Осторожно! Играет «Аквариум»!

Осторожно! Играет «Аквариум»!

Вступление

Когда-то очень давно я был в «Аквариуме» on drums.

С годами жизнь изменила направление движения. Стало много всего другого. Слишком много. Но с «Аквариумом» не расстался. Дружил с теми, кто продолжал быть в группе, общение не прекращалось. Многочисленные концерты. И фестивали. И пластинки и диски аквариумные. И разнообразный образ жизни.

В книге «Осторожно! Играет «Аквариум»!» представлены результаты моих наблюдений за творчеством «Аквариума» за несколько десятилетий. Это совсем не история группы. Я совершенно не историк. Мне всегда было гораздо интереснее отразить свои впечатления в форме эссе или статьи и беседовать с теми исполнителями, с которыми мне выпала честь общаться, причем разговаривать не только о музыке. Материалы, опубликованные здесь, прежде можно было прочитать в моих «Записках старого рокера», в других книгах, в различных журналах, газетах и на многочисленных сайтах.

Давно не играю в уникальном и неповторимом «аквариумном» содружестве. И все-таки – «Аквариум» по-прежнему есть существенная часть моей жизни. Поэтому, когда появляюсь на концертах или захожу в аквариумную студию на Пушкинской, 10, точно знаю, что пришел домой.

Быть не может иначе.

Два барабанщика «Аквариума».

«Аквариум» в клубе «А2».

Джордж Гуницкий и Лиам Брэдли (Англия).

Аквариумные места в Санкт-Петербурге

Само по себе название данной статьи – даже и не статьи в буквальном смысле, но чего-то вроде очерка, заметки или мини-эссе. Чудится в данном названии и очень небольшой процент элемента несомненной софистики примерно четвертого порядка. Поскольку группа, «Аквариумом» именуемая, в этом же самом городе Ленинграде и была образована некогда, и теперь по-прежнему здесь находится – три с половиной дня в году, реже больше, – и тут же иногда живет, ну и концерты разные время от поры до времени здесь случаются, то тут уж, как говорится…

М-да, уважаемые, все так и есть, по-прежнему. Поэтому возникает немалый соблазн весь город взять и обозначить эдакой тотальной аквариумной зоной.

Отчего бы и нет? Ведь это явно не будет вопиющей неправдой. Даже наоборот. Но все же необходимо выделить – подчеркнуть – дифференцировать – определить – уточнить и сделать акцент на некоторых особенно выдающихся аквариумных местах. Их не так уж мало, разумеется. Более того, их необозримо много. Да и возможно ли иначе?

Концерты БГ на выставке группы художников «Митьки» в Доме ученых. Усть-Ижора. 1985 г.

Логично будет начать с Алтайской улицы в Московском районе. Тихий, бесхитростный, симпатично-убогий-никакой, почти просторный, отчасти даже буколический двор дома номер 22.

В котором в достопамятные, в доисторические, в прошловековые времена жили в соседних парадных и Борис, и George. Жили. Гуляли во дворе. На свой особенный лад тревожили проходящих мимо них пожилых дам, однако не преследуя при этом никаких сексуально-эротических интересов. И прочего разного такого.

Любили резвиться вокруг «помойи». Слушали порой музыку разную. Которая им нравилась. До метро «Московская» – минут десять-двенадцать, не более того. Но и не менее. Аквариумная яйцеклетка была оплодотворена именно здесь, на Алтайской, 22.

Не случиться там того никак не могло. Недалеко находились улицы Ленсовета, Типанова и проспект Гагарина. Двор все же был большим. Отчасти немного фундаментальным. В сдержанном смысле слова.

Значительнейшей, даже очень и очень существенной во многом зоной локализации «Аквариума» является улица Малая Конюшенная. В доме, где некоторое, не самое короткое время проживал БГ, он не только сиживал на крыше дома, чему был, как давно известно, «оченно рад», но и множеством прочих полезных дел занимался.

Невский проспект неподалеку, примерно пять с половиной минут ходьбы. А то и поменьше. Не знаю точно. Не замерял. Еще.

БГ. Ленинград. БКЗ. 1983 г.

ДК им. Ленсовета. В не столь уж древние времена именно здесь проистекали с удивительной регулярностью наиболее достойные роковые концерты города над бурной Невой. «Аквариум» выступал здесь часто, каждый год. И не по одному разу. Именно здесь… много, много чего истинно «аквариумного» происходило, да, именно здесь. И еще кажется мне, что только в зале ДК Ленсовета «Аквариуму» удавались наиболее удачные концерты. Не так уж просто отыскать в Петербурге такую залу концертную, где «Аквариум» не выступал бы; вроде бы есть еще и такие, но про них в настоящем раскладе смело можно вообще ничего не говорить.

Вполне уместно вспомнить и о сытом, извечно благополучном БКЗ, и о мюзик-холле, и о старом рок-клубовском загоне на рубинштейновской улице, о просторном, но грубоватом «Юбилейном», о респектабельном А-2, и о садиках вроде «Пале-рояль» на Литейном, про «Сайгон» и «Аббатскую дорогу». И о ДК Связи. И даже о ДК им. Цюрупы, откуда «Аквариум» упрямо, решительно и нагло отправился на фестиваль «Тбилиси-80». Откуда вернулся на очень лихом коне. И с чудесным, первостатейным щитом!

«Аквариуму» – десять лет

Я хорошо помню концерт, приуроченный к десятилетию «Аквариума». Крошечный зальчик в одной из «общаг» Корабелки на Юго-Западе. У входа кто-то из знакомых – вроде бы Лео – стыдливо собирает плату за вход. Немного, пожалуй, он тогда собрал – среди зрителей в основном «свои», и они, естественно, не платят. У большинства с собою портвейн – наиболее популярный напиток тех лет. Массовый интерес к водке назрел у рокеров несколько позже.

Боб подходит к микрофону. Как и все остальные аквариумисты, он совершенно не умеет держаться на сцене. Близоруко прищурился.

«Господа… десять лет…»

«Аквариум» начинает играть. «Кусок жизни», «Летающая тарелка», «Двери травы», «Блюз свиньи в ушах», что-то еще…

Любопытно: группа отмечает десятилетие, но ее разгон и восхождение только начинаются. Среди нечастых концертов преобладают «квартирники». Конечно, «Аквариум» знают, особенно после фестиваля «Тбилиси-80», у него уже есть определенная репутация такой… «странной» группы. Однако немногие, совсем немногие люди осознают суть этой странности. В «Аквариуме» есть что-то, не поддающееся привычным оценкам, что-то непонятное, в первую очередь, тексты. Они явно выделяются из общего ряда и резко отличаются от романтических месседжей «Машины времени», умеренного хиппианства «Мифов», рефлексивности «Большого железного колокола», эпической размашистости Рекшана и радикализма «Россиян».

Только через несколько лет публика (да и то не вся) научится воспринимать поэзию Боба как субстанцию, нерасчленимую на составные обыденного здравого смысла, как цельное противоречие, и привыкнет к произволу метафор. Пока же еще не привыкла.

Альбом «Треугольник», записанный в студии Андрея Тропилло. Что же он такое для большинства из тех, кто его слышал в те годы? Абракадабра, абсурд, нонсенс. Интеллектуальный стеб и сюрреализм апеллируют к необычной логике, но она совсем не для широких масс. Вообще не для масс…

«Треугольник» мог развеселить – смешные, в общем-то, песенки, – но больше дразнил, раздражал, нежно глумился и откровенно ерничал. Странный такой шел кайф, непонятный, пугающий своей нездешностью. Загадочно закручиваются лабиринты тотального детерминизма.

Первая запись «Аквариума» на Лентелевидении. 1986 г.

«Два тракториста», «Старик Козлодоев»… Забавно, конечно, но что все это значит?

Много позже альбом «Треугольник» был признан одним из лучших аквариумных альбомов. Есть в нем и несколько моих текстов, однако к моменту создания «Треугольника» я уже несколько лет не играл в группе. Контакты поддерживал и был вхож, куда хотел. Только не всегда хотел. Впрочем, «Сайгон» не давал развиться полной изоляции.

Что же касается моих текстов в «Треугольнике», то они были сочинены в один присест, в году примерно 1974-м или даже в 1973-м, в одной квартире на Петроградской, где тогда жила девушка нашего общего знакомого, художника Руслана Судакова. Тексты были записаны на коробке для магнитофонной бобины, а потом и коробка, и бобина куда-то улетучились… Я про эти тексты начисто забыл. Вплоть до того времени, когда услышал готовый «Треугольник». Некоторые слова показались мне удивительно знакомыми. «Мой муравей», «У императора Нерона», «Крюкообразность»…

«Где-то я это слышал, – думал я. – Только вот где и когда?»

Концерт, посвященный десятилетию группы, постепенно набирал обороты. Публика выпивала и, может быть, даже закусывала. «Аквариум» играл свои хиты тех, дореволюционных лет. Сбоку, у окна, сидела, гогоча, компания молодых ребят, среди них выделялся парень восточного типа. Цой.

Никто еще не знал, кто такой Цой, «Кино» только-только начиналось. Примерно минут через сорок после начала к общежитию подъехал «воронок», юбилейный концерт был самым нахальным образом прерван, зрители и музыканты поспешно ретировались.

Обычная история для тех лет, никто даже и не возмущался особенно, все-таки успели немножко покайфовать. Очевидно, новый этап в жизни «Аквариума» начался вскоре после десятилетнего юбилея, после того, как в составе появился Саша Ляпин. Рейтинг группы (тогда еще этого слова, так поднадоевшего теперь, никто не знал) вырос сразу на несколько порядков. До этого «Аквариум» всерьез принимали лишь те немногие, кто врубался в очаровательную отчужденность группы от всего привычного и общепринятого, постоянно демонстрируемую и на сцене, и вне ее.

Если бы в хит-парадах фиксировался такой критерий, как образ жизни… о, тут «Аквариум» тогда превосходил всех! Чему-чему, этому они за десять лет научились прекрасно. Как музыкант не вызывал нареканий только ударник Женька Губерман, относительно стабилен был, пожалуй, Файнштейн. Но только с появлением в составе Ляпина у группы возникло собственное звуковое сознание, без Александра вряд ли состоялась бы последующая раскрутка «Аквариума», с одной только акустической программой, несмотря на все ее несомненные достоинства, прорыв к вершинам успеха не удалось бы осуществить.

В то же время Ляпин далеко не сразу освоился в группе, его знаменитые фундаментальные «запилы» порой не слишком вписывались в структуру аквариумных песен. Лидер-гитарная идея нередко подавляла все остальное. Порою даже из зала было заметно, что БГ это не очень нравилось, на один из концертов в рок-клубе он принес колокольчик, чтобы иметь возможность хоть таким образом возвращать разбушевавшегося лидер-гитариста к реальности концерта. Только в 1986 году гитарист и группа стали немного считаться друг с другом.

Но по жизни Ляпин не был в команде новичком, знакомство состоялось давным-давно, в начале семидесятых, когда «Аквариум» находился в эмбриональном состоянии, когда «Аквариум» только формировался, когда у нас еще ничего не было, кроме идей.

Существует полуофициальная версия, согласно которой «Аквариум» начал свой жизненный путь 6 июля 1972 года. Я не совсем уверен, вернее, не до конца уверен в том, что дата эта соответствует истинному положению дел, а с другой стороны, никто из нас двоих – ни Боб, ни я – не сможем назвать точное число. Попробуй вспомни теперь, какое же это было, когда автобус 31 повернул с проспекта Славы на Будапештскую улицу… А в этом автобусе я и Боб ехали в гости к одному знакомому грузину, который умел играть на басу.

Александр Ляпин.

Съемки фильма Алексея Учителя «Рок». Ленинград. 1987 г.

Возможно, это случилось в самом деле 6 июля. У меня осталось ощущение того дня… Отлично помню, что после того, как автобус повернул на Будапештскую, мы проехали мимо двухэтажного торгового центра. Я смотрел в окно и прочел надпись на торговом центре: «Пивной бар „Аквариум”». Обратил внимание Боба на название бара… Ему оно тоже понравилось. Ну а вскоре – не помню, когда точно – через час, через три часа или через три дня мы решили назвать свою группу «Аквариум».

Я никогда особенно не любил пива. Боб, по-моему, тоже. Во всяком случае, в те годы. В этом баре никто из нас никогда не был. Да и бара с таким названием на Будапештской улице давно нет.

08.01.2003

Вильнюс inRоск

Итак, фестиваль «Литуаника-86»; Вильнюс – сказочный, древний, вечно загадочный город! Великолепная организация – гостиницы, автобусы, реклама, сувениры и прочие необходимые радости. Уютный зал Дворца МВД невелик, в нем всего шестьсот мест, и поэтому киловатта хорошей аппаратуры оказывается достаточно для звукового комфорта. Публика – приличного вида, современно и со вкусом одетая, в меру молодые люди, откровенных фанов и подфанков относительно немного. На сцену выходит симпатичный ведущий с внешностью и пластикой комического актера (как выяснилось, это один из популярнейших диджеев Вильнюса) и приветливо, без церемониальной болтовни открывает фестиваль.

Первой выступает группа «Метро» из Минска – примитивный, смешной в своей наивной экспрессивности ВИА. Это был слабейший концерт «Литуаники»; минчане пытались «играть в рок», скучно сочетая затасканные формальные приемы и абсолютно выхолощенное содержание. Громко, четко звучала музыка, которая ничего не выражала, ничего не значила и никого не волновала.

Появившаяся вслед за ним «Гетеро» в две секунды изменила эмоциональную атмосферу в несколько приунывшем зале. Еще бы, запахло «тяжелым металлом»!

Да, это был он, «тяжелый металл» горячего доменного разлива – грубые, однообразные риффы, надрывный вокал, свирепые запилы, свербящие тембры, черная кожа, заклепки и браслеты. Столь профессионально сделанного, совершенного в своем роде «металла» мне, пожалуй, еще не приходилось слышать вживую; наши доморощенные «металлурги» – дилетанты по сравнению с ребятами из Таллинна.

Особого внимания заслуживает Пеэтер Сааре, певец и руководитель группы, получивший приз лучшего вокалиста фестиваля. Но я думаю, что дело не только в вокальных данных Пеэтера. Этот стройный, ярко выраженного нордического типа парень был идейным и эмоциональным центром «металлургической» композиции, он придавал происходящему состояние предельной экстремальности, его излюбленный жест – угрожающе выдвинутый вперед и чуть приподнятый локоть в блестящей кожаной перчатке-браслете – олицетворял самую суть стиля.

Смешно было наблюдать, как второй секретарь вильнюсского горкома ЛКСМ, сдержанно, с некоторой внутренней тревогой пожал черно-браслетную руку Пеэтера, поздравляя его с присуждением почетного звания. Тот немедленно вышел вперед, на авансцену, расправил плечи, широко расставил ноги и гордо выдвинул вперед локоть. Победа! Зал взревел от восторга!

Интересно заполучить «Гетеро» на гастроли в Ленинград, они будут иметь дикий успех, и не только у нас, а и в любом месте шестой части света.

В то же время «Гетеро» насквозь, до мозга костей вторично. Если принимать высокое ансамблевое мастерство как нечто само собой разумеющееся, то «Гетеро» ничем не отличается от сотен групп, себе подобных. Такую музыку сейчас играют везде.

Мне давно казалось, что «металл» – это развитие не вглубь, а вширь, он давно оброс традициями, а его адепты, похоже, видят свою задачу не в изменении, а в сохранении формы. Возможно, так и должно быть, возможно, харду, «металлу» удалось стать такой традиционной, интернациональной музыкальной игрой, как диксиленду в джазе, когда все правила хорошо известны и важен не результат (он тоже известен), а процесс на пути к чему-то большему. Но как бы там ни было, нельзя забывать о личностном, индивидуальном, ведь любой стандарт рано или поздно утомляет.

В какой-то момент я был очень рад своему незнанию эстонского языка; объявили краткое содержание текстов, и выяснилось, что они посвящены критике различных злоупотреблений со стороны эстонских бюрократов-чиновников. Я понимаю – сатира, социальность, проблемы, однако так можно скатиться до уровня журнала «Крокодил».

Несмотря на всю агрессивность и энергоотдачу, в выступлении «Гетеро» было нечто развлекательное, эстрадное; устрашающая пластика Сааре вдруг ассоциировалась с безобидной мелкой клоунадой и вызывала не шок, а спокойное, созерцательное ощущение.

Примерно то же самое я наблюдал во время выступления группы Гуннара Грапса.

Не знаю, почему он отказался от названия «Магнетик Бенд», оно сопровождало его добрый десяток лет; возможно, это произошло потому, что «бенд» – это когда все вместе, а Гуннар при любых вариантах оставался звездой первой величины, без которой ничего в ансамбле произойти не может и не должно. И теперь его коллеги – первоклассные музыканты – были дружным «фоном» для неутомимого рокера.

Поворот Грапса в сторону ярко выраженного харда как будто бы опровергает гипотезу «металл – первичная ступень». О том же говорят нам биографы Осборна и «Дип Пеплов». Если учесть, что Гуннару 33 года, то «тяжелое сентиментальное путешествие», несомненно, помогает ему вернуться в обетованную землю молодости. С другой стороны, изрядная порция «тяжести» всегда ощущалась в его музыке, исключением является период авангардно-духовных экспериментов.

По сравнению с «Гетеро» группа Грапса не кажется совсем «металлической», проглядывает «тяжелороковый» фундамент, к тому же игрались и блюзы. Один из них Гуннар пересказал по-русски, и я опять обрадовался своему незнанию эстонского – блюз был посвящен ночной прогулке с девушкой, проводам ее до парадной и последующим поцелуям в оной.

Черт возьми! Тридцатитрехлетний мужчина мог бы найти более интересные варианты; ночью, в парадной, обычно занимаются другими делами…

Грапс – превосходный шоумен. Он лихо, мастерски прыгал и пританцовывал, обаятельно улыбался и виртуозно жонглировал стойкой, а вокруг конденсировался мощный хард. В целом получилась весьма коммерческая картинка, хотя приз лучшего барабанщика Грапс получил абсолютно заслуженно. Отсюда и ощущение эстрадности, вроде бы неуместное для такой музыки.

Впрочем, после концерта БГ восторженно сказал ему: «Гуннар, это здорово, ты был сегодня таким же, как десять лет назад!» Похвала не имела никакого подтекста, а все-таки, если разобраться, сомнительный получился комплимент…

Одной из сенсаций фестиваля (а их было, на мой взгляд, немного) стало выступление калининградской группы «003». Очаровательный коктейль из панка, «мягкой» волны и рэпа сначала несколько смутил публику, да и звучала эта странная, дерзкая музыка непривычно бедно. Подвел аппарат? Нет, вся «бортовая аппаратура» работала нормально, просто музыканты играли на старинных дешевых «Музимах», сознательно создавая эффект эдакого плоского, «жестяного» звука. Воистину, не в «Корге» счастье! Как здорово, что есть еще люди, умеющие делать из г… конфетку, добиваясь малыми средствами больших результатов. Один из критиков отметил впоследствии, что у музыкантов «003» «хватает огрехов в сценизме (странный термин!) и в технике, но безусловно наличие духовности и неординарного мышления».

Спорный, противоречивый вывод. Ведь то, что критик принял за «огрехи», есть программная концепция, полемичная по отношению к «прилизанной» современной музыке, а неординарное мышление и духовность не совпадают с абстрактными профессиональными критериями.

Что определяют эти критерии, взятые сами по себе, в виде некоей константы? Вот московская группа «Ария» (Москонцерт, бывшие «Поющие сердца») профессионально сыграла «сытый» хард и даже получила приз за высокий профессиональный уровень. Кого согрела их музыка? Разве только «завела» немного, как… пиво. Профессионализм только тогда имеет смысл, когда он одухотворен и помогает свершиться творческому акту, все остальное – зола…

«003», безусловно, есть над чем поработать, но только в русле собственного стиля. Непросто им, наверное, живется в Калининграде, и если они когда-нибудь переедут к нам, как «Провинция», – я не удивлюсь.

Остроумный эффект дешевого звука, со вкусом примененный калининградцами, максимально демократизировал пышный фестивальный саунд; оценить полностью всю прелесть их дерзкой выходки мне удалось только во время выступления литовских и латвийских групп.

Рижская «Юмправа», вильнюсские «Ад Либитум» и «Студия» не похожи друг на друга. Каждый из этих ансамблей возделывает «свой сад», и небезуспешно, общим же моментом является принадлежность к прибалтийской школе, тяготеющей к сложным структурам и академизму.

Сильные гитаристы, опытные клавишники, прошедшие сквозь джазовые искушения саксофонисты, крепкие, матерые барабанщики…

Подробно демонстрировались – как на выставке – безграничные возможности современной электроники, иногда экспозиция техники превращалась не то в академический театр, не то в лабораторию, тогда демонстрация становилась препарированием, детальнейшим исследованием, при котором руки по локоть погружались в синтезатор, а драм-компьютер выглядел устрашающим колоссом, кошмарным монстром, зловещим и неизбежным Фатумом.

О, если бы в Вильнюсе была «Модель», та самая, проклятая ленинградскими рокерами «Модель»! Или наоборот, если бы все эти команды приехали к нам в клуб, чтобы наша публика смогла увидеть разницу между живой электроникой «Модели» и бездушными конструкциями прибалтов! И тогда (нет, на это нельзя надеяться!) вдруг был бы оправдан суровым демосом один из членов жюри ленинградского фестиваля, простодушно отдавший свой голос за «Модель»; приехав из Литвы, он не смог удержаться от сравнений и, поддавшись искреннему впечатлению, нагло попрал интересы клуба!!!

Чу! Зловещая тень эрцгерцога Фердинанда, убиенного в славном городе Сараево, нависла над страницей, и я срочно меняю тему, чтобы не быть осужденным за использование клубного бюллетеня в личных целях!

Поговорим лучше о «Браво»… Тут можно изгаляться сколько душе угодно, в рок-клубе их не любят. Только кому это нужно, да и зачем? Они ребята столичные, рок-лабораторные, пусть там с ними и разбираются, а у нас – острота, социальность, об этом даже в центральной прессе писали (см. «Собеседник», 19.07.1986).

Кто-то хорошо сказал про «Браво»: «Вкусно, да не сытно…» А, так ведь это я сам сказал после ЛДМ-ского концерта. В Вильнюсе было еще вкуснее, да опять же не сытнее. Гастрономические мотивы при разговоре о музыке не вполне уместные, годятся, когда речь идет о факте поп-культуры. «Браво» – типичный попс, нужно ли это доказывать?

Жанна Агузарова (Ивонна, Ива) заметно усовершенствовала свой сценический имидж. Она держится уверенно, умело кокетничает с залом, ощущая себя полноправной хозяйкой положения: рассчитан каждый жест, отточено любое движение, малейшая эмоциональная вибрация певицы немедленно передается залу.

Ива грустит, Ива страдает, Ива ерничает, Ива веселится, Ива немного смутилась – в перерыве между песнями ей даже неудобно… извините меня, я так хотела, чтобы вы почувствовали, как я грущу, страдаю, веселюсь и ерничаю, получилось как будто неплохо, правда? В какое-то мгновение Иве и в самом деле становится неудобно, она ослабляет поводья саморежиссуры и превращается в «смешную некрасивую девчонку, такую непохожую на всех». Это и есть попс. В роке солист ведет себя иначе, он более независим, он меньше стремится понравиться, самое экстравагантное поведение рассчитано на душевный контакт, а если его нет, то получайте шок!

Рокер может позволить себе быть вызывающим, наглым, замкнутым; исполнитель поп-музыки обязательно должен добиться любви и восхищения, иначе он не будет популярен; на хорошем рок-концерте, происходящем в среде неспециальной публики, многие могут уйти из зала, они ощущают собственную чужеродность происходящему, и это их раздражает. На хорошем поп-концерте случаи ухода редки, даже те, кому в лучшем случае все равно, сидят до конца – чего уходить, если тебя развлекают.

«Браво» – это хорошая поп-музыка. Но не более. В Вильнюсе они были вне конкуренции, ведь все остальные – плохо ли, хорошо ли, – играли рок или хотя бы пытались, как «Метро». «Браво» ни на что подобное не претендовали, они четко делали свое дело. Программа была старая, накатанная – «Желтые ботинки», «Синеглазый мальчик», «Ленинградский рок-н-ролл» и прочие хиты дискотек, веселенькие песенки обо всем понемногу и ни о чем в частности. И хотя у попса свои законы, чересчур уж много всего понамешано в музыке «Браво» – шестидесятые годы, как бы реггей, как бы волна, как бы рок-н-ролл. В этом смысле «Секрет» – конкурент «Браво» – по части попса гораздо более цельное явление.

Веселая, простая музыка, дающая возможность немного развлечься и даже немного пошевелить мозгами, без сомнения, нужна. При чем тут рок-фестиваль? Не знаю… А почему бы и нет? Все-таки они не совсем чужие, да и кто умеет заглядывать в будущее?

«Сиполи». До этого мне их слышать не приходилось. Коллеги из рижского рок-клуба любезно предупредили меня за день до концерта, что «Сиполи» – это «Земляне» на латвийский манер. Я им не поверил (на всякий случай) – и правильно сделал!

Отличная команда! В их музыке очевидно влияние все той же прибалтийской школы, только без занудства и навязчивого интеллектуализма. Они исполняли нечто вроде оперы (музыка клавишника Мартиньша Браунса), в которой действовали кошка, собака и луна. Я пожалел, что не знаю латвийского, это мешало, хотелось более полного понимания.

Весьма монументальное сочинение слушалось легко, с интересом, профессионализм не глушил чувство, а наоборот, придавал ему выразительность, «объемность». Где-то в середине программы очень плавно, без нажима возник небывалой мощности драйв – высочайшая культура совместной игры, такое редко приходится слышать!

Уже после концерта я узнал, что «Сиполи» недавно побывали на гастролях в шести африканских странах. В Африке, наверное, такая жарища – страшное дело!

Последним в конкурсной программе выступал «Аквариум». К концу второго дня аппарат стал вести себя по-нашему, с капризом; настройки затягивались, график нарушался, и в итоге «старая гвардия» появилась на сцене в первом часу ночи. Зал почтительно и терпеливо ждал, пока они настроятся.

Наши звезды неторопливо, с подчеркнутым хладнокровием стали проверять звук: Слава флегматично ковырялся в пульте, Дюша, переваливаясь с ноги на ногу, бродил в своем углу, то исчезал за кулисами, то выходил вперед и, картинно опираясь на стойку, строго смотрел в зал; Тит откровенно нервничал; Михаил директорствовал – подходил то к одному, то к другому; Куссуль невозмутимо стоял на месте; Ляпин прикладывал ухо к своему монитору; Боб считал в микрофон; Трощенков с укором поглядывал на Славу, ожидая, пока тот займется им персонально.

Я почему-то стал волноваться. Чудеса! Тысячу раз все это слышал, знаю их как облупленных и все-таки дергаюсь, будто нахожусь там, рядом с ними.

Что-то назревает – либо скандал, либо исторический момент. Скорее всего, последнее с небольшой частичкой первого, ведь сезон прошел как на одном дыхании, «Аквариум» в прекрасной форме. Но в Вильнюсе они впервые – как их примут?

Рядом сидят свердловчане. Время от времени поворачиваюсь к ним и пророчествую: «Вот уж сейчас „старая гвардия” покажет… Вот уж дело будет… Вот уж Шура выдаст, а то что это за фестиваль – ни одной гитары приличной…» Свердловчане несколько в трансе, понимающе кивают головами.

Наконец все готово. У микрофона ведущий, взрыв аплодисментов – началось! Сначала – старый блок: «Кусок жизни», «Дорога 21», «Капитан Африка». Те, кто знает эти песни, реагируют бурно, остальные ведут себя сдержаннее, как бы примериваясь. Атмосфера постепенно накаляется, «обратная связь» усиливается; зал, собственно, уже «готов», нужен еще один толчок, и… Резкая смена темпа. Совершенно неожиданно звучит акустика, впервые она включена в электрическую программу.

…«Аделаида» – плавный переход назад к электричеству, в финале песни выходят Ляпин и завершает ее красивейшим нежным соло. Вильнюсцы хлопают, но как они могут оценить всю прелесть этой коды, кто мог представить полтора года назад, чтобы Ляпин согласился выйти в финале на пять секунд! Теперь – другой расклад, былой конфронтации нет и в помине.

Заканчивался концерт под большой «бис». Не слишком многочисленная когорта фанов активизировалась, они плотно окружили сцену и скандировали, это вкупе с музыкой гальванизировало остальных. Экстаз нарастал. Неожиданно камерный «Город», все потрясены; медленно начинает раскручиваться «Рок-н-ролл мертв» с Ляпиным в главной роли, и «старая гвардия» разыгрывает свой коронный номер по всем правилам искусства…

Фактически концерт «Аквариума» оказался генеральной репетицией перед ленинградским фестивалем, они «размяли» новые песни, проверили на практике принцип синтеза. Приз, полученный группой в Вильнюсе – за неустанный творческий поиск и самобытность стиля, – равнозначен Гран-при в Ленинграде, всем было ясно, что выступление «Аквариума» стало гвоздем программы, главным событием «Литуаники». Дома, конечно, принимали теплее – и неудивительно, без своей публики, любящей и знающей, триумф 31 мая не смог бы состояться. Тем ценнее успех в Литве, где «Аквариум» выступал первый раз. Я внимательно смотрел на лица зрителей – у них были просветленные лица людей, познавших настоящее откровение!

Разная музыка звучала на фестивале – хорошая и плохая, современно-электронная, эстрадизированная, тяжелая, – но в этот вечер все забылось, показалось плоским и поблекшим по сравнению с цельным, зрелым и, главное, выстраданным мейнстримом. Они выстрадали эту музыку, они шли к ней долгие-долгие годы, они боролись за нее, и за каждый такт своего полуночного концерта они заплатили по самой дорогой цене.

И поэтому мне непонятно распространенное в последнее время мнение об успокоенности музыки «Аквариума», об излишней обкатанности и проч. Похоже, кого-то просто стала раздражать стабильность группы, причем просто так, без каких-то особых причин. Я не слышал еще ни одного серьезного аргумента против «Аквариума», никто не утруждает себя доказательствами, а если таковые имеются, то выглядят крайне беспомощно.

Дело, видимо, в том, что рокеры, будучи всего лишь одной из разновидностей рода человеческого, а вовсе не сверхлюдьми, наделены, как и прочие двуногие, самыми обычными слабостями и глупостями. Быстротекущий Хронос (время то есть) иногда сильно способствует обострению этих заболеваний. И тогда происходит вот что: раз «Аквариум» – лидер, раз валятся на него как из рога изобилия всякие Гран и просто призы, значит, все не так, обуржуазились наши кумиры, пора свергать их с престола.

Известная логика в таких рассуждениях, безусловно, есть, только ведь каждый конкретный случай требует особого подхода.

«Аквариум» стали обвинять в абстрактной философичности и оторванности от родных реалий. Однако метафоричность, обобщенность всегда были свойственны БГ как поэту; он очень редко пользовался конкретно-натуралистической манерой текстосложения.

У него своя индивидуальная метода, и именно в ней – главное достижение его творчества, а не в сопутствующих эстетизмах и манерничаньи.

Гармония мира не знает границ,

Сейчас мы будем пить чай.

Какой скачок! Чай и мир! Чаепитие происходит в обычной комнате, но эта комната – полноправное звено в круговороте мировой гармонии. БГ ощущает ее и напоминает о ней нам, потому что все – и малое и большое – взаимосвязанно, и одно не существует без другого. Как часто мы забываем о духовных истинах, стремясь к сиюминутному, будто бы реальному…

БГ все больше и больше стремится петь о метаморфозах духа, ведь в самом деле, «небо становится ближе с каждый днем».

Концерт «Аквариума». Ленинград. 1987 г.

Такое видение мира отнюдь не является всеобщей нормой и не исключает другие способы художественного познания. Главное, чтобы они были убедительны. Из истории мы знаем массу примеров, когда молодые музыканты отвергали опыт маститых предшественников и революционизировали музыку, их самостоятельные творческие акции изменяли и расширяли представления о роке. Некоторые же из наших «новаторов» умеют только отвергать, а создавать они еще не научились. Правда, реальная действительность легко опровергает потуги болтунов и досужие разговоры, ставя все на свои места.

Вильнюсский концерт «Аквариума» – лучшее тому подтверждение.

А на следующий день с утра пошел дождь – будто бы природа с непривычки не выдержала, и все в ней перепуталось под воздействием могучего рокового поля; только к вечеру снова выглянуло солнце, разобравшись, что все в порядке и ничего страшного не случилось.

БГ. Дворец молодежи. Ленинград. 1990 г.

Завершали «Литуанику» внеконкурсные выступления молодых вильнюсских групп, концерты лауреатов и научно-практическая конференция. Удивительно, она прошла по-деловому: доклады, вопросы, небольшие прения. Никаких скандалов! Приятно, когда люди собираются поговорить о своей любимой музыке! Не менее приятно, когда они имеют возможность собраться для того, чтобы эту музыку послушать. И пусть на фестивале хватало безликих выступлений, в целом все получилось интересно и поучительно.

Спасибо тебе, «Литуаника»!

1986

Для никого

«Аквариум», группа ныне не модная, пережившая моду, уже даже и не уже, но при этом все равно остающаяся одним из китов, на которых, 26 января, очередной прощальный концерт, полный зал, тинейджеры на полу центрального прохода, «Октябрьский», трепетные девчушки с букетиками, получасовой бис, скучные лица хозяев аппарата, новые песни, старые, древние, лучше всех, уверенно-весел, скоро в Англию, война продолжается, чудесно спел «Китай», проникновенно, а вот остальные гвардейцы… работа есть работа, таинство исчезло, несколько ремесленный, не горячий драйв. БГ, похоже, уже все равно, с кем играть, Дейв Стюарт независим от собственной группы, нет старого кайфа – а как у всех дух захватывало от этой компании, магическое братство… состав изменился, изменилась и музыка (не всегда в лучшую сторону), сочные, богатые баянные пассажи Сергея Щуракова преобразуют деликатную ткань аквариумных песен в нечто абстрактно-народное, в нечто стилизованное. Петр Трощенков стал подлинным виртуозом, очень высокий полет, глубокое понимание возможностей ударных, в высшей степени нетрадиционная манера, но все портит патологическая тяга к латиноамериканской ритмике, половина репертуара – румба, самба, лабамба, еще был басист – новичок здесь – временщик; ну, остальные все те же, Рюша очень мил, хотя слишком уж он торчит от всего, оттяжка – дело интимное, святое, не всегда понятно, с чего это Рюша так уж растрачивается… БГ, интервью последнего времени, весна-зима, серия интервью, сказал, что не о чем петь, изменилось время, не о чем писать песни; «День Серебра», все остальное, мол, дополнение к вышеизложенному, к основным главам, эпилог, не так уж просто, заметьте, после таких высказываний на сцену; почему же он все-таки вышел? Почему это сделали остальные? привычка? желание играть? привычка играть? все равно магии больше нет, все эти песни для другого времени, другие люди, может быть, лет через… сейчас надо замолчать, уйти, зачем отягощать славную, заслуженную биографию, легендарную, распадом, хлопать-то будут, толку-то? Казалось, поют они для никого, для тех, кого здесь нет и уже не будет никогда, десять, пять, восемь, пятнадцать лет назад, две тысячи лет назад, в объемном пространстве зала вырисовывались очертания других зданий, и улиц, и скверов, прорывались потоки другого воздуха, нездешнего, забытые слова, имена, силуэты, все это вибрировало (а он уже уехал? А они?) незаметное, невидимое (а что те? та? тот? где?), известное только им и малому числу, малому кругу друзей, по привычке набившихся в гримерку перед концертом (а ты?), концерта для никого или для тех времен, что еще не наступили, им еще предстоит появиться (или нет), для кофе по десять копеек чашка, рано или поздно, эти времена были и, быть может, будут… были – будут, будут – были, тинейджеры хлопали, красные выпученные глаза Фагота, ночь чище дня, сестра, самба-румба-мамба-лабамба; для никого, «все, что сделано нами, останется…»…

Написано где-то в году 1990-м или 1991-м.

Метафизические аспекты «Аквариума»

Метафизика «Аквариума» сложна и мало поддается анализу. Недаром Би-Би Кинг после знакомства с БГ – это в Стокгольме произошло, в 1985 году, – потянулся к постпанку, тогда как Борис всячески врубал его в оккультную культуру средневековых кельтов-друидов. В дальнейшем старый блюзовый король вновь вернулся на привычную для него стезю радикального романтического мейнстрима а-ля Корк, но короткая встреча с русским необитником оказалась существенным этапом в творческом самопознании маэстро – композиция «Иерофант», созданная им в самом конце прошлого года, вполне это доказывает. Во время концертов в «Балтийском доме» новый «Аквариум» с дивным блеском исполнил «Иерофанта», естественно, на свой лад: несколько размытая каденция баса была с лихвой компенсирована изысканным клавишным тутти, и гитарное соло г-на Зубарева, несмотря на некоторую хардроковскую небрежность фразировки, все же очень удачно подчеркнуло чудесный пряный модерн барочно-вихреобразной коды.

Директор группы Михаил Гольд не зря решил проводить концерты в помещении экс-Ленкома. Во-первых, здесь отличная акустика: когда в 1991-м тут работал Гарри Мейден, то даже он, избалованная, извращенная славой «звезда», кумир Европы и Нового Света, придирчивый критик «Олимпии» и Уэмбли (в «Ла Скала» он вообще отказался петь, как известно из анналов), остался дико доволен и выломал из авансцены кусочек щепки на память.

Во-вторых, аренда здесь недорогая, всего 1000 долларов в час – это сегодня не деньги. Ну и в‑третьих чего-то там…

Публика у «Аквариума» всегда была особая – не то что у прочих. Может, в прошлые годы ей вредила немного чрезмерная массовость, брутальные юноши в синих пиджаках притесняли порой нежные стайки длинноволосых девушек, мешали слушать «Государыню», «Стань моей звездой» и «Сестру», щипались, царапались нещадно, так что аквариумисткам, тонкогрудым, совершенно сознательно не пользующимся нижним бельем, приходилось до одури натираться потом кольдкремом и мазью Федорова. Сейчас, к счастью, нравы смягчились, возможно, косвенно сказались последствия страшной эпидемии бруцеллеза, утащившей в царство Плутона много гипофизарных монстров. Так что девушкам нашим никто теперь не мешает. 19 октября в фойе второго этажа, недалеко от входа в бар, наблюдался даже случай непорочного зачатия – как раз в то время, когда Титов проникновенно-чувственно пел «Возьми меня к реке».

Приглашенное монгольское трио внесло нужную группе толику иррациональности. Многих смутил эпизод с Олегом Сакмаровым, когда старший монгол срубил тому саблей полчерепа, – однако потом обнаружилось, что это был прекрасно отработанный трюк, поставленный пятируким перкуссионистом Вихоревым.

С наибольшим успехом прозвучал «Летчик», вообще это одна из лучших песен БГ за последнее время, сравнится с ней разве только «Пятнадцать баб», но там текст сочинил Георгий Левин, а это уже само по себе залог успеха. Говорят, что летчик (это Дубровский) слишком и не к месту таинственен, а летчик, напротив, не скрывает своих благородных намерений, несет себе письмо и несет, несмотря на козни Рамзеса, козлов и прочих обитателей Вавилона, спрятанного в самой глубине воздушных джунглей.

29.10.1993

Астральные пески города

Сегодня небольшое, но емкое пространство «Записок» будет предоставлено неким ментальным флюидам, возникшим в связи с новым альбомом «Аквариума» «Пески Петербурга». Перед тем как мы совершим погружение в метафизическую и трансцендентную стихию, я хочу сообщить прогрессивному человечеству свеженькую новость от «Аквариума». Хотя это и не совсем новость, а нечто вроде доброго призрака из прошлого. Один достойный человек, а именно Валерий Юрьевич Обогрелов, режиссер редакции детских и юношеских программ Питерского телевидения, бывший во времена оны кем-то вроде аппаратчика «Аквариума», обнаружил у себя дома старый тамбурин, на котором была начертана дата «22 марта 1973 или 74-го года» и также подписи членов группы, неграмотная, через «джи», надпись «Аквариум» на английском и многозначительные афоризмы типа «Бонг – это конг». Чем не сенсация? Вполне возможно, что через пару десятков лет этот тамбурин будет не самой дешевой вещью на свете.

Теперь перейдем к «Пескам». Прослушав альбом, я пришел к выводу, что его название не подлежит логическому осмыслению, являя собой типичный пример ассоциативного волюнтаризма. Что значит «Пески Петербурга»? На первый взгляд – ничего, ведь никаких особых песков в Питере нет, разве что на пляже у Петропавловки. Пески – это символ, передающий зыбучую эфемерность времени, его текучесть, рассыпчатость, неуловимость, неопределенность. Кстати, в начале 70-х в одной из забытых ныне песен у Бориса была строчка – «пески времен уносят нас». Кроме того, в альбом 1978 года «Все братья – сестры» входила песня под названием «Пески Петербурга», но к сборнику, записанному осенью 93-го, она отношения не имеет, хотя он и составлен из композиций самых разных лет. Фактически это очередной том аквариумного архива, правда, в те времена, когда песни были написаны, звучали они иначе, без насыщенных, как теперь, аранжировок, без гобоя и прочего, «Аквариуму» в прошлом совсем не свойственного.

Неискушенный слушатель легко может впасть в заблуждение, когда услышит филигранную отделку «Зачем?» или «Я не хотел бы быть тобой в тот день», а между тем это сочинения 82-го и соответственно 78-го года. Самая древняя тема – «Будь для меня как банка» из малоизвестных «циклических песен» датируется 74-м годом, а самая новая – «Юрьев день» – 1992-м, ее неоднократно играл «Аквариум» в последнее время; таким образом, пестрый сборник объемлет период длиной в восемнадцать лет.

Решительно невозможно уловить концепцию чередования номеров альбома, во всяком случае, она не хронологическая, так как «Трачу свое время» (78-й год) идет после «Сельские леди и джентльмены», созданной уже в 1979-м. Скорее всего, материал расположен в соответствии с неведомым нам замыслом или просто так, по наитию, что как раз и вероятнее всего. Однако не все ли равно? Если кто-то хочет получить исчерпывающую информацию по данному вопросу, то ему следует обратиться к самому БГ. Забавно представить, что услышал бы в ответ пытливый юноша (пытливая девушка)!

Вполне вероятно, что в будущем «Аквариум» выпустит еще не один сборник: не зафиксированных в студийных условиях песен не так уж мало, альбома на три, если не больше. Немного смущает все же некоторый едва уловимый диссонанс между новым звуком и архивными материалами, но «Аквариум» всегда был психоделизированной группой, поэтому особенно удивляться нечему. Да и не пропадать же добру! Есть неизъяснимая прелесть в реинкарнации старых мотивов, нездешних уже слов и полузабытых персонажей, в магическом перемещении во времени песков астрального Петербурга.

1994

Волжские веды

28.04.1994

«Аквариум» в последнее время плодовит необычайно. Из его недр, как из рога, безостановочно почти возникают пластинки, компакты и альбомы; последние незамедлительно почти становятся в свою очередь компактами и пластинками, а тем временем записываются новые альбомы. И так весь год подряд. Почти. Кроме того, сочиняются новые песни, реставрируются старые или даже древние – и тоже сразу идут в дело. Иногда становится не очень понятно, куда же именно с такой ошеломляющей скоростью несется этот поток, но он все равно несется. «Я покоряю города… Мне нравится моя работа…»

В тени студийного похмелья

Проходят дни, но нет веселья.

Зевают туфли на полу,

Пустой бокал гниет в углу,

Коварно смотрит сигарета,

Возможно, завтра будет лето.

Веселья нет – но нет тоски,

И так – до гробовой доски!

29.04.1994

Альбом «Кострома, мон амур» был записан еще до гастролей по Дальнему Востоку. Г-н гитарист Зубарев сообщил в кратко-приватной беседе, предшествовавшей передаче мне демокассеты, что окончательный приговор выносить рано, поскольку будет производиться некоторое пересведение. Хорошо, раз результат пока предварительный, то и отзыв можно считать таковым.

Песни на «Костроме» в основном известны. От этого они не становятся хуже или, наоборот, лучше. Доминирующий мотив предлагаемой коллекции – это почвенничество в духе почившего в бозе БГ-БЭНД, приправленное буддистскими специями, «Русская Нирвана» задает экуменистический, межконфессиональный акцент с самого начала. Над приволжско-ориенталистским винегретом витает тень «Треугольника» (альбом 1981 года), но сюрреалистические экзерсисы уже лишены былой легкости и чересчур академичны. Много духовых, колокольчиков, баянов-аккордеонов, вальсов, полек и т. д. Напевный строй альбома неожиданно разрывается драматической «Ты нужна мне», здесь звучит прифузованная гитара и бурлят рок-н-ролльные страсти а-ля старая романтика, «электричество» и что-то еще ветхозаветное, типа «Троггз». Ляпина в этом номере явно не хватает.

При полном, окончательном сведении все, возможно, будет звучать по-другому и многое встанет на некое место, жизнь всегда больше того, что мы о ней думаем. У кого-то, вероятно, возникнут проблемы по части рок-эстетики – какая, мол, связь между «Костромой» и рок-н-роллом? – однако Ст. Рокера подобные вопросы абсолютно на интересуют. БГ, по-видимому, также.

К тому же в сборнике «Знак Сторожа» (который был записан зимой, после «Песков Петербурга», но выйдет вроде бы лишь осенью, когда коварный ветер закружит дохнущие листья в предсмертном танце) «Аквариум» сделал крутой презент любителям классики, записав «Минус 30», «Марину» и «Сентябрь».

«Кострома» – не лучший альбом. Что из того? Все равно, рано или поздно, последует очередное продолжение, а несовершенство объектов нашей любви делает их в конечном счете еще дороже.

1994

«Аквариум». Традиционный летний концерт

Двенадцатого июня «Аквариум» выступал в Манеже на Исаакиевской площади. В последние годы концерты здесь проводятся не очень часто, а вот прежде тут время от времени устраивались разнообразные рок-н-ролльные шабаши и даже проводился когда-то, давным-давно, какой-то фестивальчик. Но «Аквариум» в Манеже выступал впервые. Если бы ДК им. Ленсовета не был бы подвержен хроническому состоянию ремонта, то не приходится сомневаться, что традиционный летний концерт был бы проведен именно там. А не в чинном и поэтому слишком уж официозном БКЗ «Октябрьский» и не в тесных для супергруппы клубах, впрочем, теперь «Аквариум» в клубных просторах стал нередко выступать.

Публики собралось предостаточно, да и могло ли быть по-другому? «Аквариум» работал в привычном для последнего сезона расширенном составе, помимо основного костяка на сцене активно действовали духовая и струнная группы. За тридцать два года немало было, мягко говоря, создано песен, многие из них прозвучали 12 июня – «Плоскость», «Уткина заводь», «Джа даст нам все» и много-много других, а поскольку аудитория была, в основном, сугубо «аквариумистская», то поэтому, соответственно, первые аккорды большинства песен сопровождались восторженным ревом.

Все как всегда.

Старый добрый ритуал.

Как и пять, и десять, и пятнадцать, и далее лет назад. Не приходится сомневаться, что ритуал будет продолжен и в дальнейшем. Однако три номера были новыми и незнакомыми, вероятно, они войдут в постепенно и без спешки записывающийся очередной альбом «Репродуктор».

Про эти новые песни я сказать что-нибудь конкретно пока особенно ничего не могу, кроме того, что они были вполне на уровне. Названий пока не знаю. Один из новых номеров был реггейным, второй… нет, совсем не помню, а вот в третьем Борис пел во время куплета или припева, что он больше никогда не станет пить. Вероятно, его не следовало понимать буквально, как это сделал милейший Митя Шагин, одобрительно урчавший во время исполнения этого номера. Насколько мне известно, БГ в «анонимные алкоголики» записываться совсем не собирается. Только на Шагина все равно грех сердиться, воистину, чем бы блаженная митьковская душа ни тешилась…

В начале концерта «Аквариум» весьма неожиданно исполнил достаточно протяженную композицию, эдакую концертную прелюдию, что ли, во время которой, кстати, прозвучали мелодические ходы на тему песни «Эй, ухнем». Весьма эффектное начало, не припомню, чтобы прежде практиковалось что-либо подобное. Неплохо было бы что-либо эдакое услышать и в дальнейшем, это явно расширяет представление о возможностях старинной российской группы. А вот цоевская «Мама-Анархия» в финальной части концерта не прозвучала. Что, конечно, малость жаль, БГ частенько исполняет ее на ходу, и здесь бы древний хит был к месту и ничего бы точно не испортил.

Еще один нюанс, напрямую к концерту как бы отношения не имеющий. Традиционное летнее аквариумное действо должно было начинаться в 20.00, но в славном городе Санкт-Петербурге не принято начинать концерты вовремя, совсем-совсем не принято, и посему концертное колесо закрутилось где-то после половины девятого вечера. Народ не безмолвствовал, но и не буйствовал, ждал терпеливо. Ближе к половине девятого аквариумные фэны стали призывно аплодировать. Обычно перед концертами «Аквариума» звучат фонограммы с записью какой-нибудь специальной медитативной музыки, но на сей раз, в Манеже, можно было услышать очень специальное и очень изысканное звуковое искусство японского мастера Нобукацу Такемура (Nobukazu Takemura). Замечательный и специальный неформат. БГ частенько такую музыку слушает и охотно сбрасывает на диск некоторым избранным знакомым.

Во время концерта не обошлось и без лидер-гитары. А этот инструмент в последнее время не так уж часто применяется «Аквариумом», особенно в концертной практике. На сей раз на гитаре играл саксофонист Игорь Тимофеев, и это, конечно, реально обогатило общий саунд. Во время одной сольной партии кто-то из стоящих рядом со мной пространно философски заметил, что, мол, все равно это не Ляпин. Ну, конечно, тут все попроще и поскромнее, однако ежели Игорь будет практиковать игру на лидер-гитаре и в дальнейшем, то может, мне кажется, лет эдак через пять-восемь стать неплохим, классным солистом. Ежели захочет, конечно.

Итак, «Аквариум» по-прежнему продолжается. Я этому рад. Думаю, не только я. Двенадцатого июня в очередной раз заметил, что немногочисленные питерские выступления «Аквариума» становятся или, вернее, давно уже являются чем-то вроде своеобразного клуба, многие приходят не только ради музыки, а для того, чтобы снова окунуться в эту особенную и удивительную атмосферу. Не могу поэтому вновь не повторить слова про «старый добрый ритуал». Разумеется, некоторые люди собственно музыку при этом и не слушают, а только славно тусуются в закулисно-буфетной зоне. Что ж, и это тоже как всегда, ведь ритуал многообразен в своих проявлениях.

Буддисты в красных одеяниях. Олег Сакмаров, другой экс-аквариумист Андрей Решетин, Андрей Бурлака, чижовский директор Саша Гордеев, фотограф Вилли Усов, Митя Шагин с семейством… И огромное множество других небезынтересных персонажей еще увидел я во время этого концерта.

Время идет вперед, музыка меняется. Меняется не только музыка, но и все вокруг нас. Рвутся вперед молодые группы, иногда они добиваются неплохих результатов. Так и должно быть. Кому-то кажется, что и «Аквариум», и другие матерые команды как бы топчутся на одном и том же месте, что они уже выпали в осадок и не являются примером для подражания.

Не стану спорить. Но суть роковой ауры и в нашей стране, да и за ее пределами всегда была не только в самой музыке. Нет, не знаю, не знаю, как сказать об этом. Никогда не знал. Всегда пытался это сделать. Иногда вроде бы даже что-то и удавалось. А сейчас…

Но нужны ли сейчас какие-то особенные слова? Ведь многие – пусть и не все – и так отлично меня поймут.

27.07.2005

«Аквариум» в «А2»

Трудно найти в славном городе Санкт-Петербурге концертный зал или музыкальный клуб, в котором бы не выступали Борис Гребенщиков и его «Аквариум». Трудно, но можно. В минувшую субботу, 18 октября, аквариумный концерт впервые состоялся в уютном зале клуба «А2» на Разъезжей, 12. Зал в самом деле уютный, маленький, поклонники группы – их было примерно около трехсот человек – заполнили его достаточно плотно. Безусловно, клубные концерты, в отличие от выступлений в залах, имеют свою специфику – они камерные, теплые, не суетные и немного домашние… Звук был вполне достойный – да и должно ли быть по-другому, когда выступает группа, живущая уже 36 лет подряд? Ну а световое оформление благодаря трудам постоянного светоинженера «Аквариума» Марка Брикмана ощутимо выходило за пределы обычных клубных стандартов. Всего на протяжении концерта прозвучало двадцать два номера, в их числе давно известные песни разных лет – «Бессмертная сестра Хо», «Акуна Матата», «Растаманы из глубинки», «Феечка», «Туман над Янцзы», «Красота – это страшная сила», «Великая железнодорожная симфония», также была исполнена совершенно новая «Слушай, сестра» и на бис «Центр циклона», «Пригородный блюз» незабвенного Майка Науменко и суперклассическая «Десять стрел».

Итак, «Аквариум» продолжается. Несмотря на то, что время от времени на поверхность так называемого общественного сознания всплывают разнообразные слухи – например, о том, что скоро группа перестанет выступать в России и будет иногда делать вылазки только на просторы средне-дальнего зарубежья. А вот и еще один слух, совсем свежий – о том, что вскоре после Нового года «Аквариум» резко изменит свой облик. Каким будет новый состав супергруппы? Сие неизвестно и разносчикам слуха, а может быть, и его прародителям, которые, однако, утверждают, что играющие теперь в группе музыканты уже стали искать новые места для будущей работы. Конечно, за минувшую уйму лет Борис Гребенщиков не раз, и не два раза, и даже не три-четыре, а гораздо чаще менял состав своей команды. Однако никто не знает точно, случится ли теперь метаморфоза состава аквариумных музыкантов на самом деле… Зато известно, что в ближайшее время БГ и его музыканты станут записывать очередной новый альбом. Потом, после того, как будет закончено первичное сведение пластинки, БГ и клавишник Борис Рубекин поедут в славный город Лондон для заключительной работы над диском; честно говоря, даже немного и странно, и страшно осознавать, каким же по счету будет этот альбом в и без того объемной дискографии «Аквариума»!

«Аквариум» в клубе «А2». 2014 г.

БГ и Александр Титов. 2015 г.

Тем не менее разговоры об очередном витке кризиса в жизни и в творчестве одной из самых знаменитых рок-групп России полностью никогда не прекращаются. Наверное, для этого есть некоторые основания… Я не знаю, какие именно… однако реально отдаю себе отчет в том, что чем больше кто-либо выделяется из общего ряда, поднимается над ним, то тем больше может быть критических и негативных точек зрения. Что ж, это обычная практика жизни, рок-н-ролл как таковой тут ни при чем. Но нельзя забывать… более того, не то что нельзя, это просто-напросто было бы сущим идиотизмом… не обращать внимания, не прочувствовать, не врубиться, что теперь уровень сыгранности и взаимодействия музыкантов достиг очень высокого уровня. Что подтверждается, кстати, и тем, что теперь в группе (уже с начала сентября) вновь играет старинный аквариумный бас-гитарист Александр Титов. Он двенадцать лет не был в Питере – после того, как в 1996 году во время гастролей остался в Англии, не захотел тогда возвращаться на Родину. Только своих контактов с питерскими друзьями, с аквариумной средой он не прерывал. Постепенно Титов обжился в Лондоне, снова стал все чаще и чаще играть на своем белом безладовом басу. Может быть, я преувеличиваю или стоял слишком близко к небольшой сцене в «А2»… но вспомнил, узнал и снова услышал настоящий аквариумный саунд, потому что когда с группой играет Саша, то он делает это так, как может сыграть только он один! Сразу вспомнились такие классические альбомы – «День серебра», «Дети декабря», «Табу», золотые, эпохальные концерты и фестивали прошлых славных ленинградских рок-н-ролльных лет на Рубинштейна, 13, в ДК им. Крупской, в ДК «Невский», в ЛДМ.

Игорь Тимофеев. 2015 г.

Шар. 2015 г.

В небольшом антракте, перед коротким отделением «на бис», Титов сказал мне, что будет продолжать свою музыкальную работу в английской столице, но когда ему станет нужно опять играть с «Аквариумом», то тогда его подменят лондонские друзья-музыканты. Похоже, необходимость в этом будет возникать нередко, в ближайшие время «Аквариум» даст два концерта – один в Милане 8 ноября, а 13 ноября в петербургском клубе «Грибоедов», группа сделает акустическое выступление в составе БГ, Бориса Рубекина и Андрея Суротдинова. Также известно, что после записи нового альбома БГ традиционно отправится в Индию, а в феврале «Аквариум» планирует гастрольный тур по Сибири – Новосибирск, Барнаул, Кемерово и т. д.

Нет, конечно, не только Александр Титов помогает полноценному звучанию «стеклянного рыбьего дома». Барабанщик Алик Потапкин, скрипач Андрей Суротдинов, перкуссионист Олег Шар, гитарист Игорь Тимофеев (он же играет и на саксофоне, и на флейте) – все они отлично работают. Однако вот что особенно любопытно: неизвестно какой раз в жизни созерцая «Аквариум» на концерте (девяносто седьмой, сто одиннадцатый, сто тридцать шестой… трудно даже сказать точно!), я вдруг с удивлением понял, глядя на танцующих, счастливых, светящихся от душевного кайфа истовых аквариумистов и аквариумисток разных возрастов: «да, многие песни давно знакомы, но появляются и новые, и потом еще будут они появляться, и еще, и самое главное, что музыка «Аквариума», песни БГ помогают нам подниматься над временем, преодолевать его – несмотря ни на что! И сами становятся ВРЕМЕНЕМ! Именно это важнее всего!»

«Аквариум» в «Старом доме»

Двенадцатого августа «Аквариум» дал первый в Питере концерт после своего летнего отпуска. Выступление состоялось в новом клубе «Старый дом», открытом совсем недавно. В самом начале БГ спел «Сидя на красивом холме» и еще пару старинных аквариумных песен, после чего стали исполняться номера, в основном, из альбомов «Песни рыбака» и «Cестра Хаос». В середине концерта к группе присоединились саксофонист Игорь Тимофеев и трубач Александр Беренсон, последний давно сотрудничал с «Аквариумом», еще в восьмидесятые годы.

Я впервые был в «Старом доме» и теперь реально знаю, что это, пожалуй, один из лучших музыкальных клубов в Питере. Здесь достаточно просторно и очень хороший звук. И поэтому остальные питерские клубы – и «RedClub», и ГЭЗ, и «Молоко», и IFC, и все прочие – по многим пунктам проигрывают «Старому дому». Правда, он расположен в не слишком удобном месте, от метро не очень близко, летом-то еще ничего, а вот в другие времена года добираться сюда будет непросто, и тем, у кого нет персонального транспорта, придется как-то решать эту проблему, ежели они захотят сюда попасть. А желающих – я уверен в этом! – будет немало, тем более что даже в ближайшие две-три недели здесь состоится немало интересных концертов. Непосредственно выступления групп начинаются в 20.00, а до этого начиная с семи вечера в зале демонстрируются кино- и видеофильмы.

Что же касается выступления «Аквариума», то все было на уровне, не хуже, чем на последнем аквариумном концерте в ДК Ленсовета. Художник и световик Андрей Мельник, постоянно работающий с «Алисой», сопровождал выступление «Аквариума» очень профессионально выполненными кино- и видеорядом. Все было к месту, без переборов, и поэтому я не могу не отметить, что ничего подобного с оформительской точки зрения мне в наших питерских клубных пределах видеть еще не приходилось.

Вскоре после концерта БГ, который теперь бросил курить (надолго ли?), отбыл на несколько дней в Испанию. Но выступать он там вроде бы не станет, а просто покайфует малость и отдохнет перед московским реггей-фестивалем. Ну а группа в его отсутствие займется несуетной подготовкой к записи новой пластинки, несколько демотем в черновом варианте уже записаны. Забавно, что после концерта в гримерке «Аквариума» встретились клавишник группы «Мифы» Юрий Степанов, который уже много лет, начиная с 1980 года, живет в Лондоне, но регулярно приезжает в Питер, и музыкальный критик Александр Кан, тоже в последние годы живущий в английской столице и работающий теперь на Би-би-си (он делает программу, посвященную новой джазовой и авангардной музыке), и еще одна англичанка, приехавшая на невские берега с целью сбора материалов для собственной диссертации, посвященной русскому рок-самиздату.

Отрадно, что «Аквариум» начинает свой очередной сезон в хорошей и в боевой форме, а ведь группе уже пошел тридцать второй год.

А «Старый дом» – очень классный клуб, и коньяк там совсем недорогой.

15.08.2003

БГ, Тихомиров и Лев Толстой

Вчера на Пушкинской, 10, состоялся премьерный показ фильма Виктора Тихомирова «БГ. Лев Толстой». Просмотр проходил в безоконном пространстве «Галереи экспериментального звука» – это, пожалуй, далеко не самая удобная клубная площадка в Питере, но уютная и теплая, как и все, что связано с Пушкинской, 10. Сначала была пресс-конференция, во время которой БГ, Виктор Тихомиров и Николай Медведев, директор Пушкинской, 10, отвечали на вопросы акул пера, которых, к счастью, наблюдалось не слишком много.

Микрофон сломался минуты через полторы после начала, поэтому прессуха получилась коротенькая. Почтенные представители средств массовой информации не слишком понимали, что же именно их интересует, поскольку фильм они еще не видели. Но все равно что-то спрашивали, в основном у БГ.

Из-за поломки микрофона и ответы, и собственно вопросы разобрать было сложновато. Помню только, что БГ сказал, что он перед съемками четыре раза перечитал повесть Льва Толстого «Два гусара». А Виктор Тихомиров заявил, что толчком к созданию фильма были его личные интуитивные ощущения и что фильм на самом-то деле не о Льве Толстом, а про Бориса Гребенщикова.

И это в самом деле так. Фильм Виктора (кстати, двенадцатый по счету) можно назвать своеобразным клипом, сделанным известным митьком-писателем-художником-кинорежиссером во имя его безграничного уважения к Борису Борисовичу. Съемки проводились где-то в Псковской губернии, где и у Тихомирова, и у БГ, и у Николая Медведева есть дачи. В тридцати-сорокаминутной картине звучит музыка «Аквариума» – это «Брод», «Северный цвет», «Моллой пришел», «500» и другие песни. Сюжета нет. Сплошные ассоциативные наплывы. БГ с косой. БГ на велосипеде. Короткие закадровые текстовые фразы, иногда их произносит БГ, иногда кто-то еще. Использовано немаленькое количество врезок из кинохроники и из других фильмов, один раз вроде бы промелькнули кадры из «Тихого Дона»… Тихомиров мне сказал, когда позвонил и пригласил на просмотр, что из-за этих врезок возникли некоторые проблемы с авторскими правами, наверное, их удастся решить, но на сегодняшний день фильм из-за этого пока не может быть выпущен на большой экран.

Гребенщиков в фильме в красном одеянии, в гриме, который как бы должен вызывать ассоциации со Львом Николаевичем и с деревенским бытом прошлого века. Ходит, сидит, лежит, играет на акустической гитаре, что-то поет. Помимо кадров из кинохроники, Тихомиров использовал некие документальные съемки, сделанные кем-то в начале восьмидесятых годов, Боб снят совсем молодой, ему лет тридцать, не больше. Также мелькают кадры с Дюшей Романовым, с Митей Шагиным, с Борисом в его старой квартире на улице Софьи Перовской (теперь это Малая Конюшенная) и даже на крыше («я сижу на крыше, и я оченно рад») этого дома.

Совершенно отвязный и по-хорошему безумно-сюрреалистический фильм. И отрадно, что вся эта постмодернистская киноимпровизация замешена на классной аквариумной основе. Надо еще разок-другой картину посмотреть, получше в нее врубиться. И посмаковать. Очень достойное произведение. Оно явно войдет в некие анналы…

На премьере присутствовали мама БГ – Людмила Харитоновна, Владимир Рекшан, Олег Гаркуша, Миша Синдаловский («Два самолета»), Митя Шагин и множество других достойных людей.

Просмотр обошелся без буфетной тусовки. Каждый угощался в маленьком баре за свой счет. Или не угощался. Или не в баре. Жаль, что вас там не было.

2002

БГ, Стрижов и Вудсток

АГ: Расскажи про твою последнюю поездку в Америку…

БГ: Собственно, это были три поездки. Я давно уже не был реально в Америке, все по большей части наездами. Весною мы приехали туда с концертами, много играли в разных штатах, и еще меня познакомили там с художником Димой Стрижовым. И вот мы с ним как-то сидели перед моим концертом, и он поразил меня глубиной высказываний и уважительностью по поводу нескольких новых песен. Он очень ругал обычные песни и хвалил самые-самые-самые новые. Например, «Дорога в Дамаск». И я подумал, что вот как интересно, человек понимает то, на что остальные обычно не обращают внимания. Не обращают внимания, что песни эти совсем другие – из другого цикла, из другой жизни, из другого века. И когда я потом опять летал в Америку, я позвонил ему – давай пересечемся. И мы с ним много общались, а я к тому времени написал массу песен. И он закричал, что вылезет вон из шкуры и разобьется в лепешку, но поможет мне их в Штатах записать.

– Но ведь там это очень дорого!

– Но в итоге он нашел достаточное количество денег, чтобы попробовать это все записать, и нашел человека, который свел нас со студиями и музыкантами. Потом мне стали говорить, что этот материал нужно попробовать записать в Вудстоке… Ну Вудсток и Вудсток, село как село… ностальгии у меня нету, а студия там на самом деле хорошая и музыкантов много, группа «Бэнд» известная там живет. Ну я решил, что «Бэнд», конечно, это класс, но все-таки это суперзвезды, берут дорого… и начал по своим знакомым искать студию в Нью-Йорке. Нашел. И нашел классных музыкантов. Но потом мне передают, что «Бэнд» узнавал, будем ли мы работать… Потом они еще раз перезванивают и сообщают, что им это было бы очень интересно…

– А они про тебя слышали?

– Нет, они ничего не могли про меня слышать вообще… Потом, правда, выяснилось, что инженеры в студии про меня слышали… и я поехал в Вудсток, и за день мы записали приблизительно четыре песни в прикидочном варианте, и у меня возникло интересное ощущение, что хотя все получается совсем не так, как я хотел, но с другой стороны, это настолько другая для меня музыкальная вселенная, американская… и я понял, что никогда в жизни с этим не сталкивался… Это совсем не то, что в Англии, в Германии и вообще в Европе… и мне стало интересно, я вернулся в Питер, и мы месяц обменивались факсами с человеком, который взялся все это продюсировать, а зовут его Бен И Кей. Потом мне пришлось одолжить деньги для записи, я приехал туда и стал работать. Я жил в отеле «Челви», у меня был через дорогу кинотеатр, где шел фильм «Семь лет в Тибете», который я давно хотел посмотреть, но за пять с половиной недель я не смог найти время, чтобы сходить в кино, ведь мы работали от десяти до шестнадцати часов в день…

– Ну а «Бэнд» чем сейчас занимается?

– «Бэнд» поигрывает время от времени. Старый ударник уже практически не играет, пианист умер, все остальные на месте… им всем за пятьдесят…

– Ты записал там альбом, песни с которого репетировал и здесь, в Питере?

– Да, мне было интересно иметь эти песни в двух вариантах. В том, который мы здесь играем, и в варианте совершенно другом… Ну а «Бэнд» – это такие волки! Которые проиграли с Диланом десять лет… На басу у них прежде был Харви Брукс, который играл и у Дилана на нескольких пластинках, и с Майзсом играл, и с Хендриксом… Альбом этот называется «Лилит» – в честь первой жены Адама или, как говорят теперь, его герлфренд, он появится в России в начале декабря.

– Кто играет с тобой в новом составе «Аквариума» и почему ты принял решение изменить старый состав?

– Потому что «Аквариум» с Сакмаровым, Зубаревым, Щураковым настолько полно все сыграл – дальше некуда, я не могу больше писать русских песен, они стали у меня комом в горле.

– А новые, в «Лилит», будут на английском?

– Нет, я не имею в виду, что они не на русском языке, просто все эти вальсики и полечки…

– Да, этот цикл, пожалуй, затянулся.

– Но я сделал все, что хотел, от и до, а теперь пришло время делать что-то новое… Про планы ничего сказать не могу, не заглядываю сейчас дальше сегодняшнего дня, я чувствую ответственность перед новыми песнями и буду их петь, пока они поются, и трогать ничего не хочу из того, что мы делали за последние семь лет. У меня такое ощущение, что в мире все изменилось – верхи не хотят, низы не могут, и я не хочу и не могу делать старое, я хочу делать новое, я считаю, что «Аквариум» настолько прекрасный памятник воздвиг в «Гиперборее». Мы сделали все, что хотели, все! «Аквариум» не распался, он ушел, как подводная лодка в секретную гавань, и будет там отстаиваться, пока не наступит время ему выйти.

– Когда это время наступит?

– Это звезды покажут. Скажу честно, у меня есть кое-какие планы, кое-какой материал и кое-какие идеи для нового «Аквариума», но когда для этого время придет – я не знаю.

– Твои ощущения по поводу прошедших юбилейных концертов?

– По-моему, это хорошее монументальное окончание первых 25 лет, и как любой монумент – это было нелепо, и как любой монумент – это не имело никакого смысла. То есть это имело больше отношения к сталинизму, чем к рок-н-роллу, я не могу сказать, хотел я или не хотел, мне было очень интересно… кто не захочет, например, принять участие и построить, например, ВДНХ… Это было типа ВДНХ – пляс гипсовых граций вокруг пруда… Гипсовые грации сплясали вокруг пруда, зато теперь я играю с Шурой Ляпиным опять и очень этим доволен. Это странно и дико интересно. И могу главное добавить от себя, как постскриптум… Оттого, что чем-то занимаешься 25 лет, не становится легче, все время так же тяжело, как в первый раз, как в первый день… легче не становится; оттого, что написал 400 песен, 401-ю писать не легче, так же все странно, сложно и криво, я чувствую сопротивление материала, и поэтому интересно, а когда мне говорят, что я – мэтр, я смеюсь в кулак, потому что я-то знаю, что ничего не умею и каждый раз приходится учиться всему заново… Вот и все.

Осень 1997

«Аквариум»: очередной сейшн в ДК Ленсовета

Тринадцатого и четырнадцатого июня «Аквариум» выступал в ДК Ленсовета. На этот раз БГ и его группа представляли питерской публике альбом «Песни рыбака». Концерт 13 июня – как это почти всегда бывает в СПб – начался не в 19.00, а гораздо позже, около восьми вечера. Но это, похоже, совсем никого не обломало. Правда, и продолжалось аквариумное выступление не слишком долго – около десяти вечера праздник закончился.

Многие считают, что в ДК Ленсовета звук не отличается хорошим качеством. Аналогичные высказывания имели место и в этот вечер. Может быть, может быть. Конкретно ничего не могу сказать по этому поводу, лично мне саунд плохим не показался. Хотя группа «Jethro Tull», выступавшая в ДК Ленсовета 13 апреля, вроде бы звучала покруче. Что ж, у богатых англичан свои привычки, тем более что за пультом в зале тогда находился сын Яна Андерсона, тогда как сын БГ, Глеб, тусовался во время аквариумного концерта в закулисно-буфетной зоне. Но световое оформление уж точно получилось качественным – на славу потрудился аквариумный художник-сценограф Марк Брикман. Еще сцену украшали скульптуры-муляжи в индийском духе, они очень хорошо вписались в аппаратурно-сценический интерьер.

В начале концерта были исполнены «Сидя на красивом холме» и две песни из альбома «Сестра Хаос» – «Брод» и «Брат Никотин», а уж потом – новейшие «рыбацкие» номера. Диск «Песни рыбака» вроде бы появился совсем недавно, однако оказалось, что большая часть публики и особенно аквариумные суперфаны, густо заполонившие оркестровую яму, уже знают их наизусть. Впрочем, удивляться тут особенно и нечему, ведь раскрутке новой пластинки, безусловно, помогли разнообразные телевизионные программы, в которых звучали песни из «Песен рыбака», плюс всевозможные радиостанции – и хорошие, и плохие.

«Человек из Кемерова», «Морской конек», «Туман над Янзцы», «Зимняя роза», «Диагностика кармы» и т. д. – «Песни рыбака» на самом деле очень светлый и цельный альбом, таким он и предстал в концертном варианте. Помимо теперешнего, сложившегося, матерого и проверенного в многочисленных турне, состава – т. е. БГ, Рубекин, Потапкин, Шар, Суротдинов, Кудрявцев, – на сцене появились и другие персонажи. Итак, вместе с вышеперечисленными время от времени вместе играли Алексей Кувайцев (кларнет), Игорь Тимофеев (саксофон, флейта) и Александр Беренсон (труба). Последний, в частности, принимал участие еще в записи старинной, дореволюционной, можно сказать, пластинки «День серебра».

Совершенно неожиданным было появление так называемых «стаканщиков» или «бокальщиков» Тимофея Вильневского и Игоря Склярова, которые на стаканах-бокалах-фужерах каким-то загадочным образом умудряются играть. Оба они из Барнаула, так что пригодились «Аквариуму» старинные контакты теперешнего администратора супергруппы Евгения Колбышева, который раньше жил в Барнауле.

По его словам, Тимофей и Игорь частенько работают за кордоном в составе других оркестров или ансамблей, а Вильневский раньше играл в какой-то рок-команде. Кроме духовиков и «стаканщиков» появлялась на сцене и струнная группа. Имена этих молодых виртуозов истории пока еще неизвестны, но вашему покорному слуге удалось в суетливые мгновения послеконцертной тусовки выяснить, что одним из скрипачей был сын Андрея Суротдинова. Воистину, яблоко от яблони иногда совсем недалеко падает.

Присутствие многочисленных «гостей-друзей» очень обогатило аквариумный саунд, хотя, как я уже писал на пару-тройку десятков строк выше, концертным звуком некоторые не были довольны. Да и ладно, всем все равно не угодишь. На бис «Аквариум» исполнил старую добрую классику – «Максим-лесник», «Навигатор», «Гарсон номер 2».

Экстазы, зажигалки в оркестровой яме-дыре, цветоподношения.

Все как положено. Все как должно быть. Все продолжается.

А после второго концерта в ДК Ленсовета группа с недельку отдохнет в собственной студии на Пушкинской, 10, а потом отправится в Петрозаводск, в Германию и куда-то еще.

Мир велик, желающих созерцать и слушать «Аквариум», которому в начале июля стукнет 31 год, по-прежнему предостаточно.

19.06.2003

Алексей Зубарев. Очень странные вещи

стали происходить за последние два года

Сначала мы стали разговаривать с гитаристом «Аквариума» Алексеем Зубаревым про кино, о кинопроизводстве, о его участии как композитора в создании многих фильмов.

– В свое время мы об этом с тобой уже говорили, и это было очень давно – лет сто или лет пятнадцать тому назад…

– Или сто пятнадцать.

– Да, что-то вот такое… Но как я понимаю, твоя кинодеятельность и теперь весьма активно продолжается. В каких формах? Это сериалы, игровые фильмы, детская музыка, инструментальная…

– Это и сериалы, и видовые, и документальные, и сейчас все это настолько развилось, что я понял – один уже работать не могу, – и мы начали работать с Колей Бичаном. Наверное, это началось еще до двухтысячного года. Я тогда оказался один, и я даже не умел на компьютере ничего делать, я даже включать его не умел. А до этого я работал с Никитой Ивановым-Номаном, он делал все, ну а я считал, что мое дело – это нотки и инструменты, а его – нажимать кнопки и заниматься звукозаписью, он очень хорошо умел помогать с аранжировками, с оркестровками, очень ценный человек, но в какой-то момент он решил действовать самостоятельно, и я оказался у разбитого корыта… Потому что…

– Все это очень здорово и интересно, но я не стану скрывать, да ты это и сам знаешь, что тема моего разговора не будет иметь отношения к кино, но несколько к другой области жизни твоей. И снова вспоминается мне и тоже было много-много лет назад, когда после некоего концерта группы под названием «Аквариум» в «Юбилейном» тебя выступать не позвали…

– Да…

– И ты тогда был жутко обижен, и ты ругался, и я помню твое злобное интервью, в котором ты проклинал «Аквариум», и немало ругался, пусть и не совсем буквально, по поводу Бориса… получалось, что для тебя тогда была поставлена такая черта в жизни.

– Ну да, тогда мнений разных было много, и думаю, что я даже был прав, хотя мог и переборщить тогда с руганью, что было, в общем-то, наверное, зря. До какого-то момента я очень сильно был уверен… мы все такие интеллигентные и очень этичные люди, которые ежели что и совершают, то они по крайней мере это обговаривают. Мы, наверное, имеем тенденцию сейчас быть такими и мы можем быть такими…

– Сейчас-то иногда уже и в силу возраста.

– (Смеется.) Главное, что понимаешь, что все это на самом деле не так уж и важно. Есть такой момент… когда ты расстаешься с женой: «Хорошо дорогая, иди, только скажи честно… не нужно устраивать, никаких экивоков…»

– Ну, аналогия, наверное, близкая, хотя местами спорная, но сколько же лет длилась твоя аквариумная пауза?

– С 1997-го до 2013-го. Пятнадцать полных лет, даже больше.

– За эти годы ты хоть как-то наблюдал за деятельностью «Аквариума»?

– Вообще не наблюдал. Я могу сказать, что, наверное, не вспоминал вообще и при этом как-то удивлялся, что у нас случались перезвоны с некоторыми людьми – и с Борей, и с ребятами, – и общались мы при этом совершенно приятственно, и Суротдинов записывался у меня, Щураков тоже записывался у меня…

– Тогда расскажи, как свершился твой теперешний аквариумный ренессанс?

– Во-первых, очень странные вещи стали происходить за последние два года…

– С кем?

– Вот со мной. В плане того, что я одиннадцать лет не был на концертах «Аквариума». Да я вообще на них никогда не ходил. Если уж меня зовут на юбилейный концерт «Аквариума», то я подразумеваю, что иду играть. И вот однажды мне позвонила Катя Рубекина, администратор, – а я ее знаю дольше, чем она работает в «Аквариуме», – и спросила меня, не хочу ли я зайти на концерт. И я зашел, и это оказался концерт, когда впервые играл Титов после возвращения из Англии. И когда впервые вернулся Гончаров.

– Какой это был год?

– Наверное, 2007-й или даже попозже… И я как-то… чего ж, думаю, зайду. И она мне билет дала, и я сел в зал. И меня Катя спрашивает потом: «Как дела?» А я говорю: «Как было, так и было»; Титов на сцене, Гонщик за пультом, я узнаю некоторые свои соло, которые переигрываются в некоторых вещах, и было сыграно несколько песен из того периода, когда играл я. Потом мы стали общаться с Сашкой Ляпиным, какие-то концерты с ним играть, а до этого мы с ним никогда вместе не играли, потом Сева пригласил – давайте поиграем вместе с Ляпиным, – потом Файнштейн, потом еще кто-то, и получилось, что за последние годы я поиграл по отдельности с разными людьми, не говоря уже о том, что и с Щураковым в его проектах я не играл, но в моей музыке для фильмов он записывался достаточно много. Вдруг начал oщущать всех людей, которые вроде бы как бы из «Аквариума», что каждый из них самостоятелен, и исчезает это старое ощущение, что ты имеешь дело с конкретной группой. Ты общаешься с разными людьми. И я перестал воспринимать это как какую-то тусовку вокруг группы, есть набор совершенно самостоятельных людей… есть Борис Борисыч, есть Сева Гаккель, есть Ляпин, Файнштейн, есть ты, и у каждого из этого пучка выросла своя ветка. Я даже когда с Борисом общаюсь, то у меня возникает ощущение, что это другой человек. И как-то мы сидели, репетировали, играли какую-то старую аквариумную вещь, хотели ее инструментально сыграть, и вдруг Сева, который всегда такой принципиальный и играет до конца, остановился и говорит: «Слушай, а наших там больше, чем здесь».

– Что он имел в виду?

– А я так понимаю, что людей, игравших в «Аквариуме», очень много, целый состав. И он своими словами где-то подвел черту, потому что все, ты не воспринимаешь это как какую-то тусовку, пусть и в хорошем смысле – клубную или рокерскую, – нет, она уже стала совсем другой. Боря – да, понятно, что он легенда, и он другого масштаба, – но ты не можешь думать о том, что человек – легенда, когда идешь с ним на сцену, ты играешь просто с партнером. И что вот этого партнера я знаю, что он прочный и всегда идет до конца. И что это человек, который делает. И есть многие музыканты, с которыми я могу выйти играть на сцену. Не иду я играть только с теми, в ком чувствую слабину и неуважение к партнеру. Или он не до конца идет, вроде бы как ему и хочется сыграть концерт, но вроде и не хочется и он сдаться готов.

– Первый раз после многолетней паузы я увидел тебя на сцене и услышал, как ты играешь, во время второго концерта весеннего во дворце Белосельских-Белозерских, и я был в самом деле в хорошем смысле потрясен тем, как ты играл и что даже в давно знакомые мне аквариумные песни ты внес свои, индивидуальные элементы исполнения, которые в самом деле сделали эти композиции, их звучание еще более удачными и эффектными.

– Дай Бог.

– Ну и потом все это стало продолжаться, и были концерты и туры. Но вот сейчас у группы немножко другая стадия…

– Да, мы все так это и воспринимаем. Вот Боря руководит своей жизнью, и, фактически, это все и есть его деятельность, его концерты. Если он хочет записаться с пятью музыкантами в Англии или с тремя в Японии, то есть это ровно то, как если я хочу сделать какое-то свое кино.

– Ты так часто говоришь о кино, о «своем кино», что поневоле возникает ассоциация, что ты кинорежиссер.

– Ну это как-то естественно происходит, когда ты годами в этом живешь, у меня за последние годы, начиная с 1997-го, вроде и не было меньше двух-трех проектов в год. Причем параллельно. Живешь постоянно в этом мире кино, и из-за этого я людям и говорю, что не могу вписываться в концертную работу, потому что я вас подведу.

– Но с «Аквариумом»-то вписался?

– Я вписался, потому что… в общем, тут была такая, конечно, хитрая ситуация: потому что в тот момент, когда после долгой паузы два режиссера, два моих друга, Карандышев и Вилединский, вдруг сказали мне, что кино запускается, и они сказали мне это в один день, я в ужасе, что у меня два фильма… Я вышел на улицу погулять с собачкой, и в этот момент звонит Боря и говорит: «Давай сыграем пару концертов». Я ему честно выдаю, что у меня два фильма и я их бросить не могу…

Алексей Зубарев. «Аквариум» в клубе «Джаггер». 2015 г.

– Насколько я знаю, Боб таких вот отговорок не принимает…

– Я понимаю, что он не может их принимать… Ну, он говорит: «Это же не круглые сутки, это же не вечно». Я говорю: «Ну конечно, пару концертов сыграем». Хотя я уже понимал, что парой концертов не обойдется, что эти два превратятся в большее, но с другой-то стороны, я же понимаю, что он не на сто процентов уверен во мне, потому что не играл со мной пятнадцать лет. И откуда он знает, что будет…

– Я так полагаю, что после серии концертов последнего периода он стал уже более чем уверен в тебе.

– Опять же проблема! Я два последних концерта отыграл двумя пальцами!

– Почему?

– У меня отнялась рука! Вот я лечу ее сейчас, мы все уже в том возрасте, и все что угодно может быть… Сейчас, конечно, это наглость говорить, но дело в том, что действительно в силу обстоятельств, в силу смертности людей, не так много уже людей нашего возраста осталось… если раньше для Бориса, я думаю, было принципиально, что у нас с ним есть пять лет разницы, и он по опыту чувствовал эту разницу, то сейчас эти пять лет стираются, и людей, в нашем возрасте способных концертировать, в общем, не так много, я вот хожу к остеопату…

– Ты ходишь к остеопату? Я тоже!

– Да, позвоночник – это дело такое!.. Я же сижу на концерте тоже не просто так, не только из-за педали, не могу стоять, я не могу выстоять теперь два часа концерт. Вот теперь можно вроде так по-хамски заявить, что вот нас уже так мало осталось, в этом есть определенное хамство, но в этом есть и правда, и к тому же мы стали умнее… я прекрасно помню, что когда я занимался кино в 1995 году, то для Бори это все было как красная тряпка… мои проекты, проекты щураковские… Мы отвлекались, мы что-то еще делали, понятно, что мало кого радует из лидеров, когда музыканты занимаются еще чем-то, но я даже знаю, что и ему приятнее работать с самостоятельными людьми. Да, все мы стали уже более самостоятельными, и у нас есть возможности работать… да, невеликие, у нас нету больших студий и колоссальных оборотов, да и ему, я уверен, приятнее работать с теми, кто что-то еще может сделать сам.

– Ты сейчас уже несколько месяцев после солидной паузы проработал с группой. Каковы твои ощущения от состава в целом, от новых песен, от старых песен в новом звучании, от саунда и даже от «Аквариума» как явления музыкального в нашем мире? Как реально действующий музыкант, что ты можешь об этом сказать сегодня?

– Вот у меня теперь все время в башке вертится, и это с первого дня, как мы поехали… я, конечно, поехал, волнуясь, но и достаточно спокоен был; конечно, все равно есть какой-то легкий мандраж перед любым выступлением. Но при этом я был во всех этих людях на сто процентов уверен, и все это происходило совершенно ровно. Меня немножко удивляло по-хорошему, я и не ожидал другого, но меня все равно это удивляло, – что он, Борис, умеет поддержать, создать новую атмосферу, сделать ее позитивной, у него существует количество наработок, когда, например, вдруг приезжает флейтист, и я понимаю, что у них уже есть своя очень накатанная линия, очень интересная. Потом появляются еще духовики – там еще одна линия, и тогда я понимаю, что у него все это время шел процесс. Да, он может быть где-то поменьше песен писал, возможно, новые песни вторичны по каким-то признакам, но процесс все равно у человека идет, и он все время в нем находится. И это редкая штука! Никакой душевной лени нету ни на секунду! Можно обсуждать, можно спорить, кому-то не нравится, что у него голос сел, что он уже хрипит… Ну будет тогда хрипеть, как Джо Кокер, это совершенно неважно, у человека есть посыл, и никакого сомнения в том, что он делает, у тебя нет ни на секунду. Мы идем на сцену, и мы только чувствуем – есть у тебя желание с этим человеком работать… Естественно, мы в данной ситуации работаем не на первом плане, но при этом все уже опытные и играют с ним достаточно давно, и мы все прекрасно понимаем, где нужно проявляться, где смелее нужно играть, где аккуратнее, как нужно играть новую вещь и как следует играть песню старую, где нужно поосторожничать… все-таки опыт свое дело делает, и где-то не хватает иногда первого порыва, зато ты имеешь набор решений, и если не работает первое, второе и третье, то работает четвертое. Все достаточно опытные люди, и эти четыре человека, даже если им не называть тональность и не говорить какая вещь, то они все равно не остановятся, и не растают на сцене, и не растеряются. Потому что все эти люди выходят на сцену для того, чтобы играть, для того, чтобы работать с партнерами.

Сергей Щураков. 1989 г.

– Но самое ценное, что публикой все это по-прежнему воспринимается на ура!

– Да. Но я считаю, что тут на девяносто девять процентов успех весь Борин, ну а наше дело – как бы не провалить игру, вовремя почувствовать, в какую сторону он двигает, и соучаствовать в этом чуть больше, чем на один процент. Не бояться проявляться самостоятельно, но при этом понимать, что есть специфика определенная, не надо забывать, что есть определенное восприятие этой музыки и этой культуры, и если мы сегодня вчетвером не можем показать тот полный набор звучания, который отзывался бы в душе старых аквариумистов, то нужно и в его сторону сделать определенный реверанс. Мне сейчас с Борисом играть в сто раз легче, чем прежде.

– И интереснее, наверное…

– И интереснее! Потому что у меня за эти годы чисто композиторский опыт накопился, и уже, слава богу, я перестал к своей музыке относиться дико ревниво, и относишься к ней как к материалу, и уже понимаешь, как ее надо кромсать, и поэтому совершенно не боишься пауз, молчания и вот что здесь вот можно пойти по пути совершенно третичного-вторичного, уйти на двадцать восьмой план… то есть ты работаешь как человек, имеющий опыт композиционный. Но при этом ты можешь и расслабиться, и поиграть совершенно свободно, как гитарист оторванный или как гитарист в ансамбле. Это уже сейчас стало многое возможно – уже есть персонал и звук, может быть, он не идеальный, но за ним следят. Мы же работаем по-сырому, по-живому.

– Мог ли ты представить себе много лет назад, когда начинал сотрудничать с «Аквариумом», что когда-то, на каком-то витке времени эти вещи, про которые ты мне сейчас говоришь, станут реальными, и что это будет на самом деле происходить, и что станет не то чтобы легче, но как-то более совершенней работать, ну и что все это вообще возможно в наших условиях? В российских, в питерских, в аквариумных? И себя в такой ситуации?

– Нет, я представить даже не мог, я мог бы об этом только мечтать, наверное, я очень рад, что так вот все происходит, я каждую секунду радуюсь этому! Слава богу, что судьба подарила тебе такие месяцы и такие годы, когда ты имеешь шанс сыграть не два концерта в месяц, а пятнадцать или десять. Это все-таки уже организация – понятно, что это не филармония, это просто такой нормальный подход к организации дела, и что это серьезный дух серьезного человека… со своими «аквариумными» ляпами, потому что «Аквариум» не был бы «Аквариумом», если бы мы где-то там чего-то не пропустили, но это все совершенно нормально

– Но ведь и многие «ляпы», ежели они и есть, они как бы не локальные «ляпы», они такие производственные…

– Они могут быть и производственные, и локальные… понятно же, какова атмосфера в группе, что она заряжает и техников.

– Атмосфера в группе тогда и теперь?

– Мне кажется, что все стали и добрее, конечно, и позитивнее. То есть все больше радуются тому, когда что-то происходит правильно, и более сконцентрировано стараются преодолеть какие-то проблемы, если они есть. Даже минимальные. Но ведь все уже опытные люди, которые понимают, что у всех очень субъективный взгляд, и все хотят, чтобы у каждого его субъективное было соблюдено, и чтобы все это работало, и при этом мы все понимаем, что какую-то мы все вместе делаем эту штуку и что каждый в нее вкладывается. И это влияет, и понимание уже появилось. Я иногда наблюдаю у музыкантов помоложе, которые приходят – это есть ощущение, что вот я пришел, и что я вот буду тут первый и главный… часто наблюдаю, как у молодого человека мелькает, и это не минус, это плюс, но при этом он немножко идет не в резонансе с людьми, которые… ну, в общем-то, мы тут свою музыку уже нашли…

– И что другой дороги-то уже нет…

– Другой-то нету, да. Я же прекрасно понимаю, что это не тот былой взрыв момента выхода «Аквариума» в мировое пространство, совершенно не тот. Мы уже идем по какой-то дороге, пытаясь сохранить вещи, которые идут, и участие мое, и каждого из нас – оно такое: сколько ты можешь, столько ты и делаешь. И ты никогда не сделаешь больше, чем тебе будет дано здесь, но тут халявить нельзя, то есть это твоя роль, рамки небольшие, но ты можешь и это просрать, если будешь неправильно действовать, а можешь испортить тем, что будешь перехлестывать. В девяностые годы многое происходило с невероятным перехлестом, я хуже знаю, естественно, тот период ранний, вот перехлесты я помню, как Дюша говорил на каких-то репетициях… И Сашка Ляпин тоже… вот эта атмосфера перехлеста, она была явно и в раннем «Аквариуме», и в девяностые годы, когда каждый пёр со своим пониманием «Аквариума» до беспредела вперед. Я, может быть, чуть раньше других стал заниматься композиторско-организационной работой по своей музыке, я играл с разными авторами и чуть-чуть тактичнее старался сотрудничать с другими музыкантами. Серега Щураков очень тактично это всегда делал, невероятно скрупулезно, понятно, что то же самое было и у Севки, но он всегда немного перехлестывал со своей въедливостью. Щураков, я думаю, был фактически таким идеальным музыкантом, но чуть меньше был импровизатором, наверное, что всегда в «Аквариуме» требовалось. Хотя и умел. А вот я всегда старался чуть-чуть мягче это делать, у меня было свое представление, я его высовывал, но я сначала очень реагировал болезненно, но потом как композитор понял, что нужно вовремя врубиться, где ты правильно предлагаешь и когда ты не вовремя это делаешь. Что вот сегодня просто не тот момент и что группа есть группа, при этом надо понимать, что мнение Бори, оно весит как минимум два голоса. Хотя группа – это живой коллектив, и каждую секунду может произойти что угодно. Но и возраст. Возраст. У людей есть опыт, и они работают. На гастроли ездят уже дедушки: Гонщик ездит с ребенком, Рубик бегает по утрам, люди занимаются фитнесом, я пишу параллельно музыку, перед концертом сижу, Боря пишет свои передачи, иногда на ходу, чуть ли не в автобусе, Рубик эти передачи монтирует, потом мы еще смотрим концерты, смотрим вместе кино, мы еще выпиваем водку, но при этом если в семь утра надо ехать – значит, в семь утра надо ехать, а если в семь вечера мы играем концерт, то мы играем концерт, и его надо играть с удовольствием и отчетливо. Все умеют это делать и играют, слава богу, более-менее уже научились.

Александр Титов: Пока есть силы, буду ездить!

Александр Титов опять стал играть в «Аквариуме». Непривычно и странно было увидеть его еще в сентябре прошлого года во время концерта в ДК Ленсовета и в других питерских залах – клубы «А2», «Грибоедов», БКЗ, – где он выходил на сцену вместе с группой, с которой так много, долго и успешно работал еще в прошлом столетии. Тит остался в Лондоне в 1996 году после гастролей «Аквариума» вместе со своей семьей, то есть это его решение не было спонтанным, и прожил вне России двенадцать лет. Но теперь его знаменитый безладовый бас снова звучит в наших краях…

– Какой тебе показалась Россия после того, как ты здесь оказался после многолетней паузы?

– Знаешь, может, я невнимателен, но мне показалось, что ничего не изменилось. Просто, видимо, мои глаза обращают внимание не на рекламы или ассортимент товаров в магазинах, а на лица и глаза людей, поэтому, в двух словах, лица те же, а бэкграунд заменили в «Фотошопе». Потом, я мало куда ходил, предпочитал проводить время с сыном.

– Расскажи про свою работу в Англии. И про музыкальную, и про другую.

– Я уже не вспомню всех групп, с которыми я здесь за эти годы переиграл. Из тех, которые выпускали записи, – GJ Hustler, Kinsman Clark, David Vaughan, James Wills and the Spills. В 1997-м был одним из создателей группы Karmakoma, о которой лестно писали английские журналы MelodyMaker и ComputerMusic. В 2003-м жил год в Германии и там играл в группax Attilaunddie Propheten и Larkin. В данный момент играю в блюзовом трио Texas Thunder с поездками по Англии и Европе. Естественно, на Западе приходится хвататься за все, я думаю, это ни для кого не секрет. В разное время я работал менеджером испанского театра, давал уроки гитары. В последнее время создал с партнером продюсерский центр и занимаюсь организацией записи русским группам в ведущих английских студиях. У нас есть связи в нескольких студиях, работающих в разных жанрах, и личные знакомства с инженерами и продюсерами. В основном мы работаем над сведением записанных в России фонограмм. Например, только что свели альбом московской группы «Звери».

– Твое теперешнее ощущение «Аквариума»? Ты много лет не играл в группе…

– Многие говорят мне, что с моим возвращением в группу она снова приобрела классический аквариумный звук. Я не прилагал к этому никаких усилий. Бобовские песни у меня в крови. Я эту программу даже не репетировал (живу на острове). Приятно, что после всех этих лет между мной и им до сих пор существует эта магия…

– В «Аквариуме» в последнее время нередко стали появляться на концертах западные музыканты. Означает ли это, что музыка группы может все же стать интересной для иностранной публики? Или все западные концерты проходят в основном для эмигрантов?

– Ну, больше не западные, а восточные. И это не важно. Где в России найти флейтиста класса Брайана Финнегана? Исполнительское мастерство и одухотворенность, большая редкость… Таких единицы. На западе, чтобы добиться широкой популярности, необходима реклама, которую могут обеспечить только крупные лейблы, т. к. это стоит огромных денег. Рекламой «Аквариума» на Западе пока никто не занимался, но та иностранная публика, которая попадает на наш концерт, с восторгом хвалит музыку и исполнение. То есть, несмотря на языковой барьер, их вставляет.

Александр Титов. «Аквариум» в клубе «А2». 2014 г.

– Ты в дальнейшем будешь работать и с «Аквариумом», и в Лондоне? Если да, то не сложно ли тебе будет это совмещать?

– Конечно, трудно. Но и интересно чрезвычайно. Пока есть силы, буду ездить!

– Твое личное мнение о новых песнях Боба, о его сегодняшнем творческом состоянии?

– Мои любимые песни на новом альбоме – «Неизъяснимо» и «Сокол». Я всегда восхищался его постоянным творческим поиском. Этот автор нас всех еще не раз удивит!

Брайан Финнеган (Англия). «Аквариум» в клубе «А2». 2013 г.

– Твои самые интересные музыкальные впечатления последнего времени…

– Концерт в Альберт-холле. Я ощутил себя в центре огромного энергетического поля на сцене под куполом с рядами людей до самого потолка. Овация!!! Жизнь теперь можно смело делить надвое, до и после. Ни один стадион не сравнится с этим залом, его историей. Легендарное место!!!

– Россия как была, так и осталась страной, не сориентированной всерьез на рок-музыку? Так всегда будет? Если да, то почему?

– Любое явление культуры нуждается в питательной среде. Значит, эта музыка не совсем по сердцу нашему с тобой соотечественнику. Что у них нынче на слуху?

– Самое главное, чему ты научился, долго прожив в Англии?

– Хранить тайну и ничего не подписывать!!!

Взгляд из объектива

Андрей «Вилли» Усов – один из наиболее опытных и известных питерских фотографов. Снимает давно, много и хорошо. Много лет он фактически являлся штатным фотографом «Аквариума». Некоторые его оценки могут показаться очень субъективными; так, собственно, и есть, но Вилли имеет на это полное право. Остается только добавить, что беседа проистекала у Вилли в тот момент, когда во всем доме вторые уже сутки подряд был вырублен свет. Горели свечи, как на ранних квартирных концертах «Аквариума»…

– С какого времени ты стал снимать «Аквариум»?

– Если считать, что «Аквариум» начался в марте 1975-го, а я твердо так считаю, потому что все, что было до того, до встречи Севы Гаккеля с Борисом Гребенщиковым, «Аквариумом» как таковым еще не было… С выступления в клубе «Эврика» начинается для меня «Аквариум»: Фейертаг читал лекцию, Саша Ляпин пришепетывал самостоятельно, Сева Гаккель выступал с «Акварелями», а Боря с Дюшей и Фаном, жизнерадостно улыбаясь, делал два аккорда на 12-струнном «Орфее»…

Потом мне Сева сказал, что это новая жизнь для него, что он сейчас на таком подъеме… «Приходи, посмотри, послушай, как это у нас получается…» И в какой-то майский день я приехал к Севе домой и увидел там Борю – он играл с обнаженным торсом на 12-струнной – и Севу – он играл на виолончели. Все это происходило как-то очень красиво, и я их поснимал. Вот это начало. Я считаю, что с мая 1975-го я начал снимать рок.

– Потом ты стал снимать «Аквариум» регулярно…

– Да. Хотя у меня было очень много музыкальных амбиций, я был музыкантом всегда и сейчас считаю себя музыкантом (у меня были группы всякие, смешные, я очень много пел), но мне казалось, что если я это не сниму, то никто не снимет. И действительно, никто это толком и не снимал. А я уже тогда умел хорошо фотографировать, и я стал снимать… В 1978 году это произошло, я построил тогда свою гитару – ту гитару, на которой Боб потом много играл, много есть фотодокументов, где он с этой гитарой, – и вот эта самая моя гитара, мною построенная для меня же, не ставшего музыкантом на сцене, была продана Боре за символические триста рублей. Это был конец. Я наигрался и стал фотографом. Я ушел тогда с работы (я работал в аэропорту авиамехаником по радиооборудованию), бросил все и ушел в фотографию. Почти тринадцать лет я работаю фотографом.

– Кому принадлежала идея делать фото обложки альбомов «Аквариума»?

– Первая обложка – это «Братья и сестры», потому что она впервые делалась как обложка, и наша фотосессия была специально для обложки. Это, конечно, идея Бори. Он хотел, чтобы эта запись была как-то специально оформлена. У меня есть все эти негативы. Эта обложка делалась так: отдельные негативы с фотоизображением плюс припечатывалась текстовка – и все это наклеивалось на картонную коробку. Очень сложно, неудобно и непрофессионально.

– Ты столько лет снимаешь одних и тех же людей. У тебя возникали с ними какие-то особые отношения, как, скажем, с фотомоделями?

– Да. Я даже могу фамильярно гаркнуть…

– Нет, я не об этом…

– Ну, во‑первых, я знаю, что они могут. Четко. Если я снимаю Гребенщикова на концерте, то я смотрю и знаю: это у меня есть, вот этот жест я видел, вот это я терпеть не могу, вот это – после концерта я ему скажу: «Боря, так нельзя, на тебя же люди смотрят», а вот это я еще не снимал. Я жду вот этого. И он обязательно это сделает.

– Это по наитию, или ты просишь его…

– Я никогда не прошу. Я стою внизу: в толпе или за кулисами, я никогда не вторгаюсь. Я из тех фотографов, кто четко соблюдает этику.

– Кто из «Аквариума» был для тебя наиболее интересен?

– Очень долго для меня был интересен Борис. Всегда для меня был интересен Сева Гаккель. Сева Гаккель мне нравится внешне и практически всегда. Его интересно снимать, но теперь он очень часто отказывается и не дает себя фотографировать.

– А если ты его случайно все-таки снимешь? Он засветит пленку?

– Нет. Я снимаю в таких ситуациях, когда он в контексте, при котором меня нельзя обвинить, что я его фотографирую. Если Сева скажет: «Нет, Вилли, не надо», – я его снимать ни в коем случае не буду. Зачем напрягать человека?

– Ты обещал рассказать какой-то эпизод, связанный со словами «Арокс и Штер»…

– Коль скоро это название пошло, «Арокс и Штер»… Меня, конечно, очень это название выбивает, потому что это – «Московия» для меня… Вообще-то «Треугольник» для меня «Москва». Потому что его Москва полюбила первой. Я говорю: «Синий альбом»! Вот крутота-то!», а они говорят: «Треугольник»! Ты ничего не понимаешь, вот где музыка!» А я говорю: «Какая ж там музыка? Там же стеб один». Я же видел своими глазами, как они хохотали, до упаду просто, было смешнее, наверное, писать, чем слушать. Писали на «Штудере», у Тропиллы, на Охте, в Доме юного техника, было, это, наверное, осенью… И вот писали, писали… А у Бори – свои планы, пометки какие-то… Я пощелкиваю иногда; поговорили, поболтали, посмеялись. Потом… Боря садится за фоно. Тропилло пишет. Боб делает несколько аккордов, а потом читает стихотворение: «Финская баня, когда ты сгоришь… город Париж…», я уже не помню точно это стихотворение, оно очень смешное – и, к своему стыду, не знаю чье. Либо Гуницкий, либо Бродский. Кто-то из крутых… И все это было так смешно! Короче, он все это сделал, а нотою в конце взял еще несколько аккордов, а потом эту пленку снимают, переворачивают и приплюсовывают на болванку ко всей этой общей схеме в перевернутом виде. Идет все это… потом звуки смешные, потом проходит «Арокс и Штер». Слушалось все это великолепно.

– А что ты думаешь по поводу того, что «Аквариума» больше нет? (В момент беседы с Вилли, то есть в начале июня 1991-го, формально «Аквариума» в самом деле не было, так как в марте этого года БГ объявил о прекращении деятельности «Аквариума» и выступал некоторое время с группой, которая называлась «БГ-Бэнд». Но по сути и по составу музыкантов это был, разумеется, «Аквариум».)

– Вот с Бориной подачи, много лет назад, образовался этот самый «Аквариум», который потом от Бори оторвался. А Боря считает, я не понимаю почему – от какого-то разгильдяйства, от недальновидности, – что «Аквариум» только его. А «Аквариум» живет, его прекратить уже нельзя, понимаешь? И сказать, что «Аквариум» распущен, тоже нельзя. И не потому, что только я и отравленные этой жизнью-музыкой, тысячи моих одногодков… сколько сейчас совсем молоденьких ребят, которые считают себя настоящими, крутыми фанами? Они, оказываются, думают очень здорово, разделяют доброту, духовность – то есть, в общем-то, музыка лечит! «Аквариум» я никогда не считал музыкой развлечения и отдыха, я всегда «Аквариум» ставил очень редко, для того чтобы… ну не знаю, не то чтобы очиститься, а чтобы другое исключить из себя, другое… чтобы убрать вот эту эстраду, рок забойный, который колотит… Чтобы вот что-то такое подумалось, послышалось… и поэтому я считаю, что, когда Боря говорит – все, «Аквариум» прекратился, – это ерунда. Он и сам это, наверное, почувствует, и ничего тут не сделать, будет «Аквариум». Боря очень бестактно обращается со своей публикой, я считаю, что это промахи, которые самый примитивный, средненький менеджер не допустил бы. Мне очень жаль, что у Бори никогда не было менеджера. Ему бы очень нужен был менеджер настоящий. Потому что без постороннего глаза вести такую игру нельзя. Боря очень много песен не записал и считает, что их не надо исполнять, потому что они заигрались у него в голове. Потому что он для себя решил, что они замылены, понимаешь? А на самом-то деле он просто обкрадывает людей… Я считаю, что это не то что расточительство, а неуважение. Они же были, эти песни – запиши их, ну не надо там с каким-то суперсопровождением, запиши на своем хорошем восьмиканальном магнитофоне, один, с парой наложений – все! Сделай это, оставь эту память! Он, может быть, считает, что эти песни хуже тех, что сейчас играются. Не хуже! Я последнее время даже забываю, какую песню слушаю.

– Может быть, это и есть причина для снятия названия?

– Так виной-то этому не группа! Вина в том, что Боря не может остановиться. Он не останавливается. Он не оглядывается. Он не думает. А надо подумать. Я считаю, что «Аквариум» будет вне зависимости от того, что Боря решит. А каким он будет, Боря может чуть подкорректировать, это в его праве. Но пока он этого не делает. И еще интервью дает глупые…

– Сейчас же больше не дает…

– Ну, давал. Во всяком случае, люди, которые очень любили «Аквариум», Борю и вообще все это воспринимали, они перестали воспринимать. Я бы все ему простил, но вот это я простить ему не могу. Зачем вот так? Зачем же меня вот так?

– Но ведь не может же художник, музыкант полностью зависеть от чужого мнения и идти на поводу у тех, кто его любит…

– Но ты же сам видишь, что это чистый стеб – то, что происходит.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, вот интервью некоторые по телевизору, которые без смеха и улыбки невозможно слушать.

– Мне это как раз и нравится. А нужны ли серьезные интервью? Я вот как раз у Боба видел фильм про некую хардовую американскую группу. Выдуманную. Музыканты там играют, поют, дают интервью – все как положено, только такой группы на самом деле нет. Есть только актеры, которые все это изображают. И все идет совершенно по стандарту, как у сотни групп в сотне фильмов. Говорятся совершенно одинаковые фразы, играются совершенно одинаковые песни. И все это как бы всерьез, как на самом деле и бывает. Тут есть о чем подумать…

– А может быть, может быть…

– Мне всякого рода ирония всегда была близка… Но вернемся к фототеме. Какая из фоторабот, сделанных с «Аквариумом», тебе кажется наиболее удачной и если такая есть – почему?

– Съемка Бориса дома, в 1985 году, зимой. Это была полуторачасовая съемка, я снял три пленки, по двенадцать широких кадров, и практически все эти кадры вошли в мой золотой аквариумный фонд.

– Что это за золотой аквариумный фонд?

– Это лучшие кадры с концертов, лучшие групповые снимки, лучшие портреты. И вот тогда все было очень здорово. Все снималось в одном помещении, на Софьи Перовской, но то, что сделано, не рассекретит ни один профессиональный фотограф. Потому что все сделано на черных фонах, с туманом, с лучами, браслетами, стеклами, светящимися глазами… А снято-то на кухне или в комнате обшарпанной, страшной… И все это было снято при какой-то настольной лампе!

– Сколько ты примерно извел пленки на «Аквариум»?

– Я не знаю, сколько я выбросил, но вот две коробочки, которые лежат на увеличителе… мы можешь их взвесить и запомнить в килограммах.

– А в метрах?

– А в метрах не знаю. Это в килограммах надо мерить, это тяжелые две коробки.

– Этот золотой фонд будет когда-нибудь издаваться?

– Ты знаешь, если бы я издавал «Аквариум» в 1987 году, я сейчас бы ездил на белом «Мерседесе» и принимал бы тебя не в этой комнате…

– И свет бы горел…

– Да, и у меня, конечно же, горел бы свет.

– Ты думаешь, что сейчас это уже не нужно?

– У меня постоянное ощущение… Тогда мне казалось – это рано, рано… Сейчас я вижу, что это уже поздно, поздно… будем ждать витка. Вот дружок мой издал плакат "«Аквариум»  – лучшее вино". Не берут…

– Так плохой плакат получился.

– Все же «Аквариум», тот, от которого все так торчали. И слово броское, и Тихомиров оформил его… Не знаю, это неинтересно.

– А плакат с «рамкой»?

– Это мой. С рамкой золотой. Но это концепция группы.

– Когда ты их снимаешь, они слушаются? Или начинают режиссировать сами?

– Вот как раз этот плакат с золотой рамкой… Они попросили меня сделать эту съемку. Промурыжили довольно долго, потом повезли на автобусе. «Куда поедем?» Я говорю, что знаю место, и повез их на Кировский стадион. На берег вышли… Там пончо у Сережи, все симпатично так смотрится, какая-то чилийская группа… Боря в этом бредовом, расшитом золотом… я не знаю, что у него там на голове… Все очень смешно, забавно. И все очень рвется, нет единства, даже когда они стоят. Я снимаю. «Кодак». Сто двадцать рублей пленка. Чик – кадрик! Один из двенадцати ушел. Дальше снимаю. Нет состояния, ничего нет. Вдруг они: «Вон там саванна, джунгли!» Там у самого стадиона деревья тонкие, трава высокая, вот туда! Ну, Боря что? Боря не может просто так…

Он пошел за поленом, стал это полено ставить себе на лоб, на плечо. Ставит он, значит, это полено, а я говорю: «Ребята, у меня «Кодак»! Вы понимаете – «Кодак»! Невозможно эту пленку так хантулить! Давайте, я же знаю, зачем я вас сюда привез!» – «Давай, снимай, вот это класс!» Снимаю. Ну это все теперь лежит у меня, это отвал… Потом говорю: «Ну все? Наелись? Теперь пойдем туда, куда я вас привез». И мы пошли. И там, среди деревьев – я знал, какой будет сзади фон, там положенное дерево такое… маленькая солнечная поляночка, даже не поляночка, а пятачок земли сырой. И я их посадил в это место. Начались роптания. «Здесь грязно, у меня белые брюки». – «Постираешь». – «Вот здесь холодно… А меня уже комары кусают!» Наташа Васильева стоит, глумится над всем этим. Я стою, ору на них: «Курить, всем курить!» Они надымили, атмосферу создали, прозрачность убрали, солнышка лучик сзади, я – вспышку и со вспышкой, на солнышке, сделал этот кадр… Это очень сложно.

– Другие группы тоже сложно снимать, или с «Аквариумом» всегда особая возня?

– Я не снимаю группы, которые мне не нравятся. Когда я снимаю группы, которые мне не нравятся, то получается вроде «Скорой помощи» – для миньона я сделал… Ну, попросили – я их снял. Таких групп очень много, и их снимать тяжело, они еще сами себя не чувствуют. Это то же самое, как девушку снимаешь, которая прелестна, но она совершенно еще себя не чувствует, она не знает, что она такое… Это – ужасно!

Когда ты видишь, что вот все есть, все от природы дано, и… Тут хоть ори, хоть бей, хоть шлепай, хоть как… Все! Невозможно.

– Есть какая-то идеальная ситуация в аквариумном плане, о которой ты мечтаешь, которую ты, как художник, хотел бы найти и снять?

– А я снял идеальную ситуацию. Это «Музыканты пьют чай». Это 6-я Красноармейская, 1980 год, в канун Тбилисского фестиваля.

Июнь 1990

Свет «Аквариума»

Часть 1

Марк Брикман: «Я понял, что это мое»

Совсем не в каждой группе есть художник по свету. Наверное, не всюду нужны специалисты такого рода. Однако в «Аквариуме» давно творит свои чудеса персональный Мастер света. Без него теперь уже невозможно представить полноценные выступления легендарной группы. Это Марк Брикман, известный следующим своим высказыванием: «Командовать здесь будет один человек, и этот человек – я».

Публика не видит Марка, да, наверное, и не думает в большинстве своем особенно про световые чудеса, стабильно сопровождающие концерты «Аквариума». Однако почему бы не взглянуть на творчество группы в необычном ракурсе, с помощью самого Мастера?

– С каких пор ты стал сотрудничать с «Аквариумом»?

– Это я помню хорошо. Октябрь 1993 года. Голодное время… то есть просто как волк рыскал в поисках всяческих работ, но никаких работ нигде не находилось. И тут мне позвонил Миша Гольд, тогдашний директор «Аквариума»… а знакомы мы с Мишей были по бане… и предложил поработать – четыре концерта в Питере, четыре концерта в Москве, – и мы с ним договорились, что эти восемь концертов я отрабатываю, а потом уже решаем окончательно, гожусь я или не гожусь. Но уже после первых четырех питерских концертов я понял, что это мое… то, что происходило в группе; то, по чему тосковало мое сердце – я нашел и сказал, что «все, я – ваш!». Ну и вот…

– Ну а до этого времени «Аквариум» был знаком как таковой или очень приблизительно?

– Дело в том, что у меня нет слуха. Вообще. А до того я не интересовался совершенно не только рок-н-роллом, но и вообще музыкой. Так только, послушать иногда что-то… знал, что вот есть такая группа, что есть Гребенщиков и песня «Город золотой». Вот и все мое образование в этой области. Я просто не понимал, что происходит на концертах. Я что-то такое делал… все-таки профессионал, четверть века к тому времени, но не понимал, что происходит. Помню, что сразу после этих восьми концертов были концерты где-то в Сибири, в небольших клубах. Где со светом была просто полная ж… и я просто включал свет и вбивался в эту толпу у сцены, туда, в самую кучу, чтобы понять – что происходит? Чего я делаю-то? Зачем все это?

И понял я, что делает «Аквариум» на сцене, лишь на двенадцатом концерте. Это был тот самый концерт, после которого я уже перестал их считать. Дело было в Рязани, зимой, и в середине песни я вдруг въехал! В ощущение песни, в ощущение того, что происходит на сцене. И как только я въехал, то у меня тут же руки зажили без меня…

– Что же это за песня была?

– Да я уже и не помню… Но произошло тогда то, что потом произошло в «Аквариуме» всего один раз… в середине песни раздались аплодисменты – свету! Я точно знаю, что это были мне аплодисменты, и я тщательнейшим образом следил, чтобы больше такого не происходило. Потому что не должно быть отвлечения на что-то конкретное, это называется «тащить одеяло на себя» – есть такой театральный термин. И такое со мной в «Аквариуме» произошло всего один-единственный раз после этого. Случайно тоже у меня получилось… Произошло же то, что при моем слухе чрезвычайно маловероятно… я попал в долю! И тоже аплодисменты, и тоже я потом приходил к Борьке извиняться, хотя он не принимал этого категорически, он считал, что все было хорошо, но я-то понимал, что так быть не должно.

– Насколько я могу судить, ты до «Аквариума» был связан по работе с театром?

– Да. Я как художник по свету состоялся в Народном театре Политехнического института, моей альма-матер. Этим я обязан художественному руководителю этого театра Валерию Степановичу Суслову. Все мои профессиональные основы закладывались именно в этом театре. Но пришло время, когда мне сказали: «Хватит уже! Иди и займись всем этим на профессиональной сцене!» Ну а к тому времени театр как раз заканчивал свою жизнь, и с 1988 года я уже профессионально занимаюсь светом. Я поработал во многих театрах Питера.

– В какой степени, на твой взгляд, то, что ты делаешь как художник по свету в «Аквариуме», получается адекватным тому, чего бы ты сам хотел в результате?

– Адекватность – это, на мой взгляд, главное требование к моей работе. В принципе. Быть адекватным тому, что происходит на сцене. На этом строится все! Насколько все получается так, сам я сказать не могу, но стараюсь быть адекватным на сто процентов. Говорят, мне это удается.

– Но, наверное, многое зависит от технологических возможностей… Они ведь всюду разные. Одно дело – западные страны или российские города… Или хорошие концертные залы и не очень большие клубы…

– А на это и есть мастерство. В таких случаях я обычно говорю – «Борисыч рас…яев[1] не держит. У него каждый в своем деле классный специалист». И один из параметров мастерства – это как раз умение сделать из г… конфетку. То есть в зале, оснащенном скромно, создать максимальную степень адекватности тому, что происходит на сцене.

– С 1993 года ты постоянно работаешь с группой и, соответственно, путешествуешь с ней по всем городам и странам этой планеты…

– Да, так оно и есть. Я всегда с группой. Ну меня не было только, когда на операции валялся… Ну а так – всегда.

– Любопытна твоя точка зрения на эволюцию «Аквариума» за те годы, которые ты его наблюдаешь.

– Вот насчет эволюции тут сложно… Тут я, боюсь, ничего не смогу сказать… Я не замечаю эволюцию… Эволюция – это, как я понимаю, куда-то направленное движение, да? Так вот куда оно направлено, это движение, я не вижу абсолютно, не понимаю, и самое-то главное, я даже и не хочу этого понимать. Что для меня стало одним из главных критериев ценности «Аквариума»? Постоянство непостоянства. Нет никакого шаблона. И это относится к музыке, к одежде, к составу музыкантов, в конце концов, сейчас в меньшей степени, конечно, а раньше так все постоянно менялось, и вот это мне очень импонирует. До сих пор.

– А если говорить про аквариумные пластинки? Ты ведь их слушаешь?

– Слушаю конечно! Но с чисто утилитарной целью… Вот, например, начинается сезон, и я хочу понять, что у нас в этом сезоне будет. Прихожу на репетиции, обязательно! Сижу на репетициях, слушаю и смотрю. Мне нужно въехать в ощущение того, что у нас будет происходить в этом сезоне. Потом я для себя это формулирую, вербализую, даю этому какое-то свое название. И, как правило, этим названием делюсь с Борисычем. Отнюдь не всегда попадая в то, что он ощущает.

– Чем же эти дискуссии…

– Нет, это не дискуссии. Это я делюсь. Так же, как и Борисыч делится со мной. И с той же целью я слушаю альбомы. В том состоянии, когда они еще только будут изданы, перед выходом. Звучание на концерте и на альбоме – они же разные. И вот когда у меня складывается максимально объемное ощущение, я уже понимаю… нет, не так… я до сих пор не понимаю, что я делаю, но знаю, что делаю это правильно. Естественно, ремесло есть ремесло. Но при этом никогда нету ничего фиксированного. Я никогда, как правило… ну, не то чтобы никогда… но в большинстве случаев просто не знаю, что сделаю в следующее мгновение. Теперь меня уже достаточно хорошо знают на очень многих площадках и уже не пристают со всякими дурацкими вопросами. А так мне все время приходилось объяснять, что у нас не бывает партитур. У нас только программа, которую Борисыч пишет за десять минут до концерта. Сам пишет, сам и нарушает.

– Ты от нее отталкиваешься?

– Я отталкиваюсь от ощущения. И потом я чувствую… вот сейчас наступит момент, когда Борисыч начнет лепить что-то свое в программе. Но я ничего не делаю, пока не услышу вступление. Чтобы убедиться, что звучит именно та песня… Как правило, я угадываю, что будет не песня из программы, но какая же будет – это невозможно угадать. Я строю организацию светового управления именно таким макаром, чтобы в любой момент можно было сделать много чего неожиданного.

– Ты ведь можешь дать какой-то другой свет…

– Да.

– Полутона…

– Да.

– Изменить световую картину в целом.

– Да. Да. Да. Вообще-то, в свое время, когда я спросил Борисыча в 93-м году, чего он хочет от света, как он себе его представляет, то он сказал так: «Мне нужен такой свет, которого нет ни у кого». Это было и это остается одним из генеральных принципов моей работы. Но кроме того, я считаю, что у «Аквариума» должен быть такой свет, чтобы любое движение музыканта на сцене меняло на нем освещение. У меня свет очень резкий, пятнистый, неровный, но именно как раз благодаря этому на сцене все время происходит световое непостоянство. Потому что ведь самого по себе света не видно. Он виден тогда, когда он на что-то попадает. Вот скрипач повернулся к басисту – и все, и он уже другой. В какой-то степени живость света имеет место в любой группе, но я считаю, что степень живости света в «Аквариуме» выше, чем в других группах. Опять же в силу непостоянства всего, что происходит на сцене. И свет в силу этого тоже непостоянен. Кстати, вот причина, по которой я уже перестал совершенно работать в театрах.

– Тебе надоела статика. Повторы одного и того же.

– Да, совершенно точно! Я не могу больше уже… как это – сейчас одно, но и завтра то же самое! Да на хрен мне это надо!

– Но ведь когда выступает тот же «Аквариум», то нередко повторяется программа, и повторяется по песням, а иногда даже день в день, и песня за песней. Как же ты на этом фоне импровизируешь? Одни и те же песни, одни и те же звуки, а иногда и движения. Тут же ведь особенно ничего нового не придумаешь.

– Склероз выручает… Я просто не помню, что я прежде делал… (Смеется.)

– Тогда чем больше склероза, то тем лучше для твоей работы.

– Все же хорошо в меру… Но я действительно не запоминаю, и мне приятно каждый раз делать новое. То есть я мог бы, конечно, запоминать… есть какие-то блоки… Например, появляется в программе песня «Плоскость». И я знаю, что на этой песне мне нужно 18 фонарей поставить нижним контровым… А «Северный цвет» я решаю в гамме такой сине-мадженто-красной, и там есть соло у Сура, так я делаю специальную картинку. А в другой песне было роскошное соло у Алика с Шаром, и я на это соло тоже специальную картинку строил, и она тоже у меня была выведена на отдельную ручку. На «Мама, я не могу больше пить», например, когда эта песня появилась в программе, мне захотелось сделать черно-бело-зеленую гамму. Но Борисыч сказал: «Нет, я хочу красную». Получи! И он получил с разных сторон разной формы и консистенции красные фонари…

– Можно сказать, что твоя работа носит характер такой постоянной импровизации. Пусть и на известную тебе тему, но ты все равно все время импровизируешь по ходу концерта.

– Точно. Вот это ты очень точно сформулировал.

– Ты много где побывал с группой. Где именно тебе было проще всего работать? Проще по возможностям. Понимаю, что тебе доводилось строить свет в разных условиях, но все же где было элегантнее всего?

– Так проще или элегантнее? Это разные вещи.

– Элегантнее.

– Пожалуй, последние годы во МХАТе. А из заграниц – в Женеве, там было очень много аппаратуры, но самое главное, что были ребята, понимающие и готовые делать то, что нужно. То, что хотелось. И аппаратура была расположена удобно и правильно для того, что мы делали.

– В каком питерском зале тебе приятней всего работать?

– ДК Ленсовета, разумеется. Этот зал мне знаком всю мою жизнь, и того, что там недостает по свету, всегда есть у кого арендовать.

– Поскольку «Аквариум» продолжает свое движение вперед, твоя деятельность тоже будет сопутствовать тому, что делает группа. Это ведь уже стало естественной частью тебя.

– Во-первых, я очень на это надеюсь. Во-вторых… да, это естественная часть меня, но я, к сожалению, не молодею. Просто тяжелее становится ездить. Физически тяжелее. Хотя как только я оказываюсь на площадке, то все годы улетают… фьють… и нету их! До конца концерта.

Часть 2

– Уже прошло 20 лет твоей работы в «Аквариуме»…

– Да, это так. 18 октября исполнится 20 лет как я работаю с «Аквариумом».

– Теперь многие светорежиссеры имеют возможность работать с качественной аппаратурой, но для тебя, насколько я знаю, аппаратурная навороченность никогда не была самоцелью.

– Я привык к достаточно аскетичной манере своей деятельности, но другое дело, и я не могу не сказать об этом, – я строю работу таким макаром, чтобы был абсолютно живой «Аквариум»! То есть любое движение музыканта, любое шевеление его на сцене – оно абсолютно меняет картинку. Да, для этого мне вполне достаточно скромной аппаратуры. Ну а ежели приходится работать на навороченной сцене, то я использую навороченную аппаратуру, но опять же в том ключе, в той концепции, которую я для себя сформулировал, причем именно для «Аквариума», и которой я уже столько лет придерживаюсь. Вообще-то, что касается концертов с навороченной аппаратурой: к сожалению, большинство художников по свету видят свою работу в том, чтобы зритель видел его работу. А я свою работу вижу в том, чтобы зритель хорошо видел работу ансамбля. Я никоим образом не выпячиваю себя. Два раза за эти двадцать лет у меня были моменты, когда я вылезал «за рамки» и получал от зала аплодисменты… мне. И я потом извинялся перед Борькой.

– Но из-за этих вылезаний твои контакты с музыкантами не менялись, не ухудшались?

– Что касается контактов с музыкантами… Контакты за двадцать лет были всякие и разные. Были и серьезные разборки…

– Такое тоже бывало?

– Да, бывало. И бывало, что много лет назад один из музыкантов мне сказал: «Или я, или ты!» Вот так даже было, так сильно он не принимал то, что я делал. Но это все в первые десять лет моей работы происходило. Вторые же десять лет мы уже пришли с музыкантами к нормальному консенсусу. И те люди, те старые люди, как Лешка Зубарев, которые опять вливаются обратно в группу, они прекрасно знают и понимают отношения, которые уже существуют. Музыканты знают, что если Гонщик расставил их на это место, то я на это место делаю свет. И если тот или иной музыкант хочет, чтобы его было видно и чтобы его соло произошло красиво… а я это могу делать! Да! То, значит, он будет придерживаться тех указаний, которые я ему делаю. Не хочет? Пожалуйста, иди гуляй! Ты же свободен как птица! Я же никого не ограничиваю. Ну бывают какие-то моменты, там типа, что «вот этот фонарь мне светит в глаза!». Ну, конечно, я уберу. Вне зависимости от той картинки, которую я придумал.

– Вот ты мне рассказывал, а я прежде этого не знал, что тебе было радостно, когда в группу опять вернулся Леша Зубарев.

– Да у меня со всеми музыкантами из группы теплые отношения и дружеские, не только с Лешей. И с Суротдиновым, и с Гонщиком. Но это же и естественно, мы же давно знакомые люди… но какой-то конфронтации у меня нет ни с кем! Абсолютно! Был даже в группе музыкант, который искренне, честно не понимал, чего это я делаю. И зачем я в группе. Но тем не менее у меня со всеми хорошие, нормальные профессиональные отношения… И даже вот тот человек, который не понимал, для чего я в группе, он подходил потом ко мне и говорил: «Мне надо передвинуться, а?» При том что он искренне не понимал, для чего там вообще я нахожусь. Вот такое тоже было. Отношения хорошие у меня с музыкантами.

– Ты вот говорил недавно, что сейчас происходит такое не то чтобы обновление группы, но вот Боб – он вроде бы работал на некоем пределе, и что вот теперь этот предел как-то разрешился в позитивную сторону.

– Секундочку! Это мое сугубо личное мнение! Это мне так показалось.

– Ну я же именно с тобой говорю!

– Я никоим образом не претендую на какую-либо объективность.

– Прежде тебе очень нравилось работать в ДК Ленсовета. Именно как мастеру по свету.

– Да. Но теперь ДК Ленсовета-то нету… Там группы уже сколько лет не играют. В других клубах концерты проходят, в «Авроре», в «Космонавте».

– Группа обновилась, концерты проходят. Чего, по-твоему, можно ждать от «Аквариума» теперь?

– (Очень довольно хохочет.) А вот тут я тебе с совершенным наслаждением скажу, что не знаю!!! Не знаю! И это меня безумно радует! Что я не знаю, каким будет «Аквариум». Потому что «Аквариум» живой, и он растет, и во что он вырастет дальше, я без понятия, George!

– Сейчас мы живем в достаточно тяжелую во многих отношениях эпоху. И для культуры всяческой тяжелую в том числе. Многое деградирует, распадается, но «Аквариум» все же сохраняет свое достоинство, свой творческий потенциал и полон энергии, сил и готов двигаться дальше. Хотя большого количества концертов вроде пока не намечается

– Ну намечаются концерты, про большое количество не знаю, но есть… Да и что же, George? Если бы «Аквариум» перестал быть живым и стал бы памятником самому себе, как многие музыканты и группы, то я бы тогда просто ушел из «Аквариума». Потому что меня как раз это в «Аквариуме» и держит.

– А ведь ты до «Аквариума» вообще ни с какими другими группами не работал?

– Нет, ни с какими. Я театральный художник был. Конечно, за эти двадцать лет со многими группами приходилось поработать и пересекаться, но это так… это все так… В порядке развлекухи, что ли…

– В общем, «Аквариум» по-прежнему сохраняет свой потенциал, и он непредсказуем. Это по-прежнему приятная тайна…

– Да. Да.

– В группе остается непредсказуемость. Что самое ценное и самое редкое всегда, и особенно в русской рок-музыке.

– Да. И что радует.

Сентябрь, 2013

Борис Рубекин: «Мне больше нравится

заниматься аранжировками…»

Борис Рубекин уже несколько лет играет на клавишных в «Аквариуме». С одной стороны, вроде бы и не слишком давно, однако группу невозможно уже без него представить.

– Сколько лет ты уже играешь в «Аквариуме»?

– С осени 1998-го.

– А что происходило до этого? Каким образом ты влился в аквариумные ряды?

– Произошло интересно. Я до этого занимался студийной работой – полукустарным способом, дома, – но, как ни странно, порой получались достаточно хорошие записи. Я играл тогда в одной группе, исполняющей кантри-музыку. А в ее составе есть уникальный человек по имени Дима Сергеев, играющий почти на всех инструментах, которые звучат в кантри-музыке, включая даже барабаны. Гитары, мандолины, банджо… И вот к нему подошел однажды Митя Шагин (видимо, они были давно знакомы) и говорит: «Как бы нам, Дима, с тобой альбомчик бы, дык, записать?»

– Очередной митьковский?

– Да, очередной митьковский. Дима и говорит: «Ну, чего ж, можно и записать…» А Митя у него спрашивает, не знает ли он студии какой-нибудь подходящей. Дима и говорит, что есть у него один знакомый парень, у которого можно все записать дома, да и что на клавишных он играет хорошо. Естественно, он меня имеет в виду. Тогда Митя задает Диме следующий вопрос: «А он браток?» Видно, оказалось, что браток… Раз Митя пришел, и мы с ним трудились, а потом он стал приглашать на запись других артистов. Помню, Наташа Пивоварова была, Бутусов, Чиж… Шагин выпустил этот альбом недавно, в прошлом году.

– Что же это за альбом митьковский? Не «Москва митьковская»?

– Да. Песни, которые поют Бутусов, Чиж, Пивоварова, – это все было записано у меня дома. И еще пришли однажды Дедушка с Сурушкой[2]. Они быстренько все записали, а потом так хитро между собою переглянулись и спрашивают у меня: «А как ты, Боря, к «Аквариуму» относишься?» – «Хорошо отношусь». – «А ты не хотел бы попробовать?» Оказалось, что «Аквариуму» нужен человек, который может играть на клавишных плюс на клавишном басу. Потом пришли сюда, на Пушкинскую, 10, я приехал с клавишными, что-то поиграли. Никаких разговоров серьезных, которые бывают при поступлении на работу, при этом не было. А потом мы пошли к Борису в гости…

– А до этого момента? Понятно, что ты про «Аквариум» знал, но как ты к нему относился? Группа-то ведь старая. Как ты ее воспринимал до того, как стал с ней сотрудничать?

– Первый раз я попробовал играть в группе, когда учился в школе, классе в восьмом. Помню, что тогда мне ужасно хотелось поиграть на электрическом органе, до этого я играл только на пианино. Тогда один мой приятель предложил мне сходить в подростковый клуб «Аврора» в Нейшлотском переулке, где был нужен человек, умеющий играть на клавишных, на пианино, и там обещали показать электроорган. Я тогда решил сходить. Пошел. Там был милый такой дядечка Юра, он всем там руководил, еще были два человека – гитарист и басист, постарше меня. Но электрооргана не оказалось, было только пианино. Но мне все равно понравилось: электрогитара, бас – все это так объемно звучало. Первая репетиция заключалась в том, что происходило прослушивание концертного варианта «Радио Африки», запись того фестиваля, когда впервые появилась группа «Мануфактура». Вот это и было вроде бы первое знакомство с «Аквариумом». А потом, еще в институте, у нас была девушка, староста группы, которая очень любила «Аквариум». Я к ней часто приезжал, помогал какие-то домашние задания делать, и уж тогда я много аквариумной музыки послушал, я знал все хиты и мог их играть, и даже… свят-свят-свят… петь.

– И на каких-то концертах тоже бывал, наверное?

– Всего один раз был, до знакомства с группой. Но помню, что концерт был замечательный. Это произошло так: наша классная руководительница купила мне билеты на концерт группы «Аквариум». Это вообще было что-то из ряда вон выходящее! Я пошел на концерт со своей девушкой, учительница пошла со своим мужем. У нас был замечательный класс, наша классная старалась нас как-то развивать и купила мне билеты. Меня это очень прикололо тогда. Это был акустический концерт с Гаккелем, с Дюшей, а было это… Я даже могу вспомнить… Я был, очевидно, в десятом классе тогда, а родом я шестьдесят девятого года…

Борис Рубекин.

– А когда ты внедрился в «Аквариум», то с какого времени ты стал осознавать, что играешь в этой группе? Когда ты осмыслил этот процесс?

– Не знаю… На концертах как-то получалось легко, как-то это было естественно, наверное, да и Боре вроде бы нравилось то, что я играю. А вот во время записи альбома «Пси» мы, конечно, намучились, тут началась такая притирка вкусов, а вкусы были совершенно разные, все-таки и разница такая в возрасте – лет шестнадцать. Если, например, Боря конкретно вышел из «Beatles», то я-то вообще свое знакомство с такого рода музыкой начал с «Deep Purple». А «Beatles»… Я ведь был совсем маленьким, когда они были. И поэтому у меня не было такого уж сильного пиетета по отношению к этой группе. А, кстати, тот еще дядечка, который нас воспитывал в подростковом клубе, он очень любил «Rainbow», Блэкмора. У «Rainbow» я знал все наизусть, я мог любую песню сыграть.

– То есть ты ориентировался на классику хард-рока? На тяжелую музыку тех лет?

– Да, да, да. «Led Zeppelin» мне казались тяжеловатыми тогда, «Deep Purple» были ближе. Нет, «Beatles» я тоже как-то слушал, но какие-то их легкие вещи, не психоделические.

– Ты ведь уже успел принять участие в записи многих альбомов «Аквариума». Причем ты не только играешь на клавишных, но еще занимаешься и аранжировками, и звукорежиссурой, и компьютерные дела все твои…

– Я все это на себя взял, мне это интересно. У Бориса есть способность глобально мыслить, я восхищаюсь такими людьми. Он может все это прикинуть в общем и сказать, куда надо двигать. Вот он говорит, например, что «вот здесь бы хорошо сделать что-нибудь вот такое…». И мне интересно это реализовывать.

– Иногда ведь какие-то вещи могут вызывать разногласия, будь то аранжировочные или концертные варианты. Или могут быть какие-то требования со стороны того же БГ, которые тебя не очень устраивают, и какие-то проблемы, с этим связанные?

– На самом деле первый мой аквариумный год прошел очень интересно. Когда в составе было три перкуссиониста, – Панама на гитаре играл, а Дедушка играл на флейте, – вот тогда нам было легче играть концерты втроем (например, я, Боря и Дедушка), чем со всей группой. Потому что тогда группа была какая-то очень полярная. Одну половину группы явно интересовало что-то одно в музыке, а другую – что-то другое. И мы играли концерты и вдвоем, и втроем с Дедушкой – тут никаких проблем не было вообще никогда. А потом, когда пришел Алик Потапкин, то вообще стало все замечательно. Бывает, Боря подойдет и скажет, что ему хотелось бы здесь не орган, а рояль. Или наоборот. Я сам по природе всегда сначала скептически отношусь к каким-то таким предложениям, а уж потом стараюсь найти в них что-то интересное для себя.

– Какие предложения ты имеешь в виду?

– Ну, например, сыграть соло не на органе, а на рояле. Ёлки-палки, так хорошо было с органом, зачем же играть здесь на рояле? А потом сядешь – и на рояле вроде как-то хорошо, а потом уже и это нравится. Не знаю, можно ли это проблемами назвать.

– Нет конечно, это же реальная практика частных аквариумных явлений. «Аквариум» ведь довольно много ездит и по России, и по заграницам. Тебе не надоели немножко эти постоянные вояжи?

– В среднем мы играем пять концертов в месяц, это, мне кажется, достаточно умеренно по сравнению с теми, кто дает по десять-пятнадцать концертов. Когда концерты хорошо организованы, то это одно удовольствие.

– Тебе что интереснее – студийная работа или концертная?

– Да все интересно. Как-то так получается, что мы сидим в студии без выходных, а когда выходной, то как-то не знаешь, что и делать. Но с другой стороны, вот так посидишь две недели и понимаешь, что мозги уже начинают плавиться, надо куда-то ехать. Потом поедешь на две недели, надоест по поездам и по самолетам. А вернешься, сядешь… О, как хорошо! И две недели опять в студии живешь.

– Тебе за эти годы приходилось в студии работать не только с «Аквариумом»?

– С Максом Леонидовым мы как-то за неделю записали пластинку «Давай, закурим» – это песни военных лет, некоторые из них, по-моему, очень хорошо получились.

– У тебя есть собственные сочинения, твои сольные, авторские композиции, или до этого дело пока еще не дошло?

– Мне больше нравится аранжировками заниматься. То есть, грубо говоря, додумывать то, что композитор не додумал. Тут есть очень большое поле для деятельности. И я еще сочиняю партии для клавишных, а вот что-то от начала до конца сгенерить – до этого пока еще дело не доходило. Да и времени нет.

– Что тебе больше всего запомнилось из многочисленных поездок? Расскажи о наиболее эффектных или о наиболее курьезных впечатлениях.

– Вообще все заграничные поездки, особенно американские, очень веселые. В Америке мы часто играем в клубах, Боря любит в клубах играть. Там ведь и народ достаточно отвязный, приходят русские эмигранты в основном, а у них все проблемы решены, и они могут порадоваться и вовсю повеселиться. Бывали случаи… И Боря мне как-то говорит: «Иди поиграй пока, а я пока покурю или пива бутылочку выпью». Ну, я выхожу, играю сольное вступление. А Боре обычно наш художник-сценограф Марк Брикман находил какой-то ящик, чтобы он мог сесть и начать концерт сидя. Но тогда, видимо, Марк задумался и ящика этого не нашел. А на сцене рядом со мной стоял ящик, из которого тянулись какие-то провода – как я потом понял, там были трансформаторы 220 вольт, которые питали всю нашу аппаратуру. Ну, я и играю, дохожу до кульминационной точки, народ уже ревет, сейчас уже должен появиться Боря. И Боря действительно появляется, я еще наворачиваю, и тут у меня как все рушится! Оказывается, Боря, не найдя обычного ящика, подошел вот к этому, стоящему на колесиках, с проводами и, естественно, мы были обесточены. Я почувствовал себя очень неловко. Такая ситуация, как будто у меня одним ножиком всю одежду срезали. Потом, конечно, все восстановилось.

– Ты уже рассказывал, что раньше любил хард-рок. А вот сейчас какого рода группы лично тебе интересны?

– Ух, ты… (Почему-то пораженный этим вопросом, отвечает не сразу.) Да я как-то все по песне собираю. Сильных впечатлений очень немного. Вот одно из последних сильных впечатлений – альбом Тома Уэйтса «Mule Variations». Но это уже давно было. И еще в Америке я услышал исполнителя на ирландской арфе, но забыл его имя. Как звукорежиссеру мне интересны группы американские, классно записанные. Вот «Train». Замечательно записано и замечательно звучит. Но, как справедливо говорит Боря, таких групп появилось миллион, и вроде все они такие хорошие, и в то же время это фон, «бэк-граунд».

– А что тебе интересно из российской музыки?

– Меня не очень трогает «Мумий Тролль», а вот Земфиру слушаю с удовольствием. И вот последнее яркое впечатление – это группа «5’nizza» – ребята из Харькова. Это даже не группа, а два человека, акустический такой вариант, но это очень серьезно и держит все семьдесят две минуты, когда звучит компакт-диск. Чувствуется, что людьми все хорошо пройдено от Боба Марли и далее. А еще… вообще-то все интересное связано с поездками в Америку, там часто попадаются какие-то пластинки, которые духу времени отвечают. Это такая своего рода прочистка ушей, когда ты попадаешь в страну, где вообще не звучит музыка на русском языке. И там слушаешь музыку в основном как фон. Редко, когда у тебя есть возможность сесть и включить музыку только для того, чтобы ее просто послушать. Но в Америке – там вот фон очень хороший.

– Как ты воспринимаешь чисто инструментальную музыку?

– Девяносто процентов инструментальной музыки, которую я прослушал, – это музыка джазового направления, хотя и не только джазового: вот Кейт Джаррет – это ведь не совсем джаз. Я очень люблю еще гитаристов «снимать» – но не на гитаре, а на клавишных.

– В «Аквариуме» много лет работал Олег «Дед» Сакмаров. Но так сложилась жизнь, что из группы он ушел. Появились творческие разногласия? Меня интересует именно это, а не человеческие отношения.

– Мне кажется, что каждому музыканту, и в особенности инструменталисту – а не автору, не генератору идей, как Борис, – нужно играть с разными коллективами, чтобы в свой родной коллектив привнести что-то новое и свежее. Это своего рода улучшение музыкального генофонда. Жизнь в «Аквариуме» достаточно плотная, и заниматься поиском новых идей просто некогда. И, видимо, Дедушка подумал, что все, что он на данный момент знает, он в «Аквариуме» уже сделал.

– Реализовался.

– Да. И поэтому нужно что-то еще почерпнуть на стороне.

– Но ведь он же иногда приходит. Я помню, например, как недавно, в феврале, он приходил на концерт «Аквариума» в клубе «Орландина» и играл в некоторых номерах.

– Ну да, тянет обратно, тянет, конечно. Но с другой стороны, Дедушка ушел – и Сур зазвучал полнее, потому что человека нового не появилось, зато стали больше на скрипку акценты делать.

– Что ты думаешь по поводу дальнейшего усовершенствования аквариумной системы? Я понимаю, что все зависит от идей Бориса, но все-таки в какую сторону все должно двигаться?

– Совершенно бесполезно это предполагать. Я думаю, что этого сейчас не знает точно даже сам Боря. И еще я замечал, что Боря все время преподносит, как капитан корабля, такие сюрпризы, что я даже не в силах их на пятьдесят процентов ожидать.

– А какой был последний сюрприз?

– Да вот хотя бы с Индией. С последним альбомом «Песни рыбака». Ездить в Индию, записывать там индийских музыкантов. Я знал, что «Сестра Хаос» получился достаточно сильным альбомом, сыгранным силами группы, и думал, что сейчас будет что-то еще, сделанное в таком же контексте. А тут раз, и…

– Ну, видимо, эта непредсказуемость и является во многом залогом успеха.

– Да, безусловно. Я восхищаюсь Бориной способностью так вот глобально повернуть куда-то. Спонтанно и не боясь никаких последствий. Я, например, так не могу, я начинаю осторожничать, чего-то там думать, бояться. А потом, когда уже корабль повернули – ну что же еще остается, как не идти по этому курсу дальше?

2.07.2003

Сергей Щураков: «Самые яркие впечатления у меня

бывают на концертах»

В 1997 году, вскоре после появления группы «Оркестр Вермишель», я написал в одной своей статье: «Оркестр Вермишель» – это одно из самых удивительных и необычных явлений в музыкальной жизни северной столицы за последние годы. Да и за пределами Питера – тоже».

С тех пор прошло несколько лет. Мне неоднократно доводилось наблюдать группу под управлением Сергея Щуракова на концертах и слушать разные записи – хотя «Vermicelli Orchestra» выпустил пока еще не очень много пластинок, – и теперь я могу с удовольствием заметить, что совсем не ошибся тогда. Не люблю цитировать собственные высказывания, но факт остается фактом; щураковско-«вермишельный» бэнд по-прежнему является одним из самых необычных музыкальных явлений, причем не только в российской рок-практике, и ощутимо прогрессировал за минувшие годы, а в очередной раз я имел возможность убедиться в этом во время июньского фестиваля «Музыка в новом формате», который прошел в начале лета в питерском «RedClub». В рамках фестиваля исполнялась программа «Стихи в новом формате» или «Совсем не в себе», во время нее, в соответствии с концептуальными фестивальными установками, можно было наблюдать сочетание музыкальных композиций с элементами театральной антрепризы. «Vermicelli Orchestra» играл очень совершенно. Сильнее, слаженнее и гораздо выразительнее, чем прежде.

Вскоре после этого замечательного выступления состоялась моя очередная беседа с композитором и лидером группы Сергеем Щураковым. В которой принимал участие и директор группы – он же звукорежиссер – Артем Тамазов.

– Сергей, группа «Vermicelli Orchestra» и не очень молодая, и не старая, средний, так сказать, возраст. А если совершенно точно – когда стала вариться «вермишель»? В 1996-м? Или немного раньше?

– В 1996 году мы родились. До этого мы рождались пару лет.

– То есть замыслы появились раньше 1996-го?

– Да, пораньше.

– Ты много где играл – «Трилистник», «Аквариум» и так далее, – но все же когда именно появилось у тебя непосредственное желание сделать свой сольный проект?

– Это произошло, когда я впервые расстался с «Аквариумом». И это было так: я нигде не играл, только поиграл немножко в группе «Кошкин дом», и потом меня очень часто стал приглашать Сережа Курехин на запись. Буквально одна за другой записи шли, к фильмам самым разным. И еще меня Сергей пригласил также на концерт в «Капеллу». Концерт этот был в ноябре, но он назывался «Новогодний бал Сергея Курехина». И играли мы вдвоем.

Он меня поставил в такое положение тогда, что мне пришлось много играть даже одному несколько сольных фрагментов и с ним импровизировать пришлось очень много. Что для меня было не совсем обычно. Знаешь, как бывает, когда человека кидают в воду, чтобы он научился плавать… Было чуть-чуть что-то похожее, потому что в принципе не было ни репетиций, мы с ним посидели полчасика до концерта – и все. И вот после этого концерта, на котором был Алик Кан (известный музыкальный критик, специализирующийся, в первую очередь, на «новом» джазе, постоянный ведущий фестиваля SRIF, в настоящее время Кан работает в русской службе Би-би-си и ведет регулярно музыкальные программы), он подошел ко мне и сказал, что мне надо обязательно делать собственный проект. И это меня подтолкнуло. А было это году в 92-м или в 93-м, так, наверное, и вот после этого я действительно понял, что да, что мне нужно этим заниматься. И вот тогда я и стал сочинять музыку.

– Ты ведь тогда уже не играл в «Аквариуме»?

– Да, это после «БГ-Бэнда» было, я тогда год или полтора с «Аквариумом» не играл.

– Несколько лет назад ты, помнится, говорил, что группе нужен менеджер. Сегодня эта проблема осталась?

– Да, осталась. Потому что одно время у нас эти функции выполнял продюсер, Артем, но сейчас мы с ним так сильно заняты вдвоем, заняты записью музыки к фильму, что у него нет времени заниматься нормальной менеджерской работой, он совмещает потихонечку все эти занятия, но сложно. Он продюсирует звук у нас и выполняет роль организационно-творческую, и она не позволяет заниматься чем-то еще, не оставляет времени на полноценное директорство.

– Скажи, а ты теперь продолжаешь, как это было у тебя прежде, принимать время от времени участие в других проектах?

– Да. Меня вот БГ приглашал играть на концертах в рамках его пятидесятилетия, я играл с «Аквариумом» два концерта в Москве и один в Питере. А совсем недавно он меня на запись приглашал. Когда он меня приглашает, то я с удовольствием принимаю участие в том, что он мне предлагает. А еще меня часто приглашает Слава Курашов, он пишет очень много музыки к фильмам, Леша Зубарев, который был когда-то гитаристом в «Аквариуме», также музыку к кино пишет, и он тоже меня приглашал несколько раз. Но это такие проекты, рассчитанные в основном на запись.

– Один известный музыкант, сейчас, пожалуй, даже неважно, кто именно, сказал мне как-то, что сегодня из искусства уходит магия. Из искусства вообще, не только из музыки. Что ты думаешь по этому поводу?

– Понимаешь, эту фразу можно говорить всегда, во все времена. Но ведь из какого-то искусства уходит магия, а в какое-то искусство приходит. Вот я недавно участвовал в проекте музыкально-театральном. Что-то, наверное, и не получилось, не знаю, но во всяком случае, сочетание стихов и музыки мне очень понравилось. Не знаю, магия это или нет. Иногда, конечно, и уходит магия, а иногда и приходит это волшебство.

– Помню, как несколько лет назад тебе самому не очень нравилось название твоей группы. А теперь?

– Вообще-то название хорошее.

– Никак не стану с тобой об этом спорить! Но теперь ты никакого неудовольствия в связи с названием не испытываешь?

– Понимаешь, у меня было такое ощущение, что… Ну ведь название получилось полурусским-полулатинским. Сначала я думал, что «Оrhestra» – это красиво, оригинально и так далее, а потом я подумал, без всякого, кстати, шовинизма или чего-то такого… Мы живем в русской стране, здесь говорят по-русски, так с какой стати должно быть слово «Оrhestra»?

– И поэтому теперь группа называется «Вермишель оркестр»?

– Да. Или вот как во втором альбоме было, «Оркестр Вермишель». Просто когда иногда говорю с некоторыми людьми на эту тему, они видят иногда в моих словах проявление какого-то национализма, но этого никогда не было, нет, да и быть не может… В общем, это старая моя тема, я считаю, что наша российская культура абсолютно самодостаточна, и в целом она очень интересная, и многогранная, и многоплановая. Да ты это знаешь не хуже меня!

– Ну раз пошел разговор про культуру, то давай все же мы сделаем сейчас акцент на рок-культуру. ОК? Что ты думаешь о состоянии рока сегодня в нашей стране?

– Честно говоря, если отвлечься от старинных наших групп, то, на мой взгляд, пока картина не самая лучшая. Я бы так сказал, что немножечко масштаб поменялся. В целом.

– Согласен. А ты слушаешь записи других групп?

– Можно сказать, что я пытаюсь, но когда какое-то время послушаю, то понимаю, что больше мне это слушать неинтересно. Непонятно, в чем дело. Может быть, в возрасте? Все-таки темы у молодых групп, например, да и у не очень молодых, они таковы, что в моем возрасте это уже немножко теряет актуальность.

– Были у тебя прежде симпатии к таким стилям, как арт-рок или симфо-рок, и сказалось ли это на создании той музыки, которую ты стал сочинять?

– Симпатии были. Но я не уверен, не уверен, что это каким-то образом повлияло. По форме, может быть, мы немножко похожи на арт-рок, да, это есть, но все-таки мы, мне кажется, чуть-чуть в стороночке от арт-рока находимся.

– Пан директор Артем Тамазов сказал недавно, что у группы два диска и что, по его мнению, совершенно необязательно часто выпускать альбомы. Было такое дело, Артем?

Т.: Если я так сказал, значит, так и есть.

– То есть ты не можешь опровергнуть собственное высказывание?

Т.: Могу. Но сейчас этого делать не буду.

Щ.: У нас вообще-то три диска. Записано.

– Да, но пока выпушено только два.

Щ.: Да, два. А материалов – на пять. К сожалению, вот так вот…

– Ну а почему к сожалению? Ведь это же хорошо, что есть много материалов…

Щ.: Ну вообще да, это хорошо.

Т.: К счастью, это так.

– Наверное, вы могли бы альбомы выпускать и чаще, и больше, но сие, к сожалению, не только от вас зависит. А зависит это от капризов лейблов, от пиратов звукозаписывающих и выпускающих.

Щ.: В данный момент это зависит просто от того, что у нас нет времени записать четвертый и пятый диски и свести их. Мы сейчас очень сильно загружены. К несчастью или к счастью.

– Но все же, когда именно третий номерной альбом в свет выйдет?

Т.: Над третьим альбомом осталось еще немножко поработать, а выйдет он, я надеюсь, осенью. От всей души, искренне на это надеюсь.

– Осенью этого, надеюсь, года?

Т.: Да.

– Считается, что музыка у «Оркестр Вермишель» полиэтническая. А какой же все-таки этнос в «вермишельных» звуках преобладает?

Щ.: Полиэтническая? По-моему, я все-таки такого определения нашей музыке не давал…

– Было, было что-то в этом духе… А еще ты называл свою музыку необарочной.

Щ.: В принципе, я не придаю терминам значения. В общем-то, я до сих пор не очень понимаю, как нужно классифицировать наш стиль. Ну да, у нас что-то такое этническое было когда-то, но сейчас, по-моему, этого нет.

– Много лет знаю «Vermicelli Orchestra», но всегда думаю и, соответственно, спрашиваю у тебя о том, что нет ли все-таки конкретных планов поводу появления в составе вокалиста или вокалистки?

Щ.: Да, у меня, вообще-то, были такие планы. Но еще была мечта на стихи такого абсурдисткого толка, с вокалом, сделать альбом.

– Стихи-то проще найти, а вот с вокалом не так легко, сам понимаешь. Непросто найти вокалиста, который впишется в музыку, которую исполняет «Vermicelli Orchestra».

Щ.: Да, пока не получается.

Т.: У меня есть идея, и я хочу сейчас впервые ее озвучить. Я считаю, что нам надо вводить в состав не вокалиста или вокалистку, а хор. И в хоре должны петь либо мужчины такие взрослые, либо мальчики.

– Планы грандиозные и роскошно безумные! Инструментальный «Оркестр Вермишель» плюс хор. И еще абсурдистские тексты. Чистая психоделия! Я недавно, во время фестиваля «Музыка в новом формате», который проходил в «RedClub», слушал, как теперь группа ваша играет, и не могу не заметить, что в сравнении с тем, что мне доводилось слышать на прежних ваших выступлениях, стала играть более собранно и, пожалуй, более мощно и эффектно, так что исполнительский прогресс явно налицо. Сергей, а ты говорил, что вы очень сильно загружены сейчас. Чем именно?

Щ.: Мы записываем музыку к фильму.

– Что за фильм?

Т.: Фильм документальный, про жизнь римского императора Марка Аврелия, который отличался от многих других. Чего, кстати, я не знал. Наверное, и не только я один. Замечательное кино, его снимает московская кинокомпания из культурного центра «Новый Акрополь».

Щ.: Мы записываем большой струнный оркестр…

– Помимо оркестра «вермишельного»?

Щ.: Ну, мы сочетаемся вместе.

– Но ведь это и раньше практиковалось. Ведь «Оркестр Вермишель» уже выступал неоднократно со струнной группой, и еще был у вас такой период в творчестве, когда происходило сотрудничество с питерской электронной командой «Елочные игрушки».

Щ.: Было. Было дело. С удовольствием с ними сотрудничали.

– А в дальнейшем будут ли еще какие-либо творческие пересечения с другими составами и проектами?

Щ.: Я надеюсь, что это все будет. Но конкретно пока ничего не могу сказать.

Т.: Речь идет о каком-либо сотрудничестве, которое будет иметь творческий характер, но тут что-то предсказать конкретно очень сложно, никаких планов здесь построить тоже нельзя.

– Были ведь планы и по поводу работы над мыльной оперой, верно?

Т.: По-моему, это кто-то другой придумал, а потом стал говорить, что это придумал Сергей.

– Но говорил-то Сергей.

Т.: Да, но это все равно придумал не он.

Щ.: Мыльный балет, мыльная опера. Но мы потихонечку продвигаемся к этому. Потому что вот в «RedClub» мы осуществили театральную постановку, мыльный спектакль, думаю, что в этом направлении надо двигаться дальше.

– В Питере, да и в Москве у группы уже есть своя аудитория, а вот как воспринимают группу там, где она еще не выступала? Какая реакция у публики на необычную «вермишельную» музыку? Вот в Питере, когда вы недавно, в мае, выступали в Театре эстрады, был ведь полный зал.

Щ.: И даже больше. Как ни удивительно, но у нас появилась своя публика и за пределами Питера.

– Сергей, когда «Вермишель оркестр» только начинал свою деятельность, ты мне как-то сказал, что пока еще композитором себя не ощущаешь. А что теперь?

Щ.: Пришлось ощутить.

– У вас по-прежнему большой состав. Назови остальных членов группы.

Щ.: С удовольствием! Сейчас у нас играют: на флейте – Тимур Богатырев, на мандолине – Наташа Марашова, на виолончели – Юлия Рычагова – это наши солисты, я играю на аккордеоне, на бас-гитаре – Миша Иванов, на барабанах – Паша Иванов, но они не братья, а просто друзья, на гитаре – Илюша Розовский, а на перкуссии с нами играет Олег Шар из «Аквариума», когда он от основной работы свободен.

– Когда он свободен от аквариумной деятельности. Нечасто он, видимо, может с вами работать..

Щ.: Да. Не очень часто. Но еще я забыл сказать, что звук нам делает наш директор Артем Тамазов.

– «Вермишель оркестр» в последние годы гастролирует гораздо чаще, чем в начале своей карьеры.

Щ.: Да. И по стране, и за границей. В Финляндии, в Германии мы выступали, в Словении.

– А когда поедете в Америку?

Щ.: Не знаю, может, поездки туда вообще не будет. Но вот по стране мы ездим достаточно много, в этом году побывали в Чебоксарах, в Твери, в Киеве, в Пскове, в Новгороде. В Москве, конечно. Где мы еще были, Тема?

Т.: В Сибири были. Запомнилось, потому что холодно было.

– Поездок гораздо больше, чем раньше, и есть ли в связи с этим какие-нибудь яркие впечатления?

Щ.: Самые яркие впечатления у меня бывают на концерте. Если что-то такое происходит, то это очень здорово. Ну а так… мы были в Киеве, в Новгороде, конечно же… вот в Новгороде – храм Святой Софии, храм уже почти тысячелетний, и это, конечно, сильное производит впечатление. Да и в Киеве… в общем, вот в таком плане. А какие-то другие впечатления – даже и не знаю… Все-таки самые сильные впечатления на концертах. А еще… вот впервые мы побывали позапрошлым летом в Альпах, в Словении. Никогда ничего такого не видели, особенно по ночам, когда над тобой горы нависают. Даже страшно! Когда мы проехали от Любляны километров семьдесят, едем в горы, там – перевал, за две тысячи метров высота, и вот смотришь вниз, и там почти отвесная спускается стена, и вот на этой стене, почти отвесной, умудряются где-то еще стоять дома, сам дом нависает уже над бездной…

Объездили всю страну, в Альпах побывали. Это юг Альп, где я благополучно чуть не утонул в горном озере. Я перепутал расстояние – там было метров восемьсот от берега до берега, а я поплыл на другой берег, один. И где-то на середине у меня просто силы кончились. Меня спас Артем, он просто ко мне поплыл, а Дима Веселов[3] нашел лодку. Меня спасли на пироге, причем местные музыканты – люблянские, словенские – кларнетист и его барышня.

– В общем, от поездки в Словению у тебя остались особого рода впечатления…

Щ.: Да-а. Я там чуть на самом деле не утонул. Ну а страна очень красивая, музыкальная.

– Какие у группы планы на летний период? Отпускные или рабочие, творческие?

Щ.: Творческие. Записывать музыку и съездить на гастроли

– Я уверен, что «Оркестру Вермишель» еще предстоит с успехом выступить и в Штатах, и в других странах. Иначе и не может, да и не должно быть. А новый альбом «Странник» всем нам предстоит услышать совсем скоро, осенью. Мне уже доводилось слышать некоторые пьесы этого пока еще не изданного альбома, и я могу заверить всех любителей настоящей музыки, что они не будут разочарованы. Новая порция «вермишели» им придется по вкусу!

Июнь 2004

БГ: «Мы опять опередили то, что происходит»

– Боб, давай заглянем в детство. Разумеется, я многое помню, так как именно в детском возрасте мы с тобою начали общаться. Насколько я могу судить, ты рано начал слушать рок-н-ролл, и произошло это во многом благодаря твоим родителям…

– Конечно, я очень благодарен своим родителям. У них оказался магнитофон модели «МП-2», я думаю, что такой конструкции теперь даже в музеях не найти… Они достали для меня этот магнитофон с антресолей. Помимо того, что я записывал что-то с «Голоса Америки», которая тогда была единственной станцией, которую было более-менее хорошо слышно, еще у родителей оказались записи времен их молодости – т. е. Радж Капур и всякая индийская музыка, что довольно рано напомнило мне о моих связях с древнеиндийской культурой. Также у моих родителей оказалась замечательная пленка с музыкой конца сороковых годов, которая сейчас часто всплывает у меня в сознании, и кое-что из того, что мы делаем сейчас, вероятно, обязано своим появлением тому, что в детстве я хорошенько всего этого наслушался… Вообще родители не мешали мне по вечерам, особенно в субботу, закрываться в большой комнате и записывать избранные места из музыкальных программ «Голоса Америки». Помню, что медленные песни «Битлз» я пропускал, потому что они казались мне скучными, а рок-н-ролл, напротив, записывал. Всякая музыка мне в сознание западала достаточно хорошо.

– В те годы во многом из-за рок-н-ролла мы смотрели передачи, посвященные трансляции соревнований по фигурному катанию…

– Вообще рок-н-ролл начался в России с фигурного катания, потому что наши замечательные чемпионы Белоусова и Протопопов танцевали под Билла Хейли. Что вызвало массовый интерес к фигурному катанию. Меня, по крайней мере, было за уши не оторвать, я даже с телевизора ухитрялся музыку записывать. Я еще помню, как часть пластинки «Rubber Soul» – тогда она, конечно, для нас еще не имела такого названия, потому что это были «Битлз» – и все! а что это за пластинка, ее никто в глаза не видел… я переписал у своего одноклассника по телефону, песен десять, наверное… всю середину «Rubber Soul». Это очень меня вдохновляло.

– Еще я помню, как в те годы ты интересовался не только поп-музыкой, но и песнями Клячкина.

– А дело в том, что у нас дома часто гуляла большая компания, друзья моих родителей, большая часть из которых играла в первом составе оркестра филармонии. Клячкин был с кем-то из них в приятельских отношениях, и поэтому он несколько раз у нас дома, на Алтайской улице, пел свои песни, и я был удостоен чести при этом присутствовать. Естественно, все это в меня западало… А коллекция песен Высоцкого у меня была чуть ли не со второго-третьего классов. И еще я помню, что в классах четвертом-пятом я выступал на вечере в школе и исполнял песню Высоцкого «На нейтральной полосе». Я знаю, что это точно было, хотя и не понимаю, каким образом я мог тогда играть на гитаре: по моим подсчетам, я не должен был к этому времени уметь играть на гитаре… Но факт остается фактом, это было мое первое публичное выступление.

– У тебя была замечательная бабушка, которая всегда очень почтительно относилась к рок-музыке и вообще ко всему, чем ты занимался.

– Да, она уважала мою творческую свободу. И я перенял у нее стиль игры на гитаре, которым пользуюсь до сих пор. Бабушка в совершенстве владела аккомпанементом к песне «Гоп со смыком» и очень трогательно эту песню исполняла.

– Еще в твоем детстве очень существенным моментом был пионерлагерь ВТО в Сестрорецке.

– В пионерлагерь ВТО я попал чуть попозже, в 1966 году. Проходя в Сестрорецке по улице, я заметил в воротах лагеря негра, сидящего у ворот с гитарой и замечательно – с моей тогдашней точки зрения – исполнявшего песню «Тicket to Ride». Я остановился как вкопанный. И я понял, что «Битлз» можно петь и у нас в стране. И задался целью познакомиться с этим негром поближе, а сделать это можно было только одним способом – попасть в лагерь. Я начал из кожи вон лезть, чтобы туда пробиться, и в итоге путем сильного нажима и шантажа моя бабушка начала работать в этом лагере и я, как внук работницы, получил туда доступ. И попав туда, в течение одного дня освоил гитару настолько, что перестроил ее на шестиструнный лад. И довольно уверенно мог сыграть и спеть «Тicket to Ride». С этого момента, с июля 1968 года, началось мое настоящее музыкальное образование. И все, дороги назад не было! А к концу этого лета я уже мог прилично сыграть и спеть песен десять-пятнадцать. А в 1970 году уже был в лагере ВТО все лето, у меня уже был магнитофон «Нота», и я приносил его в лагерь. Директор лагеря пытался меня прогонять, но, если меня не пускали, в лагере устраивались забастовки – в общем, я был активно разлагающим мораль центром… Одного человека я сбил с пути совсем, он стал носить на шее булыжник и веревки, потому что понял, что он – хиппи. Это был сын композитора Розенфельда, у него была кличка «Хы». А композитор Розенфельд написал песню «Счастье мое», относительно недавно я записал эту песню на альбоме «Чубчик». Ну а в лагере ВТО образовалась довольно тесная компания людей, которая продолжала общаться и в дальнейшем, а потом постепенно эта компания переросла и в театр в Замке, и «Аквариум» тоже оттуда выделился. Так что это было крайне интересное время, и теперь, когда я это вспоминаю, я понимаю, что это был огромный этап в моей жизни, на основании которого можно написать множество эпопей и монументально-драматических произведений. Было весело.

– А кто из западных музыкантов был в те годы твоим кумиром?

– Я в основном пел то, что мог петь без участия группы. Кэта Стивенса, Дона Маклина, в меньшей степени Дидана, «Битлз»… Помню, что ухитрялся петь один оперу Вебера и Райса.

– Ты очень часто ее пел!

– Так что спасибо этим господам, и хотя и никогда не считал эту оперу хорошей музыкой, но тем не менее петь ее было приятно, к тому же религиозная тематика рано пробилась, что впоследствии привело меня к гораздо близкому знакомству с православной церковью. Ну а так… столько всего разного я слушал! Харрисон для меня много лет оставался самым светлым явлением!

– Интересно узнать твои ощущения в момент знакомства и общения с Харрисоном…

– Вряд ли это можно анализировать. Конечно, есть чувство трепета, но на самом деле с таким человеком просто интересно находиться рядом.

– А с кем из известных музыкантов, кроме Харрисона, тебе удалось познакомиться и пообщаться?

– У нас как бы с Дэвидом Боуи давнее заочное знакомство, и мы с ним пересекаемся иногда… Дейв Стюарт, «Юритмикс» – это понятно. С Лу Ридом мы однажды очень интересно провели вместе время. Очень хорошие отношения у меня всегда были с Рэем Купером…

– Когда из «Аквариума» и его окружения образовалась театральная студия, ты некоторое время был в этой студии драматическим актером.

– Да. И более того, когда ты ушел из медицинского института и поступил в театральный, я тоже обдумывал возможности подобного поступка…

– Ты тоже хотел уйти из медицинского?

– Да, это было бы сложно… Тем не менее во время каждой сессии я читал по ночам монументальный труд Станиславского «Моя жизнь в искусстве», думая о том, что вот сейчас сдам сессию – и все, брошу университет, и в театральный! Активный интерес к театру длился у меня месяцев восемь… Потом у меня умер отец, я заболел; болея, обдумывал жизнь и понял, что синтетического искусства, такого, которое предсказывал наш режиссер Эрик Горошевский, когда рок-н-ролл в театре и театр в рок-н-ролле, и все вместе… я понял, что рок-н-ролла мне вполне хватает, для меня все заключалось в рок-н-ролле. Хотя время, проведенное в театре, я вспоминаю с огромным удовольствием. Вообще все это время, несколько лет жизни, такой нехилой жизни, весьма живописной и интересной, я вспоминаю с огромным удовольствием. Много чего тогда произошло, эти события были генезисом дальнейшей плодотворной истории.

– По-моему, как раз в то время, когда ты был связан с театральной студией, ты тогда и познакомился с песнями Хвостенко.

– С песнями Хвостенко я познакомился году в 1976-м. «Город золотой» я услышал от Лени Тихомирова, который пел ее в спектакле «Сид». Я запомнил эту песню, и она какое-то время в голове у меня сидела – и все… А потом я начал ее петь, и мне понравилось ее петь, и постепенно она заняла место в нашем репертуаре. Собственно, это была единственная не наша песня, которую мы пели вообще за всю жизнь «Аквариума». И только потом, гораздо позже, выяснилось, что написали эту песню Хвост с Волохонским. Сначала я этого не знал.

– А когда ты познакомился с Хвостом?

– Я познакомился с Хвостом в… девяносто каком-то году, когда мы поехали вместе с Курехиным на фестиваль в Париж. Мы пошли к Хвосту в мастерскую, в тот знаменитый сквот… Окружающие глядели на нас с Хвостом как на феодалов двух соперничающих провинций, а я… я-то слышал, что есть какая-то психодрама, с этим связанная, но толком ничего не знал. Для меня не было проблемы – есть песня, я ее пою… А ему говорили, что я украл эту песню, что приписываю ее себе… Когда он выяснил, что это не так, то вскоре мы подружились, и с тех пор, когда мы с ним видимся, мы находимся, по-моему, в самых лучших отношениях. А тогда мы сравнивали наши версии: я, не расслышав, пел «Под небом голубым», а у него – «Над небом голубым». Принципиальная богословская разница, о которой мы тогда, в Париже, заспорили в четвертом часу ночи. Мы сравнивали наши версии. Я ему говорю: «Как автор ты, естественно, обязан поддерживать свою версию, но я эти песню услышал и запомнил вот так, и мне представляется, что рай не обязательно искать где-то в другом месте, мне кажется, что его можно увидеть на Земле». По-моему, он оценил мою точку зрения. Потом мы поехали за водкой… водки мы не нашли в Париже… в машине было одно свободное место, и в нем лежали еще восемь человек, нас поймали на площади менты местные, французские, вытащили из машины, поставили под дула автоматов, а когда выяснили, что это русские едут за водкой, они с ужасом и омерзением сказали: «Езжайте отсюда за вашей водкой!» И мы поехали, и купили какого-то удивительного дерьма! Но дружба с Хвостом была этим инцидентом еще более закреплена. Я считаю, что мы находимся в очень хороших отношениях; думаю, что он меня не опровергнет.

– Было бы интересно узнать твои размышления и воспоминания о том периоде, когда в Ленинграде в 1981 году появился рок-клуб.

– Когда рок-клуб открылся, он положил начало очень многому в России. Мне очень нравилось потом, как наши собственные коллеги собирались и постановляли – «Аквариум» запретить, лишить на полгода права на выступление и что-нибудь еще в этом духе… Лишить литовки на полгода или даже на год за то, что я где-нибудь выступил в кимоно. Да-а… вспоминаешь все эти времена с умилением, и приятно, что в итоге все оказалось делом, рок-н-ролл пошел в России официально, без потери какого-либо веселья.

– Вернемся к семейно-детским воспоминаниям. Расскажи про Александра Гребенщикова… Я совсем недавно узнал, что есть такой человек, что он музыкант и твой родственник и играет на гитаре в группе «Трубный зов»…

– Он сын моего отца, но от другой жены. Он мне позвонил несколько лет назад, и мне было очень интересно с ним встретиться.

– До этого вы с ним никогда не виделись?

– Нет, я даже не знал о нем ничего… Оказался очень милый человек, очень своеобразный, совсем на меня не похожий, но судя по тому, что я слышал – он дал мне записи, – очень талантливый. Он любит музыку немножко другого плана, хард-энд-хэви. Он моложе меня на несколько лет. Технические данные у него отличные, он хороший профессиональный музыкант.

– Не было идей сделать что-нибудь вместе?

– Нет. У нас с ним очень разные вкусы. Ему не очень интересно то, что мы делаем, а меня не очень интересует то, что интересно ему. И потом это был бы слишком банально-коммерческий ход, я играю с людьми, которым интересно играть то, что нравится мне.

– Были ли когда-нибудь в «Аквариуме» музыканты, которым было не очень интересно, которым играть аквариумную музыку было не очень интересно? Я вроде бы всех знаю, но мало ли…

– Нет. Потому что «Аквариум» всегда был некоммерческой группировкой… в том смысле, что получить денег за то, что мы делали, было невозможно, например, все восьмидесятые годы. И поэтому те, кто играл, делали это потому, что им нравилось. Другого повода просто не могло быть. Мне всегда, конечно, хотелось иметь соавтора, с которым можно было бы работать вместе, два лидера в группе – как показывает пример «Битлз» – лучше, чем один, но я такого человека не встретил. Боюсь, что сейчас уже поздно…

– Когда из «Аквариума» ушел Сева Гаккель – это был для тебя болезненный период?

– На моей памяти Сева уходил из группы порядка 18 раз на протяжении полутора лет, и как-то всегда очень безболезненно… «Все, – говорил он, – я больше не играю…» – «Хорошо, ты больше не играешь…» Потом, когда возникает что-то, он опять, помимо своей воли, появляется… и не за счет того, что я его упрашивал. И поэтому ни даты его первого ухода, ни даты последнего я сказать не могу – потому что он, с моей точки зрения, никуда и не уходил. Мы вот с ним недавно сидели у меня, и у меня не было ощущения, что он – посторонний человек. Нет, он делает то, что он делает, и как Саша Липницкий остроумно заметил, «Химера» – это тоже отчасти наши люди, как ни странно»…

– Ты говоришь, что свой юбилей «Аквариум» отмечать не будет?

– А зачем? Юбилеи пусть отмечают те, для кого работа – как срок, а у меня такое ощущение, что как мы тогда начали – собственно, это началось еще до начала «Аквариума», – так и продолжается. Процесс занятий то ли музыкой, то ли магией, то ли волшебством каким-то может быть достаточно тяжелым или, наоборот, легким и безответственным, но все время доставляющим удовольствие, а когда удовольствие происходит, то времени наблюдать как-то не хочется. И потом, у меня нет ощущения, что мы куда-то продвинулись… чем мы занимались тогда, тем и сейчас занимаемся, просто теперь больше инструментов, больше возможностей все это записывать, но если бы у нас тогда были такие студии и такие режиссеры, мы бы и тогда записывали что-нибудь такого же типа… По-моему, тут ничего и не может измениться, потому что, когда есть какая-нибудь песня, я, например, к ней подхожу с идеями всунуть в нее все, что только возможно… Чтобы она подействовала сильно.

– Отмечать юбилей ты не хочешь, но все-таки в июне состоятся концерты…

– Возникла интересная идея собрать музыкантов из того «Аквариума», который играл в восьмидесятые и которых в составе группы нет, потому что они все давным-давно занимаются своими делами… И сыграть ряд песен, которые игрались тогда, и, может быть, несколько песен, которые тогда не очень игрались… Я поговорил и с Дюшей, и с Ляпиным, и они выразили заинтересованность в этом деле, а мне тоже дико интересно, потому что как играть с теперешним «Аквариумом», я знаю, а как играть со старым «Аквариумом»… это может оказаться очень интересным. Посмотрим, как все это будет. Проблема только с Титовым, потому что он собирается стать гражданином Соединенного Королевства, и, значит, пока ему не дадут документов, он оттуда выехать не сможет.

Дюша Романов и Александр Титов.

– Какие песни из старого репертуара ты хочешь исполнять?

– Мы с Ляпиным и с Дюшей уже обсуждали эти вопросы. Главное для меня: играть то, что не играет теперешний «Аквариум». Я хочу взять более тяжелую, более моторную сторону… что-то типа «Капитан Африка»… Есть идеи!

– Концерты состоятся 21-го в Москве и 28-го в Питере?

– Да. Я надеюсь, что все ограничится двумя концертами. Что больше их не будет, потому что это было бы бесстыдно.

– «Аквариуму» 25 лет. У меня какое-то мистическое ощущение.

– Так все на мистике с самого начала было завязано. Большей мистики, чем получить песней «Битлз» по голове в 12 лет, я до сих пор представить не могу… после этого хождение по воде, оживление мертвых и летание по воздуху представляются второстепенными развлечениями…

На съемках фильма Алексея Учителя «Рок». Ленинград 1987 г.

– А когда мы с тобой познакомились?

– Я отчетливо помню ситуацию, когда я был в четвертом классе, а ты – в пятом.

– Какой же это был год? 1964-й? 1965-й?

– Да.

– Вроде бы так… впрочем, можно и подсчитать.

– История – дело такое, она может подставить другой бок, и все будет по-другому…

– Я в одной из своих старых тетрадок нашел список названий, которыми мы хотели назвать нашу группу. Например, «Солнце на острове». «Аквариума» в этом списке нет. «Аквариум» возник как-то спонтанно.

– Да.

– Кстати, теперь на Разъезжей улице есть бар «Аквариум». А в том, старом баре «Аквариум» на Будапештской улице, мимо которого мы много лет назад проезжали с тобой в автобусе № 31, я никогда и не был…

– Я тоже.

– Он достаточно долго работал. Стандартная такая, типовая двухэтажная стекляшка. А закрылся этот бар, по-моему, вскоре после того, как «Аквариуму» исполнилось двадцать лет. Да, примерно в это время…

– У меня такое ощущение, что название пошло не совсем оттуда… что оно запомнилось, но потом выплыло само по себе…

– И все-таки запомнилось, потому что проезжали мимо на автобусе и обратили внимание на название этого бара… Нет, оттуда, оттуда.

– Может быть, может быть…

– Знаешь, к кому мы тогда ехали? У тебя был знакомый музыкант из Грузии…

– А-а… было, было…

– Как его звали… не могу вспомнить.

– Теперь уж не вспомнить…

– По-моему, ты играл с ним, когда в те годы ездил на юг.

– Да, я учился тогда на первом курсе и влился в состав сборной группы…

– А этот грузин, басист, был каким-то образом связан с этой поездкой…

– Мы с ним и ездили.

– Он жил в районе станции метро «Елизаровская».

– Да, что-то такого типа…

– И вот по дороге к нему мы и проехали мимо пивбара «Аквариум».

– Очень может быть… У меня такое видение, что временные и пространственные границы совершенно пропадают. Я когда вспоминаю что-то, то помню какие-то отдельные эпизоды, в большей степени помню настроение, чем то, что было… И они, эти эпизоды, даже могут по времени пересекаться и идти в разных направлениях, потому что… Я помню, как вечерами мы ходили и обсуждали идею названия группы и то, что нужно писать песни на русском языке… Потом я помню уже, как «Аквариум», самое первое его образование года 1973-го… когда был некто Саша Цацацнили на басу и мы ездили на репетиции куда-то в Зеленогорск…

– Да, в Зеленогорск.

– Вот современные группы… они даже представить себе не могут, что в Ленинграде деваться было некуда и поэтому приходилось ездить репетировать в Зеленогорск, куда нас пустили непонятно как…

– Но пустили. Месяца два мы туда ездили.

– А потом я помню, как ты стал большим специалистом по индуизму, просидев после сотрясения мозга почти все лето на острове, который был впоследствии назван островом Сент-Джорджа. И который был знаменит тем, что на остров этот приходили голые люди из всех окружающих областей, и ходили там, и занимались любовью под кустами, а ты, как я помню, сидел на холме с книжкой Нарайана «Боги, демоны и другие» и изучал ее, а я приходил к тебе в отшельничество учиться и… я даже помню, как мы там строили дом на холме. Откуда потом взялось у меня многое, аж до 1987 года появлялись идеи, вот песня «Наблюдатель»… она впрямую была вдохновлена именно этим переживанием.

– Я в тех краях относительно недавно отдыхал в санатории «Сестрорецкий курорт», он находится на берегу одного из протоков, на которые разбивается река Сестра, и потом образуется остров…

– Остров в то время принадлежал другой Вселенной. Я помню, как мы переходили речку, становились на колени и землю целовали в качестве обряда допущения на остров. Что было глубоко религиозно правильно. Поэтому остров у меня остался в памяти как неприкосновенная земля, явно принадлежащая отчасти другому измерению…

– Речку и сейчас можно перейти, но уже…

– …уже в ту землю не попадешь.

– Да, в ту землю совсем не попадешь…

– Но где-то она существует… Я помню, как мы голые ходили по острову и собирали хворост, чтобы построить дом… а потом приехал Файнштейн… с палаткой, с креслами, с кастрюлями… и так кончилась эпоха. Мифическая земля навсегда перестала иметь связи между этим миром и тем. Новая действительность вторглась в сакральный мир…

– Давай сдвинемся в иные временные сферы. Какой период в жизни «Аквариума» тебе представляется наиболее значительным?

– Я бы сказал, говоря серьезно, что мы все время перемещаемся между несколькими пластами… Временными или творческими или сакральными… потому что для меня основной «Аквариум», тот, который на самом деле происходит… где-то типа острова Сент-Джорджа, где-то на стыке разных реальностей, разных точек сборки… вот то, что происходило там, меня интересует на самом деле. Потом, в процессе обдумывания музыки, принадлежащей к этому интересному для меня миру, сталкиваешься с тем, что… есть еще помимо этого… что никто не делает вот этого и этого… то есть хватаешь губную гармошку и начинаешь сочинять дилановские песни… Они становятся популярными, все интересней их писать, и как-то отходишь от этого, забываешь… У меня такой пласт судьбы был в Лондоне… это вспомнилось на «Равноденствии», после всех восьмидесятых, потом опять забылось… В Лондоне я как-то учился медитировать в 1990 году и проводил довольно много времени в погружениях в самого себя. И вот на самом дне я опять обнаружил этот пласт, о котором забыл года на три. Я вышел из него, ошеломленный тем, что, оказывается, вся та музыка, которая там, в том мире… она так лежит и ожидает того, что кто-то придет и ее напишет. И что, оказывается, с 1972-го по 1990-й ничего не изменилось… И потом прошло еще шесть лет, и мы опять сделали альбом, который для меня опять принадлежит тому миру…

– Да, там много старых песен.

– Там реально шесть песен, написанных с 1972-го и позже именно в этом ключе. «Время любви пришло» – это 1974 год; «Апокриф» – тоже из 1974-го; «Всадник между небом и землей» – 1977-й: «Ангел дождя» или «Я знаю места» – песня, написанная в семидесятые и чуть-чуть переписанная сейчас; «Быстрый, светлый» я написал где-то в начале 1980-х и никогда ее даже не трогал, потому что она дико контрастировала со всем остальным, что мы тогда делали… В альбоме «Гиперборея» все песни в этом ключе. Как я понимаю, мы с тобой еще в доаквариумные времена всегда интересовались нарушениями логики…

– Само собой.

– Чем прямой логикой… Помню, что слово «быт» было словом оскорбительным.

– Во всяком случае, издевательски-ироничным.

– Я хорошо помню, как я как-то раз под каким-то предлогом и по какому-то поводу не то чтобы ушел из дома, но отвязался от дома и звонил… по-моему, мы вместе ходили тогда ночью… Я Васину звонил, пытался к нему в гости поехать на Ржевку, он тогда еще там жил… поехать, чтобы до конца отвязаться от условностей и совершить какой-то революционный поступок. В эту ночь понятие «уйти от быта» ассоциировалось с понятием «разбить шкаф». Так что основы «Аквариума» коренятся в разрушении преданного отношения к быту. Если быт есть – хорошо, но если его нет – то тоже хорошо.

На улице Софьи Перовской. Ленинград. 1986 г.

– Принято считать, что «Треугольник», «День серебра», «Табу», «Радио Африка» – это основные альбомы «Аквариума».

– Потому что в них, наверное, проявилась та же самая свобода непредвзятого отношения, свобода творчества, и бог с ней, с логикой, посмотрим, куда нас заведет то, что мы хотим на самом деле делать. Для меня самым сознательным выражением такого рода музыки была первая сторона «Равноденствия». Умер Куссуль, и вторую сторону было без него не сделать, я после его песни бросил и не стал дописывать. Если бы эта пластинка была записана чуть-чуть по-другому, она могла бы получиться. Я до сих пор вижу мир… мне волшебство интереснее, мне интереснее жить в таком мире, где границы размыты и непонятно, где реальность, где нереальность… я заметил, что мне интереснее общаться с культурами, где есть боги как класс существ, которые живут в другом срезе реальности, и когда музыка подпитывается живыми богами – то мне интереснее с этой культурой, а когда, как в Западной Европе, все боги умерли или зачахли, то мне скучно. Кельтская музыка – она подпитывается, и индийская, и вся восточная – она имеет отношение и связь с духами, с богами… А музыка мира, где все не входящее в человеческий круг просто выкидывается и не существует – это мне скучно. Мне скучно читать Канта, я лучше буду читать Лао-цзы. Кстати, по поводу Индии… Мне как-то раз удалось выпить легкого вина с Джорджем Харрисоном, и мы довольно долго беседовали…

– В Англии или в Индии?

– В Англии, у него дома. И меня очень позабавило, когда культурно-бытовые ограничения были уже сняты, что его точка зрения на Индию очень похожа на то, что было у нас, – то есть он до сих пор воспринимает Индию в очень волшебном, поэтическом ключе. Я почувствовал очень родную душу. И мы были правы в том, что тогда его выделили, таких людей очень мало…

– Так называемая рок-музыка очень сильно изменилась за последние годы. Она теперь совсем под другим знаком, нежели раньше…

– По-моему, она опять оцепенела. Но что-то новое может возникнуть в конце века, что-то может произойти. Взрыв психоделии был в 1966–1967 годах, панк появился в районе 1976—1977-го. В конце 1980-х тоже начало появляться что-то новое, забавное и непривычное, так что и теперь что-то может произойти… А о текущих планах группы я и понятия не имею. Я рассчитываю, что у меня все планы кончатся в июне, и после июня мне хочется заняться какими-то безумными делами. У меня есть знакомые шаманы в Нью-Йорке, я хочу записать с ними индейско-тибетский альбом. Еще я очень хотел бы поработать с людьми с Востока, потому что там другие инструменты, другая культура и она во многом мне близка. Еще мне очень хочется поиграть с рядом людей, к которыми все как-то нет времени столкнуться. Так что пока я берегу творческие силы – и посмотрим, что будет. Вот скоро выйдет новый альбом «Гиперборея» – возврат к северной магической традиции. Посмотрим, что будет дальше…

– «Гиперборея» – это какой по счету альбом «Аквариума»?

– Я пробовал считать… между 22-м и 27-м, это строго в аквариумном плане, не считая ответвлений и концертных альбомов. У меня столько собственных дел… я бы ничего не слушал, если бы была такая возможность, я сидел бы в студии, но можно умереть, если из студии не выходить. Я понимаю, что свой потенциал я даже не начал трогать, он, может быть, разработан на один процент. Можно сделать настолько… в миллиард раз больше! Я знаю, какой должна быть настоящая музыка, мне просто не хватает времени и усидчивости, чтобы ее сделать, а чувствовать ее – я чувствую прекрасно. Как животное, нюхом чувствую. Только сейчас у меня насморк… Я не могу сказать, что последние двадцать лет были скучными…

– И даже последние двадцать пять лет.

– Я могу отвечать приблизительно за… тридцать пять лет. Когда рок-н-ролл появился, стало понятно, что наши на подходе и практически входят в город…

Я поделюсь очень драгоценным, сентиментальным в чем-то, интимно-личным переживанием. Мне было очень мало лет, вероятно, я был в классе во втором, и вместе со старшими родственниками мы пошли в Сестрорецке на пляж. Неподалеку от нас были заросли камышей. И в камыши пришла компания ужасно плохо себя ведущих молодых людей и девушек. Они, вероятно, курили. Может быть, они даже целовались. Не исключено, что они выпивали алкогольные напитки. То есть для всех достопочтенных людей на пляже они являлись просто чумой в человеческом облике. Вдобавок у них был красный магнитофон «Романтик», из которого доносилась музыка. Я по-пластунски стал к ним подползать – не для того, чтобы посмотреть, чем они там занимаются, но чтобы быть поближе к музыке… Тогда я не концентрировал свои мысли на том, какие это у меня рождает ощущения, но спустя двадцать лет, запомнив ощущения, я подумал о том, что же это было, и понял: у меня было радостное ощущение человека, который понимает, что наши наконец в городе! Что после долгой оккупации наши входят в город! Армия победителей входит в наш город, и наше время наступило! Что-то подобное, только гораздо слабей, я испытал при прочтении заметки о появлении летающей тарелки над Петрозаводском, это было в 1979 году. Как раз тогда, когда была написана песня «Летающая тарелка». Но летающей тарелке я радовался полдня или день, а ощущение, которое я пережил в детстве, на пляже, сохранилось у меня до сих пор. Так что, вероятно, рок-н-ролл сильнее, чем летающая тарелка.

– Ты вспомнил про летающую тарелку, а я вспомнил про фестиваль «Тбилиси-80». Практически это был первый рок-фестиваль в нашей стране…

– Ну да. Но это же не так интересно, потому что все эти события, фестивали, то-се – это мелочи уже, главное – ощущения, которые возникают изнутри и потом определяют настрой на всю жизнь. А большие сходняки… приятно, интересно, но… главное – ощущение, которое внутри происходит, и ощущение, с которым ты играешь. Концерт в Тбилиси не был нашим лучшим концертом… он был отличным, интересным, в чем-то рискованным, мы получили удовольствие, но я знаю и помню концертов сорок-пятьдесят значительно лучших. Например, в Самаре прошлой весной… В Горбушке один концерт лет шесть назад, когда я только-только написал «Кони беспредела». В Питере такого не бывает и никогда не будет, этот город враждебен искусству, здесь только стойкие выживают. «Аквариум» закалился в Питере, после Петербурга уже можно играть где угодно, уже ничего-ничего не страшно. Когда здесь играешь, то создается иногда такое ощущение, что у людей в зале в жилах не кровь, а вода, смешанная с какими-то гигиеническими жидкостями. Им, в общем, не очень хочется жить и не очень хочется умирать… не хочется ничего… Естественно, бывает много замечательных, хороших людей, но общая мода слушания музыки именно такая в основном, а когда бывают исключения – это приятно. Это и раньше было, просто когда был рок-клуб, то туда простой зритель не попадал, первые концерты в «Юбилейном» отличные были, на рок-клубовских фестивалях… Я не люблю играть в Петербурге, потому что перетекание энергии из зала к нам и от нас – в зал… гораздо меньше происходит, может быть, я ошибаюсь, но… в Петербурге все такие… в очках… чуть-чуть прибабахнутые… женщины с «Беломором» типа «мы все это видели, мы же знаем правду»! Это не мое отношение к жизни.

– «Аквариум» недавно выступал в США. Исполнялись ли песни из нового альбома?

– Из нового альбома ни одной песни сыграть на сцене нельзя. Он специально записан как альбом внеочередной, который на сцене играться не может и не должен, он вроде мистического духа из неизвестных пространств, он один раз должен появиться, сделать то, что он сделает, но жизни на этой плоскости ему никакой не предуготовано. И не должно быть…

– Наша сегодняшняя беседа несколько хаотична…

– Ты упомянул ключевое слово – «хаотичный»… У меня почему-то возникает ощущение, что нынешнее время очень сродни хаосу. Что хаос все больше занимает свои позиции в жизни, даже незаметно для нас. Мы вполне к этому привыкли и не замечаем… поэтому на новом альбоме есть одна большая композиция «Магистраль», вот она мне ближе всего и больше всего отвечает сегодняшнему… ни фига она не отвечает, просто она мне очень нравится!

– Вот я вспомнил сейчас… когда-то ты издавал журнал «Рокси», это тоже было хаотичное время, однако первые номера «Рокси» вышли под твоей редакцией. Ты помнишь об этом?

– Я их сам и печатал, сам искал фотографии, сам брошюровал журнал в трех экземплярах и половину, по-моему, сам и писал. Нужно же было чем-то заниматься на работе, не работать же!

– Давай еще раз заглянем в далекое прошлое. Когда мы с тобой ходили на рок-концерты в начале семидесятых, то очень любима нами была группа «Санкт-Петербург».

– С моей точки зрения, «Санкт-Петербург» был единственной настоящей рок-н-ролльной группой в то время. За ней маячила тень каких-то иных, совершенно нездешних измерений, совершенно невероятных, я был сильно впечатлен. А теперь я о «Санкте» ничего не слышал, думаю, что Рекшан достаточно уверенно себя чувствует в теперешней жизни и пишет, поэтому к музыке он относится немножко более спустя рукава, нежели раньше.

– Прошлым летом «Санкт-Петербург» записал альбом своих старых, классических вещей, и он, вероятно, скоро будет издан. Правда, звучат эти песни не как тогда, они сделаны иначе, в более современных аранжировках. Думаю, что у тебя к этому альбому, когда ты его услышишь, будет двойственное отношение.

– Таких переаранжировок делать, конечно, нельзя, это я знаю по себе. Со старыми вещами этого однозначно делать не стоит. Я Рекшану и «Санкт-Петербургу» очень многим обязан, они очень на меня повлияли.

– Я недавно прочитал в одной газете интервью с тобой бытового плана, в финале которого ты рассказываешь, что любишь по утрам варить гречневую кашу…

– Я вот сижу и думаю… что когда люди читают такие интервью, то у них возникает образ немножко выжившего из ума человека, который читает очень далекую от жизни литературу, пишет какие-то расслабленные умом песни…

– И еще рисует картину и ест по утрам гречневую кашу…

БГ. Ленинград. 1988 г.

– Могу сказать, что я чувствую себя не совсем так. Кашу я по утрам варю, потому что хочется жрать, а это единственное, что я умею делать… Умом я, может быть, и расслаблен, но еще не до конца… Я чувствую время, одержимое хаосом, во мне кипит музыка, совершенно не такая, которую «Гиперборея» представляет. Этот альбом мы сделали потому, что у нас, у меня, был старый долг, длиною в двадцать с чем-то лет, и этот долг нужно было заплатить. И мы его блестяще заплатили! Этот альбом имеет сильное, с моей точки зрения, магическое значение, те, кто понимает – поймут, кто не понимает – увы! Объяснить это невозможно. Мне не хочется делать мягкую, расслабленную музыку, потому что я не в ладах с тем, что происходит сейчас, и не в ладах довольно сильно. И гречневая каша меня не остановит. И хочется сделать что-то совсем не то, чего от меня ждут. Мне, с одной стороны, забавно, а с другой – немножко приятно понимать, вот что-то мы делали, мы опять кончили делать. И что мы закончили какую-то очередную фазу. Я и хотел бы продолжать все это, но уже не могу, мне осточертело. И осточертела манная каша, которая вокруг нас по всей печати вертится. И даже если теперешний «Аквариум» этого в какой-то мере заслуживает, то я понимаю, что все-таки это ошибка. Легкая. И мне приятно думать об этом. Приятно думать, что мы опять чуть-чуть опередили то, что происходит.

Март 1997

Борис Гребенщиков: «Мы похожи на трех японских охотников,

которые преследуют одноногую цаплю»

– Здравствуйте, Борис.

– Добрый день, Анатолий.

– Борис, скажите, пожалуйста, скоро арт-центру «Пушкинская, 10» исполнится пятнадцать лет. Что вы можете в связи с этим поведать человечеству?

– Ну, я могу поздравить Пушкинскую, 10, с большим сроком существования. Пятнадцать лет – это доблестный срок, мы лично – я имею в виду «Аквариум» – очень многим обязаны Пушкинской, 10, потому что нас здесь приютили, когда на дворе была совсем другая погода. И держат нас очень много лет, больше десяти, наверное. И действительно, мы многим этому арт-центру обязаны, и огромное Пушкинской, 10, спасибо, и мы всегда рады для них играть. Они – это мы и есть. Часть их.

– Я согласен. Пушкинская, 10, – это, конечно, замечательное место. Но я бы хотел еще задать пару-тройку вопросов. Если вы не возражаете.

– Да, пожалуйста.

– Борис, скажите, пожалуйста, скоро вроде бы должен выйти в так называемый свет альбом под названием «Репродуктор». Какой это по счету альбом «Аквариума» и что узнает прогрессивное человечество, когда этот альбом услышит?

– Видите ли, Валентин, дело в том, что альбом «Репродуктор» не так скоро должен выйти в свет, поскольку мы его только сейчас записываем, и честно, Костя, скажу вам, что мы сами еще не знаем, в каком направлении этот альбом пойдет, потому что мы работаем с ним, Сережа, уже десять лет – то есть, я имею в виду, десять месяцев, и все десять месяцев он каждый месяц изменяет свое направление. То есть мы похожи на трех японских охотников, которые преследуют одноногую цаплю.

– Игорь, скажите мне, пожалуйста, насколько я понимаю, в состав группы теперь уже официально входят три исполнителя на так называемых духовых инструментах. Кто это?

– Да, Всеволод, наша группа пополнилась нашим старинным другом на трубе, другим нашим молодым другом на кларнете и третьим нашим среднего возраста другом на саксофоне и флейте. Имя нашего среднего друга – Игорь Тимофеев, имя нашего младшего друга – Федор Кувайцев, а имя нашего старшего друга Александр Беренсон.

– Петр, есть ли такие страны на белом свете, где группа «Аквариум» еще не выступала?

– Витя, честно тебе признаюсь, мы мечтаем сыграть на Северном полюсе, конечно. И на Южном – если он существует.

– А в так называемой Австралии выступал ли «Аквариум»? И планируются ли такие выступления в будущем?

– Понимаешь, Сань, у меня точная информация идет от ребят, которые занимаются телескопом «Хабл» орбитальным. Вот с телескопа видно, что Австралии – нет.

– Странно Сережа, понимаешь, я только хотел сказать, что орбиты вообще не существует. А не то, что там Австралии…

– Борис Борисович, дело в том, что не существует как орбиты, так и Австралии. Но оттуда, сверху, виднее, ведь недаром же в песне сказано «нам сверху видно все, ты так и знай».

– В чьей песне?

– В песне великого русского поэта Александра Пушкина.

– Он сам и музыку писал?

– Да. Он был летчиком. Испытателем.

– Вроде как и Дубровский.

– М-м-м.

– Ну что ж, наша беседа уже подходит к концу, но я бы хотел, если позволите, Виктор, задать вас еще один вопрос.

– Владислав, я не могу отказать вам в этом удовольствии.

– Собственно, может, это будет даже не вопрос, а некая констатация факта. «Аквариум» скоро будет – по-моему, в очередной раз – выступать в стране под названием Америка. Сколько раз за минувшее тысячелетие «Аквариум» в этом государстве уже работал?

– Минимум в четвертый, если не в пятый. Но поскольку для нас Америка – это минимум как еще одна провинция России, то мы ездим в Америку с тем же удовольствием с которым ездим, скажем, в Белоруссию.

– Она является для вас минимум как провинцией России, потому что на концерты приходят в основном эмигранты?

– Ну, в общем, наверное, да. А что, в Америке кто-то еще живет?

– Я там, увы, не был. Может быть, когда съезжу – смогу понять. На сервере «Аквариума» есть довольно много песен, которые почему-то еще не изданы. Будут ли эти песни издаваться в ближайшем будущем?

– Об этом давно идет речь, но пока я не могу сказать ни да, ни нет, но, с моей точки зрения, главное сделано – они висят в Интернете, каждый желающий может их скачать, а все остальное – легко.

– Ну что ж, спасибо вам большое.

– С Богом!

06.02.2004

О смысле частной жизни

Беседа АГ с Дюшей и Файнштейном

АГ: Господа, о чем мы с вами будем сегодня разговаривать? О группе «Трилистник», о музыке или о частной жизни?

Дюша: А как бы ты брал у нас интервью для «Плэйбоя»?

АГ: Понятия не имею. Я никогда не брал интервью для «Плэйбоя»…

Дюша: А если пофантазировать?

Файнштейн: Вот, я понял… Сидим мы втроем и якобы выпиваем… так надо представить и эту ситуацию…

АГ: Не то чтобы это было неинтересно, но согласись, что такие разговоры всегда бывают несколько специфическими. Лучше попробуем заранее определить тему…

Файнштейн (неуверенно): О смысле жизни, наверное…

АГ: О смысле частной жизни?

Дюша: Это интересно.

АГ: Ну хорошо. Но чтобы определить смысл частной жизни, надо коснуться самой частной жизни. Итак, какова же она у вас? Имеет ли она отношение к «Трилистнику»? Лет пять-шесть тому назад я бы не отделял музыку от частной жизни, однако сейчас настали совсем другие времена.

Дюша: Открывая эту большую, глубокую, широкую тему… Коснемся самого главного в жизни музыканта мужского пола! Основное, что мешает его нормальному творческому существованию – это так называемая семья, которая по всем параметрам, наоборот, помогать должна, но, как подсказывает широкий, глубокий и большой жизненный опыт, семья порой очень даже мешает. В ансамбле «Трилистник» – все холостяки. В той или иной степени. (Файнштейну.) Ты согласишься со мной?

Файнштейн: Наиль как бы не совсем холостяк. Да и Петя…

АГ: Поскольку «Трилистник» не очень часто выступает в последнее время, то будет логично уточнить, кто же сегодня входит в его состав.

Дюша: Два основных человека – это я и Михаил. Гитарист Наиль Кадыров. Два барабанщика, менявшие друг друга – Юра Николаев и Петр Трощенков. И тот, и другой много работают в других составах, поэтому участвуют в тех или иных концертах «Трилистника» вне зависимости от свободного времени. В «Трилистнике» сохраняется тот принцип, который все время использовал «Аквариум» – здесь играют люди пусть не из одной тусовки, но примерно одинаково мыслящие. Поэтому и Наиль, и Юра нам подходят как люди, близкие по духу. Но мы начинали с разговоров о частной, семейной жизни…

Файнштейн (упрямо): Члены группы не все холостяки…

Дюша: Семья мешает творческому началу. Семья в том понимании, с которым мы сталкиваемся в обыкновенном быту.

Файнштейн: Когда занимаешься таким делом, как рок-н-ролл, то возникают моменты, когда интересы группы оказываются выше интересов семьи по многим статьям. Это не всякая супруга выдержит…

Дюша: …И будет в состоянии понять! На раннем этапе сам музыкант этого не замечает. А вот потом… То есть девушек в какой-то мере устраивает, что они видят своих близких знакомых по телевизору, слышат по радио, наблюдают в концертах… Это – одно. Но когда происходят встречи дома, вечером, то тут возникают достаточно бессмысленные проблемы, которые приходится решать. И это мешает, проснувшись с утра, начинать что-либо придумывать дальше и жить в своей творческой ипостаси.

Файнштейн: Дело в том, что энергетика человека, находящегося на сцене, очень сильно отличается от энергетики человека, который сидит дома. Творческая энергетика не вписывается в быт.

Дюша: Можно предположить, что и артист, и сантехник физически одинаково устают на работе, но человеку творческому требуется большее количество разрядок, и надо где-то искать силы, чтобы восстанавливаться. Наши милые, прекрасные семьи… вернее, вторая половина этих семей… не всегда в состоянии в этом помочь. Это не жалоба с моей стороны, а обращение к тем самым супругам, чтобы прислушались. Потому что, если уж кто нервам вредит, по большому счету…

Файнштейн: А уж в моем случае, когда моя супруга занимается сейчас тем же самым делом, но с другой группой, это совсем сложно… (Жена Файнштейна, Галина Ординова, в то время работала директором «Колибри».)

Дюша: Дамы, конечно, обижаются, когда их мужья-музыканты выпивают-закусывают без них, отправляются куда-то на гастроли – без них, проводят свободное время – без них…

Файнштейн: Ездят в Америку…

Дюша: Да, ездят в Америку или куда-то еще – без них. А иногда это просто необходимо. Некое одиночество, которое требуется для восполнения энергетических затрат, – без этого музыкант не может… Хотелось бы, чтобы дамы прислушались…

Файнштейн: Если уж связались с такими уродами…

АГ: Все эти проблемы ощутимы в раннем возрасте, а потом многое меняется. Жизнь самого музыканта, его взаимоотношения с людьми, с музыкой – с возрастом это совсем по-другому идет.

Дюша: Однако проблема не исчезает, она меняет форму, но остается.

Файнштейн: Когда-то у меня было полное ощущение, что рок-н-роллом можно заниматься лет до 25. Представить в начале 1970-х, что ты стоишь на сцене и играешь рок-н-ролл в 43 года – это было бы довольно странно. А оказывается, можно и даже интересно.

Дюша: Я все это говорю с одним тайным подтекстом… Как бы призываю подружек, которые ждут нас на других концах земного шара, чтобы они особо не расстраивались. Мы всегда ждем с ними встречи, но только когда приедем, а когда уедем – то до свиданья…

АГ: С этой темой более-менее понятно. Какие же еще философские категории занимают ваше сознание?

Дюша: Основное – о чем поем. Наиболее острый вопрос для российской словесной музыки, для музыки, связанной с текстом. Я был на фестивале ДДТ на стадионе «Петровский» и заметил, что для большинства групп петь не о чем. Никто ни о чем интересном не поет. Что-то было забавное по форме у молодых групп, которые там выступали, что-то было интересное по исполнению, но в целом – не то чтобы за душу взяло, а хотя бы уши навострили… ничего такого не произошло.

АГ: Это были в основном клубные группы, их не на стадионе слушать надо.

Дюша: Хромают, с моей точки зрения, две вещи: о чем поют и как выглядят, двигаются на сцене. Нет артистизма, образов, приколов…

АГ: С чего бы им взяться у тех групп, которые ты недавно видел? Артистизм… тут совсем другие делаются ставки.

Дюша: Тогда я плохо понимаю на что. Какой-то определенный драйв три профессиональных музыканта всегда могут создать, чтобы они не играли.

Файнштейн: Сегодня получается так, что в основном танцы цепляют народ.

Дюша: Может быть – да, может быть – так. «Два самолета» движутся в этом направлении, и очень удачно, но они уже давно заняли эту нишу.

БГ. Дворец молодежи. Ленинград. 1988 г.

Файнштейн: То есть из гуру, получается, один Гребенщиков остался. Я говорю о гуру в том смысле, что, когда Борис что-то говорит – это может чему-то научить молодого человека. Что и было в первоначальном периоде, когда люди слушали «Аквариум» и у них происходило изменение привычного образа жизни. И теперь молодое поколение опять находит в раннем «Аквариуме» что-то такое, что учит жить.

АГ: В раннем-то оно находит… А вот в сегодняшнем «Аквариуме»? В этом я уверен меньше… А вы были на последнем концерте «Аквариума» в Питере?

«Аквариум» во Дворце молодежи. 1988 г.

Всеволод Гаккель (слева), Андрей (Дюша) Романов (справа) и Михаил Файнштейн.

Дюша: Я сходил с удовольствием. Для меня «Аквариум», в котором я играл двадцать два или двадцать три года, был единственным коллективом в стране, в котором я хотел бы играть. По истечении этого срока я ушел на каникулы, но не переставал быть членом «Аквариума» и не перестаю им быть. Мне интересно, в какую сторону направлены поиски Бориса (хотя это уже и не поиски, а осознанные действия), и поэтому поход на концерт напоминает обязательное посещение Эрмитажа. Ничего нового не увижу, но что-то неожиданное в старом и давно известном открою.

Файнштейн: Гребенщиков стал полным мастером в деле завораживания.

Дюша: Очень радует, что «Трилистник» оказался хорошим полигоном по обкатке и последующей передаче музыкантов непосредственно Боре. Очень многие музыканты, которые сейчас играют в «Аквариуме», переиграли в «Трилистнике».

АГ: Интересно, конечно, говорить про «Аквариум»…

Файнштейн: Особенно когда разговариваешь с одним из его учредителей.

Олег Сакмаров, Борис Гребенщиков.

Репетиция в ДК работников Связи. Ленинград. 1989 г.

Дюша: Я бы хотел сказать, почему при разговоре о «Трилистнике» сразу начинается разговор про «Аквариум»… Я для себя это крайне просто определяю. Двадцать с лишним лет назад были четыре человека, с которых фактически начался «Аквариум» – ты как бы пятый, но для себя ты это решил раньше… они в какое-то время решили, что пришло время пойти на каникулы… Ты ушел на каникулы раньше, Сева – позже, я и Михаил сделали «Трилистник», но в принципе «Аквариум» оказался таким ателье искусств, которое просуществовало и продолжает тихонечко жить в каждом из тех, с кого начиналось. «Аквариум» живет потихонечку с тобой, «Аквариум» живет потихонечку с Севой во всех его проявлениях, «Аквариум» продолжает жить с нами под названием «Трилистник»…

АГ: Но к конкретной жизни сегодняшнего «Аквариума» это не имеет никакого отношения, причем в большой степени не имеет. Особенно сильно эти ощущения возникают у меня теперь, когда я слушаю последние записи «Аквариума»…

Михаил Файнштейн на записи альбома «Равноденствия».

Дюша: Но согласись, что это просто сольные песни Бориса, а «Аквариум»… я даже Сашу Титова не могу называть «Аквариумом», это просто был мой старый приятель, который пришел поиграть вместе и под фамилией «Аквариум» выступал десять с лишним лет на сцене соответственно с нами. «Аквариум» для меня – это ты, это Боря, это Михаил Файнштейн, это Всеволод Гаккель… Ну и я.

АГ: Аквариумная тема – она очень бездонная.

Дюша: Та эстетика, которая нами создавалась, тот образ мира, тот лексикон, та манера поведения, вплоть до эпатажа, все в свое время формировалось в 1970-х, в начале, середине, конце 1970-х, и этим мы, собственно говоря, и живем, поэтому частично творчество «Трилистника» крепко стоит на всем этом, я продолжаю мыслить в этом же направлении, т. е. мой образный мир напрямую связан с тем, чем мы занимались совместно с Борисом, совместно с тобой.

Файнштейн: Мне очень не нравится, что любые интервью, любые высказывания наши как группы «Трилистник» все время пытаются вылезти из ямы, которая называется «Аквариум», а потом все время скатываются обратно…

АГ: Ну, это неизбежно. Я предвидел такой поворот темы, поэтому и не начинал с этого разговора.

Файнштейн: Лучше вылезти из ямы.

АГ: Я тоже так считаю. Можно многое говорить, но основные тезисы вы уже сказали…

Файнштейн: И давно.

АГ: И давно, и сегодня сказали. «Трилистник» сегодня – что это такое?

Дюша: Это мои творческие и сценические поиски жизненного пути, в которых мне всячески помогает Михаил. Это мой музыкальный и литературный жизненный эксперимент в тех предлагаемых условиях, которые преподносит мне жизнь.

Файнштейн: Мы не только музыкой занимались, мы и фильмы озвучивали, и всякие сказки снимали по телевидению.

АГ: Последний альбом – «Музыка Средиземья». Может ли в ближайшее время идти речь о записи следующего, третьего альбома?

Дюша: К третьему альбому материал уже есть, можно даже считать, что он уже записан, осталось только сброшюровать его и издать. Если «Музыка Средиземья» – это музыка, песни, написанные по мотивам ирландских и шотландских песен, то третий альбом – музыка, когда-либо записанная во время работы в кино. То, что вошло, и то, что не вошло. Инструментальные, текстовые варианты. Я хочу их издать как архив «Трилистника». Ну и вперед, четвертая пластинка ждет, надо садиться и писать.

Файнштейн: Сейчас мы находимся в стадии ожидания выпуска на «Триарии» двух первых альбомов. Ждем. Это будет толчком для того, чтобы действовать дальше, потому что руки опускаются, когда твоя работа лежит на полке.

Дюша: Сегодня музыканты часто получают возможность кого-либо поучить чему-нибудь или из интервью, или из собственных песен. Вот чего не хотелось бы сейчас… поучать не хочется. С кем ни поговоришь, все выступают с какими-то новыми идеями, рассказывают, как надо делать и как не стоит поступать… Позицию человека, который говорит: «Не трогай меня, я знаю как, но только не трогай меня!» – я не понимаю. И не выжидаю. Я живу по системе «я знаю как, но если кто-то мне подскажет еще один вариант, я с удовольствием прислушаюсь»… А вообще… хотелось бы и выставку сделать живописную «Трилистника», и спектакль поставить на базе «Трилистника», и книгу издать на базе «Трилистника», и мост через Неву построить… что-то постоянно делать!

АГ: То есть тебе хотелось бы укрупнить «Трилистник» до структуры универсального типа?

Дюша: Да. И возможно, выступить с какой-то определенной жизненной теорией.

Файнштейн: Выпускать зубные щетки, самолеты, автомобили…

Дюша: И даже презервативы. Все гениальные люди, они все время показывают в своей жизни нестандартный ход. Последняя пластинка «Алисы» меня просто потрясла, там неожиданно баян зазвучал – и все в порядке! Не изменяя себе, при этом находят новые формы.

АГ: В этом альбоме Кинчев ушел в сторону от того, что он делал раньше.

Файнштейн: Такое ощущение, что он, все время дергая дьявола за хвост, вдруг неожиданно бросил это занятие. И это самое сильное.

АГ: Мы с вами сегодня частенько произносили слово рок-н-ролл, а ведь у той же «Алисы», например, совсем другие замесы в ход пошли. Очень сильно изменилось рок-н-ролльное искусство.

Файнштейн: Вот Юра Ильченко – яркий пример неизменяемости. Непонятно, хорошо это или плохо. Я вот был на концерте его новой группы, и собрались такие люди, для которых эти песни являются тем же самым, как для наших родителей «Синий платочек».

Дюша: С Ляпиным мы как-то рассуждали лет… тридцать тому назад.

АГ: Тридцать? С тех пор вы с ним не разговаривали?

Дюша (смеется): По счастью, приходилось. Так вот, мы сидели и говорили о том, что же мы будем петь, выпив очередной литр водки лет в шестьдесят. Мы фантазировали, что будем петь что-нибудь из «Битлз»… Все это складывалось в логичную картину. А сейчас я даже не представляю, что можно запеть… что же накопилось за долгие годы из того, что теоретически может остаться? Вот, например, из «Аквариума» я знаю, что можно петь. Или что-то из «Машины времени»…

АГ: Сейчас время неопределенности. В нашем разговоре она тоже чувствуется. В ваших высказываниях нет однозначных утверждений, которые звучали несколько лет назад…

Дюша: Сейчас конец столетия. Оно тщательно собирает все, что накопилось, и так же тщательно перемешивает. Разобраться в этой мешанине можно только в начале следующего столетия.

Файнштейн: При советской власти был момент, который десятилетиями вдалбливали людям в голову… что пожилого человека надо слушать, потому что он – умный. Теперь все повернулось ровно на 180 градусов. А правда находится посередине.

Дюша: Мишка, это старый принцип! Гениальный музыкант никогда не исполняет ноты, записанные на нотном стане. Он всегда исполняет то, что находится между нотами. Это и называется авторским прочтением любого нотного материала, записанного на бумаге. Именно паузы звучат, и как музыкант эти паузы с нотами соотнесет, так и получится. Гениальность как раз в этих промежуточках и слышна. Когда исполнитель начинает приходить к вершинам своего мастерства – он играет паузу. Вот это и есть тот самый опыт, который с годами и появляется. Есть старая такая теория, что на самом деле эволюция человека, его развитие в историческом процессе напрямую связаны с изменением сознания. То есть, мягко говоря, если человек не пил и не тащился бы на чем-нибудь другом, то он бы не изобретал, а не изобретая, он оставался бы на одной точке развития. А изменение сознания – оно заставляет человека что-то придумывать. Прогресс должен быть благодарен исключительно изменению сознания. Задается вопрос: если бросить пить, то чем заменить питие, тащилово какое-нибудь, каким образом добиваться изменения сознания? Вот для этого искусство и существует! Мы занимаемся изменением сознания.

Файнштейн (тихо): Все.

Июль 2013

Сева Гаккель: «Я надеюсь,

что рок-музыка вернет свои позиции»

Сева Гаккель играл в «Аквариуме», в «Популярной механике», в «Оркестре Вермишель», в других составах. Он основал клуб «Там-Там» и руководил им с 1991 года до 1996-го, пока «Там-Там» не закрылся благодаря проискам разного рода недоброжелателей. Сева был арт-директором первых российских фестивалей «СКИФ». Деятельность Гаккеля всегда была связана с музыкой, да и сейчас он с ней не расстается – например, стал импресарио своего «Оркестра Вермишель». Совсем недавно Сева Гаккель принял участие в записи альбома «Полубоги вина», выпущенного проектом OPTIMYSTIKA ORCHESTRA п/у Евгения Федорова и вместе с этим составом побывал на гастролях в Нью-Йорке.

– Сева, как эмигрантская публика восприняла то, что исполняла «Оптимистика»?

– Ну, они люди настроенные очень оптимистично и очень радушно, всегда, любой приезд русской группы для них событие, и хотя это, конечно же, событие локального значения, потому что трудно представить американцев, которые могли бы пойти на такой концерт. Но, однако, это имеет место быть, и это очень приятно, что всем на радость. Как правило, такого рода поездки организованы людьми из русской диаспоры. Живущими в Нью-Йорке, и коих очень много. Люди, которые изголодались по тому, что происходит на исторической родине, и они готовы слушать и слышать в любых количествах все, что происходит здесь. И поэтому находятся люди, которые берут на себя риск организовать концерты, и вот, в силу того, что «Tequilajazzz» уже несколько раз ездила по приглашению этих людей, то в этот раз они решили пригласить «Оптимистику». И мы ездили в составе трех групп – «Оптимистика», собственно «Tequilajazzz» и «Маркшейдер Кунст». Это условно было названо «OPTIMYSTIKA festival», хотя это были всего лишь два концерта в Бруклине, в небольшом клубе под названием «The Hook».

– Американские гастроли группы «Оптимистика» прошли на ура? Видимо, они будут повторяться в дальнейшем?

– Видимо, да. Многие группы в Америку ездят время от времени, и я надеюсь, что это был не последний заезд.

– Сева, если я не ошибаюсь, в репертуаре молодой группы есть песня «Тридцать лет тишины», которую исполняет «Tequilajazzz»? Но здесь она в таком немножко – извини меня, конечно, – в припопсованном варианте.

– Ну, это концепция Жени Федорова, концепция оркестра, ведь, насколько всем известно, группа «Tequilajazzz» – это очень радикальная группа…

– Ничего близкого с приставкой «поп» не имеющая.

– Нет ничего плохого в слове «поп», когда люди относятся к этому как к поп.

– Согласен, я имею в виду современный российский контекст слова «поп».

– Не будем касаться современного контекста.

– Согласен. Поговорим о вещах более интересных, в частности об одном из аспектов твоего прошлого. Я не буду сейчас затрагивать тему, которую ты не любишь, твое участие в группе «Аквариум».

– Нет, я сейчас уже спокойно к этому отношусь. Я бы с большим удовольствием сходил на концерт Боба, если бы эта группа называлась как-нибудь просто по-другому.

– Только из-за этого ты не ходишь на концерты «Аквариума»?

– Только из-за этого, да. Я не могу пойти на концерт группы «Аквариум». Я для себя так как бы… позиционировал.

– Ну это такой уже… Я все понимаю, конечно, но это такой уже просто патологический момент. Чего же не сходить на концерт, если ты хотел бы сходить? Чего же упираться в название, в конце концов? Жизнь-то идет…

– Жизнь идет, но она почему-то складывается из каких-то обстоятельств.

– Разумеется. Но если ты все же хотел бы сходить…

– Я хотел бы сходить полюбопытствовать, потому что мне Боб декларирует все время то, что наконец «Аквариум» осуществляет то, о чем он мечтал всю жизнь.

– С его точки зрения это так.

– С моей-то точки зрения ничего удивительного в этом нет, потому что за тридцать с лишним лет можно научиться чему угодно, и можно научиться это делать хорошо наконец, но есть люди, которые даже умудряются научиться этому за гораздо более сжатые сроки.

– Пластинки аквариумные ты не слушаешь?

– Ну, по одному разу слышал, а «Zoom-Zoom-Zoom» я не слушал. Пойти купить… Какую-то пластинку я даже купил, по-моему, «Пятиугольный грех».

– Это «Террариум». Это там, где все песни на мои тексты.

– Я помню, да. Кстати, эта пластинка мне на порядок интереснее всего, что я аквариумного слышал после. Объясню почему сразу: Боб обладает редким даром убедительно петь о том, что порой даже вообще непонятно. Какие-то абсурдные тексты. Твои тексты он поет самым оптимальным образом. Когда на той же самой пластинке поет Максим Леонидов, то это почему-то не работает.

Всеволод Гаккель. Ленинград. 1987 г.

– Но когда пел Бутусов – сработало.

– Да, получился просто народный хит. Но я почему-то в последнее время перестал реагировать на песни Боба как на песни. То есть они вообще перестали для меня вообще что-нибудь значить, я их воспринимаю как… Вот если песни на твои тексты, то они безупречные абсурдистские, то его песни просто абсурдные.

– Это просто разная степень абсурдизма.

– Они абсурдны по своей сути. Они ничего не несут. Они стали для меня какие-то совершенно пустыми.

– По поводу «Пятиугольного греха» один небольшой комментарий с моей стороны. Да, там все песни на мои тексты, все это давно уже известно, с 2000 года, так что в саморекламе меня нельзя упрекнуть, но я вспоминаю, как мне рассказывали музыканты, что им, в отличие от других пластинок, которые записывал «Аквариум», было очень легко работать, сложилась такая внеплановая, что ли, ситуация и отчасти спонтанная, и это положительно сказалось на работе, да и на саунде.

– Звук безупречный, звук у Боба на последних альбомах на всех хороший. На Пушкинской, 10, – хорошая студия. Понятно, что есть студии ультрасовременные. А вот Щураков в своей домашней студии, меньшего класса, чем на Пушкинской, записал свою роскошную музыку к фильму «Марк Аврелий. Триумф императора».

– «Оркестр Вермишель» – один из тех проектов, в которых ты принимал участие.

– Да, это один из проектов, в которых я играл. Я играл еще в группе «Вино» какое-то время, мне нравилось, но это был проект…

– Локальный.

– Даже не в этом дело, что локальный. Это были песни на английском языке, очень хорошие по форме, но в них была некоторая абсурдность того, что русские люди поют на английском.

– Теперь, насколько я знаю, теперь «Вино» поет на русском

– Не знаю, может быть. Но «Оркестр Вермишель», по крайней мере для меня, в тот период времени… Мне очень нравится музыка, мне очень нравится Сергей Щураков как композитор, и для себя я увидел реальную нишу, когда начал с «Вермишелью» играть. Понятно, что у меня страдает уровень моей игры, и всегда страдал, поскольку я практически никогда не занимался на инструменте со времени окончания музыкальной школы, и какие-то первые годы просто хватало инерции, и даже в период «Аквариума», коль скоро это было динамично в течении нескольких лет, еще что-то можно было играть. Потом я категорически играть перестал, и для меня каждое возвращение к игре на инструменте – это была мука. И тут вдруг, когда я стал играть в «Вермишели», у меня появился стимул – ради чего мне хотелось бы научиться играть на этом инструменте.

– Но теперь ты вернулся в «Оркестр Вермишель» уже не в качестве музыканта.

– Да, сейчас я вернулся – я сам это назвал, поскольку не терплю слов «менеджер» и «директор», – в качестве импресарио. Мне кажется, что почему-то это слово исчезло из обихода, хотя таковыми, как правило, являются директора групп.

– И, видимо, используя свой организаторский опыт…

– Не только организаторский, скорее контактный. Контактный и информационный.

– Группе десять лет, но у нее вышло только два альбома. Сейчас записана музыка к двум фильмам и…

– Есть третий альбом, который записан, но не сведен, и тем более не отмастерен, на все это нужны деньги.

– Все, как всегда, упирается в это.

– Да. И в деньги, и в контракты со звукозаписывающими компаниями. Последний альбом – «Византия», при его издании был подписан кабальный контракт с компанией «Богема Рекордз», которая не выполнила ни одного из условий и при этом не заплатила денег группе, а Щураков еще подписал договор, что он должен «Богеме» предоставить четыре альбома в течение шести лет.

– И эта договоренность и в дальнейшем будет сохраняться?

– Нет, не будет сохраняться, потому что истек срок давности контракта, и коль скоро «Богема» не выполнила свои условия финансовые… То есть, это предмет для судебной тяжбы. Попробуем сделать так, что ее не будет, но формально они связаны до сих пор с этим контрактом.

– Когда появятся фильмы с музыкой Щуракова?

– Очень трудно сказать, появятся или нет, потому что фильм «Марк Аврелий. Триумф императора» – это документальный фильм, который есть на видеокассетах и который делался по заказу туристической компании, и фильм переводится на несколько языков и продается где-то через туристическое агентство или что-то такое, это фильм о памятнике Марку Аврелию в Риме.

– А второй фильм?

– А второй – это фильм режиссера Сергея Потемкина, сына Виталия Потемкина, который является продюсером фильма. Это дебютная работа его сына, это игровой фильм, который тоже неизвестно и непонятно, когда будет в прокате или не будет, потому что сейчас это все очень сложно. Но музыка к обоим фильмам, саундтреки, будет издаваться, уже есть договоренности с двумя рекордз-компаниями.

– Все эти проблемы, тобою сейчас названные, сказываются на том, что у «Оркестра Вермишель» нет движения не в творческом плане, а по линии «промоушен», и это явно тормозит и сковывает развитие группы.

– Какая-то есть мистическая причина. Это абсолютно профессиональный коллектив – в хорошем смысле этого слова.

– И за границей уже не раз выступавший.

– За границей совершенно бессмысленно выступавший. «Оркестр Вермишель» выступал в Германии, в рамках какого-то… точно не могу сказать, но это была какая-то агитка… Какой-то круиз, какой-то пароход, какие-то концерты на площадях в рамках дней кого-то и чего-то… Это не были концерты в музыкальной среде. И еще были на одном фестивале в Финляндии…

– И в Хорватии выступали.

– В Хорватии это тоже были локальные концертики по маленьким клубам.

– В общем, есть некоторое торможение. Ты говоришь про мистический момент, но…

– Почему-то не происходит динамичного развития карьеры. Которое должно было бы быть, ведь еще пять лет назад этот оркестр обратил на себя внимание, а первый альбом был выпущен восемь лет назад…

– Но, может быть, теперь, когда ты серьезно возьмешься за дело?

– Я возьмусь, но без каких-то… здесь ничего невозможно просчитать, невозможно сказать: «Ну, я теперь взялся, и теперь чего-то пойдет…» Артем Тамазов прекрасно выполнял свою функцию – координационно-организационно-контактную, и тем не менее… Я попробую в лучшем случае сделать то же самое, ну чуть-чуть, может быть, дернуть за какие-то дополнительные рычаги.

– Как ты думаешь, будет ли в нашей стране происходить дальнейшая эволюция музыки?

– Я надеюсь все-таки, я надеюсь, что рок-музыка вернет свои позиции. Утраченные в силу того, что она позволила поп-музыке, что она проиграла поп-музыке на своей территории. Получается, что русский рок был значимым, прекрасным, русским, мощным – и вдруг в одночасье поп-музыка его просто смыла и сдула из всего эфира.

– Будем надеяться, что будет еще его возрождение. Только вот неизвестно – когда?

– Я надеюсь, что все-таки рок-музыка возродится. Ну, по своей сути, она правильная, в отличие от поп-музыки; поп-музыка тоже должна быть, если она хорошая, но не должно быть такой разительной разницы.

– Как ты понимаешь, в наших условиях с поп-музыкой непросто. Опять же, попса…

– С моей точки зрения, такая музыка есть везде, поп-музыка есть везде. Но при этом поп-музыка, например, времен «Битлз» – она была хорошая. Она качественно была лучше. Если бы рок-музыка была пропорциональна поп-музыке и давала бы настолько же качественный продукт и в таком объеме, то и не было бы этой ужасной поп-музыки.

– Но на Западе поп-музыка дает качественный продукт

– На Западе поп-музыка отлично уживается с рок-музыкой, потому что есть индустрия, есть покупательская способность населения, которое может покупать рок-музыку в достаточном количестве.

– С индустрией у нас сложнее, естественно, во всех отношениях, и в музыкальном плане тоже.

– Очень важно, что определяло рок-музыку испокон века, это ее продаваемость, контролируемость продаж, чарты, количество проданных пластинок. Группа становилась популярной прямо пропорционально количеству проданных пластинок. У нас этого не будет еще не знаю сколько лет. У нас группа может быть архипопулярной, а пластинок может быть продано пять тысяч штук.

– Ну что ж, остается надеяться, что мы хотя бы краешком глаза увидим, как говорили герои одной пьесы Антона Павловича Чехова, «небо в алмазах». Остается на это надеяться.

Борис Гребенщиков: «Я люблю играть в России»

Как известно, 14 октября в ДК Ленсовета состоится очередной концерт группы «Аквариум». Мне удалось побеседовать с БГ, хотя он очень плотно занят и в связи с подготовкой новой концертной программы, и в связи с безостановочной студийной работой…

– Расскажи о предстоящем концерте.

– Вообще-то прежде у нас была традиция играть в Питере концерты летние и зимние. А вот сейчас будет осенний концерт. Этой осенью мы практически отменили все большие концерты в других городах, потому что нам хочется по-человечески записать новый альбом. Мы решили не выступать в Питере зимой, а сыграть в середине осени в ДК Ленсовета и опять уйти в студию.

– То есть традиционного рождественского концерта в декабре не будет?

– (С грузинским акцентом): Нет! Нет! В декабре в Питере не будет ничего! В декабре я уеду на Ямайку… может быть…

– Отчасти завидую… Что будет собой представлять новый альбом? Когда он появится и как будет называться?

– Мы очень хотим, чтобы он появился к Новому году или даже к католическому Рождеству. А как он будет называться – пока неизвестно, потому что не все песни еще написаны.

– Написаны или записаны?

– Не все написаны. Но потому, что у нас получается, этот альбом будет мало похож на то, что мы делали последние десять лет.

– Сколько всего дисков выпустил «Аквариум»?

– Я и сам не знаю. Мне кто-то говорил из умных людей, мнению которых я привык доверять, что у «Аквариума» около двадцати альбомов.

– Мне кажется, что побольше…

– Аквариумных – двадцать, потом еще какие-то мои сольные ответвления, потом еще альбомы под псевдонимами, потом еще какие-то сборники, хрестоматии и антологии – в общем, больше шестидесяти точно. Да, где-то около этого…

– Это точно рекорд в российской рок-музыке, потому что такого количества альбомов нет ни у одной отечественной группы.

– Может быть. Просто мы очень давно этим занимаемся, дольше всех, если не считать «Машину времени». И к тому же мы больше, чем все остальные, любим записываться.

– Скоро «Аквариуму» тридцать лет.

– Я тоже про это слышал, но сам не считал, не знаю…

– Тридцать лет «Аквариуму» исполнится либо в июне следующего года, либо в самом начале июля.

– Может быть. Но ведь нужно, чтобы следующий год еще наступил…

– Есть ли у тебя и у группы какие-нибудь планы в связи с наступающим тридцатилетием?

– Может быть, я уеду в Китай… Мне только что Африка сказал, что они с Пелевиным сейчас, 13 октября, уезжают в Китай, я позавидовал и подумал, что, может быть, мне надо все бросить и уехать вместе с ними… А вообще-то, как только в воздухе запахнет юбилеем, я куда-нибудь отвалю…

– Я помню, что в 1997 году, когда «Аквариуму» исполнилось двадцать пять лет, ты тоже был не слишком настроен на юбилейные концерты. И тем не менее они состоялись и в Питере, и в Москве.

– Да. это был прямой шантаж. Я просто юбилеи не люблю!

– Недавно вышел альбом «Сделано на Мосфильме», в который вошли песни и инструментальные композиции, звучавшие в кинофильмах, снятых Сергеем Соловьевым.

– Дело было так. Стою я на телевидении в году, наверное, 1988-м. И подходит ко мне невысокий, толстенький человечек с бородкой и начинает гнать что-то ужасное… Потом выяснилось, что это был Сережа Соловьев, великий русский режиссер. Он мне очень понравился. Наверное, я ему тоже. И он предложил мне играть главную роль в фильме про молодежь. Я отказался, сославшись на то, что мне не шестнадцать лет. Я сказал, что не хочу этого делать, но… порекомендовал ему Африку. И так Африка стал великим киногероем современности, и так сложился фильм «Асса», потому что Африка тоже внес массу своих поправок, начиная с названия фильма. А Сережа Соловьев за то, что я отказался сниматься, потребовал, чтобы я написал музыку. И тогда дело пошло так: мы приезжаем на «Мосфильм», плотно оккупируем студию, причем… происходило это с 1988-го по 1991-й. Мы пишем на мосфильмовской студии все, что мне приходит в голову. Я показываю то, что мы записываем Сереже. Подходит? Он говорит – замечательно, это подходит. И таким образом мы записали много музыки и для фильмов, и для себя. И вот какая-то часть из того, что мы записали на «Мосфильме», и выпущена в новом сборнике.

– Но ведь далеко не все, что звучит в этом сборнике, было использовано в фильмах.

– Да, не все звучало в фильмах, но Сережа был волен брать все, что мы пишем. Что-то было ему нужно для фильмов, что-то он оставлял нам. И мы это хватали и под мышкой уносили с «Мосфильма», но музыка осталась там, на пленках. И когда готовилась эта пластинка, звукорежиссеры с «Мосфильма» без нашего ведома восстановили все, что мы там делали, причем я даже не знаю, что они сделали в итоге, я с тех самых пор этого и не слышал.

– Какой из периодов жизни «Аквариума» представляется тебе наиболее интересным?

– Когда я пытаюсь что-либо вспомнить, я замечаю, что мне на самом деле нравилась большая часть, я не помню периода, который мне бы не нравился. Все периоды были артистически очень интересны. Но я все время продолжаю говорить, что интереснее всего сейчас. И это на самом деле правда!

– Летом этого года вышла книга Дюши Романова («История „Аквариума”». Записки флейтиста».) Когда ты читал Дюшины воспоминания, то какова была твоя реакция?

– Мне было очень интересно ее читать, потому что Дюша напомнил мне о массе вещей, которые я в принципе, казалось бы, помню, но поскольку у него была немножко другая точка зрения, то я очень свежо почувствовал то, что он описывает.

– А вот Сева Гаккель тоже написал свои воспоминания. Что ты думаешь о его книге?

– Книжки получились немножко разные… У Севки – свой угол зрения, у Дюшки – свой. И оба они отличаются от того, что помню я.

– И друг от друга.

– И друг от друга. Но поскольку я был в центре всего этого дела, то мне страшно интересно все это читать, потому что выясняется, что это все можно было видеть еще и вот так, или как-то иначе… Дюшкина книга мне понравилась больше, чем Севкина. Потому что Дюшка больше романтик…

– «Аквариум» постоянно странствует по России. Да и концерты на Западе нередко случаются. Тебе не надоело без конца перемещаться в пространстве?

– Я, по-моему, привык… Я давно уже заметил, что мне в гостиничном номере любого отдельно взятого города высыпаться вполне комфортно. Я люблю и приезжать домой, и уезжать из дома, и бывать дома люблю, и пошляться люблю.

– У тебя этот процесс происходит нон-стоп.

– Последние двенадцать лет нон-стоп совершенный.

– Где тебе интереснее всего играть? В Питере или в других городах? Или в других странах?

– Я люблю играть в России. И пусть есть некоторая разница между людьми, которые приходят на концерты в том или ином городе, но все равно, везде все свои…

– Ведь и в Штатах, и в Англии, и в Германии, и в Израиле на выступления «Аквариума» приходят в первую очередь эмигранты.

– Конечно. Но все равно больше всего я люблю играть в России.

– Если в Питере, то в каком именно зале?

– Прошедшим летом я играл в «Спартаке». Мне там понравилось. Но, к моему сожалению, теперь этого клуба больше нет. Жаль. В Питере должен появиться хороший музыкальный клуб, где-то на тысячу человек. Он просто необходим!

Октябрь 2001

Борис Гребенщиков:

«Изменилась роль музыки в человеческом обществе»

БГ: Интернет в значительной степени дает людям возможность творить, имея меньше профессиональных навыков. Поэтому появился такой жанр – comedy, которого прежде практически не было. Был только, как ты помнишь, Райкин. Один. Сейчас этих комиков полным-полно, они заняли место музыкантов. Потому что обществу не нужны музыканты. В данном случае, так мне кажется.

АГ: Это повод для дискуссий, наверное.

– Да, пожалуйста.

– Но в данном случае все же я сознательно говорю про «это общество», про российское, ведь здесь налицо отсутствие у молодых музыкантов даже и не мастерства как такового. На мой взгляд, в том, что они делают, нет культуры, вкуса…

– Когда мы начинали с тобой, у нас тоже не было особенной культуры и особенного вкуса. Были какие-то, но особенных – не было. Мы всему учились. Я просто боюсь, что теперешним ребятам, которым по восемнадцать лет, может быть, не так интересно учиться, может быть, они думают, что будут учиться и сделают что-то, но и чувствуют, что это окажется невостребованным.

– Быть может, дело еще и в том, что здесь, в отличие от Америки или от Европы, рок-музыка не стала эквивалентом новой народной культуры.

– Стала. Цой. Народная культура, абсолютно. Все люди, которым от десяти до пятнадцати лет – все слушают Цоя. Они растут на нем.

– Слушают, может быть. Но народная культура – это нечто другое…

– Что?

– То, что становится уже явлением внутренним. А Цой и его песни – они вряд ли стали таковыми…

– Они становятся внутренним явлением. Люди, воспитанные теперь… Весь ужас в том, что, я думаю, я уверен, шестьдесят процентов скинхедов, которые режут сейчас узбеков, они выросли, слушая Цоя.

– Так что же, они целыми днями его слушали?

– Нет, ты не понимаешь… Когда моя дочка росла и слушала «Наутилус» – не один раз, не два, и не три, не сто и не пятьсот, это тысячи прослушиваний одной и той же песни. Это то, что определяет человека. И поэтому, я думаю, что то, что сделал Витька, – это народная культура. Теперь все дети уже в полный рост одеваются в черное и слушают Цоя.

– Не только дети. Я вот тоже в черном…

– Значит, ты слушаешь Цоя!

– Пример с Цоем, лично для меня, не совсем убедителен… Потому что именно в этой части земного шара ментальность во многом осталась настолько неизменной… Это не только музыки касается.

– Ментальность здесь вообще не изменялась, она с девятнадцатого века не изменялась, и с семнадцатого… Почитай Толстого – вот тебе вся русская ментальность. Поскольку я все время езжу по России, и говорю с людьми, и слушаю разные истории, и то, что я слышу – это истории из Толстого, из Достоевского, из Чехова… Ничего не изменилось! Не было шестидесятых годов. Не было сороковых годов. Не было ничего. Не было культуры. Не было Хемингуэя. И «Битлз» не было. Это русская ментальность. Так называемая загадочная русская душа. ЗРД.

– С чем же связана эта загадочность ее, как ты думаешь?

– Вопрос не ко мне.

– Быть может, сказываются геополитические проблемы и особенности? Россия находится на рубеже Европы и Азии…

– Я не уверен, что это так. Я считаю, что Россия всегда была частью Европы. Есть замечательная книжка по поводу Европы, такой здоровый том, не помню, кто его написал, так вот там Европа рассматривается не так, как обычно – с юга на север или с севера на юг, – а с востока на запад. У нас в культуре нет ничего от Востока. Даже на один грамм. Я пытался это исследовать – насколько мне это было дано, – и мои исследования привели меня к тому, что, хотя мы должны быть частью Азии, но, тем не менее, в том, что мы называем ноосферой русского человека, Азия вообще не присутствует. Знание культуры Азии тоже отсутствует. А генетически – да, генетически мы на четверть Азия. Но я не готов на эти темы рассуждать. Потому что требуется значительно большая информированность, и, потом, мне еще кажется, что эта тема бесперспективна. Я год этим занимался…

– Занимался чем?

– Исследованием соотношения в России Европы и Азии. Рылся везде, собирал информацию и потом понял, что этот год меня ни к чему не привел. Никаких результатов, ни позитивных, ни негативных.

– Ну что ж, это ведь по-своему тоже итог.

– Положительный.

– Так что не будем и мы сейчас дальше двигаться по той дороге, по которой никуда не придем. Ну а если мы сейчас немного снизимся с той теоретической высоты, на которую спонтанно залезли, и поговорим о твоей практической деятельности? Как она проистекает теперь, с учетом всех проблем с культурой, с искусством, с музыкой, про которые мы говорили?

– Скажу с удовольствием… Идеально! У меня есть в руках все инструменты, которые мне нужны. У меня есть все возможности заниматься музыкой. У меня есть желание заниматься музыкой, и есть музыка, которой мне хочется заниматься. Мне не хватает времени и самоорганизации. Нахожусь в идеальном состоянии, потому что, если я хочу играть концерты, нас хотят слушать, и мы востребованы хоть на уровне стадионов, хоть на уровне маленьких клубов. И там, и там нас ждут. И если мы хотим что-то записывать, то я не ограничен условиями России, я могу ехать куда угодно и записывать кого угодно, и делать все, на что у меня хватит фантазии. И это, конечно, плод жизни, я даже представить себе не мог, что такое возможно. Меня ограничивает только моя собственная фантазия, и я считаю себя в этом смысле довольно счастливым человеком.

– То есть, вопреки всем тем проблемам, о которых мы немного говорили в начале сегодняшней беседы, у тебя по-прежнему продолжается движение в позитивную сторону?

– И чем дальше, тем лучше пока что. С каждым годом все яснее и интереснее. И спрос на нас, судя по всему, тоже не падает.

– В былые времена, причем не такие уж и давние, я часто посещал концерты «Аквариума», но вот в последние годы – поменьше, потому что вдруг почувствовал – может быть, это было и раньше, просто не обращал внимания… золотой период, золотой состав…

– Джордж, я прекрасно понимаю, о чем ты хочешь сказать, более того, я читал какие-то твои рассуждения по этому поводу.

– В самом деле? Какие именно?

– О том, что до недавнего времени ты еще воспринимал «Аквариум» как группу, а потом увидел на каком-то из концертов, два года тому назад, что это Гребенщиков и аккомпанирующие ему как солисту музыканты. Ты знаешь… я просто вот что напомню, по поводу «золотого» состава… Когда мы писали все, что стало потом называться «золотым» периодом, в восьмидесятые годы, то в студию собрать людей было непросто. В студии все время сидел только Гаккель. Остальные приходили и уходили. Теперь вовлечение музыкантов и их музыкальный вклад значительно больше. Потому что завишу, скажем, от того, что делает Борька Рубекин, гораздо больше, чем зависел от Гаккеля. Тогда было другое: тогда было вовлечение энергетическое, жизненное, а музыкальное вовлечение людей, которые сейчас играют в «Аквариуме», гораздо больше, чем оно было тогда. Тогда нам было, слава богу, не по 55 лет, а по тридцать.

– И даже меньше.

– По двадцать пять, по тридцать. И поэтому все, что у человека было в жизни, все в музыку вкладывалось. У человека не было другой жизни. Все, что было, все происходило так – вот студия, вот сцена, вот жизнь. И одно не отличалось от другого, другое не отличалось от третьего. А теперь – у людей же семьи. Не только уже, простите меня, не только дети, но и внуки. И мне сложно просить у кого-то, чтобы человек забыл, что у него есть семья, и чтобы он забыл, что у него есть дом. И что ему нужно кормить детей. И поэтому, естественно, в значительной степени энергия у человека делится…

– Мне очень приятно, что ты не негативно воспринял те мои слова, которые, оказывается, уже читал.

– Это точка зрения, с которой я в очень многом согласен и которая бесит меня самого. Но я напомню, что по этому поводу сказал замечательный поэт Эзра Паунд. По-моему, Эзра Паунд сказал, когда его спросили: «Может ли творец иметь семью?» Он ответил: «Это крайне нежелательно, но если уж ему нужно иметь семью, то пусть он встречается с этой своей семьей один раз в неделю на час и пьет чай». Все. Все остальное время должно уходить на искусство. На искусство уходит 24 часа в сутки, семь дней в неделю. Без выходных. Без отпусков. Если человек не способен на это – увы. Это мне приходится довольствоваться тем, на что способны люди, которые со мной играют сейчас, и им тоже не по восемнадцать лет. Мне даже удобнее иногда записываться в Лондоне. Там значительно проще условия. Вот приходит в студию человек, музыкант…

– Для которого это просто работа.

– Да, просто работа, но эта работа исполняется по-настоящему. Здесь, у нас, это может быть жизнь, но она, работа, не исполняется даже на пятьдесят процентов. А там человек приходит – и он мой на восемь часов, и он сделает все, что я попрошу его сделать.

– В связи с этими твоими словами… Почему же, черт возьми, там все это есть, и от чего этого нет здесь?

– Ты сам уже ответил на этот вопрос, и я могу подтвердить этот ответ. Мой личный опыт записи и работы здесь, и за пределами страны приводит меня к тому, что я вижу, как там работают люди. И как работают здесь. Я просто вижу степень вовлечения. Я работал с очень хорошими звукорежиссерами – здесь и там, но я знаю разницу. Если что-то сделано там – я гарантирую, что это сделано идеально. Проблема с качеством очень объяснима. Мы не хотим работать. Мы не умеем работать. Мы не знаем, как работать. У нас нет желания это знать. Но если мы захотим – то мы сможем. Я всю свою жизнь пытаюсь это доказать.

Дюша Романов: «Я просто ушел на каникулы»

– Я играл в «Аквариуме» с 1973 года по 1992-й. Или по 1991-й… Сейчас уже точно не помню, потому что тогда уже фрагментарно участвовал в концертах, а потом в какой-то момент пошел на каникулы… Не то чтобы я перестал играть, а просто ушел на каникулы. Для себя я это определяю так.

– БГ сказал, что ты точно будешь одним из участников юбилейных аквариумных концертов.

– Я с удовольствием вверг себя в пучину этой идеи и постараюсь помочь, чтобы сей росток превратился в нормальный, хороший баобаб.

– Расскажи о самых ярких и наиболее значительных для тебя аквариумных впечатлениях…

– Самое яркое для меня – это концептуальные семидесятые. Малоизвестный период аквариумной деятельности, но самый яркий. Где-то до восьмидесятого…

– БГ говорит то же самое…

– Я тогда реально жил. Точнее, я рос, а еще точнее – я учился всему. Сознавал, учился, впитывал в себя все, что было вокруг, изобретал новое, свежее, слушал, смотрел, разговаривал… была тогда такая вот эра не ревущих восьмидесятых, не угрюмых девяностых, а многообещающих семидесятых.

– А помнишь, как ты пел на одном московском концерте «Подмосковные вечера»?

– Да, да!

– Недавно вышел компакт-диск с записью этого концерта, и слышно, как ты поешь, а потом начинаешь кричать: «Я не помню дальше слов…»

– Да, это концептуальное решение.

– А потом начинает верещать Валентина Пономарева…

– Она очень удачно подпевала. Потрясающий был концерт, потрясающее душевное состояние.

– Твой любимый аквариумный альбом? Или два альбома? Или три?

– Мне очень трудно оценить то, что было тогда сделано… потому что это – не моя работа, это ваша, Анатолий Августович, искусствоведческая стезя… Мне запомнилось на всю жизнь и воспринимается сейчас как что-то прекрасное, как первая любовь, то чудесное состояние душевное, в котором мы писали «Треугольник», с путешествиями от «Сайгона» до тропилловской студии, где все это и придумывалось, изобреталось, писалось… Фактически концепция альбома создавалась между последней маленькой двойной в «Сайгоне» и первой взятой нотой в студии. Это было очень хорошо. Прекрасное, теплое ощущение, петербургское, нормальное возвышенное состояние. Что еще? По-своему мне нравятся все альбомы, поскольку они не на пустом месте создавались, да и перечень песен каждый раз был неслучайным, они каждый раз подбирались. Но самый любимый – это «Треугольник».

Струнная группа. «Золотой состав» «Аквариума».

Андрей Решетин (справа) и Иван Воропаев. 1988 г.

– А когда у тебя появилась идея создать группу «Трилистник»?

– Вообще-то мой рок-н-ролльный стаж исчисляется с 1969 года, когда я вместе с Сашей Ляпиным играл в одной группе. А потом стал создавать свою группу и создал ее под названием «Странно растущие деревья». Она просуществовала до того времени, пока я однажды не вышел на концерт вместе с «Аквариумом», после чего моя группа сразу перестала существовать. Ну а «Трилистник» возник тогда, когда Боря был занят своим американским проектом. «Трилистник» возник на некоем гребне нашего изучения шотландско-ирландского эпоса. Мы очень много слушали ирландские и шотландские группы, а я попытался пойти дальше, взяв наших двух скрипачей – Андрюшу Решетина и Ваню Воропаева. И мы стали потихонечку оттягиваться вместе с Файнштейном и Майклом Кордюковым, который потом резко уехал в Нью-Йорк и семь лет оттуда носа не показывал. Вот так мы тогда с «Трилистником» попробовали – и пошло, покатило. Катило до какого-то времени… А потом «Аквариум» опять стал активно концертировать, на это время «Трилистник» затих… потом был момент, когда я официально как бы ушел на каникулы из «Аквариума», но музыканты были общие, порой доходило до парадоксов… Я, например, читал в каком-то городе надпись на афише: «Аквариум» под управлением Андрея Романова». А в июне, надеюсь, будут любопытные для публики и для нас самих концерты…

Май 1997

Все это Дюшкино

– Дюша, расскажи про свой новый альбом. Когда он был записан и что он собой представляет?

– С того самого момента, когда на свет появился мой сын Игнатий, я перешел на несколько виртуальный образ общения с действительностью, с окружающим меня миром. Я стал работать с компьютером. Пока Игнатий подрастал, первые месяцы оторваться от него было невозможно, и я записал с помощью компьютера восемнадцать новых песен. Они одновременно родили на свет идею создания новой группы, поскольку «Трилистник» мало концертирует в последние годы и скорее виртуален, чем реален… Тем более что записано порядка десяти пластинок и все они не изданы, кроме двух, и я решил, что «Трилистник» останется «Трилистником», а новая группа в новом качестве появится с другим названием – «Дюша-Групп». Параллельно с этим был записан альбом «Электрическая осада», его полностью мы сработали вдвоем с Наилем Кадыровым. Наиль играл на басу и на электрогитарах, а я – на всем остальном: клавиши, электронные барабаны, голоса и соответственно музыка и текст. Все это Дюшкино, как это и было ранее. Вот такая история. Эти песни сейчас играются на концертах составом под названием «Дюша-Групп».

Андрей (Дюша) Романов и БГ. Ленинград. Коломяги. 1986 г.

– Самый мой любимый среди твоих альбомов – «Музыка Средиземья». Напомни, в каком году он был создан…

– 1991 год. Он в основном состоит из песен, которые в тот момент звучали сами по себе. Я тогда немного работал на Ленинградском телевидении и писал музыку для ирландских спектаклей, и некоторые заготовки, которые не вошли в эти спектакли, стали отдельными песнями альбома. Вообще настроение ирландско-шотландское в начале девяностых было столь естественным для питерских широт, что я не мог не писать песен в этом ключе. Мне безумно нравилось тогда… не просто махать мечом и скакать на лошадке… нет, мне хотелось как-то изнутри, с культурологической точки зрения, осмыслить шотландско-ирландскую культуру. Вот тогда «Музыка Средиземья» и появилась. А заодно – и как некий фольклор, кельтско-троллевский такой… Конечно, Толкиен там, бесспорно, тоже присутствует. Таковы мои воспоминания о «Музыке Средиземья».

– В общем, у тебя все продолжается. И пусть «Трилистник» как бы видоизменился на «Дюша-Групп», но суть осталась все та же, твоя…

– Да. Моя. То есть я и есть «Трилистник», я и есть «Дюша-Групп». Меняюсь я, меняются, соответственно, и все эти вокально-инструментальные составы.

5.06.2000

Дюша Романов. Часть моей жизни

Андрей «Дюша» Романов сказал в 1997 году: «Для меня «Аквариум», в котором я играл двадцать два или двадцать три года, был единственным коллективом, в котором я хотел бы играть. По истечении этого срока я ушел на каникулы, но не перестал быть членом «Аквариума» и не перестаю им быть и сейчас». Дюша ушел из жизни 29 июня 2000 года. Когда он умер, ему было всего сорок четыре года. 28 июля 2006-го он бы мог отметить свое пятидесятилетие.

Я был знаком с ним с начала семидесятых и до сих пор не могу осознать, что мне больше не суждено его увидеть. По-прежнему не укладывается эта печальная истина у меня в голове… И, похоже, никогда не уложится

И имя, и облик, и деятельность Дюши Романова у всех людей, которые имеют хотя бы приблизительное представление о отечественной рок-музыке, в первую очередь ассоциируются с «Аквариумом». Это вполне естественно. Пожалуй, и сегодня Дюша не перестал быть членом «Аквариума», и никогда не перестанет. Едва ли кто-либо станет спорить с этими словами, в том числе и БГ.

Анна Черниговская, вдова Дюши, в своей статье «Человек с розовым сердцем» написала несколько лет назад, что ему «при жизни страшно не повезло как композитору и музыканту». Не следует понимать ее слова буквально. Конечно, многолетняя аквариумная жизнедеятельность не могла не отразиться на Дюше, на его собственных музыкальных амбициях, пристрастиях и достижениях. Достаточно поздно, осенью 1987 года, он создал собственную группу – «Трилистник», однако все равно еще несколько лет продолжал играть в «Аквариуме», поневоле сдерживая при этом собственные творческие идеи. Следует, впрочем, сказать, что вне «Аквариума» Дюша в полной мере как музыкант и композитор так и не успел реализоваться; да, именно не успел, хотя и «Трилистник», и образованный в 1998 году, недолго просуществовавший проект «Дюша-Групп» записали немало достойных, классных альбомов. Вот сольная дискография Дюшиных пластинок: «Матросская тишина», «Музыка Средиземья», «Акустические маневры», «Трилистник Live», «Музыка для кино», «Музыка для выставок», «Продвинутые сказки», «Виртуальная оборона» («Аквариум» miz), «Крылатые выражения», «Электрическая осада».

Эти альбомы плюс песни, включенные в различные компиляции, были записаны в период 1989 по 1999 год, однако до сих пор не все из них изданы, только потому что по-прежнему не торопятся отечественные шоу-бизнесмены, предпочитающие выпускать и продавать более модную, более прибыльную для торговли музыку. Наверное, когда-нибудь все сложится по-другому, и сольная музыка Дюши Романова станет наконец-то более известной, только никто не знает, когда это произойдет. Ну а пока нельзя, к сожалению, не признать, что его сольное творчество все еще остается недооцененным. Изданный в 2002 году трибьют Дюше Романову «Мой друг – музыкант. Песни для Дюши» существенно ситуацию с его недооценностью не изменил; хорошо, разумеется, что этот альбом появился, и спасибо тем музыкантам, которые представили свои каверы, но все же в трибьютной пластинке немало проходных, вторичных и не очень сильных номеров.

Дюша был разносторонне одаренным человеком. Не только в музыке он успел себя проявить.

Он писал картины, занимался музыкальной журналистикой, работал диджеем на «Радио Рокс», успел создать книгу «История Аквариума. Книга флейтиста», сочинял музыку для театра и кино. Занимался в театральной студии под руководством Э. Горошевского вместе с другими аквариумистами и был одаренным, очень талантливым актером. Если бы не ушел Дюша из жизни так рано, то, безусловно, мог бы добиться большего во всех своих начинаниях. Будучи хорошо знакомыми с юных лет, мы с ним не виделись, наверное, в дальнейшем очень уж регулярно и часто, но, тем не менее, я всегда знал, что есть Дюша, добрый, мудрый, остроумный, все понимающий, светлый, несуетный и отзывчивый Дюша, с которым мы можем встретиться или, в крайнем случае, поговорить по телефону, и это, честное слово, дарило мне ощущение покоя, гармонии и радости, не слишком уж часто на самом-то деле встречающееся в нашем пестром мире..

Виделись мы с ним и в июне 2000-го, за несколько дней до рокового 29-го… Нет, ничего не предвещало неведомого, страшного грядущего! Пользуясь случаем, я извлек тогда из сумки диктофон (отчасти произошло это автоматически, но куда денешься порой от отработанных десятилетиями журналистских рефлексов?), и Дюшка рассказал мне про свой последний альбом «Электрическая осада» и еще напомнил, по моей просьбе, историю возникновения издавна любимой мной и уникальной в своем роде «Музыки Средиземья». Беседа была совсем недлинной, тем более что происходила она на Дюшином рабочем месте, на «Радио Рокс», едва ли не во время короткой эфирной паузы, однако впоследствии выяснилось, что это было последнее интервью Дюши Романова.

В 1991 году, во время другого интервью (нет, не я брал у его у Дюши, ему вообще нередко приходилось что-либо рассказывать тем, кого интересовало его мнение, и таких людей было очень даже немало), он заявил, что «в России рок-н-ролл не прижился вообще, как факт». Странно, не правда ли, что сказал это опытный и хорошо известный уже в те годы музыкант, долго игравший в одной из лучших групп страны. Потом, по ходу дальнейшей беседы, Дюша развил и обосновал свою мысль, и был при этом, как всегда, и убедителен, и в меру парадоксален. Я прочитал это интервью намного позже времени его появления, но всерьез обратил на него внимание только совсем недавно, и меня не на шутку удивило, что старые Дюшины слова почти буквально, почти слово в слово совпали с моими, когда я написал в одной из своих относительно недавних статей, что рок-музыка в нашей стране все никак не приживается. Не стану сейчас дальше транслировать собственные рассуждения, однако я исходил из ситуации первых лет двадцать первого века, из того, что происходит теперь, в эпоху «после золотой лихорадки», тогда как Андрей произнес свои слова и прочувствовал их еще в 1991-м, во время подлинного вроде бы расцвета российского рока, когда ни о каких кризисах жанра никто всерьез и не думал (в том числе и сам Дюша) и когда наш рок-н-ролл победно, и радостно, и все крепче вставал на ноги, по нарастающей катился и прыгал вперед, и совсем ничего еще вроде бы не предвещало стагнацию, торможение и топтание на месте.

Только как бы приживался или не приживался его величество рок-н-ролл на катастрофически необъятной советско-постсоветской территории, Дюша Романов продолжал придумывать интереснейшие вещи. К их числу, в первую очередь, следует отнести и «Акустические маневры», с такими совершенными песнями как «Поезд», «Прощай, мой друг», «Я вошел в этот лес», и диск «Виртуальная оборона», в этом альбоме Дюша с помощью электронных звуковых чудес – на уровне 1997 года – записал оригинальные инструментальные версии многих классических аквариумных композиций, и очень сильный, самый лучший свой альбом «Электрическая осада». Когда я его время от времени слушаю, то меня не оставляет ощущение, что, быть может, Дюша каким-то образом и предчувствовал свой уход… Но как бы там ни было, получилась удивительно цельная пластинка, в которой звучит роскошная серия совершенно отборных, по-настоящему «золотых» и первоклассных песен. Ни секунды не сомневаюсь: если бы Дюша продолжил свое творчество, причем и не только музыкальное, то все мы стали бы намного духовно богаче.

Я часто думаю о Дюше Романове. Он всегда и во всем был сам по себе и никогда, ни при каких обстоятельствах не вписывался в общий расклад.

Очень многое вспоминается: музыка, песни, его старинная коммуналка на Петроградской, наши бесконечные древние споры – разговоры о группах-кумирах типа «Yes», «Doors», «Emerson», «Lake and Palmer» или об особенно почитаемом Дюшей «Iethro Tull», молодой рок-клуб на Рубинштейна, 13, ранний и старый «Аквариум», зрелый «Аквариум», ДС «Юбилейный» и Дворец молодежи, тусовки, оттяжки, веселая и тупая работа монтировщиками сцены в Оперной студии Консерватории, наше славное пьянство (зачастую очень даже тотальное!), пивные ларьки и пьяные углы, аквариумный вестник «Арокс и Штер», концерты в Челябинске, в Вильнюсе и на Соловках, репетиционная база в ДК Связи, «Ирландские сказки» на Ленинградском телевидении, «Сайгон», Васильевский остров, ночной Питер, спектакли и репетиции в театральной студии… И многое, бесконечно многое и бесконечно другое, из чего и складывается незаметно целая, привычная, постоянно обновляющаяся, безостановочно свингующая во времени и такая непостижимая жизнь.

Летом двухтысячного года, в августе, я написал «Письмо Дюше Романову», и там, в этом неотправленном письме, имелись такие слова: «Ты был частью моей жизни, Дюшка!»

С тех пор прошло шесть лет. Но и теперь я могу повторить те же слова, и даже более того: «Ты был и теперь остаешься частью моей жизни, Дюша. Спасибо тебе за все».

Про Асю Львовну

В школах все мы учимся, хорошо ли плохо, рано или поздно. Неизбежный процесс. Некоторых учителей мы запоминаем надолго, навсегда, ну а про других никогда и не вспомним даже, они как бы безлико растворяются в окружающем нас бездонном и бесчисленном человечьем фоне. Мне повезло глобально: потому что русский язык и литературу в моей 429-й ленинградской школе преподавала Ася Львовна Майзель.

Я был достаточно начитанным мальчиком и немало всего знал за пределами школьной программы, однако после знакомства с Асей Львовной мои представления о поэзии и литературе радикально изменились в лучшую сторону. К тому же Ася Львовна была не только учительницей, но и сама – и в те годы, и потом, всю свою жизнь, – создавала очень достойные стихи и самобытную прозу. После уроков, в классе вроде бы в седьмом, она стала вести литературный кружок. Рассказывала о многом и прививала вкус; вообще-то в те еще махрово советские времена редко и мало где можно было услышать о таких писателях, как, например, Платонов.

Желающих помещать литкружок было не так уж много, однако среди прочих, безусловно, выделялись двое – Борис Гребенщиков и Антолий Гуницкий. Ася Львовна читала стихи, рассказывала что-либо интересное, ну а иногда давала какую-нибудь тему или даже без нее, но предлагала написать что-нибудь прямо сейчас. И мы охотно так поступали, с удовольствием погружались в поэтические импровизации.

Общение с Асей Львовной мы продолжили и намного позже окончания средней школы. Она с интересом читала наши книги, высказывала свои точные, интересные комментарии. Сама продолжала писать. Интерес к жизни, к творчеству, особенно к литературному, у нее был воистину неиссякаемый. Например, с любопытством прочитала мои «Записки старого рокера», оставила своим карандашиком на полях небольшие комментарии и пометки.

Даже в пожилом возрасте поддерживала контакты с отдельным литераторами, помогала, чем могла, некоторым из них. В последние годы я старался по возможности общаться с ней лично, это никогда не было скучно, ощутимо пульсировала открытая добрая энергия Аси Львовны и невозможно было не прочувствовать удивительный свет ее теплой души.

Умерла моя замечательная учительница Ася Львовна Майзель в январе этого года. Долго и тяжело болела. Уже в последние дни просила читать ей стихи Сергея Есенина. Не умела жить без Поэзии.

7.09.2013

Евгений Губерман:

«Я никогда не думал о музыке как о работе»

Мы встретились с Евгением Губерманом у него дома, в огромной комнате на Кирочной улице. Знаю я Женю давно, но подумал, что еще никогда тут не был. Оказывается, ошибся… Женя мне напомнил, что еще много лет назад узкий тогда питерский рок-круг, и я в том числе, с величайшим удовольствием смотрел здесь откуда-то переписанные кинопленки с записями выступлений великих классиков рока прошлых лет.

– Несмотря на многолетнее знакомство, мы с тобой сейчас вроде бы впервые будем конкретно говорить о чем-то, выходящим за пределы обычных «Привет!», «Как дела», «Пока» и все такое прочее…

– А я тогда хочу сказать, что, наконец-то по прошествии множества лет – мы были с тобой шапочно знакомы, – но вот теперь ты у меня, а мог бы быть и я у тебя… Но вот раньше этого не случилось.

– Да, не случилось. Что ж, во всем бывают плюсы, которые могут иногда возникать спонтанно…

– Надо прожить столько лет, чтобы это случилось. И я этому очень рад!

– И я тоже! Знаешь, я позволил себе прикинуть, когда готовился к нашей беседе, что, как мне кажется, твоя творческая жизнь имеет несколько этапов. Это этап, когда ты проживал на пределами нашего чудесного государства… сколько он продолжался? Лет пятнадцать?

– Семнадцать.

– Потом был этап предыдущий, когда ты некоторое время играл в одной известной группе, но до этого занимался еще джазовой музыкой.

– Конечно.

– Ну а потом ты вернулся домой. Так вот сейчас я хочу поговорить сначала о твоем семнадцатилетнем пребывании за пределами России. С чем был связан твой отъезд? С желанием посмотреть мир? Поработать в нормальных условиях?

– Сейчас я тебе скажу: это был, как я это осознал, уже вернувшись сюда, спорт. В общем его понимании… в частности же я должен был уехать, иначе меня бы убили, или бы я сел, то есть мое пребывание в этой стране стало для меня небезопасным. Будучи музыкантом к тому времени… то есть, когда я свалил отсюда, я работал в Москве. За что заплатил полторы тысячи рублей…

– Немало по тем временам.

– Да, это немало было тогда; я женился на барышне с московской пропиской, чтобы у меня была возможность работать в столице. Собственно, я и работал…

– Как долго ты работал в Москве?

– С Левиновским Николаем проработал полтора года, но потом у нас с ним возникли непререкаемые обстоятельства, и как барабанщик я был уволен. Не имею к нему никаких претензий по этому поводу. Но как раз тогда у меня зародилась мысль валить отсюда немедленно, потому что я понял, что меня вот-вот схватят.

– Для таких мыслей были какие-то реальные причины?

– Мои причины. Мои. Я вел себя так, что не соответствовало обычному поведению людей в этой стране. Я прослушался в ресторан «Арбат» – после Болдырева, классный барабанщик, кстати, но он по каким-то причинам должен был свалить, и меня приняли. И вот полтора года, которые я там работал… Джордж, ты не можешь себе представить… Там был график такой – двадцать дней работаешь, десять отдыхаешь. Выпивалась бутылка водки после работы – как минимум. Там я снимал квартиру и на десять дней уезжал сюда, где ты сейчас находишься, к своей мамуле, и, приезжая сюда, встречая своих друзей, которые обо мне скучали и о которых я тоже скучал… все это превращалось в вакханалию. Мне это очень нравилось. Но я был тогда с Игорешей Бутманом очень связан. В музыкальном смысле. Но у нас появились, помимо музыкальных смыслов, такие вот еще смыслы… «Игореша, сколько можно вообще здесь находиться? Давай-ка мы что-нибудь другое попробуем». И мы попробовали. Он уехал буквально на месяц раньше, чем я. А я нашел барышню голландскую, это было оговорено, то есть это была не любовь, но она согласилась на это сознательно, а голландские барышни – они вполне сознательные – все, свалил! Это длилось семнадцать лет. Семнадцать fucking лет!

– Но ты много лет находился в тамошней музыкальной среде. Продолжал заниматься тем же, чем занимался здесь.

– Естественно.

– Помнится, ты как-то сюда приезжал с какой-то голландской командой…

– С двумя даже.

– Знаешь, в Питер несколько лет назад приезжал Рашид Таха. Алжирский француз… или французский алжирец. Он приезжал вместе с Брайном Ино. С Брайаном все давно понятно, это величина, не требующая особенных доказательств.

– Для меня – требующая.

– Все равно это фигура, которая…

– Это фигура, но в музыкальном смысле для меня это требует объяснений…

– Но как бы там ни было, Ино очень на многое повлиял, и ты понимаешь это не хуже, чем я.

– Понимаю, ок. Но не об этом сейчас речь…

– Да. Был концерт в Манеже кадетского корпуса, достаточно лихо все звучало, но меня, честно говоря, немного достала арабская мелодика. Однако при этом я обратил внимание, что рядом с этой франко-алжирской командой никто из наших звезд даже вровень не становится, что, по большому счету, по музыкальному мастерству, по владению инструментами, по звуку, по подаче…

– Ух ты! Хороший подход.

– Музыкальный уровень априори у нас гораздо более низкий. В Голландии ты ощущал, что тамошний музыкальный уровень не сравним с нашим?

– Да, ощущал. Голландцы – насколько я успел их понять за время, которое я там жил, – они очень креативны в том смысле, чтобы из того, что уже создано, воспроизвести по-своему. В этом они – гиганты. Они замечательные подхватывающие что-то, уже витающее в облаках. Собственно музыки в Голландии нет.

– Но ведь то, что они умеют впитывать и воспроизводить на должном уровне, этого здесь, у нас, до сих пор не происходит.

– От лени. От неверия. Потому что жизнь людей в этой стране, на мой взгляд, основана на неверии. На рабстве и неверии. Даже если человека здесь что-то на что-то возбудит, он подумает: «Ой! А поверят мне или нет?» То есть он всегда двусмысленен и не сам себя выражает, как личность. Это мое мнение, и это про все здесь можно сказать!

– И про известных музыкантов, и про ведущие группы, которые находятся в этом пространстве.

– Конечно. Безусловно.

– Очень гнилой признак. Проходят десятилетия, но здесь что доминирует в музыке? Попса. Именно она наиболее популярна.

– Знаешь что? Давай определимся на слове «популярен». Что это значит? Если нам говорят про кого-то, что он популярен – значит, его слушают миллионы. Значит, это продается. И это им нужно! Не так ли? Именно здесь это так!

– Но продается что? И популярно-то что?

– То, что ты называешь попса.

– Ну вот.

– Что «ну вот»?

– Это печально.

– Печально? Нет. Джордж, мы сейчас будем лицемерить, что ли, по этому поводу? Попса на сегодняшний день… я ведь, хоть и не интересуюсь ею, но в курсе. Стараюсь быть в курсе, и не оттого, что мне это интересно… мне надо быть в курсе. Так вот, попса наших лет, что это было? «Добры молодцы»? «Поющие сердца»?

– Что-то типа того, да.

– Но это же такая… Но ведь это …[4] невероятная! Мы этого и не помним, потому что годы прошли, но «ВКонтакте» это можно найти, и я иногда включаю. …[5] это же просто убожество! И это убожество продолжается сегодня. Но… я не хотел бы сказать, что попса, потому что ее хавает большая часть публики, это их дело. Не я судья этому… И хочу тебе сказать, что я слышу всякие высказывания по поводу Киркорова или каких-то там еще исполнителей, которых я не знаю… Но они собирают залы, понимаешь?

– Так вот это меня и удручает.

– Меня это не удручает в данном случае. Посмотрев это, я вижу, что эти люди… действительно, режиссура там работает, и они делают свое дело, они поднимают толпу, которой я не знаю, что нужно. Я не отождествляю себя с ними. Это для меня… позавчера думал, что в нашей стране происходит? Мы народ или население? И я понял – мы не народ, мы – население. Так вот, это население меня не очень сильно волнует, пусть они слушают все, что им угодно. Я не нахожусь в этом кругу.

– Но ты живешь здесь.

– Да, но не в этом кругу. Мне тесно, честно говоря. Пойми меня правильно… я очень доброжелателен к этому населению. Я только им скажу «Добрый день», «Доброе утро», «Пожалуйста», «Будьте любезны», и они… Знаешь, что я еще заметил? Когда говоришь людям «Добрый день», то они сразу: «Ой! А что, я куда-то не так пошел?» И я тогда думаю… идите, милые мои, идите туда, куда вам хочется.

– Так вот по поводу свободы… Это то, чего здесь по-прежнему нет.

– Нет. Это рабское государство.

– Вот и я о том же. Вернусь сейчас к периоду твоего многолетнего проживания в Голландии. Там ведь на виду совсем другие имена, совсем другие деятели культурные и музыкальные.

– Согласен с тобой, да.

– Ну а здесь все продолжается по-прежнему, и этому населению ничего, по большому счету, не надо, кроме… По-прежнему его не пробить…

– Ему как раз надо, но ему никто этого на сегодняшний день не дает. Того, что ему надо. А вот голландцы – они офигительные люди. Офигительные. И если ты приходишь к голландцу и чего-то от него хочешь, то он тебе говорит: «Вот, пожалуйста» или «Большое спасибо» и еще… до этого я не дошел, хотя столько лет там жил, даст комментарий: «Какая у вас прекрасная шляпка!» или «Какая на вас прекрасная курточка» или сапоги, и так далее… Они этому учились, и эта доброжелательность, она впитывает в себя то, что человек, напротив которого ты стоишь, и если ты ему это говоришь, то он тебе ответит тем же…

– Потому что там есть многовековые культурные традиции.

– У нас их как будто бы нет…

– Здесь они есть, но проявляются-то совсем не так.

– Вот именно! И мне больно за это. Действительно больно.

– Причина твоего возвращения из Голландии? Тебе там надоело жить так долго? Захотелось вернуться к родным берегам?

– Да, я там немножко застоял в музыке. У меня было две… нет, не две, даже пять групп, ну как и здесь, собственно говоря. Главная причина моя была в том, что Сережа Богаев из «Облачного края» всегда был мне очень близок музыкально, и я ему позвонил и спросил его, что он делает. Ну он ответил, что все хорошо, что он пишет альбом… Серега пишет всегда… и я еще спросил его: «Группу сделаем?» – «Давай, конечно, сделаем». И я сорвался. Потому что там, в Голландии, у меня зацепок уже никаких не осталось. Может быть, я был слаб в этом случае.

– Семнадцать лет – это достаточно большой срок.

– Чтобы понять, что я там просто иностранец.

– Насколько я знаю, ты до своего иностранного периода работал не только в Москве, но и в Ленинграде. Это и с Давидом Голощекиным, и еще с одной группой с понятно каким названием.

– Почему ты не упоминаешь название этой группы?

– Ну да, «Аквариум». Мне это слово лишний раз иногда говорить…

– Обрыдло?

– Нет, не в этом дело. Просто меня, например, в том же «ВКонтакте» так достают бесконечными письмами и вопросами про «Аквариум»… Поэтому я стараюсь лишний раз не произносить это слово, ведь это для меня часть моей жизни, и я несколько лет делал там то – плохо или неплохо, уже неважно, – что потом делал там ты. И еще разные другие персонажи.

– Я скажу без обиняков, потому что существует масса легенд по этом поводу, но вот я тебе скажу, что «Аквариум»… да я не помню, каким образом я там оказался, правда, не помню, и не потому, что я был пьян или еще что-то такое… кто-то меня пригласил, не помню уже кто…

– Ты же еще на фестивале «Тбилиси-80» с «Аквариумом» работал.

– Я это не называю работой. Играл с ними, да. Конечно, я был для этого туда и приглашен и с удовольствием все исполнял, мне было замечательно интересно, потому что был такой душевный подъем. Ну, мы играли рок-н-ролл… История скажет, что это был за рок-н-ролл и так далее. Как я оттуда извлекся… Потому что группа после тбилисского фестиваля была запрещена. Ты это помнишь прекрасно. Так вот, логический исход из этого был в том, что Боря не мог себе представить ничего, кроме того, как играть свою музыку в любом виде. Начались квартирники. Барабанщик, естественно, отпал. Вот поэтому-то… Меня никто не выгонял, и я не ушел сам.

– Я, собственно, не акцентирую эту тему сейчас. Но помню, как на 25-летие группы ты все-таки приезжал в 1997 году. Был концерт в «Юбилейном», хотя тогда ты еще жил в Голландии.

– Они меня пригласили. Мне Боб позвонил и спросил по-бобски: «А ты не хотел бы?» – «Конечно». – «Приезжай!»– «Приеду».

– И твое многолетнее с ними несотрудничество тебе не помешало тогда играть?

– Нет, ты что? Наоборот, мне было очень приятно.

– Тебе доводилось наблюдать «Аквариум» на концерте в самые последние годы?

– Я был в прошлом году осенью на концерте в ДК им. Ленсовета. То, что я видел – я бы никогда не назвал это группой. Это Боб, в конце-то концов, с другими музыкантами, это известно всем.

– Солист и аккомпанирующие музыканты, так? Тебе теперь это стало особенно очевидно?

– Конечно. Это было очевидно уже… ох ты, черт возьми, ты меня задел этим… я не берусь судить, но как на сегодняшний день выглядит «Аквариум» – это Боб и больше никто. Хоть он и Сашу Титова опять пригласил, но и это не группа. У меня были мысли о том, как бы я, может быть, смог бы играть с Бобом, но я понял, что барабанщик для него – это совсем что-то прикладное, как и все остальные музыканты, которые за ним стоят. Будь их три, будь их двадцать.

– В июне этого года, когда прошли очередные выступления «Аквариума» в ДК им. Ленсовета, для меня вдруг стало совершенно очевидно, что это не есть группа, а только состав, который аккомпанирует солисту.

– Боб может пригласить любого профессионального музыканта в свою группу, но это уже не будет «Аквариум».

– Согласен. Боб давно уже сам по себе, впрочем, так всегда и было, только ощущалось в других пропорциях. Ну а ты теперь с кем играешь?

Квартирник. Ленинград. 1986 г.

– Ни с кем. Вообще ни с кем. Я отказался от этого. В последние годы я играл в группах «Отстой», «Почти Володя», «Западный фронт». «Телевизор», кстати, что мне очень было приятно. Если стоит углубляться в подробности, то их барабанщик почему-то не смог, а мне было интересно. Вот это была интересная мне барабанная жизнь. Что было еще? Я всего, пожалуй, и не назову. «Облачный край». Тут были только записи, но я уже сказал, что Сережа Богаев был причиной моего возвращении сюда – и обломался я очень сильно. Я поставил очень сильно на него – и пролетел. Ничего страшного. Но я очень доволен тем, что мы записали, в этом нет ничего фальшивого. Альбом так и не вышел, но есть какие-то записанные вещи, и это классно, мне очень нравится. А сейчас – я не знаю. Я не знаю. Я сейчас… по всей видимости, это возраст, но я…

– Избирательнее стал?

– Да. Более того, я знаю, что люди сейчас пользуются этим делом и зарабатывают какие-то свои деньги, но я никогда от музыки – никогда! –  не собирался иметь деньги. Я никогда не думал о музыке, как о работе. Недавно мы записали две песни по поводу альбома «Abbey Road». Донских, Саша Ляпин, Файнштейн. И мы сыграли 9 октября. Но это потом появилось «ВКонтакте», и это просто позорище, понимаешь! Это просто ужас! Мы – по идее – всю свою жизнь учились играть рок-н-ролл. Но… нам это неведомо до сих пор. Сколько можно еще напаривать людей, которые слушают и еще говорят: «Как это было здорово!» Представляешь, какая фигня?

– Поэтому-то ты и не хочешь сейчас ни с кем работать…

– Нет. Мне это претит просто. Я отставной козы барабанщик, я могу составить компанию и поддержать кого-то, но кого? Участвовать в халтурах – мне это претит, я не хочу. Это все не имеет отношения к музыке, которую я люблю. Мне даже непонятно, ведь эти люди, которые во всем этом участвуют, мы же слушали одну и ту же музыку все эти годы. Другой-то не было! Значит, меня бес попутал, или я идиотом стал, или я болен, но я не хочу, мне правда претит. Просто руки мои барабанные – а ведь могу! – они опускаются от этого.

– Преподавать ты бы не хотел? Тебе ведь есть чему научить.

– Есть. Ко мне подходило, конечно, некоторое количество людей – «мне бы руки поставить», – но я не вижу в них… Знаешь, у меня был один ученик. Бизнесмен. Он платил деньги. Его задача была следующая – через год будет его пятидесятилетие, и он хотел, чтобы в зале, который он снимет, показать себя с группой и сыграть на барабанах. ОК, я это могу понять. Я его научил чему-то, но не знаю, что из этого потом вышло. Но я-то не для этого. Для этого есть масса других людей, которые окончили наши высшие учебные музыкальные заведения. Пускай они этим занимаются. Если ко мне придет человек с глазами, в которых я увижу, что он действительно хочет то, как мы слушали, то тогда я его пойму. Но такого я еще пока что не вижу. Люди на сегодняшний день имеют массу информации – в отличие от нас. Мы-то ее собирали каким образом? Но собирали все-таки. Сейчас нажми кнопку – и все тебе откроется. Было бы желание. Только учись. Если у тебя есть желание, если ты хочешь играть, если ты знаешь, что ты без этого не можешь и ты хочешь научиться что-то сказать… неважно, барабаны ли это, гитара, бас, все что угодно – вперед! Если тебе чего-то не хватает – приходи, но я в твоих глазах действительно должен увидеть, что тебе это нужно!

– Судя по всему, твои ощущения от дальнейшего развития музыкального всего у нас весьма пессимистичны…

– Тьфу ты, господи, да я об этом совсем не думал…

– Но фактически об этом сказал. И не раз.

– Да? Слушай, давай не будем употреблять слово «развитие». Нету тут никакого развития. Оно все бредет так само по себе… А что, есть? По-моему, нет. Мы все бредем, бредем, пытаемся выйти куда-то. На самом деле вся эта музыка, которую я слышу, это только зарабатывание денег себе на жизнь, музыки и духовного в этом ничего нет. Абсолютно! Это мой взгляд на то, за чем я слежу, что я вижу, слышу и так далее. Ничего! Понимаешь?

– Очень понимаю. Что ты слушаешь для души? Есть же какие-то имена, которые тебя будоражат по-прежнему.

– Конечно. Могу тебе поставить. Но их очень много. Мое состояние души – оно не всегда постоянно. Оно бывает разным. И для этого у меня есть вот этот шкаф, который удовлетворяет на сегодняшний день мое любое состояние души, и некоторые из них я могу тебе продемонстрировать…

Женя стал включать песни из пластинок, которые стояли у него в шкафу. Надо было видеть, как необычайно энергично он их слушал… необычайно активно пропуская музыку через себя. Так поступать могут только рокеры старой закалки. Но потом он включил еще и джаз, а в финале нашего продолжительного разговора – здесь опубликована только лишь его часть – поставил «Лунную сонату». Отличная, кстати, получилась кода для нашей беседы.

Олег Сакмаров: «Везде есть близкая мне

сфера общения и хорошие люди»

Нам не дано предугадать будущее. Разве что приблизительно, в общих чертах, но конкретных деталей того, что будет с нами в дальнейшем, мы никогда не знаем. Вот и Олег Сакмаров, который в середине восьмидесятых годов прошлого века был научным сотрудником Ленинградской консерватории и сочинял статьи, посвященные современной музыкальной культуре и социологии музыки, едва ли мог тогда предположить, что…

В 2004 году выйдет сборник его стихов, прозы и эссе «Разговор с золотой рыбкой».

В том же 2004-м он вместе со своей группой «Сакмаров-бэнд» запишет дебютный альбом «Живой самолет», а в 2006-м – еще один диск, «Шелкопряд».

Что ему предстоит, начиная с 1989 года, много лет играть в группе «Аквариум».

Что он будет в 1990 году вместе с А. Титовым, С. Щураковым, П. Акимовым, А. Раценом и М. Васильевым принимать участие в записи и заниматься аранжировками дебютного альбома группы «Колибри» «Манера поведения».

И играть в группах «Наутилус Помпилиус», «Ю-Питер», «Выход», «Клуб кавалера Глюка», и выступать, и записываться вместе с Марком Алмондом.

И что настанет время, когда он перестанет работать в знаменитых отечественных рок-командах и создаст новую, свою группу.

Нет, ничего этого и еще многого-многого другого, удивительного, необычного и круто выходящего за привычные жизненные грани О. Сакмаров тогда еще не знал, и даже не мог подумать о том, что все это ему еще предстоит узнать в будущем.

Наверное, можно по-разному оценивать новый виток сегодняшней деятельности знаменитого музыканта и его результаты. Да, наверное. Но как бы там ни было, гораздо важнее, что Олег, в самый полный рост пройдя сквозь рок-н-ролльные огонь, воду и медные трубы и будучи не таким уж молодым человеком, решился на безусловный творческий риск, стал самостоятельным артистом и сочиняет и исполняет теперь не чужие, а свои собственные песни.

Быть самим собой – разве не этому, в первую очередь, учит нас музыка рок?

Охота на большого тигра

– Давай в самом начале нашего разговора коснемся любопытного сюжета, связанного с твоей музыкой в одном американском фильме.

– Сюжет интересный в целом. В 1998 году мы с И. Кормильцевым записали альбом «Чужие». Мы около года сочиняли и записывали этакий электронный мрачный трип-хоп. Потом этот альбом был выпущен Кормильцевым в его редакции в Москве под названием «Подполье», а я свой вариант долго не мог никуда пристроить, раздавал копии всем друзьям… Один из них – известный в Америке художник – все-таки выпустил мой вариант под названием «Химический ангел» в 2001 году, издал красиво, но без излишних формальностей, окончательных договоренностей и подписей. Товарища звали Дима Стрижов, а его маленький нью-йоркский лейбл назывался «Proforma Records». О появлении «Химического ангела» я узнал только через год после его появления, когда Стрижов мне прислал штук пятьдесят дисков – и ничего более… Ни тиража, который можно было бы использовать в России, ни самого минимального гонорара. Я огорчился, думал, что альбом канул в вечность… Но совершенно неожиданно эта история получила продолжение: год назад я включил телевизор и увидел какой-то боевик. Параллельно звучал мой голос, песня из этого альбома, которая называется «Сomedown» (она на русском языке). Я долго думал о том, что же это такое, по радио, что ли, песню крутят? А потом понял, что песня звучит в фильме, посмотрел телепрограмму и узнал, что показывается боевик Жан-Клода ван Дамма, который в русском прокате называется «В аду». Вот такая любопытная история. Вдруг я понял, что стал голливудским композитором. Фильм этот прошел по всему миру, очень, кстати, мрачный фильм про русскую тюрьму, да и песня мрачная, такая электронная декламация, но очень все-таки радостно, что эта музыка была услышана…

– И приобщилась к голливудским сферам.

– Ну, в общем, да… Философски говоря – все не зря делается; я-то был уверен, что альбом никто не слышал, что он куда-то делся, может, тиража и не было вовсе, так – несколько десятков самодельных экземпляров… Но эта история получила продолжение – и юридическое в том числе. Песня-то неизвестным образом попала в фильм без всякого разрешения авторов, хотя мы с Кормильцевым честно обозначены в титрах. Из тех же титров я узнал, что «Химический ангел» был издан какой-то фирмой «Big Tiger» – по всей видимости, американской. А еще ругают русских пиратов! Сейчас авторское общество «Первое музыкальное издательство», в котором зарегистрированы мы с Ильей и наш «Ангел», ведет расследование всей этой детективной историии

– То есть охоту на большого тигра.

– Не знаю, чем это кончится, но важен факт, что музыка была услышана – и не только в России, – и это меня вдохновляет.

Самый любимый инструмент

– Олег, ты у нас известный мультиинструменталист, трудно назвать инструмент, на котором ты не играешь, но все же какой инструмент у тебя самый любимый?

– Вот как я еще в детстве начал играть на флейте, то до сих пор люблю этот инструмент, и лучшее, что сыграл и в «Аквариуме», и в «Наутилусе», все-таки связано с флейтой. Хотя еще до того, как я стал учиться играть на флейте в спецшколе при Казанской консерватории, был пять лет скрипачом. А после этого оканчивал Ленинградскую конерваторию по специальности «музыковедение», но флейта все равно осталась для меня главным инструментом. Флейта и все ее разновидности – индийские, кельтские, tin whistle, блок-флейта, монгольская флейта у меня одно время была очень интересная. В общем, все семейство флейт мне очень любо.

– Ты фактически живешь в двух городах – в Москве и в Питере. Где тебе больше нравится?

– Я долго думал на эту тему и пришел к выводу, что не ощущаю разницы совсем. Главное, что везде есть близкие мне и хорошие люди. Противопоставление Москвы и Питера мне кажется преувеличенным и искусственным, везде есть люди, которые говорят на одном и том же языке и живут в рамках одной и той же культуры. И я уж не говорю о том, что в Москве девяносто процентов населения не могут похвастаться тем, что они или их родители были коренными жителями этого города.

– Но в Питере, мне кажется, немного другая ситуация…

– Да, в Питере процент коренных жителей, может быть, побольше, но все равно, и Питер, и Москва – это огромные котлы, которые плавят всю русскую культуру и население, хорошо это или плохо, но они плавят как могут, только в Питере одним способом, а в Москве другим. Но когда выезжаешь за границу, то эта разница становится мифической, там другие противопоставления возникают. Ко мне, например, в Нью-Йорке подходили на концертах аквариумных приличные дамы и говорили: «Как хорошо, что мы на ваш концерт попали, мы так редко своих встречаем, москвичей и ленинградцев, а у нас тут все, в основном, одесситы, это не наши». То есть тут другое противопоставление, север и юг, таких противопоставлений много может быть, но они, на мой взгляд, не очень интересны и непродуктивны.

– Вместе с «Аквариумом» ты объездил большое количество стран.

– Да, очень много разных стран, и поездки были интересными. Я, кстати, судьбе и Гребенщикову за это очень благодарен. За возможность не только совместного музицирования и создания вещей, которые попали в ноосферу – по выражению Вернадского, – но и за то, что можно было мир посмотреть. Нью-Йорк мне очень понравился. Но больше всего я полюбил Японию. В Токио я был с концертами и с «Наутилусом», и с «Аквариумом», это такой удивительный город, очень, кстати, близкий русскому подсознанию.

– Чем же он ему близок?

– Своей мистичностью, странным сочетанием издревле насаждаемой дисциплинированности и крайней внутренней беспредельности человеческой, и еще сочетанием доброты и жестокости.

– Что ты сочинял в свой доаквариумный период? До 1989 года?

– Я ничего не сочинял, а был твоим коллегой и писал статьи по социологии культуры, и в том числе и про «Аквариум». И музицировал, играл на флейте и на саксофоне в разных местах и в разных группах, самая известная из них была «Клуб кавалера Глюка».

– Давным-давно канувшая в Лету.

– Да, давно канувшая, но в тот момент очень интересная. Потом я музицировал с группой «Выход» С. Селюнина, которая до сих пор существует. И до сих пор по возможности с «Выходом» играю, минувшим летом мы выступали на нескольких фестивалях. Прежде я пел под гитару романсы в любой компании, что неожиданно несколько лет назад аукнулось, когда я стал сочинять песни и стихи, и петь их один или со своей группой.

– Приходилось ли тебе когда-нибудь сочинять чисто инструментальную музыку?

– Сочинял, но не очень много. Вот, например, первая и последняя инструментальная пьеса в «Русском альбоме» «Аквариума» – это мной сочиненные композиции такого евразийского направления. В консерваторские годы я тоже сочинял, но это были учебные задания, а не по-настоящему творческая работа. В основном же мое сочинительско-музыкальное естество реализовалось в «Аквариуме», в игре и в аранжировках, ну и в «Наутилусе», естественно… Я, к примеру, горжусь элементами аранжировки моей любимой песни «Прогулки по воде», там такое есть баховское вступление, в котором я сознательно имитировал начало «Страстей по Матфею».

Удивительная история

– Можно ли считать, что благодаря тебе у «Аквариума» появилась некоторая ориентация на построение композиций с использованием приемов классической музыки.

– Думаю, что это так и есть, потому что мое консерваторское прошлое никуда из меня не вырвешь, я много лет учился классическим законам композиции, и на «Аквариуме» это не могло не сказаться, но удачно то, что это совпало с внутренними тенденциями Гребенщикова, ему это было нужно и интересно, и он сам этими вещами много интересовался. Хотя исходил он из другого, из битловской концепции универсальной музыки, в которую все включается, и вот эта самая классическая составляющая у битлов всегда была. И в «Аквариуме» она тоже была, и мои возможности помочь в этом были очень серьезно использованы.

– Совсем неудивительно, что в нашем разговоре неоднократно уже возникало упоминание про «Аквариум», но тогда в связи с этим естественно возникает вопрос о том, когда же именно и каким именно образом ты познакомился с БГ?

– Это была удивительная история: я работал в консерватории, в исследовательском секторе социологии музыки, и там уже было известно, что в мире рока происходят серьезные, тектонические изменения, и мне, молодому тогда исследователю, руководством была поставлена задача выяснить, что же это такое. Я к тому времени, а это был примерно 1984 год, естественно, слушал и «Аквариум», и «Зоопарк», и «Кино», но знаком еще ни с кем не был. Узнал, что в соседнем университетском социологическом секторе работает дама по фамилии Гребенщикова, выяснил, что это Борина мать, Людмила Харитоновна, и она мне дала наводку, как говорится, и познакомила с Борисом. Я поднялся по знаменитой лестнице в доме на улице Софьи Перовской, позвонил, и БГ меня очень любезно встретил. Он был красавцем, просто невероятным, он меня так поразил своей одухотворенностью и красотой – и человеческой, и творческой. Первая встреча была очень оригинальная, мы сели с ним на пол, и он сказал, что «жизнь рушится и что-то происходит ужасное, но тем не менее давай поговорим». И меня так все это тронуло… Ну а потом мы стали ходить друг к другу в гости, и началась дружба на много лет, сначала дружба человеческая, а потом, в 1989-м, она перешла в сценическое сотрудничество. Когда «Аквариум» стал реформироваться, Гребенщикову понадобились новые силы, Дюша с Фаном в то время ушли, я начал играть, потом они вернулись, и был поэтому у меня небольшой перерыв, когда я перекочевал в другую страстно любимую мной группу – «Наутилус». А с 1991 года я уже плотно играл в «Аквариуме», начиная со времени появления «Русского альбома» (до 1994 года совмещая с «Нау»).

– Интересно, какая была реакция у твоих бывших коллег по консерватории на твои жизненные метаморфозы?

– Они благожелательно и добродушно к этому отнеслись, и когда я стал вместе с «Аквариумом» на гастроли ездить, терпели мои многонедельные отлучки, и не было никаких санкций. Они меня держали буквально до 1991 года, когда я уже совсем часто стал отлучаться, и расстались мы с ними очень по-дружески. Тогда в руководстве консерватории работали замечательные люди, музыканты, любившие музыку во всех ее проявлениях. Теперь рок-н-роллу в низовом и в среднем вариантах жить гораздо труднее.

– Твоя оценка сегодняшнего состояния русского рок-н-ролла?

– Происходит то, что и происходило всегда. Известные исполнители пользуются своей популярностью, те, кто получил свою аудиторию и нашел в предыдущие десятилетия свою слушательскую нишу, могут сейчас собирать залы и надеяться на то, что их услышат. В результате расслоения интересов общества все остальным очень трудно попасть в сферу общественного внимания без денег, ротаций и вливания в массмедиа. К сожалению, сейчас очень маловероятна ситуация, когда ты просто поешь песни и постепенно на тебя начинают ходить люди, раньше это было легче и народ был более любопытный. Сейчас люди больше озабочены всякими карьерными и экономическими вопросами, и поэтому теперь рок-н-роллу в низовом и в среднем вариантах жить гораздо труднее. Но радует при этом, что страна стала богаче, музыкантам вполне реально теперь зарабатывать где-то деньги на жизнь и спокойно музицировать в свое удовольствие. Теперь не обязательно заботиться про продвижение в рамках шоу-бизнеса, чтобы не умереть с голоду. А это дает творческую свободу.

– Зачастую бытует мнение, что сегодня имеет место некоторая стагнация рок-музыки.

– Как философ и резонер я разделяю это мнение, но как действующий музыкант и поэт – нет. Если, например, разделять концепцию Кормильцева о том, что рок-музыка была глобальным явлением, что это было музыкальное отражение всемирной молодежной революции шестидесятых годов и что у нас в восьмидесятые годы как бы был резонанс этой революции, то, конечно, сейчас ничего подобного нет. Рок-музыка уже не учит жизни, она не ведет на баррикады, так что в этом смысле рок-н-ролл, конечно, мертв. Но если относиться к этому по-другому – что есть огромное количество людей, которые избирают музыкально-песенную форму в качестве средства самовыражения, – то рок-музыка бессмертна, она каждый день воспроизводится, люди поют, люди выходят на сцену, люди хотят сообщить о себе что-то существенное. И в этом смысле ничего меняться и не может, мутируют только внешние формы.

– Согласен. Только хотят ли многие из людей, поющих и выходящих на сцену, сообщить о себе что-то существенное?

– Сложный, сложный вопрос. Я сталкивался с противоречивыми точками зрения на эту тему. Вот была рейв-революция в начале девяностых годов, и рейверы говорили, что настоящие революционеры, давшие миру что-то существенное, это только они, а рок-н-ролльщики – это вообще замшелые ретрограды. А вот хип-хоперы или рэперы считали, что только они настоящую революцию делают. Как ко всему этому относиться? Как, с какой точки зрения трактовать революцию? Грустные разговоры о том, что рок-н-ролл мертв, отчасти носят поколенческий оттенок, ведь рок-н-ролл, может быть, уже стал академическим явлением в таких традиционных понятиях, как психоделия шестидесятых, хард семидесятых, гитарная волна восьмидесятых, сейчас ничего этого уже нет, но зато появляется огромное количество других форм. Вообще более существенный вопрос – а лучше ли стало человечество за последние годы? Я считаю, что оно стало скучным, менее романтичным, менее революционным, начался всеобщий период стагнации, и музыка это отражает. Но в то же время… Есть такой крайне уважаемый мною и любимый коллектив «Tequilajazzz», который всю жизнь упорно играет то, что хочет играть – уникальную авторскую музыку, которая, возможно, в большой шоу-бизнес особенно не вписывается, но про этом группа настолько точно и правильно делает то, что она должна и хочет делать, что само их существование подтверждает существование рок-н-ролла. С одной стороны, это реальная рок-группа во всех традициях жанра, но с другой стороны – очень креативный и современный творческий организм, и я очень рад, что музыканты из «Tequilajazzz» сыграли у меня на альбоме, в первом треке «Легенды Крыма». И поэтому, когда происходят разговоры о кризисе рок-н-ролла, я вспоминаю про эту группу и думаю, что на самом-то деле никаких проблем не существует и те, кто хочет заниматься своим делом, они, несмотря ни на что, им и занимаются.

– Что ты думаешь о сегодняшнем сольном творчестве музыкантов, которые когда-то играли в «Аквариуме»?

– Самый творчески реализованный из них всех – это С. Щураков. Я считаю, он абсолютно уникальный музыкант и композитор, достойно проживающий свою артистическую биографию и записывающий замечательные композиции – при этом без шума, пыли и пафоса. Очень достойный музыкант, и я горжусь тем, что он в нескольких песнях сыграл у меня на альбоме. А. Зубарев нашел себя в кино, он пишет музыку к сериалам, он там на своем месте, и я считаю, что сериалы сильно выигрывают от его мелодий. Еще есть замечательный музыкант А. Рацен, который был когда-то барабанщиком в группе «Телевизор», а потом в середине девяностых играл в «Аквариуме», теперь же он играет в англоязычной в основном группе «Золото», сочиняет интересную арт-роковую музыку с элементами фолка. Рацен подарил мне потрясающую аранжировку моей песни «Билат». Скрипач А. Суротдинов тоже неожиданно стал реализовываться как интересный театральный композитор в последние годы, он сделал аранжировки и номера к мюзиклу «Веселые ребята».

– Можно, наверное, и про других «аквариумистов» вспомнить. Рюшу, например.

– С Рюшей мы пересеклись ненадолго во времена «Русского альбома», да и то чуть-чуть, по касательной, он для меня элемент предыдущей эпохи, я сейчас просто не говорю о музыкантах «Аквариума» семидесятых и восьмидесятых годов, каждый из которых был реализованным творческим человеком, можно и про А. Ляпина, Дюшу Романова говорить, и еще много про кого, но я говорю сейчас только о тех, с кем работал и с кем до сих пор продолжаю сотрудничать.

– С какими исполнителями ты играешь теперь в своей группе «Sak-mar»?

– Она сейчас переименовалась и называется «Сакмаров-бэнд». Это было предложение от фестиваля «Крылья», в котором я принимал участие в конце июля, и это название мне показалось забавным. Я играю теперь с замечательными людьми. А. Погодаев – лидер владивостокской группы «Зерна», старый корневой рок-н-ролльщик, он лет почти десять назад переехал в Москву. Он – потрясающий гитарист с какой-то калифорнийской закваской. Мой старый друг – виолончелист П. Акимов. Мы с ним начинали вместе играть еще в середине 80-х. Один из ударников – барабанщик и перкуссионист – В. Грошев, человек с большим сценическим стажем, он работает в оперном театре Б. Покровского, играет в основном классику, но переиграл и фанк, и джаз, он очень яркий импровизатор, виртуоз. Другой барабанщик – А. Чуркин – плотно и мастерски держит ритм, он играет и в группе «Зерна», и в «Сакмаров-бэнд». Не могу не упомянуть А. Паписову – арфистку, звезду фолк-рока, она играет на кельтской арфе и поет, и в плотной рок-н-ролльной фактуре арфа очень нежно иногда прорезывается. Интересный басист из породы неохиппи – Ангел, он попутно организует в Москве фестиваль «Киномания». Директор и вдохновитель всей этой компании – К. Сакмарова. Вокруг нас много друзей-немузыкантов, помогающих душевно, а по мере возможности – и материально.

А главный мой соратник и сотворец, прежде всего в звукозаписи – это И. Сакмаров, он сам по себе еще и лидер питерской трип-хоповой группы «Electronic Wood». Илья продюсировал альбом «Шелкопряд», играл на многих инструментах, занимался программированием, мы с ним вместе делали аранжировки, он даже сочинил полностью музыку одной из самых загадочных песен в нашем альбоме – «Убегай». В первые годы со мной преданно играли и музыканты англоязычной группы «Bliss» Д. Ружковский и А. Золотарев. Так что «Сакмаров-бэнд» – это не столько музыкальный коллектив, сколько общность людей, объединенных существенными для всех культурными и человеческими интересами. То, что происходит в группе, напоминает мне описания рок-н-ролльной жизни шестидесятых-семидесятых годов, когда вокруг песен собиралась большая компания людей и которая как бы оплодотворяла все идеи. И это здорово, и в этом смысле сам процесс жизни в бэнде мне очень интересен.

– Да, тебе, конечно, есть о чем вспомнить, много с кем довелось играть.

– Но все равно интереснее разговаривать о том, что сейчас происходит, чем о том, что было. Ведь то, что прежде было – оно все-таки многим известно, и на пластинках зафиксировано, и на видеофильмах. Кстати, о видео. Хочу еще рассказать, что помимо альбома «Шелкопряд» скоро будет издан мой концертный DVD под условным названием «Бенефис. 15 лет на рок-сцене». Некоторое время назад я собрал друзей в клубе «Б2», пригласил многих из тех, кого я люблю и с кем я играл. Там был Б. Гребенщиков, мы с ним дуэтом сыграли некоторые старые аквариумные песни, был писатель В. Аксенов, который изумительно декламировал свои стихи из романов, а я и барабанщик В. Грошев фри-джаз вокруг этого играли, были группы «Выход», «Зерна», «Х… забей», С. Галанин, А. Тропилло. А в заключение был часовой концерт моей группы… Все это четыре часа продолжалось, и потом был смонтирован уникальный двухчасовой фильм.

Мне было бы что рассказать людям

– Не хотел бы ты, имеющий столь богатый и разноплановый творческий опыт, возглавить или учредить что-нибудь вроде «„Рок-Академии” под руководством О. Сакмарова»?

– Это было бы интересно, но, по сути дела, все мои дружеские компании это и есть рок-академия, но не под моим руководством, а как «Могучая Кучка», когда собираются друзья и обмениваются тем, что они знают, помогают друг другу. А вот если это делать в виде какой-то организационной, общественной структуры, то я слаб в вопросах организации и менеджемента.

– Нет, я не имею в виду, что ты должен был бы быть администратором этого гипотетического учебного заведения… Речь идет об идеологическом руководстве.

– Вот этому я был бы очень рад. Думаю, что мне бы было что рассказать людям. Это, кстати, очень хорошая мысль – собрать людей и говорить о музыке не только как о ремесле, но и музыке как об элементе космогонии, и о том, что подразумевалось под тем же рок-н-роллом в лучшие времена – когда это была не просто музыка, но и философия, и культура, и мода, и образ жизни. Сфера общения, прикладная психология… все, все, что угодно. Можно было бы в рамках этой академии и психологические тренинги устраивать, и семинары по разным эзотерическим темам проводить. Да, конечно, было бы очень интересно..

– Мы уже говорили с тобой сегодня про твою песенную музыку, но мне кажется, что ты бы мог реализоваться, если бы еще играл и что-нибудь в духе авангардного, свободного джаза.

– Да, правильно, просто есть разные музыкальные направления, которые внутри меня сосуществуют. Я немного занимаюсь авангардным джазом, играю последние полтора года ежемесячные – или раз в два месяца – шоу в московском культурно-развлекательном центре «Молодая гвардия», с ди-джеем В. Марьяновым. Он импровизационно крутит самые неожиданные пластинки, начиная от жесткого хип-хопа и кончая лаунжем или старыми советскими песнями, а я в этот момент импровизирую на саксофоне, на клавишных и на разных других инструментах, и при этом еще читаю стихи и пою песни. От меня это никаких особенных усилий не требуется, все легко и непринужденно получается. Вот недавно мы встретились с С. Летовым на фестивале «Пустые холмы» в Калужской области: великолепный был фестиваль, некоммерческий абсолютно, поля, леса, тысячи палаток, три сцены. Я пел там свою песенную программу, играл с Силей на флейте, а потом вышел Летов на сцену со своей импровизационной программой, я к нему присоединился, и мы сыграли вдвоем. Вот это и был авангардный джаз, не радикально-авангардный, пожалуй, а такой приблюзованно-авангардный. Летов играл под электронные композиции покойного И. Соколовского, музыканта из группы «Ночной проспект», и я спонтанно влился в эту программу, хотел только один номер сыграть, а проиграл почти час. У нас было полное взаимопонимание с Летовым. Конечно, инструментальная музыка и авангардный джаз интересны, но все-таки они не составляют для меня предмета переживаний, печали или достижений, ведь у меня это настолько легко получается… Да, я могу выйти и играть фри-джаз и получаю такое животное удовольствие от этого, но сочинять стихи, собирать группу и петь свои песни, и записывать альбомы, то есть исполнять рок-н-ролл на русском языке мне гораздо важнее, ведь это относительно новая для меня сфера, и она мне кажется более сложной и интересной.

Марат Айрапетян: «Музыка «Аквариума»

мне всегда нравилась»

Марат Айрапетян был первым аппаратчиком «Аквариума». С группой он давно уже не работает, но ему есть о чем вспомнить и что рассказать.

– Марат, когда именно произошло твое знакомство с «Аквариумом»?

– С Борькой это было отдельно и раньше, когда я перешел на второй курс факультета прикладной математики в университете, а он учился там на первом курсе. И тогда же как раз вышел «Jesus Christ Superstar», и он замучил всех до смерти своей популярностью, а мы с Борькой как-то разговорились на какую-то гитарную тему, и выяснилось, что и я люблю Заппу, и он тоже. «Jesus Christ» нам уже надоел к этому времени, и мы в компании с Танькой Купцовой (уже покойной) и с Андрюшей Васильевым (тоже покойным уже) решили как-то организовать музыкальное образование населения, создали клуб и стали проводить там опросы. Ну конечно, «Jesus Christ» все равно всех обошел, ничего не помогло. Но по крайней мере Заппу мы протолкали на четвертое место или на пятое. Ну это что касается Борьки – мы с ним с тех времен подружились и так и продолжаем.

Теперь что касается «Аквариума»… В один прекрасный день в разговоре как-то выяснилось, что у Борьки есть какой-то там «групп», который выступает хрен знает где, и вот та самая Таня Купцова, которая была чрезвычайно активна и прикрывала нас повсюду, организовала поездку по местам боевых слав или каких-то там павших героев. И в результате мы поехали не то в Зеленогорск, не тот еще куда-то на букву З, где и перепились как свиньи и потом пошли в какой-то местный деревенский зальчик. В котором как раз я и увидел первый раз «Аквариум». Выступающий…

– Так там в Зеленогорске, в клубике небольшом, мы тогда и репетировали…

– Ну не знаю, может, и репетировали, но это было полноценное выступление, вроде как танцульки… Поскольку я уже был тогда в сильном подпитии, то уже очень плохо помню, что там было, но помню, как я тебя увидел. Ты сидел за ударными, задрав штанину, и у тебя была здоровенная волосатая нога. Хорошо волосатая.

– С тех пор волос у меня не стало меньше. На ноге.

– А я тогда редко видел волосатые ноги, потому что в Петербурге армян мало, а остальные национальности не так страдают этим делом… в общем, это меня под пьяную лавочку как-то поразило. Сам «мьюзик» был тогда мерзкий, честно скажу, никакого впечатления он на меня не произвел, пели песню «В храме Раджи Вишну» или что-то в этом роде.

– Да, была тогда у нас такая песня…

– Да, и это было что-то чудовищное. Может, из-за того что звук был дрянной, может, потому что я подпитый был, может, еще почему… так что «Аквариум» совершенно никакого впечатления на меня не произвел. Ну а дальнейшие события такие были: через некоторое время в «Аквариуме» стали появляться еще какие-то люди, но кто это был – я уже не помню, а ты как часть «Аквариума» просочился постепенно к нам на факультет, в конуру за залом…

– Да, конечно.

– Туда собралась кое-какая аппаратура, и начали записывать «Искушения Святого Аквариума». Вот так и пошло у меня с «Аквариумом».

– Некоторое время ты у нас считался звукорежиссером. Конечно, в этом был момент какой-то неизбежной формальности, но все же напомни – как долго у тебя это продолжалось и в чем проявлялось?

– В основном мои обязанности заключались в том, чтобы вовремя включать и выключать магнитофон, соединяя его шнурами с усилителем и прочими штуками – это раз, паять, когда что-то отпаяется, – это два… в общем, создавать атмосферу звукозаписывающей студии… ходить, махать, еще что-то делать.

– Ну а к концертной деятельности ведь ты уже имел не очень большое отношение. Да ее еще и не было особенно…

– Ну да, концертной деятельности еще как таковой не было, ну на акустических концертах звукорежиссер вообще был ни к чему, на электрических бывало по-разному, вот в Тарту я ставил аппаратуру, потому что всем было лень, в Архангельске я с местными ребятами – потому что аппаратура их была, они ее выкатывали, – приводил ее в порядок, ставил, включал и так далее, а вот когда в какой-то школе был вечер, то мне там больше пришлось работать не как звукорежиссеру, потому что мне нужно было отдирать от динамиков, от которых отпаялась какая-то дрянь и потом запаивать – очень долгая история была, или когда у нас появился скрипач, Коля Марков, но у него все штекера были неправильные, а он не давал их перепаивать, потому что аппаратчиков боялся, и я его долго убеждал, чуть ли не угрожая по роже ему съездить, чтобы он мне дал сделать все, что нужно, обещая клятвенно, что я все перепаяю обратно, если ему не понравится. Перепаял. И он включил, поиграл, минут пять, наверное, а потом сказал – перепаивай обратно, и я уезжаю назад туда, с кем я буду опять вместе играть.

– Но потом, через несколько лет, ты вернулся назад, в Ереван. Так что твое пребывание на питерской земле не было таким уж долгим…

– Я уехал в 1979 году в Ереван, потому что я там родился и там был мой дом.

– Естественно. Но все же ты уехал, и вот как потом ты наблюдал за творчеством «Аквариума»? Слушал ли новые записи, новые диски? Была ли у тебя какая-то связь с группой?

– Значит, дело дальше обстояло так… Борька присылал мне все свои произведения, все, что он записывал, он присылал мне на кассетах, мало того, весь этот период он писал мне письма практически каждый день…

– Каждый день?

– Каждый день. На что его тогдашняя жена Людка удивлялась и говорила: «Борька, почему ты Марату пишешь каждый день, а всем остальным не пишешь вообще никогда?»

– Для меня это просто сенсация!

– У меня огромное количество его писем этого периода, которые, когда мы умрем оба, я опубликую. В смысле, оставлю опубликовать. Так что в этом смысле мы связь поддерживали, ну плюс к тому я в Петербург приезжал на несколько дней, он приезжал в Ереван на денек-другой…

– Он в гости приезжал или чтобы поиграть с группой?

– Он приезжал в гости, без всякой группы, с женой, и у нас он поиграл под запись. Мы поехали туда, где у нас скалы и пещеры, и там он играл и спел «Серебро Господа моего», а мы записывали. Но потом эта запись пропала… к сожалению. И вот такое наше с ним общение продолжалось довольно долго, все восьмидесятые годы. Потом уже появилась электронная почта, ну а в последние годы стали опять встречаться.

– Где и каким образом вы стали встречаться? Я знаю, что ты вроде бы в Питер приезжал один раз, и я был очень разочарован, что мы с тобой тогда не повидались.

– Когда я приехал тогда, я не знал, там он или нет, и вообще не знал кто и где, но зато я узнал, что у Кати Рубекиной день рождения, и я поехал туда, поздравил Катю с днем рождения, а потом и Боб подъехал, и мы с ним посидели, приятно поели, поговорили о том о сем, зашли в клуб, где должен был быть Севка, но он, как выяснилось, за пятнадцать минут до этого куда-то укатил, и я Севку не увидел. А Борька приезжал в Ереван, сначала на юбилей Дживана Гаспаряна выступать, но тогда нам не удалось пообщаться, а потом уже он приехал с «Аквариумом». Это было полтора или два года назад. То есть мы продолжаем общаться, но пока встречаться не очень получается. Однажды мы пытались как-то в США встретиться, но не удалось пересечься, потому что он был на Восточном побережье, а я на Западном.

– Что ты думаешь о музыке «Аквариума», о ее развитии на протяжении последующих и уже последних десятилетий? Вопрос, конечно же, очень объемный… ну тогда дай ответ хотя бы в общих чертах.

– Я тебе так пунктирно скажу… Музыка «Аквариума» мне всегда нравилась, сначала мне нравилось то, что происходило, когда я был рядом, в восьмидесятые мне нравилось то, что он мне присылал, вполне, удовольствие я получал, и еще заметно было, что резко улучшилось качество звука и качество исполнения. Потому, что как ты помнишь, «Аквариум» всегда был в некотором смысле бардачной группой – тексты и мелодии хорошие, но исполнение всегда жуткое. Потом, в девяностые годы. «Аквариум» мне разонравился… Все, что называется «русский период», все эти «Государыни» и прочее – все это было мне абсолютно не интересно, никакого удовольствия я не получал от этих дисков. А потом опять «Аквариум» стал мне нравиться. Все дальше и дальше, и последние записи и вовсе меня радуют.

– В общем, несмотря на годы и бессистемное общение, в итоге ты остался верен группе, с которой тебя всегда очень многое связывало.

– В общем, да, в общем, да. Хотя я с удовольствием слушаю и другие разные музыки.

– Ну да, другого тоже хватает. Было бы тупостью полной торчать только на чем-то одном.

– Знаешь, «ВКонтакте» есть какие-то группы любителей и поклонников «Аквариума», которые меня поражают той самой тупостью, о которой ты говоришь.

– Ой, не говори… поклонники, любители, адепты… хрен знает чего там только нет! Что делать, людям хочется как-то быть близкими к этому всему аквариумному! Ну, например, он давно не может просто пройти по улице. По Невскому, например. Это просто нереально! То есть пойти-то он может, конечно, однако человека с ходу начнут доставать или насиловать, тут же на улице. Вот он мне однажды рассказал, что пошел как-то гулять ночью по Фонтанке – и то начались наезды поклонников. Ночью, белой ночью! Или вот, например, не так и давно, была выставка его фотографий и картин на Пушкинской, 10. Было, конечно, море народу, и всех, разумеется, интересовала эта грань его творчества, но все равно, самый градус общей реакции был полон такой особенной и специальной околоаквариумной патологии, но, понимаешь, Марат, процесс это такой вроде как уже и неизбежный, и деваться от него некуда.

– Да, это уж понятно…

– Но вот теперь, насколько я могу судить, интервью он перестал давать, что и неудивительно, но творческие музыкальные действия и планы остаются у него прежними, только они немного изменили свой ракурс, что и приятно, и здорово.

Рыцарь

В 1991 году газета «Арокс и Штер» в разделе «Специальные новости» сообщила вот что: «Александр Ляпин во время концерта в Кинешме выдал такой мощный запил, что в районе местного Главпочтамта, находящегося в 400 км от места проведения концерта, из земли выпрыгнули четверо спящих врачей, а потом стал бить фонтан холодного пива вперемешку с портвейном «Звезда» и двойным кампари без льда».

Даже если предположить, что на страницы почтенного издания просочилась не совсем достоверна информация – проверить, честно говоря, трудно, все-таки 1991 год, Кинешма, где теперь найдешь этих врачей? Проснулись ли они потом? Даже если допустить, что перед нами явная гипербола, в фантастическом, преувеличенном виде повествующая о каких-то конкретных событиях, то все равно ощущение чего-то совсем уж нереального не возникает; раз речь идет об Александре Ляпине, то могло произойти все что угодно! В анналах отечественного рока Ляпин прописан давным-давно как супергитарист, блюзовый король, виртуоз и безусловная звезда. Однако творчество Александра Ляпина не исчерпывается безупречной гитарной техникой или знаменитыми «запилами», неизменно вызывающими экстаз и восторг у всех, кто знает толк в настоящем роке, в нем (в Ляпине) есть нечто большее – рыцарское служение музыке и бескомпромиссная вера в то, что именно музыка является высшей формой жизни!

Поэтому работать с ним непросто. Ляпин требователен и к себе, и к партнерам, и к администраторам, он придирчив, дотошен и «забирает» от тех, с кем играет, по максимуму. Но иначе не может. Нельзя. Ничего путного не получится, не запоет гитара в его руках и не будет никакого рок-н-ролла. А там, где нет рок-н-ролла, ему делать нечего, он повернется и уйдет. О’кей, ребята, все в порядке, только лажей вашей вы занимайтесь без меня! Так в музыке, так и в жизни. Не то чтобы он совсем не принимает компромиссов… нет, маэстро повидал виды и искушен в житейских делах. Но рок-н-ролл – это прежде всего честная музыка, и если вы хотя бы раз увидите, как Александр Сергеевич выкладывается на сцене – до изнеможения, до предела, кажется, еще немного – и наш суетный мир не выдержит, треснет, взорвется и разлетится в стороны, – да, так вот, если хотя бы раз вы увидите это захватывающее и грозное шоу, то точно поймете, что никакой лажи и фальши этот человек не приемлет.

А вообще-то он добродушен, приветлив, незлобив, хотя и с норовом (рок-н-рольщик все-таки!), и разозлиться может иногда не на шутку. Правда, быстро отходит. Доверчив, но с хитрецой. Знает, что звезда, однако не высокомерен и прост в общении. Терпеть не может фамильярности и тупого жлобства, но чтобы он вышел из себя и послал достающего куда подальше, надо очень постараться! Перед ответственным концертом Ляпина лучше не трогать. Он находится в некоторой прострации, грубовато шутит и отвечает порой невпопад. Хотя так, на первый взгляд, вроде бы полноценно общается человек, но на самом деле вы имеете дело с лунатиком, который смотрит сквозь вас куда-то далеко-далеко…

Настройка аппаратуры перед концертом (или саундчек) длится долго, пока Ляпин не проверит все, вплоть до самых мельчайших деталей, он не уйдет со сцены. Все делается тщательно, скрупулезно и обстоятельно. Его могут теребить, приводить разные аргументы – мол, пора начинать, зрители томятся в фойе или что-нибудь еще… он даже не будет с вами спорить, а наоборот, посмотрит на вас детскими голубыми глазами и даже кивнет головой, только пока не сделает все, что нужно для настоящего рок-н-ролла, ни за что не уйдет! Нет, не торопите его особенно в эти моменты, иначе так рявкнет!

В свое время он работал в Ленконцерте, играл в неплохих ресторанах, имел массу заманчивых предложений, в том числе и от Аллы Пугачевой. Съездил в Москву, посмотрел, попробовался и… вернулся! И плюнул раз и навсегда на профессиональную халтуру, предпочел быть свободным художником. Так и живет до сих пор. Это не освобождает от решения материальных проблем, зато он волен делать то, что ему хочется. Может показаться, что при такой, довольно глубокой зацикленности на рок-н-ролле почтенному академику гитарного искусства наплевать на все, что не имеет непосредственного отношения к гитарам и к музыке. Однако совсем недавно он принимал участие в специальном выпуске музыкального обозрения «Рокси-аудио», который был посвящен прошедшему в апреле референдуму. Ляпин призывал поддерживать Ельцина. Было крайне необычно наблюдать его в этом качестве, он говорил просто, без пафоса и вычурности – и это было гораздо более искреннее и убедительнее, чем у иных профессиональных политиков с их витиеватыми и дурацкими речами.

Ляпину много приходилось работать в студии. Он давно уже в состоянии записать один все нужные ему треки, ну почти все… только это уже будет сконструированный, не живой звук. Его же всегда – и особенно в последнее время – больше тянет на сцену, он любит эту сумасшедшую сценическую жизнь, когда Вечность конденсируется в секунды, а Бытие замирает и рассыпается в финальных тактах пронзительной коды. Для рокера, воспитанного на блюзе и классической традиции конца 1960-х, жизненно необходима атмосфера рок-сейшена, живого концерта, скандала, ему нужны некоторая грубоватость сценического саунда и жаркое дыхание взбудораженного зала, становящегося соучастником бурных импровизаций. Студии, смены, наложения – это все очень здорово, без этого тоже не обойтись, только сначала концерт, а потом уже все остальное. Может быть. Поэтому дискография у Александра Ляпина какая-то хаотичная, обрывочная, он и сам не помнит толком, когда и какие альбомы записывал или где хранятся оригиналы этих альбомов, а за долгие годы впечатляющей своей карьеры выпустил всего одну сольную пластинку, да и то совсем недавно, осенью 1992-го.

Другое дело – аквариумный период, тут все учтено и классифицировано до мелочей. В «Аквариум» Ляпин пришел в начале 1980-х, хотя что значит пришел? Он и БГ, и всех остальных знал добрый десяток лет и всегда находился с ними в приятельских отношениях. И все же далеко не случаен тот факт, что именно с момента появления в группе Ляпина к «Аквариуму» приходит широкая известность и что именно с Ляпиным «Аквариум» записывает большинство наиболее популярных альбомов. Без ляпинских соло электрический «Аквариум» середины 1980-х представить решительно невозможно! Как раз в эти годы складывается характерное, узнаваемое с первых тактов, звучание гитары Ляпина – плотное, объемное, пронзительное и драматическое. Студийные альбомы и пластинки лишь в какой-то мере, не более того, дают возможность ощутить грандиозность гитарных шоу, всегда становившихся запланированной кульминацией концертов, фестивалей и джемов. Не прошло даром и предыдущее, доаквариумное десятилетие. Ляпина давно и хорошо знали в питерских рок-кругах, он, будучи совсем еще молодым, играл в одной из лучших групп 1970-х, в «Ну, погоди», и также еще во многих других командах, названия которых помнят теперь только музыкальные архивариусы и специалисты.

С годами Ляпин все больше начинает ощущать потребность играть что-то свое. Параллельно с работой в «Аквариуме» он создает такие проекты, как «Теле-У» и «Мотор-Блюз», впервые, пожалуй, продемонстрировавшие широкой публике возможности импровизации, не ограниченной рамками песенной структуры и не слишком профессионального отношения к делу. Если в «Аквариуме» наш герой нередко превращал ту или иную композицию в придаток к своему соло – не корысти ради, просто хотелось побольше играть! – так что Гребенщикову приходилось иногда невольно делить с ним лавры лидера, то здесь, в своем собственном царстве, Ляпин наконец мог позволить себе все, что ему хотелось. Он мог всласть экспериментировать, никому не мешая и полагаясь исключительно на свои собственные заморочки.

Никто не звенел над ухом колокольчиком – как это делал иногда БГ, чтобы утихомирить и отрезвить не на шутку разбушевавшегося солиста; справедливости ради следует заметить, что Борис порой просто вынужден был так поступать, чтобы сохранить баланс ансамблевого звучания. И только к концу сотрудничества Александра Ляпина и «Аквариума» появился искомый консенсус, раньше же ничего подобного не наблюдалось. Супергитарист, монстр и ниндзя гитары, регулярно получавший персональные призы на всех фестивалях, уникальный солист, способный держать зрителей в напряжении на протяжении сольной партии любой длительности, скромненько появлялся порой только в самом конце номера – как это было, например, в «Аделаиде», – чтобы сыграть в финале коротенькую красивую фразу.

Только с 1987 года Ляпин запускает на музыкальную орбиту собственную команду. В отличие от предыдущих, во многом спонтанных составов, она действует весьма регулярно. Меняются музыканты, меняются и названия – «Три Сашка», «Турецкий чай», наконец, просто «Группа Александра Ляпина», – но неизменной остается ориентация на психоделический гитарный рок и тяжелый блюз. В то же время Ляпин, как всегда, шире жанровых рамок, он соединяет в горячем котле боевого репертуара элементы мейнстрима, фанка, джаз-рока, тяжелого металла, акустической музыки, не чужд и авангардистской технике, что позволило ему несколько лет с немалым успехом играть в «Популярной механике».

Но как бы там ни было, среди его первых учителей – Джимми Хендрикс, Эрик Клэптон, Джефф Бэк, Карлос Сантана, Джимми Пейдж… можно было бы назвать еще немало имен, только и так ведь ясно, что Ляпин вырос на музыке той старой, вечно кайфовой волны, навсегда усвоив ее мудрые уроки. В самом конце 1980-х он вдруг начинает дико торчать на Хендриксе, слушает его альбомы, читает литературу, и совершенно справедливо замечено в рок-энциклопедии «Рок в СССР», что «инструментарий, название группы (речь идет о группе «Опыты»), гармонии и аранжировка большинства композиций, исполнение Гимна Советского Союза (Хендрикс нередко начинал концерты с вариаций на тему гимна США) и многое другое, заимствованное из практики гениального музыканта, тем не менее не выглядит слепым подражанием». Когда он несколько лет назад преподавал в учебном центре рок-клуба, то начинал свои уроки с блюза, внушая молодым музыкантам, что именно блюз – основа основ, не зная которой никогда не научишься играть по-настоящему. И это неудивительно, ведь блюз всегда был для Ляпина предметом особой страсти, блюзовые интонации можно обнаружить в фактуре почти любой исполняемой им пьесы. Именно блюз научил его соразмерности, логике композиционного развития и построению инструментальных монологов, четкой и запоминающейся фразировке. Трудно вспомнить хотя бы один концерт последнего времени (кроме участия в программе ДДТ «Черный пес Петербург»), когда Ляпин не исполнял бы блюз «Холодное пиво». Это хит пожизненный, на все времена! Недавно вышедшая пластинка «Анаша» дает нам счастливую возможность насладиться неувядаемым сочинением в студийном варианте, звучащим семь с половиной минут. А вот на концертах исполнение этой программной пьесы растягивается минут эдак на пятнадцать-двадцать, а то и побольше! Но когда звучит «Холодное пиво», то время уже не имеет никакого значения. В связи с упоминанием о «Холодном Пиве» есть резон прибегнуть к еще одной цитате, из обзора «Санкт-Петербургский рок-н-ролл», опубликованной в газете «Кайф» № 7, 1991 год. (Тем более что она принадлежит перу автора данной статьи…) «Все шероховатости альбома сразу забываются после первых тактов этой могучей темы, где Ляпин достигает верхних слоев экстаза, выжимая из своих многочисленных гитар все возможное – до предела, до точки; дальше идти уже просто некуда, дальше начинается другое измерение – все! приехали! Благодаря одному только „Холодному Пиву” альбом получает настолько высокий рейтинг! Бессмысленно даже говорить о каких-то идеях, здесь есть только одна идея – идея гитары, а все остальное – вокал, тексты и прочее – это только лишь фон. Вот такой блюз!»

Александр Ляпин. Ленинград. 1988 г.

Я знаю Сашу Ляпина много лет и мог бы рассказывать о нем очень долго. Столько всего вспоминается! Я помню, как он наигрывал на акустике «Uriаh Неер», лет двадцать с лишком назад, летним вечером возле станции метро «Невский проспект», – и как он потерял дар речи, когда Артем Троицкий познакомил его с Карлосом Сантаной, и как он в изумлении застыл перед витриной музыкального магазина в Турку, впервые попав за рубеж в 1988 году, как он ругался с администраторами челябинского фестиваля, когда ему и его группе не хотели платить гонорар, и как он заметался однажды растерянно по сцене рок-клуба, когда посередине исполняемой темы выключилась гитара, и как задумчиво и загадочно он начинал играть вступление в «Рок-н-ролл мертв», – и еще, и еще… Я тысячу раз наблюдал из зала и из-за кулис, как он священнодействует с гитарой, весь в мыле, с искаженным от страсти и кайфа лицом, и, казалось бы, знаю все наизусть. Но как только я окажусь там, где на сцене вновь появится Рыцарь, я снова последую в зал и не уйду до конца представления!

1992

Ляпин в США

Более чем известный российский гитарист Александр Ляпин уже больше года живет в США. И очень доволен этим – в первую очередь потому, что в полный рост занимается музыкой. Но поскольку мне приходится теперь с ним общаться с помощью современной техники – это и компьютер, и более традиционный телефон, – то наше общение было не столь тотальным, как прежде, и информация от Ляпина поступала ко мне зачастую частями, и фрагменты интервью прилетали из-за океана не всегда вовремя и равномерно…

– Так ты вступил в индейцы?

– Кто в нашей юности не мечтал хоть на минуточку побывать «индейцем»? Здесь, в Огайо, мне посчастливилось познакомиться с настоящим вождем дакота. Индейцы немногословны, потому и я буду таковым (пока). Американские адвокаты говорят, что для вступления в индейцы надо быть им в нескольких поколениях. Вождь считает иначе. Думаю, что по весне надо будет поехать к нему в резервацию на границе с Канадой и кое-чему поучиться… «Огненную воду» пить я и сам их могу научить… А мне, наверное, следует у них поучиться более серьёзным вещам. Русская культура, как известно, до прихода христианства была языческой, так что мы с индейцами должны хорошо друг друга понимать. Ведь и рок-н-ролл по сути явление языческое, как я считаю, так что нам с индейцами и все карты в руки.

– Другие любопытные детали путешествия по Америке. Я понимаю, что их очень много, но хотя бы часть.

– Деталей путешествия по Штатам действительно очень много. О них, как я и говорил ранее, в будущей книге. Грех не зафиксировать таковые ДЕТАЛИ и не поделиться этими знаниями и впечатлениями с народом русским… Здесь же постараюсь просто хронологически обозначить самое интересное. Путешествие началось с Вашингтона концертом «ДДТ»… Закончилось в Лос-Анджелесе концертом с «Аквариумом». Не правда ли символично? Стартовало 10-часовым перегоном в штат Кентакки на славном хетчбеке по имени «Мерседес» белого цвета. Его арендовал мой приятель, большой поклонник Шевчука и группы «ДДТ», к сожалению, опоздавший с прибытием на концерт. Но не беда… Тут же «мерс» был «экспроприирован», а приятель со всеми почестями отправлен с «ДДТ» в Нью-Йорк, чем и остался доволен. Приятель потом встретил меня в Кентукки, прилетев туда самолетом, получил свой «мерс» в полном здравии и в хорошем настроении отбыл на родину в Техас… Как все просто в этой Америке, оказывается, подумал я тогда, пожалуй, впервые… Дальше события развивались под стать хорошему блюзово-роковскому сценарию… Был куплен старый американский «Олдсмобиль», который и стал моим и драгсом, и сексом, и рок-н-роллом на дороге. «На дороге не прощаются…» – говорят истинные блюзмены. Не прощался и я со многими интересными, порой необыкновенными, удивительными людьми на этом пути… Машина сломалась после первой ночи путешествия. Прочинившись около суток, я рванул далее по каким-то Иллинойсам и Индианам. Природа – как в России, только чище. Дороги изумительные! Событий, кроме мелкого попутного ремонта, никаких, ехай себе и радуйся. Помнится одно неизгладимое впечатление. Как-то ночью, по-моему, в Сент-Луисе, я увидел ехавшую ПУСТУЮ машину. Глюк, думаю, допутешествовался парень… Ан – фиг! Просто в машине сидели два негра… А ночью, как известно, этих деятелей не так просто заметить по причине природного пигмента кожи, да и зрением я не силен уже… Анекдот, да и только. Так и гнал, от поломки до поломки, даже прикалывался, когда долго из-под капота не дымило. Благодаря одной из этих поломок я попал на станцию рейсменов, гонщиков типа. Машина была починена вмиг и ехала дальше с ужасающим ревом и скоростью. Я же отделался легким испугом и бессонной ночью с гитарой наперевес… Уж очень рейсмены эти рок-н-ролл любят… Неудивительно, хотя сами – ребята тихие и скромные… Уж никак не подумаешь, что гонщики! Запомнилось и снежное утро в горах Колорадо, лыжи и одышка от большой высоты над уровнем моря… Ночь в мотеле с персиковой молодой смугляночкой, джакузи и дикий гололед на трассе… И уже буквально через день пути – Гранд-Каньон, безмолвие мальборовских утесов Юты, чего только не свалилось на мою 46-летнюю дурную башку! Интересно отметить, что при подъезде к Гранд-Каньону дорога как бы уходит вниз и вниз. Где ж, думаю, перевал, почему ж вниз? Потом пропадает дневной свет, становится не видно неба. Так, думаю, опять негры виноваты… Или я уже совсем спятил от этой Америки…пропащенской[6]! Все оказалось понятно при первой же табличке. Скромная такая табличка: «GRAND CANYON». Дорога идет по дну глубокого ущелья, сталь скал, отвесно уходящая ввысь, как из стекла. Каньон – писец! По-другому, пардон, не выразиться! Ночью была полная луна, на дороге никого, на сердце – кошки, вокруг скалы и гигантские пропасти… Картинка, да? Лас-Вегас встретил знойным ветром, пришлось переодеться в шорты – это на следующий-то день после лыжного безумия! Странный город не отпускал весь день, блуждая меня по каким-то безумным кольцевым дорогам. Жди типа вечера, парень. Днем город говно говном, ночью – просто фейерверк какой-то! Шоу, казино, шум, веселье… Куда там нашим игорным корпорациям! Праздник жизни и продрочка безумных денег. Еле свалил от этого всего. Да и денег на это не было лишних… До Лос-Анджелеса оставалось каких-то миль 300–400, ночь пути, по идее. Но я гнал и гнал… Часов около 2 ночи добрался до места… Встретили. Спать не мог – закрываю глаза: дорога и разметка… Такое бывает при дорожном переутомлении с каждым, наверное… Запомнился ночной Лос-Анджелес запуткой хайвеев и броуновским движением на дорогах… Дикие скорости, дикие люди, среди ночи несущиеся черт знает куда и зачем… И я туда же… Ласковый океан Сан-Диего (это зимой-то!), Новый год на апельсиновом дереве в шортах и с апельсинами во всех дыхательных и пихательных органах стали достойным завершением этого дорожного безумия… Девушка в джинсах прилагалась. Такое, брат, было путешествование… Книга, ждите книгу.

– Более детально о твоем пребывании в Огайо и о том, что ты там конкретно станешь делать в дальнейшем. О твоем предстоящем шоу, это будут чисто музыкальные дела или с элементами визуального шоу?

– Давай объединим два вопроса. По сути они и есть один вопрос. Постараюсь быть лаконичным, разволновался что-то от воспоминаний. В Огайо «детально» работаю над проектом музыкального шоу, преподаю гитару. У меня здесь студия, любезно предоставленная танцевальной парой, занимающей периодически, не напрягаясь, первые места на мировых соревнованиях по бальным танцам. Русские. Русская танцевальная школа, как известно, лучшая в мире. Я, наверное, самый лучший гитарист в мире… На том и подружились. Встречной идеей было создание не танца на музыку, а музыки на танец, что я с успехом научился делать за год трудов в Калифорнии. Собственно, и для своей программы я делаю то же самое – крою музыку под гитару, как ей, родимой, вожжа под хвост. Как мне подсказывает опыт, одну гитару, как бы хороша она ни была, невозможно слушать более одного часа. Это на сольном концерте… Здесь мы пробуем идти по пути создания синтетического шоу. Номеров не под музыку, а музыку под номера… На данный момент были сымпровизированы два выступления, они получились. Потому я здесь и сейчас. В дальнейшем планирую рыбалку с Эриком Клэптоном, живущем в этом же городе, преподавание, работу над сольным «Trip Album» CD на тему путешествия, описанного выше, и сопутствующим шоу… Тихое место, что еще надо, чтобы творить, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы»? И будет это, к счастью, не чисто гитарный выпендреж, как многие ожидают, а действительно синтез культур – и музыкальных, и визуальных. Дайте срок. Одно еще скажу… Даже (!) если не получится здесь… Мне уже все равно, где и с кем. Я теперь знаю, КАК это делать и зачем. Здесь в Америке, говоря словами Архимеда, я получил рычаг, с помощью которого могу делать все, что пожелаю в музыке, с любыми «полотнами», с любыми импровизациями… планировать или просто творить безумие. Как завещал наш безвременно ушедший дружок Сережка Курехин. Идея-то по праву его…

– О сотрудничестве с Курылевым и Доценко, то есть о старом проекте «Опыты Александра Ляпина».

– Сотрудничество с Курылевым и Доценко на базе «Опытов» изжило себя и, соответственно, кануло в вечность. Те времена БЫЛИ, и мы во славу им воздали должное. Сейчас Вадим Курылев пишет настоящую гитарную, с элементами каннибализма, музыку. Не побоюсь это назвать очень самобытным гитарно-песенным проектом, в котором с превеликим удовольствием приму участие, когда вернусь в Россию. Переговоры идут полным ходом, я с удовольствием слушаю предпоследний альбом Вадима, что и всем советую. Надеюсь, моя гитара там займет правильное место со временем. В «Опытах» мы собственно и выработали этот ураганно-гитарный стиль, и счастье, что Вадюша его продолжил и развил достойно. Доцик «громко» сидит в ДДТ, ну и дай ему бог там… Сотрудничество с парнями дало краткий, но полезный опыт, как играть «не надо», в этом и смысл всех «Опытов»… А кто знает, «как надо»? Отвечу – знал Джими Хендрикс.

– Немножко про старую поездку в Англию, когда ты так и не познакомился с Полом Маккартни.

– Старая поездка в Англию, возможно, плавно перетечет в поездку новую. Я в данный момент на плотной переписке со своим «связным» по контактам с Полом в частности, да и по контактам с английской музыкальной культурой в целом. Целью прошлой поездки было собственно не знакомство с Полом, а, скорее, интерес к системе преподавания в «Liverpool Institute for Performing Arts» (LIPA). Я понимал, что сцена – это не вечно, и когда-то наступит время отдавать людям то, что знаю и умею. Мне было интересно и ново все, что было связано с преподаванием рок-н-ролла на его исторической Родине, в Ливерпуле…

– Чего все-таки не хватает русским музыкантам для того, чтобы российская музыка вышла на мировой уровень? Школы, культуры, подхода?

– И последний, возможно, главный ответ… К великому сожалению, русскому музыканту, оговорюсь – рок-музыканту, не хватает прежде всего этого самого РОКА и РОЛЛА, о котором так долго говорили большевики… Нет понятия «русский рок», есть понятие просто «Rock’n’Roll». Он есть. Или его нет. Традиции русского искусства безусловно сильны и уникальны во всем мире, но именно R’n’R есть МИРОВАЯ культура, а у нас есть «авторская песня» под аккомпанемент «ансамбля-сам-бля», и это не что иное, как просто субкультура, кичащаяся своим дилетантизмом и из-за этого отрицающая все новое и интересное, естественным эволюционным путем проникающее извне… Так, к сожалению, всегда было на Руси, и это не вина отечественного рок-музыканта, скорее, просто несуразный менталитет русского человека… к сожалению. Вспомним отца-основателя нашего прекрасного города Питера, как брил бороды боярам! Нельзя отрицать ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЭВОЛЮЦИОННЫЙ ПРОЦЕСС. Тем более в культуре… Такова эстетика искусства, не нами с тобой придуманная. Не знаю, как иной «русский рок-музыкант», а я имел счастье ее изучать… Кстати, в РУССКОМ учебном заведении и у РУССКИХ преподавателей… Так-то… И если суметь ОБОЙТИ это периферийное дилетантство, просто перестать обращать на него внимание и широко открыть глаза, то и выходить, как ты говоришь, «на мировой уровень» никому никогда не придется… Он сам придет, и нам не надо видеть в нем угрозы, просто надо понять, что ОН – ЕСТЬ…

– Ты никогда не хотел или не планировал углубиться в джазовую гитару? Какие из джазовых гитаристов тебе особенно интересны?

– Я уважал и почитал джазовую гитару и сопутствующих ей гитаристов во все времена… Кстати, главным из таковых с уверенностью считаю Джими Хендрикса и Сергея Курехина… Царствие небесное обоим. Благодаря им же обоим, оставшимся для меня навсегда в самом сердце живыми, я и углублялся в джаз. Не как в академическую культуру, а как в новаторскую. Кстати, сначала был «джаз» как явление, а затем появлялись его «академики». Типа сначала было слово, а потом – его интерпретаторы. То, что я пытался делать на сцене во времена «Опытов», и было моим сокровенным углублением в джазовую гитару. Нельзя не отметить современную, электронную джазовую сторону, которой мы недолго, но очень успешно занимались с Игорем Тихомировым (экс-«Кино»). И даже занимали первые места на джаз-фестивалях и получали в награду неких «фотомоделей» как сопутствующий интерьер к нашим победам (джаз-фестиваль в Новосибирске, по-моему, году в 1994—95-м). И этот же «электронный опыт», только осовремененный, я и применяю сейчас для создания и работы над своим «американским» альбомом. Рабочее название: «Highway #1. Exit Home». Кстати, «Highway #1» проходит через всю Америку от Аляски чуть ли не до Перу с севера на юг, ваш же покорный слуга проехал ее, родимую, с Востока на Запад, «Highway 1» я проехал только по Калифорнии, и он прекрасен не менее остальных highways, но при всей его красоте я искал на нем свой «EXIT HOME». Не нашел… Из джазовых «рвунов струн» могу называть многих, не хочу навязывать своего мнения молодежи, одно скажу – всегда почитал создателей стиля и манеры, последователи могут причисляться к ремесленникам от профессионалов. Сейчас слушаю Джонатана Батлера, не знаю, знаком ли этот парень нашим читателям, но скажу одно – прекрасное сочетание безукоризненного вкуса, хорошего нейлонового акустического изложения гитары плюс наикомфортнейший аранжемент. Блестящая техника плюс вкус. Собственно, чего в большинстве случаев не хватает российским коллегам и чего когда-то не хватало и мне. Делаю я также и переложения школы Jaco Pastorius («Weather Report» для гитары), изучаю игру Tony Levin («King Crimson») – эти манеры мне наиболее сопутствуют и интересны на сегодня.

– Кого из знакомых тебе российских (питерских) гитаристов – неважно, роковых, блюзовых или джазовых – ты считаешь наиболее оригинальными?

– Наиболее оригинальными и почитаемыми мною российскими коллегами являются Николай Гудкон («Underground Sunburn», блюз) и Александр Старостенко (джаз). Оба – настоящие исполнители именно современного «original» джаза. И оба – мимо академики прямо в лузу – в джаз. Настоящие они, хотя исповедуют абсолютно разную стилистически музыку. Корень у них один. Из истинно роковых есть один персонаж на все времена – Вадим Курылев. Самое правильное видение и ощущение именно РОКОВОЙ гитары. Не зря все «Опытные» и «ДДТ»-шные аранжировки и были самыми что ни на есть РОКОВЫМИ именно при его участии и как гитариста, и как идеолога гитары. И не важно уже – бас- или лидер-гитары.

– Расскажи немного о старинной группе «Ну погоди», в которой ты когда-то, давным-давно играл… Сколько тебе тогда было лет? И про свои скрипичные штудии, как конкретно они совместились с игрой на гитаре? Играешь ли ты теперь хоть иногда на скрипке?

– Буду лаконичным. С уважением отдаю дань ВСЕМ без исключения музыкантам группы «Ну погоди», несмотря на солидный возраст все еще «звучащим» порой на андеграундной питерской сцене. Именно благодаря им, родимым – Михаилу Кудрявцеву, Игорьку Кучерову, Геннадию Анисимову, Вове Зарайскому… и многим другим участникам того славного проекта и обязан я безукоризненной и рок-, и блюз-школой. Именно они «зацепили» меня крепко тогда, в далеком 1977–1978 году, когда мне едва исполнилось 17 лет и в башке были одни пассажи Джимми Пейджа, Хендрикса, да деффки с пляжа Петропавловки… Прошу заметить, что никакого «ДДТ» тогда еще никто не знал, а уважаемый нами с тобой «Аквариум» был малоизвестной группой, которая не раз «разогревала» тех же «Ну погоди», как я помню… И именно «ну-погодишники» заставили меня не ненавидеть скрипку, а напротив – полюбить и применить ее звучание в рок-музыке, а то я ее, бедную, уж разбить собирался об угол, гитара ж появилась, и «все в стране встало», как говорил Юрка Шевчук. Концертов помню 3 или 4, все – со скрипкой уже. Было несколько ярких, ударных презентаций в знаменитом своими вольными сейшнами банкетном зале где-то на улице Бабушкина и мои проводы в солдаты фортуны в кафе «Эврика» на Новоизмайловском проспекте в мае 1975-го. И, пожалуй, главное, к чему меня приучила группа «Ну погоди», – к тотальной импровизации не только на инструменте, но и прямо в программе концерта. Что впоследствии «сделало» неповторимым стиль «Поп-механики» Сережи Курехина. О применении скрипки на своем американском альбоме серьезно думаю, но нужна практика, это очень специальный инструмент. Здесь, в Штатах, я преподавал начальные навыки игры на ней детям, вот и пришла идея восстановить былое мастерство и заодно «отдать честь» гвардейцам «Ну погоди»… Играю я на ней, George, и играть буду. А когда вы все скрипку услышите на этом альбоме, тогда снимите шляпы перед одними из истинных отцов-основателей питерской подпольной рок-сцены – группой «Ну погоди»… Жаль, но записей у меня не сохранилось, возможно, что-то у кого-то из гвардейцев и есть, надо спросить у них… Хотелось бы напомнить и себе, и людям, как ЭТО было в реальности…

19.11.2003

Андрей Суротдинов: «В Индию имеет смысл ездить зимой»

Когда узнаешь, что тот или иной музыкант, много лет играющий в какой-нибудь известной команде, является не только исполнителем, но и композитором, то всегда испытываешь удивление. Тем более что его авторская музыка бывает, как правило, непохожей на ту, которую он играет с группой. А если она похожа, если она эпигонская – то тогда и говорить о ней неинтересно. Но обычно именно благодаря этой малоизвестной еще музыке мы узнаем о хорошо знакомом нам человеке немало нового. И не скрою, для меня было чертовски любопытно услышать музыку «аквариумиста» Андрея Суротдинова. Принесет ли она ему популярность? Станет ли широко известной? Не знаю, это покажет время. Только мне представляется, что Андрей все равно будет продолжать свою композиторскую работу. И пусть его своеобразное сольное творчество не похоже на то, что исполняет «Аквариум», оно от этого, поверьте, не является менее любопытным.

– Андрей, ты много лет играешь в «Аквариуме». Скрипка, альт, фортепиано, клавесин – вот инструменты, с которыми ты связан, но лично я относительно недавно узнал, что у тебя довольно много своей авторской музыки. Музыки к спектаклям, к фильмам. Когда это стало происходить?

– То, что ты называешь авторской музыкой… я всегда думал, что это должны быть какие-то законченные произведения. Законченные композиции.

– Типа симфоний?

– Да. У меня же получилось все очень забавно. Однажды режиссер Алексей Слюсарчук позвал меня посмотреть спектакль по Милораду Павичу, который называется «Алексикон». После просмотра он подошел ко мне и спросил: «Не хотел бы ты здесь просто поиграть на скрипке вживую, может, получится какая-нибудь атмосфера, которая бы заинтересовала нас?» Я попробовал это сделать – и мне понравилось, потому что момент такой необязательности был в то время для меня крайне приятен. То есть я мог играть или не играть, но играл много, вообще-то. И с этого момента у нас началось сотрудничество. Я написал фонограмму к спектаклю «Назову себя Гантенбайн» по Максу Фришу, потом в Москве вышел спектакль – не знаю его дальнейшей судьбы, – который называется «Братья Кюхельгартен», по нескольким повестям Гоголя. Ну и так далее. И вот осенью в театре «Триада» вышел еще один спектакль по современной немецкой драме, пьеса Де Луэр, спектакль называется «Татуировка». И как-то так получилось, что я оказался вовлечен в театральную жизнь.

– В театральную жизнь, и в жизнь композиторскую.

– Так уж получилось. Хотя то, что я делаю, скорее всего, это такой набор звуков и атмосферы.

– Любая музыка, собственно говоря, это набор звуков.

– Но я не беру на себя смелость сказать, что это самостоятельные произведения, которые могут звучать отдельно от действия. Меня как раз в этой ситуации привлекает синтез.

– Что это за композиции?

– Я бы как раз композициями это не назвал, потому что сюжет без действия мне был бы непонятен, а вот как иллюстрация… К примеру, выход Ангела в митьковской рубашке и с белыми крылышками в спектакле «Братья Кюхельгартен» (там художником, кстати, был и декорации делал, и костюмы, Митя Шагин – поэтому митьковская тема там присутствовала). Когда вот такой персонаж выходит трогательный – это был ребенок, – в митьковской рубашечке, с крылышками, это, собственно, даже не композиция, а некая иллюстрация его выхода.

– Иллюстрация, я понимаю, когда идет спектакль. Но это можно ведь слушать и отдельно. Что я, собственно, и сделал. Не будет ли ошибкой с моей стороны, если скажу, что эти музыкальные фрагменты написаны тобой в эстетике минимализма?

– Да, под влиянием, во всяком случае.

– Ты мне дал диск, где записаны различные треки – это все к одному спектаклю или к разным?

– Это из того же спектакля: грезы художника, которого персиянин пытается уговорить с помощью опиума.

– Какой страшный спектакль, наверное.

– Гоголь…

– Гоголь, митьки, персы, опиум. Интересно. А в Питере мы увидим этот спектакль?

– Я не знаю дальнейшей его судьбы – это все происходило в Москве. Надеюсь, что он еще будет идти и в Москве, и в Петербурге.

– Совсем недавно, в конце прошлого года, в Москве состоялась премьера мюзикла «Веселые ребята». Ты был аранжировщиком известной музыки Дунаевского, но в современном ключе. Было такое дело?

– Было. Есть такой режиссер – Виктор Крамер, очень известный человек, и однажды он подошел ко мне и говорит: «Ты не мог бы попробовать посмотреть современным взглядом – и вообще, как тебе покажется „Марш веселых ребят”»? Мы с клавишником нашей группы Борей Рубекиным сели как-то, подумали, и получилась, на наш взгляд, забавная такая история. Виктору это понравилось, и он говорит нам: «Давайте, ребята, займемся музыкой к этому спектаклю».

– И вы занялись…

– И получилось огромное количество номеров – порядка двадцати, на музыку Исаака Дунаевского и Максима Дунаевского, – их надо было очень быстро сделать, за три месяца. Максим дописал к этому спектаклю еще несколько номеров. Это была огромная школа для меня, потому что делать все за такой короткий срок, имея в виду какое-то масштабное симфоническое звучание, конечно, интересная и непростая задача. Но спектакль прошел – он был приурочен к семидесятилетию фильма, известного всей стране, – и получился красочным и веселым. Сейчас он идет в Москве, надеюсь, что его привезут и в Питер, где-то в феврале-марте. И вот там есть номер «Месяц и часы» – нужно было минималистскими как раз средствами добиться того, чтобы эти сказочные персонажи (месяц и часы) зазвучали по-новому, по-современному.

Андрей Суротдинов. «А2». 2015 г.

– Ты много лет играешь в группе «Аквариум».

– Ровно десять.

– Довольно немаленький срок.

– Да, некоторые за это время успевают окончить школу.

– Ты уже много чего повидал в рамках «Аквариума», много городов, много стран, принял участие в записи множества альбомов. Но вот недавно, в январе, у группы был такой небольшой творческий отпуск, да?

– Да, каждый поехал по своим делам, на время.

– Борис Гребенщиков опять побывал в Индии?

– Там гораздо теплее зимой, чем здесь.

– Наверное.

– В Индию имеет смысл ездить зимой. Мы даже вместе ездили туда несколько раз, в январе. Это впечатляет.

– Я думаю. А остальные музыканты «Аквариума» тоже занимаются своими делами?

– Ну да. Кто на даче, кто на джазовых концертах.

– А когда появится – ведь он уже записан и готов – последний аквариумный альбом?

– Ну, мы хотели бы, чтобы он вышел уже вчера. Или позавчера. Но теперь мы решили, что он выйдет по готовности. Не будем его торопить.

– Он ведь записывался в Лондоне?

– Да, на студии «Ливингстон», с которой, собственно, и началась моя работа в «Аквариуме» (До этого я участвовал в нескольких гастролях, потом мы отправились в Лондон, именно на эту студию, и записали альбом «Навигатор».) Здесь же был записан диск «Снежный лев», и теперь вот Боря подумал и решил, что на этой студии все происходит как-то лучше и динамичнее.

– Понятно, все-таки это Англия. У нас тоже много теперь студий в стране, в городе (собственно, у «Аквариума» есть и своя студия), но, видимо, по ряду моментов, в Лондоне работать лучше и результат получается совершеннее.

– Надеюсь, что и в этом случае будет так.

– Расскажи о музыке к мультфильму, которую ты написал.

– Я надеюсь, что его увидит широкая публика, потому что…

– Узкая уже видела?

– Да, ближний круг только. Мультфильм называется «Мираж», и там очень хорошие мультипликаторы: Босх, Брейгель, Леонардо да Винчи…

– Да, такие ребята интересные.

– Вот. И их картины начинают жить – все персонажи в этом принимают участие, вдруг оживают, куда-то идут, как-то так действуют. Во всяком случае, это то, чего мне в музеях всегда не хватало.

Новые грани пятиугольного греха

Альбом «Пятиугольный грех» – это есть иллюзия, ставшая однажды реальностью. Можно и по-другому сказать, наоборот, как бы в антитезу, что это есмъ реальность, неожиданно и чудесно преобразованная в нечто вроде иллюзии.

Незаметно прошло 15 лет со дня рождения «Пятиугольного». В силу пронзительной иронии судьбы только теперь альбом стал доступен всем обитателям цифровых пространств. Воистину, лучше поздно, чем никогда.

Вследствии иронии не менее пронзительной, ваш непокорный слуга – то бишь George Гуницкий – то есть я, был автором текстов всех песен, записанных на этой пластинке проектом «Террариум».

Рождению «Греха» предшествовало некоторое количество мистических обстоятельств. Или даже магических. Судите сами: как бы там ни было, но даже пытливый исследователь амбициозно-бессмысленных, контрастно-уперто-противоречивых событий нашей выгнутой в разные стороны эпохи не сумеет и даже не сможет отрицать, что «Пятиугольный грех» был создан на основе, на платформе, в русле глобальной Теории Всеобщих Явлений (ТВЯ).

Поэтому априори нельзя не учитывать следующее: «…ТВЯ всегда имела эдакое универсальное значение, выходящее за узкие рамки каких бы то ни было координат. Вовсе не будет преувеличением сделать вывод о связи ТВЯ и разнообразных процессов так называемого Бытия».

Да, это так, спорить тут и вовсе не приходится. Ведь благословенная Теория Всеобщих Явлений оказала фундаментальное воздействие на «Аквариум» изначальный, на Бориса Гребенщикова и George Гуницкого.

Да и могло ли сложиться иначе, по-другому? Нет, не могло. Поэтому и не сложилось.

Глубинно погружаться сейчас в заманчиво бездонные лабиринты ТВЯ все же не стоит. Однако немыслимо, даже невозможно не вспомнить о таких многозначных статьях, теремах и постулатах, как «Теорема о птице, сжегшей землю», «Теория двойного народонаселения», «О трудах академика Бурзуха».

Нелишне будет напомнить страждущим истинного знания о том, что «Теорема о птице…» доказывается двумя постулатами. Да, всего двумя! Но зато какими… первый – «Три равно восьми», второй – «2-й постулат Хамармера»: «Хай-хед – это высокая шляпа о двух плоскостях».

Когда я сочинял стихи, ставшие в дальнейшем текстами на «Пятиугольном грехе», то никакого «Террариума» еще не было. Стабильно и неизменно жил исключительно «Аквариум». Время от времени некоторые мои стишия продолжали свое существование, но исключительно уже в песенно-аквариумном обличье. Никаких и-мейлов, фейсбуков, твиттеров-контактов еще не было, поэтому я иногда приносил Борису свои стихи в традиционном машинописном виде. Как правило, забывал потом, что именно из стихов я ему оставлял.

Так, например, собственно, «Пятиугольный грех» был передан в виде крохотулечной записки в несколько строчек. Я написал ее, ожидая его – Боба – в квартире на улице Марата.

Но он записку эту сохранил, и вдруг, много лет спустя, фактически из ниоткуда, появилась одноименная песня.

Заглавная на альбоме.

Вскоре после рождения «Пятиугольного греха» – через неделю, через месяц, через три дня – Борис сказал, что песни с этого альбома никогда не будут исполняться на концертах. Так и получилось. Точно так же получается и до сих пор. Не однажды мне довелось посещать аквариумные концерты. Однако ни единой песни «пятиугольной» в концертном варианте я не слышал. По крайней мере до сих пор.

Кроме «Гибралтар/Лабрадор». Но это уже Слава Бутусов. В те далекие ночи и дни он пусть и ненадолго, но все же стал частью «Террариума». Не уверен я в том, что есть в пределах околороссийских или где-то еще далее кусок суши ли проблеск неба, где многократно не звучал бы этот супермегахит.

Невозможно не вспомнить и в этой связи, и вообще Роберта младшего Гансена, хотя вообще он говорил немного о другом…

«Когда мы приближаемся, то явно мы уходим. Иногда грезится, будто бы мы знаем зачем, но через пару-тройку минут становится очевидно: хорошо, даже здорово, что мы не остались там, где нас никогда даже и быть-то не могло».

Примерно на рубеже веков, в году эдак 1998-м, если не позже, Борис поинтересовался – нет ли у меня каких-либо новых текстуариев? Недели через три я принес ему около восьмидесяти стихов.

В относительной скорости появился «Пятиугольный грех». До поры до времени я вообще ничего не знал об этом и только в конце апреля (или в середине мая) двухтысячного года впервые услышал по «Радио Максимум» «Гибралтар/Лабрадор».

Чуть позже мне подарили только что выпущенный «Пятиугольный Грех».

Бытие мое стало обретать новые, весьма позитивные грани.

Созданная, придуманная, сочиненная примерно пять или года три тому назад по мотивам то ли сна, то ли прихода (не наркотического, ибо я давно уже ничего такого)…

В общем, так вот было дело: спать не хотелось. Хотелось не спать. Ночью, часа в три-четыре. Нет, больше уже было. Вообще-то Джордж уже спал. Но проснулся, пробудился он после того, как увидел просто изнуряющее-тотальный сон, связанный с «Аквариумом».

Много чего увидел Джордж в этом сне. Много странного, алогичного, в меру абсурдного. Впрочем, ничего непристойного, ничего такого, о чем было бы неудобно рассказывать, в увиденном сне не было вовсе. Но и рассказать об этом тоже непросто. Например, отчего-то во сне этом мелькали время от времени безусловно странные детали, одна из которых была связана с тем, что «Аквариум», мол, записал и выпустил семерной альбом.

Джордж недоумевал во сне и даже немного злился.

«Как же так?» – думал он. Естественно, во сне.

Ведь о дискографии этой группы у него имелось не такое уж бессвязное представление. Тем не менее весть про семерной альбом так или иначе, но запала во сне в его душу и даже вроде бы вызывала ежели не обиду, то не самое маленькое удивление.

«Я-то уж знал бы об этом!» – недовольно думал Джордж.

Во сне, естественно.

Потом сон смещался в самые разные сферы, тоже, впрочем, с «Аквариумом» связанные – например, увиделось ему на репетиции «Аквариума», на которой он находился, что идут туда Дюша и Фан. Зачем же они шли на репетицию группы, в которой давно уже не играли – этого Джордж не знал.

Было бы, кстати, логично, если бы кто-нибудь спросил у него, у Джорджа, зачем же он сам идет на репетицию группы, в которой не играл еще дольше, чем Ляпин и Фан. Очень уместный и даже логичный был бы вопрос. Да вот только никто не спросил у Джорджа об этом. И кто бы мог его спросить о чем угодно, в его, в джорджевском сне? Некому было этого делать.

Впоследствии Джордж не мог не удивляться нелепости во сне им самим же увиденного. В самом деле, блуждая в своем сне по бездонным просторам сознательного и бессознательного, он подошел к кому-то из музыкантов – вроде бы к гитаристу к Игорю Тимофееву – и спросил про семерной альбом. Гитарист, не поворачивая головы и продолжая что-то поправлять на гитаре, кивнул головой немного вниз. Джордж тоже посмотрел в том же направлении и в самом деле увидел…»

Не знаю, что он увидел. Едва ли это важно сейчас, когда все мы вроде бы не во сне. Да и был ли самый сон в этом… я не шибко уверен. Зато точно знаю, что 25 января в программе Бориса Гребенщикова «Аэростат» на «Радио России» и еще на других радиостанциях более чем реально и ощутимо прозвучала тема проекта «Террариум». И началась «Неделя Пятиугольного греха».

Не скрою, и вся программа в целом, и слова, сказанные Борисом, стали для меня приятной неожиданностью. Не хочу делать сейчас «алаверды», однако не могу не процитировать «Соображения из Красного Дома», опубликованного на aquarium.ru

Здесь справедливо замечено, что то, что «было принято называть «реальностью», ощутимо разделяется на два поля. В одном из них люди продолжают делать вид, что все как всегда, хотя нелепость от этого выпирает все больше и больше. В другом отбрасываются все претензии рационального; странность происходящего снимает камуфляж. Мы все дальше заходим в область, где само понятие «реальность» – комедийно.

От себя могу добавить, что понятие реальность, увы, не всегда комедийно. Особенно когда льется кровь. И разделение на два поля, а то и поболее, было всегда, просто об этом прежде не очень умели и думать, и замечать эти разделения.

«Камуфляж» теперь снять и сложнее, и проще, ведь его стало намного больше, нежели раньше.

В качестве добавочного «алаверды» следующее: я счастлив, что когда-то имел самое непосредственное отношение к группе «Аквариум». Так, во всяком случае, указано в той же Википедии.

Время N навсегда

«Песни для этого альбома писались в течение более чем трех лет, и написано было несколько больше, чем девять вошедших в него. Это, наверное, и есть самый верный метод – дать песням самим разобраться с собой, встать в какой-то порядок, завязаться друг с другом и превратиться в складную историю. Именно это и случилось».

БГ

Прогрессивные, передовые, не отягощенные ментальными штампами музыкальные комментаторы, некоторое количество этих славных персонажей иногда еще можно обнаружить и в отечественных музыкальных пределах, вскоре после появления альбом «Время N» заметили, и, пожалуй, вполне справедливо, – настроения, и мотивы, и темы, звучащие в этом диске, во многом схожи и родственны тому, что было когда-то и в старинном «Русском альбоме» и в предыдущем альбоме «Соль».

Без сомнения, это так. «Время N» – песни в основном достаточно жесткие, и брутальные, и злые. И прицельно точные. Они бьют прямо в десятку, по неназванному адресату. Начиная с припева заглавной, да и в самой заглавной тоже. Другие песни также получились одна к одной. Лишают многих ненужных иллюзий, учат прикуривать от пустоты. Или как следует обращаться с ножами Бодхисатвы. Или куда следует двигаться, чтобы встретить темного, как ночь. Другим полезным занятиям. Это ценные умения, они всегда могут пригодиться.

Несколько лет назад – десять, пятнадцать, двадцать, а то и раньше (но у кого-то позже), – возникли и утвердились в советском, а потом и в постсоветском сознании понятия, ярлыки смыслов и представлений о музыке, о песнях, о программах с высокой или повышенной социальной активностью.

Было такое? Было. Да и теперь есть.

Одним из безусловных лидеров этого рок-н-ролльного сегмента справедливо считалась группа «Телевизор».

Конечно, не она одна. «Аквариум» особенно революционной группой не считался. В частности, на фоне других. По мнению многих, или всех, или некоторых, Гребенщиков и его группа на протяжении многих десятков лет… Да и не в том дело. Кем считался или не считался «Аквариум». Просто все, кому были хотя бы в некоторой мере интересны и любопытны аквариумные музыкальные вибрации, знали и понимали, врубались и чуяли, ориентировались и находили свои пути в особенном уникальном творческом лесу.

Книги, статьи, интервью. Фильмы, альбомы (великое множество), сайты, ссылки, страницы, фотографии и что-то еще. Плотная петля гастролей по всему миру и по всей стране нашей, стадионы, клубы, престижные, раскрученные, маленькие и любые залы. С относительно недавнего времени выступления на улицах и на крышах.

В общем, что бы и где бы с данной группой ни происходило, «Аквариум» неизменно находился в своем частном пространстве особенной философской лирики, жесткого драйва, тонкой индивидуальной личностной поэзии, стеба, иронии, абсурда, собственных древних хитов. Хитов последнего розлива, сочетание нового качества звука и традиционных аквариумных мелодий и гармоний.

В сказке Эдвина Румбо «О том, кого еще не было» есть такие слова, повествующие о причудливой биографии главного героя: «Он никогда не задерживался долго на одном и том же месте, но при этом его почти всегда узнавали там, куда он приезжал впервые».

По большому счету, так можно сказать и про многолетние аквариумные странствия. Про неустанное, истовое, безостановочное паломничество по стране музыки.

БГ. Альбом «Соль».

Обозреватель русской службы Би-би-си Александр Кан свой обзор пластинки «Время N» назвал следующим образом – «10 причин слушать новый альбом БГ». Алек справедливо перечисляет эти причины; что ж, он слишком давно и хорошо знает «Аквариум» и Бориса лично, и не однажды уже ему приходилось делать интервью с ним и писать про группу. Его статью несложно найти в инете и составить о ней собственную точку зрения. Хотя Кан, на мой взгляд, не ошибается, единственное, в чем я с ним не очень согласен, – это название, которое в данном случае является всего лишь формой речи, потому что причин слушать «Время N» намного больше чем десять. Или даже так: причина тут одна, но очень и небывало бесконечно большая. Едва ли нужно объяснять, какая именно…

Безусловно, «Время N» есть самый радикальный, острый и наполненный социальной, гражданственной критикой социума альбом «Аквариума». Но на самом деле Борис никогда не был невнимателен или безразличен к тому, что происходит вокруг, достаточно вспомнить хотя бы дореволюционную песню «Кусок жизни» или альбом «Радио Африка». Или «Поколение дворников». Многие другие сочинения прошлых лет.

Пролетели годы, один век сменил другой, одна страна умерла, родилась другая, только тревоги стало намного больше, чем прежде. Это очень ощутимо во всех песнях альбома. Мы постоянно ощущаем то же самое, потому что таковы реальность и данность жизни в нашей очень особенной стране.

Ну а само по себе Время N продолжается. Трудно сказать, когда оно кончится. Пока на это ничуть не похоже. Мы продолжаем по-прежнему умело прикуривать от пустоты. По этой части у нас была хорошая школа и накопился немаленький опыт. При разговоре о новом альбоме имеет смысл проанализировать каждую песню. Взвесить ее на критических весах и немного словесно пережевать. Умею это делать. Даже слишком давно.

Только в данном раскладе совершенно не хочу этим заниматься. Слабых, случайных, проходных песен (треков, номеров, дорожек) здесь нет. Цельная, властная, насквозь удачная работа. Для создания диска Боб привлек огромное количество музыкантов. Если в каноническом «Аквариуме» играли несколько исполнителей, имена которых давно и хорошо известны, то в дальнейшем состав группы неоднократно и постоянно обновлялся. Концертный и студийный, «Аквариум» более чем отличаются друг от друга, и количеством музыкантов, и собственно звучанием.

Когда Гребенщиков играет дуэтом только с Алексеем Зубаревым – это один вариант, когда на сцене появляется духовая секция, то возникают новые краски, ну а если рядом с группой находится дирижер с симфоническим оркестром, то тогда даже давно знакомые песни обретают непредсказуемые колорит и саунд. Гитаристы Ричард Томпсон и Лео Абрамс, струнные «Виртуозы Киева», скрипач из Туниса Зиед Зуари, продюсер Стив Джонс, болгарский хор, Джереми и Пол Стейси, которые еще в 2014 году выступали вместе с «Аквариумом» на продолжительном немецком туре, немножко Брайна Ино и Мела Коллинза, и еще огромное количество других музыкантов из разных стран, звукооператоров и программистов – все вместе они и помогли появиться альбому «Время N». БГ сам был сопродюсером диска. Детально продумывал звучание. Очень важно, что «Аквариум» предстал перед своей достаточно глобальной аудиторией в новом звуковом качестве, без сомнения, это так, но в то же время сохранились давно знакомые особенности классического «родового» аквариумного стиля

Воистину, 46 лет прошли не зря.

Так начинался «Аквариум»

Стихи – это вода, которая была пролита на сухую землю Ругры.

Джин Хэзз

Давно это было

Мне рассказал Джордж, что с Борисом Гребенщиковым они познакомились страшно много лет назад – то ли в 1961-м, то ли в 1962 году. Давно это было. Очень давно. Жили тогда Борис и Джордж в Московском районе, на Алтайской улице, в доме номер двадцать два.

Джордж рассказал, что он и его семья поселились на Алтайской раньше, чем семейство Бориса. Джордж не помнит, как он звал Бориса тогда, когда они познакомились, ведь с тех пор прошло больше сорока с крючком лет. За эти годы и не такое можно позабыть

Некоторые люди считают, что, наверное, прежде Джордж называл Бориса Боря, а Борис называл Джорджа Толей. Да, когда-то бывало и такое. Джордж рассказал мне, что тогда он еще не был Джорджем. Что Джорджем он стал значительно позднее. Потому что так его стал называть Борис в начале семидесятых. Давно это было. Очень давно.

Тогда, в ту сладкую, свежую и весело-бессмысленную пору, Борис и Джордж много и часто слушали «Битлз», а из «Битлз» они больше всего любили Джорджа Харрисона.

Борис решил, что Джордж (тот, который Толя) похож на Джорджа Харрисона. Джордж не возражал. Он даже и не думал возражать...

Итак, Борис стал называть его Джорджем. Джордж не был особенно похож на Харрисона. Но все-таки благодаря черным волосам, и усам, и бороде (тоже черным) некоторое небольшое сходство с Харрисоном наблюдалось.

Джордж рассказал мне, что вскоре после того, как Борис стал называть его Джорджем, он стал называть Бориса Бобом. Быть может, они даже одновременно перестали называть друг друга Толей и Борисом и стали именовать друг друга Боб и Джордж. Скорее всего, метаморфоза имен случилась у них в начале семидесятых.

В дальнейшем их уже мало кто знал как Толю и Борю – кроме родителей, конечно, и каких-то скучных официальных персонажей, с которыми каждому из нас, так или иначе, вне зависимости от наших желаний, рано ли, поздно ли, но приходится иногда общаться.

Боб и Джордж – это была очень боевая убойная пара. Сильнейший в своем роде психоделический дуэт. Равных ему не было. Ни тогда, ни потом. Да, Джордж сам говорил мне об этом. В тот самый день, когда он пришел к выводу, что теперь Борис не назвал бы его Джорджем. Из-за полуотсутствия волос. То есть волосы у Джорджа по-прежнему остались черными, да вот только самих волос, уже подернутых легким хворостом седины, не слишком много. Борис тоже не может похвастаться особенно пышной шевелюрой.

Специфическую манеру общения дуэта Боб – Джордж совсем недавно, летом 2007-го, зафиксировала и подметила Катя Рубекина, прелестная барышня-администратор группы «Аквариум», которая присутствовала при одном их диалоге.

Трудно сказать, о чем они тогда разговаривали.

Никто этого не знает, а они – то есть Боб и Джордж – едва ли помнят.

Тогда Катя сказала: «Вы говорите на каком-то своем, на особенном языке». Едва ли кто-нибудь стал бы с ней спорить. Они и не стали с ней спорить.

Джордж рассказал мне, что когда его семья поселились на Алтайской улице, то из окон был виден Московский проспект. Странная информация. Загадочная. Противоречивая. Ежели она соответствует действительности, то получается, что в 1959 году еще не было построено солидное – большое – немаленькое – реальное множество домов, которые теперь находятся между домом номер 22 по Алтайской улице и Московским проспектом. Однако не верить – не доверять Джорджу – подозревать его в неискренности – в фальши – в лукавстве – в наглой лжи беспрецедентной – нет совершенно никаких оснований. В конце концов, ему в 1959 году было всего-то навсего шесть лет. К тому же тогда Джордж – наверняка – безусловно – само собой – не был еще Джорджем.

И еще Джордж говорит, что Боб и его семья поселились в этом доме на несколько лет позже, году примерно в 1962-м, но когда именно точно, он не помнит. Да и все равно ему тогда это было.

Итак, в те магические древние годы Джордж (который тогда еще вовсю был Толей) и Боб (который в те же доисторические времена был только Борей) жили в соседних парадных, Толя – на третьем этаже, в квартире номер 53, а Боря – на пятом, в квартире номер 44. Школа четыреста двадцать девятая, в которой оба они – то есть и Боря, и Толя – учились, находилась рядом, в соседнем здании. Боря учился на класс ниже, потому что родился он в ноябре тысяча девятьсот пятьдесят третьего, в конце ноября, 27-го, а Толя немного пораньше, 30 сентября. Поэтому учились они в разных классах, и Джордж попал в более старший. Толя закончил 429-ю школу, а Боря сразу по окончании восьмого класса перешел в 239-ю физико-математическую. Но они все равно продолжали дружить. Общаться – беседовать – встречаться – слушать музыку – немного собирать марки – гулять во дворе. Или не гулять. Или не во дворе. Или не собирать.

Судя по рассказам Бориса тех дальних – не близких – нездешних – давно уже ушедших лет, в 239-й было повеселее. Чем же именно? Джордж сказал, что как раз этого он и не помнит, потому что в этой школе не учился – не собирался учиться – не хотел учиться – не мечтал учиться – даже в дурном сне не думал там учиться. Но и предположил, однако, наличие в 239-й некоего более сильного и учебного, и общественно-тусовочного драйва. Наверное, в чем-то так оно и было.

Наверное. Видимо. Скорее всего. Быть может. Зато в бесхитростно-традиционной 429-й имелось немало своих плюсов, и самое главное, что русский язык и литературу там преподавала замечательная Ася Львовна Майзель, и еще она же вела после уроков литературный кружок. Джордж говорит, что на занятиях кружка собиралось не слишком много любителей литературы, однако и он, и Борис посещали этот кружок обязательно. И еще в этот кружок ходил Валерий Обогрелов, их хороший приятель – правда, в большей степени Джорджа, чем Бориса. Валера, добившийся потом немалых успехов в качестве режиссера ленинградско-петербургско-петроградского телевидения, некоторое время даже считался – числился – подразумевался одним из аппаратчиков раннего «Аквариума». Какой-либо конкретной аппаратурной деятельностью он в аквариумном сообществе никогда не занимался. И не собирался ею заниматься. Возможно, что-то еще по «обогреловской» теме подзабылось… ведь недаром почтенный Олег Гаркуша, являющийся помимо своего знаменитого, матерого и изрядного аукцыонного шоуменства еще и поэтом, и автором мемуарного типа книги «Мальчик как мальчик», говорит, что лучше писать мемуаристику в раннем и в не старом возрасте, пока еще из головы не улетучились блоки воспоминаний. С одной стороны, мистер Гаркундель безусловно прав: «береги честь смолоду», «жизнь надо прожить так…», «мы всех лучше, мы всех краше» и все такое прочее. Но все когда воспоминательный аудиовидеоблок просматривается с высот – холмов – горок – возвышений собственного экспириенса, то тогда некоторые зоны видны гораздо более отчетливо и осмысленно. Более пристально и внимательно. Более четко и остро. Более явственно-пронзительно.

А некоторые – да, они забываются. Что ж делать, нет в этом мире совершенства.

Нота и чайка

Да и не было его никогда. Едва ли оно появится. Здесь. Зато Джордж рассказал мне, что, во‑первых, у Бориса планировка квартиры было точно такой же, как и у него, у Джорджа. И во‑вторых, он (Джордж) нередко – частенько – не раз и не два – много раз – из года в год – неоднократно – бывал у Бориса дома; и тогда, когда Борис еще был Борисом, и, конечно же несколько попозже, когда Борис уже стал Бобом. Боб (или еще Борис, сейчас уже сложно – нереально – практически даже невозможно – ни в какую – не разобраться) рассказывал ему, что у них дома раз или даже два раза пел Евгений Клячкин. Случилось это в ту эпоху, когда в стране начали звучать живые песни Высоцкого, Окуджавы, Кукина, Галича, Кима, Дулова, Матвеевой, и, конечно же, Клячкин тоже шел в этом славном ряду. Ну а потом вскоре в России забурлила мощная – могучая – сильнейшая – всепроникающая – будто бы все преодолевающая – якобы всеобъемлющая – тотальная рок-н-ролльная волна. Ух, как она забурлила!

У Боба дома была магнитофонная приставка «Нота», а вот у Джорджа вскоре появилась «Чайка». Потом Боб стал пользоваться более фундаментальным – крутым – матерым – надежным «Днiпро-4», а у Джорджа появилась «Астра». Мало чем – немногим очень – почти и ничем – и не уступавшая четвертому «Днепру»

Но может быть, «Астра» тоже была четвертая?

А может быть, «Днiпро» вообще был без номера?

Да, совсем не исключено. Может быть. Вероятно. Спорно. Но реально. А может быть, мистер Гаркундель прав и в самом деле лучше писать мемуары в достаточно раннем возрасте?

Лет эдак с пяти?

С девяти?

С двух с половиной?

Или с одиннадцати?

Или с семнадцати?

Нет, Джордж все равно считает, что это не обязательно – не слишком нужно, – что это не есть самое главное. Кстати, Джордж сообщил мне, что в один прекрасный день – но не в какой-то реально конкретный день, не 19 июля 1979 года, и не 3 марта 1988-го, и даже не 17 сентября 1994-го, а вообще в один из дней собственной жизни, – что бывали времена, когда ему пришлось ощутить некоторые небольшие проблемы, связанные с собственной двухименностью. Да, прочно прицепилось к нему его второе имя. То самое имя, которое ему дал Боб. Настолько крепко и круто оно к нему прицепилось, что сам Джордж давным-давно воспринимает его как основное имя.

Конечно, это немного делириумозная ситуация.

Даже психопатическая.

Малость дурдомовская.

Чуть-чуть шизоидная, да.

Но с тех самых пор, как Боб стал называть его Джордж, многое все-таки изменилось для него (для Джорджа) в окружающем пространстве, и ежели иногда на некоторых службах-работах его еще бесхитростно зовут Анатолием, то большинство близких, своих и родных людей все равно называют его Джорджем. А вот Джорджией Джорджа почти никто никогда и не звал, и Боб также, и так называемые другие – тоже. Ну разве что один старинный его приятель – неважно, как зовут его – мог или даже любил в состоянии легкого, ничем не отягощенного подпития назвать его Джорджелло – впрочем, в этом никогда не было никакой ощутимой, безусловной, сознательно апробированной, четко прослеживаемой системы.

Да и может ли быть в этом какая-либо система? Нужна ли она тут?

Нет, едва ли.

Нет, ничуть – никак – ни в коем случае – ни в коем разе – ни капельки – ни хрена она не нужна. Даже если говорить не про Джорджелло, а про Джорджию.

Однако Джорджелло не адекватно Джорджии.

Ведь Джорджия – это Грузия, а наш Джордж на грузина мало похож, и в Грузии-то и не был почти никогда, только лишь пьянствовал однажды на протяжении двадцати трех дней в Пицунде. Но ведь Пицунда – это Абхазия и потому весьма приблизительно является Грузией.

Некоторые люди еще отчего-то называют Джорджа Георгием.

Это они, конечно, из-за собственного невежества так поступают. Из-за незнания, из-за тотальной необразованности своей; вот Боб (или Борис, или Борька, или Бориска, или даже БГ) так никогда его не называл, и он не думал никогда Джорджа Георгием называть, и даже в дурном, наркотически-леденящем, в полуобморочном, в тройном сне ему подобное никогда бы и ни за что бы в голову не пришло. Да и Джорджией Боб Джорджа никогда не звал, и, наверное, если бы он, Боб, услышал бы когда-либо, что Джорджа называют Джорджией или каким-то там Джорджелло, то уж точно не был бы доволен и рад. Да и с чего бы Боб стал радоваться тому нелепому обстоятельству – что Джорджа, его старого знакомого Джорджа, его друга Джорджа, кто-то – да пусть он и тысячу раз подшофе! – называет Джорджелло?

Нет, не стал бы Боб этому радоваться. Удивился бы – да, наверное. Но радоваться точно бы не стал. Справедливости ради и для следует отметить – подчеркнуть – обратить внимание – сделать акцент – уточнить, что и Джордж, в свою очередь, никогда бы, даже и в гомогенном, в тертом, в сверхпроникновенном или в суперпронизывающем состоянии не стал бы ни за что называть своего старого друга Борисом, Борькой, Бориской и уж тем более БГ.

Но все же надобно – нужно – следует – есть некоторый резон остановиться на буквосочетании БГ. Джордж, конечно же, никогда так не обращался к Бобу, однако иногда, во время некоторых своих журналистско – публицистических – окололитературных – бумагомарательных игр, он, – Джордж – Джорджия – Джорджелло – порой использовал это не слишком им любимое слово, то есть буквосочетание. То бишь БГ. Да, был такой мелкий грех. Был, да. Но при этом никогда – никак – ни за что – ни в какую – не мог Джордж врубиться и понять, отчего некоторые его псевдоколлеги – журналисты – очеркологи – интервьюеры и статьепроизводители ставят после буквы Б точку.

Джорджа это всегда дико и чудовищно, и страшно, и даже тотально бесило.

Ну, хорошо, черт с вами, пусть БГ. Ладно. Жрите. Хавайте. Лопайте.

Дорога на остров

Подавитесь. Но почему же сначала Б, потом точка и потом Г.? Почему Б. Г.? Почему?

Так до сих пор никто и не ответил Джорджу на этот вопрос. В контексте вышесказанного отчасти немаловажно, что некоторые люди – персонажи – особи – субъекты и прочие таковые – иногда уже даже обращаются к нему, к Джорджу, на «вы». Правда, это не очень близкие и совсем не родные. Ну а Боб летнее время обычно проводил в Сестрорецке. Однажды осенью, вернувшись из Сестрорецка в Ленинград, он долго и упорно, и упрямо, и страстно, и много рассказывал Джорджу про пионерлагерь ВТО в Сестрорецке. Загадочно и заманчиво звучали незнакомые, неведомые еще Джорджу имена и фамилии – Ургант, Казико, Попова, Балашова, Агранова, Менакер, Клыков. Джордж еще не знал этих людей и никогда их не видел, но, по рассказам Боба, именно они и составляли едва ли не самую сердцевину Бытия. Позже Джордж узнал их и убедился, что Боб прав. Очень прав. И еще был Лолик Ромалио, который жил неподалеку от метро «Фрунзенская». Бывал ли когда-нибудь Джордж у Ромалио? Если и бывал, то один раз, и вместе с Бобом. Ромалио был мулатом и играл на гитаре, и они с Бобом пели в Сестрорецке «Битлз», что-то типа «Ticket to Ride». И, наверное, что-нибудь еще. Вроде бы как раз Ромалио и научил Боба играть на гитаре эту битловскую песню…

Однажды летом Джордж поехал к Бобу в Сестрорецк, поехал он туда из Ушково. Где сам отдыхал много лет подряд. Сестрорецк в ту пору был в меру тихим, дачно-деревенским поселком с длинными уютными улочками и деревянным вокзальчиком бледно-синего цвета. Быть может, Джордж был у Боба в Сестрорецке даже два раза, однако ему почему-то запомнилась именно одна поездка. Отчего же именно одна? Нет, Джордж не знает. Или просто не помнит. Ведь давно все это было, очень давно. А ежели еще учесть, что мобильных телефонов тогда, на изломе шестидесятых годов, не было даже в ни в сытой Европе, ни в отвязной Америке, ни в социалистически-патриархальной, бодрствующей и вместе с тем злобно-дремлющей и постоянно что-то отрыгивающей России, то остается неясным и непонятным, каким же, собственно, образом Боб и Джордж (то бишь тогда еще Боря и Толя) смогли договориться о дне прибытия Джорджа в Сестрорецк. Да, совершенно непонятно. Может быть, они каким-то образом списывались? Но не с помощью электронной почты, про которую тогда вообще никто не имел ни малейшего представления. Потому, что ее и де-факто, да и де-юре тоже, еще не существовало. Теоретически они могли списываться посредством традиционной почты. Конвертной и марочной. Почтальонной. Бандерольной. Что ж, это не исключено, хотя нет никаких реальных доказательств того, что Боб и Джордж когда-нибудь писали тогда другу другу письма. Или посылали бандероли.

Однако как бы там ни было, Джордж к Бобу в Сестрорецк в самом деле приезжал. Ехал он туда следующим образом: из Ушково на автобусе до Зеленогорска, а потом на электричке до Белоострова, а от Белоострова до Сестрорецка. Этот фрагмент (кусок) дороги ему, Джорджии, страшно нравился. Особенно на перегоне от Белоострова до станции Курорт. И от станции Курорт до Сестрорецка – тоже. Но от Белоострова до Курорта – больше. Так сложились жизнь и история, что возле Курорта, и в самом Курорте Джордж всегда ощущал себя особенно сказочно, уютно и комфортно. Как-то на своем законном месте. Кстати, ежели уж как-либо мелко анализировать – исследовать – осмыслять – прорубать проблему взаимосуществования имен Джордж и Джорджия, то надобно отметить, что в былые времена у Джорджа был большой и кайфовый значок с надписью «Ceorgia for a life Time or a good Time». Быть может, этот значок и теперь живет, только тихо – бесшумно – незаметно – скрытно – таинственно – дремлет – отдыхает в недрах джорджевского жилища.

Боб тоже никогда не имел ничего против Курорта. Однажды, в самом начале семидесятых или в конце шестидесятых, мама Бориса, Людмила Харитоновна, отправилась в марте в Курорт и взяла с собою Джорджа и Бориса. Было уже не холодно, снег подтаивал, солнышко посвечивало, они пошли вверх по берегу Сестры, неподалеку от того магического места, где она раздваивается и образует Остров. Еще и столовая тогда там, в Курорте, была – такая обычная, стандартная, никакая, типа советского traditional кафе, она неподалеку от железнодорожной станции работала. Но вот тогда, в самом начале семидесятых или в конце шестидесятых, они – то есть ни Боб, ни Джордж, и вообще еще никто – толком ничего еще и не знали про Остров. В духовном смысле Острова еще не было. Знание про Остров пришло к ним несколько позже, а именно – летом 1974 года. После того как Джордж, который в то время сольно отдыхал в Курорте на даче вместе со своей бабушкой, отправился странствовать по уютным холмам, тропинкам, перелескам и кустам. Сначала он забрел на шоссе. Пошел по нему вперед, в сторону «Дюн». Машин и автобусов мимо него проезжало совсем немного, очень мало проезжало мимо него машин и автобусов, но потом идти по шоссейной дороге ему все равно надоело – осточертело – скучно стало, и захотелось забрести в какие-нибудь более уютные и камерные места. Было, кстати, тепло. Джордж в целом представлял себе, где он находился, однако без полутонов и нюансов. Пошел вниз, в сторону воды.

А вот и дорога появилась, дорога явно ведущая к заливу.

Не широкая дорога, не шоссейная, а скорее проселочная.

Или похожая на проселочную.

А вот и пансионат «Дюны». Много разной масти людей.

А вот и сам залив.

Джордж пошел вдоль берега. Было, кстати, тепло, не очень жарко, не дико и страшно жарко, не о…тельно[7] жарко, но тепло, в самом деле тепло, эдак вот ласково, по-летнему кайфово тепло.

Джордж пошел вдоль берега залива, вдоль берега мелкого и такого Финского залива. Вокруг купались, загорали, по-летнему развились совершенно разной масти люди. И такие, и сякие. Разные. Джордж никого из них не знал. Никто из них тоже не знал Джорджа, но ни для кого из них – ни для Джорджа, ни для купающихся, загорающих, по-летнему резвящихся людей это не стало неразрешимой проблемой.

Джордж продолжал идти вдоль берега.

Вдоль берега Финского залива.

Все было как-то естественно и по кайфу.

Как нередко бывает в молодости.

Наверное, так бывает только в молодости.

Да. Наверное. В самом деле.

Некоторые нюансы окружающего воспринимались Джорджем просто и тоже естественно, эдак само собой, поэтому он даже в эти нюансы и не пытался вдумываться, не пытался их запомнить. Они и не запоминались. Что-то, впрочем, запоминалось само собой, а что-то иное (что-то другое) вовсе не запоминалось. Да, совсем оно, это иное-другое не запоминалось. Например, много лет спустя Джордж честно пытался вспомнить, видел он в то время, когда шел вдоль берега Финского залива, дальние полоски фортов или еще более далекую блестящую точечку Кронштадтского храма. Нет, это совершенно ему не запомнилось. Но тогда он наверняка все это видел. Не запомнились ему и люди, находившиеся неподалеку. Правда, они ему совершенно были не знакомы, поэтому – отчего бы – зачем – почему – чего ради, спрашивается, он должен их запоминать?

Они разве родственники ему?

Друзья?

Коллеги по какой-нибудь работе?

Собутыльники из рок-клуба?

Тусовщики из «Сайгона»?

Он разве учился вместе с ними?

Лежал в больнице?

Стоял в очереди в продуктовый магазин в начале девяностых?

Ехал с ними в поезде из Питера в полис Хельсинки или из полиса Хельсинки в Питер? (Джордж нечасто уезжал за границу, но в Финляндии почему-то был три раза.)

Летел вместе с ними на самолете в Варшаву?

Нет, разумеется, нет. Хотя следует признать – для более точного и емкого вруба в то, о чем рассказывал Джордж, – что по берегу Финского залива он шел примерно в 1974 году, тогда как и рок-клуб, и поездки в страну Суоми, и в Варшаву, и обратно, и отстаивание в разных очередях, и преотвратное вылеживание в больницах, и тусовка в Сайгоне – все эти восхитительные, чудесные, загадочные, не очень понятные, а иногда и не очень желательные, но такие разные метаморфозы начались гораздо позже. Потому-то Джордж и не запомнил совершенно внешнего облика детишек, купающихся в заливе Финском в тот сюрреально-далекий день вместе со своими бабушками, да и бабушек он также не запомнил, только одну их них, высокую и стройную, в футболке с надписью «The Cristie», которая с элегантно-назависимым видом курила неподалеку от дремлющей и мутной воды залива гадкие болгарские сигареты «Оpal». Она со значением вынимала их из пачки коричневого цвета. Причем с таким понтом, что можно было подумать, будто бы она провела предыдущую ночь вместе с Эдуардом Хилем или с Муслимом Магомаевым.

А вот все остальное никак не запомнилось Джорджу. Зато он никогда не забудет, и рассказывал он об этом уже неоднократно, что после того, как он перешел через русло одного из рукавов Сестры на другой берег, то почти сразу же увидел пару иностранцев-немцев (он слышал, как они смеялись и разговаривали именно по-немецки!), которые, обнявшись, пошли в сторону ближайших кустов.

Он пошел дальше, вперед, а потом немного свернул в сторону. Вновь увидел метрах в пятнадцати перед собой немецкую пару. Они целовались. Медленно, долго, жадно. Языки, губы. Джордж снова развернулся. Вперед, вперед, вбок, наверх…

Вокруг Помойи

В сторону. Что ж, все нам и каждому из нас приходится иногда немного сворачивать в сторону. В анналах истории Гуры сказано, что принц Горностай неоднократно сворачивал в сторону, хотя иногда ему этого делать совершенно не хотелось. Еще Джордж рассказывал мне, что они с Борисом (да, именно с Борисом, Боб как таковой появился несколько позже) однажды катались на катке во дворе их дома на Алтайской улице. Или, вернее, пытались кататься. Но быть может, Джордж в тот день один пытался научиться кататься на коньках, а Бориса тогда там и не было? Тоже возможный вариант. Надобно заметить, что Бориса до определенного времени одного гулять не пускали, с ним всегда на улице была бабушка, Екатерина Васильевна. Чудесный, светлый человек. Веселая. Необычайно теплая. Некоторые битловские песни любила слушать. Боря-Борис-Боб всегда был чрезвычайно далек от какого бы то ни было спорта. Джордж, например (вернее еще не Джордж, а Толя), неплохо бегал спринтерские дистанции вроде стометровки и любил играть в футбол, и во время футбольных баталий он был обычно защитником или полузащитником атакующего плана. С понтом. Борис же на футбольной площадке никогда замечен не был. Да и вблизи нее, в общем-то, тоже. Нельзя сказать, что Боб когда-нибудь от этого сильно страдал.

Когда Джордж ехал на электричке из Ушково в Сестрорецк, в гости к Бобу, то, чтобы не скучать в электричке, он читал Джозефа Конрада. Том один или том два. Когда едешь между Белоостровом и Курортом, то поневоле обращаешь внимание на огромные пустынные просторы, в голову поневоле – так прежде считал Джордж, да и теперь он думает точно так же – приходят нереальные мысли о каких-то там прериях. Хотя на самом деле Джордж никогда никаких натуральных прерий не видел. И едва он увидит когда-нибудь. На дальних окраинах белоостровских прерий иногда видны высокие кирпичные дома. Сестрорецкие. Джордж, когда ехал в гости к Бобу на электричке, все время отвлекался от книги Джозефа Конрада и посматривал в окно. На пустыри – на поля – на прерии – на лжепрерии.

Екатерина Васильевна не мешала Боре и Толе гулять и играть в разные игры. Иногда достаточно странные. Странные для внешнего мира. В среднем школьном возрасте они – Борис энд Джордж – очень любили играть в «помойю». Объяснить эту игру, рассказать про нее что-нибудь внятное непросто. Практически даже нереально. Да, невозможно. Никак.

Боря называл свою бабушку Бакатя. Джордж говорил потом – когда-то – позже – дни и годы спустя, – что «когда мы с Бобом гуляли и играли, то Бакатя поглядывала за ним издалека, общалась с другими старушками и нам не капельки не мешала». Да, им – Бобу и Джорджу – уже тогда сложно было помешать что-нибудь сделать.

Игра в «помойю» во многом определялась архитектурными особенностями самой помойки. Помойка – во всяком случае в том дворе, где жили Борис и Джорджи, – представляла собой просторное деревянное сооружение с высокими деревянными стенками и с крышей. Такой хороший, добротный помойный мини-замок. Внутри стояли здоровенные металлические бачки. Трудно сейчас сказать, в чем же именно заключалась специфика игры в «помойю», но тем не менее она некоторое время реально занимала Бориса и Джорджа. Очень занимала – сильно – круто и вовсю. Джордж говорит, что иногда в игре в «помойю» происходило вот что: кто-то из играющих бегал вокруг всего помойного мини-замка, и вполне вероятно, что бегал он не один, а еще в компании с кем-то.

Только вот с кем?

Кто еще там тогда находился?

Кто мог там еще мог находиться?

Скорее всего, никого или почти никого там больше и не было.

Так говорит Джордж. Он знает. Он не ошибается.

Во время игры один игрок оставался внутри «помойи».

И как бы следил – он, игрок – за тем (или за теми) кто перемещался вокруг «помойи» по внешнему кругу.

Кстати, «Аквариума» в те непристойно далекие времена еще не было.

Даже в контурном проекте идеи «Аквариума» еще не обнаруживалось – не сыскивалось – не находилось.

Нет. Нет.

Тотальное, категорическое, всеобъемлющее нет.

Конечно же, нет.

Иногда перемещавшихся вокруг «помойи» не было видно, то есть их и не должно было быть видно, так как они бегали вокруг «помойи» пригнувшись. Но тот, который «дежурный», был начеку и мог в нужный момент подскочить к стене помойи с внутренней стороны и хлопнуть бегущего со стороны внешней по голове чем-то вроде веника.

Или метлы.

Или легкой палки.

Или небольшой ветки.

Или бумажным мешком.

Или хлопушкой из шелка.

Или воздушной кукурузиной.

Или пылью чертополоха.

Или следом вчерашней Луны.

Или зевком завтрашнего Солнца.

Костью дождя.

Чашкой ветра.

Лампой ресниц.

Ветром взгляда.

Бархатом щек.

Тенью губ.

Плащом воздуха.

Нирваной воды.

И еще при этом играющими издавались громкие звуки различных оттенков.

Нет, Джордж совершенно не помнит, кто же еще мог играть вместе с ними в эту расчудесную игру. Нет, не помнит.

Кто-то еще был однако, но кто? Вспоминается Марина Эскина, которая жила в той же парадной, что и Боря, и даже на том же пятом этаже, только в квартире напротив. Но, черт возьми, едва ли, да и с какой такой стати милая, интеллигентная, изящная еврейская девочка одиннадцати-тринадцати лет стала бы играть в дебильную игру «помойю»?

Тем не менее он вспоминает, что они с Борисом за глаза иногда почему-то называли Марину коровой, хотя она абсолютно никак не была похожа на это священное для индусов животное. И более того, даже пели на мотив битловской «I Want you Hold Your Hand» следующие слова: «Корова, будь здорова…»

Да, что и как ни говори, но юношеские эротические фантазии на редкость своеобразны.

А однажды в той парадной, в которой жил Боб, кого-то убили. Некоего Юру. Или он умер сам? Нет, Джордж запомнил, что его убили, хотя и самого Юру, и его младшего брата (которого не убили), ни фамилии убитого Юры и его неубитого брата он совершенно не помнит. Не помнит Джордж и обстоятельств убийства Юры. Вернее, он и раньше не знал, ну и теперь не знает, кто, и за что, и зачем Юру убил. Но однажды, вскоре после того как Юру убили, Джордж и Боб пошли к нему домой. К Бобу, разумеется, а не к убитому Юре. С какой бы это такой стати стали бы Боб энд Джордж идти в гости к кем-то и за что-то убитому Юре? Который жил то ли на третьем, то ли на четвертом этаже.

При входе в подъезд стояли сумрачные женщины, они тоже жили в этой парадной. Когда Боб и Джордж входили в подъезд, они спросили у них: «Вы Юру хоронить идете?» – «Мы жить идем!» – со значением, нелепо, весело, бессмысленно, но гордо сказал Боб. Растерянные и печальные женщины в одеждах темных тонов ничего ему не ответили.

«Аквариума» тогда еще не было даже, пожалуй, еще и в зародыше.

А вот с отцом БГ Джордж общался мало и редко. Конечно, он не однажды видел его, но никогда и ни о чем с ним не разговаривал. Как-то не сложилось. Только здоровался и прощался. Вот и все. Вот и все. Вот и все.

Зато с Бакатей и Бориной матушкой Людмилой Харитоновной Джордж и общался, и виделся нередко. Людмила Харитоновна вроде бы занималась социологией, однако это ничуть мешало ей быть женщиной изящной, остроумной, эффектной, очаровательной и обворожительной, как десяток голливудских кинозвезд вместе взятых. И разговаривать с ней можно было не только про разные мелкие школьно-институтские заморочечки, но и о более интересных вещах. Гребенщиковы выписывали журнал «Иностранная литература», и Джордж иногда брал почитать то, что ему хотелось. Например, журналы с «В ожидании Годо» Беккета или с «Носорогами» Ионеско.

Когда берешь чужие книги, то надобно их отдавать. Джордж отдавал. Но вот однажды так расположились звезды, что Джордж пошел отдавать либо один, либо даже сразу несколько журналов. К тому времени Джордж уже не был школьником младших классов, школу он уже успел окончить. Быть может, он уже учился на медицинском, причем уже не на первом курсе, а также не исключено, что и с медвузом он тогда уже успел завязать. Однако в момент похода в соседнюю парадную, в хорошо ему знакомую квартиру 47, Джордж пребывал в расстроенных чувствах. Потому что какая-то из его старых любовных лодок если и не разбилась еще об унылый быт, то точно села на гнилую мель. Поэтому Джордж злобно и тупо удолбался какими-то колесами типа циклодола. Следует заметить, что таким способом Джордж редко выходил за грани обыденного. Ну пятновыводитель «Сопалз», ну трава – это еще куда ни шло. А вот с колесами в принципе шутки были плохи…

Однако надо было идти к Людмиле Харитоновне. Боба дома не было. Джордж отдал журналы, Людмила Харитоновна угостила его чаем. О чем-то стала его спрашивать. Джорджа уже крутило от этих чертовых колес со страшной силой, у него чуть ли не двоилось в глазах, но самым ужасным было то, что, начиная говорить какую-то фразу, он тут же забывал, о чем же он только что говорил. Вроде бы Людимла Харитоновна ничего не заметила, но это чаепитие далось Джорджу большой кровью.

Теперь, миллион миллиардов лет спустя, Джорджу иногда отчего-то кажется, что с годами Боб становился все больше похож на своего папу. Быть может, это в самом деле так.

Джордж говорит, что благодаря отцу Боба им удалось летом 1973 года очень качественно отдохнуть в Репино. Жили они тогда в самой обычной палатке. Быть может никогда прежде им еще не удавалось так круто выйти за пределы изжеванного, привычного, всеобщего, выглаженного общечеловеческого быта. Нет, не следует думать, что, проживая в репинской палатке, Борис энд Джордж предавались каким-то бурным – чудовищным – беспредельным – оргиастическим излишествам, ну а ежели даже какие-то мелкие излишества и имели порой место, то смело и запросто можно сказать – утверждать – иметь в виду, что это и вовсе не являлось излишеством, а было самым обычным простецким, бесхитростным полусельским бабл-гамом.

Отец Боба в то время был директором небольшого завода. Этот завод имел свой дом отдыха в Репино. Джордж и Боб получили возможность летом 1973 года провести в Репино здоровенный кусок лета. В Репино Боб и Джордж жили в летнем палаточном лагере. Режим они мало соблюдали и нечасто вставали утром к завтраку. Начальник палаточного лагеря Гена не очень врубался в образы жизни, мысли и быта двух этих странных палаточников, однако они никому и ничему не мешали, не хулиганили, не буянили.

– Все нормально? – иногда спрашивал начальник Гена Боба и Джорджа.

– Все нормально, – отвечали они.

И ведь в самом деле, все было очень даже, в наивысшей степени нормально.

Одновременно с жизнью в палатке Джордж, еще учившийся в мединституте, проходил раз в трое суток сестринскую практику в больнице имени Чудновского и иногда делал во время этой практики – не слишком умело и совершенно – утренние уколы больным. Бог весть, чем эти больные болели. Джордж не слишком был в курсе. Не до того ему как-то было. Однако они (больные) явно не косили и лежали в больничке по-настоящему. Становилось ли им легче после джорджевских уколов? Едва ли. Ведь Джордж не очень хорошо умел делать внутримышечные уколы. А внутривенные уколы он – к счастью для больных, и для себя – вообще даже не пытался делать. Поэтому и не делал.

У Боба же в то восхитительное палаточное лето тоже, видимо, была какая-то практика. Ведь он тогда учился на примате. А быть может, и не было тогда у него практики, сейчас-то это уже не имеет никакого значения. И тогда не имело. Из-за коротких поездок в город Джордж и Боб ненадолго разлучались. Но потом они…

Быть может в Репино, на пляже

Снова встречались в Репино.

К ним в гости приезжало немало разного – но очень своего – народа.

«Аквариум» тогда был в самом-самом начале.

Медленно разгонялся.

Постепенно набирал обороты свои.

Однажды Джордж ждал своих знакомых из Первого медицинского и, уйдя из палатки на пляж, оставил им вот такую записку: «Быть может в Репино, на пляже, найдешь ты труп остывший мой, спеши к нему, играй и пой, для мира это не пропажа». Джорджевские знакомые приехали, нашли в палатке записку и отправились на пляж. «Труп остывший» они вскоре обнаружили. А приезжали в тот раз к Джорджу не просто какие-нибудь там абстрактные и бессистемные знакомые, а Вадик Васильев, первый клавишник «Аквариума», вместе со своей симпатичной подругой Олей. Они оба учились в медицинском, в Первом.

Вадим жил на улице Желябова, может быть, даже в доме номер пять, вход во двор. Или в доме три. Или в доме семь, но тоже вход был со двора. В «Аквариуме» он прожил не слишком долго. Несмотря на фамилию Васильев, он был евреем. Скрытая от глаз и ушей общественности, вторая его фамилия была Аронов. Потом – попозже – вскоре – в то же время вроде бы – даже и пораньше – появился в «Аквариуме» другой Васильев – то есть Файнштейн. Который тоже – как и положено, похоже, некоторым Васильевым – не был чистокровным русским. Он играл на чешском басу. Когда на примате, где базировался весьма ранний «Аквариум», производилась в мае 1974 года совместная запись с группой ZA, то Вадим, после того, как запись прослушал Леонид Тихомиров – основной ZA, был беззлобно назван им «сукой», правда, не в лицо, а за глаза. За не слишком совершенную игру на пианино. Правда, прослушивание производилось позже, и поэтому о негативной реакции на его игру Вадим не узнал. Да и Джордж помнит, что Вадим тогда и в самом деле сыграл как-то хило, не очень ритмично и вообще не туда. Правда, он не был профессиональным пианистом. Но и весь тогдашний «Аквариум» также не отличался неподражаемо-совершенной и профессиональной манерой исполнения. Ведь «Аквариум» – и по сути, и без сути – только-только начинался.

Однако по жизни Вадим «сукой» вовсе не был, а даже и совсем наоборот. Во время обучения в медицинском институте, в перерывах между лекциями, он садился к пианино – ежели оно было где-то поблизости – и играл «Битлз». Вся прогрессивная часть лечебного курса собиралась в это время где-нибудь поблизости. Слушали, мечтали, шутили, смеялись. Курили сигареты или папиросы. Что-то обсуждали – куда-то собирались – о чем-то вспоминали. В то время в Первом меде учился Александр Розенбаум. Популярность в студенческом кругу у него была дико немалая. Иногда – совсем не очень уж часто – он выступал. Джордж слушал его не однажды, ему иногда нравились песни Баума, однако многие другие песни ему нравились гораздо больше. Позже, в конце семидесятых. Джордж пересекся с Баумом в ДК «Невский», где несколько лет работал администратором. Работа у Джорджа была не очень сложная. Платили мало, но кому, и где, и за что тогда платили много? Джордж в то время учился на театроведческом факультете, на заочном отделении. В «Невском» часто показывали свои спектакли разные ленинградские театры – Малый драматический, Ленсовета, БДТ. Благодаря этому Джордж перезнакомился со всеми театральными администраторами и имел возможность попасть в любой театр когда угодно. Для студента-театроведа это было существенно. Хотел – и попадал. И особенно это пригодилось во время написания диплома, посвященного театральным работам Олега Басилашвили, некоторые спектакли Джордж запросто смотрел по аж три-четыре раза, а тогда, в годы расцвета БДТ, это далеко не каждый мог себе позволить. С Бобом Джордж тогда общался мало и редко, потому что уже несколько лет как ушел из «Аквариума». Иногда встречались и пересекались, но спонтанно – случайно – бессистемно. Контакты Джорджа с «Аквариумом» – то есть и с Бобом, и с Дюшей, и с Фаном, и с Севой тоже были спонтанными. И уныло случайными. И удручающе бессистемными. «Аквариум» тогда выступал не очень часто, его концерты тех лет трудно считать слишком интересными. Нередко случались квартирники. Во время квартирников возникала особенная атмосфера, уникальная и неповторимая. О ней можно, конечно, рассказывать – но нет, нет… Джордж считает, что лучше уж вспомнить старинное стихотворение Пола Оуэна: «Счастлив тот, кто в царство сна принесет восход».

В то время в ДК «Невский» репетировали «Аргонавты». Джордж иногда заходил на их репетиции, но золотые годы, эпоха Военмеха и прочие веселые сейшена былых лет были у группы позади. Правда, когда в 1981 открылся рок-клуб, то «Аргонавты» в него вступили и дали несколько концертов, но все же они уже только доживали… И не более того.

Боб рано стал ходить на рок-сессии. Раньше Джорджа. Через джорджевского одноклассника Игоря Илюхина, который был родственником кого-то из музыкантов группы «Сны». Боб приобщился к сейшенновому лениградскому року. В то время самые значительные рок-сессии проходили в Военмехе, в Тряпке (текстильный институт), в «Молотке», в «Серой Лошади» и в Университете. Первый раз Джордж попал на живой и настоящий рок-концерт на университетском химфаке, где тогда выступал «Санкт-Петербург».

Этот концерт запомнился Джорджу навсегда.

Реальный выход в другое измерение! В другую жизнь, свободную от всей этой каждодневной совдеповской безликости, весь прожорливый масштаб которой мы тогда еще в полной мере даже не понимали и ощутили значительно позже. Очень значимым элементом порядочного рок-концерта была проходка; вот как раз тогда, на химфаке, Джордж и Боб сначала тупо и растерянно торчали во дворе и не знали, как же попасть внутрь. Но вскоре появились более ушлые знакомые, и они повели и Боба, и Джорджа куда-то вглубь, вбок, снова вглубь, в узкие коридоры и в темные закоулки питерских дворов, потом все подошли к какой-то двери, к совершенно черному ходу, и все вместе навалились – и треснула дверь, не выдержала – не сдюжила – не выстояла, – и все вместе провалились в какие-то коридоры, переходы, лестницы, зальчики, но музыка звучала все ближе, все ближе, они прорывались, они пробивались, они приближались, они втягивались в новое, в незнакомое, в удивительное! А на сцене уже доводил до конца свой саундчек «Санкт-Петербург» – Рекшан, Корзинин, Ковалев, Зайцев, вся чудесная и славная компания!

Во время репетиций «Аргонавтов» в «Невском» к ним нередко приезжал Розенбаум, иногда он был в белом медицинском халате и его иногда привозила туда «Скорая», на которой он работал. Но его сотрудничество с «Аргонавтами» не отличалось особенно крутыми результатами и уже заканчивалось. Вскоре Баум ушел на профессиональную сцену.

Джордж работал в ДК, выдавал контрамарки на спектакли и иногда на концерты. Учился в театральном. Как-то не очень много тогда всего вокруг происходило. Тусклый расцвет эпохи стабильного брежневского застоя. В Ленконцерте появилась рок-группа «Форвард» и вскоре села на репетиционную точку в ДК «Невский». «Форвард» готовил к сдаче худсовету свою первую программу и подбирал репертуар. Джордж заходил во время работы в большой зал ДК, где репетировал «Форвард». Ничего особенно прорывного группа не играла, хотя для тех лет это было уже что-то. Лидер «Форварда» Леша Фадеев искал новых авторов и новые песни. Джордж рассказал ему про Боба. Боб приехал и спел несколько своих песен, некоторые из которых потом, в дальнейшем, стали классическими «аквариумными». Однако из контакта с «Форвардом» никакого контракта не последовало и все остались при своих – Боб со песнями и потом с «Аквариумом», а «Форвард» со своим отшлифованным и добротным репертуаром. Вскоре «Форвард» стал гастролировать по стране. Ничего особенно выдающегося в музыке этой команды не наблюдалось, но люди они были приятные, и к тому же группа Фадеева была одним из первых составов в СССР, который стал профессионально исполнять рок-музыку. Рок-н-ролльная жизнь в необъятной и полумертвой России только-только начинала сдвигаться с тупой и мертвой точки.

«Аквариум» уже реально существовал.

Вернее, около десяти лет находился между небом и землей.

Мне говорил Джордж, что когда он немного поднялся вверх по пескам, то снова оглянулся. Немецкая пара оставалась на прежнем месте. Из-за ветвей и деревьев немцев уже было не очень отчетливо видно, однако Джордж успел заметить, что они еще глубже зашли в кусты, и повернулись, и нагнулись, и потом упали, и… Да и бог с ними! Быть может, если бы Джордж не стал подниматься по пескам и оказался бы неподалеку от этой немецкой пары, то услышал бы тогда какое-нибудь «warum» или «wohin», или «was», или что-то еще на немецком языке. Однако Джордж и в школе, и потом, в различных высших учебных как-то удручающе скверно учил Deutch, и поэтому если бы он даже услышал от оставшейся в кустах немецкой пары что-нибудь вроде «das ist unemoglich», то и это бы его совершенно не заинтересовало. Нет, ему, Джорджу было сейчас уже совсем не до немцев с их песчаным, кустарным, полуживотным сексом. Говорят, что немки, особенно блондинки, теперь и вовсе никакого предела не знают своим похотливым желаниям.

Но было ли так тогда, в середине восьмидесятых? И была ли та немка блондинкою?

Этого Джордж не знал. Он не обратил ни малейшего внимания на цвет ее волос. Еще, еще наверх! Тропинок и дорожек уже не было, он шел по песку, стараясь ступать так, чтобы не провалиться. Джордж обходил сосны и поднимался все выше. Выше, еще выше. Еще раз поднялся и снова оглянулся. И вдруг из-за плотной череды cосен прорезалась, блеснула вода. Он оглянулся, он посмотрел вокруг. Он посмотрел назад, он посмотрел вниз. Поднялся еще выше. Еще и еще. Сосны медленно уходили вниз, они оставались на месте, а Джордж поднимался все выше. И с каждым новым шагом пространство вокруг него расширялось – раздвигалось – распахивалось – раскрывалось.

Джордж рассказывал мне, что когда он вышел из мелких лабиринтов кустов и обнимающих друг друга деревьев, то не очень вдалеке, впереди, увидел вершину большого песочного холма.

Ночной портвейн

Так был открыт Остров.

Джордж рассказал мне про еще одну игру, в которую они любили играть с Борисом.

«Аквариум» тогда еще даже не начинался. Им – Боре и Толе – было лет по двенадцать, и они уже прочитали романы Ильфа и Петрова. Происходило вот что: двор дома на Алтайской, 22. Во дворе гуляют два приличных, интеллигентных мальчика – Боря и Толя. Бакатя неподалеку общается с соседками-пенсионерками. Все тихо, мирно, спокойно-патриархально. Боря и Толя – около дома. Навстречу им идет, например, незнакомая им пожилая женщина. Они проходят мимо нее и, поравнявшись с ней, вежливо, любезно, совершенно невинными голосами сообщают ей: «А мы – параноики (шизофреники)». Или: «А у нас шизофренический бред, осложненный маниакально-депрессивным психозом». Или: «А у нас сумеречное состояние души». Или что-нибудь еще в эдаком роде. Реакция тех дам, которым самым доверительным образом это сообщалось, вначале была растерянной и неожиданной, ну а затем наступало нечто вроде легкого шока. После чего некоторые даже шли жаловаться Бакате. Скверно, ох как скверно, когда люди не знают классиков – Ильфа и Петрова.

Однако, кроме мелких разборок, более ничего не случалось.

А однажды Джордж видел, как Боб шел босиком по шоссе. Май месяц, тепло. На школьном автобусе Джорджа и его класс повезли куда-то в район Пулковских высот. Или немного поближе. Или немного подальше. Скорее всего, Боб уже учился в 239-й, в физико-математической – хотя утверждать это никто не станет, да и Джордж тоже, потому что с таким же успехом это могло произойти и в те патриархально-кремовые времена, когда Борис еще учился в 429-й школе. Нет, нет, никаких временных деталей-подробностей Джордж не помнит, решительно не помнит, но все-таки говорит, что когда автобус с ним и с его одноклассниками ехал по шоссе куда-то либо в сторону Пулковских высот либо назад, уже от Пулковских высот в сторону города, то он вдруг увидел в меру длинноволосого парня, который шел босиком по шоссе. Это было дико круто. Джордж даже что-то крикнул! И его за это осудила учительница. Но автобус проехал дальше, и тогда Джордж увидел, что этот длинноволосый, босиком идущий по шоссе парень – так похожий на хиппи, про которых в те годы говорили много и часто – это Боря, это Боб! Тогда Джордж, наверное, крикнул снова и наверняка был снова осужден учительницей.

Непонятно вот что – если Джордж тогда еще учился в школе, то и Боб, стало быть, тоже. Причем Боб ведь учился на класс ниже, чем Джордж. Но каким же образом Боб, восьмиклассник, умудрился идти босиком по шоссе в районе Пулковских высот? Тем более что шел он не ночью и не поздним вечером, а в какой-то либо праздничный, либо выходной день, когда вокруг было много автобусов. И машин. И даже людей.

Вовсе нет, не всех своих школьных учителей забыл Джордж. Кого-то и запомнил. Само собой, Асю Львовну. Кроме нее, и других учителей. Например, был учитель рисования, самым главным занятием которого было требовать от учеников, чтобы они рисовали газеты. И вот на каждом рисовальном уроке всем ученикам приходилось в своих альбомах изображать макет титульного листа какой-то газеты. Раскрашивать его. Придумывать заголовки. Это продолжалось несколько лет подряд. Бесконечная газета. Вечная газета. Охренеть можно было от уроков постоянного рисования газеты.

Остальных учителей своей 429-й средней школы Джордж помнит, но отнюдь не всех. Среди педагогов доминировали Ивановичи и Израилевны. Учительница пения вдруг однажды стала еще и учительницей истории. Ее звали Дина Израйлевна Кицис, и находиться на ее уроках было приятно, она никогда никого не давила и не унижала. Как это иногда делали иные учителя – например, учительница химии, рассказывавшая иногда старинные дурацкие скороговорки про соли со щелочью, а иногда впадавшая в трубно-истерическое состояние и с размаху лупившая указкой по кафедре. У Бори и у Толи был в старших классах общий учитель физкультуры, узколобый, здоровенный, высокий и громогласный тип, который умел шумно и не к месту смеяться, что-то даже слышал и про битлов, но его потом попросили уйти из школы за то, что он слишком активно пытался общаться с девушками-старшеклассницами, причем прямо в женской раздевалке.

Директора школы звали Арон Давыдович. В одной из юношеских пьес Джорджа он, наряду с битлами, был действующим лицом. Быть может, пьеса эта была написана совместно Джорджем и Борисом? Ведь иногда происходили у них подобные литературные jam-sessions.

Арон Давыдович – строгий, властный и суровый мужчина, в голубоватом вроде бы костюме. Лысый. За что преданные школьники ласково называли его Фантомасом. Галстук у Арона Давыдовича тоже, видимо, имелся, однако фактуру, цвет и прочие признаки-качества директорского галстука Джордж не запомнил. Боб, наверное, тоже. Но было, было, черт возьми, в облике Арона Давыдовича нечто неизъяснимо совдеповское, по-тараканьи казенное и душно-партикулярное. Так никогда он и не узнал, что стал действующим лицом в одной из джорджевских пьес. Да и не была никогда эта пьеса поставлена.

Зато невозможно проигнорировать тот факт, что потом, в силу многообразных жизненных кунштюков, Джордж, много лет спустя, встретил Арона Давыдовича.

Джордж говорил, что это произошло осенью 1982 года. Когда он работал монтировщиком в Оперной студии консерватории. Или зимой 1983-го. Когда он уже перестал работать в оперной студии и уныло трудился художественным руководителем в кошмарном ДК «Кировец». И вот однажды, в позднее зимнее время суток, Джордж (он самолично и рассказал мне это!) шел по Невской першпективе. В поисках тепла. Хотелось ему приобрести некоторую дозу в меру горячительного напитка, чтобы потом без маеты и душевного уныния провести здоровенный кусок ночи в легком алкогольном трансе. За приобретением горячительного Джордж направился в гостиницу «Балтийская», был прежде такой суперотель на Невском. Джордж открыл дверь, к нему подошел швейцар. Джордж заявил, что был бы совсем не прочь приобрести бутылочку портвейна. Швейцар привычно и безэмоционально кивнул, назвал цену, исчез, появился, и тут же в его ловких, но в совсем не натруженных руках уже нарисовалась заветная бутылочка. Которая вскоре после совершения бесхитростного акта купли-продажи переместилась в руки Джорджа. Ничего удивительного в этом не было, ведь в те блаженные совдеповские времена разве что только ленивый не умел доставать – находить – приобретать – покупать спиртное в вечернее, в ночное или в раннее утреннее время. Через некоторое время – неделя, месяц, полтора – два месяца, а то и три – Джордж вновь решился приобрести очередную бутылочку в меру горячительного напитка в той же «Балтийской». Решил – и приобрел. Но удивительно не это, совсем другое. А то, что швейцаром в гостинице «Балтийская», у которого Джордж ночью покупал выпивку, был бывший директор 429-й школы Арон Давыдович. Он постарел, усох, но был все-таки еще немного похоже на себя прежнего. Костюма и галстука на нем не было. Нет, Арон Давыдович не узнал Джорджа.

Но быть может, только сделал вид, что не узнал?

Джордж сказал мне по секрету, что если и так, то и черт с ним, с Ароном Давыдовичем.

Не брат он был Джорджу, не друг и даже не дальний родственник. Продал в ночное время выпивку – и спасибо, thank you, а ведь мог бы и подешевле портвейн продать. Если бы, конечно, узнал Джорджа. Хотя с какой такой стати экс-директор 429-й общеобразовательной средней школы, в поздние годы своей педагогической жизни трудившийся швейцаром в мелком сраном отеле на Невском проспекте и потихонечку спекулировавший спиртными напитками, чтобы иметь пусть невеликую, но и нехилую все же прибавку к своим пенсиям-зарплатам, должен был бы продавать гадостную портвенюгу подешевле какому-то чернобородому типу (то бишь Джорджелло), заглянувшему глухой питерской ночью в двери отеля «Балтийская»? Ну да а если бы Арон Давыдович и узнал Джорджа, который во времена обучительства своего в среднем учебном заведения нумер 429 был еще Толей, то и это не являлось бы – не было – не стало бы – для него поводом для обкрадывания самого себя на небольшое количество рублей. Но Джордж, однако, после приобретения у бывшего директора спиртного напитка, не преисполнился особенно теплых и нежных чувств по отношению к старику Арону.

Которого – ох не зря! точно не зря! совсем не зря! – называли в былые времена Фантомасом. Ведь он и был по сути своей сокровенной – внутренней – глубинной – настоящим – в меру злобным – педагогическим совдеповским Фантомасом, и вся его человеческая жизнеустроительная философия была вполне сродни фантомасовской. Интересно, кстати, было бы вот что у дядьки Арона спросить – подумал однажды Джордж, когда он уже в самый полный рост был Джорджем, а никак не Толей, и подумал он об этом соответственно через два с чем-то десятка лет после того, как купил у швейцара Давыдовича славную порцию дешевого alco… Нравилась ли ему киноэпопея с Фантомасом? Смотрел ли он ее целиком? Какая из серий приглянулась ему более всего?

Но, увы, не спросил тогда об этом у Арона Давыдовича Джордж, а уже теперь едва ли удастся ему это сделать. Тем паче что потом на месте гостиницы «Балтийской» появился на Невском в меру навороченный отель «Невский Палас».

А теперь еще чего-то вместо «Паласа» наворотили…

Зато Джордж подумал вот еще о чем… нет, стоп, стоп, стоп! Не про одно что-то подумал Джордж, а напротив, сразу о двух вещах – о двух штуках – о двух материях – о двух фактоидах.

Первое: наверное, в году 1965-м или в 1968-м дальнейшие жизненные перспективы представлялись Арону Давыдовичу несколько в другом свете – раскладе – обороте – коленкоре, нежели тогда, позже, в бездонной пучине середины восьмидесятых, когда пришлось ему на пороге гостиничном, во времена закономерного распада Совдепии, приторговывать всякой бормотушной дрянью. Ну а второе, о чем подумалось – пригрезилось – померещилось Джорджии, что было бы в наивысшей степени занимательно, если бы тогда, в мутно-темную ночь года 1982-го, он зашел – ввалился – забрел – вступил бы в недра гостиницы «Балтийская» не один, а вместе, например, с Бобом.

Ха! Будто бы Джорджу не было преотличнейшим образом известно, что не больно уж часто тогда им с Борисом – Бобом – Борей доводилось общаться. Тот жил-сидел тогда на крыше, на улице Софьи Перовской. И был оченно рад. И в основном был по уши погружен в создание золотой альбомной аквариумной серии – «Радио Африка», «Треугольник», «Табу» и прочие «Дети Декабря». А Джорджи, George, Джорджелло – тот своими делами занимался. Постигал основы роковой журналистики, резвился в ленинградском рок-клубе, ездил по бездонным просторам российским с мелкопрагматичной целью рассказов о ленрок-музыке и показов в меру паршивых видеоматериалов жителям провинциальных советских полу- и четвертьмегаполисов типа Перми, Тулы, Братска, Хабаровска, Ангарска или Жданова. Страстно жаждущим как можно больше и глубже пропитаться вибрациями столь сладостной для них ленрок-музыки. Иногда Боб и Джордж встречались на рок-фестах в других городах; правда, и не слишком уж часто: в Вильнюсе в одна тысяча девяносто шестом, во время самой первой «Литуаники», в Москве, когда Сантана и Дуби Бразерс приезжали – правда, это был не фестиваль, а большой концерт, – в Северодвинске и на Соловках, но и это был не фестиваль, а «аквариумно-трилистниковский» малый северный тур.

Этот небольшой географический реверанс Джордж сотворил исключительно для того, чтобы стало очевидно – не так уж часто очень, в зрелые годы – и в восьмидесятые, и в девяностые, да и двухтысячные, им с Бобом доводилось общаться. Нет – правда – в самом деле – доподлинно – кроме шуток – всерьез – в натуре – точно – совсем нечасто общались они. Ну и, соответственно, выпивали совместно они крайне редко.

Вот с Фаном, например, или же с Дюшкой Джордж в те же восьмидесятые-девяностые нередко подвергал спиртные напитки крутому тотальному остракизму. А вот с Борей – то есть с Борисом – то есть с Бобом, редко, очень редко удавалось сделать что-нибудь подобное.

Более того, даже в древние юные годы «Аквариум» мало интересовался винно-водочными изделиями, и если случалось – приходилось – доводилось – приключалось отдать некоторую дань господину богу Бахусу, то она воздавалась в крайне мелких и убогих размерах, типа одна бутылка сухого вина на пять – шесть – семь человек. В крайнем случае брались две бутылки.

Как ни странно, но в старых в аквариумном и околоаквариумном, в бобовском и в джорджевском кругах тех древних лет это считалось вполне и очень даже вполне достаточными дозами. Само собой, потом, в эпоху пьяных углов и распада страны под лейблом СССР, про такие дозы в порядочной околорокерской – художественной – поэтической – в общем, в приличной богемной компании – никто бы не стал ни думать, ни говорить.

Другое время, другие дозы, другие аппетиты

Джордж нередко посещал прежде пьяные углы. Да и таксисты не позволяли надолго забыть про алкогольные радости. Боб, видимо, тоже был не чужд этим развлечениям. Только конкретно Джордж про это почти ничего не знает, вместе они, пожалуй, почти никогда и не выпивали (например, вдвоем, после того как решили назваться «Аквариумом»; неплохой был бы повод, да только в то время и фактура, и идея выпивки их мало привлекали), ну разве что по мелочи на тусовках вроде чьих-то очередных дней рожденья. Но это даже не в счет. Ежели забежать далеко-далеко вперед, в те времена, когда «Аквариум» отмечал летом 2002 года свое тридцатилетие концертом в ДК Ленсовета, то после концерта, в большой и специальной гримерке за ложей «А» (про нее совсем немногие знают), то есть даже и не в гримерке, а в специальном таком банкетном кабинете, куда пускают только избранных людей типа «ДДТ» и «Аквариума»; так вот, именно там после концерта Боб и Джордж немного вместе выпили.

Коньяк? Водка? Виски?

Нет, Джордж не помнит. Боб, видимо, тоже. Зато Джордж помнит, как Боб сказал что-то вроде: «Выпьем, что ли, в первый раз за тридцать лет…»

Преувеличения в его словах не было ни малейшего.

Джордж мне говорил, что во время обучения в 429-й, в классе примерно в восьмом, он и Валера Обогрелов (да-да, тот самый, который так и не стал аппаратчиком «Аквариума», а с воистину маниакальной жадностью погрузился во все телевизионное) стали издавать стенную газету под оптимистическим названием «Вечерний Бедлам». Боб тоже затеял стенгазету (или сделал просто подборку из листов бумаги) и назвал ее «Тупые Известия».

Он учился тогда в седьмом классе. Однажды на какой-то очередной линейке в школьном коридоре преподаватель математики Петр Иванович, человек ничуть не злой, во время своего бог знает чему посвященного выступления сообщил, что «в седьмом «Б» классе издается остроумная и неплохая стенная газета, правда, под оскорбительным для ее редакции названием».

Про «Вечерний Бедлам» он ничего не сказал. Видимо, не довелось ему еще это издание прочитать. Петр Иванович курил «Беломор», причем делал он это прямо во время уроков, с очевидным кайфом, возле приоткрытой форточки. Но однажды у него кончились папиросы…

Другая вселенная

…и он стрельнул у одного из одноклассников Джорджа (в то время еще, естественно, Толи) болгарскую сигаретку. Стрельнул. Выкурил. Потом развел руками и с улыбкой сказал: «Вкусно. Да не сытно». А этот одноклассник вроде бы достаточно рано спился. Фамилия его была Васильев.

Боб, Джордж и Валера – все они любили ездить в аэропорт. Жили не очень от него далеко. Никуда еще не летали. Незачем, не нужно еще было им куда-нибудь летать. «Аквариум» тогда даже еще и не начинался. Но в аэропорт ездить любили. Ездили туда часто. Автобус номер 39 довозил в аэропорт довольно быстро. Прежде аэропорт не разделялся на «Пулково-1» и «Пулково-2» и был только там, где теперь находятся международные авиалинии. Ходили, бродили, смотрели на расписание рейсов. Однажды, когда Джордж, Боб и Валера пошли назад пешком вдоль шоссе, они стали поджигать траву. Хорошо загорелось. Классно. По-настоящему! Корпус аэропорта находился метрах в трехстах. Трава, кусты вовсю пылали. Джордж даже немного смутился. Начинался настоящий лесной пожар! И аэропорт еще рядом! Но обошлось. Никто, ничего, никого. Смеясь, дошли до автобусной остановки и довольные поехали домой. «Аквариум» тогда еще только начинался. Или даже еще не начинался. Что, в общем-то, одно и то же.

Джордж мне говорил, что Боб почти постоянно что-то пел – песни «Битлз», Кэта Стивенса, Саймона, Дона Маклина. Шел и пел, порой даже довольно громко. Иногда, когда летними вечерами Боб возвращался домой, то Джордж, услышав его голос, выходил на балкон. Во всем этом была какая-то настоящая, цельная, вполне законченная гармония. Золотое сечение жизни в начале семидесятых. Нет, иначе и не скажешь. В те годы ни Боб, ни Джордж такими категориями еще не мыслили, но в то же время они уже недалеко от них находились. Людмила Харитоновна побывала в Италии и привезла Бобу настоящие джинсы. А Джорджу вскоре родители дали тридцать пять рублей для покупки в соседнем доме у некоего Рудика темно-синих вельветовых джинсов. Тоже фирменных. Боб потом с особенным значением говорил, что это «настоящий джаггеровский вельвет». Можно было подумать, что он тогда щупал джаггеровские вельветовые джинсы.

Когда Джордж забрался на песчаную гору, то он увидел, что окружающий его мир исполнен высшей целесообразности. Прежде он этого столь отчетливо не замечал.

Впереди, сбоку, дальше, повсюду, за песчаными лабиринтами, за непостижимым переплетением яркой и ласковой зелени спокойно дышал залив. Издалека было видно, как изредка – иногда – эпизодически – негромко – почти сонно вспучивались и вскрикивали волны. Боб и Джордж жили на Алтайской улице, школа была рядом, тоже на Алтайской, а Валерий Обогрелов – тоже рядом, но на улице Типанова – и это был один микрорайон. Отец Валеры работал где-то в пригородной зоне, у него была там квартира, где он проводил большую часть своего времени. Иногда, во время его отсутствия в Ленинграде, Валера with a little help from me friends потихоньку уничтожал семейные запасы коньяка. Или водки? Да нет, вряд ли водку, ведь она тогда в наших кругах еще не слишком котировалась. Но однажды, когда отец приехал и спросил, куда же подевалась бутылка с крепким напитком, Валера развел руками и лаконично ответил: «Пропало». Вообще-то с Валерой приключалось немало забавных историй. Джордж рассказывал, что Валере удалось страшно запугать, затерроризировать и замистифицировать одного парнишку из младших классов. Который, на свою беду, жил в его же парадной, в соседней квартире. Валера, который, увы, так и не стал аппаратчиком «Аквариума», внушил своему соседу, что сотрудничает с какой-то разведкой; Джордж вспоминает, как его невысокий и спокойный приятель превращался в злобного монстра, орал, отдавал жуткие какие-то приказы, требовал знать назубок радиодело, посылал парнишку в аэропорт, чтобы встретить какого-то шпиона, прилетевшего из-за границы с неким заданием, а когда посланный никого не встречал и к нему никто в аэропорту не подходил и никакого задания не передавал, то он ни с чем возвращался домой… И тогда начиналась страшная разборка! Помимо этого несчастному юному соседу было велено выслеживать Крайха, немецкого шпиона. Крайхом стал пожилой человек, руководивший в подвале парадной, где жил Валера, кружком моделирования чего-то. «Крайх» подолгу бродил по микрорайону, отыскивая на свалках и на помойках интересующие его предметы и вещи, которые он потом использовал в своих технологических метаморфозах. Когда Джордж открыл Остров, то он сразу же сообщил об этом своим аквариумным друзьям. Боб узнал про Остров и одним из первых туда приехал. Джордж рассказывал мне, что прелесть старого Острова объяснить невозможно. Как нельзя объяснить любовь, музыку, поэзию. То есть объяснить-то – рассказать – изложить – обрисовать – перетереть – пережевать – и раздробить словами в самом деле можно что угодно, но вы только тогда представьте себе чудеса и прелести перетертой любви, раздробленной музыки, пережеванной поэзии… Вы захотите иметь с ними хоть какое-нибудь дело?

«Аквариум» во времена Острова был уже начат и потихоньку разгонялся. Очень медленно. Остров в честь открывшего его Джорджа был назван Бобом Островом Сент-Джорджа. Вообще-то Джорджу это не больно нравилось; ну да, ну открыл он Остров, и что же из того? Ведь было бы грехом и сущим безумием его не открыть! Уже после того, как Джордж покинул «Аквариум», Боб сочинил песню «На Острове Сент-Джорджа», но к ее буквальному воплощению в звуковую реальность сам Джорджелло не имел никакого отношения. Джордж иногда говорит, что дело совсем не в том, ушел он из «Аквариума» в середине семидесятых или нет; ну да, конечно, он ушел из группы, его властно повлек к себе театр, однако какая-то часть его души в «Аквариуме» все равно осталась навсегда. И потом так было, и еще потом, и даже потом-потом, и даже уже после того, как летом 2007 года «Аквариум» отметил свое тридцатипятилетие.

Любопытную вещь рассказал Джордж вот в связи с чем: в декабре все того же 2007-го, когда «Аквариум» проводил свои традиционные рождественские концерты в ДК Ленсовета, то он (Джордж, понятное дело), восседая в ложе рядом с Митей Шагиным, слушая и наблюдая концерт и любуясь радостными играми – извиваниями – колыханиями аквариумных суперфанов и сверхфанок в оркестровой яме, задумался о том, сколько же раз в жизни ему приходилось бывать на аквариумных концертах? Хм-м-м.

Получалось, что очень немало.

И если даже не считать те годы, когда Джордж еще играл в «Аквариуме» – да и для чего их считать? Понятно, что на протяжении тех лет он все же (пусть в целом и не очень, совсем не хай фай) играл в группе и не слушал ее со стороны. Только ведь даже и без этих нескольких первых лет цифра получалась дико и до ужаса солидная. Что подтвердил и Шагин, который, хоть и продолжал после того, как Джордж задал ему этот коварный вопрос, вдумчиво-блаженно слушать «Аквариум», но в то же время как-то фундаментально и глубинно озадачился. Потом Митя стал подсчитывать – прикидывать – примеряться – соотносить – делать выводы. Тоже получилась крупная цифра. Весьма. Ведь Митя посещает концерты «Аквариума» на протяжении если и не всех тридцати пяти лет, то и не намного меньше – тридцати трех, тридцати двух, – и при этом он бывает, как правило, на большей части питерских аквариумных выступлений, а в среднем «Аквариум» дает в Питере два-три сольника за сезон, и еще иногда случаются сборные концерты. Что же касается Джорджа, то он даже и подсчитывать не стал, потому что при приблизительной, навскидку, прикидке получалось, что он наблюдал «Аквариум» на концертах раз около ста. Если даже не больше.

В первый раз Джордж слушал, как Боб поет со сцены, еще во времена бесхитростного обучения в школе номер 429. «Аквариум» тогда еще и не начинался.

Боб осваивал акустическую гитару и однажды выступил в школе, но не с Джорджем, который так и не научился играть на гитаре более двух с половиной аккордов, а с одноклассником Сережей Ионовым, который потом, в так называемые зрелые годы, стал фотографом. Акустический дуэт Боба и Сергея назывался «Капитаны», прозвучала по-юношески романтическая песня с в меру бессмысленными словами «Ведь это мы – капитаны». Но и никто из них – ни Ионов, ни Боб – капитанами так и не стали. Не стал капитаном и Джордж.

На Острове запросто можно было ходить без одежды. Особенно в будние дни. Если в выходные кто-то (в основном, бодрые пары) перебирался через тощие веточки реки Сестры, обнимающие Остров, а иногда даже и с палаткой, чтобы предаться в субботу и в воскресенье несуетному пьянству и тихому уикендному сексу, то в будни там почти никого не было видно. Уникальная ничейная земля – песок, пляж, залив, сосны, – и никого вокруг, кроме случайных странников или любителей по-быстрому потрахаться, вроде тех немцев, благодаря которым Джордж и открыл Остров.

В самом деле в будние дни там никого не было!

А ведь Курорт и Сестрорецк находились совсем рядом – в пятнадцати, в двадцати пяти, в тридцати восьми минутах неспешной – вялой – флегматичной – бесстержневой – бесцельной и неторопливой ходьбы.

В 239-й физико-математической Боб вроде бы тоже сделал какие-то перемещения в сторону практического рок-н-ролла. Но Джордж никогда в этой школе не был и даже до сих пор толком не знает, где она находится. Потому как никогда не почитал он математику. Зато чуть позже в сфере джорджевско-бобовских контактеров появился Олег Сегал, он имел некоторое косвенное отношение к гребенщиковскому музицированию тех давних лет и был приятелем одного из тех, с кем Боб играл в школе. Потом Джордж нередко встречал Сегала в СТД, тот подвизался на ниве мелкого театрального менеджмента и работал с маленькой актерской труппой, а потом Джордж уже не видел Сегала и понятия теперь не имеет, где он находится и чем занимается. Скорее всего, он уехал. Куда-то. Многие так поступали, да и теперь продолжают поступать. С главного холма Острова открывался роскошный вид на Финский залив. Находясь там, наверху, Джордж ощущал себя абсолютно естественной частью этого пейзажа. Все становилось реальным. Но тем, кто никогда не был на Острове, Джордж никогда и не пытался ничего рассказать. Это было бы бессмысленно. Это было бы бесполезно.

Много лет спустя он вновь оказался на Острове. Да, Остров был там же, где и прежде, только находиться в спокойном состоянии можно было только на узкой прибрежной полосе, а на самом Острове густо и кучно громоздились друг на друга корпуса пансионатов, санаториев, домов отдыха, турбаз и прочих оздоровительных заведений. Для Джорджа это оказалось унылым зрелищем. Никакого главного холма уже не было и в помине. От Прошлого ничего не осталось.

Однажды в 1997-м Джордж и Боб заговорили про времена Острова, и Боб сказал: «Остров в то время принадлежал другой Вселенной. Я помню, как мы переходили речку, становились на колени и землю целовали в качестве обряда допущения на Остров. Что было глубоко религиозно правильно. Поэтому Остров у меня остался в памяти как неприкосновенная земля, явно принадлежащая отчасти другому измерению…»

– Речку и сейчас можно перейти, – заметил Джордж, – но уже…

В автобусе по Будапештской

«Уже в ту землю не попадешь», – сказал Боб.

Заниматься в литературном кружке под предводительством Аси Львовны было необычайно, фантастически здорово. «Да, это было круто, очень круто, – вспоминает Джордж, – и пусть тогда мы еще слова-то такого – круто! – не знали, но да и что же из того? Все равно это было бесконечно здорово. Самим господом посланная Ася Львовна Майзель читала нам рассказы Платонова, о котором большая часть добропорядочных российских обывателей в те времена вообще ничего не слышала, рассказывала о литературе и о настоящих писателях, и еще мы сочиняли стихи – иногда дома, а иногда прямо во время занятий. Нам всем уже в те годы была задана планка необычайной высоты!»

Джордж терпеть не может, когда его называют – величают – объявляют одним из отцов-основателей «Аквариума». Отец-основатель! Идиотская, клиническая, патологическая, биохимическая, коллоидная, химико-фармацевтическая какая-то формулировка!

Любопытно, а бывают ли такие отцы, которые не основатели?

Или такие основатели, которые не отцы?

Джордж никогда никому не говорил, что название «Аквариум» придумал он. Ну или почти никому. Он не любил про это говорить. Зачем? Для чего? Глупо было бы даже кичиться этим.

Во-первых, это было бы актом величайшего понта, а Джордж понты никогда не любил. И теперь не жалует.

Ну а во‑вторых, а также в‑третьих, в‑десятых и в‑пятых, и в‑пятнадцатых – об этом все равно все знали. Не все? Ну да, конечно, но ведь всегда, во все времена и во всем есть те, которые «не все», но ориентироваться на них – брать в расчет – иметь в виду – учитывать их – и координироваться с ними – было бы явлением неправильным, неверным, неосторожным и непредусмотрительным. Суперабсурдным. Квазинелепым.

Да, придумал. Но на самом-то деле ничего он (Джордж) и не придумывал, а просто-напросто посмотрел вовремя в окно.

А вот если бы он тогда не посмотрел в окно?

Или если бы он (Джордж), посмотрев бы тогда в окно, увидел бы что-то другое?

Мог ли он (Джордж) увидеть что-то другое?

Мог ли он увидеть что-нибудь не то?

Мог, тысячекратно мог! И даже увидел!

Но что же еще другое увидел он (Джордж) тогда, когда посмотрел в окно?

Многое, очень и очень многое.

Дома, людей, машины, велосипеды, собак и прочие традиционные, скучноватые, неизбежные детали стандартного и привычного горпейзажа.

Вообще-то было лето. Июль. А в июле очень много всего можно увидеть в окно, если вовремя и в правильном направлении посмотреть.

Похоже – видимо – скорее всего – наверняка – безусловно, Джордж вовремя и в правильном направлении посмотрел в окно. Ведь ежели бы тогда он не взглянул в окошко автобуса номер 31, то очень, очень многое в мировых процессах могло бы развиваться в другом направлении или даже под иным углом. Это в самом деле так.

Не было бы, например…

Нет, нет, вовсе не мания водит в данный момент рукой автора данных строк.

Ведь сам Джордж говорил ему (пусть и с элементами некоего предположения) о том, что дело тут даже и не в «Аквариуме», который в тот момент, когда Джордж посмотрел в окно автобуса номер 31, еще и не начинался. По понятным, пожалуй, причинам. А в пересечении потоков и направлений, в слиянии неслияемого, в продвижении к невидимому, в сражении с непобедимым, в дыхании Дхармы, в золотых рассветах Бауэра, в дуэли старых голландских парикмахеров, в горле розовой сойки, в кофейном голосе игуаны и в полете над рекой без берегов.

Да, вот тут смело можно отвлечься от канонической темы и вспомнить следующие слова А. Хаммера, которые при определенном развороте сознания следует даже считать стихами. Или чем-то вроде стихов. Вот что писал теперь седовласый, но еще крепкий в ногах А. Хаммер: «Движение новой материи. Энтропия белого времени. Черные кольца безумия на солнечной линии Проуна. Гоу-роу-оу».

Нельзя не иметь в виду, что автобус номер 31 ехал в тот день июльский по Будапештской улице города Купчино. Являющегося, по мнению некоторых специалистов-наблюдателей, столицей мира. Например, почтенный Билли Новик так думает. А ему, похоже, всерьез можно верить.

Но что же Джордж увидел в окно тридцать первого автобуса? Нет, не что-нибудь там эдакое, экзотическое, мистическое, коварное и непостижимо-непонятное, а просто вывеску-надпись «Пивной бар „Аквариум”». И все. Потом автобус номер 31 поехал дальше.

Вот вам наилучшее доказательство тезиса о том, что нужно вовремя и в правильном направлении посмотреть в окно. Не все, к сожалению, это понимают. И умеют делать это не все. Более того, даже и учиться этой чудной науке не хотят.

А автобус номер 31… Не исключено, что он едет и едет себе до сих пор.

Вам приходилось бывать на Будепештской улице? Или хотя бы проезжать по ней? Нет? И правильно. Делать там теперь совершенно нечего.

Номер девять

Может быть, никогда и не было еще такого разговора, неизвестно, никому точно не известно, и все же. Джордж однажды рассказывал, что в 1980 год запомнился ему отнюдь не тем, что в Москве проводилась Олимпиада. Та самая, которая 80.

Да, конечно, он помнит, что она была, и даже помнит песенку про ласкового мишку. Хотя никогда ее не пел. И слов ее толком не знал. Боб тоже отчего-то никогда этот зонг не исполнял. Однако 1980 год запомнился Джорджу благодаря совсем другим событиям.

Мало ли было разных Олимпиад в истории извечно регрессивного человечества?

Мало ли еще их будет?

Только когда Джордж иногда говорит, что он толком как бы ничего особенного и не помнит, – не верьте ему! Помнит! И не раз уже выяснялось, что кое-что он отлично помнит!

Например, мало кому известно, что в 1980 году, незадолго до исторической поездки на рок-фестиваль в Тбилиси, Джордж стал директором «Аквариума». Вообще-то в те забавные времена директоров – администраторов – менеджеров у групп практически не было. Потому что и самих-то групп толком еще не было – что бы там не говорилось в разных рок-энциклопедиях.

Трудно сказать, по какой причине – и Джордж не понимает, да и Боб едва ли скажет – «Аквариум» решил использовать своего старого барабанщика в совершенно ему не свойственном административном качестве. Тем не менее был составлен договор, составили и даже подписали!

Куда же потом подевался этот удивительный документ? У Джорджа его нет. Быть может, он хранится у Боба? Быть может. Но Джорджу лень спрашивать об этом у Боба. Поэтому он и не спрашивал никогда, и отнюдь не собирается спрашивать. Даже у Боба. Но все-таки, неужели этот документ – даже если он не хранится у Боба и пропал бесследно – был тогда составлен в двух экземплярах? С трудом в это верится…

Но как бы там ни было, в том договоре точно имелась одна упоительно нехилая фраза, придуманная Бобом. Фраза о том, что с момента подписания этой бумаги «Аквариум» отдает себя Джорджу в полное его поднадзорье. Однако после того как «Аквариум» отдал себя ему в полное поднадзорье, ровным счетом ничего не произошло. Даже на тбилисский рок-фест 1980 года Джордж почему-то и отчего-то не поехал. Хотя и мог. Значит, не очень хотел заниматься поднадзорьем. Зато он (Джордж) говорит, что запомнил 1980 год именно из-за рок-фестиваля в Тбилиси. В те давние – древние – чудесные – идиотические – благословенные – тотально-совдеповские – восхитительно-замкнутые – непередаваемо-позитивные времена «Аквариум» находился в безусловном состоянии постепенного приподъема. После Тбилиси уже стало катить все больше и лучше, и сильнее, и круче. Хотя и вовсе не сразу. И не всегда было понятно, куда именно.

Так называемый «Аквариум» очень много – крайне много – страшно много – достаточно много времени проводил тогда (если не уезжал на гастроли, но тогда «А» еще практически и не гастролировал) неподалеку от Техноложки. Очень, кстати, может быть, что далеко не все из читающих эту книгу окажутся в состоянии адекватно оценить термин «техноложка». О, sorry, но тут-то ведь все предельно просто: «Техноложка» – это станция метро в самой середине Питера, поименованная так в честь Технологического института, также расположенного в питерской центральной зоне. Так вот, неподалеку от «Техноложки» находится Дом культуры им. Цурюпы и улица 6-я Красноармейская. С аквариумной точки зрения они очень многим знаменательны.

Джордж рассказывал мне, что и ДК им. Цюрупы, и 6-я Красноармейская находятся неподалеку друг от друга и что как раз в 80-м, в «олимпиадном» году «Аквариум» несколько месяцев репетировал в Цюрупе, а Сева Гаккель снимал квартиру на 6-й Красноармейской. У него дома «Аквариум» тоже, бывало, репетировал, только это, пожалуй, даже были и не репетиции – особенно те, которые происходили дома. Особенное, специальное, уникальное. Один из моментов – фрагментов – чаепитий – репетиций на 6-й Красноармейской зафиксировал уникальный фотограф Вилли Усов.

Просветленное. Чисто аквариумное состояние. Не имеет значения, как оно называется.

Польские мотивы

Да, конечно, Джордж оказался весьма специальным администратором. Теперь, похоже, этот расклад уже не исправить, и поезд, похоже, давно ушел. Зато он – Джордж – знает и помнит особенное чувство шоссе. В Репино, когда они вместе с Бобом жили в одной палатке, Джордж чувством этим пропитался особенно сильно – круто – тотально – до предела. Даже навсегда. Да, навсегда. Конечно – самом собой – естественно – понятно – нужно ли говорить, что произошло это не в палатке. Хотя и не только на шоссе. Наверное потом, после 1973 года, ему не однажды еще доводилось так вольготно, свободно и бесцельно бывать – ходить – ездить – перемещаться – двигаться по шоссе. А однажды они вместе с Бобом и Валерой Обогреловым гуляли в местах своего компактного проживания – Алтайская улица, улица Типанова, улица Ленсовета, тамошние дворики и садики.

Однажды они забрели на угол улиц Типанова и Ленсовета. Где-то в тех же краях обитал и Александр Розенбаум. Джордж тогда зачем-то учился в Первом медицинском. Был ли он лично знаком с Баумом? Наверное, был. И вот как раз в момент нахождения Боба, Джорджа и Валеры на углу двух вышеназванных улиц, неподалеку от магазина «Спорттовары» и рядом с автобусно-троллейбусной остановкой, кто-то из их дивной троицы затеял очень милую и славную игру. Заключалась она в следующем: кто-то один из них падал с воплями на проезжую часть улицы и размахивал руками. Похоже, что такого рода экспириенсы проводились милейшей компанией неоднократно, но Джорджу запомнился только этот эпизод, да даже и не само по себе падение на проезжую часть и сопутствующие этому падению вопли – эка невидаль! – как безумный – удивленный – гневный – озадаченный – протестующий – недоуменный взгляд Александра Розенбаума, оказавшегося тогда в этом же месте. Не на асфальте, а на остановке.

«Аквариум», кстати, тогда еще только-только начинался. Проблем у молодой группы было более чем. Не было ничего – ни инструментов, ни аппаратуры, да и группы-то еще тоже не было. Ей еще только предстояло родиться.

Баум учился в Первом медицинском. Джордж учился там же. Больше их ничего не объединяло. По мере дальнейшего углубления в медицинскую учебу (и одновременного с углублением охлаждения к ней) Джордж обзаводился новыми знакомыми. Тот же Вадим Васильев, врач-пианист, которого в мае 1974 года за не слишком складное джемование вместе с Ричардом Майером (Меером) и «Аквариумом», Леня Тихомиров из группы ZA беззлобно назвал «сукой», не был близким другом Джорджа. Однако являлся хорошим его знакомым. Как известно, «Аквариум» тогда только начинался. В одном из институтских помещений время от времени репетировала группа, которой руководил Николай Хлебович. Джордж время от времени заглядывал на эти неспешные и вялые репетиции, сам он играть еще ни на чем не умел, хотя очень-очень хотел подобраться к барабанам, что удалось ему сделать только через некоторое время, в «Аквариуме». Хлебович немного сочинял сам, немного пел песни других авторов, в том числе и Розенбаума. На репетициях его группы – ее название Джордж, увы, позабыл, что в общем-то и неудивительно, – не происходило ничего по-настоящему занятного. На барабанах играл некто Стремоухов. Но для Джорджа, уже в полной мере замороченного рок-н-роллом, это все же было гораздо лучше, чем ничего. В это время «Аквариум» уже начал активно рождаться, и тогда Джордж однажды попросил у Хлебовича электрическую гитару. Старую, не очень ему нужную, но еще находившуюся в боевом и в рабочем состоянии. Попросил – взял на время – одолжил – отвез Бобу. Когда Боб взял в руки пусть и не слишком совершенную, но зато все же НАСТОЯЩУЮ ЭЛЕКТРИЧЕСКУЮ ГИТАРУ, то оказался на грани шока.

В дальнейшем Хлебович, естественно, стал врачом, как и большинство из тех, кто учился в медицинском институте. Кроме Джорджа. Джордж институт медицинский заканчивать не стал и, отучившись целых четыре года, ушел. Нахально и даже немного нагло «забил» на медицинский. Потом поступил в театральный институт, на театроведческий факультет. Джордж, кстати, иногда вспоминал, что там, в Первом медицинском, было немало любопытного и интересного. И занимательного, и необычного, и полезного. Нет, не подумайте, Джордж ни в коем случае не был никогда намерен рассказывать хоть что-нибудь про медицину как таковую. Зачем? Ведь и без Джорджии отлично известно, что без медицины все мы как без рук. Или почти все – что в сущности одно и то же. Любопытно еще вот что: Боб, несмотря на тесную и плотную дружбу с Джорджем, никогда в Институте им. академика И. П. Павлова не появлялся. Незачем ему было там появляться. Тогда как Джордж массу часов, минут и секунд провел на примате – то есть на факультете прикладной математики, где учился Боб.

Потому что там, на примате, репетировал «Аквариум».

Студент-медик Николай Хлебович, причастный к тому, что Боб смог взять в руки, а потом и играть на настоящей электрогитаре, жил неподалеку от Первого медицинского, а одним из его соседей по здоровенному, многоквартирному, сталинско-кировско-ворошиловско-буденненовско-калининско-ждановскому тристаэтажному дому, с пятнадцатиметровыми потолками был Жак Волощук. Жак учился в Политехе и в должный час стал играть на басу в группе «Пикник». Когда Жак играл в «Пикнике», то там тогда еще не было Эдмунда Шклярского. Говорить – размышлять – рассуждать – думать про «Пикник» без Шклярского столь же нелепо, как про «Алису» без Кинчева (хотя ведь бывало и такое!), про «ДДТ» без Шевчука или про «Аквариум» без Гребенщикова. Но неугомонный вспоминатель Джордж заметил, что бывали, точно бывали и такие странные времена, когда Шклярский в самом деле еще не играл в «Пикнике». Более того, Эдмунд как бы только намеревался играть в «Аквариуме», причем в качестве бас-гитариста. Это информация может показаться чрезвычайно неправдоподобной, но тем не менее это чистая и даже сухая правда.

Джордж, например, помнит, как он вместе с Бобом поехал в гости к Эдмунду, который жил на Гражданском проспекте. Да и теперь вроде бы там живет. А выйти на Эдмунда – то есть познакомиться с ним – вступить в контакт – пообщаться – побеседовать – побазарить – закорешиться помог знакомый Джорджа и Боба Ярослав Шклярский, который был двоюродным братом Эдмунда. «Аквариум» в то время только-только еще начинался. У Ярослава также была своя команда, она именовалась «2001» и базировалась в Горном институте. По иронии судьбы – хотя никакой иронии а этом нет, и только законченный идиот сочтет полным иронии тот факт, что пятнадцать тысяч лет спустя в Горном трудился, в свободное от «Аквариума» время, классический аквариумный бас-гитарист Михаил Борисович Файнштейн. Иногда также известный в отечественных рок-кругах под лейблом Васильев. Однако – sorry, Михаил! – вовсе не про Васильева-Файнштейна сейчас песня поется.

Не без удовольствия заныривая в достаточно глубокие воды своего и аквариумного прошлого, Джордж поневоле обратил внимание на некоторую относительность разных архивно-исторических сведений, которыми время от времени потчуют публику почтенные рок-н-ролльные архивариусы. Нет-нет, Джордж абсолютно – совершенно – ни в коей мере – ни капельки – ничуть не пытался никогда опорочить честный труд этих людей; правда, его самого никогда в чисто исторические реки – воды – озера – протоки никогда не тянуло. Все же он давным-давно заметил – увидел – обратил внимание – просек, что многое в исторических изысканиях не совсем соответствует тому, чему оно типа – как бы – вроде должно соответствовать.

Взять хотя бы все тот же «Аквариум».

Да, он только начинался.

Не было ничего – ни инструментов, ни музыкантов.

Денег, естественно, тоже не было. Не было ничего и никого, кроме Боба и Джорджа.

И некоторого количества песен. Количество которых постоянно увеличивалось. Как выяснилось впоследствии, для начала этого оказалось достаточно.

Однако вернемся к джорджевским заныриваниям в прошлое и к некоторым несоответствиям, случайно им обнаруженным в так называемых исторических изысканиях. Не то что бы их было дико много, нет, не в этом дело, однако когда человек читает что-либо про свое прошлое (в данном случае таким человеком оказался Джордж), то даже какие-то мелкие факты энд неточности его пусть и не удручают особенно, но и не радуют. Да и к тому же все очень серьезно и эдак концептуально-вдумчиво бывает написано. Читать, конечно, можно. Даже интересно читать. Узнаешь о своей жизни, о себе самом массу любопытных деталей. Причем те люди – авторы – сочинители – исследователи – аналитики – историки – теоретики – писатели – обобщители – журналисты – концептуалисты и прочие – они ведь все понимают. Они – свои ребята, прекрасно отлично знающие что, откуда, куда и зачем. Но только одной штуки – вещицы – малости – они знать не могут никак. Особенно в контексте «Аквариума», который, как известно, в семидесятые годы только начинался.

«Ну а чего же они не знают?» – зачем-то спросите или подумаете вы, читающие сейчас это сочинение – странное – немного одиозное – несколько загадочное – безусловно, не лишенное противоречий – постоянно все сдвигающее с места – явно не прожеванное до полной кондиции мозговыми зубами – и построенное, в сущности, на каких-то не слишком очевидных размышлениях…

«Аквариум» как аналог масонов

Из затуманенных временем воспоминаний так называемого Джорджа.

Пожалуй, это немного трудно – сложно – отчасти даже и невозможно объяснить, считает Джордж. Ведь все, что происходило с «Аквариумом», представлялось тогда и Бобу, и ему, Джорджу, естественным, правильным и закономерным. Они знали – понимали – чувствовали, что иначе и не должно быть Да и не было иначе. Проблемы, конечно, возникали, но они как-то естественно решались.

В один прекрасный день Джордж покинул «Аквариум».

Да, было дело. И не в том было это самое дело, что он не очень-то уж круто – ловко – здоровски – и мастерски играл на ударных. Так себе он играл. С ритмочувством все было в порядке, а вот играл не очень.

Но любил. Да, не слишком совершенно играл. Сам это понимал прекрасно. Но ведь любил, очень любил! И был даже намерен ситуацию эту в корне изменить. Пытался – пробовал ее изменить. Как? Каким образом? Ну подучился бы, в конце концов. Набрался бы экспириенса. Набил бы себе потихоньку руку (и ноги), да и ведь вовсе не жители Олимпа, как известно, обжигают так называемые горшки.

Правда, не слишком понятно, на хрена, зачем и когда им было нужно их обжигать…

Можно, наверное, спорить с утверждением, которое как-то позволил себе высказать Джордж, но оно совсем не лишено отличных, свежих, здоровенных и сочных кусков так называемой истины.

Что же именно сказал Джордж? Да он на самом-то деле ничего и не сказал. Да, не сказал. Никому он и никогда этого не говорил. И не скажет, нет.

А вот с другого side ежели взглянуть, то сразу же станет ясно, что если бы Джордж не покинул в свое время аквариумный круг, то преотлично вписался бы в один ряд с Бобом – с Дюшкой – с Фаном – и, конечно же, и с Севкой. Хотя вместе им, то есть Джорджу и Севе, так и не довелось поиграть в одном составе. Только, наверное, проблемы сосуществования и прочих таких ублюдочных проблем между ними, между Севой и Джорджем, не возникло бы. Однако и Женя Губерман, а потом Петя Трощенков по-своему роскошно – отлично – здорово – классно – круто и даже не слабо вписались в те же самые ряды. Ну а потом появлялись и другие барабанные персонажи, только перечислять их всех – и барабанных, и не барабанных – это долгая и специальная история.

Справочно-комментаторская.

Дальнейшая же жизнь показала, что и иные музыканты потом также порой недурственно вписались в аквариумную хартию. Что и говорить, не каждый музыкант – и уж тут совсем не только в его мастерстве дело мог в эту хартию вписаться. Особенно прежде.

В связи с чем нельзя не сделать достоянием общества высказывание одного идиота, который заявил однажды (точная дата этого высказывания, к сожалению, неизвестна), что в развале ленинградского рок-клуба виновата еврейско-аквариумная мафия. Джордж, когда ему рассказали про эти дивные слова, был и удивлен, и зол немало, потому что, будучи чистокровным евреем, терпеть не может никаких проявлений антисемитизма, и тем более ежели они появляются в рок-н-ролльной среде. А вот Боб, когда узнал об этом, заявил: «Высокий класс! «Аквариум» как аналог масонов. Польщен!»

Когда Боб и Джордж жили на Алтайской, то нередко заходили в гости друг к другу. И продолжалось это из года в год, много лет подряд. Однажды Боб пришел к Джорджу – кстати, глупостями, как угощение друг друга чаем или кофе, они никогда не занимались. Правда, Джордж предполагает, что «угощательно-закусывательной» частью этих визитов, скорее всего, занимались их мамы или бабушки. Когда Боб пришел к Джорджу, то показал ему свое стихотворение, которое он сочинил недавно, в тот же день. А у Боба была с собой гитара. И он тут же сочинил песню. И песню эту Боб спел, и она была кое-как, но записана на любительский пленочный магнитофон. Только вот запись за эти двадцать – тридцать – тридцать пять лет отчего-то не сохранилась. Но Джордж хорошо помнит и мелодию, и грустный, искренний лирический драйв.

Когда-то Джордж вспомнил про эту историю и рассказал ее Бобу. Боб, оказывается, тоже ее не позабыл и даже вспомнил, когда Джордж ему показал, – текст стихотворения. Однако записывать заново теперь не захотел. Наверное, он прав. Сложно воскресить то, что жило и бурлило в 1972 году.

В глазах твоих, уставших плакать,

Я видел страх за завтрашний рассвет.

К руке моей, слезой ее закапав,

Прижалась ты, прекрасна как сонет.

Как мотылек, в огне свечи сгоревший,

Ты гибнешь, ангел света и добра.

На льду вдруг столько стало трещин,

И тонет все, надежное вчера.

Тиши ночной обманчиво молчанье,

И голоса полны печальных нот,

Оставил день нам звуки на прощанье

Бредущих по асфальту ног.

Эта песня не сохранилась. Ее нельзя воскресить. Нет, не жалко. Ведь как бы там ни было, этот день – этот вечер – этот миг – этот взлет остался и сохранился навсегда.

Теперь он никогда и никуда не уйдет.

Движение в сторону примата

Джордж мне говорил, что никогда, совсем никогда, совершенно никогда не жалел о своем древнем поступке – то есть о том, что покинул «Аквариум». Тут уж поневоле вспоминаются анналы истории Гуры, рассказывающие о том, что принц Горностай никогда не жалел о несостоявшейся поездке в сторону старого Горного моря. Да, бесспорно – несомненно – скорее всего – наверное – едва ли нет – он, принц, может быть, и хотел туда отправиться. Но так и не отправился. В те славные времена, когда «Аквариум» только начинался, Джордж стал ходить на занятия в музыкальную школу для взрослых, в класс ударных инструментов. Походил. Еще походил. Потом еще чуть-чуть. Даже пользу ощутил – ведь занятия вели опытные, матерые барабанщики. Но потом Джордж перестал ходить в музшколу. Не то чтобы времени не хватало. Просто взял и перестал. Не в кайф отчего-то стало. Не покатило. Finita. Coda.

Боб, когда узнал об этом, был не слишком доволен.

Но и не был особенно расстроен.

Ведь «Аквариум» тогда только-только начинался.

Когда Боб с Джорджем пугали в своем детстве старушек во дворе своими «откровениями» про шизофреников и про чудесные и многоликие маниакально-депрессивные психозы, то примерно тогда – ну или немного позже, в данном раскладе полицейско-ментовская точность происходившего особенного значения не имеет, – юный Пурушотамма умел издавать один очень странный и специальный звук. Да, чертовски странный. С одной стороны, это немножко напоминало смех. Такой специальный смех-зевок с поскрипыванием, что-то вроде гортанного возгласа злодея-великана, страшно обрадованного тем, что он увидел сверху, с вершины своей жуткой горы очередную жертву, которая скоро попадет к нему в лапы. В самом деле, когда Боб этот звук издавал, то Джорджу было понятно, что друг его чем-то весьма доволен. А вот когда хрипло-скрипучее сотрясание воздуха слышал кто-нибудь из других людей, то запросто даже могло возникнуть и небольшое недопонимание. В дальнейшем, в будущем, уже давно ставшем вчера, звук исчез. Он не дотянул до тех времен, когда начался «Аквариум».

В авторитетных исторических хрониках указано, что «Аквариум» некоторое время базировался на репетиционной точке группы Ярослава Шклярского, то есть группы «2001» на Малом проспекте, 40. Некоторым временем следует считать… тут даже Джордж не сразу вспомнил, но потом, после некоторого мелкого ментального напряга, заявил, что это «базирование» продолжалось не более двух – двух с половиной репетиций. А то и менее того. Такого рода мелких неточностей Джордж со временем в разных энциклосправочниках обнаружил не так уж и мало. Глубоко комментировать их у Джорджа не возникло ни малейшего желания, ему как бы просто нечего сказать, например, в связи с текстом, повествующим о том, что «в первый относительно стабильный состав группы вошли» – вместе с Гребенщиковым и Гуницким – «Александр Цатаниди – бас, и Михаил Воробьев – фортепиано».

С одной стороны, это вроде бы самом деле так. Однако «относительная» стабильность была и в самом деле настолько относительной! Саша Цатаниди чуть-чуть поиграл у «Аквариума» на басу – впрочем, Джордж совершенно даже и не помнит, где сие могло происходить… ну разве что на убогой репетиционной базе в зеленогорском Доме пионеров, куда нищий «Аквариум» в самом деле некоторое время ездил репетировать зимой 1973 года. Однако Цатаниди в «Аквариуме» как-то не задержался. Ни одного концерта с ним не состоялось. Любопытно зато вот что: однажды, или в 2005-м, а то в 2006 году Джордж получил по электронной почте письмо от Цатаниди из славного города Сиэтла. Джорджевский же и-мейл Саше подсказала замечательная и одареннейшая Умка (она же Анна Герасимова), которая тогда путешествовала по Штатам и выступала для затосковавших по Родине российских эмигрантов в нескольких американских городах.

Цатаниди написал Джорджу.

Джордж ему ответил. Их письма друг другу были теплыми и радостными по эмоциональному драйву, но они, во‑первых, очень уж давно не виделись – лет двадцать пять, а то и больше, да уже и толком и не общались к моменту Сашиной эмиграции. Так что никакого развития их переписка не получила.

К тому же Цатаниди в своем первом (и единственном) же письме сообщил Джорджу, что недолюбливает электронную почту. Воистину, сердцу не прикажешь.

Но что летом, наверное, опять приедет в Санкт-Петербург, как он неоднократно уже приезжал в предыдущие годы. Джордж рассказал об этом Бобу, но тот ответил ему, что во время своего пребывания в Сиэтле видел старинного знакомого.

И что они поговорили… ни о чем. Цатаниди же больше Джорджу не писал.

Может быть, он и в Питере больше не появлялся.

Не менее мифической в аквариумном контексте фигурой был и пианист Миша Воробьев, Джорджу он в большей степени запомнился как человек с деловыми наклонностями, а затем уже как юрист. До уровня Плевако Миша, наверное, не дотянул немножко, зато пользу своими юрзнаниями знакомым вроде бы принес немалую.

Джордж считает, что место обучения Боба – факультет прикладной математики в университете, или примат, – безусловно больше послужило для становления «Аквариума», чем Первый медицинский. Где ничего особенно аквариумно-полезного не происходило. Ну да, привез Джордж оттуда электрогитару для Боба; ну да, пианист Вадим тоже там учился. А что еще? Да вроде бы и ничего больше. Разве что некий студент по фамилии Войшвилло – а вот имя его как-то улетучилось из джорджевской памяти, да и Боб точно его не помнит. А быть может, Войшвилло – это было его имя? Как бы там ни было, этот Войшвилло, весьма в меру неплохо для тех дремучих совдеповских лет осведомленный по части рок-музыки, больше всего любил говорить «в кайф» и, соответственно, «не в кайф». И часто смеялся, показывая не самые здоровые на свете зубы. В результате общение с Войшвиллой дало жизнь песне, которая звучит на «Искушении Святого Аквариума». Как ни странно, сочинил ее Джордж.

Другие

Который не слишком много придумал песен.

Тут уж дело совсем не в том, что тогда «Аквариум» только начинался, Джордж как раз считает – и не раз, и даже не два говорил об этом, – что если бы он даже не покинул аквариумные ряды в 1975-м, то едва ли прославился бы в дальнейшем как выдающийся композитор. Но в случае с песней про Вайшвиллу Джордж обошелся минимальным количеством аккордов, да еще и спел. Боб относился к вокально-исполнительским джорджевским вибрациям с пониманием и несуетно, поэтому-то и получились «Искушения» спонтанными – неповторимыми – и по-своему очень яркими. Много лет спустя даже был издан компакт-диск с этим тотально-абсурдистским доисторическим альбомом, который, несмотря на убогость аппарата, чудовищно-неповторимый саунд, не очень большое исполнительское мастерство и прочие специальные особенности, все равно является едва ли не самым по-настоящему концептуальным альбомом в истории так называемой российской рок-музыки. Слушать его, правда, очень тяжело. Не все на это способны. Тем не менее кто-то иногда все-таки осуществляет такие эксперименты над собственным сознанием.

Записывался альбом «Искушения» на примате, где к тому времени Бобу удалось каким-то образом выхлопотать у университетского руководства приличных размеров комнату рядом с актовым залом под аквариумные нужды. Туда помещался весь аппарат, и по вечерам можно было репетировать, потому что лекции в зале читались вроде бы только в дневное время. Джордж обычно откручивал учебный день в медицинском и поскорее ехал на примат. Он вспоминает, что «Искушения» они с Бобом записали во время зимних каникул, за три дня. С помощью самопального микшера, который не был похож на микшер, но иногда реально скверно работал. Аппаратчиком «Аквариума» в то время был Марат Айрапетян. Марат тоже учился на примате. К записи «Искушения» он не имел отношения. К ней вообще никто не имел отношения, кроме Джорджа и Боба. Потом Марат женился на Липе (Ольга Липовская). Не очень уж долго продолжалось у них таинство брака. Потом Марат развелся с Липой. Потом уехал домой, в Ереван.

«Почти все свободное время мы проводили на примате, – вспоминает Джордж. – Иногда, конечно, бывали и где-то еще, только никуда больше особенно-то и не хотелось. Настало время веселых, сладких, в чем-то идиотических и очень нужных нам экспериментов. Или видимости экспериментов. Ведь «Аквариум» тогда только начинался. В период заселения «Аквариума» на примат мы с Бобом разработали основные положения Теории Всеобщих Явлений. Как давно уже известно, ТВЯ «представляет собой теорию, систематизирующую и объясняющую все факты жизни на основе их внутренней взаимоцелесообразности». Ну а родилась эта воистину универсальная теория на стыке «восточнолеруанского концептуалитизма, примитивного бретонизма и средненародного мифотворчества и представляет из себя строго научный фундамент для центральных логических построений». Основной материал ТВЯ содержится в двух статьях и двух теоремах. Центральное место занимает «Теорема о птице, сжегшей землю». Она доказывается двумя постулатами. Первый – «Три равно восьми», а второй – это 2-й постулат Хамармера: «Хай-хед – это высокая шляпа о двух плоскостях».

Ударную установку мы купили у группы «Санкт-Петербург». Володя Рекшан и его группа базировались тогда в помещении какой-то научно-исследовательской конторы на Суворовском, мы с Бобом туда подъехали и за триста рублей приобрели целую (пусть и немножко старенькую ударную «кухню»), на которой прежде играл доблестный «санктовский» Коля Корзинин. В дальнейшем она неплохо послужила «Аквариуму».

Джордж уже не помнит, играл ли он именно на этой установке на первом выступлении «Аквариума», которое происходило в крошечном ресторане «Трюм» на Крестовском острове. Это была чья-то свадьба. Трудно вообще-то придумать группу более не подходящую для игры на свадьбе, но свадебный народ все равно отчего-то вовсю веселился. Джорджу кажется, что «Аквариум» получил за эту игру пятьдесят рублей, не меньше. Совсем недурственно для тех времен. Ну а ежели уж рассуждать по большому счету, то и на Страшном Суде никому не пожелаешь свадьбу, на которой станет играть «Аквариум» того периода, когда он только начинался…

«Через несколько лет ее у меня украли. Жалко, – продолжает вспоминать Джордж о своей старой ударной установке. – Но к этому моменту она мне была не очень-то нужна, все свои силы я тогда отдавал театру под руководством Эрика Горошевского, а в группе по имени «Аквариум» уже не играл».

Потом вскоре «Аквариум» снова играл на свадьбе. На этот раз в «Англетере». Качество исполнения оставалось примерно на том же уровне, но зато прибавились ощущения некоторой самодостаточности и причастности к чему-то, и пусть мелкой, но все же самореализованности.

А вот с Эдмундом Шклярским («Эдмундо» – так, кулуарно, отчего-то иногда называл его Боб) отношения у «Аквариума» не сложились. Да это и естественно, ведь «Эдмундо» уже с ранних лет шел по своей собственной дороге. Даже тогда, когда Боб и Джордж приехали к нему домой на Гражданский проспект, он, подыгрывая себе на маленьком коричневом пианино, спел несколько своих песен. Джорджу кажется, что уже тогда Эдмунд исполнил песню про великана, которая потом вошла в репертуар «Пикника». Немногочисленные совместные репетиции с «Аквариумом» не дали никакого результата. И не могли дать. И это есть самый главный положительный результат честной, наивной, иллюзорной, только никому не нужной попытки внедрения Эдмунда в «Аквариум». Которая, к счастью, ничем не закончилась. Ведь самое главное для каждого из нас, чем бы мы не занимались, – это вовремя пойти по своей дороге. «Аквариум» тогда только начинался.

Боб побывал в «Сайгоне» раньше Джорджа. Потом они поехали туда вместе. Но это были еще цветочки, сайгонские ягодки созрели попозже. Параллельно в городе было еще несколько кофеен, в которых тоже собирались любители легкого неформального общения. Это были «Рим», «Ольстер», «Эльф», «Орбита». Кафе-автомат на углу Рубинштейна и Невского назывался «Ханой», или «Гастрит». «Аквариум» и его компания в поисках своего частного уголка нашли небольшую кафешку на углу Литейного проспекта и улицы Некрасова. Назвали этот оазис «Abbey Road». Некоторое время там, в «Аббатской дороге», принципиально собиралась вся аквариумная компания, это была попытка мелкой оппозиции «Сайгону». Только в результате «Сайгон» все равно победил. Неудивительно. Неподалеку от «Аббатской дороги» был большой двор с садом, отчего-то он именовался «Пале-рояль». Однако самым популярным садом для аквариумной компании был Строг. Строгановский садик на Невском, возле Мойки.

«Аквариум» тогда еще только-только начинался.

Много лет спустя Джордж оказался в том здании, где раньше находились университет и «Аквариум». Теперь здесь находилась ужасающе-почтенная организация под названием «Областное правительство» и множество более мелких, но не менее скучных контор. В том числе и радиостанция «Гардарика», и ее каталептическая дирекция. «Гардарика» вещает и теперь, но в то время, когда там довелось работать Джорджу, это радио представляло собой нечто непередаваемо, запредельно уродливое и чудовищное!

Там, где раньше на первом этаже находились сцена и большой зал, теперь была банальная столовая. Скучно пахло вторыми блюдами.

А в углу, где прежде была священная комната «Аквариума», стояли какие-то столы, ящики, перегородки… Как трудно поверить, что когда-то там были записаны «Искушения Святого Аквариума» и сорокапятка «Менуэт земледельцу». И джем с группой ZA.

Джордж зашел в столовую и, оглядывая с недоуменным отвращением круто изменившееся пространство, торопливо сжевал какую-то стандартную еду и поскорее ушел. И больше никогда туда не возвращался. Даже если он иногда оказывается неподалеку, то не тянет его больше к этому дому. Да и охрана суровая там теперь на входе – в бывшем здании универа, в котором давным-давно, миллиард миллионов лет назад, только начинался «Аквариум».

Иногда на Боба накатывало (как и на любого пишущего-сочиняющего человека), тогда он хватал ручку, блокнот и в темпе что-то начинал записывать. Происходило это где угодно: в метро, на Невском, в саду, на лестнице, во дворе. Боб останавливался и начинал писать. Несколько его древних спонтанных набросков до сих пор хранятся в одном старом джорджевском блокноте. Все правильно, так и следует поступать, ведь когда тебя зовет к себе Муза, то ты не имеешь ни малейшего права не взять ее до конца или не в полную свою силу.

Впрочем, Джорджа иногда раздражали… нет, не частые совокупления Боба с Музой, а то, что на правах ближайшего друга он нередко становится свидетелем этих возвышенных случек. Но ведь когда ты сам болен такой же болезнью, то не очень хочется часто наблюдать ее проявления. Тем более что и его, джорджевские, тетрадки и блокноты никогда не лежали без дела.

Однажды Джордж сказал: «Мне очень хорошо запомнилось, как Сева Гаккель неоднократно повторяет в своей аквариумно-биографической книге: „Мы были другими…”»

Эти его слова объясняют многое.

Да, в самом деле все мы были другими. По отношению к большинству тех, кто живет рядом с нами. Мы ничем не лучше их, и они не хуже нас, просто мы в самом деле другие, и поэтому у нас бывают разные «хорошо» и «плохо», мы по-разному оцениваем будущее и прошлое, мертвое и настоящее, доброе и тяжелое, холодное и черное. Иначе и не может, и не должно быть.

Потому что мы – другие.

Другие влюбляются и ссорятся.

Другие работают, рожают, трахаются, ссорятся, мирятся, одалживают друг у друга то, что нужно или хочется одолжить.

Другие курят траву, пьют чай, кофе и еще то, что им хочется пить.

Иногда и даже нередко напиваются другие.

А некоторые другие полностью завязывают со спиртным.

Другие читают книги, болеют, смотрят фильмы, надевают варежки, если зимой им холодно, сочиняют стихи и песни.

Другие ходят на концерты – желательно по знакомству и с проходкой, чем за живые деньги. Покупают машины. Изнашивают джинсы. Покупают новые. Иногда эмигрируют. Иногда умирают. Другие – не ангелы, с ними происходит то же, что и со всеми остальными людьми. Или не происходит. Только они все равно – другие.

В клане или в сообществе – в касте – в группе – в прослойке других есть свои подразделения и градации, свои герои и монстры, свои романтики и свои упертые.

Пришел Файнштейн, он оставил в недалеком прошлом за своей спиной состав «Психоделическая фракция». С появлением Михаила «Аквариум» – на тот период времени – вдруг обрел некоторую законченность и даже приблизительную завершенность.

В скором времени к «Аквариуму» подоспел и Дюша, который и так-то всегда был рядом, просто не сразу до него дошло, что хватит уже ему разводить «Странно растущие деревья» и давно пора занять свое законное место. Аквариумное колесо закрутилось веселее и с еще большей скоростью.

Так начинался «Аквариум».

Аквариумные стихи

«Аквариумные стихи» – очень особенный для меня жанр. Он начался в ту магическую и благословенную пору, когда вопреки логике, здравому смыслу, устоявшимся правилам и системе мер и значений появился альбом «Искушения Святого Аквариума». Во время записи, без сомнения, эпохальной пластинки несколько песен случилось и на мои тексты. Вернее, стихи. Однако в более полной и мере «аквариумные стихи» стали рождаться намного позже, когда я был вне группы.

Я никогда не сочинял стихов на музыку, быть может, были прежде некие примитивные попытки, однако я не умел и уж теперь тем более не умею этого делать. Мои стихи становились песнями благодаря Борису Гребенщикову. Иногда появлялись и другие авторы, тоже очень достойные, однако пальма первенства принадлежит в первую очередь ему. За подотчетные десятилетия появилось не очень мало, даже несколько десятков его песен с моими стихами.

Кульминациями «аквариумных стихов» можно, пожалуй, считать альбомы «Треугольник» и «Пятиугольный грех», записанный проектом «Террариум». Но было не очень мало и других достойных песен, например «Пятнадцать баб». Однако мне самому сложно анализировать столь необычные алхимические процессы. Лучше пусть это сделает некий пытливый исследователь – ежели, конечно, ему захочется углубляться в недра «аквариумных стихов».

«Террариум-2» тоже весь целиком с песнями на мои стихи. При подготовке и отборе стихотворного материала для второй «террариумной серии», замечательное определение литературной породы сумасбродного феномена сделал Борис, он сказал: «Мне кажется, „Террариум” – это более абсурдные тексты на ясную музыку».

Анатолий «Джордж» Гуницкий

Мой ум сдох

Мой ум сдох

Ранней весной

Когда в саду

Распустился куст

И в свете луж

Нашел я ответ:

Мой ум сдох

Его больше нет.

Мой ум сдох

В жаркий летний день

Когда вокруг

Зеленела листва

И в шуме волн

Нашел я ответ:

Мой ум сдох

Его больше нет.

Мой ум сдох

Осенней порой

Когда вокруг

Плакал дождь

И в крике ветров

Нашел я ответ:

Мой ум сдох

Его больше нет.

Мой ум сдох

Холодной зимой

Когда вокруг

Танцевала метель

И в мраморе льда

Нашел я ответ:

Мой ум сдох

Его больше нет.

Песня о кайфе

Кайф – это концепция

Всего живого на земле

И апогей всего живого

Пусть наступит вечный кайф

Пусть всем людям будет в кайф!

Я певец всемирный кайфа

Призываю вечный кайф

Пусть скорей наступит кайф

Пусть наступит вечный кайф!

В кайф! Не в кайф!

В кайф! Не в кайф!

В кайф, не в кайф

Какие ломки

Но опять я славлю кайф

И всеобщее блаженство

Будет, если будет кайф

В кайф! Не в кайф!

В кайф! Не в кайф!

Париж

Квадрат в форме листа…

Самолет в виде кривой…

Любимый мой! Пойдем со мной

В тот край, где Париж растет зимой!

«Во мне кто-то третий…»

Во мне кто-то третий

Иногда мне кажется,

что во мне кто-то третий

Может быть, я ошибаюсь…

Во мне кто-то третий…

Упади на песок

Упади на песок,

Где молекулы скачут и грешные птицы,

Где прощения просят чужие зарницы;

Упади на песок.

Позабудь о зерне,

Как забыл о любви Чингисхана чиновник,

О великий Бап Таш, ты виновник;

Позабудь о зерне.

Поэзия

Грустит сапог под желтым небом,

Но впереди его – печаль,

Зеленых конвергенций жаль,

Как жаль червей, помятых хлебом.

С морского дна кричит охотник

О безвозвратности воды,

Камней унылые гряды

Давно срубил жестокий плотник.

В обличье есть хорошая черта,

Она лишает розу цвета,

Она подобна пистолету

У подзаветного листа.

«Река Оккервиль…»

Река Оккервиль

Я встал поутру

На реке Оккервиль

И труп мой упал

В реку Оккервиль

Река Оккервиль

Река Оккервиль

Река Оккервиль

Река Оккервиль

Гора Крукенберг

На реке Оккервиль

Река Оккервиль

Под горой Крукенберг

Река Оккервиль

Река Оккервиль

Река Оккервиль

Река Оккервиль

Ария шузни, влюбленной в джинсню

Как тяжело твоей касаться бахромы

И клеша ощущать прикосновенье

Но верю я, наступит то мгновенье,

Когда с тобой соединимся мы!

Ну а ты?

Где мой разум,

Где мой разум,

Где мой ум,

Где мой ум,

Я давно безумен,

Я давно безумен,

Ну а ты?

Ну а ты?

Блюз свиньи в ушах

Когда я был живым,

Я был похож на дым,

И дым шести снегов

Тогда был тоже молодым,

У синих скал

Я вверх упал,

В то время как зеленый Бог

В мерцании веков

Себя искал.

Вернулся я домой,

И труп любимый мой

Спросил меня: «Что делал ты,

Когда ты был живой?»

Я знал секрет;

Мой брат скелет

Признался мне однажды,

Что давно уже его

На свете нет.

Послушайте меня,

В ушах у вас свинья,

Вы не поймете, для чего

Пою вам это я;

Но есть цветок

И есть песок,

А для чего в песке цветок,

Вам не понять до гробовых досок.

Синхронные люди

Синхронные люди,

Давайте дружить,

Гонять динозавров,

Трамваи любить.

Мы все идиоты!

И в этом вся суть,

Зеленая роза

Не даст нам уснуть.

Синхронные люди,

Пойдем играть в ZА,

Растает над крышей

Пожаров слеза.

Пой, пой, лира

Пой, пой, лира,

Пой о том, как полмира

Мне она подарила, а потом отняла;

Пой, пой, лира,

О том, как на улице Мира

В меня попала мортира, а потом умерла.

Пой, пой, лира,

О глупостях Древнего мира,

О бешеном члене сатира и о тщете его ремесла;

Пой, пой, лира,

О возгласах «майна» и «вира»,

О парусных волнах эфира и скрипе сухого весла.

Пой, пой, лира,

О тайнах тройного кефира,

О бездуховности клира и первой любови козла.

Пой, пой, лира,

О том, как с вершины Памира

Она принесла мне кумира, а потом унесла.

Пой, пой, пой…

Пой – и подохни, лира!

Сонет

Служенье муз не терпит колеса,

А если терпит – право, не случайно,

Но я вам не раскрою этой тайны,

А лучше брошу ногу в небеса.

Ты возражаешь мне, проклятая роса,

Ты видишь суть в объятии трамвайном,

Но все равно, не верю я комбайну —

Ведь он не различает голоса.

Таинственный бокал похож на крюк,

Вокруг него рассыпаны алмазы…

Не целовался я с тобой ни разу,

Мой омерзительный, безногий друг.

Упреки я приму, но лишь тогда,

Когда в пакгаузе затеплится вода…

«Когда мы были молоды…»

Когда мы были молоды,

Мы все носили бороды,

Мы все растили волосы

И пели ясным голосом,

Теперь – другой расклад,

Дороги нет назад…

«Зеркала вы мои, зеркала!..»

Зеркала вы мои, зеркала!

Потому что я пьяница, что ли,

Возвращаюсь я к вам поневоле,

Позабыв про другие дела.

Зеркала вы мои, зеркала!

«Гастроном на улице Ракова…»

Гастроном на улице Ракова

Был построен зодчим из Кракова,

Но о нем забыла История,

Вот такая, брат ебатория[8]…

«Издалека течет река…»

1

Издалека течет река,

Ей жить осталось года три,

В объятьях черного крюка

Она умрет, а ты смотри:

Там на горе, у трех осин

Гуляет полуидиот,

Жует он сгнивший апельсин

И корочки плюет вперед.

2

Он шел упорно и упрямо,

Он верил в старую сову,

И у дверей святого храма

Ему сломали голову.

Он умер… Ну а что сова?

Цела, здорова и жива!

«Зачем меня ты надинамил…»

Зачем меня ты надинамил,

Неужто ты забыл о том,

Как мы с тобой в помойной яме

Одним делились косяком?

Зачем меня ты кинул круто

И тем порушил мой ништяк?

Теперь в пещере абсолюта

Не пашет мой постылый квак.

Зачем разбил двойную Заппу?

Какую, правда, не скажу…

Зачем украл мой шуз из драпа?

Его мне сдал месье Эржу.

Зачем ломы воткнул мне в спину

И крюк вонзил в мой рыжий ус,

Зачем залил мне в уши глину

И тем разрушил наш союз?

К друзьям

Друзья, давайте все умрем.

К чему нам жизни трепетанье?

Уж лучше гроба громыханье

И смерти черный водоем.

Друзья, давайте будем жить

И склизких бабочек душить,

Всем остальным дадим по роже,

Ведь жизнь и смерть – одно и то же…

У императора Нерона

У императора Нерона

В гостиной жили два барона,

\И каждый был без языка,

Что делать, жизнь нелегка.

У императора в гостиной

Изрядно отдавало псиной.

При чем здесь пес? Оставь вопрос,

Спеши к восходу, альбатрос!

Крюкообразность

Крюкообразность – мой девиз,

Мадонна Литта – мой каприз,

Ромашки ем я вместо чаю,

Но пастухов не привечаю,

Твердые розы ем с утра,

Когда ж приходят дохтура,

Я им в лицо слюною едкой

Плюю вонючие объедки.

Хорал

Что лучше, пена или дом?

Давай-ка вместе поразмыслим,

Тогда, дай Бог, все наши мысли

Исчезнут в небе голубом…

Марш

Хочу я быть совсем слепым,

Чтоб торговаться ночью с пылью,

Пусть не подвержен я насилью

И мне не чужд порочный дым.

Я покоряю города

Истошным воплем идиота,

Мне нравится моя работа,

Гори, гори, моя звезда!

Мой муравей

Приди ко мне, мой муравей,

Как рудокоп в туман приходит,

Лишь альтруисты в злате бродят,

Мой муравей…

Пропой мне песенку свою,

Про обескровленную башню,

Про наступленье дней вчерашних,

Мой муравей…

Сожми в объятиях меня,

Как гладиатор птицу губит,

Как экскаватор землю любит,

Мой муравей…

Слепа я с детства – пустяки,

Глаза мне сделаешь отверткой,

Дремучей, суетной и верткой,

Мой муравей…

Поэзия

Финская баня, где ты сгоришь,

Глупый царевич, зря ты хрипишь.

Я ненавижу город Париж,

Скоро, о скоро ты, баня, сгоришь.

Прочь! Я вздымаю к вершинам пилу,

Скачет буравчик, скрипит на полу.

О, быстроглазый дядька урод,

Скоро, о скоро, порву тебе рот.

Граф Гарсиа

Граф Гарсиа – известный хулиган,

Подверг насилью королеву Анну.

Граф Гарсиа – могучий пироман,

Не раз был глупым дворником обманут.

Судьба его нелепа и грустна,

Ведь мозг спиной он потерял в тумане,

Осталась лишь материя одна…

Несчастный граф, топи себя в сметане!

«Бьет колокол, похожий на окно…»

Бьет колокол, похожий на окно,

Все птицы обескрылены давно,

В саду судьбы распахнута калитка

И плачет безутешно маргаритка,

И даже Драхма, старый Бог,

Здоровьем стал на редкость плох,

Все потерял свои он лики

И гонит спирт из земляники.

Я знаю места

Я знаю места,

Где в тени золотой

Бредут янычары посмертной тропой,

Где дом покорен,

Где соленый забор,

Где проповедь вишням читает прибор.

Я знаю места,

Где цветет концентрат

Последний изгнанник, не ждущий заплат,

Где розы в цвету,

А кафтан в серебре

Где пляшут колонны на заднем дворе.

Верблюд-архитектор

Верблюд-архитектор

Войди в мою жизнь

Твой череп как вектор

В карманах чужих

Цветок из могилы

Зовет меня в лес

Спаси меня, милый…

Менуэт земледельцу

Позвольте мне спеть менуэт земледельцу

Прославить осла у него во дворе

Он землю вскопал на заре в январе

В ночном колесе потемнели проклятья

Телега стоит на краю фонаря

Дыханье быка пролетает не зря

Ударил в набат умирающий пахарь

Его на погост провожает сватья

Телега стоит на краю забытья

Пятнадцать баб

Что толку быть собой,

Не ведая стыда,

Когда пятнадцать баб

Резвятся у пруда;

Нагие поезда,

Пустые города,

Пришедшие, увы,

В упадок навсегда.

Что толку быть тобой,

\Бесстыжая звезда,

Когда пятнадцать баб

Умчатся в никуда;

Чужая борода,

Горелая вода,

Пришедшая, увы,

В упадок навсегда.

Что толку быть в тебе,

Горелая вода,

Когда пятнадцать баб

Вернутся навсегда;

Чужая борода,

Жестокая орда,

Пришедшая, увы,

В упадок навсегда.

Что толку просто быть,

Жестокая орда,

И бабы у пруда

Не ведают стыда;

Пустые поезда,

Нагие города,

Пришедшие, увы,

В упадок навсегда.

Зоя и соня

Вчера начнется в три утра

В горах откроется нора

Найдет приют малютка Соня

В Преображенском гарнизоне.

А не захочет – не найдет,

Лишь синий волк ее поймет

Помоет ноги под сукном

Почистит зубы перед сном

Цыплята принесут помои

Но в тишине – не видно Зои,

Которая, согнув карниз,

Лениво смотрит вверх и вниз

Не знают в чудо-гарнизоне,

Кто лучше: Зоя или Соня…

Размышления

Ты знаешь ли, по крайней мере,

Что группу «Энималз» не любят звери?

И с тем живут, и говорят о вере,

И истязают плоть свою хлыстом,

Не забывай о том, по крайней мере.

Ты знаешь ли, по крайней мере,

Что в тишине ночной сломались двери?

Любовь в снегах, тревога в атмосфере,

И старый конь под розовым кустом,

Не забывай о том, по крайней мере.

Ты знаешь ли, по крайней мере,

Что есть изъян и в элегантном кавалере,

Подвержен он припадкам и холере,

И дом его дымится за мостом,

Не забывай о том, по крайней мере.

Ты знаешь ли, по крайней мере,

Что наступил конец всей нашей эре?

Уже февраль, а мы все на пленэре,

И песенки поем – о том, о сем…

Что тут сказать? Пиздец. По крайней мере!

«Где катафалк не проползет…»

Где катафалк не проползет

Там бронепоезд не промчится

Скулит лазоревая птица

Прохожих к пропасти зовет

Где катафалк не проползет

Моллой пришел издалека

Забыв о страсти и печали

Вокруг пожарники кричали

Кончались Средние века

Моллой пришел издалека

Так продолжалось триста лет

Огонь, вода и все такое

Конвой уходит в Бологое

В чужой душе расцвел скелет

Так миновали триста лет…

Накат восемнадцатый

Преображается природа

Трубят фанфары огорода

Бранятся репа без идей

И помидор-прелюбодей,

Пять луковиц играют в прятки

Морковь опять пошла на …ки[9]

Чеснок – унылый мизантроп

Безрадостно жует укроп

Картофель душит огурцы

Капуста плавает в Янзцы.

Древне-японская страна

Древне-японская страна

Полна извилистых идей

А вот в Габоне – тишина

Никто не видел там людей

Тефаль не думает о них

Ему сломали мозжечок

Он не успел пропеть свой стих

Попавшись смерти на крючок

Париж закутан в дортуар

Графиня мчится на разбой

Виконт ломает самовар

Тяжелой джазовой трубой

Поверив жадному орлу

Деревья гнутся поперек

Скучает барышня в углу

Ей тайны вальса невдомек

И если море хочет жить

Ему придется подождать

Пока судьбы тупая нить

Не перестанет блефовать

В чужие сны погружены

Китайцы не хотят войны

Январский романс

Когда январский вечер синий

Над горизонтом вскинет флаг

Вокруг исчезнет четкость линий

И на лугу заплачет враг

Откуда он? Никто не знает

Мир безразличен к суете

Но прозябая в нищете

Беспечны древние трамваи

От одиночества страдая

Сонеты пишет лесоруб

Шоссе от холода страдает

Зеленый дым ползет из труб

И жизнь о смерти забывает

И синий вечер – умирает…

«Быть может, в Репино, на пляже…»

Быть может, в Репино, на пляже

Найдешь ты труп остывший мой…

Спеши к нему, играй и пой,

Для мира это не пропажа.

Креол

Храня убогое молчанье

Над сумраком гниющих вод,

Он жег костры в ночи печальной

И полз бессмысленно вперед.

Его встречали горделиво

Арбитры брошенных дорог,

Преображались груши в сливы,

И ветер выл свой монолог.

О том, что кончились сапфиры

И загорелись провода,

И охлажденная вода

Бросает плащ на локоть мира.

Свою мечту бранит отшельник,

Живущий в ближнем далеке,

Он надевает старый тельник

И спит с расческою в руке,

И не торопится обратно,

И ублажает старый дом,

Где, убиенный многократно,

Поет канцону агроном.

Про ветер, про моря из глины,

Про праздничный дырявый стол,

Где твердокаменный креол

Таинственно грызет маслины.

Пятиугольный грех

Необъяснима сфера лампы.

Ее хозяин – древний грек

Хранит пятиугольный грех

Проклятье вымершей Бипампы.

Не синхрон

Полина Дороти так рано умерла…

Она теперь в иных краях, бедняжка.

Врач вышел вон… Она вздыхала тяжко

И кузнеца дежурного звала.

А тот не приходил. Песок, зола

От чувств его остались – только пряжку

От старого ремня он чистит чашкой

С изображением трехглавого орла…

Чуть позже, в юности, он стал совсем иным,

Не выводил из строя труб подзорных,

Не подавал руки страстям позорным

И Дороти за это был любим.

В чередованье дней сокрыт синхрон,

Не знающий о нем выходит вон.

Электрические птицы

Электрическая птица

Из соцветья Алой Розы

Электрическая птица

Разрывающая воздух

Уходящая на Запад

От канонов Восьмиречья

Где войны тяжелый запах

Разрубил на части вечность

Электрические птицы

Уничтоженные в марте

Электрические птицы

Отраженные на карте

Улетающие в море

В заповедники скрипенья

Где не будет больше горя

И булавок песнопенья.

С солнечных небес

С солнечных небес

Прошлое идет

Всех минувших лет

Призрачный полет

Аромат волны

Полумрак кустов

Все вернулось вновь

В пене облаков

Странный жаркий день

Как забытый сон

И забытый путь

Пылью занесен

Гаснут в облаках

Отголоски слов

Не нашел меня

Их нездешний зов

1972

«В глазах твоих, уставших плакать…»

В глазах твоих, уставших плакать,

Я видел страх за завтрашний рассвет.

К руке моей, слезой ее закапав,

Прижалась ты, прекрасна как сонет.

Как мотылек, в огне свечи сгоревший,

Ты гибнешь, ангел света и добра.

На льду вдруг столько стало трещин

И тонет все, надежное вчера.

Тиши ночной обманчиво молчанье

И голоса полны печальных нот,

Оставил день нам звуки на прощанье

Бредущих по асфальту ног.

1972

География

Мрачный лебедь волка не тревожит

Когда тот на боевом посту

У раба никто отнять не сможет

О свободе сладкую мечту

Вдалеке дымится вернисаж

Спят изоморфические тени

Людоед рисует пейзаж

Примостившись в Лувре, на ступени

География кончается вчера

Академики спешат на барахолку

Ночь начнется завтра, в шесть часов утра

Мрачный лебедь не тревожит волка.

Сумрачный колосовик

Волосы Маши Монтрё скованы золотом

Береговой командир спит на боку

Сумрачный колосовик молится молоту

Но и ему не удастся развеять тоску

Снова летит домовой в погоню за хлебом

Ветер поет о любви и немножко о море

Если вечерний обед закусывать хлебом

То песнопенья вулкана покажутся горем

Может быть, стоит отдать поклон междометиям

Или другим частям речи. Да без сознания

Сумрачный колосовик прожил столетие

А самолет летит дальше, в Германию.

Бэби-убийца

Бэби-убийца встретилась мне

И вот что особенно меня удивило

Мчалась она на безумном коне

Бэби-убийца торчала не хило

О, бэби-убийца

Ты родом из Бийска

Бэби-убийца сготовила ужин

И вот что мне особенно было приятно

Ни ей, ни мне был ужин не нужен

Остались осколки и серые пятна

О бэби-убийца, бэби-убийца

Ты родом из Бийска, ты родом из Бийска

Бэби-убийца так звонко смеялась

И позже, когда мы лежали у койки

Она отдала мне свое одеяло

Сама же накрылась бачком из помойки

О бэби-убийца

Недаром ты родом из Бийска

Кого ты убила, бэби-убийца?

Шепнул я ей на ухо ночью темной

Она мне ответила: «Сомалийца»

Который пытался стать моей теткой.

О бэби-убийца

Недаром, недаром ты родом из Бийска

XXII век

С неторопливой грацией трамвая

Приходит жизнь и снова умирает

В событье этом нет большой беды

В преддверьи ада есть ступени рая

Мы снова строим пагоду в сарае

И осень погоняем без нужды

Седым волхвам воздастся за труды

Их приютят бездонные пруды

Расположенные в краю, где нету края

Месторожденье пусто, нет руды,

Как говорят в народе: «Подьсюды!»

Безрадостна зима в начале мая

Белия. Вечерние зарисовки

Локоны Белии не припорошены радужным снегом,

Старый бриллиантовый колокол занят женитьбой и бегом,

Лишь фрагментарный ученый не ропщет на чудо-судьбу.

Он не намерен служить чужеземному хлебу

И на кораблике хрупком плывет танцевать на гробу.

Тех, кто в семнадцатом веке ушел в щели внешнего мира.

Пять азиатских коров ползут к придорожному тиру.

Накрепко ноги связав элегантным и скользким шнуром.

Белия, вскрикнув, упала. В глазах ее блещут сапфиры

Мрачный диджей из Сеула за нею бежит с топором.

Сомов энд другие

Я ехал в поезде. Дымились пассажиры.

Кондуктор танцевал. Летал рояль.

Поэт лениво грыз бесформенную лиру

Чужих мышей ему давно не жаль

Невоплощенные, бывалые тромбоны

Шептались громко о семье червей

Профессор нечисти мечтал забраться в зону

И познакомиться с женой своей

Под утро снова вечереет. В промежутках

Между тупым журчанием колес

Оскаленные рты сияли грозно, жутко

Кондуктор танцевал. В купе родился пес.

В ладонях у Луны медуза шевелится

Усь-Мусь поет о тайнах Бытия

Сиреневый Корсар понуро суетится

Кондуктор мертв. На отдых ехал я.

Леди, гуру и Билл

Леди училась у гуру

А он ее не учил

Он смотрел сквозь ее фигуру

И стрелял из ружья. Как Билл.

Который в Чикаго свалил

Леди любила гуру

Но он ее не любил

Он кормил ее мертвой курой

И зачем-то Биллу звонил. Тому, что

в Чикаго свалил

Кто ты, Леди?

Где ты, Гуру?

Где ты, Билл?

В профиль Билл был похож на медведя

В шесть утра Беломор курил Гуру бодро

дремал на пледе

И в Чикаго порою звонил.

Там друган его жил. То бишь, Билл.

Леди вышла замуж за гуру

А у Билла – не было сил

Он цеплялся за ветку сакуры

Но его сразил гамадрил

Билл совсем на Чикаго забил.

Кто ты, Леди?

Где ты, Гуру?

Где ты, Билл?

7.04.2003

Мои путешествия

Путешествуя по Сибири

Я увидел Тимоти Лири

Ему было сто лет

Он был скверно одет

И бросал железные гири

Путешествуя по Камчатке

Я нашел носорога перчатки

Вот прошел целый год

Носорог не идет

Не стучит головой по брусчатке

Путешествуя по Уралу

Я свалился в подземную залу

Там ужасно темно

И в слепое окно

Не видны хмурые скалы

9.12.2008

Мы поедем в Москву

Мы поедем в Москву

Или нет не поедем

Пусть вдали от Невы

Ковыляют медведи

Убегают назад

И вперед уползают

Мы не любим разврат

Но его созерцаем

Замолкаем во мгле

Да скулим для порядка

Вокруг нас на земле

Недокошены грядки

Мимо мчится такси

Коренастая тачка

Вдоль дороги летит

Басурманка скрипачка

Пусть уносится вдаль

На дешевом мопеде

Неохота в Москву

Ни за что не поедем

15.01.2016

Вне времени

В саду Фонтанного дома

Давай-ка вместе поразмыслим…

За пределами Санкт-Ленинграда нечасто доводилось мне наблюдать «Аквариум» в реальном концертном действии. Подобных эпизодов было не очень много.

Москва – первый период «Ассы», Выборг – фестиваль в парке Монрепо, Архангельск – Соловки – тур в начале девяностых, Вильнюс – фестиваль «Литуаника», Германия – 2014, серия концертов в рамках продолжительного тура, Париж – в марте 2016-го и теперь – Москва 2018, 3 августа, клуб «Шестнадцать тонн».

Хотя в предыдущей жизни я был Старым Рокером, но в клубе этом знаменитом сейчас оказался впервые… прежде не сложилось… Сразу замечу, что мне здесь не шибко понравилось – как-то и неуютно, и сумбурно, и тесно, – хотя тут есть два этажа, – и дорого, для ресторана вроде бы самое то, но для музыкального клуба, на мой взгляд, не очень. Впрочем, на качестве концерта все эти «не очень» совершенно не сказались.

Разумеется, прозвучало немало и старых, и древних, и давно золотых и прославленных аквариумных песен. В самом деле, отчего бы и не исполнять группе собственную классику? Тем более, что публика любит, когда звучат хиты и суперхиты разных лет, и охотно подпевает. Происходило это и на концерте в «Шестнадцать тонн», причем Борису в полный рост подпевали и молодые девы, и зрелые дамы, и мужчины, и юноши… Обширен круг аквариумных фанов.

В последние годы, в отличие от прошлых лет, я не всегда посещаю выступления «Аквариума», отчасти потому, что не очень хочется и порой уже и не очень можется слушать одни только старые, давно и наизусть знакомые песни. Именно они обычно составляют стержень концертной программы. Ну а новые – они ведь не всегда сразу после их создания звучат на концертах. Но в то же время «Аквариум», под управлением Бориса всегда умеет раздвинуть жесткие и тесные рамки времени. Вроде бы играет не самая молодая группа, прошедшая за долгие годы через множество проблем и самых разнообразных заморочек, и огней, и вод, и разных медных труб, однако все же по-прежнему неизменно цельная. И всегда сама по себе.

В каком же стиле группа играет? Как же называется это особенно своеобразное сочетание реггей и мейнстрима, блюза, рок-н-ролла, танцевального этно, колючих элементов психоделии и чего угодно еще? Можно сколь угодно долго и много жонглировать словами и терминами… Но для чего и зачем? Ведь это сольная аквариумная музыка, это то, что сначала слышит Гребенщиков и потом делает им услышанное всеобщим достоянием. С помощью тех, кто играет вместе с ним. И в результате рождается живая, своеобразная, динамичная музыка вне времени. При этом многие из песен, рожденных еще в семидесятые и восьмидесятые годы прошлого столетия, и сегодня вполне актуальны. И не стали чем-либо допотопным, старорежимным или архаичным.

3 августа в едином концертном котле «Шестнадцати тонн» были смешаны и «Вавилон», и «Псалом», и «Желтая Луна», и новая песня «Не дай вам Бог» – к фильму «Гоголь», и «Кони Беспредела», и озорной рок-н-ролл «Бой Баба». И еще очень многое другое. Как бы есть из чего выбирать. Да и концерт продолжался два с половиной часа, если не больше… Получился весьма вкусный и хмельной напиток.

Не знаю, что именно приготовит «Аквариум» во время своего очередного концерта, однако уверен, что все получится очень традиционно недурственно. Аквариумные повара во главе со своим шеф-поваром умеют работать по-настоящему. Они давно это доказали.

6 августа 2018

Примечания

1

Слово на букву «п».

2

Дедушка, или Дед, – это Олег Сакмаров, а Сурушка – это скрипач «Аквариума» Андрей Суротдинов. – Прим. авт.

3

Прежний перкуссионист группы. – Прим. авт.

4

Слово на букву «х».

5

Слово на букву «б».

6

Слово на букву «п».

7

Слово на букву «х».

8

Слово на букву «е».

9

Слово на букву «б».

Content

Осторожно! Играет «Аквариум»!

Осторожно! Играет «Аквариум»!

Вступление

Аквариумные места в Санкт-Петербурге

«Аквариуму» – десять лет

Вильнюс inRоск

Для никого

Метафизические аспекты «Аквариума»

Астральные пески города

Волжские веды

«Аквариум». Традиционный летний концерт

«Аквариум» в «А2»

«Аквариум» в «Старом доме»

БГ, Тихомиров и Лев Толстой

БГ, Стрижов и Вудсток

«Аквариум»: очередной сейшн в ДК Ленсовета

Алексей Зубарев. Очень странные вещи стали происходить за последние два года

Александр Титов: Пока есть силы, буду ездить!

Взгляд из объектива

Свет «Аквариума»

Часть 1 Марк Брикман: «Я понял, что это мое»

Часть 2

Борис Рубекин: «Мне больше нравится заниматься аранжировками…»

Сергей Щураков: «Самые яркие впечатления у меня бывают на концертах»

БГ: «Мы опять опередили то, что происходит»

Борис Гребенщиков: «Мы похожи на трех японских охотников, которые преследуют одноногую цаплю»

О смысле частной жизни Беседа АГ с Дюшей и Файнштейном

Сева Гаккель: «Я надеюсь, что рок-музыка вернет свои позиции»

Борис Гребенщиков: «Я люблю играть в России»

Борис Гребенщиков: «Изменилась роль музыки в человеческом обществе»

Дюша Романов: «Я просто ушел на каникулы»

Все это Дюшкино

Дюша Романов. Часть моей жизни

Про Асю Львовну

Евгений Губерман: «Я никогда не думал о музыке как о работе»

Олег Сакмаров: «Везде есть близкая мне сфера общения и хорошие люди»

Охота на большого тигра

Самый любимый инструмент

Удивительная история

Мне было бы что рассказать людям

Марат Айрапетян: «Музыка «Аквариума» мне всегда нравилась»

Рыцарь

Ляпин в США

Андрей Суротдинов: «В Индию имеет смысл ездить зимой»

Новые грани пятиугольного греха

Время N навсегда

Так начинался «Аквариум»

Давно это было

Нота и чайка

Дорога на остров

Вокруг Помойи

Быть может в Репино, на пляже

Ночной портвейн

Другое время, другие дозы, другие аппетиты

Другая вселенная

В автобусе по Будапештской

Номер девять

Польские мотивы

«Аквариум» как аналог масонов

Движение в сторону примата

Другие

Аквариумные стихи

Мой ум сдох

Песня о кайфе

Париж

«Во мне кто-то третий…»

Упади на песок

Поэзия

«Река Оккервиль…»

Ария шузни, влюбленной в джинсню

Блюз свиньи в ушах

Синхронные люди

Пой, пой, лира

Сонет

«Когда мы были молоды…»

«Зеркала вы мои, зеркала!..»

«Гастроном на улице Ракова…»

«Издалека течет река…»

«Зачем меня ты надинамил…»

К друзьям

У императора Нерона

Крюкообразность

Хорал

Марш

Мой муравей

Поэзия

Граф Гарсиа

«Бьет колокол, похожий на окно…»

Я знаю места

Верблюд-архитектор

Менуэт земледельцу

Пятнадцать баб

Зоя и соня

Размышления

«Где катафалк не проползет…»

Накат восемнадцатый

Январский романс

«Быть может, в Репино, на пляже…»

Креол

Пятиугольный грех

Не синхрон

Электрические птицы

С солнечных небес

«В глазах твоих, уставших плакать…»

География

Сумрачный колосовик

Бэби-убийца

XXII век

Белия. Вечерние зарисовки

Сомов энд другие

Леди, гуру и Билл

Мои путешествия

Мы поедем в Москву

Вне времени

Примечания