвычайную важность. Но, как вы понимаете, предназначено оно исключительно для императорских ушей и ничьих более. И лишь потом их Величество сами решат, кому что передать. Кому тульский пряник с медом, кому хрен моченый в уксусе.

– Но тем не менее, – с давлением в голосе сказал граф Гейден, – вы поделились этим сообщением с Великим князем Александром Михайловичем, а также Великим князем Михаилом и Великой княгиней Ольгой…

– Ну так, – ответил я, – Великого князя Александра Михайловича, а также своего брата Михаила и сестру Ольгу, государь послал на фронт японской войны как своих полномочных представителей, и мы никак не могли не обсудить с ними самые животрепещущие вопросы. Ведь, в конце концов, они все равно должны были оказаться в самой гуще событий, и следовало подготовить их к тому, что они там увидят и услышат. Но здесь и сейчас мы будем разговаривать только с их императорским величеством и, ни с кем более. Таковы имеющиеся у нас с Андреем Августовичем указания, и в этом случае они не допускают каких-то дополнительных вариантов. Мы или говорим с императором Всероссийским Николаем Вторым, или не говорим ни с кем.

– Ну, хорошо, – выпустил из груди воздух флигель-адъютант императора, – только вот в Санкт-Петербург вам ехать тоже лучше не надо. Государь император потому и послал меня к вам навстречу, что после последних телеграмм великого князя Александра Михайловича весь Зимний Дворец гудит как растревоженный улей, и сразу по прибытии вас обсядет такое большое количество разного рода заинтересованных людей, включая дядей императора, что будет просто не продохнуть. Для того чтобы иметь возможность спокойно все обдумать и принять разумное решение, государь-император сказался больным и удалился в Екатерининский дворец Царского Села, повелев туда же доставить и посланцев Наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева. То есть о том, что вместо Санкт-Петербурга вы направитесь в Царское Село, знает только сам государь-император и тот человек, которому он отдал такое поручение, то есть я.

Мы с каперангом Эбергардом переглянулись. Что ж, в условиях, когда секретность в России невозможна, подобное решение, вероятно, будет одним из самых наилучших. Царское Село так Царское село.

Часть 11. Время откровений

29 марта 1904 года 06:55 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Великая княгиня Ольга проснулась рано утром, когда озорной лучик восходящего солнца проскользнул в щель между чуть раздернутыми шторками на иллюминаторе и пощекотал ее левый глаз. Потянувшись, молодая девушка обнаружила, что спит она не на своей привычной с детских времен узкой койке в Гатчинском дворце под шерстяным солдатским одеялом, и не на вагонной полке, пусть даже в мягком купе императорского поезда, а посреди огромной мягкой кровати (не меньше сажени в длину и ширину) в аляповато-роскошной пароходной каюте первого класса. Если сказать честно, посреди всего этого перинно-простынного великолепия, под невесомым, но очень теплым стеганым пуховым одеялом, хватило бы места для пяти-шести таких девиц, как она.

К тому же Ольга обнаружила, что спала она не в своей привычной ночной рубашке, а в бесформенных рубашке и штанах восточного типа из мягкой хлопчатой ткани. И при этом ее голова была повязана таким же мягким хлопчатым платком. Последнее было совсем не лишним, потому, что из-за переживаний, связанных с замужеством за извращенцем, у Ольги начали выпадать волосы, и в последнее время дело дошло до того, что голова ее стала гладкой, как бильярдный шар. Правда, после отъезда из Петербурга Ася начала ей говорить, что кое-где на гладкой коже начали проклевываться клочки молодых волос, как первые всходы на поле, на котором только-только стаял снег. Сдернув с головы платок, Ольга провела рукой по макушке и ощутила под пальцами топорщащийся ежик молодых волос. Видимо, чем дальше они отъезжали от Петербурга, тем крепче становилась нервная система Ольги, которая и была причиной внезапного облысения.

И тут Ольга вспомнила все – дорогу из Петербурга в Порт-Артур, встречу на Байкале, мемуары болтливой старушки, встречу в Порт-Артуре, пойманного британского стрелка, которого головорезы подполковника Новикова вытащили из кустов с заломленными руками, свое знакомство и разговор с Павлом Павловичем Одинцовым. И самое главное, она вспомнила свое знакомство с невестой Одинцова Дарьей, которая запала Ольге прямо в сердце. Поддерживая с этой женщиной дружеские отношения, можно было не опасаться, что раскрытые ей в порыве откровенности женские секреты станут предметом пересудов, на нее можно полностью положиться в критической ситуации. Кроме того, Дарья могла дать совет в таких вещах, в каких сама Ольга разбиралась слабо, а также она являлась примером в том, как должна вести себя женщина, которая командует мужчинами. А ведь, судя по всему, командовать у Дарьи получалось, весьма неплохо.

Ольга еще не решила, будет ли она учиться стрелять, пусть даже не из винтовки, а из маленького дамского пистолета, но лиха беда начало. Надо вставать и одеваться, потому что ей, Ольге, прямо сейчас необходимо перестать прятаться за спины Великого князя Александра Михайловича и брата Мишкина и самой выходить на арену жизни, а для этого в первую очередь ей следует найти Дарью и узнать, кто здесь кто.

– Ася, Ася! – крикнула Великая княгиня, проклиная про себя чопорные наряды знатных дам, которые невозможно ни надеть, ни снять без помощи одной, е еще лучше нескольких горничных.

Вот и сейчас, едва Великая княгиня повысила голос, как в ее спальню вбежала сперва Ася, а потом и две ее помощницы-кореянки, которые, щебеча и улыбаясь, тут же взяли свою подопечную в полный оборот. Как там Ася давала им понять, что там надо делать и как, Бог весть, но спустя полчаса Ольга уже выходила на прогулочную палубу при полном параде, делать утренний променад перед завтраком. Кроме всего прочего, она надеялась встретить там хоть кого-нибудь, у кого можно спросить, как можно найти госпожу Спиридонову. В этот ранний утренний час, когда солнце только начало свое восхождение над горизонтом, прогулочная палуба была абсолютно пустынна. Однако эту пустоту, казалось, целиком и полностью заполняла массивная фигура господина Одинцова, видимо, имевшего привычку подниматься в столь же ранний час. На ловца, как говорится, и зверь бежит.

29 марта 1904 года, 05:45. Поезд литера А в Санкт-Петербург, железнодорожная станция Царское Село.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

В Царское село наш поезд прибыл сразу после восхода солнца, едва его розовые лучи озарили пока еще голые верхушки деревьев. Я думал, что в связи с ранним часом нас еще заставят ждать, пока его императорское величество соизволят проснуться и отдать соответствующие указания. Но как оказалось, на перроне нас уже ждали карета для господ офицеров и две пароконные подрессоренные грузовые повозки для доставки багажа. Матросы охраны по команде мичмана перегрузили наш багаж из вагонов в эти повозки, мы сами – четверо прибывших с Тихого океана офицеров и граф Гейден – уселись в карет, с теми самыми прославленными забытым поэтом эллиптическими рессорами, и копыта лошадей застучали по брусчатке мостовой, дочиста расчищенной от снега старательными дворниками.

Путь от станции до Александровского дворца, в котором квартировал император, занимал не больше десяти минут (быстрым шагом можно было дойти за полчаса). И тут в последние минуты перед самым, быть может, важным разговором в истории, я вдруг подумал: «Интересно, какой он из себя при ближайшем рассмотрении – Хозяин Земли Русской, последний (в нашем мире) император из династии Романовых? Неужели и в самом деле такой кретин, каким его запомнила история, написанная победителями, или все-таки не так все плохо?»

В то же самое время, Царское Село, Александровский дворец.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов

А император, вставший как раз с рассветом, как это и было заведено во времена его детства отцом императором Александром III, успокаивал нервы, то есть стрелял… правильно, ворон. Чтобы, значит, не каркали и вообще не подлетали близко. Кроме того, вороны, являющиеся постоянными обитателями помоек и пожирателями падали, переносят всякую заразу, а устраиваясь на ночевку в кронах деревьев, загаживают чистенькие дорожки своим отвратительным пометом. В начале двадцатого века, в благословенные времена, когда извивы человеческой мысли еще не дошли до образования Гринписа, отстреливать и всячески уничтожать бродячих и диких животных, могущих приносить вред человеку, не только не запрещалось, но всячески вменялось в обязанность разным должностным лицам. Единственное, что для этого запрещалось использовать, так это яд.

Оружием в благом деле истребления ворон ему служил тюнингованный Маузер 98К под патрон .22 LR в просторечье именуемый «мелкашкой». В наше время некоторые писали, что для стрельбы по воронам Николай II использовал патриотично-отечественную винтовку Мосина, но це ж дурь! Старый патрон образца 1891 года с тяжелой тупоконечной пулей пригоден для стрельбы по воронам примерно так же, как слесарная кувалда для забивания сапожных гвоздиков – тяжелый неудобный дрын, к тому же при выстреле жестко пинающийся отдачей в плечо. Я понимаю, когда целью является зубр, волк или еще какое-либо опасное животное, но не ворона.

Спортивно-охотничий магазинный «Маузер» для охоты на птицу и мелкого пушного зверя не в пример удобней. Отдачи почти никакой, «хлоп» – и все. Патронов в карманах шинели можно таскать втрое-вчетверо больше, чем мосинских, и к тому же от веса самой винтовки и качества изготовления затвора и прочих деталей на ум приходит только одно слово: «куколка». К тому же сто штук мосинских патронов обходились Министерству Двора в двенадцать рублей (цена четырех дойных коров и двух рабочих лошадей), а цена сотни импортных патронов для мелкашки, снаряженных на фабрике «Винчестера» в Америке, всего в два рубля двадцать пять копеек.

Таким образом, в ожидании таинственных визитеров из будущего (а это императору уже было известно, ибо шила в мешке не утаишь) Николай Александрович коротал время за тем, что стрелял ворон, ибо те совершенно расслабились за два с половиной месяца, которые царь провел в Зимнем Дворце. Обнаглели, у любимых колли (Николай II питал пристрастие именно к этой породе) еду воруют прямо из мисок! И вот в тот момент, когда из-за поворота Дворцовой улицы, имевшей S-образную форму, показалась карета и следующие за ней две грузовые повозки, император закинул ремень винтовки на плечо и широко перекрестился.

Если капитан первого ранга Иванов перед встречей с императором был абсолютно спокоен (в его прошлой военно-дипломатической практике встречались политики калибром и покрупнее), то самого императора бил определенный мандраж. Не каждый же день к нему заглядывали посланцы из будущего и сообщали, сколько еще ему еще осталось жить. «Мене, текел, фарес» – и далее по сюжету. Николай был человеком мистически настроенным, во всем видевшем то ли проявление Божьей воли, то ли происки дьявола, и легко подпадающим под стороннее влияние, причем неважно кого – своей матери и отца, многочисленных дядей, приятеля детства Сандро (Великого князя Александра Михайловича), жены Аликс (в миру императрицы Александры Федоровны), Витте, Столыпина, Распутина… и вот теперь он был готов обрести нового кумира. Вообще Павел Павлович Одинцов, основательно «просчитавший» императора еще на островах Эллиота, до отправки миссии посоветовал каперангу Иванову ничего Николаю не навязывать, а только как бы исподволь подводить его к правильным решениям. А дальше? «Делай что должен, и пусть свершится что суждено».

Не доехав нескольких шагов до ожидающего императора, карета остановилась. Первым из нее вышел его флигель-адъютант граф Гейден, потом показался уже известный императору (заочно) флаг-капитан Наместника Алексеева, капитан первого ранга Андрей Эбергард, а уже за ним совершенно незнакомые ему капитаны первого и второго рангов, а после них – офицер с погонами поручика, но почему-то в морской форме. И взгляд у этого молодого человека такой особенный, будто пронизывающий насквозь с ног до головы. Тем временем незнакомый капитан первого ранга подошел к императору почти вплотную и представился:

– Ваше Императорское Величество, разрешите представиться – капитан первого ранга Михаил Васильевич Иванов, год рождения – тысяча девятьсот шестьдесят восьмой, прибыл в этот мир первого марта сего года из двадцатого августа года две тысячи семнадцатого в качестве командира эсминца «Быстрый». В настоящий момент имею к вам совместное поручение от Наместника Дальнего Востока адмирала Алексеева и нашего предводителя, полномочного представителя президента Павла Павловича Одинцова.

– М-да, господин Иванов, – почему-то невпопад произнес император, – а я тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года рождения. – Его взгляд несколько раз смерил собеседника с ног до головы с любопытно-оценивающим выражением. – Получается разница ровно в сто лет. А теперь говорите, какого рода у вас ко мне поручение, надеюсь, что вы не ангел господень, явившийся покарать меня за грехи прошлые и будущие…

– Моя фамилия не Юровский, а Иванов, – сухо ответил посланец из будущего, прямо глядя в лицо императору, – и я явился к вам сюда не для того, чтобы покарать вас хоть за что-то, а для того, чтобы предостеречь. Официально заявляю, Ваше императорское Величество – ваш курс ведет к опасности!

Император помолчал несколько секунд, и на его лоб легла едва заметная тень обеспокоенности.

– Так значит, Юровский… – хмыкнул он, – ну что же, запомним. А теперь, господин Иванов, говорите, что у вас есть ко мне еще, кроме этого крайне туманного предупреждения по поводу некоего господина Юровского. Подумаешь, очередной Каракозов – ведь, в конце концов, просто жить тоже опасно…

«Да он решил, что речь пойдет об очередном эсеровском террористе, только чуть более удачливом, чем его предшественники, и оттого храбрится, – ошарашено подумал Иванов, – он даже не представляет глубины и ужаса той пропасти, которая вот-вот разверзнется у него под ногами. Определенно, в данном случае необходимо применять вариант «Б», ибо клиент еще не созрел для полного откровения, и если сейчас на него вывалить весь ворох информации, то ничего, кроме ощущения оскомины, это не вызовет.»

Но внешне все эти мысли никак не отразились на выражении лица и позе посланца из будущего. Щелкнув замками небольшого чемоданчика, который любезно придержал за дно старший лейтенант Мартынов, капитан первого ранга Иванов извлек на свет божий толстый том с лежащим сверху тонким именным конвертом, украшенным хорошо знакомым императору вензелем Великого Князя Александра Михайловича, и передал все это оторопевшему императору.

– Ваше Величество, вот Рекомендательное письмо к вам от Великого Князя Александра Михайловича, а книга – это ваши собственные дневники, от начала вашей императорской карьеры на Ходынском поле и до самого последнего дня, закончившегося в Ганиной яме. На сем первая часть моего поручения к вашему Императорскому величеству мною исполнена. Честь имею!

– Первая часть? – переспросил император. – А что, господин Иванов, будут и еще, гм… части?

– Ваше Величество, – сказал Иванов, – информация из будущего настолько огромна и настолько страшна, что вывали я ее всю на вас в настоящий момент, это не вызвало бы в вашей голове ничего, кроме сумбура и головной боли. Народная зулусская поговорка гласит, что большого слона можно съесть, только разрезав на маленькие кусочки, что я вам и предлагаю сделать. Ваши собственные дневники шаг за шагом проведут вас по кругам ада почти до самого конца пути, и при этом вы будете знать, что весь этот ужас переживал как бы ваш брат близнец, и только вам решать, отправиться по его пути или выбрать собственную дорогу. И вот когда вы прочтете все до конца, то будете знать, какие вопросы задавать следует, а какие не стоит… в конце концов, вы уже взрослый человек и к тому же всероссийский самодержец, и имеете право на тщательное обдумывание своих дальнейших шагов. Только я вас умоляю, до следующего разговора со мной не обсуждайте прочитанное даже с самыми близкими вам людьми. Дело в том, что некоторые вещи, которые покажутся вам ужасно-непреодолимыми, можно разрешить достаточно простым способом, и наоборот – то, что покажется вам сущей ерундой, при ближайшем рассмотрении может оказаться крайне серьезной проблемой.

– Ах, даже так, – задумчиво произнес Николай, – ну что же, господин Иванов, я последую вашему совету. А пока мой флигель-адъютант граф Гейден позаботится об устройстве вашего временного пребывания. А теперь я вас оставляю, у меня дела!

И развернувшись на месте кругом, император размашисто зашагал к главному входу в Александровский дворец. Стрельба по воронам пока была отложена в сторону; можно сказать, что на это утро пернатым вышло Высочайшее Помилование.

29 марта 1904 года 13:10 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Для Великой Княгини наступило утро первого дня на новом месте. Ольга решила начать его с визита к Даше. Но той в каюте не оказалось.

– Утро, рано-рано, земля ходи, – сказала ей совсем молоденькая кореянка-горничная, махнув рукой в сторону берега, – совсем рано ходи, однако.

Впрочем, на завтрак Дарья явилась вовремя. Тем не менее, поговорить им не удалось. Слишком много было народа за столом, причем присутствовал на завтраке, как говорил Одинцов, только старший командный состав. Помимо самого Одинцова, Ольги с Дарьей, Сандро и Мишкина, там сидели еще три человека из две тысячи семнадцатого года. Это были специалисты по научно-технической части – как раз те, что разрабатывали то самое устройство, что вкупе с явлениями природы поспособствовало возникновению дыры во времени. Машина из золота и хрусталя (Герберт Уэлс) плюс божественный удар молнии – это сила, вполне способная поменять историю.

Конечно же, все присутствующие были кратко представлены Ольге и Великому Князю Александру Михайловичу Павлом Павловичем Одинцовым. Кстати, Мишкин еще на рассвете собрал свой чемодан, оставил свою роскошную каюту и, как говорят военные, убыл на берег, к подполковнику Новикову – учиться военному делу настоящим образом. Нет больше Великого князя Михаила Александровича, а есть курсант-поручик Михаил Романов.

Во время трапезы Ольга, стараясь не нарушать приличия, украдкой разглядывала людей из будущего, которые не были военными средней руки, как Новиков или Карпенко, или негласными серыми кардиналами как Одинцов, а представляли собою людей науки будущего. Каждый из них был Ольге по-своему интересен. Профессор медицины Лев Борисович Шкловский, даже несмотря на венчающие его переносицу массивные очки, походил на рождественского святого старца Николая – он так же светло улыбался и был очень мил. А улыбался он именно ей, Ольге. И ей было приятно, что вот этот добрый военно-медицинский старец так тепло к ней относится.

Но другой мужчина, сидевший за столом рядом с профессором Шкловским, представлял его полную противоположность. С кое-как причесанными полуседыми волосами, гладко выбритый (в чем не было его прямой заслуги), в строгих очках прямоугольной формы, этот мужчина, носящий на себе серый костюм со следами былой элегантности, был мрачен и как будто даже уныл, словно у него внезапно умер какой-то близкий и очень дорогой человек. Неприятного ощущения от его персоны добавляло впечатление какой-то побитости. Звали этого человека Алексей Иванович Тимохин, и он имел научное звание доктора технических наук. Как поняла Ольга, именно под руководством этого человека и разрабатывался проект того самого устройства. Впрочем, Великая княгиня предположила, что на самом деле господин Тимохин не такой уж и неприятный человек, просто он чем-то сильно озабочен и удручен.

Третьим членом этой группы была женщина, тоже доктор, и тоже технических наук – Алла Викторовна Лисовая – она сидела рядом с господином Тимохиным на самом краю стола. Собственно, Великая Княгиня даже не смогла составить впечатления о ее внешности, потому что этому помешал совершенно невообразимый слепящий цвет ее рыжих волос, затмивший все остальные особенности. Госпожа Лисовая в этот день оставила волосы распущенными и они, рассыпанные по плечам, казались языками пламени. Такой внешний вид образованной и культурной дамы изрядно смущал Великую Княгиню, будучи в ее глазах апофеозом вульгарности, хотя сама по себе Алла Викторовна ни в коей мере не была таковой. Вот вам и единство формы и содержания, по господину Гегелю, приправленное острым корейским салатом, который эта странная женщина уплетает с таким удовольствием…

Ольгу немного огорчило, что среди завтракающих отсутствовал подполковник Новиков, но, естественно, она предпочла промолчать об этом. Однако Дарья, как бы между делом, сказала, что Новиков и Карпенко будут присутствовать за этим столом только во время обеда, а завтракают и ужинают они не здесь – один у себя в бригаде, другой на корабле. Иначе получится отрыв от коллектива, который может кончиться нехорошо. Подробности той истории (когда отрыв командира от коллектива кончился нехорошо) Дарья Михайловна обещала рассказать позже, поскольку, как она сказала, сия тема не для застольного разговора. Аппетит можно отбить сразу и надолго, ибо не зря же еще Петр Великий заповедовал командирам полков и кораблей самолично снимать пробу с солдатского или матросского котла, а в походе столоваться с подчиненными. Сам царственный бомбардир кашей из солдатского котла Преображенского полка не брезговал.

Разговор за столом шел о вещах незначащих. Две половины компании пока еще не притерлись друг к другу и не имели общих тем для разговора. А Ольга внимательно и с большим интересом изучала то, что в ее кругу всегда играло немаловажную роль – правила этикета за столом…

Некоторого слабого подобия эти этикета люди из будущего все же придерживались. Они не хватали еду руками, не рыгали и не ковырялись в зубах, не облизывали пальцы – нет, все было чинно и благопристойно. Но Ольгу весьма порадовал тот факт, что в этой компании никто особо не заморачивается тем, какой нож для каких блюд использовать и с какой стороны от тарелки должны стоять бокалы. Она всегда ненавидела все эти церемонии, понимая при этом, что без них никуда. Здесь относились к этому гораздо проще, и уж точно для этих людей было неважно, умеешь ли ты правильно пользоваться столовыми приборами, здесь человека судили совсем за другие качества .

Кроме того, Ольга не могла не обратить внимание, что присутствие за этим столом ее и Великого Князя Александра Михайловича как-то дисциплинирует окружающих, если не сказать сковывает. Госпожа Лисовая, казалось, вообще боится притронуться к еде, то и дело напряженно поглядывая на августейших сотрапезников. Господин Шкловский, правда, вел себя вполне непринужденно – вероятно, за счет каких-то аристократических генов, которые, безусловно, у него имелись. Это милейший человек даже пытался великосветски шутить, в ответ на что остальные вымученно улыбались. А вот Тимохину, казалось, нет никакого дела до присутствующих здесь августейших особ. Погруженный в свои думы, он ронял крошки на стол и себе на колени, чавкал и очень неэстетично клал скомканную салфетку рядом со своей тарелкой. Впрочем, Великая Княгиня готова была и это простить ему. Этот человек почему-то ее совсем не раздражал, наоборот, она хотела бы узнать его получше, видя в нем этакого рассеянного ученого-гения.

Прелестные девушки-кореянки, выполняющие обязанности официанток, бесшумно скользили своими маленькими ножками по начищенному паркету, разнося большие подносы, уставленные множеством миниатюрных тарелочек, блюдечек и чашечек. Их задачей было доставить еду на стол и убрать уже отставленные гостями пустые тарелки. С поклоном они наклоняли подносы к столу, с тем, чтобы каждый взял себе то, что хочет. Тут была и каша (овсяная и манная), и маленькие бутербродики с маслом, сыром или ветчиной, а также джем, сметана, творог, хлеб черный и белый. Присутствовала и выпечка в виде оладий и блинчиков. Но особенностью этого завтрака было то, что вместе с обычной едой завтракающим подавались и кое-какие блюда корейской кухни. Впервые присутствующим за этим столом Дарья пояснила, что это была ее идея – разнообразить европейский стол азиатскими изысками. Что ж, ее идея имела успех. Вдохновленные примером самой Дарьи, и Великие Князья, и «технические специалисты» охотно брали с подносов деревянные чашечки с корейскими деликатесами, ингредиенты которых порой было весьма сложно определить. Поскольку блюда эти полагалось есть специальными палочками, искусством владения которыми неплохо владел разве что Сандро, то и дело у кого-то возникала неловкость, когда подхваченный кусок шмякался обратно в чашку. В итоге Дарья предложила управляться вилками, после чего большинство из присутствующих, облегченно вздохнув, последовали ее совету. Большинство корейских блюд имели достаточно специфический, острый вкус, но никого это не смущало, наоборот, все охотно ставили перед собой деревянные чашечки, к вящему удовольствию Дарьи. Сама она с детства любила корейское. В детстве у нее была подружка-кореянка, которая часто приглашала ее в гости и угощала национальными разносолами, из которых ей особенно нравилась приготовленная особым образом морковь.

Дарья улыбнулась, вспомнив, как она пыталась втолковать этим девушкам идею морковного салата. Те растерянно хлопали глазами, кивали, но упорно твердили, что нет в их кухне такого салата, корейцы вообще не используют морковь. Кстати, они не используют и многого другого, что в мире будущее вполне даже идет в ход. Настоящая корейская кухня, включающая не только салаты, оказалась весьма изысканной, и самыми популярными составными в них были рыба и рис. Приправы, добавленные в строго выверенных пропорциях, сильно улучшали их вкус.

Великий князь Александр Михайлович, в молодые мичманские годы бывавший в Нагасаки, при виде своих старых деревянных знакомых даже потер руки. Видимо, вспомнил свою временную* японскую «жену» и как та по утрам потчевала его японскими завтраками.

Историческая справка: * из-за того, что гавань Владивостока замерзает на зиму, до обретения незамерзающего Порт-Артура русская эскадра Тихого океана каждый год зимовала в Японском порту Нагасаки, где господа офицеры совершенно официально брали себе временных японских «жен», снимая их на несколько месяцев вместе с жильем по схеме «все включено». А что, за вполне скромные по российским меркам деньги офицер имел жилье, был накормлен, обстиран, обихожен и сексуально обслужен.

Не избежал этой участи в 1888-89 годах и мичман Александр Романов, которому тогда еще не исполнилось и двадцати трех лет. Корвет «Рында», на котором он совершал кругосветное путешествие, зазимовал в Нагасаки, и великий князь по совету старших и опытных товарищей поступил как все – то есть на время стоянки снял домик вместе с «женой». Если то зимование не обошлось для молодой женщины без последствий, то сыну или дочке Великого князя уже должно быть около четырнадцати лет.

После завтрака Дарья скептически осмотрела Ольгу с ног до головы – на той была шляпка, светло-серое платье и жакетка в тон, в руках белый зонтик с кружевной отделкой – и сказала, что для первого раза сойдет, а потом надо будет подыскивать нечто более подходящее по стилю, спортивное и немаркое.

В ответ Ольга подумала и сказала, что у нее есть костюм для верховой езды, который удовлетворяет всем этим требованиям, и поскольку на главный остров Да-Чан-Шан Дао уже доставили ее Звездочку, то они с Дарьей могут совершать по этому острову конные прогулки. И времени такое передвижение займет меньше, и слишком уставать тоже не придется.

– Дорогая Ольга, – сказала в ответ Дарья, – должна вам признаться, что я держусь в седле ничуть не лучше мешка с картошкой. То есть со спины лошади я не свалюсь, но над моей посадкой будут смеяться даже воробьи, рассевшиеся на заборе.

Ольга немного помедлила и вдруг решилась.

– Дарья Михайловна, – почти официально сказала она, – давайте договоримся. Я вас научу правильно держаться в седле, как это и положено для знатной дамы – вам это пригодится, а вы научите меня стрелять, на тот случай, если мне придется защищать свою жизнь. Договорились?

– Договорились, – ответила Дарья, встряхнув головой, – я знаю на том берегу острова небольшую укромную бухточку, в которой не бывает никого, кроме противодиверсионных патрулей, следящих, чтобы на остров не высадился кто-нибудь посторонний. Но эти парни, даже если увидят нас за чем-нибудь таким, ээмм… неподобающим, не расскажут об этом никогда и никому.

– Хорошо, Дарья Михайловна, – кивнула обрадованная Ольга, – давайте начнем прямо сейчас…

– Разумеется, начнем, – кивнула Дарья, – но только после того, как вы со мной пешком обойдете все мои объекты. Пока я не пройду у вас обучение и не стану прилично держаться в седле, никаких верховых поездок на людях с моей стороны не будет.

Ольга вздохнула. Ходить пешком по острову ей совершенно не хотелось, но если Дарья так стесняется своего неумения в плане верховой езды – видимо, придется. Кстати, пока они будут ходить по этим самым объектам, заодно можно задать те вопросы, которые сейчас жгут ей язык. И спрашивать она будет не о политике, и не о войне. Это к Одинцову и Новикову. Гораздо больше сейчас ее интересовало то, как живут в будущем женщины, и в том числе такие эмансипированные, как сама Дарья. И право же дело – женщина-воин, и в то же время мила, женственна и ничуть не мужеподобна… Интересно же знать, как такое могло получиться!

– Ольга, а ведь вы мне обещали показать свой альбом, – напомнила Дарья. Она глянула на свои часики. – У нас еще есть немного времени, чтобы я могла познакомиться с вашим творчеством.

– Хорошо, я сейчас, Дарья Михайловна…

Ольге было приятно, что та не забыла о своем намерении. Ведь сама Великая Княгиня относилась к рисованию достаточно серьезно. Она старалась при каждом удобном случае делать этюды и наброски, чтобы потом, вернувшись в Петербург, запечатлеть все это на холсте. Лестные отзывы учителя живописи о ее талантах стоили дорогого. Кроме того, прочитав собственные мемуары, она убедилась, что именно талант художника помогал ей в эмиграции добывать средства к существованию.

Чуть позже они сидели в каюте Дарьи и, сидя рядышком на койке, рассматривали альбом с рисунками. Дарья мало разбиралась в живописи, однако имела природную способность отличить талант от бездарности. Рисунки Ольги несли в себе энергию и силу живого, свежего восприятия. Пейзажи, натюрморты, фигуры людей – все это, изображенное резкими уверенными штрихами, носило на себе отпечаток личности художницы. Молча листала Дарья страницы, и в ней зрело убеждение, что Ольга идеально подходит на ту роль, которую они, выходцы из будущего, ей приготовили.

Ну как, Дарья, Михайловна, вам понравилось? – спросила Ольга, с волнением заглядывая в лицо своей «наперсницы», – только честно.

– Да, – просто ответила та. – Я, правда, мало что понимаю в искусстве, но нахожу ваши рисунки прекрасными. Они не просто хорошо выполнены, в них чувствуется ваша душа, Ольга…

Великая Княгиня улыбнулась. Она понимала, что Дарья говорит искренне. Кроме того, она помнила слова учителя о том, что, как бы ни совершенна была техника, если в картине нет души – она оставит людей холодными.

– Спасибо, мне очень приятно, Дарья Михайловна…

– Послушайте, Ольга… – Дарья решительно повернулась корпусом к своей собеседнице, – я прошу вас – не называйте меня по имени-отчеству… Я просила называть меня просто по имени…

– Но я не могу просто по имени, – растерянно ответила Ольга, – это звучит как-то не вполне уважительно…

– Милая моя… – сказала Дарья, – в нашем мире все слегка по-другому, проще в этом плане. Когда вы меня называете по имени-отчеству, я сама себе кажусь старой, а между тем у нас с вами разница всего-то в девять лет.

– Что вы, я вовсе не хотела вас обидеть… – расстроилась Ольга.

– Вы меня не обидели, – поспешила заверить Дарья, – просто мне каждый раз не по себе, когда вы так ко мне обращаетесь. У нас обращение друг у другу более демократичное, и я нахожу, что это правильно. Ведь если вы так обращаетесь ко мне, я должна отвечать вам тем же, но лично мне это кажется нелепым и неудобным, кроме того, это создает между нами отчуждение…

Ольга молчала, размышляя над этими словами. В итоге она пришла к выводу, что лучше сделать так, как просит Дарья – называть ее просто по имени. Ведь, в конце концов, постепенно перенимая для себя обычаи этих людей, постепенно она научится и мыслить похожим образом. Но что же это за мир такой, где так «демократично» относятся друг к друг другу?

– Хорошо, Дарья, – кивнула она, – я поняла вас. Но, возможно, иногда я буду забываться…

– Это ничего, – улыбнулась та, – вы быстро привыкнете. Может быть, когда-нибудь мы даже перейдем на ты… – Она весело подмигнула Ольге.

– Дарья, а теперь, пожалуйста, расскажите мне о своем мире, – Великая Княгиня с кроткой улыбкой заглянула в глаза своей «наперсницы» и, еще сильнее развернувшись к ней, взяла ее за руки в интимно-заговорщическом жесте, свойственном близким подругам. – Вы не представляете, как мне интересно все узнать… Ваши женщины совершенно необычные – почему они такие? Это же просто уму непостижимо – женщины добиваются успеха наравне с мужчинами! Скажите мне, милая Дарья – в вашем мире у всех женщин есть такая возможность или только у избранных?

– В нашем мире – по крайней мере, в нашей стране – нет избранных. У нас нет сословий, когда один класс возвышается над другим. И у женщин ровно такие же возможности, как и мужчин, – ответила та.

– Но позвольте, как же так? – воскликнула Ольга. – Ведь бывают люди богатые и бедные, благородные и простые, и женщины не могут заменять мужчин во всех сферах…

– Да, это так, – кивнула Дарья. – Но дело в том, что по закону у нас все люди равны, независимо от происхождения и материального положения. Каждый – я подчеркиваю, каждый – имеет возможность получить образование (как среднее, так и высшее), имеет право работать где пожелает, вступать в брак с кем хочет, а также выбирать президента. Что же касается женщин… – Дарья немного помолчала, видя, как разгорается интерес в глазах Великой Княгини. – Знаете, Ольга, за сто с лишним лет естественное развитие человеческого мышления не стояло на месте. Под влияние научно-технического прогресса менялось и отношение людей ко многим вещам – таким, например, как роль женщины в мире и обществе. И особенно своим положением были озабочены сами женщины. Они боролись за свои права – да-да, именно боролись, доказывая то, что они ничем не хуже захвативших влияние мужчин. Не всегда эта борьба была мирной, проявляющейся лишь в требованиях к властям. Часто она принимала формы довольно-таки острого противостояния. Собственно, о феминизме и его истоках вы можете прочитать в некоторый электронных книгах, которые есть у нас с собой. Могу лишь заметить, что поначалу идея равноправия женщин преследовала вполне здравую цель, которой в итоге удалось добиться (сейчас в нашем мире эту идею несколько извратили, но это не относится к сути нашего разговора). Итак, однажды женщины приобрели равные права с мужчинами и стали активно этим пользоваться. Воистину это принесло свободу представительницам «слабого» пола, который оказался вовсе не слабым. Женщина-военный, женщина-ученый, женщина-начальник стали абсолютно нормальным явлением. В нашем мире женщины запросто становятся даже космонавтами!

– Невероятно! – воскликнула Великая Княжна, – женщины летают в космос?!

– Запросто летают! – весело подтвердила Дарья.

– И… им позволяют это? Не может быть, чтобы столь опасное занятие не вредило женскому здоровью…

– Попробовали бы им запретить! – Дарья выразительно хмыкнула. – Да и кто запретит? Женщины наравне с мужчинами управляют страной, издают законы, и это уже никогда не изменится…

– Вы рассказали мне удивительные вещи, милая Дарья… – Ольга с задумчивым видом покачала головой. – Мне подобное даже во сне не могло приснится… Все же мне кажется, это не вполне правильно – давать женщинам столько прав, ведь вместе с правами появляются и обязанности… А как же продолжение рода? Ведь именно это – главная обязанность женщины.

– Нет, это правильно, – вдруг горячо возразила Дарья, – это правильно, если не перегибать палку. Да, в моем мире женщины могут служить в армии, но не обязаны, в отличие от мужчин (хотя есть страны, где и те, и другие несут воинскую повинность). В моем мире женщины и вправду решают самостоятельно – становиться матерью и домохозяйкой или же заниматься работой и строить карьеру, добиваясь профессионального успеха. У нас есть право выбора! И никто не видит в женщинах исключительно инструмент для продолжения рода; мужчины привыкли уважать нас не только в ипостаси жены и матери, но и как товарищей и коллег… Впрочем, – она посмотрела на часы, – нам пора. Мы можем продолжить этот разговор позже…

Примерно тогда же. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца» – ПЛАРК К-132 «Иркутск».

Великий князь Александр Михайлович Романов, 38 лет.

Всю первую половину дня Александр Михайлович вместе с Карлом Ивановичем Лендстремом хотя бы в общих чертах пытались составить докладную записку для Государя по поводу перспектив развития военного кораблестроения. Пока выходило плохо. Порт-Артурское сражение, по итогам которого выходило, что дорогостоящие крупные броненосные корабли могут стать всего лишь жертвами скоростных надводных и подводных минных крейсеров.

– Даже самый примитивный парогазовый двигатель для самодвижущейся мины, – говорил Карл Иванович, – увеличивает дальность ее хода в восемь-десять раз. Это, конечно не тот балет смерти, который был нам продемонстрирован, но все же что-то достаточно близкое к нему, чтобы воспринимать минную угрозу всерьез. При этом, насколько я понимаю, носителями много оружия могут быть не только продемонстрированные нам минные корабли в размерностях крейсеров первого ранга (для которых это, скорее, вспомогательное оружие), но и более мелкие корабли, вроде нашего «Новика» или даже скоростные минные катера, состоящие только из мощных бензиновых моторов и бугельных минных аппаратов. Но главным носителем минного оружия должны стать…

– … подводные лодки, – подхватил мысль своего адъютанта Александр Михайлович, – и об этом я тоже знаю. Я только не знаю, что мне прямо сейчас рекомендовать Государю с учетом того, что в России на финальной стадии достройки находятся четыре броненосца типа «Бородино» и еще один вот-вот будет спущен со стапеля. С учетом того, что мы уже знает о будущем военного кораблестроения, это выброшенные на ветер деньги и плавучие гробы, собрание всех возможных несуразностей, кораблестроительных ошибок и устаревших технологий. Скажите мне, Карл Иванович, что я должен рекомендовать Государю в данном случае. Казнить нельзя помиловать. Как расставить запятые, чтобы эти корабли не стали величайшим позором и величайшей трагедией нашего флота, ибо в таком качестве нам хватило одного Гангута?*

Историческая справка: * «Га́нгут» – третий балтийский эскадренный броненосец Российского императорского Балтийского флота, построенный по 20-летней судостроительной программе. Назван в честь Гангутского сражения. Дурной «экономичный» проект был усугублен еще более дурным качеством постройки, в силу чего практической боевой ценности корабль не имел. На флоте о нем говорили «Одна пушка, одна труба, одно недоразумение».

Затонул, возвращаясь с артиллерийских стрельб 12 июня 1897 года от удара о подводную скалу на Транзундском рейде в Выборгском заливе. Весь экипаж был благополучно спасен.

– Гнусный корабль – право дело, хорошо, что его утопили, – проворчал адъютант Великого князя, – и, кстати, никакой трагедии в гибели «Гангута» я не вижу. Не погиб ни единый человек, в то время как у британцев броненосец «Кэптен» во время парусных гонок нырнул на дно вместе со всей командой, а броненосец «Виктория», протараненный злосчастным «Кэмпердоуном», забрал на тот свет жизни двухсот с лишним человек, включая вице-адмирала Трайона. Этот британский адмирал, по крайней мере, поступил честно – не стал спасаться, увидев, к каким тяжелым последствиям привела его самонадеянность.

– Ну не трагедии, – сказал Александр Михайлович, – тут я, признаюсь, оговорился. Но признайте, Карл Иванович – случить с «Гангутом» нечто подобное в бою или в шторм, и трагедии было бы не избежать. Да я, собственно, и не об этом. Россия не настолько богатая страна, чтобы тратить деньги на строительство боевых кораблей, которые ей никогда не пригодятся или погибнут в первом же сражении.

Карл Иванович хмыкнул.

– Если вы опять же имеете в виду эскадренные броненосцы типа «Бородино», – скептически произнес капитан 1-го ранга Лендстрем, – то основная причина их гибели в том сражении при «Цусиме» заключается не в каких-то их особенных конструкционных недостатках, а в отсутствии флотоводческих качеств у адмирала Рожественского. Благодаря его действиям самые современные русские корабли были скованы идиотскими приказами и не смогли проявить своих лучших качеств, а японцы, напротив, получили возможность расстреливать их с самой выгодной для себя дистанции. Вторая причина – это наши невзрывающиеся бронебойные снаряды и отсутствие в боекомплекте в том числе и артиллерии среднего калибра, снарядов с большой фугасной силой. Третья причина – это слабая подготовка комендоров, которые никак не могли попасть по японским кораблям; и лишь на четвертом, последнем месте, стоят конструкционные недостатки броненосцев типа «Бородино». Если бы не первые три причины, до четвертой дело бы так и не дошло. Вот пятый систершип, так и не успевший попасть на войну, как и прототип серии «Цесаревич», успешно избежавший японского плена, вполне успешно дрались с германским флотом в следующую войну, и вопрос их гибели выходит за рамки нашего сегодняшнего рассмотрения…

– Действительно, – согласился Александр Михайлович со своим адъютантом, – возможно, НА ЭТОТ РАЗ судьба броненосцев серии «Бородино» сложится гораздо удачливее, но это не отменяет того факта, что с появлением кораблей подобных «Дредноуту» боевая ценность нынешних эскадренных броненосцев будет в значительной степени девальвирована.

– Разумеется, вы правы, – отвечал Карл Иванович, – но ведь факт заключается в том, что эти корабли уже построены, спущены на воду и сейчас идет только их достройка. Не пускать же их на иголки только из-за того, что англичанам вздумалось построить свой «Дредноут»?

– Разумеется, нет, – с некоторым сарказмом произнес Александр Михайлович, – но ведь со спуском на воду корпусов «бородинцев» на заводах в Санкт-Петербурге освободились стапеля, которые теперь планируется загрузить новыми заказами, но строить там броненосцы серии «Бородино-улучшенный» кажется мне чистейшим выбрасыванием денег на ветер.

Карл Иванович даже зажмурился от удовольствия.

– Самым лучшим вариантом, – сказал он, – была бы постройка дальних скоростных турбинных крейсеров-рейдеров с мощным артиллерийским и минным вооружением. От пятнадцати до двадцати тысяч тонн водоизмещения, никакого тарана, четыре турбинных установки общей мощностью от пятидесяти до ста тысяч лошадиных сил, скорость на форсированном дутье до тридцати пяти узлов, единый калибр из девяти-двенадцати восьми-десятидюймовых орудий, разнесенное бронирование, встроенное в силовой набор корпуса. А то на наших броненосцах и броненосных крейсерах плиты вместе с тиковой прокладкой навешиваются на болтах, и корабль возит их с собой как мертвый груз…

– Да вы фантазер, Карл Иванович, – усмехнулся Александр Михайлович, – представляю, что на ваше предложение скажут замшелые ископаемые «под Шпицем*»… Да их от такой идейки кондратий хватит, скажут, что все это якобинство, поругание святынь и потрясение основ. Генерал-адмирал лично встанет своей необъятной тушей с криком «держать и не пущать!». Хотя как раз идейка у вас интересная. Взять из книг и от существующих кораблей потомков все, что может быть реализовано в наше время, соединить это в одном проекте и выдать за результат Порт-Артурского боя и последующей блокады японских островов, которую к своей выгоде затеяли господа Карпенко с Одинцовым…

Историческая справка: * выражение «под Шпицем» в среде морских офицеров того времени означало «в Адмиралтействе» и использовалось в саркастическом ключе, поскольку служили там или полностью замшелые персонажи времен перехода от паруса к пару, или такие офицеры и адмиралы, которые на палубы боевых кораблей поднимались только по большим праздникам.

И вот на этой оптимистической ноте в дверь каюты тихо постучали. Карл Иванович открыл дверь и увидел стоящую на пороге низко кланяющуюся молодую кореянку в японской матросской форме.

– Вам письмо, однако, уважаемый, – сказала та, и с еще одним поклоном протянула Карлу Ивановичу посеребренный поднос с лежащим на нем белым конвертом, запечатанным жирной блямбой сургучной печати.

Забрав конверт, на котором рукой господина Одинцова было написано «Великому князю Александру Михайловичу лично в руки», господин Лендстрем положил вместо него на поднос свежеотчеканенный блестящий пятачок и закрыл дверь. Карл Иванович был очень добрым и вежливым господином, помнящим, что каждый труд должен быть вознаграждаем и все малые сии тоже хотят есть.

Тем временем Александр Михайлович взял из рук Карла Ивановича конверт и, сломав сургучную печать, развернул бумажный лист и прочел:

– Прошу вас прямо сейчас подняться на палубу для разговора особенной важности. (П.П. Одинцов.)

– Ну-с, уважаемый Александр Михайлович, – сказал господин Лендстрем, – вот мы с вами и дождались. Помните, еще на станции Танхой господин Иванов говорил о некоем крайне мощном оружии, о котором не известно ни адмиралу Макарову, ни даже наместнику на Дальнем Востоке. Мол, не по чину им такие дорогие игрушки, о которых положено знать только государю-императору, да еще вам, как члену правящего семейства и полномочному представителю правящего монарха.

– Хотелось бы верить, Карл Иванович, – сказал Александр Михайлович, откладывая послание Одинцова на журнальный столик. – Но, в любом случае, собирайтесь, пойдем приобщимся с вами новых тайн, хотя у меня и от прежних-то тайн голова идет кругом…

Господин Одинцов ждал их на палубе неподалеку от трапа, под хлопающим на ветру полотняным тентом от солнца. Увидев, что Александр Михайлович пришел на встречу в сопровождении господина Лендстрема, глава пришельцев из будущего тяжко вздохнул и решительно двинулся навстречу Великому князю и его адъютанту.

– Насколько я понимаю, – сказал Одинцов, – господин Лендстрем тоже собрался присутствовать при нашем разговоре. А готовы ли вы, Карл Иванович, заполучить себе в мозг такие знания, которые окончательно и бесповоротно разрушат в вашем сознании картину существующего мира и даже более того, будут способны помешать спасению вашей христианской души?

– На этот вопрос, – ответил Карл Иванович, – я уже один раз отвечал господину Иванову на станции Танхой. Да, я готов принять на себя все, что ни пошлет на меня Бог и готов вынести все это со стоическим упорством, лишь бы было сделано порученное мне дело.

– Тогда идемте, господа, время не ждет, – загадочно сказал Одинцов и, развернувшись, решительно зашагал к трапу.

Вслед за ним двинулись и недоуменно переглядывающиеся Великий князь и его адъютант. У трапа их ждал скоростной катер, в котором, кроме рулевого, не было ни единого человека. Впрочем, тут, внутри гавани Эллиотов, никто не устраивал никаких гонок. Чинно отчалили от трапа «Принцессы Солнца» и так же чинно причалили к какой-то ошвартованной подле торгового парохода захламленной барже, имевшей весьма унылый и невзрачный вид. И только при ближайшем рассмотрении стало ясно, что вся эта унылость и захламленность нарочитые, как будто кто-то специально захотел создать такое впечатление. И вообще, и сам корпус баржи и большинство предметов на ее палубе были изготовлены из надутой воздухом ткани, для непроницаемости пропитанной жидким каучуком. Часовой, как бы незаметно скрывавшийся посреди этого хаоса, увидев Одинцова отдал им всем честь.

Они входят в надувную, явно декоративную надстройку, и вот перед ними черный, матовый борт настоящего корабля, скрывающийся под всей этой бутафорией. Будто прекраснейшую девицу на выданье скрыли под нарядом злой старухи.

Часовой, стоящий возле овальной двери в настройку, отдает им честь, а за дверью уже стоит офицер из будущего в чине капитана первого ранга.

– Господа, – говорит Одинцов, – разрешите представить вам капитана первого ранга Степана Александровича Макарова, командира атомного подводного крейсера с крылатыми ракетами на борту К-132 «Иркутск» и почти полного тезку нашего знаменитого адмирала. Степан Александрович, разрешите представить вам знаменитого, в некотором роде, Великого Князя Александра Михайловича и его верного адъютанта, почти оруженосца Санчо Пансу, Карла Ивановича Лендстрема. Как я и предполагал, Александр Михайлович прибыл сюда не как частное лицо, а как полномочный представитель Его Императорского Величества Николая Александровича Романова, поэтому-то я и ставлю его в известность о вашем существовании.

Капитан первого ранга Макаров по очереди пожал руки сперва Александру Михайловичу, потом Карлу Ивановичу и произнес:

– Господа, должен вам сообщить, что в боекомплекте вверенной мне подводной лодки, помимо обычных торпед (по-вашему, самодвижущихся мин), имеется семьдесят две крылатых ракеты «Калибр» с боевыми частями специального назначения. Дальность полета этих крылатых ракет составляет тысячу четыреста морских миль, круговое вероятное отклонение – две-три сажени, а мощность боевого заряда – сто пятьдесят тысяч тонн тротила.

– Сколько-сколько?! – внезапно охрипнув, переспросил господин Лендстрем, вдруг позабывший про свои хорошие манеры, – сто пятьдесят тысяч тонн тротила, я не ослышался?

– Нет, – ответил Макаров, – вы не ослышались, – по сути, мой корабль – это такая тяжелая дубина, которая способна разнести в труху если не весь мир, то хотя бы всю Европу. Обо всем дальнейшем давайте поговорим в моей каюте в присутствии уже знакомого вам господина Одинцова. Но сначала, чтобы вам все было понятно, я проведу вас по своему кораблю, как говорится, по всем заведованиям от киля до клотика и расскажу все, что вам следует знать.

Тогда же и там же, Павел Павлович Одинцов.

Было очень интересно наблюдать, как менялись эмоции на лицах у Великого князя Александра Михайловича и у его адъютанта. Непонимание, неверие, удивление, шок и благоговейный ужас.

– Так вы, Павел Павлович, – спросил меня потрясенный господин Лендстрем, когда мы уютно устроились для беседы в командирской каюте, – получается, что с самого начала могли прекратить эту злосчастную войну, просто стерев Японию с лица земли?

– Могли, Карл Иванович, – ответил я, – но не стали этого делать. Во-первых – потому что, без санкции высшего руководства, в вашем случае государя-императора, в нашем президента, такое оружие можно применять только в ответ на такое же нападение или в том случае, когда России грозит гибель из-за иноземного нашествия. А тут совсем не тот случай. Если все делать хотя бы наполовину правильно война с Японией выигрывается в легкую еще до нового тысяча девятьсот пятого года. Военная и промышленная мощь двух держав несопоставима, снабжение в Японию, так называемую союзническую помощь, необходимо везти по морю за полмира и боеспособность русского солдата ничуть не хуже, чем японского. Во-вторых – преднамеренное убийство некомбатантов, произведенное без особой военной необходимости, смотрите пункт один, есть страшный грех и военное преступление. В-третьих – такой ценный и невосполнимый ресурс лучше не разбрасывать где попало, а припасти для действительно опасного внешнего врага, который может угрожать самому существованию России как государства и русских как народа.

– Павел Павлович, – после некоторых раздумий осторожно спросил Александр Михайлович, – под действительно опасным врагом достойным тотального уничтожения вы, наверное, имеете в виду Великобританию?

– Не только Великобританию, – ответил я, – но и всю Европу как геополитическую общность, которая изначально враждебна России. Страны Европы, вовлекающие Россию в различные комплоты, тем самым стремятся всего лишь решить свои узкоэгоистические задачи, на самом деле не понимая нас, опасаясь нашей громадности и желая нашей гибели и раздробления государства. Вспомните Крымскую войну, когда одна часть Европы, то есть Франция, Великобритания и Пьемонт в союзе с Турцией участвовала в агрессии против России, а другая часть, то есть Австро-Венгрия, Пруссия и Швеция придерживалась политики враждебного нейтралитета. Чем это кончилось, вы помните. И дело тут не только в технологической отсталости России, тупости некоторых генералов, отвыкших воевать с противниками европейского уровня, а также повальном воровстве чиновников. Дело еще в подавляющем численном превосходстве противников и зависимости экономики России от поставок из враждебных стран необходимых ей промышленных товаров, которых сама Россия пока производить не может или производит в недостаточных количествах. Потом точно такая же история повторилась ровно четверть века спустя, когда после победоносной для России русско-турецкой войны, Европа под предводительством Великобритании снова собрала коалицию, чтобы лишить Россию плодов ее побед. Если во времена Крымской войны Россия получила удар в спину от Австро-Венгрии, которую всего за пять лет до того спасла от разрушительного венгерского мятежа, то на Берлинском конгрессе отличилась уже Германская империя, которая и появилась благодаря благожелательному нейтралитету России, чужими руками мстящей Австро-Венгрии и Франции за их поведение во время Крымской войны. Если вы думаете, что нечто подобное не повторится в случае нашей сокрушительной победы над Японией, то жестоко ошибаетесь. Боюсь оказаться провидцем, но на этот раз главным предателем будет назначена Французская республика, на настоящий момент формально являющаяся союзницей Российской империи. Тайные переговоры в Лондоне об этом уже ведутся, и в скорости следует ждать заключения так называемого «Сердечного согласия», официально касающегося в основном африканских дел, но негласно подразумевающего втягивание России в антигерманский англо-французский альянс…

Великий князь, до того внимательно слушавший мой монолог на этом моменте поднял вверх ладонь, прося меня сделать паузу.

– Павел Павлович, – сказал он, когда я выжидающе замолчал, – насколько я понял из вашей речи, между прочим, вполне достойной британского парламента, такое развитие событий имело место в вашем прошлом? Я говорю это потому, что господин Иванов уже предупреждал меня и об этом «Сердечном согласии», и об опасности присоединения к нему Российской империи.

– Да, – ответил я, – так было в нашем прошлом, когда поражение Российской империи в войне против Японии было заранее предопределено. Но нетрудно и догадаться, что произойдет в случае нашей победы. Через некоторое время в этот альянс позовут Германию, тем более что значительная часть германской элиты настроена антирусски и пробритански, Австро-Венгрию, которая прибежит с радостным визгом, виляя хвостиком, и Турцию, которая спит и видит реванши за все свои предыдущие поражения. И основанием для создания такого широкого союза может послужить требование тех же британцев созвать самую широкую международную конференцию для пересмотра итогов русско-японской войны, по образцу Берлинского конгресса четверть вековой давности. Россия, естественно, откажется, ибо для самолюбия государя-императора Николая Александровича созыв такой конференции был бы верхом его личного унижения, и вот тогда нам начнут угрожать войной с этой самой широкой коалицией практически всех значимых европейских держав, а незначимые на это поприще подтянутся сами.

– Да уж, – произнес Великий князь Александр Михайлович, – картину вы, Павел Павлович, нарисовали просто апокалиптическую. Но я даже не вижу в чем бы вам можно было возразить, потому что наши европейские, как бы это правильно выразиться…

– … партнеры, – подсказал я.

– вот именно, партнеры, – согласился Александр Михайлович, – мыслят именно таким образом. Как говорил предыдущий государь-император Александр III, наша громадность их пугает. А если к этой громадности добавить то, что привнесли в наш мир вы, то этот испуг должен перерасти в самую настоящую панику, которая толкнет вчерашних врагов на создание ранее невиданного общеевропейского и антироссийского союза.

– Ну почему же невиданного, Александр Михайлович, – ответил я, – для нас такой союз вполне виданный. В нашем будущем существовал такой нацеленный против России Северо-Атлантический Альянс, который помимо всех стран Европы Британии, включал в себя Канаду и Северо-Американские Соединенные Штаты. Межцивилизационное противостояние оно самое жестокое, потому борьба в нем идет без всяких правил и речь идет о выживании той цивилизации, которая подверглась нападению. В межцивилизационных войнах не имеют значения никакие конвенции, соглашения, понятия о гуманности и прочие условности, а господствует голая целесообразность. Все будет происходить примерно так же как и во время истребительной войны англосаксонских поселенцев против североамериканских индейцев. Тотальная война на истребление, которая с нашей стороны будет осложняться тем, что как раз мы в европейцах людей видим и потери сторон в этой войне на истребление будут несопоставимы.

– Таким образом, – покачал головой Великий князь, – вы решили в свою очередь расчеловечить европейцев и применить против них это самое ваше ядерное оружие, превратив Европу в мертвую выжженную пустыню?

– Это не совсем так, или правильнее сказать совсем не так, – ответил я, – Во-первых – как я уже говорил, это неприемлемо по моральным соображениям. Во-вторых – Европа расположена с наветренной стороны от России. Из-за этого вся та дрянь, которая образуется в процессе ядерных взрывов, вместе с циклонами, регулярно движущимися на восток со стороны Атлантики полетит прямо на российскую территорию. Нет ни о какой массовой бомбардировке Европы с применением ядерного оружия и речи быть не может.

Великий князь непонимающе пожал плечами.

– В таком случае, Павел Павлович, – спросил он, – как же вы собираетесь противодействовать вашему предполагаемому вторжению в Россию армий объединенной Европы. Одними уговорами? Не думаю, что это будет действенный путь. Европейские политики на уговоры поддаются плохо, но еще меньше пустым словам верят европейские генералы и адмиралы.

– Уважаемый Александр Михайлович, – ответил я, – не надо никого уговаривать. Проведем демонстрационный взрыв в какой-нибудь легкодоступной, но ненаселенной местности, например над безлюдным скалистым островом в Атлантике, а потом имеющий уши да услышит, имеющий глаза да увидит. Добрым словом и револьвером можно сделать куда больше чем только добрым словом или только револьвером. А если европейские политики и генералы примутся готовиться к будущей войне с присущей им основательностью, и дотянут дело до лета тысяча девятьсот восьмого года, то можно будет не тратить на демонстрацию реальный ядерный боезаряд, а привлечь к этому так называемое Тунгусское диво…

– Постойте господа, – снова встрял в разговор господин Лендстрем, – что за такое Тунгусское диво? Господин Иванов нам об этом ничего не рассказывал.

– У господина Иванова времени было только на разговор в самых общих чертах, а потом: «дан приказ ему на запад, вам в другую сторону». Если рассказывать кратко, то тридцатого июня одна тысяча девятьсот восьмого года, над восточносибирской тайгой с востока на запад пролетело некое крупное объятое огнем тело наподобие метеорита, которое в итоге взорвалось над безлюдной тайгой в районе Подкаменной Тунгуски на высоте от пяти до пятидесяти верст. Сила этого взрыва оценивается от пятнадцати до пятидесяти миллионов тонн в тротиловом эквиваленте. Стекла в домах повылетали на расстоянии нескольких сотен километров от взрыва, на площади более двух тысяч квадратных верст оказался повален лес, причем в эпицентре, где ударная волна шла точно сверху, деревья остались стоять, но с них пообдирало все ветви, превратив в некое подобие леса из корабельных мачт. Поскольку у правительства Российской империи руки до исследования этого феномена так и не дошли, то первая научная экспедиция появилась на месте происшествия только девятнадцать лет спустя, уже при большевиках. А ведь случись такое «диво» не над глухой и безлюдной тайгой, а где-нибудь над Европой, неважно восточной, принадлежащей России или собственно западной, то число погибших в результате этого происшествия могло бы исчисляться миллионами, а числе пострадавших, то есть раненых, искалеченных, а также потерявших дом и все имущество, десятками миллионов.

При последних словах Карл Иванович перекрестился как латинянин, слева направо, и совершенно по-русски пробормотал «Уберегла царица небесная», а Великий князь посмотрел прямо на меня и сказал:

– Так значит, Павел Павлович, как говорят так нелюбимые вами англичане: «Fleet in being». Такое страшное оружие, даже не будучи примененным, будет сковывать противника ужасом просто от самого факта своего существования. Что же, думаю что это вполне приемлемый вариант, при котором и Россия остается защищенной и Европа не обратится в развалины. А то, я уже грешным делом подумал, что вы и в самом деле задумали, как поется в одной революционной песне: «разрушить весь мир насилья, до основанья и затем…».

– Да нет, – ответил я, – разрушать весь мир до основания занятие дурацкое и контрпродуктивное. Просто, в тот момент, когда мы оказались здесь, в вашем мире, то помимо первоначального состава корабельной группировки, надо сказать весьма скромного, вдруг, как чертики из табакерки, начали выскакивать дополнительные единицы, в том числе, этот «Иркутск», битком набитый ракетами со спецбоеголовками. И в тот момент я вдруг задумался о том, каков был замысел Всевышнего, пославшего нас сюда и сдавшего в прикуп ТАКОЙ джокер. Хочет ли он вместе с сохранением и усилением России тотального уничтожения всея Европы или же всего лишь ее вразумления и возвращения на путь истинный. Разумеется, мы считаем истинным последний вариант. Тотальное разрушение совсем не в стиле Творца. Но только во всем этом есть одна опасность, которую я могу предвидеть прямо сейчас. Оружие, сковывающее ужасом от самого факта своего существования тоже не вечно. Пройдет еще лет десять, пятнадцать или двадцать пять и страх от него уйдет в прошлое. Если мы как Манилов пролежим эти годы на диване предаваясь несбыточным мечтам о золотом веке, то конец может оказаться даже хуже чем он был в нашей истории. Такое средство это не панацея и не вечная страховка от неприятностей, а всего лишь фора, которую надо потратить на то, что бы догнать и перегнать это самый западный мир. Ликвидировать нищету в народных массах и тотальную неграмотность, развить промышленность и науку, а также проложить новые транспортные пути через нашу необъятную страну, в которой никогда не было дорог, а лишь одни направления. И самое главное – необходимо создать такую армию и военно-морской флот, чтобы воевать с нами казалось бы сущим безумием, даже для объединенного Запада, включая Америку.

– Спасибо, Павел Павлович, – сказал Великий князь, вставая, – ваше отношение к этому делу мне понятно и я немедленно буду телеграфировать государю. Но вот еще один вопрос. Что вы намерены делать, если европейские и в первую очередь британские политики, как это у вас говорят, сорвутся с резьбы не дожидаясь девятьсот восьмого года или даже того момента когда вы будете готовы провести демонстрацию? Что вы намерены делать, если война начнется внезапно и будет носить характер вторжения Атиллы?

– В таком случае, – ответил я, – страны, которые будут участвовать в такой агрессии, сами вынесут себе приговор, потому что на войне как на войне. Незнание законов не освобождает от ответственности. А отсутствие предварительного предупреждения от внезапного возмездия. Передайте императору всероссийскому, что в случае, если весь мир пойдет войной на Россию, то все участники этого похода жестоко б этом пожалеют не позднее двух недель с момента начала этого безобразия.

30 марта 1904 года 07:05 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

В свое второе утро на островах Эллиота великая княгиня Ольга проснулась среди ночи, вся в поту и на скомканных простынях. Снились ей, право слово, какие-то кошмары и, наверное, виной тому был поздний вечерний разговор с госпожой Дарьей.

Сперва Ольге снился подполковник Новиков. Голый по пояс, мускулистый как Геракл и прекрасный как Аполлон, Александр Владимирович колол большим топором дрова. Взлетало в могучих руках вверх сияющее лезвие, но только для того, чтобы с глухим звуком обрушиться на несчастное полено, которое от молодецкого удара тут же разлеталось на две почти ровных половины. Проделывал это господин Новиков, демонстративно не замечая того, что за его спиной стоит дочь и сестра царей, прекраснейшая юная дева в белом платье и с мольбертом – то есть она, Ольга. И не смотрит ни одним глазком, все рубит и рубит свои дрова; вон уже целую кучу нарубил, да только нет тут никого, кто бы помог подполковнику, сложил бы дрова в поленницу. Ольгин папенька император Александр III тоже был большой любитель рубить дрова для отдохновения души.

Потом Ольга вдруг увидела, что подполковник рубит топором уже не дрова, а налезающих со всех сторон врагов, каких-то раскосых узкоглазых вислоусых уродцев и топор уже не взлетает вверх, а гудит в воздухе, описывая «восьмерки», раскрученный сильной рукой. Справа налево, слева направо, справа налево, слева направо. И каждый удар попадает по вражьей голове, раскраивает ее вместе со шлемом пополам как тыкву. Брызжет кровь, разлетаются ошметья мозгов, подполковник, изнемогая от невероятных усилий, делает один шаг вперед за другим, прорубаясь через массу врагов.

«Но почему он сражается один? – думает Ольга, – где те, кто должны помочь ему, встать ошуюю и одесную, прикрыть от ударов и дать передохнуть…»

Обернувшись назад, она видит, что ее брат Михаил сидит в седле боевого коня во главе верных кирасир. Ярче солнца сверкает начищенная бронза доспехов, горят холодным синеватым огнем стальные острия копий.

– Почему вы просто смотрите, как погибает за Русь ваш друг и товарищ? – спрашивает Ольга у Михаила.

– У нас нет приказа, сестренка, – отвечает Михаил.

Ольга смотрит налево – и видит своих ахтырцев, наготове стоящих в конном строю.

– Подполковник Новиков хороший человек, – говорят ей ахтырцы, – но у нас нет приказа, ваше императорское высочество…

Ольга смотрит направо – и видит господина Одинцова, стоящего впереди пешей рати, одетого как древнерусский воевода – в кольчуге с зерцалом и длинным мечом в руке.

– У людей нет приказа, княгиня, командуй, – просто и ясно говорит Одинцов, – или ты уже не дочь своего отца?

И тут Ольга осознает, что она уже не в белом платье и с мольбертом, а в кольчуге с мечом на поясе и маленьким щитом, закрепленным на предплечье левой руки. Женщина-оруженосец, в которой Ольга узнает Дарью, подводит ей боевого коня и подставляет сложенные в замок руки, чтобы княгиня могла вскочить в седло, а после этого подает ей окованный серебром рог. Ольга подносит его к губам и хоть рог должен звучать сипло и гнусаво, над полем плывет ясный и чистый звук фанфары.

Сначала шагом, а потом все быстрее и быстрее, переходя с рыси на галоп, скачут на врага ощетинившиеся копьями кирасиры ее брата Михаила, и земля дрожит под копытами тяжелых коней. С гиканьем, визгом и свистом, выставив перед собой легкие пики, мчат вперед ахтырские гусары, готовые, оставив пику в теле первого проткнутого врага, выхватить шашки и начать рубить направо и налево. Под барабанный бой шагают вперед несокрушимые пехотные полки, готовые завершить начатое кавалерией дело и изрубить врага в мелкий винегрет. Лязг, грохот, чавканье отточенной стали, врубающейся в живое тело – и вот вокруг подполковника Новикова уже пусто, враг отброшен, кирасиры и ахтырцы рубятся уже где-то далеко впереди, а обессиленного окровавленного героя, опустившегося на одно колено, обтекают пехотные ряды, спешащие вперед, туда, где кипит горнило схватки.

Ольга спешивается рядом с Новиковым, тот из последних сил поднимает голову и спрашивает:

– Мы победили, ваше величество?

Ольга, не удивленная тем, что ее назвали «величеством», оглядывается по сторонам.

– Мы победили! – утвердительно отвечает подъехавший Михаил, обтирая свой палаш от густых капель чужой крови.

– Мы победили! – радостно кричат ахтырские гусары.

– Мы победили! – веско говорит Одинцов. – Враг никогда не сможет оправиться от этого поражения.

– Ну хорошо, – отвечает Новиков, снова опуская голову, – если мы победили, тогда я могу разрешить себе умереть, ибо моя задача выполнена.

– Не-е-ет!!! – кричит Ольга и просыпается, неожиданно понимая, что если в самом начале промедлить с приказом, то потом за победу, скорее всего, придется заплатить самым дорогим.

Минут пятнадцать Великая Княгиня ворочалась на своей постели, прокручивая в голове этот символический сон. Постепенно вызванное им волнение улеглось, и на смену ему пришла уверенность, что все будет хорошо. Нет, Господь не зря послал в их мир пришельцев из будущего. Господь таким образом позаботился о судьбе России… Теперь все зависит от того, насколько хорошо они вместе (и предки, и потомки) справятся с предстоящими задачами. А они непременно справятся, иначе и быть не может! И от нее, от Ольги, зависит теперь очень многое. Да, тяжелый груз лежит на ее плечах, но она все преодолеет, ведь, оказывается, женщины способны на все то, на что способны и мужчины! Она станет такой же, как эти люди – сильной, уверенной, решительной, будет действовать с холодной головой и горячим сердцем, исполняя свой долг перед Родиной…

Постепенно Ольга снова погрузилась в сон. Ей казалось, что она посреди океана – и внезапно ее подхватывает и несет куда-то мощная волна. Все быстрей и быстрей мчит Ольгу неведомая сила – куда-то вперед и вверх. Захватывает дух, но совсем не страшно, наоборот, откуда-то приходит уверенность, что она в полной безопасности. Все мелькает перед глазами, и Ольга непроизвольно зажмуривается.

Волна швыряет ее во что-то мягкое – и движение прекращается. Ольга медленно открывает глаза. Помещение, где она находится – очень странное. Кругом все белое, как в больнице, но между тем это явно не лечебное учреждение – уж слишком все роскошно. Огромный, во всю стену, шкаф, туалетный столик с большим овальным зеркалом над ним, широкая кровать с полукруглыми спинками, на которой она лежит – все это белое, лишь с легким кремовым оттенком. Внимательно оглядевшись, Ольга с облегчением замечает, что, хоть и в небольшом количестве, но другие цвета в комнате тоже присутствуют. Например, занавески на окнах, а также обои включают сиреневатые элементы. А это что за картина напротив кровати? Замечательный натюрморт – на нем изображен букет сирени в стеклянной вазе, а рядом – открытая книга с пожелтевшими страницами. Отчего-то картина заставила Ольгу пристально в нее вглядываться. Что-то было в ней знакомое… Нет, она видела этот натюрморт впервые, но стиль написания был ей знаком. Это могла быть ее собственная картина, если б она не знала точно, что не писала этот натюрморт… Вот именно так она бы изобразила книгу – создавалось неуловимое ощущение, что страницу только что перелистнули в нетерпении узнать, что там дальше. Ольга потерла лоб. Может быть, все-таки она забыла? Точно, так и есть… Это ее картина! Ольга с изумлением вновь огляделась по сторонам. Неужели это все – ее? Ну да – вон ее футляр со скрипкой, вон любимые духи на туалетном столике! Это ее дом, она тут живет. У нее муж и четверо детей… Боже, четверо?! Надо же, а приснилось, будто она – Великая Княгиня и живет в начале двадцатого века…

Ольга вскочила. Заглянув в зеркало, она замерла от изумления, с трудом узнавая себя. На ней было надето нечто невообразимое – вместо длинной и просторной ночной рубахи с обилием рюш ее фигуру обтягивало нечто прозрачное, короткое, открывающее плечи и шею – совершенно бесстыдное! Гладкий материал приятно льнул к телу, невиданный фасон подчеркивал выпуклости грудей. И только потом Ольга обратила внимание на свою голову. Волосы ее были высветлены и имели приятный жемчужный оттенок. Кроме того, они были довольно коротко подстрижены, и теперь, растрепанные после сна, делали ее похожей на милого белобрысого чертенка. Она в замешательстве провела рукой по макушке. Ей казалось, что она начинает «вспоминать» некоторые детали своего существования. Она бросила взгляд в сторону окна. Судя по всему, было раннее утро. Да ведь ей надо собираться на работу! Стоп – какая работа?! В голове замелькали смутно знакомые слова – «холдинг», «маркетинг», «мониторинг» и прочая абракадабра. И тут раздался странный звук, от которого Ольга вздрогнула – какой-то громкий писк, изображающий незнакомую мелодию. Озираясь в поисках источника звука, она заметила помигивающую черную коробочку, что лежала на прикроватной тумбочке. Наугад потыкав пальцем в светящийся экран, Ольга услышала, как их коробочки раздался голос:

– Алло, Ольга Александровна?

– Да, это я… – растеряно ответила Ольга, поднеся коробочку к лицу.

– Это вас беспокоит Нелли Марковна. Шеф просил вам напомнить, что сегодня к нам приезжает наш деловой партнер мистер Дэниэл Сноу… К девяти утра вам в любом случае необходимо быть в офисе.

– Дэниэл Сноу? – пробормотала Ольга, пытаясь вспомнить, кто это такой.

Коробочка помолчала, а затем пояснила:

– Наверное, вы еще толком не проснулись… Словом, мы вас ждем в девять часов. Всего доброго, Ольга Александровна…

Послышались короткие гудки. Ольга повертела погасшую коробочку в руке, хмыкнула и осторожно положила ее на место.

Ольга открывает шкаф. Похоже, руки ее помнят, что надо надеть сегодня – и вскоре, скинув восхитительное ночное «безобразие», она облачается во что-то «строгое» – тонкая кофточка, жакет и юбочка выше колен. Очень, очень непривычно и стыдно – но она доверяет тому чутью, которое и ведет ее все это утро.

Вскоре дом наполнился звуками. Проснулись дети. Каким-то образом Ольга знала, как их зовут, ее руки привычно готовили завтрак для всей семьи, которая уже уселась за столом. Ольга украдкой поглядывала на своего мужа, стараясь не подать виду, что она ничего не помнит. Обычный мужчина, худой и какой-то унылый… Он не выглядел особо успешным человеком, впрочем, и неудачником тоже не казался. Да ведь ее муж – домохозяин, нигде не работает, ничем не занимается, никаких интересов не имеет! Зато он смотрит за детьми, стирает им одежду, гуляет с ними. Вот только готовить он не умеет. Хотя чего тут уметь – вот это странное устройство, можно сказать, само готовит еду – только положи ингредиенты, а оно само все нарубит, размешает или взобьет. Вот эта штука быстро приготовит кофе, а вот эта все разогреет за пару минут… С грязной посудой тоже расправится техника! Да, быт становится намного легче, когда технический прогресс заботится о тех, кто не может позволить себе иметь слуг…

Хотя какие слуги?! Это как-то не принято в такой простой семье, как у нее. Вот если бы ее муж тоже мог работать и приносить в семью хотя бы столько же денег, как и она, то тогда они бы могли нанять няню для детей, а также кухарку и горничную в одном лице. Но от ее Пети в этом смысле проку не больше, чем от бабуина из зоопарка. Что поделать, если этот человек оказался не приспособлен ни к физическому, ни к умственному труду. В постели вот да, хорош, да и любит ее истово. Одним словом, лучшего варианта та Ольга за двенадцать лет так и не нашла, да и не искала. И что там роптать – не пьет, не бьет, не ругается, когда она возвращается с деловых встреч за полночь и под легким хмельком. Измельчали за последнее время мужики, измельчали. Правда, всплывают в памяти смутно знакомые фамилии: Новиков, Одинцов, Карпенко – но кто это такие, Ольга вспомнить не может. Наверное, работники из конкурирующей фирмы.

Быстро накормив всю ораву, Ольга по очереди чмокает своих детей и дает поручения мужу – постирать (вернее, загрузить вещи в специальное устройство), почистить полы (для этого тоже есть специальное приспособление, автоматически вытягивающее пыль) и выгулять детей. Машинально она сует черную коробочку в маленькую сумочку и выходит из своей квартиры в многоэтажном доходном доме. Ах да, они ведь живут аж на двенадцатом этаже… Во дворе Ольга растерянно замирает, разглядывая странно одетых людей. Если мужчины выглядят почти как «дома», то большинство женщин облачены в брюки, подчеркивающие все прелести и уродства их ног. Однако люди кажутся ей красивыми и… какими-то похожими – то есть совершенно невозможно определить, кто какому сословию принадлежит… Ну да – тут же все равны, какие могут быть сословия… Странный сон о том, что она – Великая Княгиня, все еще заполнял мозг Ольги. «Я – обычная женщина Ольга Романова!» – напоминала она себе, между тем как ноги вели ее так называемой «машине», которую в ее времени называли бы авто или самобеглой коляской.

Серебристая, изящная, она очень понравилась Ольге, и она еле удержалась от желания обойти ее кругом и разглядеть во всех деталях. Рука достала из сумочки маленькое устройство и нажала на нем кнопку, после чего внутри двери что-то чавкнуло, и она гостеприимно приоткрылась, приглашая Ольгу сесть на место водителя-шофера. Все остальное тоже делало за нее ее тело – ей же оставалось только повиноваться и удивляться происходящему. Поворотом маленького английского ключа Ольга завела мотор самобеглой коляски, и тот, как сытый кот, отозвался приятным урчанием. Потом ее палец нажал одну из кнопок – и заиграла негромкая приятная музыка… «Патрисия Каас», «вспомнила» Ольга имя французской певицы.

Сама езда на авто не внушила Ольге страха – она была уверена, что ее тело все сделает правильно. Мощный мотор, тихого урчания которого почти не было слышно, в считанные секунды разогнал самобеглую коляску до скорости в сотню верст в час, и Ольгу охватил восторг упоения быстрой ездой, которую любит каждый русский. Впрочем, авто почти все делало само, ей оставалось только внимательно смотреть вперед и чуть поворачивать элегантное рулевое колесо, когда требовалось перестроиться из ряда в ряд и найти место в сплошном потоке машин…

Когда она проезжала пересечение двух улиц, неожиданно прямо перед капотом ее авто мелькнуло что-то красное, звук удара – мощный толчок от резкого торможения мгновенно бросил Ольгу из кресла прямо в лобовое стекло, но никакого стекла там не оказалось…

Она летела в пространстве – летела назад и вниз, пока ее падение не остановило что-то упругое и мягкое…

Тишина. Ольга лежала на кровати, не торопясь открыть глаза и заново прокручивая в голове странные видения. Так это все ей приснилось про жизнь в двадцать первом веке, которая закончилась такой нелепой автомобильной катастрофой!

Ольга открыла глаза с улыбкой. Ясное утро вползало в ее каюту. Что ж, пора вставать, отныне у нее будет много, очень много дел, и все из них – важные… И самое главное – помнить о том, что ужасный конец могут иметь даже самые прекрасные сны.

30 марта 1904 года 09:05 по местному времени. Порт-Артур.

Над городской набережной сырой ветер нес хватающие за душу звуки «Прощанья славянки». Объявили, что четыре русских броненосца – «Петропавловск», «Полтава», «Победа» и отремонтированный «Севастополь» – отправляются в боевой поход. Вместе с ними базу покинули крейсера «Баян», «Аскольд», «Новик». Рыдали медные трубы гарнизонного оркестра, плыли над водой разрывающие душу звуки. Немногочисленные провожающие с набережной махали платками и фуражками. Русская броненосная эскадра уходила в море под брейд-вымпелами вице-адмирала Алексеева и контр-адмирала Романова. Один за другим они проходили мимо батареи Тигрового Хвоста и вскоре скрылись в туманной дымке на горизонте.

Не прошло и получаса, как к зданию Порт-Артурского телеграфа стали подходить весьма респектабельные господа. Пара журналистов и трое состоятельных торговцев, из них двое китайских. Все они желали дать телеграммы «до востребования» в Шанхай. Телеграммы у них с вежливой улыбкой принимали, но никуда не отправляли. Это была плановая операция российской контрразведки по выявлению вражеской агентуры. Поскольку японский флот от берегов Квантуна был отброшен, и семафорная связь с японскими миноносцами была невозможна, а джонка до Вейхавея будет ковылять пару суток… Короче, вся японская, британская и американская агентура, независимо друг от друга, толпой ломанулась на телеграф.

Жандармский штаб-ротмистр Микеладзе, которому поручили эту хитроумную операцию, пережил не самую приятную неделю. Сначала разгорелся скандал вокруг генерала Стесселя, причем многие концы тянулись к нему – Микеладзе. Из Мукдена понаехали люди Алексеева, «ревизионная комиссия» – генерал оказался замешан в весьма непристойных делах и история вышла нешуточной. Через двое суток обливания холодным потом и гнетущего ожидания, когда же наконец доберутся и до него, штаб-ротмистр был вызван во дворец Наместника. Тот только бегло скользнул по штаб-ротмистру взглядом; на его лице появилось такое выражение, будто он увидал нечто непотребное, вроде какашки на обеденном столе. Не поворачивая головы, он махнул рукой в сторону неизвестного Микеладзе господина во флотском мундире капитана второго ранга, но с узнаваемыми штаб-ротмистру повадками.

– Игорь Михайлович, займитесь этим голубчиком, если что – меры воздействия по вашему усмотрению.

И Наместник отвернулся к окну, будто и не было здесь никакого Микеладзе.

А странный капитан второго ранга сделал два плавных бесшумных шага.

– Баев Игорь Михайлович, к вашим услугам, прошу следовать за мной.

Жесткий взгляд серых глаз, презрительная складка губ и еще кое-какие приметы наводили штаб ротмистра на мысли не о нынешних рафинированных питомцев Гороховой, а о жестоких временах Сыскного Приказа, дыб и кнутов. И тут штаб-ротмистра чуть было не пробила настоящая медвежья болезнь. Знал он все свои грешки и знал, какого рода «услуги» может оказать ему этот человек. Но смилостивилась пресвятая Богородица, уберегла от страшного конфуза. А штаб-ротмистр дал себе клятву, что ни за что и никогда… Правда, он и сам не знал, что ни за что и что именно никогда…

Именно этот господин четко и ясно и объяснил штаб-ротмистру Микеладзе его задачу, и в конце добавил:

– Если вы все сделаете правильно и операция пройдет успешно, то и мы постараемся забыть о некоторых фактах вашей биографии. Эх, была бы моя воля… но, к сожалению, у России и Государя слишком мало опытных жандармов. Так что идите и оправдайте оказанное вам доверие…

От этих слов Микеладзе опять пробрала волна ужаса – таким тоном со смертными мог бы говорить Ангел Господень или посланец Князя Тьмы. Оставшиеся до операции дни он провел в судорожных попытках тщательно подготовиться к «оправданию доверия». Неизвестного господина он больше не видел, до самого вчерашнего вечера. Вчера же тот встретил Микеладзе поздно вечером в компании трех крепких громил в наполовину пехотной, наполовину морской форме. У двоих были погоны прапорщиков, у одного подпоручика. Микеладзе догадался, что они из формирующейся на островах Эллиота бригады морской пехоты. Там у штаб-ротмистра не было ни одного информатора, а те морские офицеры, кто что-нибудь мог знать об этом деле, отделывались ничего незначащими фразами.

«Понятно, почему, – подумал штаб-ротмистр, – если там на жандармском хозяйстве сидит этот Паук, у него не заболтаешь, враз голову оторвет. Только вот откуда он взялся – может, из военной разведки, а может и из «товарищей», кого перевербовали… У них, говорят, с изменниками весьма жестко поступают-с…»

– Так-с, господин штаб-ротмистр, – после некоторой паузы произнес капитан второго ранга. – Будьте готовы к завтрему…

И так же бесшумно, как подошел, он растворился во тьме вместе со своими провожатыми. Будто нечистый дух. Именно тогда, от греха подальше, и решил штаб-ротмистр все таки вести жизнь честную и богобоязненную, службу исправлять честно и добросовестно, а на всяческие махинации махнуть рукой… что и привело его к чину полковника в момент выхода в отставку, а через четыре десятка лет – к смерти в собственной постели в окружении многочисленных детей, внуков и правнуков. А ведь его судьба могла сложиться и иначе, кто знает…

Короче, по результатам операции «Телеграф» в Порт-Артуре была вскрыта целая разведывательная сеть из британских, японских и одного американского шпиона. В ответ на вопрос Микеладзе: «А что же теперь со всей этой компанией делать, не проще ли их всех арестовать?» – капитан второго ранга Баев ответил, что арестовать их и дурак сможет, но тогда на их место пришлют других – поумнее. И, кстати, не стоит расслабляться, хоть некоторые знаковые фигуры (такие, как мистер Сидней Рейли, он же лесоторговец из Одессы) попались на горячем, но у короля британского шпионов много, могут быть еще. А значит, в их игре еще могут быть темные карты того же или даже большего достоинства. И потому не стоит расслабляться…

30 марта 1904 года, 7:45. Царское Село, окрестности Александровского дворца.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов

Весь прошлый день и всю ночь император Николай провел за чтением. Сперва он внимательно прочел рекомендательные письма Великого князя Александра Михайловича и Наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева. Потом Николай изучил события, случившиеся до первого марта сего года, сверяя тексты из книги со своими собственными дневниками, хранящимися в рабочем столе. Чего-чего, а вот мелочной бухгалтерской дотошности ему было не занимать. Потом император особенно тщательно сличил информацию в двух версиях дневников за последний месяц и сделал ужаснувший его вывод. Оказывается, он совершенно лишен свободы воли, и в тот момент, когда мир уже начал меняться – произошел погром в Токийском заливе, у Порт-Артура был утоплен японский флот – его личная жизнь, как человека по имени Николай Романов, продолжалась в той же колее. Во всем, что не касалось событий на тихоокеанском фронте, записи за март месяц в обоих источниках полностью копировали друг друга, совпадало даже количество убитых ворон, бродячих кошек и собак. На Николая этот факт уже сам по себе произвел гнетущее впечатление. Неужто он не проживает свою жизнь, а всего лишь играет ее, как посредственный артист в провинциальном театре, полагаясь исключительно на подсказки суфлера? Никакой свободы воли, никакой импровизации, никакого права выбора… Будь ты император всероссийский, будь ты нищий на паперти, результат будет один – тлен и всеобще разрушение.

Еще немного порефлексировав по этому поводу, Николай отметил, что тридцатого марта из Порт-Артура должно прийти известие о гибели броненосца «Петропавловск» и смерти находившегося на нем адмирала Макарова. Если такого известия не будет в ближайшие несколько часов, то это значит, что ход истории изменился необратимо и пришельцы из будущего действительно смогут исполнить все, что будут ему обещать. А обещать ему будут, ведь и Иисусу во время искушения в пустыне дьявол обещал все царствия земные, а он, Самодержец Всероссийский, ничем не хуже Иисуса – как-никак Хозяин Земли Русской, владелец самого большого и самого могучего государства в мире, которое так любимо Богом, что ему нипочем никакие невзгоды…

Подумав об этом, Николай тут же устыдился своей гордыни и еще минут пятнадцать молился, выпрашивая у Всевышнего прощения за свой грех. Не для себя, но для жены и дочерей, на которых тоже падает то проклятие, которое он порождает своими действиями. Как там сказал господин Иванов: «от Ходынского поля до какой-то Ганиной ямы». Любые решения, какие бы он ни принимал, ведут только к ухудшению положения. И даже война, которая должна была стать легкой и победоносной, потому что противник был неизмеримо слабее, началась с потерь и поражений, отдавших явное преимущество японцам. А тут еще эти англичане, которые, не желая усиления России, представили Японии для этой войны все необходимое и являлись душой и главным мотором этого нападения.

Передохнув и переведя дух, император всероссийский снова погрузился в чтение своих изданных в будущем дневников, ибо уже безоговорочно поверил в их аутентичность. Впереди была терра инкогнита, записи за то время, которое еще не наступило. Это были такие ощущения, как будто он купальщик, дошедший до конца мостков и после этого, затаив дух, бросившийся в холодную воду. Но чем дальше император читал свои дневники, быстро перейдя от первого тома ко второму*, тем тяжелее становилось у него на душе. Поражение в войне следовало за поражением, рождение Наследника и страшное известие о его неизлечимой болезни. Дочитав до Кровавого Воскресенья, император спустился к обеду, где производил на любимую Аликс впечатление ожившего покойника, механически, не обращая внимания на вкус, поглощающего пищу, и почти не участвующего в застольном разговоре. На встревоженные расспросы императрицы Николай отделался ничего не значащими ответами, быстро доел десерт, раскланялся, чтобы почти бегом вернуться в свой кабинет к тем проклятым книгам.

Примечание авторов: * 1-й том Дневников Николая II охватывает период от коронации в 1894 году до 1904 года включительно, а 2-й том в двух частях – от 1905-го года, до самой смерти.

Ему хотелось и спалить эти книги в камине, чтобы никогда не знать того, что там написано, ибо непозволительно смертным ведать о своем будущем. И в то же время Николай страстно жаждал прочесть все до конца, чтобы в точности знать, куда ведут те рельсы, по которым он, как трамвай, катится в будущее, от остановки до остановки. На выяснение этого ушли остаток дня и следующая ночь. Император пил крепкий кофе, много курил, так что в кабинете слоями плавал папиросный дым, и снова возвращался к чтению. За это время к нему в кабинет два раза приходила любимейшая Аликс, но он два раза выпроваживал ее вежливо и решительно.

Годы сменяли друг друга как в калейдоскопе, и чем дальше, тем быстрее международные события неслись вскачь. Шестой год – год унизительнейшего Портсмунтского договора, седьмой год – год присоединения к Антанте, одиннадцатый год – год убийства премьера Столыпина, роковой четырнадцатый год – год начала общеевропейской войны, пятнадцатый год – год великого драпа, шестнадцатый год – год Брусиловского прорыва, семнадцатый год – год, ставший синонимом великой смуты. Когда Николай перечитывал свой же собственный рассказ о событиях, предшествующих отъезду его с семьей в ссылку, его пронзило чувство острого отчаяния. Захотелось спрятаться за могучую папенькину спину и не вылезать оттуда, пока враг не будет повержен и окончательно истреблен до самого последнего человека.

Ведь врагом этим оказались не профессиональные революционеры, не сиволапые мужики и не разозленные низкими заработками рабочие, а интеллигенты и буржуазия, лучшие люди, которые при нем, Николае, катались как сыр в масле, но им, вишь ты, захотелось еще и ВЛАСТИ, ради призрака которой эти люди были готовы уничтожить страну. Именно что ради призрака. Потому что выхватив власть из его ослабевших рук, эти мелкие людишки, политиканы и калифы на час принялись разбрасываться этой властью налево и направо, не понимая, что вместе с «пережитками царизма» они уничтожают случайно попавшую в их руки огромную страну. Николай с большим трудом воздерживался от небольшого проявления монархического произвола. Ему хотелось взять группу господ – вроде Керенского, князя Львова, Путилова, Набокова и прочих конституционных демократов – и отправить их в какие-нибудь отдаленные края, которых в России предостаточно. Пусть строят там свою любимую конституционную демократию, экспериментируя друг на друге.

Конец дневника, тобольские и екатеринбургские записи император бегло просматривал уже перед рассветом. И так было понятно, что после его отречения это конец. Недолгая надежда на выезд в Англию и хамский ответ британского премьера, написавшего о том, что английский народ не потерпит на своей земле свергнутого тирана. Потом ссылка в Тобольск, большевистский переворот, отобравший власть у заигравшихся реформаторов, перевод царской семьи в Екатеринбург… И последняя запись в дневнике, датированная тридцатым июня (тринадцатым июля по новому стилю) одна тысяча девятьсот восемнадцатого года. Дальше, отдельной вклейкой, только страшное в своей краткости описание расстрела в Ипатьевском доме, перечень расстрелянных жертв и список фамилий убийц. Все.

Когда император дочитал эту проклятую книгу, за окном было уже полностью светло, хотя солнце еще не взошло. Окликнув задремавшего в кресле приемной камердинера, император с его помощью облачился в шинель, затянув все положенные ремни портупеи, снял с крюка винтовку, рассовал по подсумкам и карманам патроны в пачках по семь штук и вышел из кабинета прочь. Вороньему народу в дворцовом Александровском парке сегодня предстоял настоящий геноцид.

Император вышел на аллею и огляделся в поисках потенциальных пернатых жертв. Прекрасно – ворон сегодня было даже больше, чем обычно, поэтому, скинув с плеча винтовку, самодержец с особо яростным остервенением открыл по каркающим созданиям огонь на поражения. Но не успел он расстрелять и трех обойм, как увидел, что по дорожке ему навстречу идет фигура в длинной флотской шинели. Каперанг Иванов был уже тут как тут, шел навстречу императору Николаю широкими шагами, будто нарочито держа на виду руки в кожаных перчатках. Императора эта встреча на пустынной аллее одновременно и обрадовала, и ввергла в небольшой мистический трепет. Обрадовала потому, что теперь уже не надо было назначать приватную встречу, замаскировав ее от близких какими-нибудь делами, а потом вести разговор в рабочем кабинете, имея в виду, что во дворцах и у стен бывают уши. Теперь этот важный разговор можно провести в безлюдном в этот ранний час парке, без свидетелей и возможных подслушивающих лиц, потому что кусты и деревья, за которыми можно было бы спрятаться, еще не оделись листвой. Мистический трепет у Николая возник из-за того, что каперанг Иванов очень точно угадал время и место его появления, и теперь после первых же выстрелов, возвестивших о начале утренней охоты шагал ему навстречу с решительным видом человека, которому есть что сказать своему собеседнику, и который в то же время знает, что от него можно потребовать.

Император остановился в трех шагах от своего собеседника и окинул того с ног до головы внимательным взглядом.

– Господин Иванов, – начал он разговор, – я внимательно прочел книги, которые вы мне дали и должен сказать, что они произвели на меня неизгладимое впечатление, особенно приписка в конце, сделанная значительно позже основного текста. Теперь, ради всего святого, ответьте мне, вы случайно не посланец Князя Тьмы, призванный совратить и погубить мою бессмертную душу?

– Нет, ваше императорское величество, – ответил капитан первого ранга Иванов, – я отнюдь не посланец Сатаны и ваша бессмертная душа мне не нужна. В этом деле я защищаю интересы России, а также ее народа, и больше ничьи. Ваша личная судьба меня волнует постольку, поскольку вы являетесь главою Российского государства, а все остальное – сугубо ваше личное дело.

– Тогда вы посланец божий, архангел с сияющим мечом в руках, – авторитетно заявил Николай, – явились ко мне для того, чтобы спасти, предостеречь или же покарать за грехи. Признайтесь же, что это так. Только Посланцы Божьи способны говорить таким безапелляционным тоном с самодержцем Всероссийским…

«Да у него же крыша едет», – подумал каперанг Иванов, но вслух сказал совершенно иное:

– Про архангела не знаю, а вот карающим мечом господним, разящим его врагов, я себя однажды чувствовал. Это случилось уже тут, у вас, когда я вел свой корабль в атаку на флот господина Того. Совершенно непередаваемое чувство, когда вся команда, как один человек, в твоем кулаке; под палубой разъяренными драконами воют два паровых турбоагрегата по пятьдесят тысяч лошадей каждый, на лаге тридцать узлов и корабль идет в атаку, задрав нос, как какой-нибудь торпедный катер. Сначала мы с запредельной для японцев дистанции расстреляли их концевые бронепалубные крейсера, и японский адмирал ничего не мог с нами сделать, поскольку пока он понял что происходит, дело было кончено и все его корабли были на дне. Темп жизни у нас там, в будущем, настолько быстрее нынешнего, что когда мы уже заканчиваем дело, местные люди только раскачиваются на то, чтобы что-то начать.

Азарт атаки, знаете ли, великая вещь, особенно когда понимаешь, что противник против тебя как непуганая ворона, и каждый снаряд идет в накрытие, каждая самоходная мина – прямо и цель. И чувство распахнутых крыльев за спиной. А уж зрелище с яростным ревом идущих к цели «Шквалов», взрывающихся и тонущих японских броненосцев само по себе как кульминация, означающая победу, равную, пожалуй, только Гангутской или Синопской. И осознание того, что эта Победа достигнута в том числе и твоими усилиями – это как приобщение к высшим силам. Это чувство длилось всего лишь миг, но ради этого мига стоило жить всю остальную жизнь. Ну а потом, как на санках с горы, с небес на землю – к обычному существованию командира корабля, только вышедшего из боя. Вы меня понимаете, Ваше Величество?

– Да, Михаил Васильевич, понимаю, – как завороженный кивнул император, – и думаю, что, хоть вы пока сами не хотите этого признать, но вы все-таки Ангел Господень, которого послали покарать этих подлых японцев… или и меня заодно, раз в прошлом я не сумел…

– Господь с вами, государь, за что вас карать, – махнул рукой каперанг Иванов, – на вас столько всякого свалилось, что девять из десяти мужчин сломались бы точно так же, как и вы. Вы же не человек-скала, несокрушимый флегматик, каким был ваш отец, не гений политической интриги, каким должен стать еще пока неизвестный вам господин Джугашвили, и не раб на галерах – то есть среднее между первым и вторым, каким был или будет оставшийся в нашем будущем президент Путин. Вы обыкновенный человек, которого угораздило родиться императором всероссийским, и к тому же с детства лишенный опыта конкуренции в коллективе. Учителя приходили к вам на дом и вы занимались с ними по индивидуальной программе, вы не выходили к доске перед классом и не получали оценки, вы никогда не знали чувства заслуженной победы после успешно сданного экзамена. Вы никогда не испытывали гордости за то, что вы лучший – и не потому, что вас угораздило родиться старшим сыном правящего императора, а по вашим личным заслугам. И вот вас, такого, не готового ни к какой конкуренции, сразу сажают на трон и включают в элитный бойцовский клуб лидеров мировых держав, который еще тот клубок скорпионов и ехидн…

– Да уж, господин Иванов, – хмыкнул император, с которого спало первое очарование, – расписали вы мое величество по трафарету, аж живого места нет. Но с другой стороны вынужден признать, что все услышанное мной было сказано абсолютно честно и что именно так и обстоят дела. И как вы думаете, сможет ли такой слабый император, как я, удержать Россию на правильном курсе в эпоху перемен? Вы же понимаете, что в противном случае последствия могут быть самыми тяжелыми.

– Если вы будете стараться, – ответил каперанг Иванов, – то всегда получите нашу поддержку – неважно, советом или действием, а если уж станет совсем невмоготу… хотя кто его знает, как оно может сложиться в будущем. В любом случае, пока вы будете бороться с обстоятельствами, а не плыть по течению, можете рассчитывать на нашу помощь и поддержку.

Император вздохнул и полез в карман за пачкой папирос.

– А что, – спросил он, – эта гемофилия действительно неизлечимая болезнь, или моему будущему наследнику можно будет как-то помочь?

– Я не врач, – ответил каперанг Иванов, – поэтому не требуйте от меня деталей процесса. Но, как сказали специалисты, хоть эта болезнь действительно неизлечимая, но помочь вашему сыну вполне возможно.

– Я вас не понимаю, – нахмурился император, прикусив папиросу в углу рта – получается явное противоречие. Болезнь неизлечима, но вы говорите, что помочь моему сыну вполне возможно…

– Никакого противоречия в этом нет, – покачал головой посланец из будущего, – для того чтобы ваш сын прожил нормальную полноценную жизнь, ему регулярно нужно будет делать переливания крови. Детали необходимой терапии вы сможете узнать у наших врачей, когда они приедут в Петербург. Помимо обычных корабельных врачей, с нами в ваш тысяча девятьсот четвертый год прибыла довольно сильная команда опытных медиков, сопровождавших испытания той самой установки, которая и забросила нас к вам.

– Ну так это к лучшему, господин Иванов, – повеселел император, – Если ваши доктора сумеют справиться с этой проблемой, то и с моей стороны, как Хозяина земли Русской, тоже не будет ничего невозможного. А теперь скажите, что было потом… (император деликатно опустил слова «после моей смерти»).

– Потом, – сказал Иванов, – в Перми убили вашего брата Михаила, и с точки зрения монархии не было уже ничего. История династии Романовых в России закончилась без какой-либо возможности продолжения, ибо пресеклись все законные линии. В тридцатом, если не ошибусь, году в автокатастрофе погиб и морганатический сын вашего брата Михаила, после чего остались одни потомки Кирилла Владимировича (трижды незаконные) и Николая Николаевича. С точки зрения России, дальше была ожесточеннейшая Гражданская война, в которой отвалились Польша, прибалтийские губернии и Финляндия, двадцать миллионов русских людей погибло и еще два миллиона были вынуждены бежать из страны. Победили в Гражданской войне, разумеется, большевики, как самая целеустремленная и централизованная сила. Потом они еще немного поспорили между собой по поводу того, каким путем им двигаться дальше, но это была уже совсем другая история о том, как революции пожирают своих детей. Судьбу Дантона, Марата, Робеспьера помните? Так вот, в России вместо гильотин применяли наганы, а в остальном все было тем же самым. Тем временем бывший Великий князь Кирилл Владимирович, уже будучи в эмиграции в Парижах, даже объявил себя царем в изгнании, но, одним словом, это был уже фарс, а не монархия. Вечно пьяного царя Кирюху за такового не воспринимала даже промонархически настроенная эмиграция. И в наше время его потомки не мытьем так катанием пытались соорудить себе в России нечто вроде трона, чтобы бочком-бочком забраться на него и объявить о возрождении монархии. Но все это были пустые хлопоты, потому что в России так дела не делаются. Вот такое оно было, это «потом». Еще должен вам сказать, Ваше Величество, что если монархия в России когда-нибудь и возродится, то только при посредстве выборов основателя династии через Земской собор, как это и положено по канону.

– Да уж, – вздохнул император, – нерадостная перспектива. Но знаете, Михаил Васильевич, расскажите мне еще о…

Но о чем император просил рассказать каперанга Иванова, так и осталось неизвестным, потому что из-за поворота аллеи показался бегущий в их сторону совершенно запыхавшийся человек в лакейской ливрее.

– Ваше императорское величество, – крикнул он еще на бегу, – беда, беда, беда!

– Да что ты, Прошка, заладил как попка-дурак – беда да беда! – раздраженно отчитал подбежавшего лакея император, – а ну давай, встань прямо, отдышись и докладывай все по порядку – какая беда, где и с кем?

– Беда с императрицей-государыней Александрой Федоровной! – выдохнул лакей, – Ужасная беда! Нашли ее в вашем кабинете лежащую без чувств, позвали фрейлин и горничных, дохтура, господина генерала Ширинкина и все прочее…

– Пшел вон… – сквозь зубы прошипел император лакею, смертельно побледнев и зашатавшись.

После этого он повернулся к каперангу Иванову и произнес глухим, мертвым голосом:

– А ведь это все они, ваши проклятые книги… Ведь это я сам оставил их на своем столе, и последний том был раскрыт на самой последней странице, где весь ужас… Аликс, видимо, искала меня, зашла в кабинет, увидела книги и все прочла. В ее состоянии совершенно нельзя волноваться, а там написаны такие страсти, что не могли не вывести ее из равновесия. Но идемте же и будем надеяться на лучшее.

30 марта 1904 года, 8:15. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Тревожно было у меня на душе последнее время. Это беспокойство стало меня преследовать с тех самых пор, как в Царское село приехали посланцы Наместника на Дальнем Востоке. Что за вести они привезли, которые так подействовали на моего мужа, что он стал сам не свой? Ведь вроде бы все шло хорошо и можно было только радоваться успехам нашем флота в Японской войне… Но нет. Посланцы словно привезли с собой эту скребущую тревогу, заразив ею все вокруг. И усугублялась это настроение тем, что Никки, не в пример своему обычному поведению, ничего мне не рассказывал. Встретившись с ними утром, он на весь день заперся в своем кабинете, а во время обеда и ужина ходил погруженный в свои мысли, и на мои расспросы отвечал односложно и невпопад, что заставляло меня делать предположения, что происходит нечто серьезное. Над нашей семьей зависла тень зловещей тайны…

Мало того что я чувствовала себя отстраненной от дел моего мужа, на фоне беременности повысилась моя эмоциональная восприимчивость. Я стала более нервной и часто страдала бессонницей. Что-то очень тяжело мне носить на это раз ребеночка… Дай-то Бог, чтобы он был последним и непременно мальчиком, потому что четыре дочки у нас с Ники уже есть…

Чуть больше месяца назад, на Сретение, когда я с фрейлинами, одевшись дворянками средней руки, отправилась в церковь помолиться о даровании наследника престола, одна старушка на паперти – сгорбленная, сухая, с прозрачными глазами – едва увидела меня у церкви, долго смотрела туда, где под шубой был едва выступающий живот, потом изрекла без улыбки шамкающим ртом: «Наследником тяжела ты, матушка… Сына родишь…» И покачала головой при этом – так что мне даже не по себе стало. А потом я зашла в храм, послушать службу и помолиться, а когда вышла, то та старушка уже куда-то исчезла и я ее больше не видела. Кто она такая была и откуда, так я и не выяснила. Хоть мои фрейлины и пытались расспрашивать людей, да я все пыталась высмотреть ту бабушку в толпе прихожан, но все было без толку. Что-то было в этой старушке такое, из-за чего мне хотелось побеседовать с ней еще раз. Словно недоговаривала она чего-то… А так слова ее меня несказанно обрадовали, да вот только то выражение, с которым она это говорила, вводило меня в сомнение… Как будто та радость была преждевременна. Я долго убеждала себя, что мне почудилось, но смотрела она так, будто рождение сына несет какую-то беду…

Но я убедила себя, что это все нервы. И только иногда мне снились тягостные кошмары, о которых я никому не говорила – будто стою я на высоком помосте, а внизу – море народу. Словно весь Санкт-Петербург собрался на площади. Люди машут руками, что-то выкрикивают, но все это сливается в сплошной гул, и мне непонятно, чего они хотят… И вдруг начинает клубиться небо, и все в ужасе крестятся и смотрят вверх. И начинается дождь… Да только не вода падает с небес, а капли крови. И вот уже все в крови – улицы, дома, люди и – о Боже – я сама. Алые пятна расползаются по белому платью, вот уже под ногами кровавые лужи… И в этот момент у меня начинаются схватки. Но никто не может мне помочь – все кричат и со стенаниями и плачем бегут прочь, давя друг друга. И я сама надрывно кричу, чувствуя, как исхожу кровью, и все не могу разродиться. И никого нет рядом – я совершенно одна над площадью, и не знаю, как спуститься. Силы покидают меня, я ощущаю, как угасает внутри меня жизнь – жизнь моего долгожданного сына и вместе с его жизнью угасает и моя собственная…

После этих снов у меня весь день болит голова. Смысл этого сновидения я не в силах разгадать. Если б был рядом надежный, мудрый человек, я бы поведала ему о своих тревогах и нехороших снах. Мне сейчас так нужна поддержка и утешение… Но моему супругу словно бы не до меня. Он, обычно такой внимательный и заботливый – особенно в тот период, когда я в тягости – стал холодным и отчужденным, и это разрывает мне сердце, потому что я не понимаю причину этого отчуждения… Нет, я знаю, чувствую, что он не разлюбил меня, но вижу, что теперь в его жизнь вошло нечто, что перечеркнуло все, чем он жил прежде. Он выглядит и ведет себя так, словно ему открылось что-то такое, что потрясло его до глубины – потрясло так, что прежним он уже никогда не будет… Но, Боже, что же делать мне? Никки, Никки, обрати на меня внимание, поделись своими думами – ведь мы же благословенные Богом супруги, и в радости, и в горести мы должны поддерживать друг друга… Что за тайна гнетет тебя, делая лицо твое таким пугающе бледным, отчуждая тебя от меня? Я не смогу долго носить в сердце своем этот камень… Мне хочется разрыдаться, упасть на пол и биться в истерике – кажется, так мне станет легче; но, Боже, я не могу, не могу себе этого позволить, ведь я – Императрица, жена твоя, мать будущего наследника!

Тихо, тихо… Я успокаиваю сама себя, поглаживаю живот, торчащий вперед острой пирамидкой. Вон, разволновалась – и ребенок во чреве заворочался, засучил ножками. Он всегда чувствует мое настроение. Неужели правда, неужели наконец-то мальчик? Ведь когда он родится, тогда мы с Никки станем самыми счастливыми людьми на свете… Тогда я выполню свой долг перед страной и мужем – дам жизнь наследнику трона Российского. Мы уже давно уговорились, что если родится у нас мальчик, то мы назовем его Алешенькой*… Царевич Алексей… Но почему, почему при мысли о будущем сыне черной змеей заползает в душу мою дурное предчувствие?

Примечание авторов: * Николай II, как это сейчас говорят, был фанатом эпохи царя Алексея Михайловича, возможно оттуда и имя наследника, ведь по правилам старшего сына следовало назвать Александром в честь его деда Александра III.

Нет, это беспокойство убьет меня. Муж всегда посвящал меня во все государственные дела – я была ему верным единомышленником и мудрым советчиком. Но что же происходит сейчас? Я знаю, что, уединившись, он читает в своем кабинете какие-то книги, привезенные ему посланцами адмирала Алексеева. Наверное, именно они так подействовали на него. Что же в них сокрыто такого, в этих проклятых книгах? Ощущение такое, будто сам Сатана подбросил их ему и теперь ценой своей души мой муж знает то, что не полагается знать простым смертным… Впрочем, что за вздор! Но, как бы там ни было, его удрученный вид подтверждает библейскую истину о том, что «во многих знаниях многая печали…». Несомненно, разгадка была в этих книгах, и муж мой берег меня от этих знаний и от этих печалей, принимая удар на себя… Я два раза пыталась узнать, в чем там дело и поговорить с мужем, но оба раза он отговаривался тем, что занят очень важным делом и что ему сейчас не до разговоров со мной. При этом женским инстинктом я чувствовала, что эта тайна касается нас обоих, но мой муж скрывает ее от меня, не желая мне излишнего беспокойства.

Казалось, в эту ночь я не сомкнула глаз, но мой муж так и не пришел в нашу спальню. Я знала, чутьем верной жены чувствовала, что и Никки тоже не спит. Задумчиво ходит он по кабинету, заложив руки за спину; остановится, посмотрит невидящим взглядом в окно, выкурит папиросу, вздохнет, перекрестится и опять садится за стол читать эту проклятую книгу греха… И снова морщинка залегает меж его бровей, и слегка шевелит он губами и потирает руку об руку – о, кому, как не мне, знать повадки моего мужа! И кажется мне жесткой и холодной моя постель, и встаю я, и тоже принимаюсь бездумно метаться от кровати к окну, стараясь изгнать из сердца тревогу, что, как змея, выпивает соки из моей души, мучает тупой неопределенной болью… Помолюсь у образов Пресвятой Богородице – и станет чуть легче, и снова пытаюсь я заснуть и отдохнуть от тягостных дум. Но снится мне вновь тот тяжелый кошмар – и я резко просыпаюсь, с бьющимся сердцем и мокрыми от слез глазами…

Белая муть заполнила просвет между занавесок. Неужели уже утро? Я не чувствую себя отдохнувшей – все мое тело ломит, глаза будто полны песку, движения мои неверны и в голове туман – такой же белесый, как эта утренняя заоконная хмарь. Самая ненавистная пора суток! Час перед рассветом – как раз об эту пору умирают тяжелобольные… Что-то есть зловещее в поступи уходящей ночи. Словно демоны крадутся мимо неслышным шагом, прихватывая все хрупкое, тонкое, непрочное…

Как быстро светлеет, однако! Солнце торопится встать, чтобы те, кто выдержит этот зловещий час и не поддастся демонам ночи, могли прожить еще один день… Вот уже запели птицы – зачирикали, засвистели, затренькали, разгоняя сумрачную тишину. Птицы, вестники жизни, певцы радости! Их трели взбодрили меня, словно ангелы господни послали весточку о том, что я не одинока… Я ощутила порыв действовать. Мысль о том, что мне предстоит сделать, еще не сформировалась окончательно в моей голове, но я села перед зеркалом и первым делом собрала волосы. Мда… круги под глазами, бледность – опять все кому не лень будут советовать мне нюхать соли и пить чай с травами….

И тут я услышала глухие выстрелы. Такие будничные, уже ставшие милыми сердцу – это Никки стрелял по воронам. Он всегда делал это в моменты душевного смятения. По частоте и интенсивности выстрелов я даже научилась судить о том, насколько сильно это самое смятение. На этот раз в звуках пальбы слышалось особое остервенение, и отчаяние, и боль, и надежда… Но вдруг стрельба прекратилась и наступила тишина. Наверное, отведя душу, сейчас он уже вернулся в свой кабинет и мы сможем переговорить с ним без свидетелей.

Я быстро накинула на себя пеньюар и на цыпочках направилась к кабинету мужа. Конечно же, он и не подумал запереть его на ключ. Ему и в голову не могло прийти, что я заявлюсь к нему в такую рань. Он думал, что в этот час я сплю сном безгрешного младенца…

Ощущение мистического причастия снизошло на меня в тот момент, когда я переступила порог кабинета. Там царил полумрак, пахло папиросным дымом, и никого не было. Уходя, мой муж потушил керосиновую лампу, но через приоткрытые шторы внутрь просачивался неверный серый свет раннего утра. После бессонной ночи, полной душевных тревог, мой воспаленный мозг рисовал по углам чьи-то скорбные призрачные тени. Но это меня не смутило. Что мне тени! Я должна наконец раскрыть тайну, что так повлияла на моего мужа. Вот она, разгадка – в двух шагах! На письменном столе лежат дневники Никки и три толстых книги, одна из которых раскрыта на последней странице… События выстроились в стройную логическую цепочку – Никки дочитал все эти книги до конца и был потрясен до такой степени, что его ранняя охота на ворон по эмоциональному накалу походила на вопль приговоренного к смерти…

Я осторожно села на стул и прикоснулась к книге рукой. Непроизвольная дрожь прошла по моему телу – в этот момент всем своим обостренным восприятием я ощутила некое мистическое откровение – казалось, сам пульс Мироздания проходит через эту книгу, вливая в меня какие-то неведомые и неотвратимые изменения. Остатками воли я пыталась убрать руку с книги и выбежать из этой комнаты, но теперь словно какая-то сила руководила моими действиями. «Нет! Нет! Не хочу знать! Не хочу!» – вопил мой разум и корчился в конвульсиях, но руки совершенно спокойно и уверенно чиркнули спичками и зажгли керосиновую лампу, после чего я пододвинула книгу к себе, предварительно машинально заглянув в титульный лист и то, то там было написано, шокировала меня до глубины души:

«Дневники императора Николая II. 1894—1918. Том 2. 1905—1918. Часть 2. 1914-1918. Ответственный редактор С. В. Мироненко. Издательство РОССПЭН, 2013 год. 784 страниц, с иллюстрациями. ISBN 978-5-8243-1830-2.»

От этих книг должно было пахнуть серой, ибо они явились к нам прямо из ада. Сначала я бегло пролистала закрытые книги. Первый том так называемых дневников моего мужа относился к уже прожитому нами периоду, и, видимо, именно его мой муж сверял с записями в своих настоящих дневниках. Раз уж он перешел к чтению дальнейших книг, то содержимое первой полностью соответствовало записям в его тетрадях. Второй том, первая часть соответствовала периоду между пятым и тринадцатым годами, а последняя, вторая часть второго тома относилась к периоду между четырнадцатым и восемнадцатым годами. Именно она, последняя книга из трех, так взволновала моего мужа, и не вся книга, а именно последние страницы…

Я читала холодные отчеты о собственной смерти и смерти всей своей семьи – мужа, четырех дочерей и сына… Сына! Что это значит?! Так, спокойно, надо разобраться… Сейчас… Сейчас… Вот сейчас все встанет на свои места… Это какая-то ошибка или шутка… Листаю книгу, от конца к началу. Фотографии, записки, дневники… Теперь от начала к концу. Вот оно, окончание, последняя страница – она снова говорит мне невыносимую правду – В России случится ужасная смута, по сравнению с которой французская революция покажется легким пикником, и в результате новые якобинцы, взявшие власть в грохоте пушек, убили нас… Они расстреляли нашу семью в Екатеринбурге в том самом восемнадцатом году, которым заканчивались дневники моего мужа… Последняя запись за 30-е июня (по старому стилю) и справки, заключения экспертов – все это приложено, как итог нашей жизни и смерти, ужасающе равнодушно свидетельствуя о зверском убийстве… всех нас… Нет больше царской семьи… Так почему же я сижу в кабинете мужа и читаю эту странную книгу? Я мертва, мертв мой муж, мои дочери, мой сын Алешенька, которого я даже еще не родила… Я что – дух, привидение? Я ничего не помню… Я же была беременна… Да вот же он, живот, на месте! Что все это значит?! Я сплю? Это новый причудливый кошмар? Я не понимаю, я просто схожу с ума… Надо ущипнуть себя, как учила нянюшка… Вот так… Вот так… Проснуться! Еще сильнее ущипнуть! Я не могу больше это выносить!!! Помогите мне, разбудите меня кто-нибудь!

Хохотали демоны в моей голове. Взрывались звезды, выходили из берегов океаны. Горы раскалывались напополам, трескалась земля, обнажая раскаленные недра Преисподней… И над всем этим величаво и невозмутимо восседал Господь на золотом троне – снисходительным и мудрым взглядом взирал он на сотворенные миры, и в указующем жесте протягивал свою длань куда-то туда, где разноцветным ворохом сплетались друг с другом сияющие галактики…

Это все правда. Но это еще не произошло. Каким-то образом эта книга попала к нам из будущего… Страшная книга, будь она проклята! Каково это – знать собственный исход? Бедный Никки! Так вот почему он стал похож на живого мертвеца, и вот почему он не хотел мне ничего говорить…

Лихорадочно пролистываю страницы. Выхватываю из текста имя – Алексей. Мой сын, наследник… «Проклятье рода Саксен-Кобург-Готских (Виндзоров)», «гемофилия», «неизлечимая болезнь», «не доживет до зрелого возраста…» Боже правый! Мой сын умрет в любом случае! Это я наградила его проклятием гемофилии! От этой болезни в юном возрасте умер мой брат Фритти (Фридрих) которого я совсем не помню, потому что мне тогда был только год. Пресвятая Богородица, Пречистая Мать, спаси и помилуй!

Свет меркнет в моих глазах. Издалека доносится детский голос – это мой нерожденный сын, Алешенька, ангел светлый, невинный, что-то мне говорит, утешает, прощается… Тени выходят из темных углов и, зловеще ухмыляясь, приближаются ко мне, окружают со всех сторон. Я кричу от безумной боли, которая пронзает низ моего живота, как будто туда вонзили нож. Ужас, неизбывный ужас целиком овладевает моим сознанием, и я падаю куда-то вниз, в черную бездну беспамятства, в глубины блаженного небытия…

30 марта 1904 года, 8:25. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

Когда встревоженный император всероссийский в сопровождении каперанга Иванова ворвался в свой кабинет, там был полный пожар в бедламе во время наводнения. Бесчувственную Александру Федоровну перенесли на небольшой диванчик, накрыли ей лоб влажным полотенцем, и сейчас над телом императрицы склонился измеряющий пульс «добрый старичок» лейб-медик Густав Гирш, доставшийся императору Николаю и его половине от безвременно усопшего родителя. В головах диванчика, заламывая в волнении руки, всхлипывая от горя и волнения, стояла полноватая, большегрудая девушка с круглым лицом. В голове у каперанга Иванова тут же сработал сигнал тревоги, потому что это была ни кто иная, как любимая фрейлина императрицы Анна Танеева (в будущем Вырубова, главная сторонница «старца» Григория Распутина). Да и доктор Гирш тоже не внушал товарищам из будущего большого доверия. Несмотря на то, что этот плохо говорящий по-русски человек пользовался безоговорочным доверием царской семьи, местные коллеги-современники почти открыто называли его неучем и бездарем. Кроме того, в будущем у профильных медицинских специалистов были большие сомнения в том, что император умер от болезни почек, а не от того лечения, которым его пользовал «добрейший» доктор Гирш.

Помимо этих двоих, несомненно, имеющих право тут находиться исходя из своих служебных обязанностей, в царском кабинете толпилось множество самого разного дворцового народа, обслуживавшего потребности царской семьи, вроде лакеев и комнатных девушек. Присутствовал даже истопник, как раз в этот ранний час исполнявший свои обязанности по протапливанию дворцовых печей (конец марта в Петербурге и окрестностях – это еще почти зима). И весь этот охающий и ахающий народ создавал в императорском кабинете (не таком уж и маленьком) ощущение эдакой Ходынки в миниатюре. Наверняка среди этих людей были платные (и бесплатные) осведомители всех окружавший трон великих князей, а также агенты иноземных держав. И те, и другие стремились держать руку на пульсе частной жизни августейшей семьи, ведь из-за малейших головных болей, истерик и капризов императрицы могли происходить значительные колебания внутренней и внешней политики Российской Империи. При этом Николай сразу заметил, что книги, которые он так неблагоразумно оставил раскрытыми на столе, мало того что лежат в другом порядке, так еще видно, что их читали, и возможно, не только его супруга.

Впрочем, при виде императора, который в сопровождении никому не известного капитана первого ранга ворвался в собственный кабинет, вся эта публика бочком-бочком начала просачиваться на выход. А то кто его знает, этого ударенного по голове саблей – обычно он добренький, но под горячую руку, глядишь, снимет с плеча винтовку да и пристрелит как ту ворону. Прецедентов пока не было, но все равно боязно – уж больно не в себе государь Николай Александрович, до сей поры сталкивавшийся с сильными душевными переживаниями только в тот день, когда террористы-народовольцы взорвали его деда, императора Александра II. Тем более что сопровождающий его офицер взирает на все происходящее с мрачным и суровым видом – ну чисто ангел господень, узревший на небесах некое непотребство. Одним словом, ветра вроде бы не было, но кабинет почти мгновенно опустел, и в нем остались только император, его гость, фрейлина Танеева, доктор Гирш и комнатная девушка (горничная) двадцатишестилетняя Анна Демидова, которая держала тазик с прохладной водой. Она бы тоже в такой момент куда-нибудь убежала, но в ее услугах нуждались, и она стоически заставляла себя оставаться на месте.

Доктор Гирш, с приходом императора оторвавшийся от своей царственной пациентки, повернул голову и сказал:

– Государыня Императрица очень плоха, Ваше Велишество, в ее положении сюда нужно немедленно звать господин лейб-акушер доктор Отт*. Она сильно волноваться и терять сознаний. Иначе я не отвечать, если случаться выкидыш. Да.

Историческая справка: Именным высочайшим указом от 4 ноября 1895 г. на имя министра Императорского двора доктор Дмирий Оскарович Отт был «всемилостивейше пожалован в лейб-акушеры Двора Его Императорского Величества с оставлением в занимаемых должностях и званиях». В формулярном списке Д. О. Отта на 1 декабря 1895 г. были зафиксированы эти должности и звания: «Директор Повивального института, лейб-акушер, консультант и почетный профессор по женским болезням при Клиническом институте Великой княгини Елены Павловны, доктор медицины, действительный статский советник». Можно добавить, что на основании «Положения» Придворной медицинской части Министерства Императорского двора звание лейб-медика «производилось вне всяких правил, по усмотрению Их Величеств».

– Ну вот… – вполголоса произнес император, обращаясь к каперангу Иванову, – а мы с вами в это время обсуждали, как можно будет помочь маленькому, когда он родится… Но вот Господь, видимо, решил устроить все по-иному… Как говорится, человек предполагает, а Господь располагает…

– Крепитесь, государь, – так же тихо ответил Иванов, – самое страшное еще не случилось, и ничего еще не предрешено. Возложите свои надежды на Господа и хороших врачей. Если они будут действовать заодно, то глядиш, все и обойдется.

– Да, в самом деле, – встрепенулся император, – Дмитрий Оскарович – самый лучший специалист в России по женским болезням. Но, Михаил Васильевич, что же мне делать, пока он еще не прибыл и не взялся за спасение нашего сына?

Каперанг Иванов пожал плечами.

– Я не врач, ваше Величество, и поэтому могу посоветовать только полную тишину и покой при отсутствии всяческих раздражителей, да и господин Гирш наверняка посоветует вам то же самое.

– Да-да, – откликнулся означенный лейб-медик, – только полный покой и ничего больше. А весь остальной действий должен будет делать доктор Отт. Я в этом акушерство совсем ничего не понимать.

– В первую очередь, – шепнул императору на ухо каперанг Иванов, – скажите госпоже фрейлине, чтобы она уняла свои рыдания или удалилась прочь. Не думаю, чтобы эти траурные звуки улучшали состояние императрицы.

– Но Государыня же находится без сознаний, – воскликнул доктор Гирш, – как могут слезы госпожа Анна неблагоприятно влиять на ее состояний?

– Слух, в отличие от зрения, – ответил каперанг Иванов, – работает даже тогда, когда человек находится без сознания. Находящаяся в беспамятстве государыня может не воспринимать смысла наших слов, но она очень хорошо воспринимает негативный настрой этих всхлипывающих звуков, навевающих похоронное настроение.

– Да, действительно, весьма разумный мысль, – пробормотал доктор Гирш, – но что же вы в таком случае будете советовать? Неужели радость?

– Радоваться сейчас действительно пока нечему, – ответил каперанг Иванов, – но тишину и покой обеспечить ведь можно? А потом, когда ее величество придет в себя, будет необходимо сделать так, чтобы она видела, насколько все присутствующие рады ее возвращению из той страны счастливых грез, в которой она пребывает в настоящий момент. Так что, девушка, – обратился он к всхлипывающей Танеевой, – вытирайте слезы и будьте уверены, что ничего плохого с Александрой Федоровной не случилось и не случится.

– Хорошо, господин капитан первого ранга, – ответила фрейлина, вытирая слезы, – я постараюсь.

И вовремя, потому что как раз в этот момент до того плотно закрытые веки императрицы затрепетали и приоткрылись.

Тогда же и там же.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Мне казалось, что я парю на белом облаке – вернее, что я повисла внутри этого облака между небом и землей, потому что вокруг меня был сплошной белесый туман и я ничего не видела дальше кончиков пальцев. Тело мое объято теплым, мягким и плотным – это само облако укутало, обволокло меня; оно согревает и оберегает меня, при этом сковывая мои движения, не давая пошевелиться. Слышу вокруг себя тихие голоса, чей-то плач, но слов не разберу… Кто это? Неужто ангелы Господни? Голоса тихи, но слышится в них печаль и тревога. Но мне хорошо здесь, внутри облака. Оно защищает меня от всего мрачного, трагического, болезненного. Защищает от собственных воспоминаний… Кто я? Знаю только, что женщина – и больше ничего. Как это прекрасно – быть чистой душой и ничего не помнить, ничего не знать о себе… Так бы всю оставшуюся мне вечность и парила в этом облаке… Но я знаю, что когда-нибудь мне все равно придется выйти из него, вернуться в свою жизнь, и надев свое тело, как привычную ношеную одежду, принять свою судьбу как данность со всеми ее радостями и скорбями…

Кажется, облако опускается к земле. Мое тело тяжелеет, в белой пелене появляются мутные просветы. Голоса становятся громче и отчетливей…

– Она приходит в себя! – звонко возвещает смутно знакомый мне голос молодой женщины.

– Это есть хорошо! – произносит глухим баритоном еще один человек.

– Аликс, дорогая Аликс, скажи мне, ты меня слышишь… – говорит еще один знакомый голос, при звуках которого у меня теплеет на душе.

Аликс – это я. Нет, голоса вокруг меня – это не ангелы. Я их знаю… От острого разочарования мои глаза увлажнились слезами. Греза таяла, постепенно возвращая меня в реальность. Не хочу, не хочу! А все потому, что еще я императрица всероссийская Александра Федоровна, стоически несущая свой крест. Я уже родила своему мужу четырех дочерей, но пока не сумела произвести на свет ни одного Наследника, а совсем недавно я узнала, что мальчик, которого я должна родить этим летом, будет страдать ужасной наследственной болезнью моих предков и едва доживет до четырнадцатилетнего возраста… Не хочу ему такой судьбы, каждый день и час пронизанной мучительными болями и бесконечным ожиданием ужасного конца…

Вздохнув, я открываю глаза. Я в кабинете своего мужа, лежу на его любимом диванчике. Возле меня сидит наш добрейший доктор Гирш, а в изголовье на коленях стоит моя любимая фрейлина Анна Танеева и гладит мои волосы, бормочет, что она так рада, что я все-таки очнулась. Скосив глаза в сторону, я вижу, что здесь же находится мой муж, император всероссийский Николай, голос которого я слышала недавно, и комнатная девушка Демидова с тазиком в руках, и еще один незнакомый мне немолодой уже морской офицер. Я его никогда не видела, но он кажется мне связанным с моим нынешним несчастным положением. Кажется, что совсем недавно людей здесь было значительно больше, но и сейчас их слишком много… Мне становится не по себе. Хочется укрыться от всех, никого не видеть, не слышать… Пусть все они уйдут!

Мне кажется, последние слова я произнесла громко, но на самом деле лишь неразборчивый шепот вырвался из моих уст. Мною овладевала паника. И вдруг я вспомнила, что совсем недавно мой живот пронзала страшная боль. Сейчас я ничего не чувствую, но это ничего не значит. Ребенок! Мой сын! Кажется, мне уже не суждено родить его… От этой мысли я застонала, непроизвольно скорчившись, и тут мое тело снова пронзил приступ острой боли. Потом я отчетливо вспомнила все то, что предшествовало моему обмороку. Хотелось закричать от безысходности и возвратившегося ужаса, но тело мое одолела непривычная слабость.

И тут мой муж подошел ко мне и опустился на колени рядом с диванчиком. За его спиной стоял тот самый незнакомый мне морской офицер, при взгляде на которого я сразу поняла, что он «из тех». Нет, в нем не было ничего мефистофельского или потустороннего. Но все же чувствовалось, что этот человек чем-то неуловимо отличается от нас – так же, как волк отличается от собак. Что-то в лице, в жестах, в жестком оценивающем взгляде… Тем временем мой муж взял за руку и принялся поглаживать ее. Его глаза были полны тревоги.

– Аликс, милая Аликс… – сказал он, – я очень рад, что ты очнулась, прошу тебя, не волнуйся. Все будет хорошо, я тебе обещаю…

Я только кивала в такт его словам. Мне становилось намного легче от его участия. Мне хотелось верить, что все и вправду будет хорошо, но я понимала, что так, как я когда-то мечтала, никогда уже не будет… У меня шла кровь, и ребенок уже не ворочался в моем чреве. Боль, похожая на схватки, то и дело пронзала мое тело. Скорее всего, не будет у меня сына Алешеньки… Почему-то по этому поводу я испытывала только светлую грусть. Ведь я знала, что мой сын должен был родиться больным, обреченным на страдания и раннюю смерть. А так, может, будет лучше, без боли и страданий его нерожденная душа из нашего мира сразу перенесется в райские кущи…

Никки поднял голову и вопросительно взглянул на доктора Гирша. Тот покачал головой и развел руками. Муж прикрыл глаза и какое-то время сидел так, шевеля губами. Очевидно, он молился…

Очередной приступ боли заставил меня вскрикнуть. Боль была невыносимой, непохожей ни на что обычное – и я с силой вцепилась в руку мужа.

– Доктор, сделайте же что-нибудь! – глухо произнес Никки.

Доктор засуетился. Он стал доставать из своего чемоданчика какие-то пузырьки и расставлять их на столе, что-то бормоча себе под нос. Наконец он нарочито бодро обратился ко мне:

– Ваше Императорское Величество, сейчас я вам сделаю укол морфия, чтобы вы не чувствовали боли, а затем помогу вам разрешиться… – он помолчал, затем, покашляв, продолжил: – Я очень сожалею, но ребенок, вероятнее всего, погиб…

Хоть я и готова была это услышать, слезы ручьем хлынули из моих глаз. В то время как доктор делал укол, Никки утешал меня, и его глаза тоже блестели от слез.

– Аликс, дорогая, такова воля Божья… Нам нужно смириться…

– Да-да… – отвечала я, сквозь пелену слез глядя на своего мужа. Как он изменился за последние несколько дней! Словно бы постарел, осунулся. Правду говорят, что во многих знаниях многие печали. Милый Никки! Нет, обстоятельствам не сломать нас. Теперь, когда мы знаем о собственных ошибках, легче будет все исправить… Ведь это возможно, правда, Никки?

Этот вопрос я задаю ему молча, одними глазами. Но он понимает меня и сильнее сжимает мою руку.

– Я обещаю… Мы сделаем все, что в наших силах… Мы еще будем счастливы с тобой, дорогая Аликс…

Два часа спустя. Царское Село, Александровский дворец, гостиная

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Поскольку рабочий кабинет царя превратился в импровизированную родильную палату, мы с ним, прихватив эти злосчастные книги, тихонько удалились прочь, туда, где нам никто не помешает поговорить за жизнь. Слишком много вопросов накопилось у всероссийского императора обо всем на свете. Я бы не сказал, что он был таким уж безразличным к судьбе своей страны, скорее можно сказать, что нынешний император страдал от отсутствия системного мышления, которое усугублялось царящей вокруг него какофонией различных мнений, зачастую авторитетных лишь в силу своего происхождения.

Самое большое влияние на Николая оказывали его дядья со стороны отца, занимающие высокое государственное положение. Великий князь Владимир Александрович командовал русской гвардией и всеми войсками Петербургского военного округа, Великий князь Алексей Александрович носил чин генерал-адмирала и являлся главнокомандующим все русским флотом, Великий князь Сергей Александрович занимал должность московского генерал-губернатора и командующего войсками московского военного округа.

Перед всеми этими тремя младшими братьями своего отца, по выражению современников, император Николай II испытывал чувство робости, граничащее с боязнью. А ведь помимо них существовали и другие не менее авторитетные деятели – как, например, Михаил Николаевич (к которому у меня имеется рекомендательное письмо) и Великий князь Николай Николаевич (младший) довольно значимая фигура в армейских кругах. Помимо всего этого, та самая дорогая Аликс тоже имеет свое мнение практически по любому вопросу и ничуть не стесняется его высказывать, причем это у нее только начинается. Особо остро эта проблема встанет во время распутинщины, когда влияние на царя Великих князей в значительной степени сменилось влиянием Распутина и императрицы, что тоже не привело ни к чему хорошему.

И это только те члены семьи Романовых, о которых я вспомнил навскидку. Помимо них, был еще такой человек, как Витте, который, конечно, не оказывал на Николая прямого давления (рылом не вышел), но, находясь на высоком государственном посту, проводит финансово-экономическую политику в интересах так называемых франкобанкиров. А ведь были еще более мелкие агенты влияния, которые влияли как в свою личную пользу, так и в пользу различных иноземных держав. Это самое влияние в каждый отдельный момент времени имело совершенно нулевую результирующую. Каждый из великих князей хотел своего, а вот о благополучии России в целом никто из них не думал. Пока в верхах вокруг безвольного императора идет драчка, государственный корабль Российской империи несет по бурному морю международной политики без руля и без ветрил. И несет его не в тихую гавань, а на острые скалы войн и революций, столкновения с которыми он не выдержит.

И только самый младший из родных братьев императора Александра III, Павел Александрович, ведет сугубо частную светскую жизнь, не вмешиваясь ни в какие государственные дела. К тому же после того как его молодая жена умерла от преждевременных родов их третьего ребенка, ВК Павел женился морганатическим браком на разведенной бывшей жене своего подчиненного. В результате он оказался отлучен как от своей романовской родни, так и от России, и проживал в настоящий момент в Париже на положении высокопоставленного изгнанника. Как говорила в аналогичных случаях Шахерезада: «Вот и все об этом человеке».

Но прямо всего этого в глаза императору говорить нельзя – человек он болезненно самолюбивый и очень не любит, когда это принижают или «заслоняют». И в то же время ему совершенно чужды всяческая осмысленная и достаточно продолжительная созидательная деятельность. Совсем не в его стиле взяться за такие насущные в России и титанические из-за ее масштабов проекты, как ликвидация безграмотности, сельскохозяйственная реформа и индустриализация, и тянуть их изо всех сил, сцепив зубы. И все это только для того, чтобы через двадцать или сколько-то там лет на смертном одре передавая страну преемнику, с удовлетворением можно было сказать, что, мол, «принял страну с сохой, а передаю ее с атомной бомбой и космическими ракетами». Этот примет страну с сохой, с сохой и передаст, и развитие при нем не превысит тех процентов, которые достигаются сами по себе, самотеком. А этого сейчас совершенно недостаточно, потому что, несмотря на всю громадность России и наличие на ее территории любых природных ресурсов, мир сейчас развивается значительнее быстрее России, и если так будет продолжаться и далее, то ее сожрут во время очередного передела мира, как это могло случиться в наши девяностые, не попадись России прямая противоположность Николаю II.

А Николая тем временем не волнуют далекие последствия и перспективы, касающиеся всей страны, его интересует свое, то, что лежит на поверхности и находится совсем близко к телу. К его телу, Николая Романова, и больше ни к чьему.

– Знаете, Михаил Васильевич, – сказал он мне, разминая папиросу, – в последнее время я явно испытываю какое-то ощущение нереальности всего происходящего. Как будто меня, как щепку, несет бурным потоком и сам я, несмотря на полное осознание такого порядка вещей, ничего не могу с этим поделать. И даже ваше вмешательство ничего не изменило, просто поток повернул в другое русло и несет меня в новом направлении. Мне кажется, что наш несчастный нерожденный сын стал жертвой за мои с Аликс прегрешения, и впереди нас всех ждет что-то на самом деле ужасное…

– Государь, – ответил я, – человек предполагает, а Господь располагает. В данном случае нам остается только смириться с его приговором и стойко перенести утрату, памятуя о том, что вместе с жизнью ваш сын был избавлен от грозивших ему неимоверных страданий.

Император бросил в мою сторону пристальный взгляд.

– Да, господин Иванов, мы это понимаем, – медленно произнес он, – но мы так же помним, что вы обещали избавить нашего сына от страданий, не лишая его при этом жизни. Неужели Господь не мог принять этого во внимание и сохранить жизнь нашему сыну?

– Там, – ткнул я пальцем в небо, – зачастую просто не успевают воспринять наши частные желания и побуждения, важные для нас, но не играющие никакой роли в глобальном масштабе. Что для них значит обещание одного смертного другому смертному, когда они нас в таком разрезе меньше чем десятками тысяч не считают… Это как мы, стоя у муравейника или пчелиного улья, видим не отдельных пчел или муравьев, но единый социальный организм, будучи не в состоянии отличить одно насекомое от другого. Для того, чтобы мы смогли выделить в толпе других этого конкретного муравья или эту конкретную пчелу, мы должны их пометить. Такие же пометки иногда стоят и на некоторых людях, что означает, что за их судьбой на Небесах внимательно следят. Такая отметка, несомненно, стояла и на вашем сыне. Учитывая его роль – точнее, роль его болезни – в разрушении русской монархии, она просто не могла на нем не стоять. Именно на болезнь вашего сына был завязан Распутин, уронивший в грязь авторитет монархии, именно она стала причиной многих ваших судьбоносных и в корне неверных политических решений. И вот Высшие Силы, в корне поменяв свои планы в отношении русской монархии и не приняв во внимание смягчающих обстоятельств, снимают фигуру юноши Алексея с игральной доски. Тем более что вы сами помогли принять им такое решение, когда оставили эти книги просто так, открыто, лежать на столе.

– В этом смысле, конечно, вы правы, – перекрестился император, – но я даже и не предполагал, что моя Аликс вот так неожиданно поднимется с постели ни свет ни заря и отправится разыскивать меня в моем собственном кабинете. И тем более я не думал, что она решится читать лежащие на моем столе книги… Это же неприлично.

– Господи, государь, – вздохнул я, – вы же совершенно бесхитростный человек, у вас же прямо на лбу крупными буквами написано «Я ЗНАЮ УЖАСНУЮ ТАЙНУ, НО НИКОМУ НИЧЕГО НЕ СКАЖУ». Наверняка супруга весь вчерашний день пыталась у вас хоть что-то разузнать, но вы или отмалчивались, или отделывались ничего не значащими словами о том, что «все в порядке». Ведь так?

– Да, так, – ответил император, – и все потому, что вы запретили мне рассказывать хоть кому-либо об этих проклятых книгах.

– Если бы ваш разговор с женой состоялся до разговора со мной, когда вы узнали все то, что я вам сообщил, итог того разговора был точно такой же как сейчас, только вас еще мучила бы мысль о том, что вы сами поднесли своей супруге чашу, полную ядовитого сока цикуты. А уж потом, когда бы выяснилось, что все это не имело такого большого значения, угрызения вашей совести и связанные с ними моральные страдания должны были возрасти многократно. Наилучшим образом все могло бы сложиться в том случае, если бы отправившаяся на ваши поиски жена не нашла бы в том кабинете ни вас, ни этих книг…

– И снова вы правы, – вздохнул Николай, – как я сразу не догадался убрать эти проклятые книги хотя бы в ящик стола… Наверное, меня извиняет только то, что я был слишком взволнован и не придал этому большого значения.

– Для таких важных документов, Ваше Величество, – сказал я, – необходимо иметь служебный сейф с ключом, существующим только в единственном экземпляре. Безопаснее было бы вот так беспечно оставить валяться неразряженную бомбу, присланную от господ эсеров. Жертв и разрушений от взрыва пяти или десяти фунтов динамита было бы значительно меньше, чем от этих книг. Воспримите этот случай, как предупреждение свыше, оплаченное ценой жизни вашего сына. В следующий раз число жертв вашей беспечности может исчисляться миллионами православных душ, и среди этих миллионов окажетесь и вы сами, и вся ваша семья.

Император недоверчиво покачал головой – наверное, он был уверен, что раз уж мы пришли и все решили, разгромили японцев и устрашили англичан, теперь уж ничего подобного ему не грозит. Нужно было как можно скорее ломать эту уверенность, пока не стало совсем плохо.

– Один раз так уже было, – веско сказал я, – и все это может повториться, несмотря на все наше вмешательство. Для этого будет достаточно одного или двух неверных решений во внутренних или в международные делах. За ними последуют несколько критически важных утечек информации и наши с вами тайные дела, вдруг ставшие явными, с последующей истерической антимонархической пропагандистской компанией в либеральной прессе, которой в вашей России хоть пруд пруди. Потом, как вишенка на торте, проигранная война в Европе – и все, извольте бриться, свержение самодержавия снова становится неизбежным. Вот, например, когда мы вошли, в вашем кабинете толпилось множество самых разных слуг. Вы можете дать гарантию, что ни один из них не подрабатывает, составляя донесения в британские посольство, охранное отделение, или во дворец к одному из ваших родных или двоюродных дядей, втихаря мечтающих нацепить на свою голову корону Империи?

– Погодите, погодите, господин капитан первого ранга, – остановил меня император, – вы хотите сказать, что, кто-то из моих родственников планировал дворцовый переворот, желая отстранить меня от власти?

– О полноценном перевороте речь никогда не шла, – успокоил я императора, – просто смертельно опасная болезнь наследника-цесаревича давала некоторым вашим родственникам думать, что в силу своей болезни он может умереть в любой момент. И вот тогда, при условии самоустранения вашего брата Михаила, перед вашими близкими родственниками открылись бы блестящие перспективы протолкнуть свое чадо в Наследники трона Российской империи. Сейчас такие интриги возникнут с утроенной силой, ибо наследник-цесаревич уже умер, не родившись, Михаил, чтобы спастись от трона, готов жениться на всех разведенных простолюдинках сразу, после чего вопрос престолонаследия опять подвисает в воздухе. Ситуация чрезвычайно похожа на ту, которая случилась после того, как в конце шестнадцатого века умер бездетный царь Федор Иоаннович, последний из династии Рюриковичей, и создались все предпосылки к схватке за Власть всех против всех, в истории, именуемой Смутой.

Император с мрачным видом кивнул.

– Мы вас поняли, Михаил Васильевич, – сказал он, сжимая кулаки, – и находим ваше сообщение весьма правдоподобным. Наш брат Михаил на трон не хочет ни при каких обстоятельствах, и едва станет известно, что Аликс скинула ребенка, тут же начнет изо всех сил выделываться. Мама, конечно, за него костьми ляжет, но не думаю, что у нее получится преуспеть, ибо трона наш брат Мишель боится больше, чем огня.

– Я лично встречался с вашим братом и думаю, что вы, ваше Величество, совершенно правы, – кивнул я, – Пытаться хоть в сколь-нибудь отдаленной перспективе сделать из вашего брата Михаила II – это путь к катастрофе. Нет, возможны, конечно, варианты, когда он глянет в лицо смерти и, чудом оставшись в живых, переродится в человека, который, даже не желая трона, будет способен встать впереди России, чтобы повести ее в бой. Но шансы на это ничтожны, пока потолок вашего брата – это командир дивизии в мирное время и командующий корпусом в военное. И все.

– Хорошо, – кивнул Николай, – о том, кого назначить нашим наследником, мы подумаем позже, а сейчас, Михаил Васильевич, будьте добры, расскажите нам о людях, которые вожделели о престоле наших великих предков.

Я кивнул и произнес:

– Первым и главным желающим двинуться в этом направлении был, есть и будет Великий князь Владимир Александрович, желающий трон для одного из своих сыновей, предположительно для Кирилла. Но примерно через год от сего момента случится конфуз – Кирилл, сбежавший «лечиться» с фронта японской войны, несмотря на ваш прямой запрет, тайно женится в Европе на своей двоюродной сестре Виктории Мелите, которая к тому же будет разведена и не пожелает переходить в православие. Случится грандиозный эль-скандаль, после которого Владимировичи в списках претендентов на наследование трона значиться больше не будут. Второй такой достоверно известный случай – это Николай Николаевич младший, который в аналогичном случае возмечтал стать императором Николаем Третьим. Может, были и еще желающие побороться за трон, но они настолько хорошо держали свои побуждения в тайне, что о них мне ничего не известно. И все это из-за того, что должность наследника-цесаревича в любой момент могла стать вакантной. При этом надо учесть, что по России уже в достаточном количестве бродят идейки и о конституционной монархии (чтобы царь сидел на троне, но не правил), о полной отмене монархического начала и учреждении республики. Буржуазия рвется к власти, как голодная свинья к огороду, и ситуация с наследником-цесаревичем для них лишний повод проверить устои Империи на прочность.

– Мы вас понимаем, – кивнул император, – и постараемся избежать указанных вами опасностей в вопросе об определении того, кто станет наследником-цесаревичем, и будьте уверены – сделаем это как надо. А теперь расскажите нам, пожалуйста…

То, о чем я должен был рассказать Николаю, так и осталось тайной, потому что как раз в этот момент в гостиную буквально ворвался давешний растрепанный лакей с сообщением, что императрица разрешилась от бремени недоношенным младенцем и теперь желает немедленно видеть своего супруга.

30 марта 1904 года, 11:05. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Император Всероссийский Николай Александрович Романов.

Увы, к Высочайшему огорчению, лакей то ли перепутал, то ли просто выдал желаемое за действительное, но младенец, которым императрица Александра Федоровна разрешилась от бремени, появился на свет уже мертвым. Как объяснил расстроенному Николаю доктор Гирш, при весе в три фунта (1360 грамм) он не имел никаких шансов на благополучный исход. Мол, и доктор Отт, когда приедет, скажет вам то же самое.

Но хуже всего было то, что Александра Федоровна, шокированная всеми последними событиями и особенно потерей долгожданного сына и крахом связанных с его рождением планов, утратила всяческий интерес к дальнейшей жизни. К тому же во время преждевременных родов у императрицы открылось внутреннее кровотечение, которое и не думало останавливаться. С каждой минутой она слабела, теряя все больше и больше крови, и добрейший доктор Гирш ничего не смог с этим поделать. Конец был неизбежен, и даже приезд настоящего медицинского светила лейб-акушера доктора Отта уже ничего не мог изменить, ведь он же был акушер-гинеколог, а не стихийный психолог-экстрасенс*.

Примечание авторов: * Самая главная причина столь быстрого угасания императрицы заключалась в том, что Александра Федоровна больше не желала жить. Имея истерический тип психики, она была одной из тех людей, которые сами способны убедить себя в чем угодно. Вот она и убедила себя, что ей незачем жить и что она умирает. В нашей истории с ней уже случались похожие приступы, выражавшиеся в том, что у императрицы «отнимались» ноги, но тогда ее удерживало на плаву существование долгожданного сына Алексея, ради которого она могла и приблизить к себе грязного сибирского мужика, предать, убить и низвергнуть в ад целую страну. Но теперь он ушел и потянул за собою мать, жизнь для которой потеряла всякий смысл.

Тогда же и там же.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Все будто в тумане. Все какое-то нереальное, странное. А может быть, это и есть сон? Кажется, я с трудом отличаю явь от реальности. Ах, все равно. Или смерть, или сумасшествие… Мое тело… Оно словно чужое. С ним что-то происходит, но мне это безразлично. Я ненавижу свое тело. Ненавижу за то, что оно чувствует боль – да, даже сейчас, невзирая на укол морфия. Боль слабая, но настойчивая, и я хочу побыстрей избавиться от нее. Хочу, чтоб тело мое больше ничего не чувствовало. Я устала. Почему я здесь? Почему со мной это происходит – весь этот ужас? Мой муж… Он покинул меня. Он уже не держит меня за руку. Хорошо – пусть он не видит меня такую… Кажется, я сама позволила ему уйти… Не помню.

Кабинет Никки – такой привычный, уютный, но именно в нем меня настигло роковое знание. Все здесь теперь приобрело иной, зловещий смысл – кажется, стены его запечатлели в себе отпечаток ужасной тайны. А там, за этими стенами, простор, бескрайнее небо с облаками… Безмятежные облака! Почему я не облако? Я бы нежилась в струях ласкового ветра, ловила бы солнечные лучи, словно благосклонные поцелуи Бога… Была бы бестелесной, чистой, парящей высоко, взирающей сверху на скорби людские, на их земную суету… Заберите меня к себе, облака! Нет, вы не облака, вы ангелы – как часто, будучи ребенком, видела я в вас очертания крылатых созданий; и замирала моя душа от прикосновения к великому, запредельному, мне казалось, что вы оберегаете меня, обещаете счастье и покой… Я была уверена, что вы не оставите меня…

Почему же лишилась я нынче благодати Божьей?! За какие грехи со мной происходит такое? Стоит напрячь свой разум и открыть глаза – сквозь красную пелену я вижу суетящиеся мутные силуэты. Слышу собственные слабые стоны и другие звуки… Это человеческая речь – но я не могу, не могу понять ее, словно я не знаю ни одного человеческого языка. Я не хочу думать о том, что происходит со мной в настоящий момент. Нет, нет – иначе снова послышится мне хохот злорадствующих демонов… Я лучше буду разговаривать с облаками… С ангелами…

Сквозь стены взор мой простирается к небесам. Крылатые создания смотрят на меня со светлой грустью – в кудрях их золотых играют блики солнца, одежды струятся, сливаясь с воздухом… Как они прекрасны… Их глаза… В них любовь – безмерная, божественная любовь. И мир, и утешение, и истина… Но я не могу стать одной из них – о, как печально… Я – земное существо, душа моя заключена в бренную оболочку… Внутри меня – мой мертвый ребенок. Точнее, его плоть – а где же его душа? Лишь несколько мгновений, находясь в забытьи, я слышала его голос…

Пусть это закончится поскорее! Чувствую легкое похлопывание по щекам. Ну вот, кажется, и все. Что-то вынули из меня, завернули, всплакнула Анечка. Закончилась назойливая боль, внутри меня пустота. И вместе с появлением этой пустоты что-то необратимо изменилось… Пустота словно была не только внутри, но и вокруг. И я медленно и безнадежно растворялась в ней; исчезала, уходила, сливаясь с Вечностью…

Кто-то меня зовет, слезно и участливо:

– Очнитесь, матушка Александра Федоровна!

Я открываю глаза. Анна смотрит на меня – заплаканная, с покрасневшим носом. За ее спиной мелькает еще кто-то – ах да, это доктор и служанка. Не хочу никого видеть… Я снова закрываю глаза.

– Доктор, что с ней? – слышу горестное восклицание Анечки. Вслед за этим чувствую прохладную ладонь у себя на запястье. Не хочу, не хочу слышать, что скажет доктор! Не хочу слышать вообще ничего… Заткнуть бы уши, но я так слаба, что не могу поднять руку.

– Кровотечение… – доносится до меня, но отчего-то слово это не имеет для меня никакого смысла. – Лед! Принесите лед! Быстрее!

Суетливый топот убегающих ног. Ах, вот бы все они ушли и оставили меня одну! Хочу поговорить с ангелами… Но у меня уже не получается. Ушло то чувство, что заставляло меня смотреть в небо так, словно не существует этих стен. Сейчас мне как-то зябко, неуютно. Мысли в голове ворочаются тяжело. Какой-то серый искристый мрак наползает со всех сторон… Но он не пугает меня. Мрак этот ласков, вкрадчиво он шепчет мне тысячей голосов, зовет… Я улыбаюсь, внезапно поняв, что это за мрак. Это – облегчение, покой, это Смерть… Я уйду туда, куда он меня манит, туда, куда ушел мой сын! Мне не нужна эта жизнь без моего мальчика. Я все равно умру – так зачем же мучиться еще долгие годы? Алешенька! Где ты? Я найду тебя там, в запредельном мире, я буду с тобой, ты не будешь одинок, мой милый мальчик, сыночек мой! Не хочу я жить, жизнь – это сплошное страдание… А теперь, когда нет больше тебя и нет больше надежды… К тому же я ЗНАЮ… Я ЗНАЮ – и этого уже ничего не изменит, я знаю свое будущее, будущее своей семьи… И там тебе была уготована нерадостная судьба, Алешенька, трагическая, мучительная смерть… Теперь ничего этого не будет. Ушел сыночек, не познав жизни со всеми ужасами ее – утешение ли это для меня? В чем же смысл теперь моего существования? Пусть будет так, как и было уготовано – умру я вместе со своим сыном, чтоб не было одиноко душе его…

Боже! Боже Всемилостивый! Утоли мои страдания, забери меня в терем твой пресветлый! Там ангелы поют, там свет живой струится благодати Твоей! Упокоится душа моя в мире, подле престола твоего…

Вот они, ангелы – совсем рядом! Они сами пришли ко мне – спустились с небес и окружили ложе мое, лучатся глаза их и гладят они меня, жалеючи. Светятся их лица и нимбы мерцают над головами… Только смотрю я на них словно сквозь красноватую пелену… В этой пелене клубятся какие-то тени, сливаясь в едва разборчивые картины… Странные, фантасмагорические картины. Они становятся все четче и я вглядываюсь них с каким-то необъяснимым интересом… Бегут толпы народа. Они размахивают красными знаменами, будто только что вымазанными в свежепролитой крови, рты этих людей раскрыты в яростном и торжествующем крике. Это – рабочие, солдаты, матросы, простой люд с петербургских окраин. Воодушевленные, возбужденные, перемазанные копотью и кровью… Солдаты и матросы вооружены винтовками, штыки которых направлены прямо на нас, Романовых. Слышна беспорядочная стрельба. Ненависть, ненависть разлита повсюду, она мажет людей подобно липкой грязи, и виновны в этой разлитой повсюду ненависти только мы сами…

Надвигается кровавый хаос, но мой муж слишком слаб, чтобы бороться с этим ужасом, он не может стукнуть кулаком, не может отдать приказ стрелять в бушующую толпу. Но самое главное – он не может обуздать жадность и наглость различных проходимцев, облепивших его трон подобно тому, как жужжащие мухи облепляют оставленную без присмотра вазочку с вареньем. Это именно из-за них будут бушевать толпы, это из-за них чернь захочет поднять нас на штыки, это из-за них рухнет Империя. Лучше уйти сейчас, когда ничего еще не предрешено – в статусе правящей императрицы, с честью и при всех регалиях… Да, это несоизмеримо лучше, чем с позором сгинуть в гадкой ганиной яме, перед этим потеряв и трон, и уважение людей, и будущее для своих детей…

Красная пелена внезапно исчезла, и теперь я стала еще явственней ощущать прикосновения рук ангелов. Но больше ничего не чувствую. Что-то положили мне на живот – на мое пустое чрево, что исходит кровью – ах да, это лед, но я не ощущаю холода. Кровь – это жизнь, и она покидает меня, освобождая душу из бренной страдающей оболочки, которой больше незачем жить. Господи, прости меня за все, что я сделала плохого, и за все хорошее, что я не смогла или не захотела сделать…

Вся моя жизнь мелькает фрагментами передо мной – нет, это не видения, а воспоминания, удивительно яркие. Детство, отрочество… Замужество, Россия, рождение дочерей… Я умираю? Нет, я возвращаюсь к Богу. Домой. Исчерпан мой земной путь. Мой муж здесь, и он снова держит меня за руку.

Прости меня, Никки… Я старалась быть тебе хорошей женой и не моя вина в том, что это у меня не всегда получалось… О наших девочках пусть позаботится Ольга, ведь она любит их больше, чем любила их я… Никки, Никки, что мы наделали! Прошу, заклинаю тебя – не соверши таких же ошибок, как В ПРОШЛЫЙ РАЗ… Эти люди из будущего – они помогут, они не дадут растерзать Россию… А я с небес буду молиться за тебя, и за них, и за нашу страну… Ведь вы же меня слышите, господин Иванов, ведь это вы, спасая страну, невольно убили меня и моего сына, наша кровь на ваших руках, поэтому будьте добры, позаботьтесь о моем муже, ведь он такой беспомощный… И ты, Никки, зачем ты оставил это проклятые книги там, где я смогла их найти – зачем, зачем, зачем?! Теперь моя кровь и на твоих руках тоже, видишь, какие они у тебя красные?

– Кровь не останавливается… Зовите скорее отца Иоанна! – доносится до меня встревоженный голос доктора Гирша.

– Да-да… – растерянно отвечает кто-то.

Топоток. Приглушенный шепот, всхлипы, тихие молитвы. Зря вы кручинитесь обо мне. Мне хорошо… И то что провожать меня в жизнь вечную будет отец Иоанн Кронштадтский – это тоже хорошо. Только успеть бы попрощаться со всеми своими родными, любимыми… Да и исповедаться… Грешна, я грешна, Господи, и мыслью и делом. И грехи мои в гордыне, тщеславии, небрежении чужим мнением, а также желании во чтобы то ни стало заполучить моего Никки – даже при том, что разрешение на брак ему пришлось вырывать у отца, уже лежащего на смертном одре… Прости меня, Господи за это, а также за то, о чем я сейчас и не упомню…

30 марта 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Императрица Александра Федоровна скоропостижно и крайне тихо скончалась от преждевременных родов, под молитвы, которые читали над ее смертным одром духовник царской семьи протоиерей Иоанн Янышев и примчавшийся на зов Иоанн Кронштадтский, за которым послали, как только обнаружили в царском кабинете бесчувственную императрицу. Перед смертью отец Иоанн Кроншдтский отпустил умирающей все ее грехи, и Александра Федоровна Романова, бывшая Алиса, принцесса Гессенская, отошла в жизнь вечную с радостью и облегчением.

Император Николай, потрясенный всем происходящим, стоя на коленях у своего диванчика, превратившегося в смертное ложе, до самого последнего момента держал свою отходящую супругу за руку и повторял за священниками слова молитв. В то же время я смотрел на разыгрывающуюся перед моими глазами человеческую трагедию, но глаза мои были сухи, а мозг был занят анализом политической ситуации, складывающейся в связи с этой смертью. И в самом деле, как говорил герой одной знаменитой кинокомедии «Ничего не сделал, только вошел».

Ведь тот, к чьему имени так часто обращались и оба священнослужителя, и император Николай, прямо сейчас на моих глазах собственноручно исключил из властной вертикали Российской Империи два самых слабых звена: больного цесаревича Алексея и его властную и истеричную мать, чрезвычайно дурно влиявшую на своего мужа-императора. Все произошедшее этим утром, если рассматривать события «шаг за шагом», было чрезвычайно логичным и естественным, в то же время все происшествие целиком – «от и до» – выглядело, как чистейший Промысел Божий.

Нет, со своей задачей мы с Павлом Павловичем справились и при сохранении жизни этим двум не самым плохим людям, но против Божьей воли не попрешь. Что умерло, то умерло. Теперь как бы за нерожденным цесаревичем и императрицей не засобирался бы в дальний путь и сам Николай… Он тоже может не пожелать существовать без своей любимой Аликс. Будет очень плохо, если он уйдет, не оставив преемника – хоть в смерть, хоть в монастырь – и до того, как наша армия и флот окончательно разгромят японцев, а дипломаты заключат выгодный России мирный договор. Ситуация сложилась такая, что Великий князь Михаил Александрович, сейчас единственный законный наследник императора Николая II, скорее позволит себя четвертовать, чем сядет на престол своих предков. Я помню, что в нашем прошлом настоящая Февральская революция началась только после того, как Михаил отказался занимать трон, освобожденный императором Николаем II. В этом смысле пока ничего не изменилось.

Все остальные кандидатуры, включая и нашу креатуру Великую княгиню Ольгу Александровну, имеют значительную степень сомнительности, и для их продвижения нужна мощнейшая лейб-кампания – куда там гренадерской роте Елисавет Петровны, которая, обладая большой численностью, железной дисциплиной и безоговорочной преданностью, в случае необходимости просто подавит сопротивление недовольных вооруженной силой. Но это в крайнем случае; хотелось бы все сделать так, чтобы и комар носа не подточил и чтобы все заинтересованные в престоле лица только задним числом осознали весь смысл происходящих в России эпических изменений.

Часть 12. Право на выбор

30 марта 1904 года, вечер, Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

Прошла неделя – и британский премьер, первый лорд Адмиралтейства и министр иностранных дел Империи, над которой никогда не заходит Солнце, снова собрались в той же уединенной усадьбе, рассевшись в том же зале у того же камина. Чуть слышно тикающие часы отмечали неумолимо текущее время. И хоть три этих могущественнейших человека этого еще не понимали, но это безвозвратно утекало время Британской империи, подобно тому, как кровь капля за каплей утекает из жил смертельно раненого человека. Империя, созданная трудами не знающих совести пиратов, работорговцев и таких же бесстыжих банкиров, несмотря на наличие контроля над богатствами половины земного шара, неумолимо старилась и дряхлела. Власть над миром, о которой «джентльмены» мечтали ее со времен королевы Елизаветы Первой, раз за разом оказывалась дразнящим миражом, рассеивающимся в воздухе при попытке приблизиться к нему.

Как им казалось, во всем были виновны великие континентальные конкуренты. Сначала это была Наполеоновская Франция, распространившая свой контроль над всей Европой. Потом, едва удалось закатать под паркет Наполеона, в главного конкурента превратилась подвластная Николаю I Российская империя, для укрощения которой пришлось организовывать войну в составе англо-франко-турецко-сардинской коалиции. Едва удалось справиться с Россией, обескровив и обезжирив ее Причерноморье, как, подобно фурункулу, на месте былой тихой и забитой Пруссии выскочила бряцающая оружием Германская империя, а там, глядишь, униженная и разгромленная Россия снова восстала из пепла и опять принялась увеличивать свою территорию. Ну куда бедному джентльмену податься – Россия, кажется, уже окончательно отбилась от японского нападения, Германия энергично сроит военный флот, стремясь занять место второй морской державы, заокеанские кузены пока сидят тихо, но с вожделением посматривают в сторону Канады, и только страх возмездия удерживает их от резких движений.

Одним словом, несмотря на всю военную и политическую мощь, накопленные богатства, а также высокий интеллектуальный уровень, помноженный на беспринципность, мировое господство постоянно ускользает из британских рук. Но потерпев очередную неудачу, джентльмены не унывают, инициируя все новые и новые раунды так называемой Большой Игры. На этот раз экстренно собраться их вынудили известия, почти одновременно поступившие с Дальнего Востока из-под города Порт-Артура и из российской столицы Санкт-Петербурга. Обе эти новости были внезапными, ошеломляющими и меняющими всю наблюдаемую картину мира.

– Джентльмены, – сказал премьер Артур Бальфур, – я собрал вас для того, чтобы вдали от посторонних глаз и ушей обсудить вопросы, имеющие жизненно важное значение для нашей Империи, и принять по ним соответствующие решения. Сэр Генри?

– Нет, сэр Артур, – ответил британский министр иностранных дел, – пусть сначала свой вопрос доложит сэр Уильям, мне кажется, что его информация не то что более важна, а, если так можно выразиться, является первичной по отношению ко всему остальному.

– Хорошо, сэр Генри, – кивнул премьер, – отложим вас вопрос и перейдем к тому, что нам хотел сказать сэр Уильям.

– Сэр Уильям хотел сказать, – с некоторым сарказмом произнес Первый лорд британского Адмиралтейства, – что нашей военно-морской разведке удалось выяснить истинную сущность нашего главного противника в этом раунде Большой Игры.

– Ну, сэр Уильям, – произнес британский премьер, – говорите, что удалось выяснить вашим людям, не томите нас ожиданиями.

– Во-первых, – Первый лорд Адмиралтейства побарабанил пальцами по столу, – должен сказать, что нашим людям в Порт-Артуре наконец-то удалось выяснить, откуда взялся на наши головы тот проклятый отряд русских вспомогательных крейсеров, который уничтожил японский флот и все наши надежды на то, что Россия в этой войне будет разгромлена и унижена.

– Вот именно, сэр Уильям, – лицемерно вздохнул британский премьер, – миллионы фунтов в один момент вылетели в трубу. Мы все должны понимать, что в случае поражения Япония не сможет рассчитаться по выданным нашими банками военным кредитом. А как вы знаете, хуже неплатежеспособного должника может быть только…

– …мертвый должник, – добавил Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис, – по Петербургским околовластным кругам, голову которым вскружила последняя сокрушительная победа, ходят разговоры о том, что Японию и вовсе неплохо было бы присоединить к России или, по крайней мере, расчленить на насколько зависимых вассальных государств. Разумеется, все это пока только разговоры, и будем надеяться, что разговорами они так и останутся. Я сейчас, сэр Артур, мы хотели бы услышать продолжение рассказа сэра Уильяма о том, кто же мутит нашу воду на Дальнем Востоке.

– Да, сэр Уильям, – кивнул премьер, – продолжайте, пожалуйста. Нам тоже будет очень интересно узнать о том, кто на самом деле является нашим настоящим противником – немцы, французы или все же американцы?

– Увы, сэр Артур, – пожал плечами Первый лорд Адмиралтейства, – к сожалению, это не первые, не вторые и не третьи. Нашей разведке удалось выяснить, что атаковавшие японский флот вспомогательные крейсера на самом деле не являются никакими не вспомогательными крейсерами, а представляют собой сводный отряд боевых и транспортных кораблей, представляющих русский военный флот сто лет тому вперед…

– Как как вы сказали, сэр Уильям? – переспросил британский премьер, – сто лет тому вперед, я не ослышался?!

– Да, – подтвердил первый лорд Адмиралтейства, – хоть русские власти изо всех сил стараются это скрывать и ради сохранения секретности даже засунули своих потомков на бывшую японскую маневровую базу, но нам удалось достоверно выяснить, что это действительно именно так, и никак иначе. Как только мы получили подтверждение этой информации, стали понятными и фантастические корабли, без дымов дающие тридцатиузловой ход, и чудовищная скорострельность их орудий, и сверхбыстроходные самодвижущиеся мины, которые без промаха поражали японские корабли с огромных расстояний, причем для потопления одного броненосца или крейсера хватало попадания всего одной мины. Наши специалисты минного дела вообще не понимают, как что-то созданное руками человека может двигаться под водой со скоростью в двести узлов. Двести узлов, джентльмены! У японских моряков не хватил времени даже на то, чтобы понять, что происходит что-то ужасное. Но и эта новость не самая страшная. Самое страшное то, что при этом отряде, помимо военных чинов, присутствует очень высокопоставленный гражданский, политик или дипломат – некто господин Одинцов, именующий себя специальным представителем президента. Это именно с ним постоянно советуются и Наместник русского императора адмирал Алексеев, и командующий русским флотом вице-адмирал Макаров. Мы ожидали, что после прибытия Макарова в Порт-Артур они с Алексеевым будут как два скорпиона в банке, но получилось совсем наоборот. В присутствии этого господина Одинцова они оба бодро бегут в одной упряжке, забыв о своей прежней вражде. Именно господин Одинцов был автором идеи по дискредитации Японской империи, через разоблачение ее зверств над мирным корейским населением и именно его люди провели эту операцию с такой безукоризненной ловкостью, что на ближайшие десятилетия за японцами закрепится образ безумных кровожадных маньяков, убивающих безоружных только потому, что им нравится это делать. Мы пока не знаем, сохраняется ли у этих русских связь с их родиной из будущего, но уверенно можем сказать, что здесь и сейчас господин Одинцов является самым главным их начальником и одновременно генератором идей по переустройству мира на русский лад. Судя по тому, как идут дела, это господин очень умен и расчетлив, но, помимо того, обладает свирепостью гризли, кровожадностью белой акулы и мертвой хваткой бульдога, который не разожмет зубов, пока враг не испустит дух. А враги господина Одинцова – это мы с вами, джентльмены. Японцев он за врагов не держит, они для него всего лишь добыча и ничего более.

Первый лорд Адмиралтейства замолчал, и на некоторое время в комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только треском разгоревшихся в камине дров, да тиканьем старинных часов. Премьер и министр иностранных лихорадочно пытались уложить полученную информацию в головах.

– Подумайте о том, джентльмены, – добавил еще пять пенсов Первый лорд Адмиралтейства, – что случится, если помимо русских начальников на Дальнем Востоке этот самый господин Одинцов очарует и самого русского императора, который, кстати, и без того тоже относится к нам не самым лучшим образом.

Джентльмены подумали, и, видимо, ничего хорошего им в голову не пришло, потому что Артур Бальфур со вздохом произнес:

– Джентльмены, исходя из того, что сейчас рассказал нам сэр Уильям, наша Империя находится даже в большей опасности, чем мы считали ранее. Если с этим господином Одинцовым невозможно договориться, то он должен быть уничтожен, причем любой ценой.

– Даже так, сэр Артур? – в удивлении приподнял одну бровь первый лорд Адмиралтейства, – а вы подумали о том, что в случае неудачи акции этой ценой может стать прямое военное столкновение нашей Империи с несомненно могущественными пришельцами из будущего? Мы даже приблизительно не представляем себе всей их мощи, а вы уже предлагаете нам делать что-то любой ценой. Осторожность, осторожность и еще раз осторожность, никаких явных действий, только тайные операции и дипломатическое давление, в первую очередь на союзную русским Францию, чтобы она повлияла на настроения в Петербурге. Если война между нашей Империей и Россией все-таки окажется развязанной, то, во-первых – не мы должны быть ее инициаторами, а во-вторых – к тому моменту на нашей стороне должен быть союз, в который бы входили все европейские государства до последнего, включая даже такого нашего противника, как Германия. Опасность, исходящая со стороны России, настолько велика, что мы должны будем прекратить антигерманскую пропаганду и позвать императора Вильгельма в наш альянс просвещенных европейских наций, призванных противостоять дикому азиатскому варварству русских.

– Это вы хорошо придумали, сэр Уильям, – кивнул британский премьер, – действительно, пусть лучше на русских полях умирают германские гренадеры, чем наши британские солдаты, которых у нас и так едва хватает, чтобы удерживать в подчинении расположенные по всему свету колонии. Сэр Генри, я думаю, что дипломатическая работа в этом направлении должна начаться немедленно. Общая опасность в опасении возможной агрессии со стороны свирепых русских должна сплотить все европейские народы. И еще, сэр Уильям. Я, конечно, понимаю ваше стремление к осторожности, но подданные ее Величества не поймут, если мы так просто бросим нашего союзника в беде. Да и в преддверии заключения возможного общеевропейского союза было бы крайне нежелательно показывать, что мы безразличны к интересам наших друзей. В особых, конечно, случаях, мы можем и поступиться некоторыми своими принципами. Надо показать, что наши нынешние друзья вполне могут рассчитывать на нашу поддержку. Поэтому распорядитесь, чтобы наша Вэйхавейская эскадра немедленно приступила к конвоированию британских торговых пароходов, следующих в японские порты. Посмотрим, как русские крейсера будут осуществлять свои блокадные операции в присутствии доблестных моряков Ройял Нэви. А если с нашими кораблями что-нибудь случится, так все британские моряки – люди военные и давали присягу королю. Зато мы лучше узнаем сильные и слабые стороны противника и проверим, готовы ли русские прямо сейчас идти на прямой военный конфликт с Британией. И с точки зрения политики это почти безопасно, ведь любой неблагоприятный для нас инцидент мы сможем объяснить самовольными действиями командиров кораблей, ведь инструкции им будут даваться исключительно в письменном виде.

– Как прикажете, сэр Артур, – кивнул Первый лорд Адмиралтейства, – инструкции будут составлены так обтекаемо, что из при желании можно будет трактовать в любую сторону. Почему бы и не потрепать нервы русским, если это не будет грозить нам большой войной. Кстати, сэр Генри пока так и не рассказал нам, что же такого произошло в Петербурге, что он срочно захотел нам это поведать.

– Да, сэр Генри, – поддержал Первого лорда Адмиралтейства премьер-министр, – поведайте нам, пожалуйста, и эту историю.

Министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис сделал похоронную физиономию и мрачным заупокойным голосом произнес:

– Несколько часов назад из нашего посольства в Петербурге сообщили о том, что в полдень по местному времени в результате преждевременных родов скоропостижно скончалась русская императрица Александра Федоровна, в девичестве принцесса Алиса Гессенская. Врачи ничего не смогли сделать, все началось рано утром, когда императрица вдруг потеряла сознание в кабинете своего мужа, а к обеду в результате внутреннего кровотечения ее уже не стало. Дополнительно наш агент при семействе Романовых сообщает, что перед смертью русская царица прочла некий доставленный из Порт-Артура документ, лежавший на рабочем столе императора. Предположительно именно информация из этого документа и вызвала тот самый приступ смертельного волнения, который свел императрицу на тот свет. Содержимого самого документа наш агент не знает, но теперь я предполагаю, что это был план войны против Британии, составленный господином Одинцовым и доставленный его эмиссарами в Петербург.

– И что император? – поинтересовался премьер Бальфур, – винит кого-нибудь в этой смерти? Ведь мы прекрасно знаем, как он был привязан к своей жене, в которой он буквально не чаял души.

– А жена его была душой привязана к Британии, – буркнул Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис, – что позволяло нам надеяться рано или поздно поставить эту строптивицу Россию в свое стойло. Но теперь в этом смысле все кончено, и по британскому влиянию на русскую политику нанесен жесточайший удар. Тем более что сам император, находясь в состоянии шока, говорит, что из смертных только он сам виновен в этой смерти и вообще это было проявление Божьей воли и наказание за грехи, и что теперь ему вечно нести этот крест…

– Надо сделать так, – жестко сказал британский премьер, – чтобы газеты всего мира писали о том, что русскую императрицу за ее любовь к Британии отравили агенты господина Одинцова, который, если ему дать волю, перетравит весь свет. И не делайте такие глаза, джентльмены. На войне как на войне. Против ТАКОГО врага хороши все средства. Думаю, что сэр Генри абсолютно прав, и после этой смерти мы потеряли одного из самых сильных своих союзников в русской властной верхушке. Помолимся же за душу безвинно убиенной Алисы, принцессы Гессенской.

– Аминь, – хором сказали Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис и Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн.

31 марта 1904 года 07:05 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова, 22 года.

Это прекрасное утро не предвещало для меня ничего дурного, тем более что ночью меня не мучили никакие кошмары, и я спала сном праведника без всяких сновидений, после чего проснулась в отличном настроении. Бывают такие дни – когда с самого утра порхаешь как на крыльях и все у тебя получается… Чувствуешь в себе особенный прилив энергии, и откуда-то берется эйфорическая уверенность в том, что «все будет хорошо». И в этот день царит в голове особая ясность ума, и все вопросы решаются легко и быстро.

Однако за завтраком я не могла не заметить мрачноватую задумчивость Павла Павловича, как будто над всеми нами нависла какая-то черная туча грозящая нам грозой. То и дело господин Одинцов бросал на меня странные взгляды – словно собирался мне что-то сообщить и пытался предугадать мою реакцию. Да и остальные люди из будущего выглядели так, словно им известно нечто важное и вместе с тем ужасное. От меня не ускользнуло и то, какими взглядами обмениваются Дарья и Павел Павлович – и в тот момент впервые нехорошее предчувствие закралось в мою душу. Но так не хотелось сбивать радостный настрой – и я убедила себя, что это все мне почудилось. Ну что, в самом деле, могло произойти плохого – сейчас, когда эти люди, посланные нам Богом, всей своей силой и мощью, а также душой и сердцем, стоят на защите интересов России? Уже позже, гораздо позже я поняла, что в то время я находилась во власти ошибочного мнения о том, что эти гости из будущего всесильны. Я приписывала им свойства Бога. Я полагала, что они могут контролировать абсолютно все… В какой-то степени мне многое виделось в розовом свете. Видимо, такой образ мыслей являлся последствием шока от самого этого невероятного факта – попадания сюда людей из двадцать первого века. Мое восприятие слегка исказилось. Я была уверена, что теперь все пойдет так, как задумали эти люди, в своих мыслях я не допускала возникновения никаких непредвиденных обстоятельств, никаких неожиданностей. Но оказалось, что располагает всем действительно Бог…

После завтрака Павел Павлович попросил меня задержаться для важного разговора с глазу на глаз. Поскольку после завтрака все разошлись по своим делам и «Принцесса Солнца» опустела, мы с господином Одинцовым и Дарьей поднялись на самую верхнюю солнечную палубу парохода, с которой открывался прекрасный обзор во все стороны. Прокашлявшись, он сказал:

– Крепитесь, Ольга. К моему величайшему сожалению, я должен сообщить вам прискорбную весть. Вчера, около восьми часов вечера по нашему времени, в результате преждевременных родов скоропостижно скончалась Императрица Александра Федоровна… В связи с этим мы приносим вам свои глубочайшие соболезнования.

Повисла тишина – мы пытались осознать суть сказанного. Мне казалось, что с блистающих вершин я падаю в зловещую пропасть.

– Нет! – не веря в сказанное, воскликнула я. – Не может быть! Вы же говорили, что ей ничего не угрожает, так как же такое могло произойти?

Мой разум отказывался воспринимать услышанное – собственно, так происходило со мной всегда, когда я слышала дурные, трагические вести. Да только ли со мной? Думаю, это знакомо многим.

Я зарыдала. Дарья кинулась ко мне и принялась утешать.

– Расскажите мне, как это произошло? – всхлипывала я. – Алики! Она чувствовала себя прекрасно. Она так ждала сына…

– Для того чтобы убедить вашего брата в ущербности избранного им пути, наши люди передали ему книгу его же собственных дневников, которые он вел до самой смерти и в последнюю книгу был вложен текст с описанием екатеринбургского расстрела. Прочитав эти книги, ваш брат был так потрясен, что грубо нарушил технику безопасности по обращению с секретными документами такого уровня опасности и оставил их там, где их смогла обнаружить его беременная супруга. Дальше вам объяснять не надо. Когда императрица прочла все написанные там ужасы, с ней случился нервный приступ, вызвавший преждевременные роды, в ходе которых открылось смертельное кровотечение, которое доктора так и не сумели остановить. Известный вам капитан первого ранга Иванов, который там присутствовал, говорит, что потеряв долгожданного сына, Александра Федоровна просто потеряла желание жить и после отпущения грехов умирала чуть ли не с радостью…

Подробности этой истории причинили мне настоящую боль. Преждевременные роды, кровотечение, смерть… Бедная Алики! Как же это могло случиться? Она не должна была умереть…

– Почему? Почему? – спрашивала я, в то время как Дарья гладила меня, приобняв, и эта дружеская поддержка в такой момент стоила очень дорогого.

Пятнадцатью минутами позже я лежала в своей каюте, пытаясь примириться с мыслью, что Алики больше нет. Дарья дала мне какие-то таблетки – «от стресса», как она выразилась, но я не стала их принимать. Мне хотелось прочувствовать произошедшее. Я была в каюте одна, попросив не беспокоить меня в течение часа.

Алики, милая Алики! Застенчивая, незлобивая, склонная к приступам меланхолии… Неужели больше я не увижу тебя? Как же так? Но надо смириться. Надо исполнять свой долг. Теперь все стало по-настоящему серьезно…

Впервые я, буквально физически, почувствовало всю тяжесть навалившейся на меня ответственности. То время, когда все было лишь на словах, ушло в прошлое. Теперь мне понадобится сила характера, выдержка, мудрость, а многому придется научиться… Ведь теперь именно мне, а не кому-то иному, предстоит стать Государыней Всероссийской…

Захватывает дух при этой мысли. Но я должна. Я смогу. Раз так говорят потомки – значит, так и есть. Не придется мне стать эмигранткой или простой обывательницей – нет, мне предстоят великие свершения на этом переломном моменте… Надо сделать все возможное, чтобы процветала и укреплялась Россия, чтобы безвременная смерть Алики не была бессмысленной… Теперь мое имя войдет в историю. Но, Боже мой, ведь я абсолютно не тщеславна! Все то, что предстоит мне сделать, я воспринимаю исключительно как долг перед Россией, и никак иначе.

Мысли мои беспрестанно возвращаются к семье Николая. Что теперь с ними будет? Даже не могу вообразить, как они это все восприняли… Как бы мне хотелось оказаться сейчас там, с ними, чтобы утешить и поддержать… Им нужна моя поддержка. Ведь девочки сильно привязаны ко мне… Алики всегда была несколько холодна с дочерьми, страдая навязчивой идеей родить сына, наследника. Вот кого она любила (бы) по-настоящему. Сумасшедшей любовью, которая постепенно сводила (бы) ее с ума, вкупе с вечным страхом за его жизнь…

Что ж, приходится признать, что кончина Алики вместе с неродившимся наследником упростила задачу для потомков – как бы цинично это ни звучало. Теперь Николай, конечно же, захочет уйти в тень. Он любил Алики и жизни без нее не мыслил. Как он теперь без ее советов… Как бы брат вообще не обезумел. Если б я сейчас могла быть там, с ними, я бы помогла им пережить потерю. Теперь же меня терзает мучительное беспокойство о них… Хорошо, что там Иванов и еще кое-кто из потомков – они не допустят смуты и волнений. Но вот что касается моральной поддержки… Найдется ли кто-то, кто поможет им справиться с горем?

Подушка моя намокла от слез. Странно – ведь с утра у меня не было даже малейшего предчувствия, что случится что-то трагическое. Ведь все произошло еще вчера! Как же я не почувствовала… Впрочем, нечего заниматься вздором. Мне следует мыслить более рационально. Не стоит уподобляться тем нервным, излишне чувствительным людям, для которых вся жизнь наполнена предчувствиями и духовными переживаниями. Кстати, как раз такой была Алики. Слишком восприимчивая, эмоциональная, она тяготела ко всему мистическому. Я еще лучше поняла ее суть после того, как прочитала книги потомков. Да, в счет истеричного склада характера она во многом поспособствовала упадку нашей державы. Но это ни коей мере не отменяет того, что я любила ее и люблю ее дочерей, и Алики тоже испытывала ко мне теплые дружеские чувства. Ведь на самом деле она была так одинока! Пусть Господь упокоит ее душу. Она была хорошим человеком и не осознавала, что творила.

Я провела в своей каюте полдня. Мне надо было поразмышлять, многое обдумать, мысленно попрощаться с Алики, помолиться за упокой ее души. Я знала, что выйду из этой каюты другим человеком. Наверняка это понимали и остальные, и потому меня никто не беспокоил.

31 марта 1904 года 11:30 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Великий князь Александр Михайлович Романов, 38 лет.

Известие о смерти Аликс настигло меня неожиданно, как гром среди ясного неба. Сказать честно, и Павел Павлович, сообщивший мне эту печальную новость, тоже выглядел сильно ошарашенным.

– Вы понимаете, Александр Михайлович, – сказал он, – ну не должно было случиться ничего подобного. У нас, вон, Александра Федоровна вполне спокойно доносила цесаревича и родила в положенный срок и то, что началось позже, никакого отношение к процессу беременности не имеет, спросите хоть у наших докторов. А тут такая неприятная неожиданность, хуже которой не бывает.

– Ну почему же неприятная, – деланно удивился я, – ведь императрица Александра Федоровна и не родившийся у нас цесаревич Алексей, насколько я понимаю, были одними из главных виновников гибели Российской империи в вашей истории.

– Только не виновниками, – поправил меня Павел Павлович, – ведь ни императрица, ни цесаревич не ставили перед собой целенаправленной задачи по разрушению государства, которое произошло без всякой злой воли с их стороны. И у нас ни в коем случае не было необходимости в их устранении ради спасения России. До того, как это все произошло, мы считали, что на первых порах будет достаточно устранить внешние симптомы гемофилии у цесаревича. Если бы император с императрицей ежедневно и ежечасно не сходили с ума по поводу опасности для жизни своего драгоценного наследника, то и принимаемые государем решения были бы значительно более разумными, и Григорию Распутину в их окружении тоже было бы неоткуда взяться. Таким образом, у нас бы появилось несколько лет на подготовку постепенной смены власти.

– Господи! – вздохнул я. – Умный вы, человек из будущего Павел Павлович Одинцов, умнее всех нас вместе взятых, а не понимаете такой простой вещи, что в изложенном вами варианте не было бы никакой смены власти. Устранив внешние симптомы проблем, Ники счел бы все задачи решенными и дальше продолжил бы по-прежнему отстреливать ворон и бродячих кошек, не желая менять ничего более того, что было бы изменено по крайней необходимости. Аликс бы просто не позволила ему оставить трон, ведь она видела себя только императрицей и больше никем. В то же время я понимаю, что иначе с вашей стороны планировать по-иному было просто невозможно. Ведь я бы сам, если бы узнал, что вы злоумышляете на Ники или его семью, первый бы восстал против вас, несмотря на все планы по спасению России. Но Господь, который выше и умнее нас всех, решил все сделать по-своему, то есть так, как он считает правильным, и с этого дня все уже точно пойдет совершенно по-иному.

– Вот это точно, – подтвердил господин Одинцов, – с сегодняшнего дня все просто понесется вскачь, а у нас еще ничего не готово – Япония не добита и преемник Николаю Александровичу не подготовлен, и кроме того, основные действующие лица в будущей политической игре находятся здесь, под Порт-Артуром, а не на месте грядущих событий в Санкт-Петербурге.

– Вы знаете, Павел Павлович, – резко сказал я, – может, эта скорость течения событий и к лучшему. Ведь к такому исходу оказались не готовы не только мы, но и наши возможные противники, имеющие другое видение будущего России или просто работающие на свой личный интерес. Помимо супруги, влияние на Ники оказывает целая чертова прорва народа. Это и братья его отца: Алексей Александрович, Владимир Александрович и Сергей Александрович, это и его матушка, а моя теща, вдовствующая императрица Мария Федоровна, это Витте, Победоносцев, а также…

– А также и вы, Александр Михайлович, в том числе, – сухо кивнул господин Одинцов, – как же Безобразовская клика, премного наслышаны.

– Да, – подтвердил я, – это так. А как же иначе можно сделать хоть что-нибудь хорошее, если не оказывать влияние на императора, который в то же время мой друг детства?

– Ну и как, – спросил господин Одинцов, – получалось сделать что-нибудь хорошее для России?

– Не очень, – вздохнул я, – мое влияние на Ники было для этого недостаточным и, кроме того, в государственных делах он и раньше был далеко не сахар даже и без больного Наследника, вкупе с этим вашим Распутиным. В конце концов, это проводимая им политика привела к тому, что Россия была вынуждена вступить в эту войну в самой неблагоприятной конфигурации, какую только можно вообразить. Флот гниет в вооруженном резерве, армия, вместо того чтобы вводиться в Манчжурию на усиление позиций, оттуда выводится, и при этом все уверены, что японец вот-вот нападет, и только Ники и некоторые его советчики убеждены в обратном. В результате, если бы не вы, то мы бы эту войну с треском проиграли.

– Ладно, Александр Михайлович, – сказал господин Одинцов, – раз уж мы с вами в одной лодке, то давайте закончим вечер лирических воспоминаний, а вместо того сядем и подумаем, что в нашей ситуации можно сделать. Капитан первого ранга Иванов, который, как вы знаете, в настоящий момент находится подле священной особы государя-императора, докладывает, что у Николая Александровича такой вид, будто он готов подать в отставку прямо сейчас, что еще больше осложнит ситуацию.

– Да, – подтвердил я, – Ники это может. Он такой. Сейчас, без Аликс, ему и жизнь будет не мила. Накладывать на себя руки он не будет, слишком православный он для этого человек, но вот от управления государством отстранится полностью. Не до этого ему будет. А у нас тут война с Японией на руках. И хоть полдела на этой войне вами уже сделано, японский флот потоплен, остальные полдела по разгрому японской сухопутной армии потребуют просто неимоверных усилий…

– Ну почему неимоверных, – усмехнулся господин Одинцов, – в настоящий момент, насколько я помню, первая армия генерала Куроки, которая только и успела переправиться в Корею, имеет в своем составе три дивизии и насчитывает около шестидесяти тысяч штыков. Правда, существует еще вторая армия генерала Оку такой же численности, которая предназначена для высадки на Ляодунский полуостров. Эти тридцать шесть пехотных и три саперных батальона, а также семнадцать эскадронов конницы и пятнадцать тысяч носильщиков-кули уже погружены на пароходы, которые сейчас находятся на якорной стоянке у порта Цинампо. Это вместе по максимуму – сто двадцать тысяч штыков, которые отрезаны и от снабжения, и от возможных подкреплений. В противовес им наша Маньчжурская армия в настоящий момент насчитывает в своем составе до ста сорока тысяч штыков и сабель. Никаких особых поводов к совершению неимоверных усилий я не вижу. По сути, японская армия находится в окружении, и по мере того, как по ходу боевых действий будут иссякать имеющиеся в наличии боеприпасы и приходить в негодность вооружение, боеспособность ее будет неуклонно снижаться.

– Неимоверные усилия, – ответил я, – потребуются для того, чтобы преодолеть наш извечный русский «авось», лень и безалаберность. Глупейшим, по моему мнению, было решение Ники назначить главнокомандующим генерала Куропаткина. Неплохой военный министр, входящий во все нужды и потребности русской армии, согласно вашим же документам, оказался полностью лишенным полководческого таланта. Уму же непостижимо – проиграть войну заведомо более слабому врагу, который еще и чрезвычайно ограничен в своих резервах. Вот господин Новиков давеча мне сказал, что любой выпускник Павловского пехотного или Николаевского кавалерийского училища, закончивший курс с отличием, провел бы эту кампанию лучше, чем господин Куропаткин.

Господин Одинцов пожал плечами.

– А кого вашему государю императору было назначать главнокомандующим? – спросил он. – Где ваши новые Суворовы, Кутузовы, Румянцевы и Скобелевы? Двадцать пять лет без большой войны и, соответственно, без боевого опыта в армии. Действия против разного рода туземцев в Туркестане и Китае не в счет, потому что это не войны, а, по сути, военно-полицейские операции, проводящиеся совсем по другим правилам. Вот и получилось, что те, кто сумели подняться в мирное время за счет организаторских талантов или протекций и умения подать себя при дворе, и оказались на вершине командования – как генерал Куропаткин или адмирал Рожественский. Из этого нам и требуется исходить и принимать меры к исправлению ситуации на месте, а не предаваться несбыточным мечтам, что к нам сюда пришлют военного гения вроде молодого Скобелева.

– Не пришлют – это точно, – вздохнул я, – вот в чем вы правы, Павел Павлович, так в этом. Да и если бы такой гений у нас в запасе имелся, то вместе с ним нашлось бы и множество завистников и интриганов, способных воспротивиться его назначению. Так что придется выкручиваться тем, что есть, и прилагать к разгрому противника те самые невероятные усилия, против которых вы давеча так возражали. Кстати, как вы собираетесь исправлять ситуацию с господином Куропаткиным, которую, по моему мнению, исправить вообще невозможно?

– Нет для нас с вами ничего невозможного, – буркнул в ответ господин Одинцов, – самый простой выход – это назначить наблюдателем в штаб Маньчжурской армии Великого князя Михаила Александровича. Он же все-таки Государь-Наследник, а значит, второе по значимости лицо в империи, и одновременно находится в полном доверии у своего брата. Думаю, уж такой указ государь-император подпишет без особых проблем.

– Да, действительно, – кивнул я, – Мишкину Ники доверяет почти как себе, и идея назначить его своим представителем при главнокомандующем должна ему понравиться. Но если мы пошлем Мишкина в Мукден, то как же тогда быть с его обучением у подполковника Новикова?

– А вот закончит свою учебу, – хмыкнул господин Одинцов, – хотя бы краткий курс, чтобы иметь представление о нормальной тактике, тогда и поедет. Думаю, что после разгрома своего флота генерал Куроки не будет слишком торопиться с активизацией боевых действий, ведь резервы его армии не безграничны, а линии снабжения на Метрополию у него оборваны. Тут мы своим внезапным появлением выиграли темп и пока лидируем по очкам. Сейчас самые главные события будут твориться не здесь, в Маньчжурии, а в Петербурге и Лондоне. Или вы думаете, что англичане будут просто так сидеть и, сложа руки, смотреть на то, как мы рушим их хитроумную комбинацию с Японией, которая ведет с нами войну по доверенности от их имени?

31 марта 1904 года полдень по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Похоже, что история уже необратимо изменилась, и все больше событий отделяют нас от того момента, когда мы попали сюда; все дальше удаляемся мы от той развилки, что разделила путь развития России надвое. Один путь остался в НАШЕМ прошлом, а вторым мы как раз сейчас и следуем, под руководством тех, кто решительно взял на себя титанический труд – сделать из страны такую державу, которой можно гордиться и перед которой будет трепетать весь остальной мир.

Что ж, изменились и мы, каким-то удивительным образом проявив свои, как бы это сказать, «лучшие качества». Я не принимаю в расчет ту свою нелепую и крайне глупую выходку, о которой, честно говоря, очень сожалею. Тогда я действительно ненавидел всех. Но вот сейчас мне как-то даже приятно осознавать, что и я каким-то боком имею отношение к этим, создающим другую историю, людям – фактически я один из них, и по мере сил и способностей вношу свой вклад в общее дело.

Теперь, когда недовольство и пассивный протест не занимает всех моих душевных сил, я все чаще стал задумываться. Обо всем. Это оказалось увлекательным занятием. И вот, я додумался до того, что и я в некотором роде избранный, раз попал сюда, в прошлое, в ту Россию, которую при некотором чутком руководстве можно спасти от грядущих ужасов и катастроф. А что бы я делал в той, прежней Рашке? Предавался бы пустым мечтам и вместе со всякой школотой ходил на митинги протеста против всего хорошего за все плохое?

Кстати, и мечты те кажутся мне сейчас донельзя глупыми и инфантильными. Я был неспособен здраво и по-взрослому рассуждать. Мечтал об Америке, как мечтают малыши о сказочной стране, где волшебники исполняют все желания, где золушки становятся принцессами, а безродные бедняки – королями… А, собственно, с чего я взял, что все было бы именно так, как мне представлялось? Не было у меня на то никаких гарантий. Мог бы и закончить нищим спившимся бродягой под одним из Нью-Йоркских мостов. Просто уж очень сладкой была мечта – я жил ею, я, стараясь ничего вокруг не замечать, словно тот пресловутый осел, бегущий за подвешенной морковкой…

Сейчас я тоже мечтаю, но по-другому. Мои нынешние мечты имеют под собой весьма внушительное основание. Ведь я действительно вижу, как «работают» Одинцов и созданная им корпорация. Билл Гейтс и Стив Джобс отдыхают и нервно курят в сторонке. Ведь этот человек для достижения успеха не останавливается ни перед чем. Верные ему командиры кораблей получили у Наместника дальнего Востока господина Алексеева каперские патенты и теперь возвращают на моря мрачные времена Моргана и Флинта. И самое главное – денежки, вырученные за перехваченную военную контрабанду, исправно поступают на счет нашей корпорации, и с них мы, собственно, и живем. Кстати, коммерческим директором нашей корпорации Одинцов сделал нашу Аллу Лисовую, и от общения с это рыжей фурией местные купцы и чиновники рыдают просто горючими слезами, но все равно продолжают есть кактус. Да, Аллу Викторовну почти невозможно обмануть (еще чего захотели – обмануть человека с опытом наших девяностых), но зато она ведет дела таким образом, что выгоду от них извлекают обе стороны.

Собственно, без ложной скромности могу сказать, что и я в некотором роде теперь являюсь винтиком мощного механизма по переделке истории, при помощи которого в этом мире мы будем спасать Россию от нищеты и разрухи, от позора и унижения. Вот ведь странное дело – ведь всегда я презирал этих ура-патриотов и не отождествлял себя с ними, презрительно и брезгливо называя их просто «ватой» и «совками». Теперь же во мне вызывает непроизвольную гордость то, что я имею пусть и не самое прямое, но все же хоть какое-то отношение к этим людям. Да, они пока еще презирают меня и не считают за своего, все еще видят во мне потенциального врага и предателя, но я уверен, что рано или поздно они увидят, что я вполне достойный член нашего «нового» общества. Но мне придется запастись терпение, а также приложить усилия к тому, чтобы прежний мой грех был искуплен и прощен.

Наверное, я все же по натуре мечтатель, потому что мне нравится рисовать в воображении картины будущего благоденствия – теперь уже в разрезе могущества России на мировой арене, а также величия ее во всех смыслах. Никогда бы раньше не подумал, что смогу уважать человека, подобного Одинцову… И вот, при сложившихся обстоятельствах, познав некую ускользавшую ранее истину, я и вправду проникся к нему и его соратникам уважением и трепетом, несмотря на то, что они совершенно не похожи на пустоголовых говорунов, подобных моим прежним крикливым кумирам с Болотной площади. Покойник Немцов, Каспаров, Касьянов, гороховый шут Навальный и прочие патогенные политические микроорганизмы. Как я не видел раньше всего их ничтожества и бесцельности всего того, что они делают? Нет, цель у них, разумеется, была, и заключалась она в получении западного финансирования, но мне от этого пирога не доставалось даже крошек.

Зато такие, как Одинцов – это люди дела, как раз от таких и зависят судьбы государств. Энергичные, принципиальные, решительные и в чем-то даже жесткие – ведь без этих качеств не удалось бы «свернуть паровоз истории на правильный путь». Все у них получается, за что бы они ни брались. Планы их выверены и отчетливы. Но самое главное – это то, что они любят, по-настоящему любят Россию и населяющих ее людей… Теперь, когда в их руках такое влияние, они сделают все возможное и невозможное для ее процветания и величия… И ведь в самом деле, стоит приложить определенные усилия – не такие уж и маленькие, но и не запредельные – и Россия уже в начале двадцатого века превратится в единственную мировую сверхдержаву, подобно тому, как у нас Америка была такой сверхдержавой в девяностых и начале нулевых. Одинцов считает, что на примере Японии может и должен сделать все необходимое для того, чтобы больше никто и никогда не рискнул напасть на Россию и объявить ей войну. Пусть все знают, что враждовать с русскими – это смертельно опасное дело и для неосторожных оно может закончиться очень плохо.

А я? Над таким понятием, как патриотизм, я всегда смеялся. Слово «Родина» было для меня пустым звуком. Моя «Родина» была там, где я смог бы стать богатым и успешным человеком. Но теперь я думаю пересмотреть эти взгляды, потому что, за редким исключением, по-настоящему богатым и успешным можно стать только в той стране, в которой ты родился и вырос.

31 марта 1904 года, полдень по местному времени. Внешний рейд Цинампо (Нампхо).

После гибели Объединенного флота адмирала Того для второй армии генерала Ясуката Оку, уже погруженной на корабли и приготовившейся к десантированию на Ляодунский полуостров, потянулись дни тягостной неопределенности. С появлением в Желтом море отряда кораблей-демонов, в одном бою с легкостью разгромившего и уничтожившего лучшее соединение японского флота, шансы на успешную десантную операцию становились весьма призрачными. И до того момента главнокомандующий императорской армией маршал Ояма мог отдать приказ на совершение десантной операции не раньше, чем русский флот будет заблокирован в Порт-Артуре, а первая армия генерала Куроки успешно форсирует пограничную реку Ялу, которая была просто идеальным рубежом для обороны.

Призрачными становились шансы на выживание и у прикрывающего десантную флотилию седьмого боевого отряда Императорского флота, оставшегося огрызком от третьей боевой эскадры, после того как адмирал Катаока лично повстречался в бою с пятнистыми морскими демонами. Командовал соединением прикрытия контр-адмирал Сукеудзи Хосоя, который держал флаг на казематном броненосном корвете «Фусо». Помимо этого двадцатишестилетнего ветерана японского флота, в отряд входили девять канонерских лодок: Хией", "Каймон", "Иваки", "Чокай", "Майя", "Атаго", "Санен", "Цукуба", "Удои", авизо «Мияко», 16-й отряд миноносцев и в качестве единицы «усиления» трофей японо-китайской войны броненосец «Чин-Иен».

В случае столкновения хоть с пятнистыми кораблями-демонами, хоть с пятью вполне дееспособными русскими броненосцами, за седьмой боевой отряд, укомплектованный плавучим вторчерметом, нельзя будет дать и шести сен (6 японских копеек, дневная зарплата военного кули). И такая же цена будет и второй армии генерала Оку, которую, если честно, давно было пора было спускать на берег прямо здесь, по месту якорной стоянки. Вот только главнокомандующий японской армией маршал Ояма, ошарашенный известием о гибели Объединенного Флота, все никак не мог решиться на войну-минимум, целью которой должно быть объявлено удержание уже захваченной японцами Кореи. Ведь именно из-за контроля над этой заморской континентальной территорией по большому счету десять лет назад была затеяна японо-китайская, а в настоящий момент и русско-японская война.

Но на вариант-минимум в первую очередь не были согласны англичане, финансировавшие войну с Россией и осуществлявшие техническую поддержку японских армии и флота. Японскому правительству, совету Гэнро и лично императору Муцухито была обещаны в самое ближайшее время некие военные демонстрации поддержки со стороны британского флота, в том числе и эскортирование британских транспортных кораблей, доставляющих снабжение воюющей Японии британскими же крейсерами. В Токио не были окончательно уверены, что эти самые «демонстрации поддержки» как-то напугают хоть корабли-демоны, которым все равно, кого топить, хоть русского императора Николая, который после вероломного нападения, что называется, закусил удила. Но иного выхода у гордых самураев не было. Если ты должен большие деньги, то пока не расплатишься, будь добр, пляши под дудку своего кредитора.

Вот вторая армия генерала Оку и седьмой боевой отряд императорского флота изнывали в ожидании того момента, когда британские боевые корабли прикроют их своими корпусами от снарядов русских броненосцев и крейсеров, после чего они смогут все-таки осуществить высадку на Ляодунский полуостров, блокировав Порт-Артур с суши и взяв его в осаду. Но ожидание несколько затянулось, потому что сами разговоры о явственной британской поддержке – дело скорое, а вот их реализации ждать придется достаточно долго. Ждать пришлось так долго, что дождались японцы чего-то прямо противоположного. Та русская эскадра, которая в составе четырех броненосцев, одного броненосного и трех бронепалубных крейсеров вчерашнего дня вышла из Порт-Артура, направилась отнюдь не в тренировочный поход.

Когда Артурский берег скрылся за туманной пеленой, на рандеву с эскадрой вышли оба пятнистых корабля-демона. После короткого обмена сигналами и радиопереговоров «Трибуца» с «Аскольдом», на котором держал свой флаг адмирал Макаров, «Баян», присоединившись к «Быстрому», направился на юго-восток к выходу из Желтого моря, а вся остальная эскадра, вкупе с «Трибуцем», взяла курс прямо на ост. Адмирал Макаров решил, что пришло время русскому флоту посетить рейд Цинампо и избавить изнывающих от безделья японцев от тягостного ожидания. Целая японская армия, расположившаяся на пароходах и не в пределах рейда военно-морской базы прикрытого береговыми батареями, была очень соблазнительной целью. Если победа в Порт-Артурском сражении была исключительно делом рук потомков, то за этот не менее эпический погром слава должна разделиться ровно пополам.

На восьми экономических узлах с учетом рандеву с потомками и некоторых неизбежных на море случайностей идти русским кораблям от Порт-Артура до Цинампо предстояло почти сутки. При этом ожидание поддержки со стороны британцев сыграло с японцами очень злую шутку. Когда они узрели на горизонте густые дымы, то решили, что это подходит британская эскадра, и пребывали в этой блаженной уверенности ровно до того момента, пока не разглядели над кораблями Андреевские флаги. Финита ля комедия. Впрочем, предпринимать хоть что-то по этому поводу было уже поздно, потому что внешний рейд Цинампо представляет собой слабо расширяющуюся горловину устья реки Тэдоган, вдобавок ко всему плотно перекрытого минными заграждениями и сетевыми бонами. Одним словом, к тому моменту, когда японцы разглядели среди русской эскадры корабль-демон и поняли, что за ними пришли, единственный выход из этой мышеловки был уже плотно перекрыт.

Когда контр-адмирал Сукеудзи Хосоя разглядел тех, кто к ним пожаловал, он проклял все. Пятнистый корабль-демон вел за собой целую толпу бронированных громил. Четыре русских броненосца – это ровно на четыре штуки больше, чем он хотел бы здесь видеть, да и те два бронепалубных крейсера, которые пришли с отрядом, тоже были далеко не подарком. Даже против «Аскольда» и «Новика» седьмой боевой отряд японского императорского флота годился только в качестве плавучих мишеней. Старье, оно и есть старье.

Тем временем на мостике флагмана адмирал Хосоя обратился к командиру «Фусо» капитану второго ранга Мамору Окуномия и собравшимся вокруг него офицерам:

– Господа, эти русские корабли пришли нас убивать, и помешать этому мы никак не сможем. А посему наша задача – достойно умереть. Помните, что долг самурая тяжелее горы, а смерть легче перышка. Тэнно хейко банзай!

Но, к удивлению японских военных моряков, первый залп шести– и двенадцатидюймовых пушек с развернувшихся в линию и вставших на якорь русских броненосцев пришелся не по броненосным ветеранам японского флота и не по канонеркам, которые только начали разводить пары. Русские снаряды упали на якорную стоянку транспортных пароходов, битком набитых солдатами и военным имуществом. Русские игнорировали японские военные корабли, как будто они были уже полностью безвредны.

И стреляли русские броненосцы не своими любимыми псевдофугасами с минимальным количеством влажного пироксилина, а трофейными японскими шимозными снарядами, которые рвались, даже ударяясь просто об воду. Пытаясь спастись, японские солдаты прыгали за борт, надеясь доплыть не до столь далекого берега, но вода кипела от разрывов снарядов, как кастрюля с супом, забытая на плите нерадивой хозяйкой, и мало кто из тех, попытался спастись вплавь, сумели потом выйти из воды. Пароходы горели, тонули – кто на ровном киле, кто с запрокидыванием на борт, но самой страшной трагедией был взрыв зафрахтованного японским флотом британского грузового парохода, груженого боеприпасами для армейской артиллерии и запасами динамита для саперных батальонов. Ослепительная багровая вспышка, грибовидное облако угольно-черного дыма, и сокрушающая все ударная волна, видимая невооруженным глазом, которая буквально разорвала на части несколько близлежащих транспортов, битком набитых японскими солдатами, а те, что были расположены чуть подальше, получили сильные повреждения. В довершение всего с почерневших от дыма небес на гладь воды и пока еще уцелевшие пароходы, посыпался град из подкинутых в небо обломков злосчастного трампа, среди которых попадались фрагменты людских тел и неразорвавшиеся боеприпасы.

Этот взрыв будто разбудил дремлющие японские корабли. Сначала «Фусо», а потом и «Чин-Иен», еще находясь на якорях*, выбросили в сторону русских броненосцев снаряды главного калибра, но, несмотря на максимальный угол возвышения орудий, недолет составил порядка десяти-двенадцати кабельтовых** (1850-2220 метров)

Примечание авторов:

* для того, чтобы развести пары и дать ход, потребуется не менее часа.

** дальнобойность орудий главного калибра новых русских броненосцев образца 1895 года с длиной ствола сорок калибров примерно на пять километров превосходила дальнобойность устаревших пушек «Фусо» и «Чин-Иена».

С подачи Карпенко адмирал Макаров расстреливал японскую якорную стоянку с безопасного расстояния, зная, что целый час ни транспорты, ни плавучий бронехлам седьмого отряда не сможет двинуться с места и будет представлять собой набор неподвижных мишеней. Прекратив избивать транспорты, русские броненосцы обратили свое благосклонное внимание на японские боевые корабли. А много ли надо древним старичкам, обшитым еще архаичной сталежелезной броней, не предназначенной противостоять двенадцатидюймовым шимозным фугасам.

Уже с третьего залпа стоящие на якорях японские корабли попали под накрытие, тогда же случилось и первое прямое попадание в «Фусо», разворотившее ветерану японского флота ют и выведшее из строя 170-мм кормовую щитовую артустановку. Дальше все пошло по нарастающей. Вскоре оба ветерана японского императорского флота, избитые градом двенадцати– и шестидюймовых снарядов, яростно пылали от носа до кормы, при этом медленно погружаясь в воду. Хода они так дать и не успели и до самого конца боя остались неподвижными мишенями.

Тем временем, пока с японскими военными моряками говорил главный калибр броненосцев, напоминая о деле при Чемульпо, «Адмирал Трибуц» нащупал своей акустикой расположение двух ниток минных букетов, ограждающих якорную стоянку, а также сеть боновых заграждений. После этого, применив реактивные бомбометы, корабль-демон, так же, как и при штурме маневровой базы на Элиотах, проделал в минных заграждениях проходы, достаточные для того, чтобы «Новик» и возглавляемые им миноносцы смогли проникнуть внутрь и своими самодвижущимися минами закончить то, что начал главный калибр броненосцев. Конечно, у японцев еще оставались четыре номерных миноносца, которые могли бы противодействовать русскому вторжению, но там был «Новик», который своими 120-мм пушками Кане кушал такие миноносцы на завтрак, обед и ужин.

В преддверии такого исхода на зафрахтованных японским флотом иностранных транспортных пароходах (естественно, на тех, на которых не было японских солдат, а только припасы) команды начали спешно поднимать белые флаги, сигнализируя о том, что они не хотят умирать в этой кошмарной бойне, устроенной безжалостными русскими варварами. Всего таких британских, голландских, датских и французских пароходов, груженых самой разнообразной всячиной, набралось четырнадцать штук. Те же суда, которые таких флагов не поднимали, беспощадно подвергались минным атакам и шли на дно. Хотя это громко сказано, глубины в устье реки Тэдоган были не очень глубоки и если корабль садился на дно на ровном киле, над водой обычно оставались торчать надстройки, а в некоторых случаях и верхняя палуба, облепленная японскими солдатами и офицерами, как сахар муравьями. Те стреляли в сторону русских миноносцев из винтовок и револьверов, грозили кулаками и выкрикивали японские ругательства и проклятия.

Но все это было уже всплеском бессильной ярости, потому что по совету все того же капитана первого ранга Карпенко с боевых марсов броненосцев и крейсеров были сняты пулеметы «максим», которые неизвестно зачем там находились. Можно было подумать, будто боевые корабли в начале двадцатого века должны сходиться для абордажа, как в веке восемнадцатом и девятнадцатом, во времена Ушакова и Сенявина. Такая же дурь архаического мышления, как таранный шпирон и попытка установления на крейсерах и броненосцах полного парусного вооружения. Так вот, пулеметы, которые поснимали с броненосцев и крейсеров вместе с еще одной 75-мм пушкой Кане, по две штуки установили на миноносцы типа «Сокол» вместо демонтированных бесполезных 47-мм пушек.

И вот теперь, среди грома артиллерийских выстрелов и отчаянных криков погибающих людей то тут, то там раздавалось раскатистое тра-та-та-та-та, сбивающее свинцовыми брызгами с палуб и надстроек полупритопленных трампов ту самую кишащую человеческую массу в мундирах светло-зеленого цвета. Ведь если этих японских солдат и офицеров не убить сейчас, когда они почти беззащитны, то они спасутся, выберутся на такой близкий берег, и же в самом ближайшем будущем, будучи направленными на фронт, примутся убивать уже русских солдат и офицеров. Поэтому программа-максимум этой набеговой операции предусматривала полное уничтожение второй армии генерала Оку. А дальше – на войне, как на войне; когда нет никакой возможности взять противника в плен, его стараются уничтожить до последнего человека. Единственное, о чем сейчас жалели каперанг Карпенко, вице-адмирал Макаров и другие русские офицеры, так это о том, что к 75-мм пушке Кане не было разработано ни шрапнельного, ни фугасного снарядов, которые сейчас помогли бы быстро сократить поголовье японских солдат.

два часа спустя. Внешний рейд Цинампо (Нампхо), Мостик бронепалубного крейсера 1-го ранга РИФ «Аскольд».

Присутствуют:

Вице-адмирал Степан Осипович Макаров – Командующий Тихокеанским флотом РИ

Капитан 1-го ранга Николай Карлович Рейценштейн – командующий крейсерским отрядом Порт-Артурской эскадры

Капитан 1-го ранга Константин Александрович Грамматчиков, – командир крейсера

Закончив все свои дела, русская эскадра собиралась отправиться в обратный путь, оставляя за собой затянутую дымом и полное полузатопленных и затопленных кораблей и судов устье реки Тэдоган. По сути, этот удачный набег броненосцев и крейсеров, лишившей противника целой сухопутной армии, был равен блестяще выигранному сухопутному сражению. Совсем недавно Империя Восходящего Солнца скорбела по объединенному флоту вице-адмирала Того, теперь ей придется скорбеть по 2-й армии генерала Оку, погибшей до того, как она могла сделать хотя бы один выстрел по противнику.

Но русские офицеры, которые только что одержали эту эпическую победу, не чувствовали особой радости. Когда где-то разом убивают пятьдесят тысяч человек (какая-то часть японских солдат и офицеров, а также военных кули все же спаслась) то у этого места появляется тяжкая, пропитанная запахом смерти аура. И пусть даже эти смерти случились по вынужденной необходимости, и не мы начали эту войну, и оружия вражеские солдаты и офицеры складывать не собирались, но все равно сотни и тысячи трупов, которые течение реки медленно и печально относит в направлении открытого моря, способны угнетающе подействовать на психику любого нормального человека. А ведь среди этих тел, которые уплывают сейчас в свое последнее путешествие, было (должно было быть) и несколько десятков женских трупов, ведь каждая японская воинская часть и каждое флотское соединение в обязательном порядке комплектовалась женщинами для утешения. Кореянками и китаянками для нижних чинов и японками – для офицерского состава. Только вот при такой бойне двенадцатидюймовые снаряды или самодвижущиеся мины не особо разбирают, комбатанты перед ними или нет, и несут смерть без разбора всем тем, кто попал в перекрестье прицела.

Об этом и шел сейчас разговор на мостике «Аскольда». Адмирал Макаров долго рассматривал в бинокль печальную панораму погрома, потом оторвался от этого зрелища и произнес:

– Извольте полюбоваться, господа – наступивший двадцатый век во всем его великолепии. И не мы все это начали. Когда Сергей Сергеевич вздумал предложить мне план этого рейда с эдакими решительными целями, я сперва было решил возмутиться, но потом вспомнил похоронную яму на Элиотах, наполненную обезглавленными корейскими бабами и девками, и передумал. Какой мерой они мерили других, такой же отмерим и мы им. Око за око, зуб за зуб, и не просто так, а как положено в таких случаях – сторицей.

Командующий отрядом артурских крейсеров каперанг Рейценштейн только пожал плечами.

– Наверное, вы правы, – произнес он, – и нашу ночную побудку 26 января (по старому стилю) можно признать репетицией нападения Германии на Россию и Японии на Североамериканские штаты в сорок первом году. Тогда все было сделано так же, вероломно, без объявления войны. И точно так же, как и в нашем случае, причиной больших потерь подвергшихся нападению была их собственная беспечность и разгильдяйство, а так же уверенность их начальства, что враг «не посмеет».

– Степан Осипович, – добавил командир «Аскольда» каперанг Грамматчиков, – вы лучше подумайте о том, скольким русским солдатам и офицерам мы сегодня сохранили жизнь, скольким матерям и женам не придется рыдать по своим погибшим сыновьям и мужьям, и сколько детей не превратятся в сирот, а жен – во вдов.

– И это тоже верно, – вздохнул Макаров, – лучше видеть трупы японских солдат плывущими по воде, чем лицезреть окровавленные тела русских воинов, разбросанные по полю битвы. Сегодня мы выиграли за армейцев крупное сражение, и они должны быть нам за это премного благодарны. Правда, надо отметить, что такой оглушительный успех нас постиг потому, что противник, как правильно заметил Николай Карлович, ожидая, как говорят пленные, неких британских военных демонстраций, проявил беспечность и малость обознался, приняв нас за долгожданную Вэйхавэйскую эскадру. Ну и сработало то, что ни японцы, ни их патроны британцы так и не смогли получить сообщения своих шпионов о том, что мы выходим в море. По крайне мере, англичане бы точно тут поблизости крутились бы, подсматривая и вынюхивая, а может быть даже и мешая нам вести бой. Ведь это такая простая идея – поставить свои корабли между нашими и японскими в тот момент войны, когда мы сильны, а им грозит уничтожение.

– И в этом вы тоже правы, Степан Осипович, – вздохнул каперанг Грамматчиков. – Вон, Сергей Сергеевич уверен, что англичане ни за что не удержатся от того, чтобы, не вступая в войну, помогать японцам прорывать нашу блокаду, посылая в сопровождении зафрахтованных Японией торговых кораблей (как правило, также британских) свои крейсера – якобы для защиты своей торговли, а на самом деле, чтобы досадить России.

– И что им это даст, Константин Александрович? – спросил каперанг Рейценштейн. – Ведь так можно попасть под наш шальной снаряд и спровоцировать начало войны.

– В случае, Николай Карлович, – парировал каперанг Грамматчиков, – если британцы попадут под наш шальной снаряд, виновниками этой войны будем объявлены именно мы; и поскольку англичане уверены, что мы не хотим такого исхода, то и не будем стрелять по японским транспортам, рискуя попасть в боевые корабли третьей державы.

– Опасное самомнение проявляют господа британцы, – хмыкнул адмирал Макаров, – решая за других, кто на что пойдет, а на что нет. Лично я уверен, что эта самоуверенность обязательно, так или иначе, выйдет им боком. Особенно как сейчас, когда с нами Павел Павлович, который видит британские хитрости на сто лет тому вперед. А сейчас давайте закончим с нашими текущими делами и ляжем на курс вест – домой в Артур. И передайте по всей эскадре от моего имени «Сделано хорошо, адмирал выражает удовольствие». Действительно, правы были старики-римляне, которые говорили, что труп врага всегда хорошо пахнет. Ведь даже англичане, какими бы кудесниками они ни были, воскрешать мертвых, чтобы посылать их воевать против России, они не умеют. Обо всем прочем поговорим уже на Элиотах; чувствую, что после сегодняшнего погрома на японской кухне у нас с вами и у нашего флота намечается горячее время. Железо надо ковать, пока оно горячо, а победу – пока враг не опомнился от своих неудач.

31 марта 1904 года 17:15 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца»

Доктор технических наук Лисовая Алла Викторовна, 42 года.

Новость, которую сообщил мне Павел Павлович Одинцов, меня просто ошарашила – я отправляюсь в Санкт-Петербург! Ну, не я одна, конечно. Наш вождь и учитель составил список, в который вошли почти все гражданские научные специалисты, которым тут нечего делать, а в Петербурге великий князь Александр Михайлович обещал обеспечить им все необходимые условия для работы по специальности. В первую очередь это профессор Шкловский со своими помощниками, потом доктор Тимохин с техниками и я с девочками. Да, Катя и Лейла тоже едут с нами. Перед нашей совместной научной командой Павел Павлович поставил цель – изучив конъюнктуру и интеллектуальный уровень Санкт-Петербургских профессоров и студенчества, продвинуть научно-технический прогресс в России настолько далеко, насколько это возможно. У меня и моих помощников несколько иная задача. Мы должны приступить к патентованию и подготовке выпуска нескольких не особо сложных изделий, которые тут еще не производят, а могли бы. В основном это как раз те «изобретения», список которых мы составляли вдвоем с Виктором Никоновичем. Он, кстати с нами не едет, потому до сих пор ходит под приговором трибунала, снимать который Павел Павлович пока не собирается. Он говорит, что Виктор Никонович еще не дозрел.

Кстати, сама по себе новость о поездке привела меня в невероятное возбуждение. Я смогу увидеть Санкт-Петербург начала двадцатого века! Окунуться в атмосферу того дореволюционного благолепия, называемого Серебряным Веком, с которым я была знакома из фильмов и книг… Познакомиться с великими людьми того времени, цветом русской интеллигенции и аристократии… Блок, Ахматова, Гумилев, а также Гиипиус и Мережковский. Правда, последнюю парочку Павел Павлович совсем не уважает, называет эсеровскими крысками и грозится прибить вместе с их любимчиком Савинковым так, чтобы и мокрого места не осталось.

Особенно сильно меня взбудоражила мысль о том, что мне наверняка придется общаться с довольно высокопоставленными людьми, и я от этого даже вовсе потеряла сон. Я все пыталась вообразить, как это будет происходить, и ужасно нервничала уже заранее. Санкт-Петербург – это не острова Эллиота, там надо, как говорится, «держать марку». Справлюсь ли я? Не ударю ли в грязь лицом? О Боже, я ведь просто научный работник с задатками организатора и толкача, но выше замгубернатора я никогда не поднималась! По верхним этажам ходил сам Павел Павлович, вот перед ним чинуши уж точно ходили строевым шагом. У меня же совершенно нет опыта в разных кулуарных делах, и всю свою жизнь я была очень далека от всего этого!

Однако товарищ Одинцов считает, что предстоящая миссия мне по силам. Хоть он и дипломатично не произносит этого вслух, но в его глазах, когда он смотрит на меня, робеющую, читается: «Не стоит мандражировать, уважаемая Алла Викторовна. Взялся за гуж – не говори, что не дюж». Что ж, это правильно. Мне следует быть смелее и решительнее. Ну, то есть, я такой, может быть, и кажусь со стороны, а сама-то трусиха и паникерша… Но я никому, никому не скажу о своих терзаниях, только буду почаще повторять себе в качестве установки: «Хочешь быть настоящим директором – будь им!»

Хоть мыслями я уже там, в Российской столице, все же признаюсь, что мне жаль будет покидать наш уже довольно обжитый дом – острова Эллиота. Кстати, я все время забываю выяснить, кто такой этот Эллиот. Наверное, какой-нибудь англичанин, пират, который разбойничал в этих краях, а потом зарыл тут свои сокровища. Звучит, как сюжет авантюрного романа…

Я привыкла к нему, нашему первому пристанищу, мне стала нравиться дальневосточная природа; я полюбила этих милых девушек-кореянок и их пикантные салаты… Полюбила нашу уютную каюту, беседы за вечерним чаем с местными учительницами, свою English practice с Джеком Лондоном… Наши задушевные беседы о сути национальных характеров русских и американцев. Да, я всегда буду с сердечным волнением и трепетом вспоминать наше здешнее житье-бытье, но, к сожалению, оно для меня остается в прошлом.

Мы – те, кто попали в список – не особо афишировали предстоящую поездку, хотя и тайны из нее не делали. Очень скоро все узнали об этом. И самое сильное впечатление это произвело на Виктора Никоновича.

– Вы и вправду уезжаете в Петербург, Алла Викторовна? – сказал он мне крайне взволнованным голосом, когда я зашла в его каюту забрать окончательную версию его отчета.

– Да, правда, – кивнула я, отвернувшись к иллюминатору и не глядя на Виктора Никоновича, мои глаза в это время следили за карандашом, который бежал по списку всего того, чем мы собрались осчастливить этот мир.

За моей спиной раздалось оглушительное молчание. Вот именно – оглушительное, в том смысле, что оно сразу привлекло мое внимание, ведь до этого шуршание переворачиваемых страниц блокнота, покашливание и прочие звуки деловой сосредоточенности создавали этакую привычную, «рабочую», довольно хрупкую тишину.

Оторвавшись от своих бумаг, я оглянулась на мужчину. Он был бледен и смотрел на меня таким трагическим взглядом, что мне сделалось не по себе. Как раз в этот момент мне стало абсолютно ясно то, о чем я догадывалась уже давно – Позников неравнодушен ко мне… Причем очень сильно неравнодушен – его круглые глаза как-то слишком ярко горели, губы дрожали, и все лицо походило на застывшую восковую маску. Я лихорадочно соображала, что же мне теперь делать. А ведь я самым бессовестным образом флиртовала с ним! И довольно откровенно. Вот дура-то, сама виновата… Дала повод надеяться… Да ведь, если честно, были у меня мысли замутить романчик с этим изгоем, вставшим на путь исправления… Но эти мысли еще не успели оформиться в решение, как у меня появился новый «фаворит» – Джек Лондон. Ну, тут у меня, правда, не столько мысли о «романчике» были (все-таки он в какой-то степени божество, куда уж мне, старой тетке, рыпаться), сколько просто общение с интересным человеком и очаровательным мужчиной. Ну а потом я получила приказ о командировке…

Виктор Никонович, с некоторых пор ставший таким выдержанным и благоразумным, сейчас походил на влюбленного безумца, которого тактично отвергли. Я смотрела в его потемневшие глаза и с ужасом думала: «Вот сейчас он просто накинется на меня и изнасилует…» В моем взгляде промелькнули растерянность и страх, и он, несомненно, без труда прочел эти эмоции. Он опусти глаза и как-то прерывисто вздохнул; вслед за тем, расслабившись, вздохнула и я. Опасный момент миновал – он взял себя в руки, так что опасность быть изнасилованной мне больше не угрожала.

– Что ж… – не глядя на меня, проговорил он неестественным голосом, – желаю вам успешно справиться со всеми поручениями руководства… Ну и личного счастья вам тоже желаю… Наверное, вы сможете найти в Петербурге хорошего жениха…

В нем шла борьба. Он старался быть великодушным и порядочным. Но другая, пока еще не до конца побежденная часть его личности подстрекала к противоположному. Я хорошо ощущала, как он пытается задавить свою вторую сущность. Наконец, кажется, ему это удалось. Он даже сумел улыбнуться – но улыбка вышла жалкая.

Теперь мне нужно было придать разговору немного легкости, чтобы развеять неприятное чувство.

– Ну что вы, Виктор Никонович… – со смущенной усмешкой сказала я, – я еду в Петербург, чтобы работать; вряд ли у меня будет время на личную жизнь…

– А я уверен, что многие мужчины будут от вас без ума, наперебой предлагая руку и сердце… – Он горько усмехнулся.

– Ну, это вряд ли… – Я потупилась.

– Почему же?

– Потому что в России домострой… Деловая женщина – не слишком желанная невеста для мужчин этой эпохи.

– Мужчины разные бывают… Даже в этой эпохе, – задумчиво изрек он мудрые слова.

– Ну, не знаю… – пожала я плечами, не желая углубляться в эту тему. – Ну а что же вы, Виктор Никонович? – это я, что называется, «перевела стрелки». – Никого еще себе пока не присмотрели? – Я знала, что, хоть тема и щекотливая, но мой шутливый тон настроит его на нужный лад.

Он ошарашено глянул на меня – словно я изрекла несусветную глупость. Открыл было рот – но тут же закрыл его, передумав, очевидно, произносить то, что вертелось у него на языке. А что там могло вертеться? «Я даже не обращал ни на кого внимания, потому что был увлечен конкретной персоной, которая крутила хвостом, бессовестно обольщая меня…»

Я решила продолжить свою мысль.

– Вы знаете, Виктор Никонович… Я бы вам посоветовала присмотреться к Марии Петровне – ну, это та местная директриса школы, что живет с нами в одной комнате. Кстати, она спрашивала о вас… – Ну конечно же, как я раньше не догадалась рассказать ему об этом! Вспомнила только сейчас…

Поздников заметно оживился. Он покашлял, поправил очки, облизнул губы и спросил:

– А… что спрашивала?

– Кто такой, мол, этот симпатичный молодой человек в очках, так похожий на Грибоедова…

– На… Грибоедова? – Губы Позникова расползались в изумленно-счастливой улыбке, похоже, комплимент ему понравился. – Что, в самом деле спрашивала? – с недоверчиво-глуповатым видом спросил он.

– Конечно, что я, врать буду? – ответила я.

Сучка я еще та, оказывается. Надо было давно свести этих двоих! А мне и в голову не приходило. Ну да, я же сама имела на него виды… Что же касается Марии Петровны, она была женщина весьма неординарная, большая оригиналка и человек щедрой души, скрытой за внешней суровостью. Что характерно – совершенно равнодушная к военным (в отличие от своих молодых коллег), она явно предпочитала людей образованных, интеллигентных. Правда, она старше Виктора Никоновича… Но не думаю, что это станет препятствием для романтических отношений, тем более что Мария Петровна как-то заметно помолодела с тех пор, как попала к нам.

Словом, судьбу Виктора Никоновича я, как могла, устроила. Тяжело было прощаться с Джеком Лондоном. Прям до слез! Говоря слова прощанья, я старалась прочувствовать этот момент, запомнить навсегда свои ощущения. За все время, пока мы общались, мы стали очень близкими друзьями. Я до последнего колебалась, рассказать ли ему о его последних днях и смерти, имевших место в НАШЕЙ истории, и все же рассказала. Конечно же, я высказала все версии, известные мне. Он воспринял все это на удивление спокойно – лишь в глазах появился особенный свет и губы сжались плотнее. Минуты три он стоял задумчивый, а потом горячо поблагодарил меня и пообещал, что в ЭТОЙ истории постарается не допустить подобного.

– Я намерен прожить сто пятьдесят лет! – с лучезарной улыбкой сообщил он.

– Да, Джек, пожалуйста, постарайся… – ответила я, ощутив слезы на своих глазах. – Тогда ты сможешь написать в четыре раза больше!

Он сказал, что по окончанию этой войны он собирается вернуться домой, для того чтобы рассказать простым американцам о том, как это было. Но время от времени он будет приезжать в Россию. Он сказал, что те события, участником которых он стал, перевернули все его мировоззрение. Впрочем, мы не стали в это углубляться. Ведь обо всем этом я когда-нибудь смогу прочитать… Он пообещал, что напишет мне письмо.

Итак, скоро я отправляюсь в неблизкий путь, и, наверное, мне уже не суждено вернуться на острова Эллиота. Что ж – теперь я не боюсь перемен. Перемены, как оказалось, действуют благотворно, когда их принимаешь с открытым сердцем. У меня захватывает дух, когда я думаю о том, что ждет меня впереди – там, в Санкт-Петербурге, где сломленный внезапной кончиной беременной супруги император готов уступить трон тому, кто лучше справится с обязанностями самодержца. Интересно, какой он в жизни, этот Николай Второй? Вот поеду и узнаю… Ну могла ли я когда-нибудь помыслить, что буду на короткой ноге с самим Императором Всероссийским?! Ну а, кроме того, мне предстоит много и тяжело работать, чтобы сделать былью для российского народа не одну и не две сказки.

Двенадцать дней в поезде – и то, если нашей команде выделят литерный. Скорый курьерский расстояние между Порт-Артуром и Петербургом преодолевает за шестнадцать дней, а обычный поезд, останавливающийся на каждой станции, полз бы, наверное, месяц. Одним словом – с ума сойти! Давно я не каталась в поездах – да, пожалуй, со времен моего детства, все больше предпочитая самолеты. Но тут самолеты – это только «этажерка» братьев Райт, а уэллсовскую «Войну в воздухе» невозможно читать без громкого жизнерадостного ржания. Теперь мне хотелось оживить в памяти те старые ощущения неспешного путешествия. Я воображала, как буду смотреть в окно на пробегающие пейзажи необъятной России, которую мне предстоит проехать всю по диагонали, мысленно готовя себя к предстоящим в Петербурге трудам и заботам. Я представляла, как буду выходить на станциях, вдыхая воздух с ароматами столетней давности и покупать у теток, торгующих на привокзальных базарчиках, разные деликатесы этого времени, и они будут обращаться ко мне «мадам», или, если захотят польстить, «барышня». Таким образом, нудное и тягостное путешествие «отсюда туда» должно превратиться в увлекательный железнодорожный туристический круиз, и в Петербург я приеду не уставшая, а бодрая и полная сил. Велика Россия, и в ней есть на что посмотреть…

31 марта 1904 года, около 15:00. Царское Село, Александровский дворец, одна из гостинных.

капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Вот уже второй день император Николай Второй, как сомнамбула, бормоча молитвы, бесцельно бродит по Александровскому дворцу Царского села. И я вынужденно таскаюсь за ним подобно тени, потому что он никак не хочет меня отпускать. Говорит, что мое присутствие его успокаивает. Можно подумать, что царь помешался, но это у него просто шок от потери близкого человека. Сейчас ему тяжело вдвойне, потому что друг детства Великий Князь Александр Михайлович, младший брат Михаил и сестра Ольга (то есть те люди, у которых он мог найти простое человеческое участие) находятся от него очень далеко и не могут ему ничем помочь. И поэтому он ищет поддержки у меня, так как я так же вижу в нем не сакральную фигуру государя-императора, а обычного страдающего человека, готового с воем лезть на стену от боли утраты.

Ага, скажете вы, богатые тоже плачут. Знакомая кинокомедия про индейцев. Я бы тоже мог презрительно кривить губы по этому поводу, если бы не понимал, что он конкретных душевных движений этого человека сейчас могут зависеть судьбы России и мира. Так уж он, этот мир устроен, что зависит от настроения немногих. Правда, тот, кто думает, что миру будет лучше под коллективным управлением, тоже жестоко ошибается. Массовое помешательство всех сверху донизу, индуцированное специально ангажированной прессой – дело куда более тяжкое. Когда нет ни одного доказательства, но благодаря массированной пропаганде все знают, что «русские сбили боинг», «русские вмешались в американские выборы», «русские отравили…», ну скажем «Литвиненко». И так далее… Нет, с одной больной головой дело иметь все-таки проще, особенно если она не больная, а скажем так, временно приболевшая. Сам я ни разу не психиатр, а просто хороший психолог, каким должен быть любой дипломат, но мне кажется, что вместе с чувством утраты Николай чувствует даже какое-то облегчение в душе.

Дело, наверное, в том, что всю их совместную жизнь, или даже чуть больше, Александра Федоровна или пыталась, или прямо управляла своим супругом; и он, человек и без того с не слишком развитой волей, совершенно разучился принимать самостоятельные решения и отстаивать выработанное мнение. Опять же я вижу, что Николаем манипулировали все, кому не лень, но первым и самым главным манипулятором была именно его супруга, кукующая ему в уши и днем и ночью. Даже умирая, она продолжала манипулировать супругом и сейчас, когда это давление на него вдруг исчезло, Николай испытывал ощущения, схожие c ломкой наркомана, отлученного от любимой дозы.

Кстати, в связи с безвременной кончиной нелюбимой невестки еще вчера вечером в Царское Село прискакала вдовствующая императрица Мария Федоровна. По всему ее виду было видно, что Ники, то есть Николай, есть самое большое материнское огорчение в ее жизни. Царем, как планировалось, он, конечно, стал, но совсем не таким, каким ей хотелось бы. Бросив взгляд на своего безвольного, как зомби, сына, Мария Федоровна только глубоко вздохнула. Не знаю, наверное, уже были прецеденты такого поведения ее старшего сына. История не донесла до нас таких подробностей.

– А с вами, господин Иванов, – сказала она, принимая у меня дежурство, – мы еще увидимся. Например, завтра. Я, конечно, благодарна вам за то, что вы делаете для России и для нашей семьи, но сейчас невместно вести серьезные разговоры. Сначала надо успокоить Ники.

И вот это «завтра» настало, и вдовствующая императрица пригласила меня на беседу. Пока на пять минут, а потом, мол, будет видно. И беседа началась с того, что Мария Федоровна сразу взяла быка за рога.

– А ну, господин Иванов, – резко произнесла она, – рассказывайте, что за книги вы привезли моему сыну, и почему, заглянув в них, моя невестка лишилась чувств, а потом и самой жизни?

Пришлось рассказывать всю историю нашего прошлого, причем все по порядку и очень обстоятельно. Мария Федоровна – женщина умная и дотошная, ее просто так на «ура» не взять. А история нашего мира от этих дней до июля восемнадцатого года длинная, а если со всеми подробностями, то и занудная. Слава Богу, на память я никогда не жаловался и к чему-то подобному готовился заранее. Иногда вдовствующая императрица останавливала мой рассказ и просила пояснить тот или иной момент. Одним словом, пять минут превратились в пять часов, за время которых нам два раза приносили чай с булочками и один раз настоящий обед из трех блюд. Хорошо, что нервы у мамаши Николая крепче стальной проволоки, не то что у ее покойной невестки; и весь мой рассказ, до самого Ипатьевского подвала, она выслушала спокойно, даже не меняясь в лице.

И только когда я уже закончил говорить, она глянула на меня каким-то особенным пронзительным взглядом и спросила:

– А сами-то вы, Михаил Васильевич, если откровенно, что по этому поводу думаете?

– Ваше императорское величество, – ответил я вдовствующей императрице, – допускать повторения того, что произошло в нашем прошлом, нельзя ни в коем случае. Консервировать ситуацию в том виде, как она есть сейчас, купировав симптомы деградации государственной машины военной победой над Японией тоже нельзя. Подмораживание, которое практиковал ваш покойный супруг, это путь в тупик. Рано или поздно все замороженное растает и твердая почва под ногами в одночасье превратится в жидкую грязь. Нужно искать другой путь, предусматривающий и сохранение в России твердой государственности, и решение обременяющих ее социальных проблем. Это неизбежно.

– О каких социальных проблемах вы говорите? – немного настороженно спросила меня Мария Федоровна. – Если вы имеете в виду разного рода бедных, сирых и убогих, то вы, наверное, не знаете, что для помощи им существуют различные благотворительные общества, и в первую очередь – учреждения Императрицы Марии, которыми заведует Наше величество…

– Я прекрасно знаю, ваше императорское величество, – ответил я, – что вы очень много делаете по части благотворительности, но все это капля в море. Накормить всех голодных пятью хлебами и двумя рыбами мог лишь Иисус Христос, а мы с вами обыкновенные люди и чудеса не по нашему профилю. Сейчас в России голодных становится все больше, а хлебов все меньше, но на государственном уровне надо сделать так, чтобы было наоборот. Экономическая ситуация, при которой две трети населения Империи живут натуральным хозяйством, то есть в нищете, в начале двадцатого века просто недопустима. Сорок лет выплаты выкупных платежей финансово обескровили российское крестьянство и привели его к порогу экономической катастрофы. Пока все держится на деревенской общине с ее круговой порукой. Стоит разрушить эту систему, как призывают либералы, и социальный взрыв неизбежен. Нищета выплеснется из деревень на фабричные окраины больших городов и там составит собой тот самый взрывчатый материал, который снесет империю и правящую в ней династию. Но вашим преемникам-большевикам все равно придется решать эту задачу, потому что потенциальные мятежники опасны для любой власти, даже для такой, как большевистская. Надо искать другой путь развития – такой, при котором богатые ставились бы богаче не за счет того, что бедные становятся еще беднее. Если этот путь не будет найден, то Россию ждут испытания – такие же, как в нашем прошлом, или даже хуже. Это не мое личное пожелание, а повеление самого Господа, ибо когда Христос страдал на кресте, он делал это для блага и во искупление грехов всего человечества, а не только избранных его групп.

– Ладно, ладно, Михаил Васильевич, полноте вам, – махнула рукой Мария Федоровна, – если вы считаете, что таким образом можно предотвратить самое худшее, то так тому и быть. Я тоже не против того, чтобы наши мужики были зажиточны и довольны. Но как этого добиться, если народ русский – пьющий, ленивый и глупый… Пропивают все, оттого и нищета.

– Неправда это, ваше императорское величество, – возразил я, – во-первых – алкоголизм русского народа сильно преувеличен, русские в среднем пьют не больше немцев и уж точно меньше ирландцев и американцев. Тех, кто не способен сопротивляться тяге к спиртному, не больше пяти процентов от общей массы. Эта история с алкоголем у нас в двадцатом веке как-то спадала до полной незаметности в эпохи великих свершений, когда было не до выпивки, потому что каждый мог стать кем угодно, были бы способности и усердие. А вот в эпохи всеобщей безысходности, когда водкой заливали тоску и безнадежность от того, что, сколько не бейся, все равно никуда не выбьешься, алкоголизм снова вырастал в национальную проблему. С точки зрения биохимии организма, этиловый спирт – один из самых сильных адаптогенов, позволяющих человеческому сознанию смириться с неблагоприятной ситуацией. Так что устранять надо проблему, а не следствие. Изменится обстановка в стране, уменьшится и количество пьющих. Во-вторых – сказки о врожденной лени русского народа также очень сильно преувеличены. Я на месте нашего мужика тоже не стал бы трудиться с полной отдачей, если бы экономические результаты моего труда были бы очень плохо связаны с затраченными усилиями. А о глупости русского мужика я вообще молчу. Либеральных пейсателей, разных властителей дум, меньше читать надо, ваше величество. По-человечески надо относиться к русскому мужику, и он вам вернет все сторицей. И страну после разрухи отстроит, и самого страшного в истории России врага победит, и снова отстроит страну из разрухи, скует на заводах самое страшное в истории оружие, запустит в космос на околоземную орбиту первый в мире спутник и первого в мире человека. Уж мы-то знаем, история двадцатого века показала, чего стоит русский народ и на что он способен, когда это жизненно необходимо. Особенно разительная разница с нынешней ситуацией, когда Россия себе даже биноклей и оптических дальномеров поделать не может, две трети флота заказываются за границей, а построенные отечественные корабли обладают таким количеством недостатков. Что их строителей надо сразу брать за цугундер и тащить в Тайную Канцелярию – к дыбе, кнутам и батогам, а потом на каторгу, куда-нибудь на Сахалин, рыть туннель под Татарским проливом.

– Страшный вы человек, Михаил Васильевич, а ваш начальник Павел Павлович Одинцов, о котором я премного наслышана, наверное, еще страшнее… – покачала головой Мария Федоровна. – В то же время есть в вашей убежденности о всесилии русского мужика какая-то святая истинная правда. Мой Сашка, царствие ему небесное, был точно такой же. Вы бы с ним, наверное, сошлись бы…

В ответ я пожал плечами и произнес:

– Станешь тут страшным. Вы поймите, ваше императорское величество, нас бросили сюда, не спрашивая нашего согласия и даже не объясняя задачи. Хотя, если исходить из того, что большинство из нас люди военные и давали присягу России – ни спрашивать согласия, ни объяснять задачу не требуется. Любой военнослужащий должен служить Родине там, где прикажут, и во исполнение присяги делать все, что необходимо для ее защиты от внутренних и внешних угроз.

– И господин Одинцов тоже имеет офицерский чин? – быстро спросила вдовствующая императрица.

– Да, ваше императорское величество, – ответил я, – на ваши деньги его звание можно перевести как полковник ОКЖ. Но не совсем, потому что наши армейские и флотские офицеры руку «гэбистам» все же пожимают, а ваши жандармам – нет. Кроме того, он являлся доверенным лицом главы государства и последние несколько лет курировал секретный и стратегически важный проект. Только сразу скажу, что мундиров в том ведомстве, в котором служил Павел Павлович, обычно не носят, и поэтому их еще иронически иногда называют людьми в штатском.

– Это очень хорошо, – сказала Мария Федоровна, – что господин Одинцов имеет офицерский чин, для меня это говорит об очень многом. А теперь скажите-ка мне, господин капитан первого ранга, в чем все-таки вы видите свою, как вы выразились, задачу в отношении нашей России? А то вы так сочувственно говорили об узурпаторском якобинском режиме, возникшем на ее обломках, что мне даже стало страшно – не являетесь ли вы таким же якобинцем и разрушителем основ…

– В нашей истории, – ответил я, – Россия дважды переживала крах своей государственности и дважды возрождалась из пепла, как Феникс. В обоих случаях причиной катастрофического исхода была деградация правящих элит, не сумевших трансформировать государство в правильном направлении и ответить на вызовы времени. Для нас нет принципиальной разницы между вашей Российской Империей, возникшим на ее руинах, как вы выразились, якобинским Советским Союзом или нашей постсоветской буржуазной Россией. Россия – она всегда Россия, вне зависимости от своего государственного устройства. Сюда можно было бы добавить смутное время в начале семнадцатого века (случившееся из-за того, что пресеклась династия Рюриковичей, потомков Александра Невского) и смутные времена до и после царствования Петра Великого. Восемнадцатый век, в течение которого три императрицы всходили на престол либо в результате верхушечного заговора, либо откровенного дворцового переворота. Почему провалилось стояние на Сенатской площади? Да потому, что господа дворяне-диссиденты не позаботились обзавестись сколь-нибудь легитимным претендентом на русский престол. И во всех этих случаях, несмотря на все пертурбации, Россия все равно оставалась Россией. Запомните, государыня матушка-императрица – сколько бы раз змея ни сбрасывала свою кожу, она все равно остается змеей, а Россия, несмотря на все перемены режима, всегда остается Россией.

– Кажется, я поняла вашу позицию, – уголками губ улыбнулась вдовствующая императрица, – и могу сказать, что она мне нравится. Только можно ли узнать, каким образом вы собираетесь пытаться соединять несоединимое?

– У каждой из трех государственных систем есть свои положительные и отрицательные стороны, – ответил я. – От нынешней Российской империи стоит взять абсолютную монархию и унитарное государственное устройство. Одна страна, один царь на земле и один Бог на небе. При этом надо учесть, что у христиан и магометан Бог на небе все же один, просто зовут они его по-другому. От Советского Союза времен его расцвета нужно брать высокий уровень личной ответственности руководящего состава, научную и промышленную политику, а также отношение к народу как к важному стратегическому ресурсу, а, следовательно, системы государственного здравоохранения и народного образования, включая высшее, которые сейчас в России отсутствуют. От России нашего времени стоит брать отсутствие идеологической зашоренности. Пусть цветут все цветы, а болтуны всех цветов радуги болтают свои речи. Пусть агитируют за все хорошее против всего плохого, пишут прожекты и составляют петиции на имя государя-императора. Караться в уголовном порядке должны быть лишь только призывы к террористическим актам и насильственному ниспровержению существующего государственного строя, а также прямые действия подобного характера. За призывы к терроризму и насилию – каторга от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества, а за участие в террористических организациях и вооруженных формированиях мятежников – высшая мера наказания, сиречь виселица. И вообще, по опыту последних двух-трех столетий можно сказать, что определенного успеха Россия может добиться только при сильной твердой власти, способной в случае необходимости могучей рукой вздернуть огромную страну на дыбы и силой своей воли направить ее куда надобно, а не туда куда, хочется.

– Звучит весьма привлекательно, – благосклонно кивнула вдовствующая императрица, – особенно первый пункт вашей программы, предусматривающий сохранение в России абсолютной монархии и династии Романовых. Но только должна сразу сказать, что Ники страну на дыбы, как вы хотите, вздернуть не сможет, слишком слабые у него для этого руки и нерешительный характер.

– А вот вы бы, ваше императорское величество, смогли вздернуть страну на дыбы, – сделал я комплимент вдовствующей императрице, – я это вижу. Впрочем, к настоящему моменту невооруженным глазом видно, что после смерти супруги ваш старший сын совершенно потерял всяческий интерес к должности императора. Теперь вам и нам надо искать не те слова, которыми можно было бы попросить его уйти, а наоборот – слова, которые вынудят его остаться на своем посту до тех пор, пока не будет окончательно побеждена Япония, а его преемник, которого еще надо определить, не будет полностью подготовлен для этой должности. По-иному никак. Если ваш старший сын оставит свою должность раньше времени, может возникнуть ненужное напряжение, которое побудит некоторых ваших родственников к насильственным действиям по захвату трона.

Вдовствующая императрица еще раз благосклонно кивнула и, поднявшись со стула, в знак особой милости на прощание протянула мне руку для поцелуя.

– Да, Михаил Васильевич, – произнесла она при этом, – я тоже так думаю. Впрочем, я сама поговорю с Ники, чтобы он не дурил и взял себя в руки. В конце концов, он мой сын и должен слушать свою дорогую Маман. Что же касается вопроса о преемнике, то им может быть только мой младший сын Михаил, который сейчас носит титул Наследника Престола, и двух мнений на эту тему быть не может.

– Ваше императорское величество, – ответил я, прикладываясь к ручке, – я с удовольствием приму вашего младшего сына в качестве императора, потому что он честен, храбр, добр, прямолинеен и при этом обладает определенной харизмой, позволяющей ему руководить даже самыми дикими людьми. Единственный его недостаток заключается в том, что он сам не хочет трона, и в этом деле будет противиться вашей воле изо всех своих сил. В нашем прошлом, чтобы от него отстали с будущим императорством, он взял и женился на разведенке, отбив ее у своего собственного подчиненного. Но на этот раз не обязательно все случится точно так же, ведь есть и другие способы сделать себя непригодным к трону. Я имею честь быть лично знакомым с вашим младшим сыном, так что мое предположение опирается отнюдь не на какие-то книжные знания, а на оценку его личности. Один раз, в нашем прошлом, когда Николай трон сдал, а Михаил его не принял, монархия в России уже сгинула. Так что, ваше императорское величество, потом не говорите, что я вас не предупреждал. Вместо того рекомендую обратить внимание на вашу младшую дочь Ольгу. Кто его знает – может, для России снова пришло время Великой императрицы, которую на этот раз будут звать Ольгой.

Моя собеседница не нашлась, что мне ответить, и на этой, можно сказать, оптимистической ноте и закончился наш разговор с вдовствующей императрицей Марией Федоровной Романовой – дочерью, супругой и матерью абсолютных монархов, в некоторых кругах имеющей прозвище «Гневная».

1 апреля 1904 года 14:15 по местному времени. острова Эллиота, БДК «Николай Вилков»

Кандидат технических наук Позников Виктор Никонович, 31 год

Я чувствовал себя так, будто в одно мгновение лишился опоры. Алла уезжает… Она сама сообщила мне об этом вчера ближе к вечеру, фактически специально для этого постучавшись в мою каюту. Уезжает не только она – вся наша научная группа, за исключением, естественно, меня, находящегося под смертным приговором и помилованного чисто условно. Я остаюсь в одиночестве, ведь наши женщины были единственными, кто относился ко мне более-менее нормально.

Это было для меня катастрофой. Алла была той единственной, кого я с некоторых пор считал своим другом, который знает все мои недостатки и относится к ним снисходительно, который просто принимает меня таким, какой я есть. Впрочем, она и сейчас осталась моим другом, несмотря на то, что, может быть, мы с ней никогда больше не увидимся. Но мне от этого не легче. Ведь в глубине души я лелеял мысль, что у нас с ней что-нибудь получится… Кроме того, что она относилась ко мне с дружеским теплом, она ужасно заводила меня. Я часто позволял себе помечтать, что в один прекрасный день ЭТО случится… Я представлял, как она заходит в мою каюту, когда я сижу, уткнувшись в бумаги, присаживается рядом, и, как бы невзначай, кладет руку мне на плечо, слегка прижимаясь своей великолепной, скрытой за пушистым свитером, грудью. Меня обдает запахом женщины и горячая волна поднимается во мне, заполняя разум тягучей сладостной волной… Я чувствую ее губы возле самого своего уха… Я медленно разворачиваюсь к ней и вижу прямо перед собой ее широко распахнутые глаза, в которых горит желание, в которых явственно читается: «Ну, давай же наконец, дурачок, я хочу тебя!» И я, дрожа от страсти, весь объятый ее дурманящим теплом, принимаюсь жадно целовать ее губы, что доверчиво тянутся мне навстречу… Мы заваливаемся на койку, лихорадочно сдирая друг с друга одежду. И вот она лежит передо мной, вся обнаженная и невозможно прекрасная, с сияющими глазами и разметавшимися по подушке огненными волосами. Ее губы жарко шепчут слова страсти…

Почему-то я был почти уверен, что все так и будет. Мне казалось, что она слегка заигрывает со мной. Может быть, она ждала решительных действий с моей стороны? Теперь я этого уже никогда не узнаю. Каждый раз проклятая робость мешала мне действовать с напором. Неожиданно в голове возникала навязчивая мысль: «А что, если мне это только кажется, что она флиртует? Ведь я некрасив, немужественен, я не нравлюсь женщинам. Просто она добрая и ей меня жалко… Что, если она с ужасом и отвращением отпрянет от меня?»

Но теперь что толку сожалеть… Я, конечно, не мог скрыть своего шока, когда она сообщила мне о своем отъезде. Ведь я еще питал надежду… Весь мой «новый» мир вдруг рухнул, осыпавшись осколками на пепелище моей страсти. «Ради чего тогда все это? – раскаленной стрелой пронеслось в моей голове. – А может, пусть оно горит все синим пламенем? Она меня спасла тогда, она же меня и уничтожила сейчас… Изнасиловать ее прямо сейчас, унизить, и пусть потом меня убивают, мне все равно, ведь жизнь дерьмо, и никогда мне из него не выбраться…» Но я сделал над собой неимоверное усилие, и, кажется, она догадалась, чего мне это стоило. Через секунду я устыдился своих мыслей. Нет, все же тот неуравновешенный эгоист, которым я был раньше и который нынче все еще отчасти присутствует во мне, подает голос все реже и реже, и мне практически всегда удается его угомонить. Надеюсь, это было его последнее выступление… Я любезно пожелал Алле Викторовне счастья, хороня навеки свою эротическую мечту.

Похоже, ей и вправду было очень жаль и она искренне хотела устроить мою личную жизнь. Ненавязчиво она посоветовала обратить внимание на одну из местных клуш-учительниц, что с некоторых пор поселились у нас на корабле, в одной каюте с нашими женщинами. Я даже не особо к ним приглядывался. Все они выглядели довольно чопорно и неприступно, даже в одежде двадцать первого века – этакие «синие чулки». Какие-то вечно пугливые, настороженные. Собственно, я даже не обращал на них особого внимания. Скучные, сухие, блеклые серые мыши – вот и все, что я мог бы о них сказать. Одна из троих постарше остальных, директриса, во как… Ей что-то около сорока пяти. Ну да – ее-то как раз и сватает мне моя несостоявшаяся рыжеволосая мечта… Другой, конечно, мог бы обидеться на моем месте, гордо сказав: «Благодарю, но я сам о себе позабочусь!», но мне отчего-то стало интересно, когда Алла принялась рассказывать про эту самую Марию Петровну. Мне было необыкновенно приятно узнать, что та спрашивала про меня, да еще и комплимент сделала, будто я на Грибоедова похож. Как же, помню, в школе проходили, портрет его в учебнике литературы был – в очечках такой, с воротничком стоячим… «Карету мне, карету! Искать поеду я по свету, где оскорбленному есть чувству уголок…»

Вот не знаю почему, а польстили мне слова про Грибоедова, хотя я особого сходства у себя с ним не находил – даже улыбнулся про себя такому сравнению. Но сам факт того, что во мне видят достойного интеллигентного человека, ассоциируемого с великим поэтом и писателем, несказанно воодушевил меня. Да еще Алла сказала, что этой самой – Марии, как ее там – не нравятся военные. Уже одно это было в моих глазах плюсом в пользу женщины, так как сам я военных тоже терпеть не мог.

Словом, я решил последовать дружескому совету Аллы. Но вот только как это сделать? Моя проклятая застенчивость мешала мне просто подойти к этой женщине и заговорить. Пока наши собирались в путь, я обдумывал варианты знакомства. Правда, Алла тактично предложила мне как-нибудь зайти к ним в каюту на чай, но я решительно отверг это предложение. Их же там аж шесть женщин! Причем три из них – совершенно чужие, незнакомые, с другим мировоззрением. Нет, это слишком для моей хрупкой психики. Я буду стесняться, мямлить, ронять ложки – и в итоге просто опозорюсь и произведу не очень хорошее впечатление, после чего никто из этих учительниц и знать меня не захочет, не говоря уже о каких-то отношениях! Тут надо как-то по-другому действовать…

Долго я думал, и для начала решил просто приглядеться к этой самой Марии Петровне. Я подстраивал так, что мы несколько раз будто бы невзначай сталкивалась в коридоре, когда эти три дамочки приходили с работы. И верно – не без удовольствия я заметил, что директриса смотрит на меня с явным интересом; она довольно откровенно щурилась в мою строну (видимо, как и я, была близорука), и только хорошие манеры не позволяли ей достать лорнет и разглядеть мою персону как следует с ног до головы.

Собственно, я рассмотрел ее достаточно хорошо для того, чтобы делать вывод – стоит знакомиться поближе или нет. Начать можно с того, что нынешнее мое впечатление отличалось от первоначального, когда они только попали к нам на корабль. Мария Петровна то ли с тех пор помолодела, то ли все дело в ее теперешнем выражении лица – дружелюбном и заинтересованном – но оно показалось мне симпатичным, весьма по-женски привлекательным. Нет, ей никак не могло быть сорок пять. Ну, может, чуть меньше сорока – почти ровесница Аллы… Высокие скулы, бледное лицо, светлые глаза; сама довольно худощава, рост чуть выше среднего. Каштановые волосы с чудесным рыжеватым оттенком она носит гладко зачесанными в низкий пучок на затылке – и это, в сочетании с темными длинными одеяниями, в которых она ходит на работу, и придает ей чопорный и бледный вид. Но в глазах у нее живой блеск – чувствуется эрудиция, сила ума и любознательность. Когда она ненароком встречается со мной взглядом, то начинает машинально поправлять свою прическу – приглаживает рукой макушку; ладонь ее скользит ото лба до самого пучка, и жест этот необыкновенно женственен и мил… Кстати, ладонь у нее тоже удивительная – белая и узкая, с длинными пальцами, гладкая и изящная, словно вырезанная из мрамора; такие руки я видел у статуй в музеях. При встрече со мной она слегка улыбается и кивает мне – но делает она это с совсем другим выражением, нежели ее товарки. Конечно, ее нельзя назвать красавицей, но у нее очень приятное лицо, и даже слегка обозначившиеся мешки под глазами и чуть проступающие носогубные складки не портят впечатления.

Отчего-то я был уверен, что очень скоро нам представится возможность узнать друг друга поближе. Было у меня странное предчувствие, что произойдет некий счастливый случай, который и позволит нам наконец познакомиться.

И вот, сегодня днем две молодые учительницы вернулись в каюту без своей начальницы – та задержалась на берегу, беседуя о чем-то с несколькими своими учениками из числа местных солдат и матросов. В это время я, наблюдая за ней украдкой, подумал, что пришло время для нашего личного знакомства.

Затем я подстроил так, что мы столкнулись в коридоре – я сделал вид, будто куда-то спешу, и едва не сбил ее с ног. Мария Петровна вздрогнула и испуганно ойкнула, уронив связку книг, что были у нее в руке. Книги рассыпались – и, естественно, я, бормоча извинения, кинулся их подбирать…

Все, дело было сделано. Я перетянул бечевкой собранные книги и по-джентльменски предложил донести их до ее каюты.

– Благодарю вас, вы очень любезны … – произнесла она и представилась: – Мария Петровна… Желтова.

– Очень приятно. Виктор Никонович Позников, – ответил я. Странно – я почти не нервничал, как это обычно со мной бывало в присутствии малознакомой дамы. – Простите еще раз, я, должно быть, напугал Вас…

– Ах, ничего страшного! – сказала она, глядя на меня с теплой улыбкой. – Мне тоже очень приятно с вами познакомиться. Алла Викторовна и другие ваши девочки много рассказывали о вас… Вы же вместе занимались наукой, не так ли? – После моего утвердительного кивка и небольшой паузы она, словно решившись, добавила: – Виктор Никонович… А что, если вы как-нибудь зайдете к нам выпить чаю? Я, знаете ли, испытываю некоторую слабость к людям науки, мне было бы очень интересно послушать вас… Расскажете нам о своем мире, об открытиях двадцать первого века – ведь это безумно, безумно познавательно! Ну как, Виктор Никонович? – она с ожиданием заглядывала мне в глаза – и душа моя воспарила в небеса от такого обращения с моей персоной и от горевшего в ее глазах огня энтузиазма.

– Непременно зайду, Мария Петровна, и все вам расскажу… – ответил я. – Мне будет приятно провести досуг в обществе столь любознательной дамы, как вы…

Вот это да… Ну я и выдал! Я даже сам от себя не ожидал. Первый раз в жизни мне было так легко общаться с женщиной… И ведь слова нужные нашел, и не мямлил, и не краснел, и предметы не ронял… Что бы это значило, а? Быть может, госпожа Желтова (если официально) Мария Петровна (если не очень) и просто Маша (для своих) является моей суженой половинкой в этом мире и потому мы с ней так неожиданно встретились на этих островах Эллиота?

До каюты было тридцать шагов – за то время, пока мы их преодолевали, между нами установились очень теплые дружеские отношения. Я видел, что нравлюсь ей. Правда, мне было затруднительно определить, какого рода эта симпатия – но тем не менее я был просто несказанно окрылен… Да-да, именно окрылен. Я чувствовал, что женщина, которая идет со мной рядом – это моя судьба, от которой мне будет некуда деваться.

1 апреля 1904 года 16:30 по местному времени. острова Эллиота, пароход «Принцесса Солнца».

Павел Павлович Одинцов.

Как с иронией сказал Александр Михайлович, он же Сандро, сегодня в моей каюте собрался малый тайный совет молодого поколения семьи Романовых… А то как же. Во-первых – тут у меня присутствует сам Александр Михайлович, заодно заочно представляя свою супругу Ксению. Интерес, который он преследует, участвуя в нашем комплоте, очень простой – он, ни много ни мало, хочет чин генерал-адмирала и должность главнокомандующего всем русским флотом, и чтобы нынешний генерал-адмирал Алексей Александрович по прозвищу «семь пудов августейшего мяса» отправился на свалку истории с клеймом виновника первых поражений русского флота. Думаю, что если рядом с Александром Михайловичем будут такие адмиралы, как Макаров, Григорович, фон Эссен, Эбергард и прочие, то русский императорский флот от этого генерал-адмиральства только выиграет.

Во-вторых – рядом с Сандро сидит младший брат Николая Михаил, который в настоящий момент носит гордое звание Наследника престола. Михаил так надеялся избавиться от этого обременения в связи с рождением у Николая настоящего наследника, но не срослось – и теперь юноша находится по этому поводу в превеликой печали. Ко всему прочему, капитан первого ранга Иванов прислал радиограмму, что Николай II находится в такой большой печали по поводу кончины своей супруги, что фактически самоустранился от управления Империей. Стабилизировать его на троне взялась вдовствующая императрица Мария Федоровна, и если ей это не удастся, то нам грозит регентство Великого Князя Владимира Александровича.

Да-да, еще двадцать с лишним лет назад, при восхождении на престол царя Александра III, Великий князь Владимир, гурман и англоман, был бессрочно, то есть пожизненно, назначен регентом – на тот случай, если престол Российской империи останется вдруг без совершеннолетних наследников. И как раз тот случай, если Николай отойдет от дел, пока Михаил с Ольгой находятся здесь, на Дальнем Востоке. Регентства записного англомана не надо ни нам, ни Марии Федоровне – в первую очередь потому, что легко пустить козла в огород, а вот вывести его оттуда потом будет крайне проблематично. Поскольку у ВК Владимира в этом деле свой интерес в виде перспектив на престол его собственных сыновей, то Михаил с Ольгой в случае его регентства могут так никогда и не добраться до Питера живыми. Конечно, мы с Евгением Ивановичем можем отправить их в сопровождении крупной вооруженной силы, но это уже, как ни крути, почти Гражданская война.

Для Михаила дело осложняется тем, что в любом случае, пока мы не пробьем на престол Ольгу, он должен будет оставаться Наследником и потенциальным императором, преграждая путь к престолу разным нечистоплотным личностям. Помимо этого, надо поминать, что его Маман не забыла о своей идее возвести на трон именно младшего сына. Мария Федоровна такой упрямый человек, что идеи из ее головы не выдернуть никаким гвоздодером. К Ольге вдовствующая императрица относится чрезвычайно скептически, наверное, потому, что ее младшая дочь очень похожа на свою мать – как уровнем интеллекта, так и характером, изготовленным из лучших марок броневой стали. Спасти Михаила от престола может только чудо, и мы попытаемся его организовать без разных там разведенных особ и неравнородных браков. Не исключено, что наследниками у Николая станут как раз потенциальные дети Михаила, а Ольга будет объявлена при них регентшей.

Вот она сидит рядом с Михаилом и настороженно готовится выслушать то, что я сейчас собираюсь сказать господам Романовым. Дарья говорит, что помимо всего прочего Ольгу угораздило скоропостижно и неудачно влюбиться в подполковника Новикова. Неудачно в том смысле, что этот брак, если он состоится, тоже будет неравнородным, а значит, закроет Ольге и ее детям путь к престолу. Правда, удачных влюбленностей для Ольги не может быть по определению. Прынц, приемлемый с точки зрения равнородности, окажется неприемлемым по соображениям государственной безопасности, и наоборот. Новиков у нас православный и не разведен – а значит, проблема только в том, что он не принадлежит ни к одной правящей, то есть руководящей, семье. Я думаю, что мы не будем придумывать ему фальшивой родословной, которая на этом достойном человеке будет смотреться как павлиньи перья на гордом орле, а просто сделаем его Божьей Милостью правящим князем, к примеру, Цусимским. Если хорошему человеку надо, то и нам тоже ничего не жалко.

Но говорить пока об этом не стоит, ибо преждевременно. Сейчас наша задача утвердить ее преемственность к Николаю и утрясти прочие организационные вопросы, вроде окончательного разгрома Японии. Затяжная война России не нужна, а раз так, то японская армия, успевшая высадиться в Корее, должна быть разбита имеющимися наличными силами. А время не ждет – несмотря на морскую блокаду, японская армия, высадившаяся в Чемульпо и Фузане, медленно, но верно движется на север к реке Ялу. Выйдет он туда к концу апреля, в последних числах которого в нашей истории на реке Ялу разгорелось позорно проигранное русской армией Тюреченское приграничное сражение. При славной памяти красном императоре Иосифе Виссарионовиче за такие дела отдать под трибунал, сорвать погоны и прислонить к пыльной стенке могли как командующего Вторым сибирским корпусом генерала Засулича, лично руководившего проигранным сражением, так и его начальника командующего Маньчжурской армией генерала Куропаткина, а вместе с ними, как водится, полетели бы и головы их подчиненных. Вот цитата из дневников одного такого «деятеля», подполковника Линда:

«Зачем было укреплять береговые позиции? Неужели мог кто-либо думать, что японцы предпримут переправу против укрепленной позиции? Очевидно, нет, и изнурять напрасно людей… было бы ошибкой начальника отряда».

Кстати, британский наблюдатель при штабе генерала Куроки, английский капитан Р. А. Винсент, высказался о полевых русских укреплениях на реке Ялу следующим образом:

«Русские укрепления были самые первобытные. Расположение орудий на горах севернее Тюренчена было, можно сказать, совсем не прикрыто. Немного земли было насыпано около орудий, но ни орудийных окопов, ни закрытия для прислуги не было вовсе. Пехотные окопы вдоль подошвы гор были просто брустверами из нарезанного здесь же дерна. Они были одеты ветками без всякой попытки к маскировке, не имели никаких искусственных препятствий впереди, не давали укрытия для голов и мало защищали от шрапнельного огня».

А если добавить, что против тридцати шести батальонов японской пехоты (три дивизии в полном составе) форсирующей реку Ялу, Засулич выставил только семь батальонов сибирских стрелков, еще тринадцать батальонов пехоты и двадцать четыре казачьих сотни «по-куропаткински» оставив в составе корпусного резерва. Не сумев столь малыми силами сдержать натиск японской армии, генерал Засулич открыл врагу дорогу внутрь Маньчжурии. Впрочем, это произошло в полном соответствии с пожеланиями командующего Маньчжурской армией генерала Куропаткина, который с известной долей самоуверенности писал сменившему его на посту военного министра генералу В.В. Сахарову:

«Японцы зашевелились на Ялу. С удовольствием буду приветствовать их вторжение в Манчьжурию. Для этой цели им можно бы построить даже золотые мосты, лишь бы ни один из них не вернулся назад, на родину».

Все это я и изложил своим августейшим визави, добавив, что при таком подходе к делу невозможно не потребовать разбирательства, было это предательство или банальная глупость. В первом случае это должно караться расстрелом, а во втором – разжалованием в поручики и назначением взводным командиром, ибо ротный уровень для таких деятелей оказывается слишком сложным.

Пока я высказывал свои претензии к командованию Маньчжурской армии, принявшемуся просирать кампанию еще до ее начала, Александр Михайлович сидел вполне довольный собой, ведь все сказанное мной находилось в соответствии с его тезисом о «невероятных усилиях». Правда, его улыбку несколько обесценивало то, что адмирал Макаров без всяких «невероятных усилий», истребил погруженную на пароходы 2-ю японскую армию, поймав маршала Ояму на колебаниях по поводу отмены десантной операции в Бидзыво. Но с другой стороны, кто такой Макаров, и кто такой Куропаткин.

Правда, надо сказать, что командующий Манчьжурской армией не был ни предателем, ни врагом народа, ни непроходимым тупицей. Просто генерал Куропаткин находился не на своем месте. Как генерал-губернатор Закаспийской области (Туркмения), Туркестанского края или военный министр он был на высоте, ибо административная жилка в нем развита сильно, и что-нибудь организовать, продвинуть или ускорить он умеет хорошо. Но вот стратегических и тактических талантов Бог этому человеку не дал даже в самой малейшей степени, а его ставят командующим армией, да еще и независимым от Наместника на Дальнем востоке адмирала Алексеева. Дурь же неимоверная. А вот начальник тыла той же Маньчжурской армии из генерала Куропаткина получился бы просто отличный. Все бы у него работало как часы, солдаты были бы сыты, обуты, одеты и снабжены патронами, а артиллерия снарядами. Нет, конечно, на посту командующего он и так все это делал, но для командующего эти занятия вопрос не главный, а некоторым образом второстепенный. Главного-то господин Куропаткин и не умел, и не его в том была вина. Все претензии к верховному главнокомандующему, назначившему его на этот пост.

Но в данном случае, как уже говорилось, требовалось не выбирать командующего, а играть теми картами, какие сдал нам самодержец всероссийский. А он, помимо Куропаткина, сдал нам такого джокера, как Михаил Александрович Романов, младший брат и Наследник империи. Вон он сидит и с покрасневшими ушами слушает мою гневную речь. И пусть все мы тут знаем, что Михаил ни за какие коврижки не собирается становиться императором, но для остальных его титул Наследника обрел вес неминуемой неизбежности.

– Ваше императорское высочество, – сказал я ему, – для вас есть отдельная работа, которую, кроме вас, не сумеет выполнить никто. Собирайтесь, вам предстоит срочно выехать в Мукден, в штаб Маньчжурской армии, чтобы как государь-Наследник и второе лицо в Империи проследить за тем, чтобы генерал Куропаткин не наломал тех же дров, что и в прошлый раз.

– А так же моя учеба? – растерянно спросил Михаил. – Ведь я только начал и еще ничего не успел. Кроме того, я сам ничего еще не понимаю ни в стратегии, ни в тактике, и как бы от моего вмешательства не стало хуже…

Я вздохнул и пожал плечами.

– Это общая проблема, Михаил, – сказал я, – все мы сейчас вынуждены делать совсем не то, чему нас учили и что мы хорошо умеем. Что касается стратегии с тактикой, то для этого у вас будет полковник Генерального штаба Александр Петрович Агапеев. У него знания и квалификация, в том числе полученные и от нас, у вас политический вес как у Наследника Престола. Вопрос касается того, сможем мы закончить эту кампанию в минимальные сроки и с минимальными потерями или геморрой растянется еще года на полтора.

– Павел Павлович, – машинально спросил меня Михаил, – скажите, почему война должна затянуться, ведь наш флот полностью блокировал Корею и генералу Куроки, который после гибели 2-й армии остался в меньшинстве, теперь просто неоткуда будет получить помощь.

– За генерала Куроки вы, Михаил, не волнуйтесь, – ответил я, – желающих оказать ему помощь будет больше чем достаточно. Первыми прискачут англичане, готовые даже пойти на то, чтобы перевозить японских солдат в Корею на своих транспортных судах, под охраной своих же крейсеров. Так что чем быстрее мы разгромим японскую армию в Корее, тем меньше соблазна будет у всяких разных посторонних вмешаться не в свое дело. Одним словом, ваша с полковником Агапеевым задача – сделать так, чтобы к реке Ялу была двинуты и первый, и второй Сибирские корпуса. А дальше, измотав противника упорной обороной, вы сами должны перейти в наступление, разгромить врага и, преследуя его отступающую группировку, вынудить ее к полной капитуляции. И пусть хоть кто-то попробует спорить с вами и Александром Петровичем. С такими людьми надо поступать предельно жестко. На ваших плечах будет победа нашей армии в сухопутных сражениях, без которых не будет общей быстрой победы и мира с Японией, который для России должен быть лучше, чем был мир до войны. Это вам понятно?

– Да, Павел Павлович, – кивнул Михаил, – я все понял. Но скажите, как же быть с моей отставкой с должности Наследника?

– Ваше императорское высочество, – ответил я, – хоть императором вы, скорее всего, уже и не станете, но от должности Наследника вам уже не отвертеться, даже тогда, когда императрицей станет ваша сестра Ольга. Вы будете нужны ей в этом качестве до тех пор, пока она не выйдет замуж и не родит мужу и России мальчика, который станет следующим императором; потом, следующие двадцать, лет вы потенциальный регент, на тот случай, если ваш племянник осиротеет в несовершеннолетнем возрасте. А если таковой наследник так и не родится, именно ваш старший сын должен будет наследовать трон после Ольги, поэтому и жениться вы тоже должны с выполнением всех правил. Надеюсь, это вам тоже понятно?

– Да, – ответил Михаил, – но…

– Никаких «но», – твердо сказал я, – вы же офицер, Михаил, и должны понимать, что офицер обязан служить там, куда послала его Родина, есть что дадут, спать где положат и исполнять что прикажут. Сейчас перед вами поставлена задача, которую, кроме вас, не выполнит никто другой, ни за каким исключением. Неужели вы откажете в поддержке своей сестре и самой Родине в тот момент, когда они обе особо нуждаются в ваших услугах?

– Нет, не откажу, – ответил Михаил, – считайте, Павел Павлович, мои слова признаком минутной слабости и не более того. Я сделаю все необходимое, чтобы облегчить Ольге ее ношу и в то же время не допустить повторение вашей прошлой истории.

– Павел Павлович, – спросила меня вдруг Ольга, – а для чего вы позвали сюда меня? Ведь речь у вас сегодня шла о делах военных, то есть сугубо мужских.

– С этой минуты, ваше будущее императорское величество, в государственных и тех же военных делах вы не должны больше видеть мужских или женских дел. Вот частные беседы – это другое дело, но сейчас речь не о них. А позвал я вас сюда потому, что вы, как будущая императрица, всегда должны быть в курсе всех свершившихся дел. Да, ваш брат назначая главнокомандующим генерала Куропаткина, совершил большую ошибку, но и исправлять эту ошибку надо тихо, чтобы никто ничего не успел понять. Для того я позвал сюда и Александра Михайловича, ведь ему необходимо знать, какие силы мы собираемся разместить против Куроки и какие приказы будут отданы в войска. В ближайшем будущем он тоже получит свое, самостоятельное задание, выполнение которого приблизит нашу победу над Японией. Если вам еще что-то непонятно, я готов разъяснить вам это чуть позже, едва мы закончим с планом отражения японского вторжения в Маньчжурию.

Конец 3-го тома

Content

Михайловский Александр Борисович и др Момент перелома

Часть 9. Тяжело в учении, легко в бою

Часть 10. Пасхальный визит

Часть 11. Время откровений

Часть 12. Право на выбор