Тайная стража России

Очерки истории отечественных органов Госбезопасности

Книга 2

Автор-составитель А. Ю. Попов

Введение

По замечанию Н. М. Карамзина, «настоящее бывает следствием прошедшего. Чтобы судить о первом, надлежит вспомнить последнее; одно другим, так сказать, дополняется и в связи представляется мыслям яснее». В процессе работы над второй книгой «Тайной стражи России»[1] составители постарались руководствоваться этим положением классика. Настоящий сборник включает работы по широкому кругу вопросов истории органов госбезопасности XIX–XX вв.: об органах политического сыска, разведки и контрразведки последних десятилетий существования Российской империи, по истории создания центральных и местных органов ВЧК, деятельности ОГПУ-НКВД внутри и вне страны Советов, о роли операций, осуществленных органами государственной безопасности, в достижении победы СССР в Великой Отечественной войне и умиротворении сепаратистски настроенной части населения регионов, присоединившихся к Советскому Союзу накануне войны. Завершает раздел, посвященный послевоенной истории органов госбезопасности, статья об участии сотрудников КГБ СССР в организации органов государственной безопасности республики Афганистан в 1979–1991 гг.

В эту книгу вошли два новых раздела: «Методология. Историография. Источниковедение» и «Воспоминания. Сообщения. Интервью». Надеемся, они также заинтересуют читателей. Несмотря на такой разброс материалов и кажущуюся удаленность описываемых событий от дня сегодняшнего, авторы постарались, чтобы книга была полезной и актуальной — позволяла читателям выстраивать причинно-следственные связи между прошлым и настоящим. Это определило хронологические рамки исследований, составивших ее содержание.

История отечественных органов безопасности в период до середины XIX в. не имеет или имеет отдаленное отношение к тому, как эти органы развивались в последующем. Всякие попытки обнаружить специальные учреждения госбезопасности в период до начала XVIII в. являются модернизацией и свидетельствуют о низкой профессиональной подготовленности авторов, выдающих себя за историков. Искать в древнерусском обществе, еще только переживающем период становления государственности, какие-либо признаки деятельности спецслужб, как, впрочем, и вообще ведомства, занимавшиеся подобного рода деятельностью, бесперспективно. Модернизацией является и стремление отдельных авторов представить в качестве сотрудников спецслужб опричников Ивана Грозного. Колоритные черные всадники с метлами и собачьими головами, притороченными к седлам, не имеют никакого отношения ни к политической полиции императорской России, ни к советским спецслужбам, а уж тем более, к ФСБ. Изуверы Ивана Грозного преследовали иные цели и жили в другую историческую эпоху. Не следует превращать в орган госбезопасности и Приказ тайных дел царя Алексея Михайловича — потому только, что в его названии присутствует слово «тайный», придающий личной канцелярии государя пресловутый «ореол таинственности», присущий спецслужбам. С тем же успехом, в силу специфики работы тогдашнего госаппарата, органом государственной безопасности можно счесть любое другое госучреждение XVII в.

В петровские времена специальные органы политического сыска в России, безусловно, уже есть. Однако попытки возводить к ним последующие органы госбезопасности бесплодны. У всех этих «страшных» ведомств — Преображенского приказа и Тайной канцелярии, Канцелярии тайных розыскных дел и Тайной экспедиции при Правительствующем сенате (описание методов и принципов работы которых способны пощекотать нервы даже подготовленных читателей) — слишком размытая компетенция, поскольку пресловутые два (или три) пункта из указа Петра I, которыми они руководствовались в течение целого века, слишком неопределенны. Дело обычно начиналось по воле самодержца и являлось данным им поручением. От воли правителя зависело и существование того или другого органа политического сыска. Многочисленные реорганизации, проводившиеся при смене правителей — тому подтверждение. При абсолютной монархии в основе работы большинства государственных институтов лежал принцип поручений, которые монарх на время (или постоянно) давал кому-нибудь из доверенных лиц. Кроме различия в задачах, органы политического сыска XVIII и XIX вв. заметно отличались и методами работы. Изменения наметились в период правления Екатерины II, при которой, как писал все тот же Н. М. Карамзин, «страхи Тайной канцелярии исчезли, с ними вместе исчез у нас и дух рабства, по крайней мере, в высших гражданских состояниях»[2]. «Смягчение нравов» нарастало, и окончательный перелом наступил в результате двух актов Александра I 1801 г. — «Об уничтожении Тайной Экспедиции и о ведении дел, производящихся в оной, в Сенате» и «Об уничтожении пытки». Согласно первому из них расследование дел по государственным преступлениям должно было быть поставлено на строго законную основу и перейти в ведение судебных учреждений. Смысл и значение второго понятен уже из его названия.

Учреждение III отделения при Собственной его императорского величества канцелярии во времена Николая I стало в известном смысле шагом назад. Император по существу вернулся к опыту первой половины XVIII в., когда органы политического сыска существовали в качестве учреждений при особе государя (в отличие от предлагавшегося А. Х. Бенкендорфом проекта воссоздания Министерства полиции). Неудивительно, что компетенция III отделения была столь обширна — оно занималось всем, что могло заинтересовать императора. Отсюда и легенда, что на вопрос Бенкендорфа о дополнительных инструкциях лично от него, Николай I, вынув из кармана носовой платок и передав его генералу, сказал: «Вот тебе инструкция. Чтобы ни один платок в России не был омочен слезами».

Усилия политической полиции по отыскиванию государственных преступников при Николае I, установившем в стране жесткий политический режим и систематически подавлявшем любые проявления общественного движения, кажутся чрезмерными. Политические дела зачастую создавались из ничего, а антиправительственная деятельность понималась тогда столь широко, что III отделение без работы не оставалось. Пытались пресекать и мысли, «подрывающие основы», и крамольные планы, которые из этих мыслей могли последовать. Текущая же работа сводилась к получению донесений от агентов из числа благонадежных подданных, или доносов от неравнодушных лиц и отработке всех этих сигналов. Опасная практика «подмораживания» России на время принесла плоды (название процессу было дано при Александре III, правда, в результате его усилий страну просто «разорвало» при императоре Николае II Александровиче — правнуке и тезке государя, предложившего «метод»). В первой половине XIX в. запас прочности режима оказался столь велик, что его, с учетом, разумеется, энтузиазма общества по поводу отмены крепостного права и либеральных реформ Александра II, хватило на первое десятилетие царствования государя-реформатора.

Изменения в общественном строе России, вызванные все теми же преобразованиями Александра II, привели к появлению нового социального типа — разночинца — дворянина, выходца из духовенства, мещанина и т. д., получившего (или получающего) образование, не находящегося на службе, предусмотренной продвижением по лестнице чинов Табели о рангах Петра I, чаще всего пытавшегося найти себе применение в земских и иных общественных учреждениях, возникших в ходе реформ. Разночинцы видели свою миссию в служении не государству, а народу. Их энтузиазм остался невостребованным властью, что привело к разочарованию и распространению в этой массе людей оппозиционных настроений. В результате появилась среда, из которой вышел новый тип противника государственного строя — профессиональный революционер.

Усилия тогдашнего главного начальника III отделения П. А. Шувалова приспособить свое ведомство к требованиям нового времени закончились крахом. Начавшееся весной 1874 г. массовое «хождение в народ» молодежи с целью революционной агитации привело к его отставке. П. А. Шувалов пытался навести порядок в привычной организации работы ведомства, в то время как назрела необходимость менять саму эту организацию. Он был последним начальником III отделения, руководившим системой политического сыска России продолжительный период времени — восемь лет. Судьба его быстро сменявшихся преемников показывает, что эта система переживала агонию: А. Л. Потапов (1874–1876 гг.) сошел с ума; Н. В. Мезенцев (1876–1878 гг.) был убит революционерами; Н. Д. Селиверстов (исполнял обязанности врид начальника III отделения полтора месяца в 1878 г.) был уволен в связи с неспособностью организовать работу; А. Р. Дрентельн (1878–1880 гг.) подал в отставку сам, осознав, что ему не удается справиться с революционерами.

В эти годы в России сформировалось хорошо организованное революционное подполье, один за другим начали совершаться теракты, наконец, возникла революционная партия «Народная воля», приговорившая к смерти самого Александра II и открывшая на императора настоящую охоту. III отделение и жандармы оказались не в силах переломить ситуацию. Главным слабым местом была организация агентурной работы. Информация, которую III отделение получало от лояльных правительству лиц, позволяла максимум установить того, кто уже совершил преступление, но не могла предотвратить преступление готовящееся. А учитывая огромную опасность, которую представляли террористы «Народной воли», неспособность органов политического сыска своевременно остановить преступника подрывала к ним доверие правительства. В новых условиях нужна была агентура из среды революционеров, т. е. агентами III отделения должны были стать сами политические преступники или специальные агенты, внедренные в революционное подполье и, следовательно, с точки зрения режима абсолютной монархии, вынужденные совершать преступления. Согласиться с этой необходимостью, а точнее, осознать ее, в III отделении так и не смогли.

В августе 1880 г. последовал указ Александра II об упразднении III отделения. Ее функции переходили в учрежденный в составе МВД Департамент государственной полиции. МВД был передан и Отдельный корпус жандармов. Царь надеялся, что объединение общей и политической полиции в рамках одного ведомства позволит восстановить порядок в стране. Так, в конце концов, и получилось. В том же году были образованы первые «охранные отделения» — в Москве и Санкт-Петербурге. В 1883 г. с целью организации системы политического розыска уже по всей территории Российской империи Александром III было утверждено Положение об устройстве секретной полиции. Тогда же в системе российской политической полиции начала создаваться заграничная агентура для работы в центрах русской революционной эмиграции. В 1880-х гг. политический сыск в Российской империи был коренным образом реорганизован — в кадровом, структурном и прочих отношениях. Изменились и методы работы. В истории органов госбезопасности России начался принципиально новый период, а прежние учреждения политического сыска стали историей, не имеющей отношения к реалиям нового времени. Именно этим и определяется нижний хронологический предел очерков, вошедших в настоящую книгу.

В начале XX века в России начали создаваться и специальные органы контрразведки. К сожалению, так поздно, что к началу Первой мировой войны они не были способны эффективно противодействовать немецкой разведке. Об этом с горечью в своих воспоминаниях, изданных уже в эмиграции (в Берлине!), писал бывший помощник начальника контрразведывательного отделения штаба Черноморского флота С. М. Устинов: «Германия значительно ранее России поняла, каким сильным орудием является шпионаж, и подготовлялась к войне с Россией не только производством усовершенствованных пушек и громадного количества снарядов, но также и организацией шпионажа. Исключительно благоприятные для Германии исторические и политические условия дали ей возможность так опутать всю Россию сетью шпионажа, что, в сущности, вести с ним борьбу было почти невозможно. Россия всегда нуждалась в немцах, которые исстари были ее учителями, и слишком доверяла им, допуская во все отрасли управления и государственного строительства. Германия покрыла всю Россию своими торгово-промышленными предприятиями, проникла через своих агентов во все государственные учреждения, министерства, консульства, частные общества, фабрики и заводы. Ее агенты занимали ответственные должности, ведали делами особой государственной важности, входили в секретные заседания, управляли предприятиями, служили инженерами на заводах, плавали на русских военных судах, занимались торговлей, служили шоферами и лакеями, танцевали в кафешантанах и даже торговали на базарах. Словом, Германия везде имела свои уши и глаза, которые все видели, все слышали. Благодаря сложной организации связи, путем всякого рода шифров и сигнализаций, агенты могли говорить так, что их слышали в Германии. К началу войны Германия имела самые точные сведения по всем вопросам военного вооружения и снабжения русской армии. Она располагала точными картами России с нанесением на них всех топографических сведений и планами всех укреплений. Ее секретные агенты, действующие у нас в тылу, составляли целую армию, которая была еще опаснее, чем открытый вооруженный враг»[3]. Работа российских органов контрразведки начала по-настоящему разворачиваться только в годы войны. Например, контрразведывательное отделение Штаба командующего Черноморским флотом, в котором служил мемуарист, было утверждено только в конце 1915 г. — спустя год после начала войны.

Может показаться, что С. М. Устинов чрезмерно сгустил краски, описывая засилье в России немецких шпионов. Но то, что немецкая разведка и Германия в целом были к войне готовы лучше, общеизвестно. Наглядный пример тому — любопытный эпизод из воспоминаний знаменитого А. А. Брусилова. Летом 1914 г. он вместе с женой отдыхал на немецком курорте в Киссингене. Выбирая место для отдыха, генерал был «твердо убежден, что всемирная война неизбежна», однако он рассчитывал, что «она должна была начаться в 1915 г.», поэтому они с женой и решили не откладывать «лечебной поездки и отдыха и вернуться к маневрам домой». «Расчеты» А. А. Брусилова были чисто теоретическими и «основывались на том, что хотя все великие державы спешно вооружались, но Германия опередила всех и должна была быть вполне готовой к 1915 г., тогда как Россия с грехом пополам предполагала изготовиться к этому великому экзамену народной мощи к 1917 г., да и Франция далеко не завершила еще своей подготовки»[4]. А. А. Брусилов в тот момент командовал армейским корпусом, стоявшим на границе с Австро-Венгрией, следовательно, его подразделение должно было в случае войны оказаться в самой гуще событий. Однако никто не удосужился его предостеречь, а лучше и прямо запретить поездку в страну, с которой вот-вот должна была начаться война. В таком же положении были и остальные русские, лечившиеся на немецком курорте. Сам А. А. Брусилов, узнав об убийстве наследника австро-венгерского престола и ультиматуме, выдвинутом Австро-Венгрией Сербии, спешно выехал в Берлин, а оттуда — на родину. Но ему это не было никем предписано!

Далее генерал пишет: «С трудом добрались мы до вокзала, добыли билеты и ночным скорым поездом уехали на Александрово, куда и прибыли благополучно в 5 часов утра 16 июля. Между прочим, во все время нашего пребывания в Киссингене нашим соседом за табльдотом был бравый, усатый, военного вида кавалер. Он ежедневно приезжал на автомобиле и очень всегда спешил по каким-то делам. На всех прогулках он нам попадался на пути. Садясь в вагон в Киссингене, а затем в Берлине, мы опять его видели. Тут же я сообразил, что это неспроста. Очевидно, он наблюдает за мной и знает, что я — командир русского корпуса, стоящего на границе. Когда в Александрове, в виду наших жандармов, проверявших паспорта, он опять мелькнул среди публики, остававшейся за границей, я не вытерпел и, сняв шляпу, иронически ему поклонился: мне стало очевидно, что я счастливо ускользнул из его рук, — еще два дня, и меня бы арестовали. Нельзя не удивляться и не оценить берлинскую военную разведку, если даже в мирное время они были так предусмотрительны и всех нас грешных, русских генералов-путешественников, наперечет знали». Большинство же русских, «не сообразивших своевременно убраться из Германии, попало в значительно худшее положение и перенесло массу лишений»[5].

Оппозиционные к самодержавию силы, пришедшие к власти в результате Февральской революции 1917 г., упразднили политический розыск как направление деятельности государственного аппарата (о чем потом пожалели). Слабая контрразведка продолжила свое функционирование в прежнем виде вплоть до образования ВЧК. Получив власть, большевики провозгласили полный разрыв с прежней системой организации обеспечения государственной безопасности. Казалось, под сомнение ставятся не только задачи, но и методы и сама потребность в подобного рода учреждениях. Тогда сомневались и в жизнеспособности государства в целом. Однако вскоре лидеры большевиков были вынуждены признать необходимым появление чекистов, постепенно превратив ВЧК в «вооруженный отряд партии», т. е. в партийно-государственную службу безопасности, сделав политический сыск важной составляющей деятельности органа безопасности государства, осуществляющего «диктатуру пролетариата». Постепенно на вооружение ВЧК, а затем и ОГПУ были взяты старые дореволюционные методы работы.

И бывшие сотрудники царской охранки, и советские чекисты отрицали какую-либо преемственность. Так полковник П. П. Заварзин, успевший в последнее десятилетие существования царской России последовательно побывать на должностях начальников Московского охранного отделения, Одесского жандармского управления и Варшавского губернского жандармского управления, в мемуарах, опубликованных в 1924 г. в Париже, доказывал неправильность утверждения о том, что «для современной большевистской „чека“ прототипом явилась „охранка“. Последние были только розыскными органами, „чека“ же является универсальным учреждением розыска, расследования, вынесения смертных приговоров и приведения их в исполнение. Фактически „чека“ даже не учреждение по означенным функциям, а просто орган, при посредстве которого выполняется партийное постановление, имеющее целью: а) уничтожить русскую буржуазию, б) кадровое офицерство и в) в частности, офицеров Отдельного корпуса жандармов, из коих в живых осталось менее 10 %»[6]. Действительно, вплоть до 1956 г. отечественные органы государственной безопасности продолжали оставаться прежде всего карательным органом советской власти, при этом не играя самостоятельной политической роли, часто руководствуясь не законом, а установками и директивами высшего политического руководства. Немалую роль играло и то, что общеобразовательный уровень большей части сотрудников органов тогда был невысок, и действовать, отталкиваясь от несложных и близких начальственных указаний, было проще, чем следовать нормам права. Однако сотрудникам органов (продолжавшим на всем протяжении советского периода истории называть себя чекистами даже тогда, когда мечты о мировой революции, которыми жили Ф. Э. Дзержинский и прочие большевики, остались в далеком прошлом) удалось использовать все самое ценное, что было накоплено в опыте работы органов государственной безопасности дореволюционной России. Но не только! В 1917 г., с образованием ВЧК, в нашей стране начался процесс становления и развития единой системы органов государственной безопасности. Структуры, решавшие разведывательные и контрразведывательные задачи, обеспечивавшие охрану правопорядка и защиту границ, впервые были выстроены в целостную специальную организацию под единым началом.

В осуществлении разведки и контрразведки преемственность несомненна. С. М. Устинов, мемуары которого цитировались выше, ненавидевший большевиков, писал в 1923 г.: «Последняя война показала все громадное значение шпионажа и всю необходимость организованной борьбы с ним. Как бы многочисленна ни была армия, как бы хорошо ни была она вооружена и снабжена, она прежде всего должна иметь глаза и уши. Полководец, который ведет свою армию в бой, должен знать не только где находится противник, но и его количество, и род его оружия. Государство же, которое ведет войну, должно знать не только то, что делается у неприятеля на фронте, но и все, что у него в глубоком тылу. Отсюда понятно, как важно не дать противнику этих сведений о своей армии и сохранение в тайне не только маневров, но и приготовлений к ним. Вовремя предупрежденный преступник может не только парализовать неожиданное нападение, но, подготовившись к нему, и сам перейти в наступление»[7].

Прошли десятилетия, и два генерала советской контрразведки, убежденные коммунисты — В. Н. Удилов и Б. В. Гераскин, — доживая свои дни уже в постсоветский период, писали в своих мемуарных книгах примерно то же самое. Первый: «Главное в контрразведке — это обеспечить безопасность нашего государства, наших военных, научных, промышленных и других секретов. Выявить, предупредить и пресечь устремления вражеских специальных служб и разведок, направленных на подрыв независимости и целостности нашей Родины, независимо от того, какими политическими и личными амбициями наделены пришедшие к власти руководители страны и их аппарат»[8]. Второй: «Задачи органов военной контрразведки корректировались и уточнялись в зависимости от внутриполитической и международной обстановки. В них вносились изменения и дополнения с учетом условий гражданской войны, периода мирного строительства, ожесточенной борьбы с немецко-фашистскими захватчиками в 1941–1945 гг. и последующего развала Советского Союза. Однако главными задачами всегда оставались: ограждение вооруженных сил от всех видов разведки иностранных спецслужб; надежная защита сведений, составляющих государственную и военную тайну; выявление и пресечение террористической и диверсионной деятельности в войсках; оказание содействия командованию в обеспечении боевой и мобилизационной готовности частей и соединений армии и флота»[9].

Если отрешиться от эмоций и оценивать события только с учетом накопленного спецслужбами опыта, становится ясно, что история советских органов государственной безопасности является продолжением истории органов безопасности царской России. Несмотря на отличие социально-экономического строя и идеологии, преемственность методов и задач слишком очевидна — в соответствии с законами диалектики, как сказали бы в советское время. 1917 год оказался для отечественных спецслужб, при полной смене кадрового состава, важной вехой в развитии, началом этапа, на котором органы госбезопасности значительно усовершенствовали свои организацию и методы деятельности. Окажись иначе, в РСФСР вряд ли бы удалось в короткие сроки создать столь эффективно действующее силовое ведомство. Поэтому верхний хронологический предел, которым завершается наша книга исторических очерков, — 1991 г. Дальше — современность.

В 1991 г., когда распался Советский Союз и в нашей стране опять начались революционные социально-экономические и политические преобразования, в обществе, к счастью, не возобладали радикальные «демократические» настроения и с сотрудниками КГБ не стали расправляться так, как это делали большевики с жандармами в годы Гражданской войны. Структура ведомства в основном устояла, а его кадровый состав, используя весь свой опыт, приступил к работе в новых условиях. В 1992 году было законодательно закреплено, что органы государственной безопасности России осуществляют свою деятельность на принципах законности, гуманизма, уважения и соблюдения прав и свобод человека и гражданина. Было четко определено и то, что современные органы безопасности, в отличие от ВЧК-КГБ, не обслуживают какие-либо партийные или групповые интересы, а строят свою работу на основе закона и в интересах обеспечения безопасности личности, общества и государства. В 1995 году, после неоднократной реорганизации и переименований органов госбезопасности, была образована Федеральная служба безопасности России. Задачи поменялись, но люди, структура и методы сохранились. Исходя из этого, мы можем считать, что своими истоками современные российские спецслужбы уходят в последнюю четверть XIX века, а их история насчитывает уже почти 140 лет.

А. С. Королев

На страже трона

Л. С. Яковлев

Зарождение и развитие в дореволюционной России отечественной контрразведки

Контрразведка: что это и когда это?

В начале данного очерка по всей вероятности следует обозначить некоторые отправные точки: о каком временном периоде пойдет речь и что следует понимать под понятием «контрразведка». Начальный период «дореволюционной» России определяется временем возникновения нашего государства. В отечественной политической культуре свидетельством начала зарождения российской государственности может служить уникальный монументальный памятник «1000-летие России», воздвигнутый в месте зарождения древней Руси в Великом Новгороде в 1862 году. Теперь осталось определить окончание дореволюционного периода в России. Ранее в советской историографии было принято считать, что дореволюционный период заканчивался 25 октября (7 ноября) 1917 г. — т. е. «Великой Октябрьской социалистической революцией». Современная историческая наука подходит к обозначению этого рубежа и самого события несколько иначе. Авторы концепции нового учебно-методического комплекса по отечественной истории отказались называть происходившие в России в 1917 г. события терминами Февральская революция и Октябрьская революция и объединили их в одну — Великую российскую революцию. Научный руководитель рабочей группы по созданию концепции, директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян подтвердил, что Великая Октябрьская социалистическая революция (как ее называли во времена СССР) переименована в Великую российскую революцию по примеру французской, и теперь это понятие включает в том числе и события февраля 1917 г., и события Гражданской войны как продолжение революции[10]. Разделяя точку зрения ученых Института всеобщей истории РАН, окончание дореволюционного периода в истории России можно соотнести с началом Великой российской революции 23 февраля (8 марта) 1917 г. Таким образом, разговор о российской контрразведке займет у нас период с конца IX в. по февраль 1917 г.

Осталось определиться: что мы понимаем под термином «контрразведка». Большая советская энциклопедия дает такое определение: «Контрразведка — деятельность, осуществляемая специальными органами государства для борьбы против разведок другого государства» (БСЭ, 3-е изд., т.13). Из приведенного определения следует, что контрразведка и по своей сути и по происхождению самого термина («контр», т. е. «против», + разведка) самым непосредственным образом связана с разведкой. Иными словами, где разведка — там и контрразведка. Задача контрразведки защитная: затруднить или сделать невозможным для органов разведки противника сбор информации о важных внутренних функциях и планах, защищаемой социальной структуры, организации и государства в целом. Специальные службы, которые занимаются контрразведывательной деятельностью, часто выполняют ряд смежных функций в области государственной безопасности: охрана вип-персон (глава государства, лица, занимающих важные общественные и политические должности), противодействие терроризму, борьба с коррупцией и внутренним диссидентством (политическое и идеологическое инакомыслие) и многое другое. И в этом случае вольно или невольно функции контрразведки по многим вопросам соприкасаются с функциями, которые возлагаются на органы внутренних дел (МВД, НКВД, органы милиции или полиции).

Вопрос зарождения отечественной разведки и контрразведки, как нам представляется, следует начать с комментирования некоторых материалов, посвященных проблемам разведки и контрразведки, которые широко представлены в настоящее время не только в специальных исследованиях, но и в средствах массовой информации. Так, в книге «Разведка была всегда» авторы в самой аннотации к своей книге утверждают: «В России, как в любом государстве с тысячелетней историей, всегда существовали тайные службы, которые никогда не знали мира и бдительно готовились к войне. Разведка существовала на Руси со времен возникновения пути из варяг в греки…»[11]

Как нам известно, путь из варяг в греки существовал еще до первоначального оформления государственности у восточных славян; тогда выходит, что разведка и контрразведка существовали в условиях протогосударства и даже на этапе классических родоплеменных отношений. Многие авторы в доказывании того, что спецслужбы возникают еще в доисторические времена, нередко обращаются к самой Библии. Так, в Книге Чисел (глава 13) приводится такое утверждение, что Моисей, водивший израильский народ по пустыне (по некоторым данным, это могло быть в конце третьего тысячелетия до н. э.), повелел, когда, наконец, израильтяне приблизились к Ханаанской земле, послать в ту землю двенадцать главных мужей из стана, сказав им: «Пойдите в эту южную страну… и осмотрите землю, какова она, и народ, живущий на ней, силен ли, или слаб… И какова земля, на которой он живет…» Двенадцать соглядатаев (разведчиков) отправились в путь. Сорок дней они осматривали землю Ханаанскую[12]. Теперь нам, с учетом приведенных выше высказываний, следует разобраться в содержании понятий «разведка» и «контрразведка», с которыми авторы связывают те далекие исторические события.

Говоря об этимологическом значении терминов «разведка» и «контрразведка», необходимо иметь в виду, что эти термины могут означать: а) определенную функцию; б) вид специфической деятельности; в) определенную государственную структуру, представленную в виде государственного органа, или органа государства. И тогда становится ясно, что по времени возникновения данные явления, обозначенные этими терминами, никогда не совпадают. В начале, с учетом общественных или государственных интересов, зарождается какая-то новая функция, то есть лишь только определенное направление какого-то вида деятельности: например, знать, что творится у соседей (функция разведки), а как противодействие разведке зарождается функция — оберегать свою территорию, свое население от постороннего глаза, от соглядатаев (функция контрразведки). Эти функции, можно согласиться с приведенными выше высказываниями некоторых авторов, могли возникать еще в условиях до государственного существования человека, когда они осуществлялись властными институтами родоплеменного строя (старейшинами, советом старейшин, вече, избираемым военачальником и т. п.). С возникновением государства эти функции начинают возлагаться на государственные структуры (князь, дружина, воеводы и т. п.), а в некоторых случаях эти функции могли осуществляться (помимо государства) и не государственными организациями (например, церковью в период феодального государства).

Появление и развитие в российском государстве терминов, обозначающих разведывательную и контрразведывательную деятельности, имеют свою историю. Разведка в войске (дружине князя) организационно не была отделена от чисто военного дела. Разведку проводили по поручению военачальника «прелагатаи», «соглядатаи» и «просоки» (отдельные воины или воинские отряды, следившие в период боевых действий за передвижением и расположением противника)[13]. Сама деятельность по выявлению шпионов, то, что в современной терминологии именуется контрразведкой, обозначалась как выявление чужих соглядатаев, лазутчиков. При Петре I с начала XVIII в. эта деятельность начинает именоваться как «уведать» (выявить) шпика (шпига) или шпиона. Официальное употребление слова «шпион» в правовых источниках России впервые упоминается в Артикулах воинских Петра I. «Арт. 129. Если кто уведает, что един или многие нечто вредительное учинить намерены, или имеет ведомость о шпионах или иных подозрительных людях, в обозе или гарнизонах обретающихся, и о том в удобное время не объявит, тот имеет, по состоянию дела, на теле или животом наказан быть[14]. На рубеже XIX–XX вв. деятельность по линии разведки называлась как «разведывательная деятельность», а для обозначения деятельности по линии контрразведки употреблялся термин «разведочная деятельность», и первый специальный государственный орган российской контрразведки, созданный в 1903 г., получил название «Разведочное отделение». Как свидетельствуют архивные материалы фондов РГВИА (ЦГВИА СССР), в России термин «контрразведка» (лат. Contra, т. е. против, + разведка) в официальной переписке появляется в документах, датированных 1905–1906 гг.

Разведка и контрразведка как общественно-политические институты являются составными элементами безопасности любых социумов. Если исходить из теории известного американского психолога и основателя гуманистической психологии А. Х. Маслоу, разработавшего учение о пяти группах потребностей человека, то можно заключить, что «безопасность», «пища» и «жилище» во все времена являются основными потребностями Гомо Сапиенса (лат. Homo sapiens — человек разумный)[15].

Определенные шаги по организационному оформлению внешней разведки и контрразведки в интересах армии и флота начинают предприниматься только Петром I в условиях длительной Северной войны. Впервые в русской армии осуществление функций разведки и контрразведки начинает возлагаться на конкретно определенное структурное подразделение. Это была квартирмейстерская служба в действующей армии. В воинских частях и соединениях учреждались соответствующие должности: квартирмейстеров, обер-квартирмейстеров и генерал-квартирмейстеров. На эту службу, наряду с ее главными задачами по расквартированию личного состава в местах нахождения войск, возлагалась дополнительная обязанность по выявлению «шпиков» в расположении войск и предварительному разведыванию местности, где предполагалось ведение боевых действий. Для выполнения этих задач предписывалось использовать наряду с чисто военными мерами и негласных помощников (агентуру. — Л.Я.)[16]. Юридическое закрепление квартирмейстерская служба нашла в Воинском уставе Петра I.

Петр I

Следующий важный шаг в организации внешней разведки и контрразведки в России был предпринят в начале XIX столетия в связи с угрозами, исходившими от наполеоновской Франции. 27 января 1812 г. была введена новая организация военного министерства, в соответствии с которой в министерстве наряду с другими подразделениями учреждались Военно-ученый комитет (ВУК) и Особенная канцелярия при военном министре (бывшая Экспедиция секретных дел при Военном министерстве)[17]. На эти подразделения Военного министерства возлагались обязанности по организации ведения разведки и контрразведки.

27 сентября 1863 г. в результате проведенных военным министром России Д. А. Милютиным преобразований военно-управленческой системы Российской империи было создано Главное управление Генерального штаба (ГУГШ). «Положение и штаты Главного управления Генерального штаба» были высочайше утверждены Александром II. С этого момента, с 27 сентября (9 октября) 1863 г., в России стали существовать «на постоянной основе специальные центральные органы военной разведки»: «3-е (Военно-ученое) и 2-е (Азиатское) отделения ГУГШ»[18].

В середине XIX в. в мировом сообществе появляется институт «военных агентов», в образовании которого принимала участие и Россия. В соответствии с этим институтом Россия получила возможность посылать своих офицеров Генерального штаба во многие иностранные государства в качестве военных атташе. Они официально и гласно представляли Россию и ее военное ведомство в стране аккредитации. А неофициально занимались сбором открытой и закрытой информации разведывательного и контрразведывательного характера в интересах безопасности своего государства.

В военно-морском флоте до 1885 г. руководство зарубежной разведкой возлагалось на Канцелярию Морского министерства, хотя сама по себе она не являлась «центральным разведывательным органом». Главный начальник флота и морского ведомства Российской империи — «генерал-адмирал» осуществлял от имени царя через Канцелярию управление зарубежными силами и средствами военно-морской разведки. В 1885 г. при реформе военно-морского управления был воссоздан Главный морской штаб (ГМШ), в структуре которого предусматривался Военно-морской отдел, ставший «первым центральным органом военно-морской разведки России»[19].

В декабре 1900 г. функции Канцелярии ВУК были переданы от военного министерства в генерал-квартирмейстерскую часть Главного штаба, которой подчинялись вновь созданные Оперативное и Статистическое отделения. Последнее, в частности, стало осуществлять и руководство заграничной разведкой.

Первый специальный орган контрразведки в России

На рубеже нового и новейшего времени (в конце XIX — начале XX столетий) в большинстве европейских государств функции контрразведки начинают приобретать новое качество. Основной причиной тому стал всеобщий мировой и, в частности, европейский кризис, который привел в конечном итоге к Первой мировой войне.

Функция контрразведки начинает меняться с точки зрения временных, пространственных и иных аспектов и в конечном итоге становится самостоятельным видом государственной деятельности. А самостоятельный вид государственной деятельности на практике всегда облекается в форму соответствующего государственного органа. Любому государственному органу присущи определенные признаки, которые отличают его от других государственных структур. И только с появлением органа, отвечающего таким признакам, можно говорить об официальном зарождении того или иного самостоятельного вида государственной деятельности и о рождении соответствующего государственного органа. Методология определения признаков государственного органа является предметом исследования юридической науки — теории государства и права. Профессора Н. И. Матузов и А. В. Малько выделяют следующие основные признаки государственного органа: является самостоятельным элементом механизма государства; образован и действует на основе правового акта; выполняет свойственные только ему задачи и функции; наделен в этой связи властными полномочиями; состоит из государственных служащих и соответствующих подразделений; имеет материальную базу и финансовые средства[20]. Впервые в России орган, который отвечал указанным выше признакам и на который возлагалась исключительно функция контрразведки, появился в 1903 г. Для этого были объективные военно-политические причины.

В конце XIX — начале XX вв. резко обостряются противоречия между империалистическими государствами, угроза войн становится реальностью.

Один из руководителей российской социал-демократии В. И. Ленин писал об этом времени: «Эпоха новейшего капитализма показывает нам, что между союзами капиталистов складываются известные отношения на почве экономического раздела мира, а рядом с этим, в связи с этим между политическими союзами, государствами, складываются известные отношения на почве территориального раздела мира, борьбы за колонии, „борьбы за хозяйственную территорию“»[21].

Россия, как и другие империалистические государства, не могла остаться в стороне от борьбы различных империалистических группировок между собой за передел рынков сбыта, источников сырья, за овладение новыми колониями и сферами политического и военного влияния. Международные отношения этого периода характеризуются невиданными до сих пор противоречиями, которые часто перерастали в военные столкновения. В военных конфликтах между империалистическими государствами огромная роль отводилась их армиям, которые в этот период претерпевают качественные изменения в связи с бурным развитием экономики капиталистических государств и научно-технического прогресса. В конечном итоге качественные усовершенствования в военной технике и вооружении, оказавшие существенное влияние на изменение военной стратегии и тактики, привели к возрастанию роли таких военных факторов, как внезапность, маневренность, мобильность, скрытность. В этих условиях противоборствующие стороны стремились: с одной стороны, всячески скрывать и маскировать от противника свои приготовления к войне, а с другой — любыми способами проникать в тайные замыслы своего врага. В связи с этим военный шпионаж получил в начале XX в. небывалое развитие и перестал, как прежде, носить нерегулярный характер, а сделался постоянным, систематическим, охватывая собою собирание самых различных сведений о состоянии вооруженных сил соседних государств.

Царское правительство в начале XX столетия, в связи с обострившейся внешнеполитической обстановкой, не могло не обратить внимания на возраставшую в условиях будущих войн опасность иностранного шпионажа. Особенно актуально это стало в связи с обострением русско-японских отношений на Дальнем Востоке. Японская разведка еще задолго до развязывания военных действий на Дальнем Востоке вела активную разведывательную деятельность против России с позиций различных территорий: в Европе, на Ближнем Востоке, в других регионах. При этом Япония пользовалась поддержкой некоторых иностранных держав (Германии, Турции, Англии). Как средство борьбы со шпионами, действовавшими под прикрытием иностранных посольств, в России предпринимается первая попытка создать специальный орган контрразведки.

Проект создания такого органа был изложен 20 января 1903 г. в докладе, подготовленном канцелярией ВУК Главного штаба и подписанном военным министром генерал-адъютантом А. Н. Куропаткиным. Составители данного проекта, обосновывая необходимость создания специального органа по борьбе с иностранным шпионажем, указывали: «Совершенствующееся с каждым годом состояние боевой подготовки армии, а равно предварительная разработка стратегических планов на первый период кампании приобретают действительное значение лишь в том случае, если они остаются тайною для предполагаемого противника, поэтому делом первостепенной важности является охранение этой тайны и обнаружение преступной деятельности лиц, выдающих ее иностранным правительствам»[22]. В связи с этим предлагалось учредить особый военный орган, ведающий розыском иностранных шпионов и изменников, и назвать этот орган «Разведочным отделением».

Как видим, основной целью «Разведочного отделения» являлось обеспечение сохранности военной тайны. Это должно было достигаться, по мнению Главного штаба, выполнением таких задач, как ведение наблюдения за деятельностью иностранных военных атташе в Санкт-Петербурге и вообще борьбой с военным шпионажем в этом городе и его окрестностях. Создание «Разведочного отделения» в Главном штабе, а не при Департаменте полиции, составители проекта мотивировали следующими причинами: во-первых, Департамент полиции имеет свои задачи и не может уделить борьбе со шпионажем ни достаточных сил, ни средств; во-вторых, потому что в этом деле, касающемся исключительно военного ведомства, от исполнителей требуется полная и разносторонняя компетентность в военных вопросах.

Таким образом, Николай II, поставив 21 января 1903 г. на докладе военного министра свою резолюцию «Согласен», способствовал тому, что в Российском государстве при ВУК Главного штаба Военного министерства де-юре впервые создавался специальный общероссийский орган контрразведки[23] — «Разведочное отделение». Де-факто «Разведочное отделение» начало функционировать с конца июня 1903 г., и к концу года оно состояло из 13 штатных чинов и 9 нештатных сотрудников: начальника отделения, старшего наблюдательного агента, шести наружных наблюдателей, одного агента-посыльного, двух человек для собирания справок и сведений для установок, двух почтальонов и девяти сотрудников (внутренних агентов). Значительная часть личного состава «Разведочного отделения» ранее или служили в департаменте полиции и корпусе жандармов, или были как-то связаны с этими учреждениями. Во главе «Разведочного отделения» был поставлен бывший начальник тифлисского охранного отделения ротмистр Владимир Николаевич Лавров.

Кто же был этот руководитель первого органа контрразведки?

В. Н. Лавров, русский военный контрразведчик, родился в 1869 г. в Санкт-Петербурге в небогатой дворянской семье. В его послужном списке по-канцелярски сухо записано: «Не имеет недвижимого имущества, родового или благоприобретенного, ни он, ни его жена». На государевой службе он так и не разбогател, хотя и вышел на пенсию в начале 1914 г. в чине генерал-майора.

Военная биография будущего «охотника за шпионами» началась в сентябре 1888 г., когда Владимир Лавров на правах вольноопределяющегося 1-го разряда был зачислен юнкером во 2-е военное Константиновское училище. По его окончании, получив первый офицерский чин хорунжего, в августе 1890 г. он направляется для дальнейшего прохождения службы во 2-й конный полк Забайкальского казачьего войска, где дослужился до казачьего сотника. Решив поступить в академию, он занимается самообразованием. Через четыре года службы Лавров едет в Иркутск и при Штабе округа успешно сдает предварительные экзамены в Петербургскую военно-юридическую академию. Затем летом 1894 г. командируется в родной город для сдачи вступительных экзаменов. Однако, за неимением вакансии, возвращается в полк. Наверное, именно тогда у Лаврова окончательно созревает решение кардинально изменить свою судьбу — поступить на службу в Отдельный корпус жандармов.

Для небогатого офицера, к тому же имевшего склонность к правовым наукам, такое решение не кажется чем-то из ряда вон выходящим. В ноябре 1895 г. сотник Лавров получает приглашение прибыть для прохождения предварительных испытаний в Петербург в Штаб корпуса жандармов. Лавров успешно окончил курсы при штабе ОКЖ и перешел на службу в жандармерию. С 1897 г. проходил службу в Тифлисском губернском жандармском управлении, занимаясь организацией оперативно-розыскной работы. В начале 1901 г. Лаврова утвердили в должности помощника начальника ГЖУ в Тифлисском, Телавском и Сигнахском уездах. Служба его шла успешно, поскольку к лету 1902 г. на мундире ротмистра Лаврова поблескивали два ордена, российский — Св. Станислава 3-й степени и персидский «Льва и Солнца». Последний ему было «высочайше разрешено принять и носить».

С должности начальника Тифлисского охранного отделения по договоренности с министерством внутренних дел он был в 1903 г. переведен на службу в военное ведомство на должность первого начальника Разведочного отделения Главного штаба. Назначение его было продуманным и логичным. Этого офицера знали в Военно-ученом комитете. Тифлисская охранка, возглавляемая Лавровым во взаимодействии с офицерами-разведчиками штаба Кавказского военного округа, активно вела борьбу с иностранным шпионажем в Закавказье — стратегическом регионе, привлекавшем внимание многих иностранных разведок[24].

Первые шаги Разведочного отделения

4 июня 1903 г. приказом по Отдельному корпусу жандармов Лавров был переведен в распоряжение начальника Главного штаба русской армии. Вместе с ним из Тифлиса в Петербург прибыли два наблюдательных агента — запасные сверхсрочные унтер-офицеры Александр Зацаринский и Анисим Исаенко, а впоследствии в составе Разведочного отделения стал работать и старший наблюдательный агент того же охранного отделения губернский секретарь Перешивкин[25].

Наличие представителей органов политического розыска в первом контрразведывательном органе России можно объяснить тем, что военное министерство не располагало специалистами, знакомыми с тайным розыском, без которого контрразведка просто немыслима.

Разведочное отделение с самого начала было задумано как негласное учреждение, так как считалось, что иначе терялся бы главный шанс на успешность его деятельности, именно тайна его существования.

Начальник Разведочного отделения пользовался довольно широкими правами в вопросах розыскной деятельности, связанной с разоблачением шпионов. Для неоднократного перехода границы в служебных надобностях Лавров был снабжен заграничным паспортом, выданным Департаментом полиции. Он имел также специальное удостоверение, которое позволяло ему при задержании какого-либо лица обращаться к чинам наружной и охранной полиции об оказании ему необходимого содействия[26].

При невозможности воспользоваться услугами полиции начальник Разведочного отделения мог лично предъявить лицу, подозреваемому в шпионаже, обвинение в государственной измене и задержать его для помощи органам следствия и суда.

Несмотря на свою малочисленность, Разведочное отделение уже к концу 1903 г. наладило наблюдение за австро-венгерским, германским и японским военными агентами и за некоторыми служащими государственных учреждений, в отношении которых были получены сигналы об их преступной деятельности.

Через внутреннюю агентуру Разведочного отделения уже 22 декабря 1903 г. стало известно о подготовке к отъезду всей японской миссии из Петербурга, о чем было сообщено царю[27]. Таким образом Разведочное отделение заблаговременно предоставило информацию для царского правительства о возможном военном нападении Японии на Россию; другое дело, что этой информации не придали должного значения.

26 декабря 1903 г. японский военный агент Акаши получил по городской почте письмо на русском языке загадочного содержания: «Буду на другой день, то же время. Ваш И.», о чем стало известно сотрудникам Разведочного отделения. Личность неизвестного была установлена. Им оказался исполняющий обязанности штаб-офицера по особым поручениям при Главном интенданте ротмистр Николай Иванович Ивков. Дальнейшим наблюдением было установлено, что ротмистр Ивков контактирует и с французским военным агентом, полковником Мулэном, и еще с каким-то неизвестным лицом, которого он два раза поджидал на Варшавском вокзале.

26 февраля 1904 г. Ивкову в помещении Санкт-Петербургского охранного отделения было предъявлено обвинение в государственной измене[28].

Значение образования Разведочного отделения состояло в том, что по своим задачам это был первый контрразведывательный орган России, хотя и назывался он «разведочным»[29]. Недостатком в организации Разведочного отделения являлось то, что оно было малочисленным, не имевшим периферийных органов, и районом деятельности его являлся в основном Петербург и его окрестности. Конспиративный, негласный характер существования отделения был выигрышным моментом только в самом начале деятельности этого органа при нанесении первого и неожиданного удара по подрывной работе иностранных военных агентов (атташе). Затем негласность положения обрекла Разведочное отделение на изолированность его от других государственных учреждений, участвовавших в борьбе со шпионами.

Японская разведка, предвидя, что с началом русско-японской войны шпионаж в самой России ей будет затруднен, стремилась заранее приобрести разведывательные позиции в других государствах (Китай, Австрия, Бельгия, Швеция, Румыния, Франция, Англия), в которых она могла бы получать сведения о военно-экономическом потенциале русских через посреднические связи. Так, упоминавшийся выше японский военный агент Акаши с началом русско-японской войны обоснуется на заранее подготовленных позициях в Стокгольме, где активно станет искать пути к развертыванию подрывной работы против России. И не без успеха для этих целей будет вербовать агентов среди политэмигрантов-националистов.

Так как само Разведочное отделение для борьбы с японским шпионажем за границей не располагало ни финансовыми, ни штатными возможностями, то для этих целей привлекались отдельные структуры Главного штаба: военные агенты (атташе) и подразделения генерал-квартирмейстерской части. В этом же направлении иногда использовалась Заграничная агентура Департамента полиции, а также находившиеся за границей некоторые подразделения МИД и Министерства финансов. Например, военный агент генерал Десино, находившийся во время войны в Шанхае, добывал сведения разведывательного и контрразведывательного характера для действующей армии и даже вербовал для нее агентов, направляя их в подчинение русским военачальникам. В июне 1905 г. Десино направил троих завербованных американцев-шпионов в распоряжение 1-й Маньчжурской армии с разведывательными и контрразведывательными заданиями[30].

Большими возможностями в проведении контрразведки накануне и в ходе русско-японской войны обладал департамент полиции. В середине 1904 г. в департамент поступили агентурные сведения о том, что Генеральный штаб Японии направил в район Черного моря 22 морских офицера, якобы для организации диверсий против русской Черноморской эскадры. Для проверки этих сведений департаментом полиции был командирован в Турцию подполковник Тржецяк (значился в департаменте полиции под псевдонимом Цитовский). Тржецяк организовал негласное агентурное наблюдение за японцами в Турции, Греции, Болгарии, Румынии и в районе Суэцкого канала. И хотя ему не удалось установить, что японские офицеры имели диверсионные задания, зато было сделано многое для изучения японского шпионажа в Турции и соседних с ней государствах[31].

В 1904 г. Разведочное отделение столкнулось в своей работе с трудностями с той стороны, откуда меньше всего их следовало ожидать: с жесткой конкуренцией со стороны Департамента полиции. Ротмистру Лаврову и его отделению противостояли колоритные личности из департамента: чиновник особых поручений И. Ф. Манасевич-Мануйлов и ротмистр М. С. Комиссаров, назначенный к этому времени начальником спецподразделения ДП — «Совершенно секретного отделения дипломатической агентуры». Это подразделение было создано МВД для противодействия японскому шпионажу и разведкам других держав, симпатизировавших Японии в ее военном конфликте с Россией.

В мае 1904 г. агенты Лаврова, следившие за графиней Комаровской, подозреваемой в шпионаже, заметили организованное за ней параллельное наружное наблюдение. Неизвестные действовали весьма профессионально. Контрразведчики Лаврова решили прекратить наблюдение и доложить о случившемся. Как вскоре выяснилось, «перехватили» Комаровскую филеры тайной полиции. Лавров в своем отчете впоследствии напишет: «Когда факт отобрания состоялся, Департамент полиции объяснил его тем, что он устраивает свою небольшую организацию для наблюдения за морскими военными агентами ввиду оказания помощи адмиралу Рождественскому…» Аналогичные «накладки» в работе Разведочного отделения и секретного подразделения ДП МВД имели место и при разработке других лиц, подозреваемых в шпионаже. В отчете Лаврова по данным фактам было записано: «Возможность повторения подобных случаев, совершенно очевидно парализующих работу Отделения, вызвала необходимость обсудить положение дел, вследствие чего 8 июня и последовало особое по сему поводу совещание». На нем представители ДП предложили устранить образовавшуюся двойственность и объединить усилия подразделения Лаврова с контрразведкой тайной полиции, — «но только на таких началах, — пишет Лавров, — которые неминуемо должны были бы привести к передаче Разведочного отделения и всего дела в ведение названного Департамента». Ротмистр Лавров, ссылаясь на установки руководства Главного штаба, от этого решительно отказался. Тогда пошли на компромисс и разграничили сферу деятельности, установив, что Разведочное отделение занимается наблюдением за «сухопутными» военными агентами, а Департамент полиции — за морскими. Однако данное решение осталось на бумаге. ДП имел бюрократическое преимущество — поддержка шефа жандармов, министра внутренних дел Плеве, а также мощь всего аппарата общей и тайной полиции. Предвидя дальнейшее осложнение ситуации, военное руководство Лаврова пошло на своеобразный маневр. Чтобы вывести его из-под подчинения Штабу корпуса жандармов, которому по административной линии он формально подчинялся, Лавров Высочайшим приказом от 17 июля как офицер ОКЖ был уволен в запас. Одновременно подготовили документы к возвращению его на военную службу, но уже не в Корпус жандармов, а в распоряжение Главного штаба, что и было сделано приказом императора от 14 августа 1904 г.

Организация контрразведки во время русско-японской войны

На Дальневосточном театре во время войны с Японией правовое регулирование борьбы со шпионажем и сама организация русской военной контрразведки имели некоторые особенности. Еще в мирное время с учреждением на Дальнем Востоке из Приамурского генерал-губернаторства и Квантунской области Особого наместничества[32] при последнем был создан Временный военный штаб. Разведывательное отделение этого штаба в качестве одной из обязанностей должно было осуществлять борьбу со шпионажем. С началом военных действий в русской армии вступило в силу «Положение о полевом управлении войск в военное время», которым не было предусмотрено создание какого-либо специального органа по ведению контрразведки. Этот факт дал в свое время повод некоторым исследователям заявить, что русская контрразведка в войне 1904–1905 гг. себя почти никак не проявила. Думается, что это излишне негативная оценка, связанная с общими военными и политическими неудачами в ходе данной войны.

Условно всю борьбу с японской разведкой на театре военных действий (ТВД) можно подразделить на два основных направления: борьба со шпионажем в действующей армии и в ее тылу.

Борьба с подрывной деятельностью японской разведки в действующей армии приобретает наиболее четкие организационные формы с октября 1904 г., когда все сухопутные войска на дальневосточном театре были разделены на три отдельные маньчжурские армии.

Общее руководство контрразведкой в действующей армии стало осуществляться штабом главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке. По свидетельству архивных материалов[33], в данном штабе за борьбу с иностранным шпионажем на театре военных действий отвечало разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера. Этот орган не был чисто контрразведывательным. Его основной задачей являлось руководство и осуществление войсковой и агентурной разведки. В то же время разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего проводило значительную работу и по линии контрразведки. Оно занималось обобщением и анализом особенностей подрывной деятельности японских спецслужб и вырабатывало для штабов армий соответствующие циркулярные указания, рекомендации и инструкции по борьбе с противником. Так, в июне 1905 г. штабом главнокомандующего была направлена в штабы армий инструкция для агентов-резидентов, занимавшихся контрразведкой против Японии[34].

Штабы армий являлись нижестоящим, по сравнению со штабом главнокомандующего, звеном организации контрразведки в действующей армии на дальневосточном театре военных действий. При каждом штабе армии Положением о полевом управлении войск в военное время предусматривалось создание для ведения агентурной разведки и контрразведки разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера. Постановка контрразведки в армиях показана К. К. Звонаревым на примере III армии.

Основным элементом контрразведки в армии являлись агенты-резиденты, которые располагались в больших населенных пунктах на важных дорогах. Они вели контрразведку в ближайшей прифронтовой полосе. При отходе русских войск агенты-резиденты оставались на этой территории и уже выполняли функции разведки, сообщая о передвижениях японских войск. Агенты-резиденты осуществляли контрразведку через осведомителей, которые добывали первичную информацию о японских шпионах. К проведению контрразведки привлекались также и агенты-ходоки. В штабе III армии с мая по август 1905 г. работали в интересах контрразведки 21 агент-резидент и 46 агентов-ходоков.

Контрразведка в I и II армиях в общих чертах была такой же, как и в III армии.

Низшим звеном организации контрразведки в действующей армии, как об этом свидетельствует опыт русско-японской войны, являлись штабы корпусов, дивизий и некоторых частей.

В корпусах и дивизиях за организацию контрразведывательной работы отвечали непосредственно сами начальники штабов, а в частях — их коменданты. Начальники штабов соединений и тем более коменданты штабов частей не располагали, согласно утвержденному штату, какими-либо подразделениями, которые бы специально занимались борьбой с иностранным шпионажем. Эту работу указанные выше лица должны были проводить, в буквальном смысле слова, собственными силами, являясь одновременно и организаторами и исполнителями данного рода деятельности. Однако по инициативе наиболее предприимчивых начальников корпусов и отдельных отрядов и с ведома вышестоящего военного начальства в некоторых соединениях (корпусах и отдельных отрядах) создавались «бюро» по борьбе со шпионажем. Во главе этих органов были поставлены офицеры Генерального штаба или военноопределяющиеся — бывшие студенты института восточных языков. Агентурная сеть некоторых «бюро» по своей численности и качеству не уступала агентуре штабов армий.

Несколько обособленно от организации борьбы с японским шпионажем в действующей армии строилась контрразведка в тылу русской армии, где этой деятельностью занимались отдельные должностные лица и подразделения самых разных ведомств, среди которых в первую очередь необходимо иметь в виду армейских должностных лиц. В армии за борьбу со шпионажем в ее тылу несли ответственность начальник управления транспортов штаба главнокомандующего и разведывательные отделения штаба начальника тыла, а также начальник этапов[35] главнокомандующего. Кроме того, контрразведку в тылу армии вели аппарат самого наместника Дальнего Востока, разведывательные отделения военных комиссаров трех провинций Маньчжурии (Гиренской, Мукденской и Хейлудзянской), отчетное и разведывательное отделения штаба обороны Приморской области, охранные отделения департамента полиции и жандармско-полицейские подразделения на Китайской восточной железной дороге[36]. Большую контрразведывательную работу в тылу проводили подразделения пограничной охраны, в частности, разведывательное отделение Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи.

Степень участия всех перечисленных выше ведомств в контрразведке была различной и во многом зависела от энтузиазма лиц, которые непосредственно вели борьбу с подрывной деятельностью иностранных разведок. Значительных результатов, например, в деле организации контрразведки достигли начальник управления транспортов генерал Н. А. Ухач-Огорович и военный комиссар Мукденской провинции полковник М. Ф. Квецинский.

Ухач-Огорович для руководства агентами привлек Ивана Персица, опытнейшего сыщика, служившего ранее в различных сыскных органах. К июню 1905 г. штат службы Ухач-Огоровича состоял из одного офицера, одного писаря, одного переводчика и примерно из 100 человек агентов, из которых 60 были постоянными, а 40 работали сдельно.

Заслуга мукденского военного комиссара в деле борьбы с японским шпионажем заключалась в том, что он сумел организовать и открыть школу по подготовке агентов-ходоков, с появлением которых заметно улучшилось ведение разведки и контрразведки в интересах русской армии.

Подводя общий итог организации контрразведки в России в начале XX в., необходимо признать, что усиленное ее развитие в данный период было вызвано в первую очередь причинами военного характера, в частности, опасностью возможных военных конфликтов России с другими враждебными государствами. Это заставило Россию пойти на принятие некоторых мер безопасности, которые развивались в основном в направлении, соответствовавшем интересам русской военной оборонческой доктрины.

Русско-японская война 1904–1905 гг. явилась следующим шагом на пути развития в России контрразведывательной службы, но уже применительно к условиям военного времени. Практика организации и ведения боевых действий на Дальнем Востоке убедила командование русской армии в необходимости заниматься контрразведкой во всех основных звеньях армейской системы. Такими звеньями являлись: штаб главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами на Дальнем Востоке, штабы армий, корпусов, дивизий, отдельных отрядов и частей.

Контрразведка в тылу русской армии на дальневосточном ТВД представляла из себя деятельность различных ведомств, почти полностью разрозненных между собой и не связанных тесным взаимодействием с контрразведкой самой действующей армии.

Разрозненность, как болезнь контрразведывательной деятельности, была характерна не только для дальневосточного театра военных действий, но и для русской контрразведки в целом, где бы она ни проводилась. Этот недостаток был вполне закономерен, так как шел процесс организационного поиска в строительстве контрразведывательной службы России.

Основные силы военной контрразведки России в 1904–1905 гг. концентрировались на Дальнем Востоке, в то время как главным направлением деятельности агентуры Департамента полиции являлась Западная Европа. Отдельные контрразведывательные операции русской контрразведкой проводились и на территории самой России, и в областях, граничивших с театром военных действий (Китай, Гонконг, Корея, Сингапур, Япония), а также в странах Западной Европы, на Балканах и на севере Африки.

Военные агенты (атташе) полковник Ф. Е. Огородников в Пекине, генерал К. Н. Десино в Шанхае и их помощники капитаны А. Е. Едрихин, барон С.В. фон дер Ховен, Афанасьев обслуживали в разведывательном и контрразведывательном отношениях в дальневосточном регионе главным образом действующую армию и получали инструкции из штаба наместника на Дальнем Востоке, а после его упразднения — в штабе главнокомандующего.

Разведку и контрразведку на Дальнем Востоке проводили также и другие российские ведомства, находившиеся в годы войны в Китае. По линии МИД — посол П. М. Лессар, консулы К. В. Клейменов, X. П. Кристи, Н. В. Лаптев, П. Г. Тидеман и выполнявший специальную миссию в Шанхае А. И. Павлов. По линии Министерства финансов такую работу проводили: член правления Русско-Китайского банка Л. Ф. Давыдов и коллежский советник Н. А. Распопов[37].

Оценивая опыт организации русской контрразведки накануне и в ходе русско-японской войны, царскому правительству следовало бы признать этот опыт заслуживающим определенного внимания. В военном ведомстве России впервые в условиях локальной империалистической войны были предприняты попытки постановки контрразведывательной деятельности в таком широком масштабе. В организации этой деятельности трудно было избежать недостатков, главным среди которых, на наш взгляд, являлась разобщенность органов в борьбе с подрывной деятельностью противника. Но, как нам представляется, наличие недостатков должно было бы еще в большей мере продиктовать необходимость изучить первый опыт организации контрразведки в условиях войны, выявить и обобщить имевшие место ошибки и сделать соответствующие выводы на будущее. Но руководство России не сумело дать правильной оценки всему тому положительному, что было выработано в организации контрразведки в ходе русско-японской военной кампании. Не были проанализированы и имевшиеся недостатки в этой деятельности, с тем чтобы и в будущем более эффективно использовать приобретенный опыт в борьбе с иностранными разведками.

Забегая несколько вперед, отметим, что только лишь в ходе Первой мировой войны, в 1915 г., руководство военного ведомства России обратилось к опыту постановки контрразведки в 1904–1905 гг. с целью использования его в новой войне. В частности, это нашло свое отражение в подходе к выработке системы органов контрразведки на театре военных действий.

После окончания русско-японской воины и перевода армии на мирное положение органы, отвечавшие за борьбу со шпионажем на театре военных действий, были упразднены.

Единственный орган контрразведки сохранился только в столице, в Петербурге, и это было Разведочное отделение, перешедшее в подчинение Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). В преддверии готовящейся мировой войны работа контрразведывательного подразделения ГУГШа активизировалась. Его сотрудники под руководством полковника В. Н. Лаврова добились существенных результатов в борьбе с военным шпионажем в столице. Венцом его работы на посту начальника Разведочного отделения стало разоблачение шпионской деятельности агента австро-венгерской разведки барона Унгерн-Штернберга. Его «куратор» — военный атташе граф Спанноки был выдворен из страны. В августе 1910 г. В. Н. Лавров, представленный за отличия в службе к правительственной награде, сдал дела своему преемнику подполковнику Отдельного корпуса жандармов В. А. Ерандакову. До начала Первой мировой войны оставалось ровно четыре года.

Деятельность иностранных разведок друг против друга приобретает в этот период повсеместный тотальный характер, и Россия, как никакое другое государство, ощутила это на себе. Встал вопрос о необходимости придания организации контрразведки системного характера. Первые шаги в этом направлении были предприняты на рубеже XIX–XX вв. При штабах Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского, Одесского, Московского, Кавказского, Туркестанского военных округов и Приамурского и Заамурского округов пограничной стражи существовали предусмотренные военными штатами еще в начале XX в. отчетные отделения, главной задачей которых была разведка. На отчетные отделения была возложена обязанность и контрразведки. В июне-августе 1906 г. в штабах военных округов, сначала припограничных, стали формироваться разведывательные отделения. На первых порах они иногда были нештатными. К вновь сформированным отделениям перешли и функции по организации борьбы со шпионажем.

Однако во внутренних военных округах вопросами борьбы со шпионажем продолжали ведать отчетные и строевые отделения[38]. Каждый военный округ, как правило, занимал территорию нескольких губерний. Малочисленные по своим штатам перечисленные выше органы военных округов не могли на всей занимаемой ими территории успешно бороться со шпионажем. В связи с этим обязанность по борьбе со шпионами в этот период по-прежнему пытались возлагать на органы МВД. Но так как полиция и жандармерия своими основными задачами считали политический сыск, а в деле военной контрразведки были не совсем компетентны, то иностранный шпионаж в России опять оставался часто занятием безнаказанным.

Такое состояние борьбы со шпионажем в России очень тревожило высших военных чиновников. Так, например, начальник Генерального штаба в своем отношении от 11 января 1907 г. отметил неудовлетворительную работу жандармской полиции по осуществлению надзора за иностранцами, путешествующими по России с разведывательными целями. Здесь же начальник Генерального штаба приказал возложить эти обязанности на воинских начальников, отвечавших за передвижение войск. Но это приказание не было в дальнейшем подкреплено никакими дополнительными материальными и организационными мерами, поэтому решение данной проблемы с места не сдвинулось. Это было признано и самим управлением военных сообщений, отвечавшим за выполнение данного приказания. В частности, в докладе на имя начальника Генерального штаба в апреле 1909 г. сообщалось, что двухлетний опыт наблюдения за иностранцами положительных результатов не дал: не хватало денег, служащие и чиновники по передвижению войск могли наблюдать за иностранцами только на своих участках, не было своей агентуры и в принципе наблюдение осуществлялось через жандармов, то есть как и ранее[39]. В связи с этим было решено вновь сделать жандармерию ответственной за осуществление контрразведки на транспорте и вернуться, таким образом, к тому, от чего отказались два года назад.

На Дальнем Востоке Военное министерство пыталось усилить дело контрразведки за счет подразделений отдельного корпуса пограничной стражи, но успеха это также не имело.

Возрастание в Европе удельного веса Германии подстегнуло гонку вооружений и обострило противоречия между Антантой и Тройственным союзом. В сложившейся внешнеполитической обстановке Россия занимала особое положение. К ней было приковано повышенное внимание разведывательных служб как потенциальных противников, так и союзников. Активность иностранных разведок потребовала принятия срочных мер по защите секретов, в первую очередь военных.

На повестке дня встал вопрос о создании качественно новой службы — системы органов отечественной контрразведки.

От органа контрразведки к системе контрразведки в России

Министерства и ведомства царской России, имевшие отношение к борьбе со шпионажем, начинают предпринимать попытки к поиску путей более эффективной организации контрразведывательной службы.

Первым начало принимать соответствующие меры армейское командование. В 1908 г. во время киевского съезда старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов была выработана общая система организации контрразведки в мирное время. Согласно этой системе, контршпионажем должны были заниматься чины отдельного корпуса жандармов и пограничной стражи под общим руководством старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. Координацию их деятельности предполагалось возложить на 5-е делопроизводство ГУГШ. Эти предложения легли в основу проекта «Инструкции по контрразведке», составленной офицерами Генштаба. Начальник Генерального штаба Ф. Ф. Палицын обратился с письмом в МВД, в котором предлагал порядок координации деятельности всех заинтересованных ведомств. П. А. Столыпин, занимавший должности председателя Совета министров России, министра внутренних дел и шефа жандармов, согласился с необходимостью ликвидации «пустот» в сфере безопасности, но вместе с тем отверг предложение военных о возложении «исполнительных функций всецело на жандармские и полицейские учреждения» при руководящей роли штабов военных округов. Он отмечал, что «контрразведка, в сущности, является лишь одной из отраслей политического розыска» (на наш взгляд, достаточно спорное утверждение. — Л.Я.). Кроме того, по мнению П. А. Столыпина, в штабах военных округов не было квалифицированных кадров, знающих достаточно хорошо «техническую сторону розыска». С точки зрения премьера, эффективное взаимодействие с военными могли бы осуществлять районные охранные отделения. Что же касается финансирования контрразведывательной деятельности, то, по его мнению, расходы розыскных учреждений МВД на наем специальных агентов должно нести военное ведомство.

Ф. Ф. Палицын

Руководители армии согласились с предложениями Столыпина и делегировали своих представителей для участия в работе комиссии, которая была создана 10 декабря 1908 г. под председательством директора Департамента полиции действительного статского советника М. И. Трусевича. В нее вошли исполняющий обязанности вице-директора ДП МВД коллежский советник С. Е. Виссарионов, заведующий особым отделом департамента полковник Е. К. Климович и состоящий при особом отделе подполковник В. А. Беклимишев. Интересы военного ведомства представляли полковник Генерального штаба Н. А. Монкевиц — делопроизводитель Разведывательного отделения, его помощник капитан С. Л. Марков и отвечавший за разведработу в штабе Киевского военного округа старший адъютант Разведывательного отделения полковник А. А. Самойло. Морское ведомство делегировало начальника иностранной части Морского Генштаба капитана II ранга Б. И. Доливо-Добровольского[40].

С этого момента в истории контрразведки начинается этап по созданию системы специальных органов контрразведки и выработке их статуса. Работа по поиску путей формирования системы контрразведки заняла около трех лет.

28 марта 1909 г. комиссия собралась на межведомственное совещание. На этом совещании были рассмотрены материалы, характеризующие огромные размеры шпионской деятельности в России разведок Австро-Венгрии, Германии, Японии и других государств, а также методы и способы получения ими секретных сведений. Комиссия в ходе своей работы впервые выработала определение контрразведки как вида деятельности. «Контрразведка (борьба со шпионством), — по мнению этой комиссии, — заключается в своевременном обнаружении лиц, занимающихся разведкой для иностранных государств, и в принятии вообще мер для воспрепятствования разведывательной работе этих государств в России. Конечная цель контрразведки есть привлечение к судебной ответственности уличенных в военном шпионаже лиц на основании ст. 108–119 Угол. уложения 1903 г. или прекращение вредной деятельности названных лиц хотя бы административными мерами»[41].

Комиссия выработала четыре варианта организации контрразведывательной службы: 1-й — контрразведывательное отделение (КРО) состоит в непосредственном ведении военного командования, а органы Департамента полиции оказывают содействие и помощь; 2-й — контрразведка возлагается на охранные отделения под руководством ДП МВД; 3-й — КРО одновременно подчиняется и штабу военного округа, и охранному отделению; 4-й — КРО учреждается отдельно от охранных отделений и подчиняется ДП[42]. Было принято решение остановиться на 4-м варианте.

Отдав предпочтение этому проекту, совещание тем самым отступило от принципа, который был положен в основу организации Разведочного отделения в 1903 г., то есть образование органов контрразведки при военном ведомстве. Межведомственное совещание здесь допустило ошибку, и это застопорило на некоторое время создание специальных органов контрразведки России.

К середине 1909 г. предполагалось создать: два контрразведывательных отделения в Петербурге, по одному — в Варшаве, Киеве, Вильно, Иркутске и Владивостоке. Содержание этих отделений должно было обходиться казне в 251 520 руб. в год[43]. Эта сумма, по логике, должна была стать добавкой к тому, что выделялось ежегодно в 1906–1909 гг. на секретные расходы (разведку) ГУГШ (344 160 руб. в год). Однако денег у правительства не нашлось ни в 1909, ни в 1910 гг. Поэтому все планы по совершенствованию контрразведки пришлось отложить на неопределенный срок. М. И. Трусевич вскоре был смещен со своей должности, и фактическое руководство русской тайной полицией перешло в руки генерал-лейтенанта П. Г. Курлова — товарища министра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов.

28 марта 1909 г., как говорилось выше, состоялось заседание межведомственной комиссии, на котором было выработано «Положение о контрразведывательных отделениях» и «Правила для словесного наставления лиц, руководящих контрразведкой». Однако дальше дело не пошло, и на следующем заседании в марте 1910 г. комиссия признала, что: «Дело организации органов контрразведки, в том числе установление негласного надзора за путями тайной разведки иностранных государств против Российской империи, должным образом не налажено. Функции контрразведывательных органов в настоящее время используются разрозненно, отчасти чинами корпуса жандармов, отчасти ГУГШ, отчасти Морского Генерального штаба (МГШ), а также разведывательными отделениями штабов округов. В связи с этим, с целью усиления мер борьбы с военным и военно-морским шпионажем против Российской империи, введения единоначалия и повышения эффективности органов контрразведки, межведомственная комиссия предлагает соответствующим министерствам и главным штабам этих министерств приступить к разработке и созданию единого органа, который взял бы на себя единолично функцию контрразведки, охраны военных секретов и безопасности Российской империи»[44].

29 июля 1910 г. под председательством генерал-лейтенанта П. Г. Курлова вновь состоялось заседание комиссии при МВД, которая рассмотрела вопрос организации контрразведывательной службы. Ознакомив присутствующих представителей ГШ и МГШ с журналом заседаний межведомственной комиссии в 1909 г., председатель высказался против учреждения контрразведывательных отделений по схеме № 4. Заявление свое он мотивировал тем, что Департамент полиции не обладает специальными знаниями организации русской и иностранных армий и вследствие этого не может эффективно руководить контрразведывательной службой. Курлов предложил наметить организацию контрразведывательных отделений при военно-окружных штабах, но с тем условием, что для руководства ими будут откомандированы офицеры отдельного корпуса жандармов, знакомые с делом розыска и имеющие полномочия по производству обысков и арестов. Таким образом, органы Департамента полиции должны были тесно взаимодействовать с контрразведкой и оказывать ей всяческую помощь. Это предложение было принято членами межведомственной комиссии как очередная рабочая версия.

Следуя решению комиссии от 29 июля 1910 г., Генеральный штаб по согласованию с министерствами внутренних и иностранных дел стал прорабатывать систему организации самостоятельных контрразведывательных отделений в структуре вооруженных сил. По этой схеме в военном ведомстве должны были быть образованы: Петроградское городское, Петроградское окружное, Московское, Виленское, Одесское, Варшавское, Киевское, Тифлисское, Ташкентское, Иркутское и Хабаровское контрразведывательные отделения (бюро). Таким образом, на территории империи учреждалось 11 КРО. Районы деятельности трех отделений не совпадали с территориями округов, при штабах которых они создавались. Одесское отделение должно было действовать в пределах Одесского военного округа и войска Донского, Московское — в районах Московского и Казанского военных округов, Иркутское — на территории Омского и Иркутского округов.

Рассматривая материалы межведомственных совещаний, автор обратил внимание на отсутствие в них какого-либо упоминания о Разведочном отделении ГУГШ. Более того, с молчаливого согласия полковника Монкевица, представлявшего на совещаниях интересы Генерального штаба, комиссия констатировала в своих протоколах, что к моменту ее работы (1908–1910 гг.) в России вообще не существовало какого-либо специального контрразведывательного органа.

Автор не может согласиться с этим утверждением, согласно которому следует, что организация и деятельность Разведочного отделения не были связаны с образованной в 1911 г. системой контрразведывательных органов. Несостоятельность подобного утверждения может быть раскрыта, если доказать что Разведочное отделение было образовано и действовало как контрразведывательный орган, тесно связанный с последующим развитием контрразведки в России. Кроме того, необходимо показать также причины замалчивания на совещаниях факта существования Разведочного отделения.

Однако образованное Разведочное отделение было первым специальным органом контрразведки. Нетрудно доказать, что такую же оценку данному органу давали и представители самого военного ведомства царской России. Для этого достаточно сослаться на «Выписку из отчета Главного управления Генерального штаба за 1906–1907 гг. о контрразведывательной деятельности управления». Отчет был составлен по результатам деятельности Разведочного отделения[45]. Значит, по мнению ГУГШ, Разведочное отделение занималось контрразведывательной деятельностью, а другие задачи на это отделение, согласно проекту об его образовании, на него и не возлагались. Еще раньше, в 1905 г., руководство Главного штаба считало, что после окончания русско-японской войны деятельность Разведочного отделения не будет ограничиваться только территорией Петербургского военного округа, а распространится и на другие округа империи. Забегая немного вперед, отметим, что созданные в военных округах в 1911 г. контрразведывательные органы были тождественны с Разведочным отделением как по принципам их комплектования, так и по принципам их внутренней организации и самой контрразведывательной деятельности. На базе самого Разведочного отделения, по свидетельству архивных материалов, было создано Петербургское городское контрразведывательное отделение. Имеется, например, прямое указание на то, что Петербургское городское контрразведывательное отделение существовало с 1903 г., называлось оно сначала «разведочным отделением» и что 9 августа 1910 г. начальник Разведочного отделения полковник Лавров передал дела по описи полковнику Ерандакову — будущему начальнику Петербургского городского контрразведывательного отделения.

13 августа 1910 г. полковник Лавров за заслуги по руководству Разведочным отделением в «ведении наблюдения за деятельностью иностранных военных атташе в С. Петербурге и по борьбе с военным шпионством в этом городе и его окрестностях» был представлен к правительственной награде. Представление на награждение Лаврова было подготовлено в 5-м делопроизводстве части 1-го обер-квартирмейстера управления генерал-квартирмейстера ГУГШ. Начальник 5-го делопроизводства полковник Монкевиц присутствовал на всех межведомственных совещаниях 1909–1910 гг., но о роли Разведочного отделения как специального органа контрразведки он на этих совещаниях не упоминает. В связи с этим можно сделать вывод, что полковнику Монкевицу были даны указания от ГУГШ не только не афишировать, но и вообще не упоминать о Разведочном отделении.

Одной из причин замалчивания существования Разведочного отделения как органа контрразведки бесспорно могло являться то, что при его образовании в 1903 году в докладной записке, представленной А. Н. Куропаткиным Николаю II, была обоснована необходимость засекретить сам факт его создания. Так, в записке говорилось: «Официальное учреждение сего отделения представлялось бы неудобным в том отношении, что при этом теряется главный шанс на успех его деятельности, именно тайна его существования»[46]

Но, вероятно, могла быть и другая причина замалчивания. В частности, Генеральному штабу, ввиду подготовки царским правительством проекта закона «Об отпуске из государственной казны средств на секретные расходы Военного министерства», выгодно было представить дело таким образом, что контрразведку предстоит создавать в условиях полнейшей ее неорганизованности (на чистом месте). В таком случае легче было заполучить от государственной казны желаемую сумму. Отсутствие до этого специального кредита на контрразведку заметно сдерживало работу Разведочного отделения, которое существовало исключительно за счет внутренних резервов ГУГШ.

А. Н. Куропаткин

То, что с августа 1910 г. до апреля 1911 г. в архивах не удалось обнаружить ни одного документа о деятельности Разведочного отделения, думается, тоже не случайно. По всей вероятности, Генеральный штаб решил до выхода закона об ассигнованиях на секретные расходы временно не оставлять никаких документов о деятельности Разведочного отделения, с тем чтобы после принятия закона преобразовать его в более мощный контрразведывательный орган. И действительно, Петербургское городское контрразведывательное отделение, созданное впоследствии на базе Разведочного отделения, превосходило последнее по своей численности в 2 раза, а по ассигнованиям на его нужды — в 3,5 раза. Это стало возможным благодаря принятому 7 апреля 1911 г. закону «Об отпуске из государственной казны средств на секретные расходы Военного министерства»[47], согласно которому на разведку и контрразведку выделялось дополнительно 1 443 720 руб.[48]

Независимо от значимости обозначенных выше причин замалчивания существования Разведочного отделения бесспорным фактом остается то, что это был реально существовавший первый орган контрразведки, хотя и строго засекреченный, в силу чего о его существовании знал очень ограниченный круг людей даже среди сотрудников ГУГШ. А если взять во внимание, что и сам термин «контрразведка» среди специалистов стал употребляться только после создания контрразведывательных отделений (КРО) в 1911 г., то становится понятным, почему в советской историографии долгое время, вплоть до начала 80-х гг. XX столетия, существовала точка зрения о том, что датой образования отечественной контрразведки как государственной структуры следует считать именно 1911 г., когда было принято Положение о контрразведывательных отделениях. Данной точки зрения, в частности, придерживался и известный советский деятель органов государственной безопасности, специалист в области исследования истории разведки и контрразведки царской России генерал-майор Иосиф Илларионович Никитинский.

На наш взгляд, такое утверждение не вписывается в методологию определения статуса государственных структур на стадии их становления и развития. Разведочное отделение, с точки зрения общей теории государства, как об этом уже говорилось выше, уже в 1903 году обладало всеми признаками государственного органа. А в 1911 г. государственная организация российской контрразведки приобретает новое качество: в соответствии с «Положением о контрразведывательных отделениях» создается система органов контрразведки.

Создание системы контрразведки по Положению 1911 г.

«Положение о контрразведывательных отделениях» с приложениями: 1) ведомость районов деятельности КРО; 2) штаты КРО; 3) инструкция начальникам КРО; 4) правила регистрации КРО; 5) инструкция начальникам КРО по расходованию сумм и ведению отчетности — было утверждено 8 июня 1911 г. военным министром В. А. Сухомлиновым.

Перед органами контрразведки ставилась цель защищать интересы обороны империи от иностранного «военного шпионства».

На КРО были возложены обязанности по борьбе с деятельностью иностранных разведок, направленной на подготовку в России вооруженных восстаний; создание военных формирований из пограничного инородческого населения; выведение из строя искусственных сооружений; сбор среди неблагонадежного населения империи денежных средств на военные надобности иностранных государств. КРО должны были также расследовать забастовки и стачки на заводах военного и морского ведомств, если они подготавливались иностранными разведками, и выявлять каналы связи разведок со своей агентурой.

В структуре военной контрразведки России по «Положению» 1911 г. предусматривался центральный орган контрразведки и местные КРО.

Руководство всеми этими органами контрразведки осуществлял отдел генерал-квартирмейстера ГУГШ, подчинявшийся непосредственно начальнику Генерального штаба. Все делопроизводство по контрразведывательным отделениям и переписка по вопросам о борьбе с военным шпионажем сосредоточивались в особом делопроизводстве отдела генерал-квартирмейстера Генерального штаба. Особое делопроизводство являлось также связующим органом между отделом генерал-квартирмейстера ГУГШ и местными КРО. Согласно второму параграфу «Положения», при особом делопроизводстве ГУГШ для ведения переписки, организации регистрации шпионов и оказания помощи делопроизводителю особого делопроизводства ГУГШ образовывался центральный регистрационный орган. Этот орган создан 1 ноября 1911 г., и во главе его поставлен подполковник отдельного корпуса жандармов Якубов. В литературе и архивных материалах встречаются самые различные названия этого органа: Центральный регистрационный орган, Центральное регистрационное бюро, Регистрационное бюро, Регистрационное отделение особого делопроизводства ГУГШ (РООД ГУГШ).

Центральное место по решаемым задачам среди создаваемых контрразведывательных органов отводилось Петербургскому городскому КРО, подчинявшемуся отделу генерал-квартирмейстера ГУГШ.

Прослеживая далее историю развития Петербургского городского КРО, мы увидим, что в апреле 1914 г. оно было объединено с Регистрационным отделением особого делопроизводства ГУГШ под общим руководством Петербургского КРО. В результате объединения этих двух органов образовано Контрразведывательное отделение ГУГШ (КРО ГУГШ).

Основу системы военной контрразведки по «Положению» 1911 г. составляли местные КРО, которые образовывались при десяти штабах военных округов. Это были Петербургское, Московское, Виленское, Варшавское, Киевское, Одесское, Тифлисское, Ташкентское, Иркутское и Хабаровское контрразведывательные отделения. Деятельность этих КРО распространялась соответственно на территории: Петербургского военного округа, Московского и Казанского военных округов, Виленского военного округа, Варшавского военного округа, Киевского военного округа, Одесского военного округа и области войска Донского, Кавказского военного округа, Туркестанского военного округа, Иркутского и Омского военных округов, Приамурского военного округа. Во всех этих округах контрразведывательные органы вводились не одновременно и носили неодинаковые наименования.

Контрразведывательные органы непосредственно сами могли устанавливать контакты между собой, с жандармскими и полицейскими властями своего района. С жандармскими и полицейскими властями других районов взаимодействие осуществлялось через соответствующие контрразведывательные отделения, а с военными властями и другими учреждениями — через отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба (по особому делопроизводству).

С жандармскими властями наиболее часто приходилось взаимодействовать по вопросам производства ликвидаций[49] шпионских дел. Исполнителями ликвидаций выступали начальники губернских жандармских управлений и охранных отделений.

Состав всех контрразведывательных отделений определялся прилагаемой к «Положению» специальной ведомостью.

В каждом КРО предусматривались должность начальника и помощника начальника отделения[50]. В зависимости от размеров обслуживаемой тем или иным контрразведывательным отделением территории, в них предусматривалось от 1 до 3 чинов для поручений; от 1 до 4 старших наблюдательных агентов; от 6 до 12 младших наблюдательных агентов.

Казна ежегодно должна была выделять Военному министерству на нужды контрразведки по 843 тыс. руб., однако реально отделения получали меньше на 200–260 тыс. руб. Общая сумма «секретных» расходов Военного министерства в 1911 г. составила 1 947 850 руб., в том числе на разведку — 891 920 руб. и на контрразведку — 583 500 руб.[51]

Выделяемые суммы на контрразведку распределялась следующим образом: на секретную агентуру и оплату ценной информации — 246 тыс. руб., жалованье служащим — 157 260 руб., на служебные разъезды — 63 600 руб., наем и содержание канцелярий — 33 840 руб., услуги переводчиков — 12 600 руб., содержание конспиративных квартир — 12 600 руб.[52] Таким образом, почти 43 % всех денег шли на оплату услуг агентуры, которая являлась важнейшим средством контрразведки. Самая крупная сумма предназначалась Санкт-Петербургскому (городскому) отделению. Этот орган обеспечивал безопасность центральных военных учреждений империи и противодействовал подрывным действиям иностранных дипломатов в столице Российского государства. На втором месте по финансированию находилось Хабаровское КРО, задачей которого являлась борьба с мощной японской разведкой. Варшавское и Киевское отделения, противодействовавшие германской и австрийской разведкам в западных приграничных губерниях, получили третью по объему сумму ассигнований. Четвертую позицию по выделяемым средствам занимало Иркутское контрразведывательное отделение, в зоне ответственности которого находилась огромная территория всей Сибири. На этой территории Иркутское КРО вело борьбу с китайской, японской и другими разведками. Наиболее скромные суммы достались Тифлисскому и Одесскому отделениям. Они противостояли относительно слабым разведслужбам Австро-Венгрии, Турции и балканских государств.

Начальником Генерального штаба генералом от кавалерии Я. Г. Жилинским 6 июня 1911 г. были утверждены штаты КРО. Начальники окружных штабов в течение месяца представили отделу генерал-квартирмейстера ГУГШ кандидатуры начальников КРО. 4 июля начальник Генерального штаба обратился к командиру отдельного корпуса жандармов, заявив, что представляется возможным теперь приступить к формированию контрразведывательных отделений, и просил командировать в распоряжение генерал-квартирмейстера ГУГШ и начальников окружных штабов «намеченных» жандармских офицеров.

Генерал-лейтенант Курлов 12 июля отправил своих подчиненных к их новому месту службы. Среди начальников контрразведывательных отделений 7 начальников имели чин ротмистра и 4 — подполковника, четверо из них до этого состояли на службе в охранных отделениях. По характеристикам своих начальников, все они были опытными и энергичными офицерами. Ротмистр Немысский возглавил контрразведывательное отделение штаба Санкт-Петербургского военного округа, подполковник князь Туркестанов — Московского, подполковник Аплечеев — Одесского, ротмистр Муев — Варшавского, ротмистр Беловодский — Виленского, ротмистр Зозулевский — Туркестанского, ротмистр Куприянов — Иркутского.

Чтобы должность начальника контрразведки выглядела в глазах жандармов более привлекательной, было предусмотрено достаточно крупное «добавочное содержание» — 3600 руб. в год. В общей сложности начальники отделений получали в зависимости от чина 5500–5800 руб. в год, что в 2,5 раза превышало средний годовой оклад жандармского ротмистра и превышало обычное денежное содержание командира пехотной бригады в чине генерал-майора.

Сложнее было найти кандидатов на должности помощников начальников КРО, хотя им также полагалось «добавочное содержание» по 1200–1500 руб. В § 9 «Положения о контрразведывательных отделениях» содержалось требование, чтобы помощниками начальников отделений назначались армейские офицеры и, в крайнем случае, — жандармы.

Кроме того, в каждом отделении предусматривался незначительный обслуживающий персонал. Весь штат работников отделений колебался от 22 человек в Хабаровском КРО и до 10 человек в Петербургском окружном КРО. Наибольшие расходы на служебные и секретные нужды были определены для Петербургского городского КРО.

«Положение о контрразведывательных отделениях» 1911 г. впервые оформило образование системы органов контрразведки России, определило направления развития сил, средств, форм и методов контрразведывательной работы. Это «Положение» не могло не оказать благоприятного влияния на борьбу с иностранным шпионажем.

Некоторые вопросы организации военной контрразведки по «Положению» были сформулированы неудачно, что и вскрылось вскоре в ходе последующей практической деятельности КРО. Одним из недостатков «Положения» являлся вопрос о подборе начальников КРО и их помощников. К этим лицам, которые были представителями отдельного корпуса жандармов, в военной среде относились с большой неприязнью, что, безусловно, влияло на результат работы.

«Положение» умалчивало о характере существования КРО, то есть в документе ничего не говорилось об их гласности или негласности. Практика показала, что здесь пошли по пути негласности КРО, как это было в свое время определено в отношении Разведочного отделения. Усилению негласных принципов в организации КРО должно было способствовать, например, распоряжение ГУГШ о том, что начальники контрразведывательных отделений обязаны носить не жандармскую, а штабную адъютантскую форму. Критикуя в последующем негласность положения контрразведки, некоторые специалисты по розыску утверждали: «Дело борьбы с иностранным шпионажем должно быть популярным, национально-патриотическим, широко охватывающим всё население, все слои общества, все правительственные учреждения, независимо от того, к какому они принадлежат ведомству»[53]. К недостаткам «Положения» надо отнести также малочисленность установленных для КРО штатов и полную зависимость органов военной контрразведки от жандармских и полицейских властей в производстве уголовно-процессуальных действий.

Помимо указанных недостатков, чины департамента констатировали некоторую отчужденность КРО от жандармских управлений и охранных отделений. Она выражалась в том, что начальник КРО в своих требованиях к начальникам ГЖУ и охранных отделений о проведении совместных оперативно-розыскных мероприятий не считал нужным посвящать последних в существо дела. В этих случаях роль жандармерии и охранки сводилась лишь к формальному исполнению ими требований контрразведки. Жандармерия и охранка не имели возможности самостоятельно проводить расследования и оперативные разработки подозреваемых в шпионаже лиц.

В данном случае, видимо, руководство контрразведки не считало нужным посвящать органы жандармерии в свои дела, исходя из того, что в «Положении о контрразведывательных отделениях» (1911 г.) было указано, что начальники КРО подчинены генерал-квартирмейстерам окружных штабов, при которых созданы. Однако начальниками отделений были офицеры Отдельного корпуса жандармов, и они считались прикомандированными к местным жандармским управлениям. В силу этого обстоятельства начальники жандармских управлений были убеждены в том, что офицеры контрразведки обязаны беспрекословно выполнять их приказания. Выходило, что контрразведка в провинции имела двойное подчинение, причем каждое начальство (военное и жандармское) стремилось продемонстрировать свою исключительную власть над контрразведывательным отделением.

Совершенствование организации контрразведки во время I-й мировой войны

В действующей армии на театре военных действий, независимо от органов КРО, образованных по «Положению» 1911 г., была создана дополнительная система контрразведки. В правовом отношении это было оформлено Наставлением по контрразведке в военное время, утвержденном Верховным главнокомандующим 6 июня 1915 г. На театре военных действий была сформирована следующая система органов контрразведки: КРО Ставки (штаба Верховного главнокомандующего); КРО штабов фронтов; армий, входящих в состав фронтов; отдельных армий неместного характера; отдельных армий местного характера; военных округов на театре военных действий.

В сентябре 1915 г. было принято «Положение о морских контрразведывательных отделениях». Учреждались следующие органы контрразведки: Морское КРО Морского Генерального штаба, Финляндское морское КРО, Балтийское морское КРО, Черноморское морское КРО, Беломорское морское КРО и Тихоокеанское морское КРО.

Организация контрразведки после падения царизма

После февраля 1917 г. Временное буржуазное правительство вынуждено было относительно контрразведки освободиться от царских правовых актов и принять новые.

Вместо «Положения» 1911 г. принимается «Временное положение о контрразведывательной службе во внутреннем районе» от 23 апреля 1917 г. Это положение предусматривало создание центральных и местных органов контрразведки во внутреннем районе. К центральным относились: Контрразведывательная часть обер-квартирмейстера, Центральное контрразведывательное отделение, Центральное бюро — все они входили в контрразведывательную службу ГУГШ. Местные органы контрразведки во внутреннем районе состояли из КРО внутренних военных округов.

Наставление по контрразведке 1915 г. было заменено на «Временное положение о контрразведывательной службе на театре военных действий» от 2 мая 1917 г. В соответствии с ним на театре военных действий руководство контрразведкой осуществлял второй генерал-квартирмейстер Ставки. К центральным органам контрразведки относились Контрразведывательная часть и КРО штаба Ставки, а к местным — КРО штабов фронтов, армий и военных округов на театре военных действий.

Сохранялась и морская контрразведывательная служба, которая вела борьбу со шпионажем на флоте. Ее организация и деятельность регламентировалась «Временным положением о морской контрразведывательной службе на театре военных действий».

Выводы относительно проблем организационного развития российской контрразведки дореволюционного периода

Первая проблема, которой во многом и посвящен материал данного очерка, это вопрос о датах возникновения отечественных органов безопасности. Как заявил в одном из своих интервью газете «Комсомольская правда» Н. П. Патрушев, будучи Директором ФСБ России: «Специалисты до сих пор не „сошлись“ на какой-то конкретной дате, с которой необходимо вести отсчет истории национальной безопасности. …Что касается собственно контрразведки, то ее „днем рождения“ в ходе научных дискуссий определено 21 января (по старому стилю) 1903 г. В этот день Николай II принял решение о создании в структуре Главного штаба русской армии первого в истории страны постоянного спецподразделения по борьбе со шпионажем — „Разведочного отделения“. Его первым начальником стал жандармский ротмистр Владимир Николаевич Лавров»[54]. Впервые дата рождения отечественной контрразведки «21 января 1903 г.» была определена автором данного очерка в качестве одного из положений его кандидатской диссертации, защищенной в 1982 г.

Вторая проблема заключалась в решении вопроса: при каком ведомстве было целесообразнее создавать органы контрразведки — или при Департаменте полиции МВД, или при Военном министерстве. В пользу Департамента полиции во внимание бралось одно главное обстоятельство — это наличие в их структурах сотрудников, обладавших профессиональными знаниями и умениями конспиративной агентурно-оперативной работы. В пользу военного ведомства бралось во внимание то, что их специалисты знали организацию русской армии и ее основные секреты, а также имели четкое представление об иностранных армиях и их разведках, то есть знали, что следует охранять и от кого. Именно эти последние обстоятельства и имели решающее значение. Поэтому и первый специальный орган контрразведки (Разведочное отделение в 1903 г.), и система органов контрразведки (КРО) в 1911 г. были созданы при военном ведомстве.

Третья проблема — это определение территории (района деятельности), на которой должна действовать контрразведка.

Определение района деятельности органов контрразведки определялся в зависимости от тех задач, которые государство ставило перед контрразведкой. Так, при создании в 1903 г. первого специального органа контрразведки — Разведочного отделения, основной его задачей являлось наблюдение и разработка сотрудников иностранных дипломатических миссий, занимавшихся сбором разведывательной информации, и разработка российских подданных, имевших с ними подозрительные контакты. А поскольку дипломатические миссии были аккредитованы и находились исключительно в столице Российской империи Санкт-Петербурге, то и районом деятельности Разведочного отделения был определен Петербург и его окрестности.

Активность иностранных разведок в преддверии Первой мировой войны стала приобретать глобальный характер. Иностранный шпионаж начинает охватывать всю территорию России. Это побудило царское правительство в 1911 г. создать систему органов контрразведки, и районом деятельности российской контрразведки уже становится не только вся территория России, но и выполнение определенных задач и за границей.

Четвертая проблема — это социально-государственное положение (статус) контрразведки с точки зрения того, должны это быть легальные органы, известные широкой общественности, или нелегальные, о существовании которых никаких сведений официально не должно было сообщаться.

Самый первый орган контрразведки, Разведочное отделение, с самого начала было задуман как негласное учреждение, так как считалось, что иначе терялся бы главный шанс на успешность его деятельности, именно тайна его существования. Такой же подход сохранялся при создании и деятельности КРО накануне и в начале войны. Негласный характер деятельности органов контрразведки можно рассматривать как парадигму частного характера, которой придерживались руководство и специалисты Военного министерства в вопросах выработки принципов организации контрразведывательной деятельности.

Но последующая практика во время I-й мировой войны показала, что негласность существования органов контрразведки стала приносить больше негативных последствий, чем пользы. Даже большая часть русских офицеров в действующей армии была часто не в курсе того, что где-то рядом с ними могут работать сотрудники военной контрразведки и их агентура. Имели место случаи, когда агентов КРО, возвращавшихся из-за линии фронта и попадавших в поле зрения офицеров строевых частей на передовой, ни при каких обстоятельствах не хотели принимать «за своих», даже если они заявляли о том, что выполняли задание того или иного КРО, ибо строевые офицеры впервые слышали об этих органах. После таких случаев завеса негласности и секретности деятельности КРО понемногу начала спадать. Руководители контрразведки стали рассчитывать на то, что сам по себе патриотический характер деятельности контрразведки, если о ней будет известно общественности, усилит ее связь с населением и сможет дать положительные плоды в выявлении и пресечении подрывной деятельности иностранных спецслужб.

Пятая проблема — это проблема кадрового обеспечения органов контрразведки на стадии их образования и последующих этапах их деятельности.

Когда встал вопрос об образовании системы КРО при военных округах, по мнению П. А. Столыпина, в штабах военных округов не было квалифицированных кадров, знающих достаточно хорошо «техническую сторону розыска». С точки зрения премьера, эффективное взаимодействие с военными могли бы осуществлять районные охранные отделения и сотрудники корпуса жандармов. В этой связи на должности руководителей всех КРО, создававшихся по «Положению» 1911 г. были назначены офицеры из числа охранных отделений или корпуса жандармов. Во время войны в контрразведку стали приходить офицеры армии и флота, имевшие склонность к оперативной работе, что имело положительные результаты, так как они лучше знали тонкости военного дела и лучше представляли объекты угроз, к которым проявляли интерес иностранные разведки.

П. А. Столыпин

Кадровые вопросы стали для контрразведки проблемой, в собственном смысле этого слова, после февраля 1917 г., когда корпус жандармов и охранные отделения были ликвидированы и стали вне закона.

Шестая проблема — это проблема участия или неучастия органов контрразведки в деятельности по политическому розыску.

На КРО в 1911 г. в качестве одной из задач была возложена обязанность по борьбе с деятельностью иностранных разведок, направленной на подготовку в России вооруженных восстаний. Деятельность контрразведки в данном направлении невольно должна была соприкасаться с деятельностью органов политического розыска МВД России, которым также предписывалось вести борьбу с возможными вооруженными выступлениями внутри государства. Искушение царского правительства на привлечение контрразведки к деятельности по линии политического сыска подкреплялось еще и тем обстоятельством, что руководителями КРО до февраля 1917 г., как правило, назначались офицеры корпуса жандармов и сотрудники охранных отделений, которые до их привлечения к работе в контрразведке как раз и занимались политическим сыском. Но Военное министерство, в ведении которого находились КРО, не поощряло деятельность своей контрразведки по линии политического сыска по нескольким причинам. Во-первых, военные считали для себя политический сыск «грязным делом»; во-вторых, МВД, пользовавшееся у монарха значительно большей поддержкой, ревностно относилось к тому, чтобы позволять кому-либо из другого ведомства вторгаться в сферу своей деятельности; и, в-третьих, финансовое, материальное и кадровое обеспечение контрразведки было настолько скромным, что всего выделенного едва хватало только для борьбы со «шпионством» — основной задачи контрразведки, где же при таких условиях еще заниматься и политическим розыском?!

Седьмая проблема — это проблема «выживаемости» контрразведки при сменах общественного и политического строя в России.

Практика показывает, что контрразведка необходима любому государству и при любых его режимах. Постановка для контрразведки новых задач в условиях военного времени (1914–1917 гг.) позволила более эффективно использовать ее в интересах русской армии, от которой зависел главный успех России в войне.

Сразу после февраля 1917 г., на волне революционных настроений и в условиях установившегося «двоевластия», пошел процесс освобождения от тех карательных органов, с которыми олицетворялся прежний царский режим. Контрразведка среди других спецслужб в этом отношении оказалась в более благоприятном положении, так как ее контрразведывательная деятельность в подавляющей степени носила патриотический характер по отношению к своей стране. Поэтому в России после начала Великой российской революции (февраль-март 1917 г.) слом контрразведки как организационной структуры и отношение к ее сотрудникам проходили постепенно, поэтапно и с максимальным удержанием всего того положительного, что могло бы пригодиться новым властям, новому государству.

А. И. Логинов

Военная разведка и контрразведка Российской империи в 1890-е — 1902 гг.

1890-е годы представляются крайне важными с точки зрения деятельности российских спецслужб по повышению степени готовности Российской империи к отражению внешней агрессии и противодействию деятельности агентов иностранных государств на собственной территории. Фактически именно в 1890-е годы во многом сложился алгоритм взаимодействия различных силовых структур Российской империи, что привело к созданию в 1903 г. единого органа военной контрразведки.

В 1890-е годы деятельность военных агентов и различных служб, связанных с военным разведывательным и контрразведывательным обеспечением, курировал генерал-лейтенант Федор Александрович фон Фельдман (1835–1902).

Происходивший из дворян, Ф. А. Фельдман получил образование сначала в Пажеском корпусе, а затем в Николаевской академии Генерального штаба. После ее окончания он в чине капитана стал старшим помощником начальника военно-учебного отдела при Главном управлении Генерального штаба. Уже через год был назначен начальником этого отдела. В 1872 г. Фельдман был назначен флигель-адъютантом к Его Величеству, а в 1878 г. произведен в генерал-майоры, с назначением в Свиту Его Величества.

С 1876 г. Фельдман был командирован в Вену, где до 1881 г. состоял военным агентом при посольстве. Таким образом, он на личном опыте знал всю работу военного агента. Вернувшись из заграничной командировки, он вновь стал управлять делами Военно-учебного комитета, состоя в то же время членом комитета по мобилизации войск. В 1896 г. Фельдман был назначен директором Императорского Александровского лицея и членом Военного-ученого комитета Главного Штаба.

Фигура Ф. А. Фельдмана является крайне важной в истории отечественных спецслужб во второй половине 1880-х — первой половине 1890-х гг.: фактически именно он в это время создавал, руководил и координировал деятельность различных структур и отдельных лиц по контрразведывательному обеспечению русских войск и военной разведке за границей. Диапазон информации, получаемой Фельдманом, был колоссален — от тайных сведений политического характера и по отдельным агентам западных стран, поступавших от Отдельного корпуса пограничной стражи, до выработки концепций и определения стратегических направлений деятельности. Фельдман был прекрасным организатором, аналитиком, ученым. Должности, которые он занимал, свидетельствуют об абсолютном доверии ему со стороны Императора Александра III.

Ф. А. Фельдман

Фактически под руководством Фельдмана и по его замыслу предпринимается ряд организационных шагов по созданию системы взаимодействия силовых структур, занимающихся обеспечением военной безопасности Российской империи, где важное место занимали военная разведка и контрразведка. Охарактеризовать тенденцию действий Фельдмана можно одним словом — централизация. Фактически именно в 1890-е гг. были заложены основные организационные предпосылки для создания специальной структуры — военной контрразведки Российской империи. Учитывая инертность бюрократического аппарата, номенклатурные противостояния руководителей отдельных ведомств и лиц, приближенных к новому императору Николаю II, замысел Фельдмана административно осуществился спустя десятилетие после системной работы многих отдельных структур по единому принципу — в канун войны с Японией 1904–1905 гг.

Для систематизации информации выделим главные конструктивные элементы организации военной разведки и контрразведки «по Фельдману»:

1. Военно-ученый комитет Главного штаба.

2. Военные агенты в различных странах и связанный с ними агентурный аппарат.

3. Департамент полиции Министерства внутренних дел.

4. Отдельный корпус пограничной стражи.

Александр III

Придерживаясь подобной структуры, постараемся на примерах показать цели, методы, принципы и результаты деятельности специальных служб Российской империи в 1890-е годы и в первые годы XX века.

Военно-ученый комитет Главного штаба

Высочайшим манифестом Императора Александра I от 25 июня 1811 г. было объявлено об издании «Общего учреждения министерств». 27 января 1812 г. было создано особое «Учреждение военного министерства». Тогда же появилась необходимость в создании особого учреждения при военном министерстве, которое могло бы рассматривать целый комплекс вопросов, связанных с законодательным обеспечением, анализом, высшим военным обучением и планированием, стратегическим развитием военного ведомства. В качестве такового учреждения был создан Совет военного министра, который в той или иной форме, с некоторыми отличиями в функциях, существовал в течение ста лет. В 1815 г. был создан Главный штаб Его Императорского Величества.

Для обсуждения вопросов, относящихся до педагогической части военно-учебных заведений, 16 февраля 1863 г. был создан Главный военно-учебный комитет. С 29 марта 1867 г. состоял при Военном совете. Непременными членами комитета были начальник военно-учебных заведений, его помощник и начальники Николаевской академии Генерального штаба, Михайловской артиллерийской и Николаевской инженерной академий (с 1869 г. также Военно-юридической и Медико-хирургической академий). Комитет бы упразднен 7 января 1884 г. с передачей его функций в Главное управление военно-учебных заведений.

В ходе реформ 1860-х — 1870-х гг., боясь получить в лице Главного штаба соперника в управлении военным ведомством, генерал Д. А. Милютин деформировал идею создания Главного штаба по образцу Германии. По его инициативе вместо полноценного центра подготовки к войне был создан подконтрольный совещательный орган — Военно-ученый комитет. Военно-ученому комитету был поручен сбор данных об иностранных государствах. Основные усилия работы Военно-ученого комитета были сосредоточены на Европе. В зависимости от изменения внешнеполитической обстановки Комитет переключался и на азиатское направление. Сбором информации об Азии занималась также Азиатская часть Главного штаба. Таким образом, можно утверждать, что генезис организованной военной разведки в Российской империи происходил как одно из направлений служебной деятельности Главного штаба.

В 1890 году, по аналогии с 1869–1874 гг., была создана Главная распорядительная комиссия по перевооружению армии, которая функционировала до 1897 года. Председателями Комиссии являлись военные министры. На Комиссию было возложено распределение и расходование денежных сумм на изготовление ружей и металлических патронов для русской армии; разрешения всех заготовлений оружия в России и за границей, изменение по соглашению с контрагентами первоначально назначенных цен и сроков исполнения военных заказов и прочее. В отношении разведывательной деятельности важно то, что именно через эту комиссию проходило финансирование расходов, связанных с проведением специальных мероприятий и деятельностью военных агентов[55].

В 1890-е годы в числе главных задач центра анализа и управления сбора разведывательных данных были определение стратегических направлений деятельности, анализ информации и принятие государственных решений в области военного дела, организация и координация деятельности отдельных направлений и особых заданий.

Не будет преувеличением сказать, что многие решения принимались вполне конкретными руководителями, а не коллегиально. Вместе с тем следует подчеркнуть, что сложившаяся система создавала определенную преемственность, что снижало степень зависимости от ошибок конкретных исполнителей.

Военные агенты

Основным звеном в сборе военной информации на территории зарубежных стран являлись военные агенты Российской империи в странах пребывания.

Военные агенты или «лица, их замещающие» были приписаны к Генеральному штабу. Как правило, это были старшие офицеры. Многие из них являлись представителями аристократических кругов Российской империи, так в ряде стран военные агенты выполняли и особые представительские функции.

Р. фон Траубенберг

Л. А. Фредерикс

Д. В. Путята

Как правило, военный агент являлся официальным представителем Российской империи в стране пребывания. Его деятельность была направлена как на представительские функции по военной части, так и на сбор необходимой информации военно-политического характера. Среди корреспондентов военного агента были и нелегальные агенты, услуги которых оплачивались. Существенным усилением этого направления были прикомандированные сотрудники, которые выполняли особые поручения по профилю своей деятельности.

Для небольшой характеристики военных агентов приведем списки военных агентов Российской империи по состоянию на 1891 г. Всего на довольствии по линии военных агентов и лиц, к ним приравненных, состояло 16 человек[56].

Как правило, военные агенты служили в стране пребывания по 5 лет, после чего производилась плановая замена. Военные агенты Российской империи были во всех странах мира, с которыми были связаны интересы России — это были ведущие страны Европы, а также страны Азии.

Так, военным агентом в Берлине был Бутаков. Прикомандированным при нем был коллежский асессор Токарев, состоявший при свите прусского короля в распоряжении генерал-майора графа Голенищева-Кутузова. Военным агентом в Вене был полковник Зуев; прикомандированным при нем был чиновник особых поручений VIII класса Мятлев.

Военным агентом в Париже являлся генерал-майор Фредерикс; в Афинах — барон Рауш фон Траубенберг; в Бухаресте и Белграде — подполковник барон фон Таубе, в Брюсселе и Гааге (Гаге) — полковник Чигасов; в Константинополе — полковник Пешков и находящийся в его распоряжении полковник Калинин; в Копенгагене — полковник Блюм; в Берне — подполковник Бертельс и состоящий в гвардии пехоты подполковник Овсяный. В далеком Пекине военным агентом был полковник Путята.

В январе 1891 г. военным агентом в Лондоне стал подполковник Генерального штаба подполковник Николай Сергеевич Ермолов (1853–1924). Военным агентом в Англии он пробыл до 1905 года. 20 февраля 1907 года был вновь назначен военным агентом в Великобританию, где и остался после Октябрьской революции.

Заслуги военных агентов отмечались наградами. Так, 30 августа 1891 года военный агент в Берлине Бутаков был награжден орденом св. Анны II степени. Грамоту к ордену он получил в Берлине 6 декабря того же года, заверив ее получение подписью.

Помимо государственного содержания, для военных агентов существовала касса офицерского вспомогательного капитала. Военные агенты имели право обратиться в нее при возникновении проблем личного характера. Так, военный агент в Брюсселе и Гааге полковник Чигасов задолжал в офицерский вспомогательный капитал с 1887 по 1890 г. сумму 183 руб. 54 коп. Ему было официально предписано погасить долг. Задержку по оплате взносов Чигасов объяснил тем, что он оплатил 2706 франков на поездки и выполнение поручений из собственных средств, которые ему так и не были компенсированы. Он просил вычесть деньги из его образовавшейся задолженности и компенсировать потраченные личные средства[57].

Много или мало потратил полковник Чигасов? В соответствии с приказом № 248 от 1889 года офицерам Генерального штаба при выполнении поручений за рубежом компенсировались порционные деньги (суточные) и проезд в поездах первого класса. Порционные деньги были определены: для генералов — 40 франков в день, для штаб-офицеров — 30 франков, для обер-офицеров — 20 франков[58]. Таким образом, как полковник, Чигасов из личных средств потратил порционные деньги на 3 месяца.

Чем занимались военные агенты Российской империи? Приведем несколько кратких примеров, каждый из которых сам по себе достоин отдельного повествования.

В феврале 1891 г. военный министр поставил задачу сбора информации о скоростях и давлении артиллерийских орудий армий западных стран при стрельбе бездымным порохом. В марте 1891 г. для этих целей от Главного управления Военного министерства в страны Европы был командирован капитан Шмидт фон дер Лауниц — всем военным агентам предписывалось оказывать ему всестороннюю помощь. Для скорейшего достижения целей по сбору научно-технической информации об инновациях в артиллерии военным агентам отпускались специальные средства[59]. Сбор информации об артиллерийских системах стал одной из приоритетных задач для военных агентов всех стран Европы.

Военный агент в Пекине полковник Дмитрий Васильевич Путята (1855–1915) сыграл выдающуюся роль в расширении российского присутствия на Дальнем Востоке и в странах Азии. После участия в русско-турецкой войне, где он отличился, 17 ноября 1878 г. зачислен в Николаевскую академию Генерального штаба. По окончании курса академии в 1881 г. по первому разряду был причислен к Генеральному штабу и назначен в Туркестанский военный округ.

С 18 января 1886 г. подполковник Путята является помощником заведующего Азиатской частью Главного штаба Военного министерства. 23 октября 1886 года он назначается военным агентом в Китае с оставлением в Генштабе. За пять лет службы в Китае получил высшие и лестные оценки от командования, главная и наиболее емкая из которых — «всесторонне изучил Китай»[60].

Венцом китайской миссии Д. В. Путяты стала организация экспедиции на Большой Хинган, для организации которой ему было выделено 6 тыс. руб. из средств Тибетской экспедиции. За успешную организацию экспедиции и достигнутые результаты он был 21 марта 1892 г. пожалован пожизненной пенсией в 500 руб. — очень серьезная, исключительная награда по тем временам. В последующем служил на различных крупных должностях. В 1902–1906 гг. военный губернатор Амурской области.

Необходимо отметить, что деятельность Путяты является образцом преемственности. Точкой отсчета в активизации интереса Санкт-Петербурга к странам Восточной Азии является Кульджинский кризис 1879–1881 гг., когда пришло понимание необходимости считаться с появлением на Дальнем Востоке новых потенциальных военных противников — Китайской и Японской империй.

В качестве примера специальной работы по сбору и анализу военных данных о вооруженных силах вероятного противника мы приведем выдержки из рапорта прикомандированного в Вену как гражданское лицо корнета запаса Мятлева об австрийской коннице[61].

Фактически Мятлев осуществлял свою деятельность «под прикрытием», официально являясь гражданским человеком. Он являлся представителем дворянских кругов российской империи, владел имениями. В 1890 году он был зачислен с кавалерийской службы в запас и был оформлен в гражданскую службу в качестве чиновника для особых поручений VIII класса (всего было 9 классов)[62]. Напомним, что чиновники по особым поручениям состояли при министрах, губернаторах и других начальниках высокого уровня. В должностные обязанности чиновника по особым поручениям могли входить контрольно-инспекторские функции, обязанности, не распределенные между другими чиновниками аппарата управления того или иного ведомства или учреждения. То есть в государственной иерархии, несмотря на скромное армейское звание, Мятлев был далеко не последний человек.

Записка Мятлева является примером всестороннего анализа и длительных по времени наблюдений за одним из главных родов войск Австро-Венгерской империи — кавалерией. Корнет вычленяет два главных слагаемых австрийской конницы — всадника и лошадь, а также анализирует различные аспекты боевой, строевой, тактической подготовки, вооружения, тылового обеспечения кавалерийских частей. Структура записки такова, что в начале каждого тезиса отмечаются преимущества составных частей австро-венгерской кавалерии, а потом дается их критическая оценка. В конце анализа Мятлев особенно отметил то, что ему не удалось в полном объеме и так, как хотелось, наблюдать походную и сторожевую службу австро-венгерских кавалерийских частей.

Очень хорошо отзываясь о качестве австрийских «высокорослых, легких, выносливых» лошадях, российский специалист критично замечает, что в армейские части лошади приходят «сырыми», а не «из кадра». Это неизбежно сказывается на поведении лошади, которой необходимо достаточное время для адаптации.

В целом положительные отзывы Мятлев дает всадникам — «всадник сидит крепко, управляет недурно». Высшие оценки он дает офицерскому корпусу: «Офицеры ездят превосходно, любители этого дела и всего, что этого касается. Выше среднего контингента наших офицеров, но езда их скорее любительская, а не военная»[63].

Говоря об управлении кавалерией, наш наблюдатель замечает, что все равнение в строю идет только на офицера, что делает австрийскую конницу организационно уязвимой в случае выбытия офицера. Мятлев невысоко оценивает тактическую подготовку австро-венгерских кавалерийских частей. «Учения всегда проводятся на очень большой площади. Мне кажется, что приказание произвести ломку фронта на незначительном пространстве поставило бы в затруднение командиров соответствующих частей». Именно поэтому индивидуальная езда лучше фронтовой.

В качестве еще одного недостатка отмечается то, что при повышении по службе офицер не остается в полку, где служил, а переводится в другой полк. Все это негативно сказывается на знании сослуживцев и выработке товарищеского взаимодействия.

Невысокое мнение чиновник особых поручений составил о нижних чинах австро-венгерской кавалерии. В качестве двух главных причин он указал отсутствие опытных унтер-офицеров, чем всегда славилась австрийская кавалерия, и молодость рядового состава («не солдаты, а дети»). «Смотр при императоре происходит только при сведении в полк лучших эскадронов».

Русскому агенту бросилось в глаза то, что сигналы управления в эскадронах подаются редко. «Спешиванию не придают важного значения и производят его беспорядочно и неумело, равно как и стрельбу; видно, что дело это непривычное»[64].

Лестных слов заслужило вооружение австро-венгерских конных частей. Особое значение придавалось использованию пики, которая себя хорошо зарекомендовала в уланских частях и планировалась и для дальнейшего оснащения кавалерийских частей. Основным вооружением всадника были сабля и карабин.

Сабля и седловка отмечаются как соответствующие российским. Оценочное суждение австрийского конного карабина очень лестное — «8,5 мм, очень легкий и дальнобойный, прикладистый». Особо наш агент обращает внимание на использование австрийцами второго ремня для крепления карабина за спиной — это практически исключает передвижение карабина за спиной и исключает удары по спине скачущего всадника. Вместе с тем второй ремень не только не мешает снятию оружия, но делает его более удобным в условиях интенсивного движения всадника на лошади.

Как элемент вооружения Мятлев отмечает использование каждым конником специального ножа «ret-stock», который находится в голенище сапога — левом или правом, в зависимости от того, какая рука является ведущей для конкретного всадника.

«Рубка и фланкировка не отличаются особенной системой и легкостью. Особенно первая, которая сводится к маханию саблей по воздуху, без понятия о защите и правильности удара, вследствие редкого упражнения в рубке чучел на разных аллюрах»[65].

Как примитивная оценивается подготовка кавалеристов для преодоления препятствий. В основном в качестве препятствий для тренировок использовались бревно или канава, что явно обедняло возможные препятствия, которые могли встретиться в боевых условиях.

Главным же недостатком австро-венгерской кавалерии Мятлев считает межнациональные и социальные отношения в австро-венгерской армии. «Еще большее различие представляется в отношениях офицера к солдату в нравственном смысле. О причинах нечего говорить; они общи по всей австро-венгерско-чешско-польско-хорватской армии: разноплеменность, разноязыкость, разноверие». Вместе с тем, оценивая возможности потенциального противника, российский наблюдатель делал вывод о том, что австрийская конница «может явить чудеса храбрости»[66].

Военный агент в Турции подполковник Пешков, помимо сбора военно-политической информации, на протяжении нескольких лет занимался картографической съемкой прибрежной полосы на азиатском берегу Средиземного моря. Для этой работы были привлечены профессиональные военные топографы. Среди них Пешков отметил закавказского татарина мусульманина капитана Вехилова, «человека простого, скромного, непритязательного»[67].

В целях отработки рекомендаций по использованию подручных средств на средиземноморском театре военных действий Пешков выписал из Турции бамбуковые пики и шесты[68].

Военный агент князь генерал-лейтенант Михаил Алексеевич Кантакузин в записке от 31 августа 1894 года сообщал о беспорядках, организованных офицерами афинского гарнизона 20 августа 1894 г.

Причиной беспорядков стала статья в газете «Акрополис», в которой журналисты в очень резких выражениях возмущались тем, что трое офицеров гарнизона избили и «отодрали хлыстами» одного штатского. При этом газетчики не указали того факта, что у штатского отобрали оружие, а при попытке задержания он оказал сопротивление. «Акрополис» и до этого отличался крайне нелестными публикациями в адрес греческих военных, но эта публикация сыграла роль бикфордова шнура. Характеризуя сложившуюся ситуацию, российский военный агент делает особое заключение о том, что вся эта ситуация является прямым следствием того, что в Греции отсутствует прокурорский надзор за деятельностью прессы и что, если бы он был, многих недоразумений можно было легко избежать.

Тон и антиофицерская направленность публикации в «Акрополисе» вызвали возмущение среди офицеров Афинского гарнизона. 20 августа 102 греческих офицера, в числе которых было 11 капитанов, пошли к редакции. За офицерами под командованием унтер-офицеров двигалось около 100 нижних чинов, которые были вооружены дубинками и топорами. Военный агент отметил, что офицеры специально выбрали для движения время сиесты, с 12 до 16 часов дня, когда городские улицы пустынны, чтобы не допустить случайных столкновений. Колонна людей в форме без происшествий добралась до редакции «Акрополиса» и учинила там полный разгром. В редакции никого не было, кроме сторожа. Сам сторож не пострадал. После погрома военные организовано ушли к месту квартирования, а сами офицеры самостоятельно пришли в отделение полиции и назвали свои имена.

Военный министр Греции возбудил следствие по этому инциденту. Редакция «Акрополиса» выставила счет на возмещение убытков в 200 тыс. греческих драхм (ок. 115 тыс. франков), которые все посчитали чрезмерно и бессовестно завышенными. В течение нескольких дней офицеры Афинского гарнизона получили письма поддержки своим действиям из других гарнизонов греческих городов и мест дислокации регулярных частей.

Военный агент князь М. А. Кантакузин сделал вывод о том, что акция прошла с ведома греческих военачальников, которые фактически покрывали действия младших офицеров Афинского гарнизона. Он особенно подчеркнул, что «общественное мнение быстро успокоилось». В резюме своего доклада представитель России сделал также ироничный вывод о боевых возможностях греческих военных, низко оценив эти возможности в случае начала крупномасштабных боевых действий[69].

Завершая рассказ о военном агенте в Греции М. А. Кантакузине, отметим, что в декабре 1894 г. он скоропостижно скончался и был похоронен в Пирее. В похоронах участвовал греческий принц Георг и греческие войска[70].

Таким образом, официальные военные агенты играли и роль аналитиков, обобщая всю информацию, получаемую с помощью своих агентов в стране пребывания.

Российская военная разведка проводила не только мероприятия по контрразведывательному обеспечению приграничных российских войск, но и активные разведывательные мероприятия.

М. А. Кантакузин

В качестве яркого и дерзкого примера, который может лечь в основу сценария военного приключенческого фильма, приведем пешее «путешествие» подпоручика 109-го Волжского пехотного полка Александра Винтера из Сосновиц в Париж через Австрию, Германию и далее Италию, Сербию и Черногорию, которое он совершил на рубеже 1890–1891 гг. За 38 дней он пешком преодолел 1430 верст (в среднем по 33–37 км в день) по территории центральных западных стран по направлению Сосновицы — Дрезден — Вюрцбург — Мец — Париж. Оценивая этот маршрут, давайте вспомним боевые операции Первой мировой войны и стратегические планы русских войск…

К сожалению, пока мы немного знаем о подпоручике Винтере. Проходя службу в частях Варшавского округа, он должен был, как и ряд других офицеров, в порядке плановой замены отправиться в Приамурский округ для комплектования вновь создаваемых 9-го и 10-го Восточно-Сибирских линейных батальонов. Получив проездные деньги, 24 ноября 1890 г. Винтер официально убывает из Волжского полка.

Но, как мы уже знаем, подпоручик начинает бодро шагать на Запад — как турист, но в военной форме. Передвигался Винтер в мундире пехотного офицера Волжского полка. При этом не передвигался скрытно и лесами — он появлялся в населенных пунктах, ел в трактирах, останавливался на ночевки в гостиницах. Винтер благополучно минует территорию Австрии, Германии и оказывается во Франции. Только 5 января 1901 г. на подступах к Парижу в ходе пешего перехода российский подпоручик был задержан конным нарядом французских драгун.

12 января Винтер в Париже встречается с военным агентом России во Франции Львом Александровичем Фредериксом (1839–1914). Но после встречи с военным агентом подпоручик не отправляется, как дезертир, обратно на территорию Российской империи, а начинает свое движение… в Рим. Правда или нет, но по дороге в Священный город Александр «теряет» деньги. Он обращается в посольскую миссию Российской империи в Риме с просьбой ссудить ему 300 руб. Его просьба удовлетворяется — Винтеру официально выдаются деньги в счет ссуды с последующим удержанием из жалования. Выдача ссуды оформляется посольскими банкирами Наст-Комте и Шумахером.

Далее через Балканы офицер Волжского пехотного полка прибывает в Варшаву и далее — в Ригу. 20 апреля 1901 года он письменно уведомляет посольство в Риме о задержке выплаты взятых средств до получения им казенных денег. Переписка о выделенных средствах идет по линии Особенной канцелярии.

Складывается впечатление, что миссия Винтера была не туристической. Создается мнение, что офицер проводил не столько сбор какой-либо информации военного характера, но — и в первую очередь — выяснял алгоритм действий пограничных и полицейских частей западных стран, характер их взаимодействия с дипломатическим ведомством страны. То есть фактически миссия Винтера была призвана проанализировать алгоритм контрразведывательного прикрытия приграничных округов со стороны западных государств с целью противодействия аналогичным действиям возможной агентуры противника уже на своей территории. Вне всякого сомнения, из подобного путешествия должны были быть сделаны выводы и для российской нелегальной агентуры для действий на территории зарубежных стран.

Анализируя деятельность военных агентов за рубежом, бросается в глаза изменение характера их деятельности со вступлением на престол в октябре 1894 года Николая II Александровича Романова (1868–1918). С одной стороны, увеличивается круг рассматриваемых вопросов. С другой стороны, влияние военных агентов начинает падать — усиливается ведущая роль сотрудников МИД России.

Вместе с тем в 1897–1901 гг. усиливается степень координации действий военных агентов и прикомандированных сотрудников посольств с сотрудниками и агентами департамента полиции, а также представителями Отдельного корпуса пограничной стражи. Так, например, в 1901 г. негласный русский агент Фукс просил содействия русских консулов в Штеттине, Данциге и Кенигсберге при выполнении задания и передачи информации[71].

Департамент полиции Министерства внутренних дел

В 1880 г. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было упразднено, а исполнительный орган Отдельный корпус жандармов передан в подчинение Министерства внутренних дел. Министр внутренних дел получил права шефа жандармов.

С 1883 г. Военное министерство начинает координировать работу по противодействию агентам зарубежных стран в западных областях Российской империи. Именно в этом году был впервые возбужден вопрос о настоятельной необходимости не допускать «прочного внедрения иностранных подданных в районах крепостей, железнодорожных узлов, по берегам рек и в ближайших полосах по станциям железных дорог»[72]. Помимо военных представителей, ведущую роль в этом вопросе играл Департамент полиции.

В 1887 г. последовали два новых организационных мероприятия, посвященных этому вопросу. 14 марта вышел указ, который устанавливал пределы владения землей со стороны иностранцев в пределах приграничных областей. 14 апреля вышел новый указ, по которому коменданты крепостей получали право выселять с территории крепостей «ненадежные элементы» — ненадежность «элементов» определялась на основании заключений сотрудников полиции и предоставлялась на утверждение военного руководства.

В 1887 г. в штат крепостей Варшава, Новогеоргиевск, Брест, Ивангород, Ковны, Усть-Двинск и Осовец были введены специальные крепостные жандармские команды.

В 1888 г. местность в приграничной зоне стала делиться на участки, согласно дислокации войск, с привлечением контроля над этой территории и ее охраны со стороны строевых и уездных воинских начальников, а также усиления на ней надзора и проверки лиц со стороны полиции, и сбора сведений по лицам, вызывающим сомнение в благонадежности.

В 1893 г. вышло распоряжение Департамента финансов об оказании материального содействия пограничной страже в деле наблюдения за неблагонадежными и вызывающими сомнение гражданами. Главная роль во всех этих мероприятиях по выявлению, проверке и задержанию неблагонадежных элементов на приграничной территории возлагалась на Отдельный жандармский корпус.

В 1894 г. появляется проект о выделении денежных сумм для обеспечения негласного наблюдения агентов полиции за подозрительными личностями в пограничных областях и зонах. Но этот законопроект не нашел поддержки со стороны министра внутренних дел П. Н. Дурново и так и не получил своего развития вплоть до революционных событий 1905 г.[73]

Начиная с 1896 года, резко активизируется деятельность военных агентов западных стран не только в западных областях Российской империи, но и в портовых городах Юга и Северо-Запада России. Это повлекло за собой разработку особого проекта «Положения о военно-разведочном следовании», по которому выделялись в отдельное производство дела, связанные с военным шпионажем[74].

Крупным успехом русской военной агентурной разведки стала добыча плана действий «Службы тайной разведки во время мобилизации» из Мобилизационного плана XI армейского корпуса австрийской армии с тремя приложениями.

Приложение 1 содержало список тайных австрийских агентов и сборных пунктов их сообщений в Киеве, Жмеринке, Радзивилове, Дубно, Каменец-Подольске, Бродах, Подволочиске, Садагурах, Житомире, Волочиске, Черновцах, Гусятине, Кременце, Ровно, Сатанове, Целковцах и менее крупных населенных пунктах.

Приложение 2 содержало отчетную карту пограничных районов с численностью тайных австрийских агентов. О масштабах деятельности австро-венгерской военной разведки на территории Российской империи говорят некоторые цифры — например, в Жолкиеве было 47 агентов, Злогове — 27, Моностержинке — 24, Черновцах — 13 и т. д.

Приложение 3 содержало список наблюдательных пунктов и краткое описание контактных лиц, включая пароли и отзывы по основным пунктам.

Безусловно, добыча подобного плана была крупным достижением русской военной разведки. Выборочная проверка нескольких лиц подтвердила достоверность сведений. Фактически в руки жандармов поступили готовые данные — они знали, против кого работать!

2 февраля 1900 г. ценный документ в нескольких копиях был доставлен в Санкт-Петербург и в первую очередь — в Канцелярию Военно-ученого комитета. Перевод добытого агентурой документа с оригинала и его анализ осуществлял также лично директор департамента полиции, тайный советник Сергей Эрастович Зволянский (1855–1912).

Спустя некоторое время были сделаны аналитические выводы, из которых в числе ключевых оказались следующие:

1) «тайная агентура активно действует уже теперь»;

2) «подобные сети агентуры действуют и в других приграничных областях в зоне действия смежных армейских корпусов австрийской армии»[75].

Вместе с тем было рекомендовано крайне критично подходить к использованию информации — допускалась вероятность дезинформации со стороны австрийской военной разведки. Были сделаны выводы по организации комплексной работы по всей границе соприкосновения, усилена агентурная работа, была начата работа по разработке указанных агентов и выявлению их контактов. Дополнительно к контрразведывательной работе с соответствующими ориентировками были подключены военные агенты европейских стран.

Впрочем, военным агентам уже не нужно было подсказывать, что делать в случаях появления информации соответствующего характера. Так, военный агент России в Копенгагене сообщил, что к нему явился в марте 1900 г. польский дворянин Лавчинский и предложил сообщить ему «сведения о лицах, в данное время состоящих тайными агентами английского военного министерства в России»[76].

Лавчинский сообщил, что он является тайным агентом Австрии с 1893 г. При ее помощи он получил в 1894 году паспорт в Санкт-Петербурге. Но он прибыл в Департамент полиции и сообщил сведения, которые были переданы в распоряжение генерал-лейтенанта Ф. А. Фельдмана. Лавчинский получил от генерала Петрова 500 руб. денег и предписание выехать за пределы Российской империи и больше в нее не возвращаться. После этого он был в Америке и Англии, пока в феврале 1900 г. не был вновь послан в Россию по заданию лорда Уэльского в качестве одного из главных тайных агентов, даже показав соответствующую записку. Также он назвал имена семи английских агентов, проживающих в Санкт-Петербурге, Севастополе, Одессе, Киеве, Батуми, Варшаве.

Информация Лавчинского была взята в проверку. В результате на стол Фельдмана легла следующая информация: «Мещанин Феофил Феофилович Лавчинский, по имеющимся в департаменте полиции сведениям, личность совершенно безнравственная и не заслуживающая решительно никакого доверия. Отличаясь необычайной лживостью и наглостью, Лавчинский склонен выдавать себя за лицо более или менее высокопоставленное или снабженное какими-либо познаниями. В течение нескольких лет Лавчинский служил во французских войсках в Алжире и Тонкине, в Бельгийском обществе дорог в Конго…»[77]

Как мы видим, в своей деятельности сотрудникам Департамента полиции зачастую приходилось идти по ложному следу. Помимо постоянного столкновения с оговорами, деятельностью авантюристов, сотрудники департамента полиции сталкивались и с заведомо ложной информацией в редакции агентов зарубежных разведок, которые были призваны отвлечь силы русской контрразведки от действительных агентов, направить действия российских сыщиков в тупик.

Но не отреагировать на информацию было нельзя. Приведем один яркий пример этого времени (пунктуация и орфография сохранены по оригиналу).

«Ваше Превосходительство. Из разговора двух жидов в вагоне я узнал что какой-то еврей в городе Беле мендель гольдферб (так называли его жиды между собой) продает заграничным жидам планы мостов на брестском шоссе и крепости Бресте, и берет за эти рисунки большие деньги, и что рисунки эти он достает от какого-то кондуктора Трубицына который служит на варшавском округе путей сообщения, и что с этим человечком Гольдфорб хорошо знаком, бывает у него в гостях и что деньги, которые они получают за рисунки они вместе пропивают и что на днях кондуктор сказался дать еще какие то бумаги для за границы. Так как они продают родину то я пишу вам чтобы им помешать продавать родину. Город Луков крестьянин Иван Филимонов 28 мая 1901»[78].

Как оказалось в ходе проверки, никакого крестьянина Ивана Филимонова в Лукове не оказалось. В 1899 и 1900 гг. еврей Гольдфорб был прорабом на строительстве мостов в районе Бреста и у него остались рабочие схемы и чертежи этих мостов, ни в чем предосудительном замечен не был. За кондуктором Трубициным было установлено дополнительное наблюдение…

Но настоящие шпионы были. И их были не единицы…

2 февраля 1901 г. в Дубно Волынской губернии сотрудниками департамента полиции был задержан офицер австрийской службы Станислав Опель, 43 лет. Он представился лейтенантом запаса ландштурма, занимающимся торговлей. Выяснилось, что Опель 4 месяца передвигался по Дубенскому уезду. При обыске у него были найдены записные книжки с записями расстояний между населенными пунктами и узнаваемыми объектами, готовальня, схемы дорог уезда, подробные карты уезда польского производства[79].

Не так опрометчивы и простодушны были и иностранные агенты. Например, находившийся под негласным наблюдением в Харькове поручик прусской службы Генинг Гейдеберг накануне задержания покинул город и уехал за границу[80].

Следил Департамент полиции и за теми агентами, которые подозревались и в одновременном взаимодействии с разведками других государств. Так, в материалах департамента полиции сохранена серия публикаций суда в Вене летом 1900 г. над неким Карнашом Сориа[81].

Таким образом, Департамент полиции выполнял огромный объем работы по проверке и выявлению подозреваемых лиц, а также непосредственно участвовал в их негласном наблюдении или задержании. При этом департамент также проводил активную агентурную работу.

Отдельный корпус пограничной стражи

В 1893 г. указом Александра III был создан Отдельный корпус пограничной стражи путем выделения в особое военное формирование отделения пограничного надзора Департамента таможенных сборов Министерства финансов России.

Отдельный корпус пограничной стражи подчинялся министерству финансов, руководитель которого был Шефом корпуса, непосредственное руководство осуществлял командир корпуса, который по статусу приравнивался к начальнику военного округа или начальнику главного управления военного министерства. Первым Шефом Отдельного корпуса пограничной стражи стал министр финансов Сергей Витте, а первым командиром — генерал от артиллерии Александр Свиньин.

Корпус делился по территориальному признаку на округа (было создано 7 округов), бригады, отделы (по 3–4 в каждой бригаде), отряды (по 4–5 отрядов в бригаде), кордоны (по 15–20 человек) и посты. В 1893 году в состав корпуса вошла также Балтийская крейсерская таможенная флотилия.

7 марта 1900 г. в округа из Санкт-Петербурга ушел циркуляр Отдельного корпуса пограничной стражи, направленный на организацию новых местных отделов и активизацию агентурной работы. На основании циркуляра, при выполнении возложенных на них задач, сотрудникам пограничной стражи поощрялось:

1) целесообразное пользование секретным фондом;

2) обращение особого внимания на железнодорожные узлы, станции и дороги в целом;

3) оплата информации агентов без проволочек;

4) нелегальным агентам должна быть гарантирована тайна их имен;

5) оказание содействия специальным чинам Военного министерства в проведении следственных и розыскных мероприятий[82].

Отдельный корпус пограничный стражи также вел свою разведывательную деятельность, направленную на предупреждение действий противников из зарубежных стран. Так, в 1900 г. подполковником Вавилиным был подготовлен план организации службы тайной разведки на территории Румынии. Руководить разведывательной работой на территории Румынии должны были два тайных агента, которые выстраивали свою сеть информаторов и «случайных агентов».

План предусматривал и финансирование разведывательной сети в объеме 5300 руб. в год:

1) постоянное вознаграждение двух главных агентов — 1200 руб. (по 50 руб. в месяц);

2) плата за полугодовые донесения — 700 руб. (50 руб./отчет);

3) периодический вызов главных агентов в центральное управление — 200 руб.;

4) на разъезды главных агентов — 200 руб.;

5) на наем и посылку частных/случайных агентов — 1000 руб.;

6) вознаграждение за особо важные сведения — 2000 руб.[83]

Как очень симптоматичное и закономерное явление отметим, что в 1901 г. на базе Охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) был создан Заамурский пограничный округ. Именно военнослужащие этого округа в начале войны с Японией вступили в бой с врагом.

Особым направлением в деятельности Отдельного корпуса пограничной стражи была работа по фильтрации (проверке на принадлежность к иностранным разведслужбам) дезертиров армий зарубежных стран, к которой привлекались и сотрудники департамента полиции. Например, на 1 января 1901 года водворенными в пределы Российской империи числилось около 900 дезертиров армий иностранных государств: германской — 63 человека, австрийской — 599 человек, румынской — 202 человек (из числа подданных Бессарабской губернии — 200 человек)[84].

Таким образом, сразу несколько российских имперских ведомств занималось контрразведывательной работой по предотвращению деятельности военных разведок иностранных государств. Как бы то ни было, но к началу XX века Российская империя формально не имела единого специального органа борьбы со шпионажем на своей территории со стороны других государств. Контрразведывательные функции выполняли Военное и Морское министерства, Отдельный корпус жандармов МВД, Департамент полиции, Отдельный корпус пограничной стражи, подразделения Министерства иностранных дел. Межведомственная разобщенность, дефицит ресурсов и квалифицированных кадров, отсутствие единого координационного центра отрицательно сказывались на обеспечении безопасности империи. Во многом это обстоятельство сказалось на неудовлетворительном результате для нашей страны русско-японской войны 1904–1905 гг.

Хотелось бы подчеркнуть, что сотрудники российских специальных служб в сложившихся условиях просто не могли всеобъемлюще контролировать процессы, которые резко активизировались в российском обществе с приходом к руководству Российской империей Николая II Романова. Вместе с тем необходимо подчеркнуть успешную работу российской военной разведки и контрразведки по целому ряду направлений. Невидимая работа тысяч людей в погонах различных охранных ведомств принесла свои плоды в годы Первой мировой войны.

К началу 1900-х годов в высших кругах российского общества происходили неоднозначные и противоречивые процессы. В экономическом отношении они были связаны и с притоком зарубежного капитала в экономику страны. Естественно, что подобное проникание иностранного капитала создавало благоприятные условия для активной разведывательной работы на территории России представителей спецслужб иностранных государств. При этом деятельность многих ведомств и отдельных представителей руководящего звена Российской империи прямо расходилась с интересами контрразведки.

В качестве красноречивого примера приведем реакцию Государя Императора на массовое награждение иностранцев. 28 ноября 1900 г. был подготовлен приказ о пожаловании высших орденов Российской империи значительной группе лиц, являвшихся представителями других государств. 2 января 1901 г. на этом приказе Николай II собственноручно написал А. Н. Куропаткину: «Такою щедростью я боюсь, что наши высшие ордена потеряют свое значение и обесценятся в глазах иностранцев. Поставьте об этом в известность наших представителей»[85].

В начале 1900-х годов российская разведка значительно усиливает свою деятельность в азиатском регионе. Важнейшее значение из них приобретает деятельность военных агентов в Бомбее и Токио[86]. Агентура военных агентов обеспечивает их информацией, которая не может не настораживать. В свою очередь, по своим каналам военные агенты отправляют информацию в Москву, откуда она поступает первым лицам государства.

Подобная независимость представителей специальных служб вызвала неудовольствие посланника Министерства иностранных дел в Японии С. С. Извольского. 3 июля 1902 г. он в ультимативной форме через старшего начальника попросил военных агентов согласовывать с ним всю информацию, которую они готовят для отправки в Санкт-Петербург. Любопытно, что письмо это было подготовлено на французском языке. Не менее красноречив и циркуляр, которые получили военные агенты из столицы уже от своего старшего руководителя: «ставить в известность или докладывать». При этом им разрешалось, в зависимости от характера информации, принимать решение на свое усмотрение[87]. Таким образом, среди представителей различных ведомств были налицо взаимное недоверие и ревность к деятельности друг друга, что не шло на пользу общему делу.

5 марта 1902 г. военный министр А. Н. Куропаткин (1848–1925) и начальник генерального штаба генерал-лейтенант В. В. Сахаров направили письмо министрам: «В последнее время были случаи, когда учреждения гражданского ведомства, желая по существу обсудить проектируемые Военным Министерством мероприятия, запрашивали от вверенного мне Министерства сведения, относящиеся до обороны страны или до боевой готовности армии… Государь Император в 12 день февраля сего года высочайше соизволили повелеть: документы секретного характера, касаемые обороны государства и расчетов приведения армии в боевую готовность, сохранять в строгой тайне, не допуская передачи их в те управления, в область ведения которых не входят специальные вопросы по подготовке вооруженных сил государства к войне»[88].

Показательно, что первым дал ответ на письмо Министр иностранных дел граф В. Н. Ламсдорф, начинавший службу в 4-м отделении Собственной Е. И. В. Канцелярии. В своем письме Куропаткину он отвечал, что сотрудникам министерства уже дано указание по этому поводу[89]. Ответы от других министерств в адрес Куропаткина поступили значительно позже, а от некоторых не поступили и вовсе.

На наш взгляд, именно события марта 1902 г. можно считать непосредственной отправной точкой к созданию единой контрразведывательной службы спустя очень короткое время. Это явилось следствием длительного процесса, который уходит своими истоками в начало 1890-х годов.

Таким образом, в 1890-е годы и первые годы нового XX века российскими специальными службами проводилась активная деятельность по защите национальных интересов государства. Именно в эти годы сложились основные схемы и механизмы взаимодействия различных ведомств, деятельность которых была подчинена единой цели — обеспечению безопасности страны. Представители спецслужб Российской империи использовали широкий комплекс мероприятий, направленных на защиту интересов Российской империи. В число этих мероприятий входили агентурная и политическая разведка, обеспечение противодействия деятельности иностранных спецслужб, проведение специальных мероприятий, дезинформирование противника и проч.

Во многом определяющую роль в этом процессе сыграли военные агенты, которые добывали и аккумулировали ценнейшую информацию оперативно-тактического, политического, военного, научного военно-прикладного значения. Сопоставление информации из различных регионов позволяло российскому военно-политическому руководству вырабатывать правильную линию поведения и предпринимать более взвешенные решения. Появление новых структур и формирование механизма взаимодействия привело к складыванию оптимальной формы организации военной контрразведки в условиях того времени.

Фактически в 1890-е и первые годы нового XX века завершился процесс предпосылок формирования единой централизованной службы военной контрразведки, который привел к созданию в 1903 г. новой структуры.

Ю. Ф. Овченко

Политический розыск в императорской России: методы и средства

«Святая святых» политического розыска — секретная агентура

Наиболее важной и секретной частью политической полиции была служба внутреннего наблюдения. В Инструкции по организации и ведению внутренней агентуры указывалось, что «единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа о революционной работе, является внутренняя агентура»[90]. В ее состав входили лица, непосредственно состоявшие в какой-либо антиправительственной организации или соприкасавшиеся с ней, а также лица, косвенно осведомленные о внутренней жизни организации и отдельных ее членов.

Лица, состоявшие членами преступных сообществ и входившие в постоянный состав такой агентуры, именовались «агентами внутреннего наблюдения» или «секретными сотрудниками». Лица, соприкасавшиеся с такими организациями, постоянно содействующие делу розыска, исполнявшие различные поручения и доставлявшие для разработки материал по деятельности партии, назывались «вспомогательными агентами»[91]. Лица, доставлявшие постоянные сведения, но за плату за каждую информацию, назывались «штучниками».[92]

Следует отметить, что уже С. В. Зубатов обратил внимание на недобросовестность работы этой категории агентов. Поучая подчиненных, он говорил: «Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать»[93]. Ему вторила Инструкция. «В правильно поставленном деле, — говорилось там, — штучники нежелательны, так как, не обладая положительными качествами сотрудников, они быстро становятся дорогим и излишнем бременем для розыскного органа[94].

Так, в практике работы розыскных органов сложилось две основных категории агентов: первая — осведомители, «вспомогательные агенты», которые обеспечивали охранку оперативной информацией, и вторая категории — «секретные сотрудники», осуществлявшие разработку интересовавшего охранку объекта. В революционной среде каждый, кто соприкасался с политической полицией, презрительно назывался «провокатором». Это определение получило широкое распространение в начале 80-х гг. XIX в. в связи с делом С. Дегаева.

В исторической литературе бытует мнение, что в 1883 г. начальник петербургского охранного отделения подполковник Г. П. Судейкин совершил «одну из самых гнусных провокаций», известную как «дегаевщина»[95]. Есть основания усомниться в этом и уточнить происшедшее в далеком 1883 г.[96]

20 декабря 1882 г. С. П. Дегаев, член военного центра «Народной воли» был арестован. Товарищи по партии, а вслед за ними исследователи стали обвинять его в малодушии, беспринципности, трусости[97]. Безусловно, используя эти качества, Судейкин мог его завербовать. Но истинным мотивом сотрудничества Дегаева с охранкой стал арест его жены, которая была арестована одновременно с ним и от страха или растерянности рассказала полиции все, что знала. Для Судейкина безусловный интерес представлял Дегаев. Поэтому начальник охранки решил сыграть на чувствах арестованного. Он предоставил супругам кратковременное свидание, после чего Дегаев дал согласие на сотрудничество. У него был выбор: пренебречь личными чувствами и страданиями любимого человека во имя идеи и товарищей по партии или же пожертвовать ими ради семейного счастья.

Став секретным сотрудником, Дегаев добился освобождения жены, хотя это еще не означало освобождения от зоркого ока Судейкина. Дегаеву необходимо было получить его доверие, а уже потом пытаться обрести свободу. Он стал «сдавать» своих единомышленников. За четыре месяца своей работы в охранке Дегаев выдал Военный центр партии «Народная воля» и местные военные группы. Арестовано было 200 офицеров и десятки штатских членов партии, в том числе В. Фигнер — последний член Исполнительного комитета. Добившись ценой предательства доверия у охранника, Дегаев якобы для выяснения «зловещих замыслов» русской эмиграции убедил Судейкина откомандировать его вместе с женой в Париж. Это ставило ее в «пределы недосягаемости» охранки. Поняв, что он запутался, Дегаев решил «раскрыться» в содеянном перед заграничным представителем Исполнительного комитета Л. А. Тихомировым. Члены Исполнительного комитета (ИК) «Народной воли» посчитали возможным сохранить Дегаеву жизнь, видимо, не зная об истинных масштабах его предательства. Перед ним была поставлена задача спасти от расправы известных Судейкину революционеров и организовать его убийство. Оставив заложницей свою жену, Дегаев возвратился в Петербург. Его отношения с Судейкиным были довольно двусмысленны. Видимо, Дегаев был не до конца уверен в успехе своей затеи и искал пути к отступлению. Собравшись с духом, Дегаев 16 декабря 1883 г. заманил к себе на квартиру Судейкина, где его убили народовольцы Н. П. Стародворский и В. П. Коношевич[98].

Для того чтобы полиция и революционеры были заинтересованы в Дегаеве, он должен был представлять планы противников в наиболее опасном для них ракурсе. Судейкину он рассказывал о зловещих планах революционеров по подготовке террористических актов, а революционерам — о намерениях охранника создать террористическое подполье во главе с Дегаевым. Это нужно было Судейкину якобы для того, чтобы при помощи террористов наносить удары по правительству, а затем при помощи охранки устранять убийц. Таким образом, Судейкин намеревался террором привести в повиновение правительство, а террористов — охранкой[99].

Только не зная и не понимая работы тайной полиции, можно поверить в реальность подобного плана. Судейкин, безусловно, был заинтересован в масштабности революционного движения, так как это способствовало усилению политического розыска и его личному продвижению по службе (он стал инспектором тайной полиции), но провоцировать политические убийства не было смысла. Народовольцы были разгромлены, секретный сотрудник находился почти в центре организации, и масштабная провокация могла привести к провалу не только агента, но и всей операции, да и в ДП к провокации относились настороженно. К тому же строить планы разработки с малоизученным агентом едва ли разумно.

Скорее всего, Дегаев вел какие-то беседы с Судейкиным о продвижении его в центр организации и для устрашения полиции интерпретировал их в выгодном для себя свете. Создавая «зловещий» образ Судейкина, Дегаев подталкивал народовольцев к его убийству и таким образом обретал свободу.

Но в его действиях усматривается двурушничество, двойное предательство и соучастие в убийстве. В его поведении прослеживается определенная логика, но вряд ли это был до конца продуманный план действий. Скорее всего, Дегаев исходил из реальных обстоятельств и интуитивно использовал их. Поэтому «дегаевщина» не может рассматриваться как «полицейская провокация», а, скорее, это было «крупномасштабное предательство»[100].

Оценивая деятельность секретной агентуры как провокацию, революционеры не стремились разобраться в сущности вопроса. Причины тому вскрыл в своей речи в Государственной Думе 11 февраля 1909 г. П. А. Столыпин. «Во-первых, — говорил он, — почти каждый революционер, который улавливался в преступных деяниях, обычно заявляет, что лицо, которое на него донесло, само провоцировало его на преступление, а во-вторых, провокация сама по себе есть акт настолько преступный, что для революции небезвыгодно, с точки зрения общественной оценки, подвести под это понятие действия каждого лица, соприкасающегося с полицией»[101].

Столыпин подчеркивал, что правительство считает провокатором только такое лицо, которое само принимает на себя инициативу преступления, вовлекая в это преступление третьих лиц, которые вступили на этот путь по побуждению агента-провокатора»[102].

Достаточно строго относились к провокации некоторые чиновники полиции и офицеры Отдельного корпуса жандармов. При разработке материалов полицейской реформы 1902 г. в «Свод правил, выработанных в развитие утвержденного господином министром внутренних дел 12 августа текущего года „Положения о начальниках розыскных отделений“» был включен пункт о провокации. Он гласил: «провокация в смысле подстрекательства или побуждения других лиц к свершению преступлений и созданию, таким образом, дел не может быть допустима. Поэтому, например, сотрудники не должны склонять непричастных к революционной организации лиц к свершению каких-либо преступных действий или давать им нелегальные поручения. Но с другой стороны сотрудники не должны отказываться от принятия на себя таких поручений от лиц, уже принимающих участие в революционных организациях, если только этим путем они могут содействовать целям розыска»[103].

Подходивший более утилитарно к вопросам розыска министр внутренних дел В. К. Плеве вычеркнул этот пункт. У министра были на то свои основания.

В конце 1901 — начале 1902 гг. из региональных объединений и отдельных народовольческих организаций возникла партия эсеров. ДП отмечал, «что социал-демократы в липе РСДРП с ее комитетом за границей и местными в России и партийным органом „Искра“ получили в лице своих теоретических противников социал-революционеров крупную силу, содействующую достижению ими революционных задач»[104].

Для борьбы с террористической угрозой расширялись административные права полиции, и использовалась провокация как средство предупреждения политических убийств. Хорошо знавший приемы работы тайной полиции Л. Меньщиков отмечал, что существовало несколько категорий агентов-провокаторов[105]. К ним относились агенты-пропагандисты, агенты-типографщики, агенты-террористы и агенты-экспроприаторы, вокруг них группировались революционеры, создавая по воле полиции необходимые улики, что позволяло полиции расправляться с ними в судебном порядке.

Воспоминания Л. П. Меньщикова

Обнаружить печатный станок было мечтой «синего мундира» от юного поручика до седого генерала. Подобная «ликвидация» повышала значимость охранника. «Ликвидация с типографией» — это подарок к празднику, повышение в чине, новый орден. Поэтому, чтобы отличиться таким образом, жандармы стали «открывать» типографии на казенные деньги. Меньщиков отмечал, что охранники и жандармы в одинаковой степени содействовали постановке технических революционных предприятий, но у охранников это выражалось в более скрытых, замаскированных формах, чем у жандармов. У первых типографии ставились с «ведома» секретных сотрудников, а у жандармов почти всегда с «непосредственным участием агента». Это иной раз приводило к скандалам, и ДП настоятельно рекомендовал местным органам организовывать работу так, чтобы наибольшая осведомленность агентуры обязательно сочеталась с наименьшим активным участием ее в легальных предприятиях[106].

Таким образом, Меньщиков усматривал провокацию не в подстрекательстве, а в активном участии агента в революционной жизни.

Как оперативно-тактический прием провокация использовалась полицией для предупреждения преступлений, особенно связанных с террором, и создания недостающих улик при проведении ликвидаций и идеологических диверсий, направленных на дестабилизацию положения. Чем острее был политический кризис и мрачнее политическая реакция, тем масштабнее применялась провокация политических преступлений и наоборот — со стабилизацией обстановки в Праге к провокации прибегают реже. Важным моментом в провокации преступлений была сама личность, ведающая розыском, ее образованность и профессиональная подготовленность. Меньщиков вспоминал, что Зубатов тоже использовал провокацию. Но она имела такой утонченный вид, что оставалась почти незаметной и не принимала зачастую такой явно преступный и даже скандальный характер, как у его учеников и последователей[107].

Но Зубатов и некоторые его коллеги составляли исключение. Проверки ДП свидетельствовали о плохой постановке розыска на местах.

В делах Чрезвычайной следственной Комиссии отложилась «Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» 1907 г.[108]

В ней приводится специальный пункт о провокации. Он тем более интересен потому, что инструкция создавалась в период первой Российской революции, когда провокация преступлений стала составной частью правительственного террора[109].

В Инструкции говорилось, что, состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься «провокаторством», т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли. Хотя для сохранения своего положения в организациях агентам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, но они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешения лица, руководившего агентурой, и уклоняться, во всяком случае, от участия в предприятиях, угрожающих серьезной опасностью. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное преступление, т. е. предупредить его с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешено, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционного поручения, или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения. При этом необходимо помнить, что все стремления политического розыска должны быть направлены на выявление центров революционных организаций и уничтожение их в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности. Поэтому не следует «срывать» дело розыска только ради обнаружения какой-либо подпольной типографии или мертво лежащего на сохранении склада оружия, помня, что изъятие подобных предметов только тогда приобретает особо важное значение, если они послужат изобличению более или менее видных революционных деятелей и уничтожению организации[110].

Из этого пункта видно, что агент должен был руководствоваться оперативной целесообразностью, определяемой высшим руководством. Именно в участии в революционной работе не из «государственных», а из «личных» мотивов усматривала охранка провокацию. Агенты, зарекомендовавшие себя с отрицательной стороны, изгонялись со службы, а сведения о них сообщались в ДП и местные розыскные органы. К этой категории «агентов, не заслуживающих доверия» относились «шантажисты» и «провокаторы»[111]. «Шантажистами» охранники считали агентов, дающих вымышленные сведения с целью получения вознаграждения, а под «провокаторами» понимали таких агентов, которые совершали не предусмотренные заданием различные политические акты без ведома и согласия охранки. Сведения, поступавшие от таких лиц, зачастую были провокаторскими и просто «дутыми» поэтому к ним следовало относиться с большой осторожностью и тщательно проверить их всеми способами. Не заслуживали доверия и изгонялись из охранки лица, раскрывшие свои связи с полицией.

Расширяя агентурную сеть, Судейкин направил в Москву своего секретного сотрудника С. К. Белова, работавшего под псевдонимом «Константинов». По его данным в Москве были арестованы народники В. Яковенко и А. Буланов, принадлежащие к чернопередельческой организации. Вскоре Судейкин передал своего агента в московское охранное отделение, но там Белов долго не продержался. Как отмечал начальник московской охранки Н. С. Бердяев, Белов своим поведением показывал причастность к полиции, что не позволяло использовать его для агентурной работы[112].

В марте 1903 г. заведующий заграничной агентурой А. Ратаев сообщал Зубатову о том, что секретный сотрудник Загорский (агентурная кличка «Полевой») известен как беспринципный человек, не гнушающийся никакими средствами для достижения целей, и с ним охранка прекратила связь.

Квалификация понятий «провокатор» и «провокация» по существу началась после февральской революции 1917 г., когда перед новой властью встал вопрос об ответственности должностных лиц свергнутого режима за преступления по службе.

В Петрограде были созданы Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих должностных лиц и Комиссия по разбору дел бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений, в Москве — Комиссия по обеспечению безопасности нового строя, в Париже — Комиссия по заведованию архивом заграничной агентуры ДП. На периферии создавались местные комиссии. Основное внимание комиссии уделяли деятельности должностных лиц и разоблачению секретной агентуры[113].

В материалах «Особой комиссии для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений за время с 1905 по 1917 гг. при Министерстве юстиции Временного правительства» выделялось две категории агентов: активных, находящихся в революционной среде, — «провокаторов» (по терминологии охранников «секретных сотрудников»), и пассивных — «осведомителей» (здесь мнение Комиссии и охранников совпадает). Юристы и историки, принимающие участие в работе Комиссии, сходились на том, что понятие «провокатор» довольно расплывчато и не отражает истинную картину деятельности агента[114].

Так, М. А. Осоргин отмечал, что термин «провокатор» и «провокация не всегда соответствовали действительности[115]. Многие агенты не занимались подстрекательством, а были простыми доносчиками. С. Членов, принимавший активное участие в разработке архивов политической полиции, тоже был вынужден признать неопределенность понятия «провокация». Разоблачая деятельность секретной агентуры, Межпартийный совестной суд определил некоторых секретных сотрудников, как «осведомителей, с оттенком провокации»[116].

С установлением Советской власти материалы «Особой комиссии по обследованию деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений (районных охранных отделений, охранных отделений, жандармских управлений и розыскных пунктов) за 1905–1917 гг.» были переданы в «Особую комиссию при секретном отделе историко-революционного архива в г. Петрограде». Ее возглавил революционер-народник Н. С. Тютчев. В условиях «красного террора» и последующее время Комиссия и сменившие ее структуры действовали в интересах политического розыска Советской власти ВЧК-ГПУ — ОГПУ-НКВД. Они ориентировали архивные учреждения на выявление провокаторов, секретных сотрудников и примыкавших к ним категорий лиц, «не заслуживающих доверия». Архивное управление НКВД выпускало специальные сборники, служившие оперативно-розыскным целям со списками разыскиваемых жандармов, охранников, полицейских и секретных агентов. На страницах «Вестника ВЧК» печатались списки тех, кого уже покарал «меч революции»[117].

Вопрос о «провокации преступлений» стал разрабатываться советскими правоохранительными органами в связи с практической деятельностью спецслужб и необходимости правовой регламентации этой деятельности. Поднимая вопрос об ответственности за провокацию преступления, А. Ф. Возный определил, что под провокатором понимается полицейский агент, который своими действиями побуждает, подстрекает разоблачаемых лиц к невыгодным для них действиям с целью их разоблачения и ареста независимо от личных или государственных соображений.

В современном уголовно-правовом смысле провокация — разновидность подстрекательства, т. е. уголовно наказуемые действия, заключающиеся в склонении одним лицом (подстрекателем) другого лица к совершению преступления путем уговора, подкупа, угрозы или другим способом[118].

Такое понимание провокации позволяет правильно понять и оценить деятельность полиции, секретной агентуры и революционных деятелей, установить то, что провокация преступлений является тактическим приемом полиции, применяемым в конкретном случае, и отражает состояние уровня развитости оперативно-розыскной деятельности.

Е. Ф. Азеф

Исходя из этих определений, можно пролить свет на «темного, как ночь» Е. Азефа. В общественной и революционной среде и у подавляющего большинства исследователей за Азефом прочно закрепилась репутация «провокатора». Но председатель Совета министров и министр внутренних дел П. А. Столыпин, отвечая на запрос Государственной Думы по делу Азефа, отмечал, что тот «такой же сотрудник полиции, как и многие другие»[119]. Это мнение поддерживает американская исследовательница А. Гейфман, считающая Азефа «обыкновенным агентом полиции»[120].

Разоблачитель Азефа, бывший директор ДП А. А. Лопухин, объясняя свой поступок суду, заявил, что «поступил так во исполнение долга каждого человека не покрывать молчанием гнуснейшее из преступлений, к числу которых относятся совершенные Азефом»[121].

Несколько ранее свое отношение к Азефу он высказал в беседе с начальником петербургского охранного отделения генералом А. В. Герасимовым, который встречался с Лопухиным для того, чтобы спасти от разоблачения своего агента. «Вся жизнь этого человека, — говорил Лопухин, — сплошные ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, а нас — революционерам. Пора уже положить конец этой преступной двойной игре»[122].

Генерал Спиридович видел в Азефе «сотрудника-провокатора». Он писал: «Азеф — это беспринципный и корыстолюбивый эгоист, работавший на пользу иногда правительства, иногда революции; изменявший и одной и другой стороне в зависимости от момента и личной пользы; действующий не только как осведомитель правительства, но и как провокатор в действительном значении этого слова, т. е. самолично учинявший преступления и выдавая их затем частично правительству, корысти ради»[123].

Оценивая деятельность Азефа, следует учитывать, что он был одним из организаторов Партии социалистов-революционеров, отдавший 500 руб. на создание «Боевой организации», глава последней после ареста полицией Г. Гершуни. Как агент, он стоял в центре революционной организации, а это означало, что он не мог в полной мере отказаться от активных действий. В партии эсеров закрепился принцип, что жизнью революционера можно пожертвовать, если он решил поставленную задачу, совершил террористический акт. ЦК партии эсеров поддерживало и культивировало идею террора, но Азеф практически не участвовал в теоретических дискуссиях. Мрачный, он сидел особняком и обычно повторял: «главное террор!» Желающих провести террористический акт было предостаточно, и ему, как главе боевой организации, предстояло выбрать «достойную» кандидатуру. Кроме того, все террористы знали о последствиях, так что они не были спровоцированы «к невыгодным для них действиям». Элемент побуждения здесь, безусловно, присутствовал, но он отражал линию ЦК. С. Балмашов, Е. Сазонов, И. Каляев и другие хорошо представляли последствия своей деятельности.

Кроме того, террористов арестовывали после покушения, а не до него. Азеф позволял совершаться преступлению, а затем с оговорками извещал об этом полицию. Он не столько подстрекал, сколько предавал своих «товарищей». Следует обратить внимание на такой факт: террористические акты проводились не только против реакционеров и консерваторов, но и тех, кого в революционных кругах считали антисемитами. Были убиты консерваторы-антисемиты — министры внутренних дел Д. Сипягин и В. Плеве, которого в еврейских кругах считали инициатором кишиневского погрома. После этих событий Азеф явился к Зубатову и стал обвинять правительство в расправе над мирным населением. Зубатов доказывал обратное, но Азеф его не слушал, его просто трясло, — вспоминал Зубатов и, разругавшись, они расстались[124]. Вскоре был убит московский генерал-губернатор вел. кн. Сергей Александрович. Американский исследователь Г. Роггер утверждает, что вел. кн. Сергей был «архиреакционер» и «архиантисемит»[125]. Расправа с ним была вызвана еще и тем, что перед Новым 1905 г. он отдал приказ о расправе с революционными выступлениями.

Показательна беседа Азефа с Б. Савинковым, когда он поинтересовался, почему Савинков стал революционером. Савинков стал говорить об идеях справедливости, равенства и т. п., на что Азеф только криво улыбнулся. Тогда с этим же вопросом к Азефу обратился Савинков. Тот ответил: «ну я же еврей…»[126]

Таким образом, есть основания полагать, что мотивами двурушничества Е. Азефа были не только корыстолюбие, но и соображения идейного характера. В его действиях просматривается организация, пособничество, приготовление к совершению преступления с элементами подстрекательства, а также двурушничество и предательство в своих интересах.

Одновременно с постановкой и организацией секретной агентуры формировались отраслевые принципы деятельности полиции. К ним следует отнести конфиденциальность, конспиративность, правильную расстановку агентуры, сочетание их работы с конфидентами, соблюдение законности, ответственность агентов и их руководителей за проводимую работу, независимость их деятельности. Вырабатывались специфические принципы в работе секретной агентуры.

До 1902 г. инструкции по ведению агентуры не существовало, и охранники руководствовались «охранным принципом» — накопленным опытом и циркулярами ДП. Практическим руководством стала Инструкция 1907 г. Ее пытался дополнить и переработать П. П. Заварзин, по это вызвало недовольство начальства. Заварзин нарушил режим секретности, что было недопустимо в работе с агентурой[127]. Не нашли применения «Наказ по ведению политического сыска», подготовленный подполковником Энгбрехтом в 1914 г., и Инструкция 1916 г., составленная полковником В. К. Поповым[128].

Такой авторитетный исследователь, как З. И. Перегудова, отмечает, что судьба этих документов не вполне ясна, но есть все основания полагать, что материалы этих инструкций были использованы ВЧК для составления аналогичной инструкции в 1918 г.[129]

Хотя многие материалы не получили юридического оформления, но они являются важным свидетельством развития агентурной работы и выработки принципов ее организации.

На приобретение, правильную организацию, функционирование и сбережение агентуры были направлены силы чиновников и офицеров розыска. Для решения этого вопроса необходимо было тщательно подобрать и подготовить руководителей розыска. Подбор кадров был важным принципом в работе полиции, и по мере развития революционного движения ДП этому вопросу уделял все больше внимания. Помимо повышенных требований к личности чиновников и офицеров, занимающихся розыском, от них требовалось знание истории революционного движения, программ политических партий, изучение нелегальной печати и «техники розыска».

Важным принципом в работе с секретной агентурой было то, что заведующие агентурой должны были руководить ею, а не следовать ее указаниям. Ввиду того, что интеллигентный и занимающий видное положение в партии секретный сотрудник нередко пытался оказать давление на систему розыска, считалось нежелательным, чтобы агент обладал более сильным характером и интеллектом. Но если это случалось, то заведующему розыском предписывалось для сохранения отношений с сотрудником оставить его в убеждении в своей значимости. Но всякое увлечение сотрудниками вело к отрицательным результатам, и нужно было, не ущемляя самолюбия агента, требовать от него точного выполнения задания. Малейшая резкость, неосторожность, поспешность или неосмотрительность со стороны руководителя агентурой вызывали «решительный отпор» во время вербовки или отказ от сотрудничества завербованного агента.

В работе с сотрудниками рекомендовалось сохранять определенную дистанцию, не раскрывать плана и хода розысков и не давать излишней информации. Исходя из общего плана расследований, рекомендовалось давать конкретные задания сотруднику, но таким образом, чтобы они не повторялись для «перекрестной» агентуры. Этим агент предохранялся от провала.

Начальным этапом в организации секретной агентуры была ее вербовка — «заагентурение», как говорили охранники. Жандармы отмечали, что это задача довольно трудная и требующая значительного промежутка времени для положительного решения. Считалось, что из среды революционеров трудно завербовать секретного сотрудника, на которого можно было вполне положиться. Поэтому к предложениям о сотрудничестве инструкция рекомендовала относиться весьма осторожно[130].

Наиболее надежным считалось заагентурение лиц по патриотическим мотивам. Как правило, эти лица были преданы самодержавию, у них не появлялись сомнения в своей деятельности, и именно из этой категории выходили наиболее ценные агенты. Этот «патриотизм» регулярно поддерживался охранкой денежными вознаграждениями. Меньщиков отмечал, что агентов, которые отказывались от вознаграждения и работали только по идейным соображениям, он не знал[131].

Начальник Киевского охранного отделения ротмистр Астафьев считал, что доброкачественные агентурные сведения можно было получить от лиц, близко не соприкасавшихся с революционной деятельностью, но частично о ней знающих. Такие сотрудники при надлежащем руководстве могли быстро оказаться в центре революционного движения и стать очень полезными охране своими сведениями[132].

Преданность охранке продемонстрировала секретная сотрудница З. Ф. Гернгросс-Жученко. При встрече с «добровольным шефом революционной контрразведки» В. Л. Бурцевым она сказала: «я не открою вам ничего, что повредило бы нам, служащим в Департаменте полиции… Я служила идее…» И фанатик-революционер Бурцев ответил: «как человеку честному, жму вашу руку»[133].

Мужественно держалась на суде «Мамочка» московской охранки — А. Е. Серебрякова. Скрыв прошлое, она открылась перед судом только в той его части и в том направлении, которые были нужны ей для изложения своей собственной версии о ее связи с Бердяевым и Зубатовым, — писал следователь И. В. Алексеев[134]. А Зубатов считал, что Серебрякова «была вполне сознательной и убежденной защитницей отстаиваемых ею национально-государственных начал».

Второй причиной, побуждавшей к сотрудничеству с полицией, было корыстолюбие. Нужда, легкость наживы, желание «пожить всласть» толкала некоторых беспринципных и безразличных к судьбам окружающих людей на сотрудничество. Получать несколько десятков рублей в месяц за сообщение два раза в неделю каких-либо сведений о своей организации — дело не трудное, — отмечал Спиридович[135].

Так, в 1893 г. студент политехнического института в Карлсруэ Е. Ф. Азеф предложил свои услуги по агентуре. Он был принят на службу секретным сотрудником с окладом 50 руб. в месяц. К моменту своего разоблачения Азеф получал больше, чем директор ДП.

Но большинство секретной агентуры вербовалась после ареста. Трусость, малодушие, страх ответственности или бесславной гибели, дача откровенных показаний и боязнь расплаты толкали людей в сети охранки.

Весной 1879 г. за связь со Стешевским, подозревавшимся в укрывательстве террориста Л. Ф. Мирского, после его покушения на шефа жандармов А. Р. Дрентельна, П. И. Рачковский был арестован. Находясь под следствием, Рачковский согласился оказать полиции агентурные услуги.

Знакомство его с князем Черкасским, секретным сотрудником полиции, давало возможность охранке контролировать действия вновь завербованного сотрудника. Впоследствии Рачковский сделал блестящую карьеру: он возглавил заграничную агентуру, а затем политический отдел ДП.

П. И. Рачковский

Зубатов дал согласие сотрудничать после вызова в Московское охранное отделение. Во время встречи начальник охранки Н. С. Бердяев рассказал ему о роли библиотеки Михиных для осуществления революционных связей. Библиотека находилась в ведении тестя Зубатова. Сюда приходила масса молодежи, среди которой были народовольцы, в том числе и нелегальные. Бердяев обвинил Зубатова в участии в революционном движении. Зубатов стал доказывать, что революционным целям он не сочувствовал и не знал, что библиотека использовалась для конспиративных встреч. Он был «глубоко возмущен тем пятном, которое, помимо его желания, налагала на него партия», а «потому был рад случаю снять раз и навсегда сомнение в своей политической неблагонадежности»[136].

Под псевдонимами «Сергеев» и «Лебедев» Зубатов начал работу среди московских народовольцев.

Во время дознания по делу киевских социал-демократов в сети ГЖУ попал П. Руденко. Ротмистр Ерундаков, проводивший дознание, выяснил, что юноша влюблен. Он достал фотографию девушки, путем шантажа добыл показания и склонил Руденко к сотрудничеству. Впоследствии за свое падение Руденко отомстил начальнику киевской охранки А. И. Спиридовичу, тяжело ранив его.

«Смертник» С. Ушерович вспоминал, что, для того чтобы сломить дух арестованных, их нередко помещали в смежные камеры с ожидающими казни[137]. Это был явный прием психологической обработки, которая все чаще стала применяться полицией.

Не все приговоренные к смерти могли выдержать и владеть собой в мучительном ожидании смерти. Более стойкие смертники — политические — поддерживали и утешали смертников из уголовных или более слабых из политических. Отчаянные мольбы и слезы простодушных крестьян-аграрников и бьющиеся в истерике уголовные так влияли на окружающих заключенных, что многие не только лишались сна, но теряли рассудок, сходили с ума[138].

Так, не выдержав условий заключения, свои услуги полиции предложил один из убийц Судейкина Стародворский, но его предложение было отклонено.

Для «обработки» политических заключенных через тюремную агентуру — «лягавых» — в камере создавался определенный «микроклимат». После такой обработки в камеру приходил жандарм и обещал «покровительство» в обмен на предательство или сотрудничество.

Желаемой категорией для вербовки были «откровенники». Опасаясь разоблачения своего предательства, они всеми силами стремились заслужить доверие и предавали своих товарищей. Однако откровенные показания и оговоры Рысакова своих товарищей, предложение сотрудничать не спасли его от эшафота[139].

Среди малосознательных рабочих имела место месть. Спиридович вспоминал: «повздорит с товарищем в кружке, обидится на что-либо и идет к жандармскому офицеру. Один такой сознательный бундовец раз явился ко мне, притащил кипу прокламаций и рассказал, в конце концов, что не более двух месяцев разносит по району литературу, что ему обещали купить калоши, но не купили. Пусть же знают теперь! Озлобленность его на обман с калошами была так велика, что я, прежде всего, подарил ему именно резиновые калоши. И проваливал же он потом своих товарищей, проваливал с каким-то остервенением. Вот что наделали калоши!»[140]

Подходящей категорией для вербовки считались бежавшие из мест высылки и направляемые в ссылку.

А. И. Спиридович

Установив мотивы, побуждавшие к сотрудничеству, охранники определяли приемы вербовки. Это могли быть обещания помощи, свободы, покровительства, материальная поддержка, награды или шантаж, запугивание и угрозы. Начальники московской охранки Бердяев, а затем Зубатов прибегали к «душеспасительным» беседам за стаканом чая. Н. Э. Бауман рассказывал, что Зубатов говорил арестованным, что он «сам социал-демократ, только не разделяющий революционных методов борьбы. На прощание он просил выпущенных заходить к нему попросту, чайку попить, о теории поговорить, и некоторые действительно ходили к нему»[141].

Из этой среды выходили не только агенты, но и доверенные лица, поддерживающие охранку. Опора на массы являлась одним из главных принципов агентурной работы и успеха розыска в целом, средством обеспечения осведомленности полиции.

Приемы вербовки также являлись составной частью разработки революционера, направленной на то, чтобы добыть у него нужные сведения, а затем по возможности использовать его в качестве секретного сотрудника. Кандидата в агенты проверяли через «перекрестную» агентуру и филерские «проследки», а через полицию делались необходимые «установки». Агент давал подписку о желании сотрудничать и получал один или несколько псевдонимов или номер, под которыми он фигурировал в документах охранки. На Совещании 1902 г. было предложено, чтобы кличка агента начиналась с его инициалов и сам начальник отделения подписывался псевдонимом, но это предложение не нашло применения на практике.

Во «Временном положении об охранных отделениях» 1904 г. рекомендовалось о более важных секретных агентах сообщать директору ДП частными письмами, без черновиков и занесения в журнал отделения, сообщая при этом имена, отчества и фамилии агентов, а также сведения об их звании и общественном положении, псевдониме[142]. Это вело к полной или частичной расшифровке агента, что могло иметь далеко идущие последствия.

Агентов разоблачали на страницах печати, причиняли травмы, обливали серной кислотой или убивали. Раскрытие агента отрицательно сказывалось на моральном состоянии секретных сотрудников, вызывало недоверие к руководителям розыска.

Поэтому в Инструкции 1907 г. и последующих материалах говорилось о том, чтобы секретного сотрудника никто, кроме непосредственно с ним работающих охранников, в лицо не знал. Типы учреждения, имевшие дело с агентурными сведениями, должны были знать агентов по псевдонимам или номерам. Их сведения хранились с особой осторожностью и в строжайшей тайне.

Сведения, получаемые от секретного сотрудника, оформлялись в агентурную записку, которая первоначально представляла собой сводку информации от сотрудников, работающих по одному объекту. Но раскрытие агентуры Меньщиковым, Бакаем и др. привело к созданию в 1910 г. в составе Особого отдела «сверхсекретного» агентурного отдела. Это повысило засекречивание агентуры и изменило порядок ее отчетности. Агент писал свое донесение от третьего лица, с указанием на самого себя как на участника революционных событий, и подписывал его псевдонимом. Для обезличивания агентурной записки, она перепечатывалась на машинке, и в таком виде с ней знакомились другие должностные лица.

ДП уделял большое внимание конспирации, но не у всех охранников были одинаковые взгляды на конспирацию агентуры. Зубатов, поучая своих коллег, говорил: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно». Но в вопросах конспирации Зубатов зашел так далеко, что Ратаев сделал ему внушение. В одном из писем к Зубатову он писал: «конспирация вещь прекрасная и необходимая, но ведь и самыми хорошими вещами злоупотреблять не следует. Есть пределы, за которыми конспирация становится несерьезна, а просто комична»[143].

Развивая свою мысль, Ратаев определил место агентуры в системе розыска, указывая, что агентура «не цель, а средство». В противном случае это спорт и притом дорогостоящий[144].

На каждого сотрудника заводилась особая тетрадь — личное дело агента, куда заносились все поступающие от него сведения. В конце тетради находился алфавитный указатель лиц, проходящих по донесениям агента, и по этим лицам делались установки.

С. В. Зубатов

Все сведения о лице, заинтересовавшем охранку, сосредотачивались в одном месте, а сведения о членах одной организации нанизывались на отдельный регистр, на котором давались все поисковые данные. Так формировался банк данных.

Задачей заведующего агентурой была постоянная забота о личности агента. Заведующие агентурой должны были исключить формальное отношение с сотрудником, учитывать, что роль сотрудника была обыкновенно очень тяжела, что «свидания» часто были в жизни сотрудника единственными моментами, когда он мог отвести душу и не чувствовать угрызения совести за свое предательство, и что только при соблюдении этого условия можно было рассчитывать на приобретение преданных людей.

Наставляя своих подчиненных, Зубатов говорил, что «в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпустите его. Расставайтесь с ним.

Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему.

Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства»[145].

Зубатов хорошо понимал, что невнимание к агенту может привести его к предательству, двурушничеству или террору против своего «хозяина». Так, попавшись на шантаже, П. Руденко решил отомстить начальнику Киевского охранного отделения А. И. Спиридовичу. Первая попытка не вызвала у Спиридовича достаточного внимания, и он отпустил Руденко. Во второй раз агент встретил начальника охранки на Бульварно-Кудринской, почти рядом с отделением, и на глазах жены Спиридовича разрядил в него свой пистолет.

Подобные случаи были отнюдь не исключением, что хорошо помнил Зубатов и стремился всячески поддержать своих агентов.

Находясь в отставке, Зубатов в 1907 г. ходатайствовал перед ДП о предоставлении Серебряковой единовременного пособия в 10 тыс. руб. В представлении на Серебрякову Зубатов писал, что она «являлась не только глубоко преданным агентурным источником, но и компетентным советчиком, а иногда и опытным учителем в охранном деле».

Следует отметить, что в агентурной работе Зубатов усматривал государственную службу. В этом отношении показательно его ходатайство перед ДП о поощрении агента М. Гуровича («Приятель»). Зубатов писал: «Он (Гурович) идейный, а не наемный охранник. Отдавая всю душу, он вправе ожидать, что и к нему отнесутся от души и чистого сердца. Похлопочите об этом, облагородьте агентурный принцип и пусть всякий работающий на правительство сотрудник чувствует, что он честный и высоко полезный труженик, а не рвач и прощелыга. Это дело, помимо пользы „Приятелю“, имеет громадное принципиальное значение для агентурного дела вообще»[146].

Агенты никогда не появлялись в здании розыскных органов. Встречи с розыскными офицерами или чиновниками особых поручений происходили на конспиративных квартирах, в меблированных комнатах, отдельных кабинетах ресторанов. Места встречи подбирались таким образом, чтобы в случае необходимости можно было уйти незамеченными или прийти на встречу, не вызвав подозрений. Хозяин квартиры подбирался из проверенных лиц. В большинстве это были отставшие полицейские. Хозяин квартиры осуществлял проверку подходов, чем обеспечивалась безопасность встречи. Чиновник, как правило, поджидал сотрудника. Не рекомендовалось сидеть сотруднику у окна или зеркала, чтобы, в случае наблюдения за квартирой, не обнаружить себя.

Количество конспиративных квартир зависело от количества населения в городе и развития революционного движения.

Например, петербургское, московское и варшавское охранные отделения имели по четыре конспиративных квартиры. И Киеве их было три.

Главная квартира в Москве числилась за Зубатовым. Здесь он встречался с наиболее важными сотрудниками. Этой квартирой заведовала П. И. Иванова.

Еще слушательницей женских курсов она была завербована А. С. Скондраковым, а затем перешла к его преемнику Н. С. Бердяеву. Зубатов поручил ей заведовать конспиративной квартирой. Оценивая ее деятельность, Зубатов писал, что Иванова превратилась не только в «чудесную квартирную конспиративную хозяйку, но и прекрасную воспитательницу молодых агентурных сил»[147].

Конспиративные квартиры периодически менялись, чем обеспечивалась секретность отношений между охранниками и агентами. Было замечено, что систематические отношения обращают на себя внимание. Потому встречи происходили чаще в гостиницах, меблированных комнатах, отдельных кабинетах ресторанов. Следует отметить, что конспиративные квартиры содержались агентами и в качестве квартир-ловушек. Сюда приходили нелегальные, а затем в сопровождении филеров раскрывали революционные явки. Такой квартирой-ловушкой была квартира А. Е. Серебряковой, где останавливались революционеры.

Отправляясь на встречу, жандармы и чиновники переодевались в гражданскую одежду. Вопрос о переодевании в свое время был поднят еще в 1880-е гг. Скондраковым, который ходатайствовал перед руководством о разрешении ему вместо жандармского мундира одевать форму кавалериста.

Инициатива встреч исходила от охранника или агента. Встречи происходили по мере накопления материала или важности объекта разработки.

Передача сведений носила характер беседы, вопросов-ответов или монолога со стороны агента, изредка прерываемого вопросами охранника. Иногда вопросы носили характер целого повествования, которое агенту оставалось подтвердить[148].

До 1910 г. индивидуальных записок агентов не велось. Составлялась агентурная записка по данным нескольких агентов, что усложняло проверку данных и учет личного вклада агента в проведение разработки. Особенностью агентурной работы было то, что агенты в корыстных или карьерных целях могли сообщать «полуправду», т. н. такие сведении, которые нельзя было проверить. Зная об этом, охранники стремились обзаводиться надежной агентурой.

Данные, поступающие от агентов, проверились через «перекрестную» агентуру и наружное наблюдение.

Считалось, что самое прочное, хотя и не всегда продуктивное положение сотрудника есть то, когда он находится в организации в роли пособника и посредника в конспиративных делах, т. е. когда его деятельность ограничивается сферой участия в замыслах или приготовлениях к преступлению, что фактически неуловимо формальным дознанием и следствием и даст возможность оставлять на свободе сотрудника и близких к нему лиц.

Не рекомендовалось, чтобы секретные сотрудники знали друг друга или догадывались об агентурной работе товарища по партии. Это могло иметь тяжелые последствия.

Так Азеф, узнав о том, что Н. Ю. Татаров — секретный сотрудник, который мог составить ему конкуренцию в агентурной работе, санкционировал его убийство, чем повысил свой авторитет в партии и доверие ДП, как единственный источник информации. Но были случаи, когда на службу друг друга привлекали родственники. Так, в киевском охранном отделении работал секретный сотрудник «Пятаков» — Василенко И. Д. Он втянул в работу своего дядю — Мусиенко И. Д., который с 1903 г. освещал рабочее движение на Южно-Русском заводе и заводе Грегтера[149].

Спиридович отмечал, что в конце XIX в. в борьбе с революционным движением на местах практиковались два метода. Один из них состоял в том, что организации давали сплотиться и затем ликвидировали ее, чтобы дать прокуратуре сообщество с большими, по возможности, доказательствами виновности. В то время, когда П. И. Рачковский заведовал политической частью ДП, сложился порядок, что в делах, освещаемых секретными сотрудниками, к арестам приступали только в последнюю минуту, накануне или в самый день покушения, чтобы дать участникам как можно больше себя скомпрометировать и позволить полиции собрать о них как можно больше сведений. Таким образом, первоисточник этих сведений мог быть скрыт, и от сотрудника отметались возможные подозрения.

Второй метод заключался в систематических ударах по революционным деятелям, с целью мешать их работе, не позволять сорганизоваться, проваливать их в глазах их же товарищей как деятелей не конспиративных, что влекло удаление от работы, и т. д., иными словами, действовать путем предупреждения преступлений. Если сравнить названные методы, то можно заключить, что первый был более эффективен по результатам, второй более правильный по существу[150].

Обычно метод и оперативно-тактические приемы по его обеспечению вырабатывались в зависимости от розыскных задач. На практике арсенал оперативно-тактических приемов был более широк, чем предлагался инструкцией.

Понятно было, что агент, находившийся в центре организации, мог принести пользы больше, чем десятки агентов, находящихся в низовых звеньях.

Поэтому инструкция рекомендовала продвигать агента в верхи организации, для чего следовало арестовывать более сильных работников, окружавших агента. Для выявления всех членов организации и сочувствующих применялся прием «на разводку». Суть его заключалась в том, что при ликвидации организации следовало возле сотрудника оставлять несколько «более близких и менее вредных» лиц или дать возможность секретному сотруднику заранее уехать по делам партии. В крайнем случае разрешалось арестовать агента, освободив впоследствии с близкими к нему наименее вредными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника необходимо было согласовать действия с ним самим[151].

Зубатов использовал «ловлю на живца», когда в рабочую среду внедрялся агент. Он обращал на себя внимание агитатора, задавая ему вопросы, или высказывал отношение к конкретным событиям. На «сознательного» рабочего обращал внимание революционер и начинал с ним «работать». Этим он раскрывал себя.

Широко применялась камерная разработка. В камеру к арестованному делалась «подсадка», через которую полиция получала сведения об организации и ее членах, формировала определенный микроклимат, оказывала давление на мировоззрение арестованного.

Для успешного внедрения в организацию, партию или просто для установления контакта отрабатывалась линия поведения, составной частью которой было «легендирование». Оно заключалось в том, что агенту придумывалась «революционная биография», к которой прилагались подтверждающие документы: виды на жительство, паспорта и т. п. Например, при вхождении в революционную среду Зубатов представлялся «сочувствующим» народовольцам.

В 1901 г. по России прокатилась волна арестов социалдемокра-тических организаций. В руки полиции попали документы о том, что к «Американцам» — Северному комитету РСДРП — должен приехать представитель заграничного центра с инспекторской проверкой. Получив этот документ, ДП предложил внедрить в Ярославский комитет охранника. Выбор пал на чиновника особых поручений московской охранки Л. П. Меньщикова.

В свое время Меньщиков входил в один из революционных кружков Москвы, но был выдан Зубатовым, а затем и завербован в охранку. «Сумрачный в очках блондин», он хорошо подходил на роль представителя «партийной элиты», и как «революционный Хлестаков» он объехал революционные организации Севера, чем нанес тяжелый удар по революционным организациям[152].

Завершающим моментом в работе секретной агентуры было ее «прикрытие». Оно заключалось в выводе агента из организации и конспирации его перед официальными органами и революционерами.

При проведении «ликвидации» охранка оставляла «на разводку» несколько менее опасных революционеров, среди которых находился и секретный сотрудник. Если это сделать было нельзя, то агента арестовывали, привлекали к дознанию и высылали. Так, будучи секретным сотрудником московской охранки, Зубатов был привлечен по делу Терешковича к дознанию. Из-за отсутствия возможности скрыть его связи с охранкой, он был легализован и продолжил службу в качестве заведующего агентурой.

Его агент З. Ф. Генгрос, работавшая по «Русско-кавказскому» кружку, была арестована и выслана на Кавказ. Прикрывая даму «Туз» — А. Е. Серебрякову — Зубатов стремился скомпрометировать ее подругу М. Н. Корнатовскую. Она отвела подозрения от Серебряковой, посеяла подозрительность среди революционеров и была сама скомпрометирована[153].

Но конспирировать агентуру приходилось не только от революционеров. Даже жандармы из ГЖУ не должны были знать истинную роль агента в организации. Поэтому, прежде чем передать материалы в ГЖУ для возбуждения дознания, охранка тщательно просеивала материалы. Дневники наружного наблюдения переписывались, и из них выбрасывались материалы, компрометирующие агента.

Разоблаченных агентов охранка старалась поддержать. Многие из провалившихся агентов становились филерами и уже в таком качестве продолжали свою службу.

В местностях, где жандармские и охранные структуры отсутствовали, задачи обеспечения безопасности возлагались на губернские власти, в частности, на общую полицию.

В связи с созданием в 1901 г. сыскного отряда в канцелярии псковского губернатора была разработана «Инструкция о действиях отряда по сыскной части в Псковской губернии». На отряд возлагались задачи осуществления уголовного и политического розыска. В 1908 г. был принят Закон «Об учреждении сыскной части в Российской империи», a в 1910 г. — «Инструкция чинам сыскных отделений», которые расширяли компетенцию общей полиции. Так, начальник псковского сыскного отделения И. Р. Янчевский, опираясь на агентуру, которая совершенно отсутствовала в уездах у жандармерии, сумел раскрыть эсеровское подполье в Порохове и Великих Луках. Он получил «доверительные сведения» о готовящихся терактах и «эксах» и принял необходимые меры.

Таким образом, формировался принцип взаимодействия, координации и объединения усилий в борьбе с антигосударственной деятельностью. Однако деятельность секретной агентуры не давала полной информации. Агентура была ограничена тем местом, где она находилась.

Революционеры создавали систему конспирации, значительно усложнившую работу агентов. Разрабатывая социал-демократов, Зубатову удалось арестовать одного из организаторов первого съезда РСДРП в Минске Б. Эйдельмана. У него была изъята инструкция по ведению конспирации. По этому поводу Зубатов доносил в ДП: «Вы читали, вероятно, катехизис по конспирации, отобранный у Эйдельмана. По-моему, это такая вещь, которую не грех переиздать и разослать провинциальным жандармам, да и для начинающих жандармов вещь эта далеко не будет бесполезной»[154].

На II съезде РСДРП были разработаны правила поведения на следствии. В них говорилось, что всякие показания, даваемые революционерами на жандармском следствии, независимо от воли революционеров, служат в руках следователей главным материалом для обвинения и привлечению к следствию новых лиц и что отказ от показаний, если он широко применяется, будет содействовать в сильной степени воспитанию пролетариата. Поэтому РСДРП рекомендовал всем членам партии отказываться от каких бы то ни было показаний на жандармском следствии.

Но любопытно отметить, что на съезде присутствовал секретный сотрудник, который изложил полиции содержание съезда. К тому же жандармам легко было распознать профессионального революционера, и поэтому революционеры, не следуя строго инструкции, давали показания о тех деяниях, очевидность которых было бессмысленно отвергать.

В процессе революционной борьбы у революционеров выработались свои принципы конспирации. Считалось, что без необходимости не следовало рассказывать о своей деятельности или о деятельности товарищей посторонним и товарищам по партии. Следовало постоянно проверять партийный состав, учитывая систему провокаторства. Это привело к созданию у эсеров и социал-демократов своей службы «контрразведки».

У эсеров «добровольным шефом революционной контрразведки» был редактор журнала «Былое» В. Л. Бурцев. У большевиков «контрразведкой» занимался Ф. Э. Дзержинский. В борьбе с агентурой полиции эсеры и большевики обменивались информацией.

В августе 1911 г. Ф. Э. Дзержинский собирал сведении о Рынкевиче — секретном сотруднике Варшавского охранного отделения, работавшем по социал-демократам под псевдонимом «Сергеев». Он стремился выяснить внешний вид, возраст, место службы, семейное и имущественное положение, адрес, а также вступление на службу в охранку агента. Дзержинский стремится установить личные контакты с Л. П. Меньщиковым для дальнейшей разоблачительной работы[155].

В качестве конспирации рекомендовалось свести до минимума записи и делать их шифром, ключ которого следовало держать в памяти. Рекомендовалось, по возможности, чаще менять паспорта и с особой осторожностью относиться к освобожденным, так как освобождение могло быть произведено полицией для дальнейшего наблюдения за связями революционеров. Революционеры должны были знать, что за квартирами может вестись наблюдение с противоположной стороны улицы, а встречные прохожие могут быть филерами. Важным моментом революционной конспирации была психологическая подготовленность к обыску и аресту.

Ф. Э. Дзержинский

Знание конспиративных приемов позволяло охранке реализовывать такой важный принцип работы секретной агентуры как ее правильная расстановка. Это означало сочетание осведомления с агентурной разработкой. Именно этот прием позволил Зубатову, используя осведомительную сеть, определить Москву как связующее звено с периферией и поставить в центр этих связей секретных сотрудников.

Таким образом, секретная агентура была важным, но не всемогущим и единственным средством агентурной разработки. «Техника розыска», приемы агентурной разработки зависели в немалой степени от массовости, организованности, теоретической подготовленности, нравственных качеств революционеров.

Служба наружного наблюдения

Важное место в осуществлении работы политического розыска занимала служба наружного наблюдения. В ее задачи входило развитие данных агентуры, сбор сведений, наведение формальных справок, проверка домовых книг и в особых случаях осуществление следственных действий. Помимо наблюдения за революционерами, она использовалась для сбора сведений за лицами, подозревающимися в шпионаже и для осуществления охраны высокопоставленных особ. По мере развития революционного движения увеличивался штат филеров и усложнялась система наблюдения. Их опыт обобщался, и на его основе разрабатывались инструктивные материалы, позволяющие вырабатывать единые и комплексные меры для борьбы с революционным движением.

Первоначально филеры находились в составе 3-ей экспедиции III-го Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а затем были переданы в 3-е делопроизводство ДП. Периодически наружное наблюдение включалось в наблюдение за собственными сотрудниками в целях проверки их благонадежности.

Заведующий 3-ей экспедицией III-го Отделения Г. Г. Кириллов стал подозревать, что среди его сотрудников есть предатель. Дело в том, что народовольцы на страницах своей прессы разоблачали агентов полиции. В № 1 листка «Народная воля» от 1 октября 1879 г. появилось объявление от «Исполнительного комитета» о том, что бывший судебный следователь в Пинеге, сотрудник газет «Новости» и «Русский еврей» П. И. Рачковский состоит на жалованье в III-м Отделении. Его приметы: рост высокий, телосложение довольно плотное, волосы и глаза черные, кожа на лице белая с румянцем, черты крупные, нос довольно толстый и длинный, на вид лет 28–29. Усы густые, черные. Бороду и баки в настоящее время бреет. Исполнительный комитет просит остерегаться шпиона. Также были разоблачены агенты К. И. Беланов (выдал А. К. Преснякова), В. М. Воронович (выдал Г. Л. Лопатина), В. А. Швецов и др. Наиболее опасных агентов народовольцы уничтожали.

Петербургский слесарь, член «Северного союза русских рабочих» Н. B. Рейнштейн выдал организатора «Северного союза» В. Обнорского, провалил московский филиал Союза и напал на след типографии «Земли и воли». По заданию центра «Земли и воли» 26 февраля 1879 г. в номере московской гостиницы Мамонтова революционеры убили Рейнштейна. Та же судьба постигла наборщика типографии «Черного передела» А. Жаркова, который был арестован с транспортом газеты «Народная воля». Он согласился сотрудничать и был выпущен на свободу. Редактор «Черного передела» О. Аптекман поделился своими подозрениями с членом Исполнительного комитета «Народной воли» М. Ошаниной о том, что с такой уликой арестованному легче было взойти на эшафот, чем выйти на свободу. Ошанина обратилась к Н. В. Клеточникову, внедренному в III-е Отделение А. Д. Михайловым и осуществлявшему революционную контрразведку в недрах политического розыска. Клеточников установил агента, и вскоре тот был убит. Провалы агентуры и недвусмысленное заявление газеты «Народная воля» о том, что «у правительства постоянно хватает ума и сообразительности ровно настолько, чтобы запирать конюшню, когда лошадь уже уведена», потребовали от Г. Г. Кириллова и его заместителя В. А. Гусева приложить массу усилий к проверке своих сотрудников. Борьба с террористами активизировала деятельность полиции. Помимо III-го Отделения расширились права петербургского градоначальника по осуществлению следственных и розыскных действий, что создавало не только параллелизм в работе, но и обеспечивало подстраховку действий центрального аппарата. За Клеточниковым было установлено наружное наблюдение. Не подозревая о слежке, он вывел филеров на конспиративные квартиры, а затем попал в засаду и был арестован.

Еще в декабре 1878 г. Н. В. Клеточников встретился с А. Д. Михайловым — «стражем и опорой» «Земли и воли». Тот предложил Клеточникову поселиться у А. П. Кутузовой, которую подозревали в сотрудничестве с полицией. Она содержала меблированные комнаты, которые сдавала только студентам и курсисткам. Жильцов ее постоянно арестовывали, и перед Клеточниковым стояла задача выяснить истинную роль Кутузовой в этом деле. Вскоре после встречи с Михайловым Клеточников поселился в доме № 96/1 на углу Невского проспекта и Надеждинской улицы, заняв комнату недавно арестованного жильца. Клеточников вошел в доверие к Кутузовой и выяснил, что она является хозяйкой квартиры-ловушки, а затем по ее протекции был устроен в III-е Отделение. 734 дня находился Клеточников в недрах политического розыска, спасая своих товарищей от провалов и арестов, но, потеряв в лице Михайлова руководителя, он не смог долго продержаться на свободе[156].

Революционному энтузиазму политический розыск противопоставлял еще не совершенную, но все-таки систему наружного наблюдения.

Служба наружного наблюдения как комплекс мер борьбы с развивавшимся революционным движением стала создаваться при розыскных и охранных отделениях, жандармских управлениях, пограничных пунктах.

Жандармский генерал А. И. Спиридович дал следующее определение: «Филер — это агент наружного наблюдения, находящийся на службе и получающий жалование по ведомостям, которые идут в контроль»[157].

Филер, в отличие от секретного сотрудника, был официальным представителем охранного отделения во взаимоотношениях с розыскными органами и имел соответствующее удостоверение, но в целях конспирации проходил по штату полиции.

Карманный альбом филера

Форма удостоверения сложилась не сразу. В начале деятельности московского розыскного отделения филерам в качестве удостоверения его начальник Скондраков выдавал свои визитные карточки. Он уведомил полицию, что лица с его визитными карточками действуют по его заданию, и требовал от полиции содействия им в решении розыскных задач.

В жандармских управлениях наблюдательная служба практически отсутствовала. Жандармские унтер-офицеры, осуществлявшие наблюдение, одеваясь в гражданскую одежду, иной раз забывали снимать шпоры.

Школой наружного наблюдения стала московская охранка. Это было обусловлено не только тем, что здесь сошлись мастера политического розыска, такие как С. В. Зубатов и E. П. Медников. Это было вызвано местом и ролью Москвы в революционном движении. Менялась тактика революционной борьбы, совершенствовалась конспирация, и возможности секретной агентуры ограничивались. С развитием революционного движения на местах Москва становится связующим звеном между отдаленными районами империи, что значительно повысило подвижность революционеров и ограничило возможности секретной агентуры. Для развития революционных связей использовалось наружное наблюдение.

Подбор кадров был предметом особого внимания ДП. Поэтому требования, предъявляемые к филерам, были достаточно высоки. В филеры набирались добровольцы — ушедшие в запас унтер-офицеры армии, гвардии и флота, по представлению ими отличных рекомендаций от войскового начальства. От них требовалось быть политически и нравственно благонадежными, обладать крепким здоровьем, иметь хорошее зрение, слух и память. Высоко ценились такие качества, как твердость в убеждениях, честность, смелость, ловкость, трезвость, развитость, сообразительность, правдивость, откровенность, дисциплинированность, выдержанность, уживчивость, умение хранить служебную тайну и т. д. Но в практике работы охранникам приходилось встречаться с ушедшими в запас военнослужащими, в основном бывшими крестьянами, которые не особо отличались эрудицией и развитостью. Поэтому при вербовке филеров рекомендовалось обращать внимание на полуинтеллигентных лиц, не выделявшихся из окружающей среды.

Филеру разъясняли, кто такой враг «царя и отечества», а затем учили искусству шпионажа. Он изучал город, обращая особое внимание на проходные дворы и пустыри, которые революционеры использовали для проверки «хвоста». Филеры изучали таблицы для составления примет по системе «совместного портрета». В Инструкции 1902 г. указывалось, что приметы должны сообщаться в следующем порядке: возраст, рост, телосложение, лицо (глава, нос, уши, рот, лоб), растительность на голове и лице, цвет и длина волос, одежда, особенности в походке или манерах.

Спиридович вспоминал, что лучше медниковских филеров не было, хотя выпивали они здорово и для всякого постороннего взгляда казались недисциплинированными и неприятными. Но вместе с тем у медниковского филера не было сознания собственного профессионального достоинства. Он был отличный специалист-ремесленник, в то время как провинциальные унтер-офицеры из ГЖУ понимали свое дело как государственную службу[158].

Сам Е. П. Медников, полуграмотный мужик-старообрядец, в 1881 г. был зачислен сверхштатным околоточным надзирателем полицейского резерва Московской городской полиции с откомандированием в охранное отделение простым филером. Благодаря упорству и трудолюбию он быстро продвинулся по службе. Природный ум и «русская сметка» вскоре выделили его из общей массы филеров. В самом начале службы ему удалось выследить и задержать паспортное бюро и склад оружия у нелегальных И. Калюжного и Н. Смирновой. Вслед за этим был арестован народоволец Златовратский. За успехи в розыскной деятельности Медников был произведен в коллежские регистраторы[159].

Много сил и труда потребовалось Медникову, чтобы выследить и задержать руководителей подпольной народовольческой типографии в Туле Н. Богораза и С. Когана. Возможно, здесь и пересеклись пути Медникова и Зубатова, который как секретный сотрудник работал по выявлению Тульской типографии. За успешную деятельность в ведении розыска Медников был назначен заведующем наблюдательным составом Московской охранки. Этот штат состоял всего из 20 наблюдательных агентов, тем не менее они успешно вели наблюдение и в других городах. Их командировки становились все более длительными. В 1893 г. Медникова вызывают в Петербург, где он заведует местными филерами, руководит деятельностью своих филеров в других городах.

До конца остается неясным вопрос, кто был инициатором создания Летучего отряда филеров. В 1894 г. Медников принимает активное участие в его создании, но он, как следует из мемуаров, был теоретически недостаточно подготовлен, и инициатива создания отряда исходила, скорее всего, от Зубатова. Отсутствие подготовленных филеров на местах и практика московской охранки по наблюдению в других городах натолкнули ДП на мысль создать в 1894 г. на базе московского охранного отделения Особый отряд наблюдательных агентов для командирования в помощь местным силам в те города, где замечалось особо усиленное развитие революционной агитации. Для наблюдения в других городах штат Отряда был увеличен на 30 человек.

Е. П. Медников

Заслуги Медникова были высоко оценены Александром III: в 1891 г. за охрану «высочайших особ» он был награжден золотым перстнем с рубином и бриллиантом, а в 1893 г. — золотыми часами и золотой цепью. Он был кавалером орденов Станислава 3-й, а затем, «вне правил», и 2-й степени. В 1901 г. Медников получил чин надворного советника и орден Владимира 4-й степени, что давало право на потомственное дворянство. Когда Спиридович прибыл в московскую охранку, то Медников был занят оформлением дворянства и составлением родового герба. Позаботился он и об устройстве «дворянского гнезда». В деревне Малеево находилось «именьице с бычками, коровками и уточками, был и домик». Имелись и даровые руки. Четыре филера во главе со старшим Новиковым строили дом, да так и остались работать по хозяйству. Правда, жалование они получали от охранки. Медников устраивал им командировки по наблюдению, а Зубатов подробностями не интересовался. «Сколотить капиталец» и «выстроить домик» на жалование старшего чиновника для поручений Медников не мог. Взяточничество и казнокрадство позволяло Медникову обеспечить необходимые средства.

При Медникове была заведена практика, что филер, представлявший финансовый отчет по наблюдению, писал его в двух экземплярах. В первом подробно указывались все расходы по наблюдению, а во втором — проставлялась только подпись. Начальник наблюдения вписывал в него завышенные расходы, а разницу клал себе в карман.

Обычно филер получал жалование 50–60 рублей в месяц, да розыскных 10–15 рублей. Кроме этого нерадивые филеры выплачивали штрафы, дополняемые зуботычинами. Получал Медников и взятки. Так, со старшего филера Попова при назначении его на должность Медников получил 7000 рублей. Вместе с тем Медников зорко следил за тем, чтобы лишняя копейка не попала в карман филеров. Просматривая и проверяя отчеты, он обычно одобрительно кивал головой и говорил «ладно», «хорошо», но, найдя приписку, обрушивался на филера. Филер «скидал» приписку, зная, что Евстратий прав, да и спорить с ним было бесполезно[160].

С переводом Медникова и Петербург в ДП разразился скандал по поводу злоупотреблений в московской охранке. Доведенные до отчаяния филеры написали коллективное письмо директору ДП А. А. Лопухину, где горько жаловались на поборы. Учитывая то, что письмо дает четкое представление о нравах, господствующих в полицейской среде, и уровне его составителей, приводим его полностью.

«Ваше превосходительство!

Мы служащие московского охранного отделения просим вашего заступничества: нас крайне стесняют во всех отношениях. Как то: в жаловании и расходных деньгах. Когда бывают случайные поездки по командировке, то старший, т. е. Попов платит по усмотрению, не понравится рожа человека то делает скидку со счетов, пометит синим карандашом и велит на чистом листе написать имя и фамилию, а счет остается не переписанным у него. Сбрасываемое бывает от 4 и до 13 руб. приблизительно. Спрашиваем, почему со счетов скинули, а Дмитрий Васильевич говорит, что он сполна выдал Попову. Мы же принуждены писать по приказанию старшего.

Еще доносим вам, что присланная к празднику награда на отделение то из этой суммы было взято на покупку пролеток 1500 руб. Наградных денег тоже давали по усмотрению Попова. Что касается начальника Василия Васильевича Бердяева[161], говорили: Бердяев пьяница, но этот начальник, как говорится „не пролей капельки“ не пропускает ни скачек, ни бегов. Мы не видим его в сборной никогда, чтобы доложить начальнику. Попов жалование со старых служащих скинул и притесняет крайне во всем. Сам начальник купил именье, Попов дачу, а служащие ходят голодные, Расход тоже по усмотрению. Полагается 50 коп. в сутки, но и этого не бывает. Положительно во всех делах стесняет. На фабриках бывают инспектора, а у нас такое учреждение и не найти правды. Правда у нас должна быть более чем на фабрике.

Что касается Попова: не только ему старшим быть, ему нельзя доверить пасти стадо свиней.

Ваше превосходительство!

Будьте добры, улучшите наше положение. Уничтожьте притеснения старшего. Мы только в самом уже крайнем притеснении решились прибегнуть и просить вашего превосходительства заступничества и ходатайства.

Ваше превосходительство!

Что касается Медникова и его хитрости, он выбрал тех людей, у которых брал деньги на покупку своего имения, что касается Попова, то он, Попов давал ему 1000 руб. За это Попов получил Станислава крест и большие награды и потому попал в Московское охранное отделение старшим.

Еще указание: Грулько получает пенсию 600 руб. в год тоже давал деньги Медникову 6500 руб.

Сачков тоже давал 7400 руб. Вообще старшие были назначены, которые давали подачи малыми суммами и кумовство. Что касается (фамилия не установлена. — Ю.О.) он жил на казенной квартире и помещался Медников сын, потому он хорош. А Крашенинников потому, что жена хороша, что Мошков и Крашенинников горчайшие пьяницы, но чем-то угодили Медникову. Новиков потому — что жил и четыре еще человека строили имение. И это в продолжении 1,5 года и теперь один живет у него в имении и получает жалование из охранного отделения.

Кажется, этого не полагается, последние копейки отнимает у служащих беззащитных.

Трудишься день и ночь, только одно слышишь: „Если тебе мало, убирайся вон!“ Двоих уволили беспричинно. И Попову переданы права, что хочет, то и делает! Ему хорошо, напился и в кусты, потому, что у нас есть Медников, он нас научит, как делать, наживать покаместь можно идите по моим стопам, давите тех, которые беззащитные люди, потому что мы за ихнюю службу получаем чины и награды. Куй железо пока горячо, покупай имение когда денег много без контрольных…

Опросите поведение Попова и других старших, которые на пунктах вам скажут петербургские филеры Антонов, Гурьянов, Вавилин, Бажин, Михайлов, но наши, конечно не могут потому, что будут уволены.

Прибегаем к вашим стопам, просим ваше превосходительство разобрать дело. Все просим и кланяемся вам до земли, ваше превосходительство. Помогите нам, заступитесь»[162].

Поражает беспомощность и наивная вера простых служащих в справедливость и надежду на помощь. Корыстолюбие должностных лиц наносило серьезный удар по работе политической полиции, парализовало ее изнутри, но по данному письму пока не обнаружено мер по пресечению произвола. Документ не попал к Лопухину, а осел в Особом отделе. Его начальник Зубатов, видимо, не захотел выносить сор из избы и вредить своему приятелю, потому что способности Медникова он высоко ценил.

Спиридович отмечал, что Медников, «работая за десятерых», требовал полной отдачи в работе и от своих подчиненных. Нередко он ночевал в охранном отделении на большом кожаном диване, чтобы доложить Зубатову сводки наблюдения. Медников так был поглощен работой, что многие годы не ходил в отпуск. В наблюдательном деле Медников создал свою, «Евстраткину» школу.

Он сам подбирал кандидатов на службу, подолгу беседовал с ними, а затем, поставив под агентурное наблюдение и сделав установку, принимал решение о приеме на работу. Предпочтение отдавалось выходцам из крестьян. Они, как считали в охранке, были более патриархальны и покладисты. Случалось, что в филеры зачислялись провалившиеся агенты. В свое время за противоправительственную агитацию среди рабочих в поле зрения охранки попал М. И. Поддевкин[163]. Его арестовали, подвергли трехмесячному заключению, а затем подчинили гласному надзору полиции. Зубатов решил использовать Поддевкина в качестве секретного сотрудника. Филеры схватили его на улице и доставили в охранное отделение. Вскоре новый агент «Тулупьев» внедрился в рабочую среду. Его связи охватили Москву, Рязань, Екатеринослав. Последовали аресты, и на Поддевкина пало подозрение в «провокаторстве». За помощью он обратился к начальнику московской охранки В. В. Ратко, преемнику Зубатова. Медников, возглавлявший в это время наружное наблюдение в империи, решил перевести его в Киев. В киевском розыскном отделении наружным наблюдением заведовал бывший подчиненный Медникова Зеленов, который помог провалившемуся агенту[164].

Убедившись в благонадежности и профессиональной пригодности, нового сотрудника зачисляли в штат городской полиции и прикомандировывали к розыскному учреждению, а затем приставляли к старшему группы для обучения технике розыска. Филер должен был знать трактиры, рестораны, кабаки, все злачные места города, расписание поездов, маршруты конок, а затем трамваев. Особое внимание обращалось на пустыри и проходные дворы, которые революционеры использовали для проверки «хвоста». В инструкции революционерам, отобранной у Эйдельмана, отмечалось, что для выявления наблюдения следовало выйти на пустырь и «хорошо набить морду» агенту, поэтому филеры должны были обращать внимание на приемы революционной конспирации. Наблюдение велось группой в 2–4 человека, один из которых был старшим. На группу возлагались задачи по установлению и выяснению наблюдаемых лиц, их связей и мест, ими посещаемых. При выборе «лидера наблюдения», т. е. лица, которое представляло наибольший интерес для «проследки», учитывался его внешний вид и наличие в руках свертков, книг, корзинок, где революционеры могли прятать типографские принадлежности или бомбы.

При работе по Русско-кавказскому кружку в поле зрения филеров попал его руководитель М. Егупов. Не имея навыков конспирации, он раскрыл практически все явки. «Я Губов» — называл его Зубатов, намекая о роли Егупова в провале товарищей.

Групповые «проследки» повышали конспиративность в работе, что позволяло развивать наблюдение. Искусство шпионажа заключалось в том, чтобы выявить как можно больше связей и адресов, оставшись при этом незамеченным. Филеру запрещалось приближаться к революционеру, обнаруживать себя или вступать с ним в контакт. Помимо расширения наблюдательных возможностей конспирация ограждала филера от революционного влияния. Но в целях срыва революционных контактов филеры «раскрывались», т. е. тем или иным образом обнаруживали себя, и революционеры не могли передать необходимые сведения, литературу или типографские принадлежности.

На гражданскую одежду филерам охранка выделяла специальные средства, гардероб подбирался сообразно месту и времени. Филеры одевались лотошниками, ремесленниками, монахами, солдатами и т. п. Впоследствии появилась инструкция о применении грима в сыскном деле[165]. В ней рекомендовалось учитывать, что в большом городе из-за многообразия населения костюм можно подбирать любой, т. к. люди одной профессии зачастую не знают друг друга, а в малом — следовало учитывать возможности встречи с коллегой по профессии, где люди обычно знакомы. Потому в малом городе желательно было, чтобы филеры маскировались под посыльных, носильщиков, извозчиков, мастеровых, швейцаров, дворников, поваров, лакеев. Не вызывали внимания окружающих солдаты, крестьяне и ищущие работу, что следовало учитывать при маскировке.

Помимо переодевания филеры использовали грим. Рекомендовалось изучать манеры тех, кого хотели изобразить филеры. При гримировке извозчиком следовало учитывать, что извозчик большую часть жизни проводит на козлах, ходит некрасиво, тихо, вразвалочку, говорит медленно и односложно. Учитывалась даже такая деталь, что извозчик плюет в сторону, чтобы не попасть на коня. При «перевоплощении» в приказчика следовало учитывать «пошиб на ловкость» приторную предупредительность и угодливость. При гримировании следовало учитывать время суток и погодные условия[166].

Не рекомендовалось носить бороду там, где ношение ее было не принято: в Польше, Литве, на Украине. Вообще филер своим видом не должен был привлекать внимание.

С появлением Летучего отряда масштабы деятельности филеров расширились. Филеры действовали в других городах тайно, нередко дублируя, а иногда противопоставляя свою работу местным органам. Старший филер вначале не имел права обращаться к местным розыскным властям за содействием. Затем, с ростом революционного движения, командировки летучих филеров становились все более длительными, и они постепенно стали обзаводиться секретной агентурой. Более крупная агентура оставалась за московской охранкой, а мелкая передавалась местным розыскным органам.

По этому поводу Зубатов докладывал в ДП, что он договорился с начальником Екатеринославского ГЖУ полковником Кременецким о том, чтобы тот стал вербовать на Юге России для Летучего отряда секретную агентуру. Зубатов считал, что для Летучего отряда это будет хороший агентурный центр и убедил ДП в необходимости того, чтобы старший филер встречался на конспиративной квартире с Л. Кременецким и докладывал ему о результатах наружного наблюдения, а тот, в свою очередь, информировал старшего филера о работе секретной агентуры. Полученные агентурные сведения Летучий отряд должен был докладывать в ДП. Таким образом, Летучий отряд стал превращаться в подвижное розыскное отделение, которое помимо наружного наблюдения занималось формированием агентуры центрального подчинения.

Для получения агентурных данных филерам рекомендовалось вступать в доверительные контакты с бродягами, проститутками, нищими.

После создания сети розыскных и охранных отделений старший филер Летучего отряда пользовался конспиративными квартирами старших филеров тех городов, куда он приезжал по делам службы. Потому в охранке имелись адреса старших филеров других городов.

Работа Летучего отряда вызывала недовольство у тех розыскных органов, где розыск был поставлен слабо. Особо неистовствовал по поводу работы Отряда и деятельности Зубатова начальник Киевского ГЖУ, «краса и гордость» Корпуса жандармов генерал В. Д. Новицкий. Он искренне считал Зубатова революционером и буквально засыпал ДП доносами.

В 1896–1897 гг. в Москве и Петербурге были введены участковые и вокзальные надзиратели. Они, по требованию офицеров и чиновников охранки, наводили справки об интересующих охранку лицах, делали выписки из домовых книг, расспрашивали гостиничную администрацию о проживающих, их деятельности и т. п., докладывали дежурному по охранке обо всех происшествиях на их территории.

Вокзальные надзиратели передавали филерам наблюдаемого, получали от них данные о сборе материалов для составления формальных справок. Они участвовали в охране высокопоставленных особ, вели наблюдение за происходящим на вокзалах, присутствовали при прибытии и отправлении поездов, содействовали филерам при их отъездах с наблюдаемыми, принимали и отправляли грузы охранного отделения, вызывали для охранников извозчиков. С появлением вокзальных надзирателей часть функций старшего филера перешла к ним, что освободило наблюдательный состав от бумажных дел.

Филер Летучего отряда

Работа в охранном отделении требовала четкого взаимодействия всех служб и подразделений. Этого не всегда можно было достичь приказами. Нужны были взаимоотношения, побуждавшие к поддержке и взаимовыручке. Специфика работы «агентурной» и «наблюдательной» служб, их взаимозависимость подталкивали их руководителей Зубатова и Медникова к сближению.

То, что не получалось у секретной агентуры Зубатова, «дотаптывалось» медниковыми филерами и наоборот. Собственно, эти два человека, Зубатов и Медников, составляли суть московской охранки. Разные по воспитанию, образованию и мировоззрению, эти люди в розыске составляли единое целое и дополняли друг друга[167].

Зубатов доверял Медникову и передал в его руки кассу. Прямых доказательств о нечистоплотности Зубатова нет. Однако покупка для отделения коляски на резиновом ходу — по тем временам шик, обеды с петербургским начальством в лучших и дорогих ресторанах наталкивают на мысль, что Зубатов тоже имел отношение к «комбинациям» Медникова.

Зубатов доверил Медникову связь с рабочей агентурой. У любовницы Медникова, шансоньеточной певички, находилась конспиративная квартира, где проходили встречи с важными лицами и особо секретными агентами.

В связи с готовившейся реформой в 1901 г. отряд был увеличен на 20 человек, но реорганизация наружного наблюдения была проведена после создания в августе 1902 г. розыскных отделений.

По созданию при розыскных органах наблюдательного штата потребность в командировках московских филеров отпадает. В то же время возникает необходимость координации действий филеров, централизации управления ими, сосредоточении их внимания на наиболее важных делах.

С переходом в Петербург на должность заведующего Особым отделом Зубатов «перетащил» туда и Медникова, который стал «главным филером» Российской империи.

Недостаток образования не позволял Медникову занять штатную должность. Тогда Зубатов определил его по вольному найму. При этом он приложил массу усилий для того, чтобы выхлопотать Медникову пенсию. В представлении на имя московского оберполицмейстера он описал заслуги Медникова, его непосильный труд в борьбе с крамолой и «болезненное состояние», вызванное тяготами филерской службы.

Как свидетельствует сослуживец Медникова Л. Меньщиков, в то время Медников никакими заболеваниями не страдал и обладал крепким здоровьем. Но Зубатов делал все возможное, чтобы рядом с ним был «свой» человек. «Свои» люди были направлены старшими во вновь созданные розыскные отделения. Старший филер, с ведома своего начальства, направлял два раза в неделю сводки наблюдений, а частным письмом на имя Зубатова или Медникова информировал о делах в охранке. Таким образом осуществлялся негласный контроль за охранниками.

На основании доклада от 10 октября 1902 г. Летучий филерский отряд был упразднен, а на его основе был создан Центральный отряд филеров. В его состав вошли наиболее опытные наблюдательные агенты из 20 человек. Остальные филеры были распределены по вновь образованным розыскным пунктам. С учреждением Центрального отряда филеров штат наблюдательных агентов был увеличен до 60 человек[168].

Опыт работы филеров Летучего отряда и московской охранки лег в основу «Свода правил, выработанных в развитие утвержденного господином министром внутренних дел 12 августа 1902 г. „Положения о начальниках розыскных отделений“ и Инструкции филерам Летучего отряда и филерам розыскных и охранных отделений» от 31 октября 1902 г. При ГЖУ для усиления агентурной работы были созданы агентурно-наблюдательные унтер-офицерские пункты.

По «Своду правил» способы внешнего наблюдения определялись распоряжениями ДП и начальники отделений за них не отвечали. Начальники отделений указывали старшим филерам лиц, подлежавших наблюдению, а выполнение технической стороны наблюдения лежало на старшем филере[169]. Но по существу все пункты «Свода правил», касающиеся деятельности филеров, были направлены на то, чтобы вывести их из подчинения охранке и поставить в прямую зависимость от ДП. Этим ДП стремился сосредоточить в своих руках наружное наблюдение.

В Инструкции подробно были расписаны документы текущего наблюдения: установки и выяснение наблюдаемых и мест, ими посещаемых, появление в сфере наблюдения новых лиц, о перемене наблюдаемыми места жительства, об их выбытии куда-либо, о сходках, конспиративных свиданиях, появлении у наблюдаемых подозрительных предметов и их передаче. Особо важные сведения докладывались немедленно.

При сопровождении наблюдаемого в другой город филер при удобном случае сообщал об этом своему начальнику и Медникову и если там останавливался, то сообщал своему руководству свой адрес. Из практики работы московской охранки был взят прием конспирации, когда о наблюдении под видом торговой корреспонденции в «контору» на имя Е. П. Серебрякова или «Павлова» (Медникова) приходили телеграммы «торговых людей»:

«Товар Черного везу Тулу» или «Товар Кашинский встречайте 27 января Николаевский вокзал 9 вечера вагон 3-го класса» и в ДП знали, что В. Л. Бурцев (филерская кличка «Кашинский») приезжает в Москву. При передаче наблюдения телеграмма гласила: «Товар Кашинский сдан московским приказчикам».

Инструкция требовала, чтобы филер подписывал телеграммы своей фамилией, но на практике филеры пользовались псевдонимами. Так, старший филер московской охранки Ершов, взявший под наблюдение Эйдельмана и выследивший 1-й съезд РСДРП, проходил в розыскных документах под кличкой «Сычев». Он сообщил в «контору», что в Минске проходит «свадьба». Состав Зубатов выяснит на дознании.

Своему начальству и Медникову филер ежедневно сообщал заказными письмами о результатах наблюдения. Рекомендовалось сдавать письма на вокзалах или опускать в почтовые ящики поездов. Все письма из одной местности должны были иметь общую порядковую нумерацию и указание, когда и где они составлены и заверены подписью.

Проходящие по наблюдению лица получали кличку, под которой фигурировали в документации охранки. Кличку рекомендовалось давать короткую, из одного слова. Она должна была характеризовать внешность наблюдаемого или выражать впечатление от него. Кличка давалась такая, чтобы по ней можно было определить, к кому она относится, к мужчине или женщине. Не рекомендовалось давать одинаковых кличек и следовало использовать первоначальную кличку.

Например, В. И. Фигнер носила кличку «Березовая», Б. В. Савинков — «Театральный», И. И. Рябушинский — «Кошелек», А. Ф. Керенский — «Скорый», М. И. Ульянова — «Баба Мишке» (видимо, кличка была связана с тем, что Ульянова проживала в доме Мишке).

Лицо, попавшее впервые под наблюдение, должно было быть подробно описано, и сообщены обстоятельства, при которых оно появилось. Описания проводились согласно «словесного портрета».

О наблюдаемых домах, помимо адреса и фамилии владельца, сообщалась квартира, входы, этаж, флигель, окна и другие подробности. Особое внимание следовало обращать на посещение наблюдаемыми магазинов и мастерских с указанием адреса и их владельца.

С карточек, находящихся у входов, рекомендовалось списывать все данные о владельце дома. В целях конспирации не рекомендовалось обращать на себя внимание, ходить заметно тихо и не оставаться на одном месте в течение продолжительного времени.

Сведения по наблюдению филер заносил в филерский листок, где подробно, с точностью до минут, указывал все сведения. Особое внимание обращалось на передачу наблюдаемого и уход его из-под наблюдения. Групповые «проследки» позволяли маскировать наблюдение. В особо людных местах филеры почти вплотную подходили к наблюдаемому, когда людей было мало, они «отпускали» наблюдаемого на расстояние и по возможности чаще менялись на маршруте. «Передавая» друг другу поднадзорного, филеры уменьшали вероятность провала. Для обнаружения «хвоста» революционеры использовали прием, когда революционер проходил мимо спрятавшегося революционера. Следовавший за ним господин мог оказаться филером. Таким образом, революционеры для выявления наблюдения использовали «стационарные посты». Такой прием стационарного наблюдения применялся филерами для наблюдения за типографиями, динамитными мастерскими, квартирами нелегальных. Подбирались квартиры, чердаки, подвалы, позволяющие следить за нужным объектом. Этим целям в определенной мере служили участковые и вокзальные надзиратели, которые ориентировали филеров о продвижении революционеров.

Впервые стационарное наблюдение на местности применил Г. П. Судейкин, расставивший филеров по маршруту прохождения народовольцев.

В случае появления нового лица у революционера группа делилась, сопровождая революционера и его связь.

В ресторанах, трактирах, кофейных и других общественных местах филеры «запирали» выходы. Они устраивались у дверей и под видом обывателей незаметно наблюдали за своим клиентом. Для повышения оперативных возможностей филера ему выдавалась «гармошка» — фотографии революционеров с их словесным портретом.

Вспомогательным звеном в наблюдении были извозчики. «Ваньки» использовались для доставки филеров за поднадзорными, если те пытались уйти от наблюдения, служили стационарным постом наблюдения и обслуживали чиновников охранки. Содержался конный двор негласно. Оплата за экипажи, лошадей, фураж, квартиру, промысловый налог и сбор в пользу города проводились по счетам, представляемым в охранное отделение старшим извозчиком от имени частных лиц. Инициатором их создания был Медников. Спиридович отмечал, что филер стоял извозчиком так, что самый профессиональный революционер не мог признать в нем агента.

Возглавляя наружное наблюдение империи, Медников сумел организовать и направить работу на совместное решение розыскных задач. Он вел переписку со своими бывшими сослуживцами, давал советы по организации розыска. Оживленная переписка завязалась у Медникова с начальником симферопольского, а затем киевского охранного отделения ротмистром Спиридовичем. Доброжелательные отношения у них сложились еще в московской охранке, куда Спиридович прибыл для прохождения службы. Их внимание было сосредоточено на задержании террористов-эсеров М. М. Мельникова и Г. А. Гершуни. О Мельникове Медников пишет: «он — все, он боевая сила, он и член Боевой организации, и всякая в нем блажь — он и сам может работать ножом и револьвером прекрасно»[170].

На его задержании было сосредоточено все внимание ДП. В Киев был направлен почти весь Летучий отряд. В случае неудачного задержания на юге, что Медников считал недопустимым, ближе к северу Мельникова ждала «рамочка» — наблюдение с четырех сторон.

В январе 1903 г. Спиридович приехал в Киев. Совершенно случайно его филеры наткнулись на Мельникова, но не арестовали его. Это был провал, и Спиридович разнес филеров. На следующий день филеры опять встретили Мельникова, который бросился от них бежать и в одном из дворов закрылся в уборной. Филеры взломали дверь и взяли его. За успешно проведенное задержание Медников получил орден Анны, Спиридович был награжден орденом Станислава 2-ой степени, а 8-ми филерам на вознаграждение выделялось 2000 руб.

Особое беспокойство у ДП вызывал глава Боевой организации партии эсеров Г. Гершуни. Под его руководством было осуществлено покушение на Д. С. Сипягина, убит уфимский губернатор Н. М. Богданович, готовились покушения на Победоносцева и Клейгельса. Секретный сотрудник Е. Азеф, находившийся в близких отношениях с Гершуни, сообщал о нем самые общие сведения. Медников ориентировал Спиридовича о том, что Гершуни якобы на Кавказе, но предполагал, что он в Киеве или где-то рядом. На Гершуни «вышел» Спиридович. После убийства уфимского губернатора Спиридович усилил наблюдение за конспиративной квартирой киевских эсеров. Это была лечебница на Бессарабском базаре. Сняв номер гостиницы окнами на лечебницу, филеры установили за ней круглосуточное наблюдение. Секретный сотрудник «Конек» (Розенберг) сообщил, что местным комитетом получена телеграмма. Он был испуган и чего-то не договаривал, но Спиридович предположил, что разговор касается Гершуни. Спиридович получил копию телеграммы: «Папа приезжает завтра, хочет повидать Федора. Дарнициенко»[171].

Спиридович предположил, что «Папа» — Гершуни, «Федор» — киевская связь, а «Дарнициенко» — станция Дарница. Вместе со старшим филером Зелениным Спиридович направил наряды по маршруту Киев-1, Киев-2, Дарница, Боярка. Остальные филеры усилили наблюдение за киевскими эсерами.

Д. С. Сипягин

Н. М. Богданович

Герш-Исаак Гершуни

Спиридович вспоминал, что «около шести часов вечера дежурившие на станции Киев-второй филеры встретили шедший в Киев пассажирский поезд. Когда поезд остановился, из вагона вышел хорошо одетый мужчина в фуражке инженера с портфелем в руках. Оглянувшись рассеянно, инженер пошел медленно вдоль поезда, посматривая на колеса и буфера вагонов. Вглядевшись в него, наши люди стояли не двигаясь. Поезд свистнул и ушел. Инженер остался. Как будто бы — „он“, думали филеры, но сходства с карточкой нет! Вдруг инженер остановился, нагнулся, стал поправлять шнурки на ботинках и вскинул глазами вкось на стоящих поодаль филеров. Этот маневр погубил его…» «Шляпа» был взят под наблюдение и на безлюдном участке арестован. За это задержание Спиридович был произведен в подполковники.

Сообщая Спиридовичу о ходе розысков в империи, Медников рекомендует ему: «дорогой, займись хорошенько „Искрой“, она даст пламя»[172].

При всех успехах филеров, они допускали оплошности, вызванные поспешностью в работе, перегруженностью, усталостью или небрежностью.

Это вызвало необходимость у ДП дать разъяснения по поводу соблюдения осмотрительности. Департамент рекомендовал начальникам розыскных учреждений заблаговременно давать указания о сопровождении наблюдаемых. К ним относились заведомо нелегальные, специально указанные ДП, подозреваемые в террористических актах и лица, установленные как революционеры.

При сопровождении наблюдаемого в другой город филеры сообщали шифрованной телеграммой начальнику местного охранного отделения число, номер поезда, вагон, класс, пункт следования их подопечного, установку личности, если такая имелась, кличку наблюдения и сопровождающих. Сказывались меры, которые следовало к нему применить: неотступное наблюдение, установка личности, задержание.

Агент иносказательным языком извещал свое начальство о продвижении наблюдаемого и обо всех изменениях его маршрута. О прибытии наблюдаемого лица в течение суток извещался соответствующий начальник охранного отделения и ДП. В целях обеспечения успеха не рекомендовалось вести наблюдение группой менее двух человек.

В период первой российской революции возрастает роль наблюдения на местах, и центральный филерский отряд становится громоздким и дорогим средством, чисто физически не успевающим вести наблюдение. Оперативные возможности отряда понижаются. Более целесообразным становится четкое взаимодействие территориальных органов, что ведет к закреплению такого принципа, как взаимодействие всех звеньев полиции и жандармерии.

Трудно согласиться с предположением З. И. Перегудовой о том, что «у директора Департамента не было желания руководить деятельностью Летучего отряда, обрабатывать его информацию»[173].

Отрядом управлял заведующий наружным наблюдением под руководством заведующего Особого отдела. Директор осуществлял общее руководство, а информацию обрабатывали его подчиненные. В записке от 28 марта 1906 г. говорилось, что содержание отряда стоит дорого, и он был прикомандирован к Петербургскому охранному отделению. Численность его сократилась с 60 до 15 человек, а содержание уменьшилось с 52 тыс. до 13,5 тыс. руб.[174]

Но уже в мае 1906 г. Э. И. Вуич предлагал восстановить Летучий отряд. С назначением директором ДП М. Трусевича на филеров петербургской охранки стали возлагать «наиболее ответственные поручения» вне Петербурга.

Сказывалась кадровая политика в подборе наблюдательного состава: низкий образовательный уровень, недостаточная профессиональная подготовка, часто отсутствие опытного руководители.

Трусевич поднимает вопрос о создании центральной школы для подготовки филеров. Помимо крепкого здоровья и выносливости филеры должны были знать организацию революционных партий, приемы конспирации революционеров, технику наблюдения и способы задержания[175].

Первоначально филерский состав состоял исключительно из мужчин. Лишь с большим трудом в филеры была принята женщина. Практика показала целесообразность приема на службу женщин. Они менее заметны в толпе, кроме того, на женщин не так настороженно реагировали мужчины-революционеры.

В феврале 1907 г. П. А. Столыпин утвердил Инструкцию по организации наружного наблюдения, состоящую из 75 параграфов. Несколько позже разрабатывается Инструкция начальникам охранных отделений, касающаяся их деятельности по организации наружного наблюдения. Инструкции развивали и уточняли Инструкцию 1902 г. Высокими оставались требовании к физическим и нравственным качествам агентов. Вводился возрастной ценз в 30 лет и запрещался прием на службу поляков и евреев. Предпочтение по-прежнему отдавалось унтер-офицерам, ушедшим в запас.

Сложным было служебное положение филеров. Для придания их службе статуса государственной начальники ряда охранок зачисляли их околоточными надзирателями. Учитывая то, что московская городская полиция могла иметь неограниченным штат околоточных надзирателей, на эти должности были назначены старшие филеры других охранок с откомандированием их в распоряжение начальников местных органов. Младшие филеры оплачивались из средств ДП.

Такое положение филеров нередко вело к трениям с местными властями, расшифровке агентов и общественной огласке. С возникновением районных охранных отделений на начальника возлагалась организация наблюдения в пределах района. Входящие в состав районного отделения местные органы имели свой наблюдательный состав, но в особо важных случаях вызывались филеры районного отделения.

Новым источником филерских кадров стали унтер-офицеры жандармских пунктов, упраздненных в конце 1907 г. Это привело к усилению наблюдательного состава на местах и упразднению Центрального филерского отряда. В пределах 60–80 филеров было в столичных охранках, по 30 было в Иркутской и Тифлисской, 25 — в Киевской, 24 — в Лифляндской, по 20 — в Томской и Финляндской, 16 — в Эстляндской, по 15 — в Виленской, Екатеринославской, Одесской, Саратовской, Харьковской, по 12 — в Бакинской, Енисейской, Минской, Нижегородской и Пермской охранках[176].

Расширяются приемы наблюдения. В трамваях, появившихся в 1903 г., филерам рекомендовалось «запирать входы и выходы, для того чтобы соскочить с трамвая вслед за наблюдаемым». Применялось «параллельное» наблюдение, когда филеры шли не за наблюдаемым, а по параллельной улице, проверяясь на перекрестках.

В октябре 1909 г. вице-директор ДП Курлов поднял вопрос о реорганизации наружного наблюдения. Он предложил восстановить центральный филерский отряд, разработать новую инструкцию по наружному наблюдению и усовершенствовать школу филеров. Под председательством начальника Петербургского охранного отделения генерала А. В. Герасимова в ноябре 1909 г. была создана особая комиссия по реорганизации наружного наблюдения. Она отклонила вопрос о школе филеров, но разработала ряд инструкций[177].

В декабре 1910 г. при Петербургском охранном отделении Центральный филерский отряд был восстановлен. На него возлагались задачи по ведению наблюдения за революционерами и осуществление охраны императорских величеств.

В этот период активизируется деятельность террористических организаций. В январе 1911 г. ДП направил начальникам ГЖУ, охранных отделений и пограничных пунктов циркуляр, где извещал их о предполагаемом прибытии в Россию боевиков для свершения террористических актов первостепенной важности. Среди террористов с паспортом на имя Августа Манберга должен был приехать Б. В. Савинков. Опасность террористических актов против августейших особ — выдвигает перед Центральным филерским отрядом первостепенные задачи охраны им императорских величеств.

Исполняли филеры и «деликатные» поручения по наблюдению за членами императорской фамилии.

По заданию Николая II начальнику Петербургского охранного отделения А. В. Герасимову было поручено расстроить венчание четы «Брасовых». Под этой кличкой в филерских документах проходил брат царя вел. кн. Михаил Александрович и его сожительница Вульферт. Герасимов выехал в Париж. В его распоряжение поступила группа филеров во главе со старшим Г. Бинтом.

Несмотря на то, что консьержка информировала охранку о внутренней жизни четы «Брасовых», Михаил сумел дезинформировать свое окружение, вместо Ниццы поехал в Вену, после чего обвенчался в сербской церкви[178].

Если по каким-то причинам вести открытое наблюдение было нельзя, то его маскировали под охрану. На царскую чету большое влияние приобрел Г. Распутин. В период Первой мировой войны он высказывался в пользу сепаратного мира с Германией, и 9-е делопроизводство ДП заподозрило его в шпионаже. Для проверки своих подозрений под видом охраны к Распутину были приставлены наблюдательные агенты. Они внимательно следили за «Темным», проживающим по улице Гороховой, д. 64. Агенты, приставленные к Распутину, не только фиксировали его контакты, но устанавливали содержание телеграмм, вступали в беседы. С начала 1915 г. сохранились дневники наружного наблюдения, свидетельствующие о неотступном наблюдении за «Темным»[179].

Тогда возникает вопрос, почему филеры не сопровождали Распутина к дому князя Ф. Юсупова. От его решения зависит понимание закулисных игр, в которые была втянута Россия.

Помещики, на территории которых велись или могли вестись боевые действия, были заинтересованы в прекращении войны и искали пути реализации своих планов. Через Распутина они пытались довести свои надежды до царя. Но существовала и другая группировка, заинтересованная в войне «до победного конца» и исполнении союзнических обязательств. Ее поддерживала Англия, которая видела в Распутине определенную угрозу и стремилась к его устранению.

Пока не откроются архивы английских спецслужб, нельзя с уверенностью сказать, подсказали ли заговорщикам идею убийства английские спецслужбы или использовали антираспутинские настроения, но их присутствие в этом деле вполне очевидно.

В Петербурге, в гостинице «Астория», находилась английская миссия. Сотрудник спецслужбы Джон Скейл оставил записку об убийстве Распутина. Там упоминается О. Рейнер, который сделал три выстрела в голову Распутина уже после того, как тот был смертельно ранен. Это наталкивает на мысль, что в снятии наблюдения были заинтересованы какие-то должностные лица ДП, стремившиеся не допустить разрыва договора между Россией и Антантой.

Делопроизводство наружного наблюдения было громоздким. Закрепленные за столом наружного наблюдения писцы переписывали множество бумаг со сведениями по наблюдению по каждой организации, создавая сводки данных наблюдения и разрабатывая их в графические схемы. Первичная информация заключалась в филерском листке, куда агент заносил все данные по наблюдению. На их основании создавался дневник наружного наблюдения и, когда их данные входили в сводку наблюдений и использовались как улики, материалы уничтожались.

Графические схемы строились в виде концентрических кругов, где 1-й круг составляли учреждения, которые посещал наблюдаемый, 2-ой — лица, с которыми он встречался. Здесь составлялись алфавитные списки домов, состоящих под наблюдением с выписками из домовых книг. В этом отделе хранились адреса старших филеров других охранок.

Во времена Медникова встреча с филерами проводилась в охранном отделении. Спиридович вспоминал, что когда над первопрестольной сгущались сумерки, в свете тусклых фонарей мелькали крадущиеся к Гнездниковскому переулку какие-то тени. Это филеры спешили с докладами в охранку. Такая практика способствовала раскрытию наблюдательного состава, и впоследствии жандарму для встречи с филером полагалось иметь конспиративную квартиру.

Осуществляя наблюдение, филеры не знали, ведут ли они «подметку» — секретного сотрудника или революционера. Но если наблюдаемый часто попадал в поле зрения и были указания на невозможность ареста, то филеру было ясно, что перед ним агент. Охранное начальство разрабатывало общий план наружного наблюдения, по которому за филерами закреплялись участки наблюдений. После получения «наряда» филеры приступали к исполнению заданий. Помимо наблюдения филеры принимали участие в осуществлении следственных действий, что являлось недоходным элементом в проведении дознаний.

Таким образом, на основании рассмотренного материала можно сделать следующие выводы.

Наружное наблюдение являлось важной составной частью в осуществлении политического розыска. Его усилия были направлены на развитие данных внутреннего наблюдения, проведение следственных действий и охраны.

От «охранной традиции» наружное наблюдение переходит к разработке нормативных материалов, что свидетельствует о совершенствовании самого наружного наблюдения и возрастании его роли в политическом розыске. Наружное наблюдение становится самостоятельной составной и неотделимой частью розыскного процесса.

Роль и место дознания в осуществлении политического розыска

Завершающим звеном розыска была «ликвидация». Она проводилась, когда деятельность организации и ее членов была достаточно «освещена»: выявлены руководители, явочные квартиры, печатная техника, тайники с литературой, типографскими принадлежностями или оружием, а также преступные намерения, требующие немедленного вмешательства.

Результаты «ликвидации» являлись основанием для возбуждения дознания. Дознание являлось начальным этапом уголовного судопроизводства, имеющим целью возбудить, обнаружить, собрать основные данные для того, чтобы установить, во-первых, что известное событие составляет деяние, запрещенное законом, во-вторых — для установления виновных этого деяния.

Цель дознания состояла в собирании сведений, удостоверяющих, действительно ли деяние совершилось и имеются ли в нем признаки преступления. От предварительного следствия дознание отличалось тем, что предшествовало ему. Кроме того, целью дознания был сбор сведений, осведомление и разведывание, тогда как предварительное следствие осуществляло проверку сведений, добытых дознанием, сбор новых доказательств и облечение их в известную форму.

С развитием революционного движения участие розыскных органов в уголовном судопроизводстве возрастало. Уже с принятием Закона 19 мая 1871 г. все дела политического характера были переданы из общей подсудности в ведение жандармерии. И на основании Временных правил 1 сентября 1878 г. дознание по политическим делам могла производить общая полиция.

В 70–80-е гг. XIX в. дознание играло по отношению к агентурной работе ведущую роль. Действия полиции были направлены на предоставление органам дознания материалов для возбуждения уголовного дела. В этот период широко применялись облавы, в результате которых люди арестовывались не потому, что имелись улики, а для того чтобы их собрать. «Арестовать впредь до выявления причин ареста», говорилось в предписаниях того времени[180].

Но развитие конспиративных приемов в революционной деятельности выдвигало на первый план работу секретной и наружной агентуры, а через дознание реализовывались секретные дачные, которые при переводе их на язык протокола принимали значение улик.

После принятия Закона 19 мая 1871 г. о порядке действий Корпуса жандармов по исследованию преступлений установились правила, по которым все чины дополнительного штата ГЖУ и уездных жандармских управлений обязаны были сообщать местному прокурорскому надзору и полиции о всяком происшествии (преступлении или проступке), подсудном общим судебным установлениям.

Если до прибытия охранников или жандармов следы преступления могли быть уничтожены, а сам подозреваемый скрыться, то чины общей полиции обязаны были это предотвратить.

Дознание по государственным преступлениям отличалось от дознания по общим преступлениям тем, что в первом случае Закон предоставлял офицерам Корпуса жандармов широкие права судебной власти, т. е. жандармы имели право производить главнейшие следственные действия, не ограничиваясь случаями крайней необходимости, как это было представлено Законом для исследования общих преступлений, руководствуясь ст. 249–488, 1038 и 1039 Устава уголовного судопроизводства.

Компетенция дознавателей определялась статьями 233, 234, 266, 257 указанного Устава, к которым добавились постановления о дознаниях по государственным преступлениям, возложенных на специально назначаемых лиц. Они производились под наблюдением министра юстиции, шефа жандармов и при личном присутствии прокурора судебной палаты. По дознаниям, производимых в округах двух или нескольких палат, Министерство юстиции прокурорские обязанности возлагало на одного из прокуроров.

Независимо от извещения прокуратуры полиция была обязана сообщать в ГЖУ обо всех обнаруженных в круге ее ведомства нарушениях, содержащих признаки государственного преступления. При отсутствии жандармерии полиция самостоятельно осуществляла расследование.

Подобный подход формировал такие важные принципы в работе, как взаимозаменяемость и непрерывность розыскного процесса.

Дознаватели производили следственные действия: осмотры, освидетельствования, обыски (с опечатыванием бумаг), выемки. При производстве этих действий они руководствовались Уст. угол. суд. по производству предварительного следствия.

Дознаватели немедленно оформляли протокол за подписью допрашиваемых и понятых, если таковые имелись. Согласно ст. 398 Уст. угол. суд. судебный следователь обязан был допросить обвиняемого немедленно и никак не позже суток после его задержания. Но в законодательстве не определялись сроки допроса и полиции. Подобное умолчание в законе открывало полиции широкие возможности задерживать арестованного до привода его к следователю на несколько дней для того, чтобы соответственным образом «подготовить» его к допросу[181].

Полиция обязана была исполнять все требования дознавателей, а административные власти оказывали зависящее от них содействие.

Сложившиеся в ходе дознания затруднения решались министром юстиции по согласованию с шефом жандармов. Ими принимались решения по результатам дознания: производство предварительного следствия, прекращение производства или решение дела в административном порядке.

Вопрос о взаимоотношениях агентурного наблюдения и дознания рассматривался на совещании под председательством тов. министра внутренних дел М. С. Каханова[182]. Комиссия пришла к выводу о необходимости пересмотра существующего законодательства, но оставила приоритет за Законом 19 мая 1871 г. о производстве дознаний и выработала правила взаимоотношений ГЖУ и охранного отделения[183].

После покушения на Александра II 2-е делопроизводство ДП приступило к разработке чрезвычайного законодательства. Особая комиссия составила проект, который после рассмотрения в Комитете министров был 14 августа 1881 г. утвержден Александром III и обнародован как «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Причина составления Положения об охране заключалась в том, что «в изданных разновременно узаконениях для облегчения борьбы с крамолой сущность и пределы полномочий административных начальств указаны с недостаточностью, в сем отношении, определенностью»[184].

С введением в действие Положения 14 августа прекратили свое действие все прочие исключительные узаконения. Указом Сената от 4 сентября 1881 г. отменялось 21 узаконение и правительственное распоряжение, изданное в 1870 г.[185]

«Положение об охране», как для краткости именовали новый документ, состояло из пяти разделов и включало в себя Общие правила, Правила о «Положении усиленной охраны», Правила о «Положении чрезвычайной охраны», Правила для местностей, не объявленных в исключительном положении, и Правила об административной высылке. Впоследствии «Положение об охране» составило второе отделение Устава благочиния и безопасности (1916 г.).

Положение 14 августа было введено в качестве временной меры сроком на три года, но отдельные его части сохраняли свое действие вплоть до революции 1917 г. На протяжении всего своего существования «Положение об охране» дополнялось и совершенствовалось, при этом зона применения Положения расширялась. Введение исключительного положения предусматривалось в тех случаях, когда проявление преступной деятельности лиц против государственного порядка и общественного спокойствия принимало в отдельных местностях столь угрожающий характер, что вызывало необходимость особых мероприятий. «Положение об охране» предусматривало две формы исключительного положения: состояние «усиленной и чрезвычайной охраны».

Право объявления местности на положении усиленной охраны принадлежало министру внутренних дел, а в губерниях — генерал-губернатору. Положение чрезвычайной охраны вводилось решением Комитета министров, утвержденным царем.

Через год после введения положения усиленной охраны и полугода после введения чрезвычайной охраны Комитет министров, по представлению министра внутренних дел, по необходимости мог продлить срок действия чрезвычайных мер. Состояние усиленной охраны вводилось при нарушении общественного спокойствия в определенном районе преступными посягательствами на существующий государственный строй или безопасность частных лиц и их имущества в случае, если применение действующих законов окажется недостаточным. Чрезвычайная охрана применялась, когда население вводилось в «тревожное состояние», вызывающее необходимость принятия исключительных мер.

Нетрудно видеть, насколько расплывчато закон формулировал введение исключительного положения и его форм, и тем самым предоставлял властям широкий простор для его толкования. В результате чрезвычайным мерам был придан несвойственный им характер постоянного орудия управления, что имело пагубные последствия, т. к. утрачивалось представление о правомерности.

В разделе «Положение» «Правила для местностей, не объявленных в исключительном положении» речь шла, по сути, об усилении режима. Местные полицейские и жандармские власти могли подозреваемых лиц подвергать аресту сроком до семи суток и производить у них обыски и выемки. Губернаторам и градоначальникам предоставлялось право утверждать и увольнять должностных лиц, служивших в земских, городских и судебных учреждениях. Дела о государственных преступлениях по согласованию с министрами внутренних дел и юстиции передавались на рассмотрение военного суда.

Бывший министр внутренних дел Д. А. Толстой в 1888 г. отмечал, что полномочия «Положения об охране» понимались столь широко, что должностные лица приостанавливали действие постоянных законов и использовали чрезвычайные, зачастую не связанные с их прямым назначением[186]. Сенатор Кузьминский в докладе о ревизии Бакинской губернии отмечал легкомысленное отношение к чрезвычайным полномочиям администрации, которая без видимых оснований лишала граждан свободы на сравнительно продолжительное время[187].

Генерал-губернаторам, губернаторам и градоначальникам в период действия положения усиленной охраны предоставлялось право издания обязательных постановлений по предупреждению нарушений общественного порядка и государственной безопасности. Они обладали правом запрещать народные, общественные и частные собрания и закрывать торговые и промышленные заведения, воспрещать отдельным личностям пребывать в районе усиленной охраны. Нарушая принцип независимости суда, министр и генерал-губернаторы имели право требовать от прокурора предоставления для просмотра «каждого отдельного следственного производства и дознания», не представленных в суд.

Соблюдая внешне законность, власти прикрывались ею для осуществления репрессий, подменяя судебную расправу административной. С каждым годом число административно-поднадзорных росло, что явно свидетельствует о кризисе политического режима, уже неспособного к обычным мерам и прибегающего к чрезвычайным.

При введении положения чрезвычайной охраны все правила, действующие при усиленной охране, сохранялись, и дополнялись более жесткими, а местные органы наделялись рядом полномочий. Генерал-губернатор или специально назначенный «главноначальствующий» могли учреждать для содействия полиции «особые военно-полицейские команды», отстранять от должности чиновников, налагать секвестр на недвижимое и арестовывать движимое имущество и т. д.

«Положение об охране» расширяло административные права полиции и возрождало многие положения Временных правил 1 сентября 1878 г. В условиях действия «Положения усиленной охраны» местным начальникам полиции, начальникам ГЖУ и их помощникам на основании ст. 21 «Положения об охране» предоставлялась возможность производить задержания при наличии «основательных подозрений» в совершении государственных преступлений, прикосновении к ним или в принадлежности к противозаконным сообществам. Им разрешалось производить обыски в любое время суток и во всех помещениях, фабриках, заводах и т. п.[188]

Прокурор Харьковской судебной палаты С. С. Хрулев отмечал, что администрация пользовалась правом ареста не только политически неблагонадежных или подозреваемых в государственном преступлении, но и в отношении уголовников и лиц, не совершивших никаких преступлений[189].

Вопреки прямому требованию закона, аресты и обыски нередко производились становыми и полицейскими приставами и даже околоточными надзирателями и урядниками без предписаний исправников и полицмейстеров[190].

Формулировка задержаний на основании «подозрения» способствовала проявлениям произвола. Резкое осуждение «Положения об охране» было высказано директором ДП (1902–1906 гг.) А. А. Лопухиным. Он писал, что «Положение» «поставило все население России в зависимость от личного усмотрения чинов политической полиции», ибо для ареста «вместо объективных признаков виновности, было признано достаточным присутствие у любого жандармского чина субъективного впечатления подозрения в виновности лица»[191].

Но вместе с тем «подозрение» закрывало истинные мотивы ареста. Это были агентурные данные, которые полиции необходимо было скрыть и осуществить расправу административным путем.

В случае такого ареста полиция и жандармерия составляли постановление об аресте, копия которого направлялась в прокуратуру. Информировался также губернатор или градоначальник. По их распоряжению срок ареста мог продлеваться от двух недель до одного месяца[192].

В разъяснении к ст. 21 указывалось, что если производящее дознание лицо сомневается, на основании какого законоположения возбуждать дознание: в порядке 1036 (1–16) ст. Уст. угол. суд. или по «Положению 14 августа», — то целесообразнее сделать это по «Положению об охране».

ГЖУ производило дознание на основании Уст. угол. суд. и «Положения об охране», а охранка только на основании «Положения об охране», что привело к различию в их практической деятельности. При наличии улик ГЖУ производило дознание на основании 1036 ст. Уст. угол. суд. Розыскные и охранные отделения производили дознания в порядке «Положения об охране». Это было обусловлено тем, что в районе действия охранок агентурное наблюдение выводилось из компетенции ГЖУ.

Там, где отсутствовали охранки, ГЖУ занимались помимо дознания негласным наблюдением за местным населением с целью предупреждения и пресечения преступлений. Данные наблюдения были необходимы для производства дознания в порядке «Положения об охране», что и привело к разделению компетенции охранок и ГЖУ в производстве дознания.

Дознание, производимое только на основании агентурных данных, давало возможность охранке «закрывать» агентуру и оперативно реализовывать данные наблюдения. Для производства дознаний к охранке прикомандировывались жандармские офицеры.

В целях правильного использования «Положения об охране» 2-е Делопроизводство ДП 5 сентября 1882 г. разослало губернаторам, обер-полицмейстерам, начальникам ГЖУ и начальникам жандармско-полицейских управлений железных дорог циркуляр. В нем говорилось о возможности административной власти «свободно проявлять свою охранительную деятельность» не только на основании постановлений, но и в результате сложившихся обстоятельств. В циркуляре давались комментарии к ст. 21 «Положения об охране». Согласно «разъяснениям» полиция получала права, ранее предоставляемые Временными правилами 1 сентября 1878 г. жандармерии.

Обыски и аресты служили средством сбора улик для возбуждения судебного преследования по обвинению в государственном преступлении. При установлении факта преступления возбуждалось формальное дознание в порядке Закона 19 мая 1871 г. Если улик было недостаточно, то устанавливалась политическая неблагонадежность заподозренного лица, и тогда к нему применялись административно-принудительные меры.

Когда улик недоставало, то в порядке 21 ст. «Положения об охране» начиналась «переписка». Это был способ собрать необходимую информацию для возбуждения дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., где требовались улики. Формально ими являлись протоколы, составленные в порядке 21 ст. «Положения об охране». Для их составления охранка направляла запросы в различные органы.

О каждом аресте и обыске полиция и жандармерия составляли мотивировку, где указывались законные основания производимых действий.

В местностях, не объявленных на исключительном положении, полиция и жандармерия действовали исходя из общих оснований, по которым они должны были освободить задержанного, если в течение семи дней ему не были предъявлены причины задержания.

Охранка стремилась сосредоточить в своих руках дознание в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. Это значительно упрощало и ускоряло осуществление следственно-розыскных действий. Охранке не приходилось переписывать в целях дознания дневники наружного наблюдения, которые использовались ГЖУ в качестве улики. Допрос филеров проводился тайно в охранном отделении, что обеспечивало их конспирацию. Сами филеры давали показания своему начальству, а не жандармам, пренебрегавшим их конспирацией.

Попытку сосредоточить в охранке дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. и 21 ст. «Положения об охране» предпринял С. В. Зубатов. В 1897 г. в московской охранке производилось дознание о Рабочем союзе. Его осуществлял жандармский ротмистр В. В. Ратко. Ему достаточно быстро удалось разобраться в обстоятельствах дела и подготовить материалы для суда. Этому способствовало то, что дознание производилось сразу по двум статьям и те данные, которые охранка не могла получить в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., она получала по ст. 21 «Положения об охране» и наоборот. В связи с этим Зубатов стал убеждать ДП предоставить охранке возможность производить дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., но ДП отклонил предложение Зубатова. За московской охранкой по-прежнему осталось дознание в порядке «Положения об охране», а ГЖУ занималось дознанием в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд.

Из этого явно следует то, что жандармерия и охранка являлись не только розыскными, но и карательными органами. Должностные лица, привлеченные ЧСК для дачи показаний о свергнутом режиме, стремились скрыть эту функцию. Причем жандармерия в плане расправы превалировала над охранкой.

С учреждением в 1902 г. розыскных, а впоследствии охранных отделений расширилась осведомительная база охранок. Начальники ГЖУ были обязаны предоставлять начальникам охранок доступ ко всем делам, в том числе производимым в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд.

Совершенствование конспиративных приемов революционеров и потребность в скорейшей расправе побуждали жандармов все чаще прибегать к показаниям филеров. В связи с этим в 1903 г. Особый отдел начал дело «По вопросу о привлечении наблюдательных агентов в качестве свидетелей к дознаниям, следствиям и суду по делам о государственных преступлениях»[193].

В документе, направленном начальникам губернских и областных жандармских управлений, говорилось о том, что в ДП поступают сведения о том, что начальники жандармских управлений предъявляют начальникам охранных отделений требования о командировании в жандармские управления наблюдательных агентов для допроса их в качестве свидетелей по делам о государственных преступлениях. При этом привлечение наблюдательных агентов к дознаниям производится без крайней на то необходимости. Более того, производящие допрос офицеры не ограничиваются установлением обстоятельств деятельности революционеров, а вносят в протокол сведения о служебном положении и деятельности агентов, а также способах наблюдения.

В целях сохранения в тайне личного состава наблюдательных агентов признавалось нежелательным допрашивать их в здании ГЖУ. ДП рекомендовал привлекать наблюдательных агентов в качестве свидетелей только в исключительных случаях, их допрос производить в охранных отделениях и во время допросов не касаться служебной деятельности, приемов наблюдения и возможных взаимоотношений с секретной агентурой[194].

Так, когда начальник московского ГЖУ генерал К. Ф. Шрамм обратился в ДП за разрешением привлечь к дознанию наблюдательных агентов московской охранки по делу «Центрального комитета» РСДРП, затем «О типографии московской группы социал-революционеров» и о «Социал-демократическом сообществе, организованном в Москве заграничным центром „Искры“», ДП рекомендовал генералу привлекать филеров в качестве свидетелей очень осторожно и при крайней необходимости[195].

В целях упорядочения привлечения наблюдательных агентов к дознанию 7 июня 1904 г. был принят закон, объединяющий и развивающий положения различных циркуляров по этому поводу[196]. Использование должностных лиц в качестве свидетелей расширяло возможности расправы за счет фальсификации данных наблюдения.

И все же дознание в порядке 21 ст. «Положения об охране» служило реализации розыскных данных — прикрытию секретной агентуры, являлось основанием для возбуждения формального дознания при ГЖУ и обеспечивало административную расправу.

Дознание в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. в известной степени также прикрывало данные розыска, но его конечной целью была уголовная расправа.

Для осуществления следственных действий необходима была соответственная подготовка низших полицейских чинов и жандармерии. Учитывая, какую роль играли «законные» действия со стороны полиции, ДП требовал соблюдения правил и предписаний. Он систематически направлял циркуляры на места, где разъяснял неправильные действия полиции по применению «Положения об охране». П. П. Заварзин писал, что «всякая незаконность и бездействие властей — показатель слабости и их дискредитирует»[197].

Отсутствие единообразия и жесткого контроля со стороны ДП толкали наиболее дальновидных охранников самостоятельно укреплять дисциплину в производстве дознаний.

Так, под руководством Зубатова была разработана «Инструкция участковым приставам московской городской полиции по производству обысков, арестов и выемок по делам о государственных преступлениях»[198].

Чего-то принципиально нового в инструкции не было. Она лишь разъяснила нижним чинам полиции уже имевшиеся предписания по осуществлению следственных действий.

19 сентября 1899 г. Зубатов представил эту инструкцию московскому обер-полицмейстеру Д. Ф. Трепову. В сопроводительном письме говорилось, что составление инструкции было вызвано «давним злом» — неосведомленностью полиции в осуществлении следственных действий. Письмо по этому поводу Зубатов направил А. Л. Ратаеву, где тот оставил пометку, что директору ДП представлена записка об образовании при ДП комиссии для выработки общей для полиции инструкции[199]. Впоследствии инструкция, разработанная Зубатовым, распространилась на всю империю.

Инструкция определяла порядок осуществления полицией обысков, арестов и выемок по делам политического характера, производимых на основании 21 ст. «Положения об охране». Эти меры служили средством сбора данных для возбуждения преследования в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. или установления политической неблагонадежности заподозренного лица.

Охранное отделение являлось организатором и координатором следственных действий. Особое место уделялось соблюдению секретности. За разглашение секретных сведений полагалось отрешение от должности, исключение со службы или заключение в тюрьму сроком от четырех до восьми месяцев. Инструкция определяла порядок производства следственных действий в церквях, монастырях, учебных заведениях, а также во дворцах, где пребывает император или члены его семьи[200].

Наряд собирался в участковом управлении. Делалось это конспиративно и сообщалось должностным лицам в самый последний момент перед выходом на задание, соответственно подбирались понятые. Они должны были быть благонадежны, грамотны и способны дать, при необходимости, показания в суде[201].

Обычно, когда наступала глубокая ночь, к дому, где находилось «известное лицо», двигались крадущиеся фигуры. Это полицейский наряд в сопровождении дворника, голос которого был известен хозяевам, направлялся на обыски. Дворник под благовидным предлогом, соответствовавшим месту и времени, просил открыть дверь. Как правило, он сообщал о «телеграмме», и полиция быстро и без шума старалась проникнуть в квартиру.

Для того чтобы подозреваемый не сбежал или не выбросил вещественных доказательств, под окнами и у черного хода по возможности скрыто расставлялись полицейские.

Проникнув в квартиру, полиция объявляла обыскиваемому о предписании охранки, но самого не предъявляла как секретного.

После личного осмотра полицейские проводили осмотр комнат, занимаемых обыскиваемым. Здесь тщательно осматривались все вещи. Особому вниманию подвергались постель, одежда, белье, мягкая мебель, где революционеры обычно зашивали нелегальщину. Тайники искали в печах, дымоходах, отдушниках, вентиляции и окнах. Тщательно осматривались шторы, драпировки, шкафы, комоды, сундуки, ящики и т. д. в целях обнаружения двойных стенок. С особым вниманием осматривались библиотеки, так как обычно в корешках книг революционеры тоже делали тайники. Внимательно осматривали также стены и полы для выявления пустот, где могли быть спрятаны вещественные доказательства.

В завершение осматривалась вся квартира и подсобные помещения, а также лица, находившиеся у обыскиваемого.

При обыске и досмотре отбирались записи, переписка, фотографические и визитные карточки, адреса, рукописи, книги и т. д. Вещи, не вызывавшие подозрений, и имущество передавалось тем лицам, которых указывали сами обыскиваемые. Вещественные доказательства, по возможности, пронумеровывались, укладывались и опечатывались с обозначением принадлежности и номера в описи. По результатам обыска и осмотра составлялся протокол, к которому прилагалась опись вещественных доказательств.

При взятии обыскиваемого под стражу принимались меры к сохранению его имущества. Личные документы отбирались, на них составлялась подробная опись, которая прилагалась к протоколу. По окончании следственных действий арестованный отправлялся в место заключения в сопровождении полицейского. Материалы следственных действий направлялись в охранное отделение.

Если обыск производился в отсутствии подозреваемого лица, то за квартирой устанавливалось наблюдение. Полицейский должен был доставить интересующее охранку лицо в участковое управление. Инструкция требовала от полицейского выражать свои требования в спокойной и вежливой форме, но в случае отказа использовать принудительные меры.

Как правило, полиция избегала единичных арестов, за исключением, когда в ее руки попадали руководители организации. Массовые аресты позволяли привлечь к дознанию сочувствующих, которые не были связаны партийной дисциплиной и заповедями конспирации и были более откровенны со следователями. Их было легче уговорить и запугать. После проведения задержания и следственных действий полиция приступала к допросу. Допрашиваемых рассредоточивали в разных помещениях, и следователи по определенному плану задавали вопросы. Иногда следователь сам излагал события, которые арестованный должен был подтвердить, или задавал вопросы.

При разработке на дознании использовался целый арсенал различных приемов. Секретный сотрудник Б. М. Долин вспоминал, что в 1903 г. он был приглашен в жандармское управление. Там «при помощи довольно искустного допроса» жандармам удалось получить подтверждение имени приятеля-бундовца Долина, которого жандармы подозревали в распространении литературы. Жандарм объявил Долину, что этот бундовец уже арестован и сам дал показания о распространении им нелегальщины и хранении ее у Долина на квартире (товарища Долина арестовали позже, взяв его с поличным).

Уже через две недели Долина опять вызвали в жандармское управление и, шантажируя тем, что расскажут арестованному бундовцу о предательстве Долина, предложили ему сотрудничать, и тот согласился[202].

Несогласованность ответов давала почву для дальнейших расспросов. Для того чтобы «расколоть» арестованного, использовался перекрестный допрос, во время которого дознаватели задавали разные вопросы.

Польский революционер Ф. Я. Кон приводил такой пример следственной разработки. Дознаватель задавал вопрос: «Не вели вы агитации среди рабочих, делая упор на чинимые полицией безобразия?». «Нет» — следовал ответ. «Одно вы уже признали: агитацию вели, но упора на безобразия полиции не делали»[203].

Зачастую допросы проходили одновременно с агентурной разработкой. К арестованному делалась «подсадка». Данные агентуры использовались следователями для направления допросов. Одним из самых обычных приемов жандармов было запугивание арестованных революционеров, а затем торжественное обещание полнейшей свободы. Когда жертва была достаточно «использована», т. е. дала «откровенные показания», и представляла оперативный интерес для полиции, ей предлагали перейти на службу в охранку в качестве сексота[204].

Но были случаи и другого рода. В 1938 г. органами НКВД была арестована, как примыкавшая к бухаринско-троцкистскому блоку, Дора Соломоновна Соловейчик. Член РСДРП с 1903 г., активный участник революции и Гражданской войны, которую закончила комиссаром полка, затем работавшая следователем ВУЧК, она даже не подозревалась в связях с охранкой.

До революции Дора была в ближайшем окружении семьи Ульяновых, и в первые годы советской власти ЧК тщательным образом исследовала все окружение семьи, зная по материалам охранки, что около Ленина находился источник информации, но кто именно — ЧК так и не узнала.

Поскольку Соловейчик была в числе приближенных к семье Ульяновых, следователь НКВД между прочим спросил, что известно Доре об агенте охранки в окружении Ленина. Ответ был ошеломляющим: «Это я. Но сразу же должна заявить, что семья Ленина из-за меня тогда не пострадала и не могла пострадать»[205].

И ходе следствия было установлено, что Дора считалась настолько ценным агентом охранки и ее так тщательно оберегали, что в агентурной картотеке на нее не было учетной карточки. Когда Дору следователь спросил, почему она призналась, она ответила, что «зная о своем конце — это расстрел», так что «лучше сразу все поставить на свои места, а смерти я не боюсь»[206]. В том же 1938 г. Соловейчик расстреляли. Но для нас представляет интерес не троцкистско-бухаринские взгляды Соловейчик, а приемы ее вербовки. Совсем юной девушкой Дору арестовали, и в ходе дознания жандармский офицер вел вербовку агентуры для разработки семьи Ульяновых и самого Ленина. Особо охранку интересовали каналы поступления из-за границы марксистской литературы и, особенно, газеты «Искра».

Вербовал Дору «внешне симпатичный и обаятельный жандармский подполковник с юридическим университетским образованием», в высшей степени образованный и интеллигентный.

Перед отправкой этих материалов в архив КГБ в Москву они попали в руки молодого следователя киевского Комитета госбезопасности, Г. З. Санникова, который много лет спустя воспроизвел события тех лет в своих мемуарах. Учитывая значимость его оценок, приводим их полностью.

«Жандарм оказал на молодую революционерку ошеломляющее впечатление своей молодостью, эрудицией, интеллектом, искренней вежливостью, даже галантностью, уважением к ее мыслям и политическим убеждениям. Он рассказал ей, что, еще будучи студентом Киевского университета, серьезно увлекся марксизмом и тщательно изучал его по всем имевшимся в то время источникам.

Тогда это была новая, увлекающая образованную молодежь теория революционной борьбы. Он, казалось, знал все, что было известно о марксизме самой Доре, и даже больше и лучше ее. Жандарм владел немецким и английским в достаточной степени, чтобы читать в оригинале „Капитал“ Маркса и другие работы новых теоретиков. Он знал и прочитал Плеханова. Он в подробностях знал все теоретические выкладки Кропоткина и Бакунина, был хорошо знаком с теориями западных философов и экономистов. Был обаятельным и располагающим к себе собеседником и воспринимал собеседника с противоположными политическими взглядами на равных. Он произвел на молодую Дору впечатление блестяще и всесторонне образованного марксиста, отвечающего всем ее внутренним человеческим, женским и даже идеологическим постулатам и полностью разделяющим ее неолитические взгляды. Он говорил ей (он вел с ней беседы, не допросы, и не в тюрьме, а на явочной квартире, но под охраной, и не с тюремной похлебкой, а с обедами и ужинами из знаменитого своей кухней лучшего в Киеве ресторана „Континенталь“), что считает марксизм самым современным учением. Однако при всем этом он оговаривал, что указанные в „Капитале“ и „Манифесте“ революционные теории сегодня в России слишком преждевременны, „что час России еще не пробил“, что всем своим патриархально-крестьянским укладом живущая общинным строем огромная страна, в которой должен в силу этого и еще не одно столетие почитаться царь-батюшка, своим историческим развитием еще не подготовлена к тому, к чему так настойчиво призывают нынешние социалисты-революционеры, коммунисты. Задача российский интеллигенции заключается в том, чтобы не допустить в России кровавую смуту, защитить еще так нужное на долгие годы самодержавие. „Поверьте мне, у нас еще будет, может быть, и республика, как во Франции, и свой Российский парламент, — говорил ей опытный жандарм, — но обязательно с царем, как в Англии с королем, ибо другого русскому народу не дано, поверьте мне, — убеждал Дору жандарм. — Мы должны вместе с вами, молодыми революционерами, сегодня защищать наш строй, не доводить народ до бунта, держать под контролем работу революционеров и, если хотите, даже как бы и помогать им тем самым, чтобы мы, защитники нашего строя, нашего царя, его верных слуг, губернаторов, судий, чиновников, смогли бы в нужное время отвести удар, который созовете сегодня вы, молодые революционеры, не понимающие, что ваш удар вызовет ненужные ответные меры, кровь“, — внушал „защитник царя и Отечества“.

Дора вела с ним длительные политические дискуссии, все больше и больше раскрываясь перед ним, и совершенно незаметно для нее проговорилась о некоторых своих товарищах и известном ей канале связей с заграницей, через который получала корреспонденцию и литературу в Киеве семья Ульяновых. „Конечно, — твердил Доре жандарм, — если вы откажитесь нам помогать, имеющихся у нас материалов более чем достаточно для отправки вас в ссылку в очень далекие края и вечного наблюдения за вами как неблагонадежным элементом. Вся ваша последующая жизнь будет проходить под нашим контролем. В случае согласия сотрудничать с нами вы нашему делу принесете пользу, и государству Российскому окажете помощь. Подумайте, у вас еще есть время и выбор, мы вас не торопим. Конспирация гарантирована. Ну, а если вы откажетесь, — заключил вежливый подполковник, — мы будем вынуждены предать вас суду, который в лучшем случае определит вам ссылку в Сибирь. И тогда я вам уже не смогу помочь“»[207].

И Дора сдалась. Она уже встречалась с революционерами-каторжанами, ссыльными. Слушала их рассказы. И ей очень не хотелось, такой молодой, нежной, еще не любившей, еще не жившей по-настоящему и так любящей своих родителей, очутиться в ссылке. «Хорошо, — ответила она подполковнику, — я согласна, но при одном условии. Кроме полной и гарантированной конспирации я хочу, чтобы не пострадали семья Ульяновых и сам Владимир Ульянов. Я действительно нахожусь на линии связи поступающей из-за границы нашей литературы. И буду показывать ее вам для ознакомления, изучения, снятия копии с переписки. Коли вы конфискуете хоть одну почту, я прекращу с вами работать и буду готова идти на каторгу. И последнее — я хочу, чтобы со мной работали только вы. Лично».

И действительно, подполковник выполнил все ее требования — семья Ульяновых, с которой встречалась Дора в то время, не пострадала. Охранка знала содержание почты, проходившей через Дору, и ни разу не конфисковала ее. Этот наверняка незаурядный и талантливый жандарм работал с Дорой до 1917 г.

Отвечая на вопросы следователя, Соловейчик подчеркнула: «Нашему вождю я никакого вреда не причинила, а вот многих наших товарищей-большевиков из-под удара вывела, помогла им избежать ареста или других неприятностей. В этом помог мне мой руководитель в охранке. Фамилия его мне не известна…»[208]

Знакомившийся с ее делом Г. З. Санников отмечал, что показания Доры запомнились ему на всю жизнь. Она писала: «Если бы я родилась мужчиной, то стала бы обязательно летчиком-истребителем. Я всегда любила острые ощущения, я не могла жить без них. Да, я авантюристка, но это как наркотик, как кокаин, который я нюхала во время Гражданской войны, сильнее наркотика… — чувствовать остроту жизни… Я знаю, меня расстреляют как троцкистку… Я не отрицаю свою принадлежность к великим идеям великого революционера нашей эпохи Троцкого… Когда меня вербовала охранка, я просто была слишком молодой и очень хотела жить. Должна заявить, что вербовавший меня жандарм выполнил все мои условия — он ни разу не задержал никого из семьи Ульяновых, ни разу не конфисковал зарубежную революционную почту, ни разу не арестовали одного связника, знавшего меня. Он очень ценил меня и по моей просьбе неоднократно буквально отводил от ареста моих хороших друзей-подпольщиков. Когда мы с ним расстались в 1918 г., он сказал: „Дорочка! Нас не должна мучить совесть, мы оба выполнили свой долг, мы оба служили великой России. Будьте спокойны, ваши друзья-большевики в архивах следов о нашей работе не найдут. Я об этом позаботился“. Больше с ним не встречалась, наверное, погиб в Гражданскую».

Подводя итоги прожитой жизни, ветеран СВР Санников писал: «Всю жизнь помнил я это дело и его главных действующих лиц — Дору Соломоновну Соловейчик и ее руководителя, не отдавшего на связь другому работнику охранки своего ценного агента. „А какая конспирация! Профессионал! Честь и хвала ему! Умел, мерзавец, работать“, — довольно часто говорил я себе, вспоминая этих давно ушедших из жизни людей. Спустя много лет я узнал, и это поразило меня, что жандармский корпус формировался царским правительством не из негодяев, подонков и других омерзительных личностей, занимавших в „моральной табели о рангах“ самую низкую ступень общества, а наоборот. Это была элита царского общества. В корпус жандармерии принимали, как правило, дворян с высокими моральными качествами, соответствующими духу того времени, и, конечно, очень образованных политических сыскарей. Разумеется, работали в охранке и „выходцы из народа“, но это были личности, умом своим, профессионализмом и трудом достигнувшие в этом очень сложном политическом ведомстве высоких служебных вершин. Таким, в частности, был руководитель закордонной агентуры охранки некто Гартинг[209], еврей по национальности, из бывших агентов, сумевший до 1917 г. внедрять свою агентуру в большое количество действующих за границей российских революционных групп разного политического толка. Обработанные Гартингом зарубежные материалы внимательно читались Николаем II, от которого тщательно скрывалась национальная принадлежность самого Гартинга. Можно представить, какое возмущение могло бы быть у российского царя, узнай он, что зарубежной агентурой такого архиважного политического ведомства великой России, как Охранное отделение, то бишь зарубежным политическим сыском, руководит еврей»[210].

От себя добавим, что в жандармы поляки и евреи не принимались, но в полиции они могли служить.

Революционеры стремились выработать меры противодействия полиции. В конце XIX в. революционеры отказывались от дачи показаний, поэтому жандармам легко было отличить профессионального революционера от сочувствующего. Такой прием революционной конспирации осложнял положение революционера, и постепенно выработалась практика, когда революционер не отрицал явных и доказуемых вещей.

В следственной практике, так же как и розыскной, применялись приемы психологической разработки. Они обобщали уже имевшийся опыт о поведении революционеров, подыгрывая или запугивая их. Многие революционеры, готовые на смерть перед народом, ломались, когда узнавали, что о них никто не узнает. Спиридович отмечал, что более открытыми были эсеры, тогда как социал-демократы, бундовцы, националисты были более конспиративны.

На ухищрения жандармов революционеры отвечали повышением конспирации. Для того чтобы жандармы не могли использовать противоречивость показаний, рекомендовалось не называть каких бы то ни было фамилий без крайней необходимости. Называть следовало тех знакомых, которые были общеизвестны и легальны. Нелегальные связи следовало отрицать.

Рекомендовалось в качестве свидетелей привлекать как можно меньшее число лиц, даже посторонних. Революционеру надо было помнить, что среди свидетелей всегда может найтись человек, который чистосердечно расскажет все, что ему известно.

При обнаружении в ходе обыска нелегальных книг, брошюр, прокламаций оправдываться следовало незнанием того, как они попали, кто их настоящий хозяин и т. п. Арестованный должен был стремиться к тому, чтобы всеми силами скрыть свое участие в революционном деле и «самым легальным образом» объяснить свои и чужие поступки и свалить всю ответственность на какие-то третьи лица. Это не означало, что жандармы должны были поверить, но они лишались главного доказательства — признания виновности.

Даже при задержании с поличным не следовало признавать вину и ссылаться на случайность и совпадение. Не рекомендовалась бравада и излишняя смелость, которые жандармы могли использовать в своих целях. Революционерам советовалось хорошо обдумывать свои ответы, не доверять жандармам, даже если они предъявляют показания других арестантов. Если окажется, что кто-либо из заключенных выдаст других, то предлагалось в его показаниях найти неточности и ложь, что уменьшает достоверность показаний.

Отвечать на вопросы рекомендовалось однозначно и сдержанно. При подписании протокола нужно остерегаться всяких двусмысленностей и неточностей, а свою подпись ставить рядом с последними словами протокола, в противном случае жандармы могли сделать запись после подписания протокола. В правилах поведения разоблачался такой прием полиции, как «подсадка». Рекомендовалось осторожно относиться к новому человеку, т. к. это мог быть шпион или переодетый жандарм. Следовало проявлять выдержку при очной ставке, предъявлении фотографий и т. п.

Впоследствии революционеры при аресте стремились как можно дольше скрывать себя, для того чтобы товарищи обезвредили его квартиру.

Считалось, что если в течение 15–20 минут революционер не выходил на явку, то это означало, что он арестован, и бумаги сжигались.

Для предупреждения об аресте товарищей использовалась сигнализация.

На случаи внезапного вторжения в квартиру к стеклу окна приклеивалась листовка или прислонялось какое-нибудь нелегальное издание. Ворвавшись в квартиру, жандармы хватали его в качестве вещественного доказательства и таким образом снимали сигнал безопасности[211].

Если на допросе не была установлена вина арестованного, его отпускали на свободу или на поруки. Для этого нужно было разрешение прокурора и жандармерии. Вносился залог, величина которого зависела от степени виновности, состоятельности подсудимого и его семьи, а материалы выносились на рассмотрение администрации.

Генерал-губернаторам и губернаторам при разрешении дел административным путем разрешалось действовать на основании «общего смысла соответствующих узаконений» до издания МВД и Министерством юстиции Особых правил.

К числу правил «Положения усиленной охраны» относится право администрации «запрещать отдельным личностям» пребывать в местностях, объявленных на положении этого вида охраны. Администрация, осуществляющая высылку, избирала сообразно возрасту, семейному и общественному положению и т. п. один из двух способов выселения: добровольный или принудительный. При этом определялось, должно ли высылаемое лицо быть выселено вообще из пределов местности, объявленной в положении усиленной охраны, или его присутствие недопустимо в каком-то городе, поселении, уезде или губернии. В случае избрания добровольного способа выселения высылаемому предоставлялось право избрать самостоятельно место жительства. У высылаемого отбирались документы, удостоверяющие его личность, а вместо них выдавались проездное или проходное свидетельство для следования по оговоренному маршруту в определенный срок. Для выбытия устанавливался срок от одних до семи суток. У высылаемого бралась подписка с обязательством выехать в определенный срок, что в случае его неисполнения делалось принудительно. Это относилось к лицам, не принадлежащим к крестьянам и мещанам. Последние отправлялись в распоряжение своих общин. В каждом из этих случаев уведомлялось полицейское начальство той местности, куда отправлялся высылаемый.

Высылаемые отравлялись этапным порядком или в сопровождении полицейской стражи за казенный счет или за счет высылаемого.

Полицейский, занимающийся высылкой, составлял протокол, который должен был храниться в делах учреждения, распорядившегося о высылке. Это же учреждение извещало о высылке МВД[212].

Вопрос о высылке арестованного решался министром МВД по предоставлению сведений о неблагонадежности. Министр МВД ставил под контроль «целесообразность осуществления приемов» местного начальства по каждому преступлению и требовал информации для дальнейшего согласования с Министерством юстиции.

По правилам об административной высылке, дела о выдворении лиц под надзор полиции в определенной местности с точными и обстоятельными сведениями об этих лицах передавались Особому совещанию при министре МВД для определения сроков высылки.

По этому поводу создавалось «особое производство по исследованию вредного направления известного лица». Такое производство возбуждалось на основании Правил 1 сентября 1878 г. «Особое производство» должно было включать в себя точную установку личности, обстоятельства высылки, данные опросов и результаты следственных действий. Административная высылка применялась к политически-неблагонадежным и уголовным элементам. Высылкой считалось направление в определенное место без права отлучки. В докладе министра МВД от 7 декабря 1895 г. высылка рассматривалась как постоянная мера борьбы с неблагонадежными. В отличие от высылки ссылка применялась в любой местности как средство удаления из своей среды порочных членов. По Закону 10 июня 1900 г. ссылка как мера принуждения к исполнению законов была отменена.

Мерой пресечения преступной деятельности иностранцев было выдворение их за пределы империи. До 1893 г. высылка иностранцев не регламентировалась и осуществлялась по усмотрению МВД. 26 мая 1893 г. был принят закон об удалении иностранцев за пределы России. Правом высылки пользовались генерал-губернаторы и губернаторы. Иностранцы этапировались до иностранного пограничного пункта и там передавались иностранным властям. Иностранцы, совершившие уголовные преступления, несли соответствующее наказание. В ряде случаев они могли быть высланы на 3 года в другие местности России.

1 марта 1882 г. Александр III утвердил секретное «Положение о негласном полицейском надзоре», а 12 марта того же года — «Положение о полицейском надзоре, учреждаемом по распоряжению административных властей»[213].

На основании ст. 416 Уст. угол. суд. учреждался особый полицейский надзор. Это была мера пресечения способов уклонения от следствия и суда, которая устанавливалась по распоряжению судебных властей. У подследственного отбирался вид на жительство или подписка о невыезде, передача на поруки, взятие залога, взятие под стражу и заключение под домашний арест. Но полиция толковала его по-своему. По отзывам Калужского, Орловского, Новочеркасского и др. окружных судов полиция брала подписку о невыезде, обязывала являться в полицейское управление в определенные дни и часы, поручала полицейским наведываться к поднадзорному. Но этот вид надзора, «не имеющий почти никакого практического значения», применялся очень редко[214].

Негласный (секретный) полицейский надзор не являлся самостоятельным полномочием полиции. В Положении указывалось, что негласный надзор являлся «одной из мер предупреждения государственных преступлений посредством наблюдения за лицами сомнительной политической благонадежности»[215]. Являясь мерой секретной, негласный надзор осуществлялся способами, которые не должны были стеснять наблюдаемого в передвижении, образе жизни, выборе занятий и т. п.

Негласный полицейский надзор учреждался ДП по представлению местных властей. В Москве и Петербурге этот надзор осуществляла полиция, а в других местностях — ГЖУ по согласованию с губернаторами, градоначальниками или обер-полицмейстерами. Но во всех случаях общая полиция оказывала жандармерии необходимое содействие. Способ наблюдения определялся в каждом отдельном случае. Но следует отметить, что составной частью надзора было агентурное наблюдение.

При выезде негласно-поднадзорного за границу ГЖУ немедленно сообщало в ДП номер и дату выдачи заграничного паспорта.

Данные, собираемые путем негласного надзора, часто являлись основанием для отказа о выдаче свидетельства о политической благонадежности, требуемой для поступления в вуз или на службу. Последующие циркуляры развивают и конкретизируют Положение. В препроводительном циркуляре к «Положению о негласном надзоре» от 9 апреля 1882 г. расширялся круг лиц, подлежащих надзору. Без разрешения ДП местные власти устанавливали надзор за студентами, исключенными из высших учебных заведений, просрочившими уплату за слушание лекций и неодобрительное поведение, за лицами, возвратившимися из административной ссылки и освобожденными от гласного надзора полиции.

Негласный надзор устанавливался за воспитанниками средних учебных заведений, достигших 16-летнего возраста и замеченных в «неодобрительном поведении». В циркуляре от 19 июня 1882 г. министр МВД предписывал Петербургскому градоначальнику, Московскому обер-полицмейстеру и начальникам ГЖУ при призыве негласно-поднадзорных на военную службу сообщать об этом воинским начальникам. Основания для снятия негласного надзора были весьма ограничены. Это могло быть осуждение, подчинение гласному надзору, «особые» заслуги перед полицией (как правило, переход на службу в полицию в качестве секретного сотрудника) или смерть.

После казни Софьи Перовской ее мать Варвара Степановна переехала в Крым. В ее доме бывали народовольцы С. М. Гинзбург, Л. В. Орочко и др. Это побудило ДП подчинить ее негласному надзору. 2 января 1890 г. вице-директор ДП Н. А. Сабуров направил начальнику Таврического ГЖУ телеграмму, где говорилось: «Ввиду сведений, имеющихся в Д-те о сомнительной политической благонадежности жены действ. ст. сов. Варвары Степановой Перовской, проживающей в имении Беловодской при деревне Бурлюк, и на основании Положения о негласном надзоре Департамент полиции имеет честь просить Вас, милостивый государь, учредить за означенной личностью негласный надзор». В этот же день было заведено дело «О жене действительного статского советника Варваре Степановой Перовской»[216]. Само появление такого «дела» свидетельствует о том, с какой тщательностью охранители обеспечивали «незыблемость» самодержавия.

До 1904 г. существовала особая «полицейская» форма негласного полицейского надзора. Циркуляром МВД от 10 января 1904 г. № 253 эта форма надзора была отменена, но вместе с тем начальникам ГЖУ было поручено в целях подсчета лиц, «вредных в политическом отношении», вести списки не только лиц, состоящих под внутреннем и наружным наблюдением, но и с сомнительным образом жизни. На основании данных надзора полиция могла приступить к агентурной разработке.

На основании этого можно сделать вывод, что негласный надзор являлся осведомительной базой политической полиции для проведения разработки, средством учета и контроля за умонастроениями населения.

Гласный полицейский надзор учреждался как мера предупреждения преступлений против существующего государственного порядка над лицами вредными для общественного спокойствия в порядке ст. 32–36 «Положения об охране» и ст. 1045 Уст. угол. суд. Это положение не применялось к лицам, отданным под надзор полиции по судебному приговору.

Местные власти должны были направлять представления согласно поднадзорных в Особое совещание при министре МИД, возглавляемом тов. министра, заведующим полицией. Надзор устанавливался сроком не более 5 лет по месту отбывания высылки. Надзор устанавливался и жандармскими властями взамен особого надзора, как меры пресечения уклонения подозреваемого от следствия.

В случае высылки лица в определенную местность полицейский надзор устанавливался в силу самого «водворения». У поднадзорного отбирались документы о его звании, если таковое имелись, вид на жительство. Взамен последнего предоставлялось свидетельство на проживание в определенной местности, где он был обязан неотлучно находиться[217].

По особо уважительным причинам допускались отлучки. Разрешение на них в пределах уезда делал местный начальник полиции, в пределах губернии — губернатор, в другие губернии — министр внутренних дел. Поднадзорному запрещалось останавливаться в пути следования за исключением чрезвычайных обстоятельств, о чем поднадзорный извещал полицию. Отлучки предоставлялись на конкретный срок и в точно определенный город, село, посад и т. п. Для проезда выдавалось проходное свидетельство, где указывались установочные данные, место и срок отлучки, а также обязанность поднадзорного явиться не позднее суток с момента прибытия в местную полицию для регистрации. Там же полицией из места следования делалась пометка об убытии-прибытии. По возвращении поднадзорный обязан был немедленно явиться в местную полицию, где возвращал проходное свидетельство и маршрут следования[218].

По первому требованию поднадзорный был обязан являться в полицию. В любое время суток полиция имела право входа в квартиру поднадзорного. Ей разрешалось производить обыски и выемки с обязательным составлением протокола, где указывались причины и последствия следственных действий.

Поднадзорные не могли состоять на государственной или общественной службе, но допускались к письменным занятиям в правительственных и общественных учреждениях по найму с разрешения министра МВД. Они не могли быть учредителями, председателями и членами частных обществ и компаний и других учреждений. С разрешения министра гласно-поднадзорные могли быть опекунами и попечителями.

Следует отметить, что поднадзорным с разрешения губернатора можно было хранить охотничье оружие, что с точки зрения антитеррористической борьбы является недопустимым. Трудно сказать, чем вызвано такое решение, но, видимо, сами поднадзорные не представляли угрозу подобного рода.

Поднадзорным запрещалась всякая педагогическая деятельность, чтение публичных лекций и участие в научных обществах, сценической и вообще в любой публичной деятельности. Запрещалось содержать типографии, литографии, фотоателье, библиотеки, а также участвовать в их работе, торговать книгами и произведениями тиснений. Исключалось содержание питейных заведений и торговля напитками.

Таким образом, поднадзорный изолировался от общественной деятельности, что лишало его идеологического влияния на окружающих. Гласный надзор полиции нарушал систему революционной агитации и пропаганды, существенно тормозил развитие революционной борьбы, но вместе с тем способствовал укреплению связей с периферией.

По соглашению с учебным начальством и разрешению министра МВД поднадзорные могли приниматься в учебные заведения. Вся остальная деятельность, разрешенная законом, контролировалась губернатором, имевшим право в случае надобности ее запретить[219].

Министр обладал правом запрета переписки. Получаемая и отправляемая корреспонденция просматривалась в губернских городах начальником ГЖУ, в уездных — местным уездным исправником. Предосудительная корреспонденция задерживалась и направлялась в ГЖУ. Почтовые и телеграфные ведомства получали списки поднадзорных, которым запрещалось получение корреспонденции.

В случае благопристойного поведения поднадзорные освобождались от ограничений или надзора. Начальник уездной или городской полиции мог арестовать на срок до трех суток, губернатор — до семи дней и министр МВД — до одного месяца. За нарушение режима поднадзорного могли судить и определить наказание в порядке ст. 63. Уст. о наказ. налаг. мировыми судьями.

Лица, (а также семьи, последовавшие за ними), не имеющие средств к существованию, получали пособие на существование, одежду, белье и обувь и лечение за счет казны[220]. Поднадзорные, уклоняющиеся от занятий по лености, дурному поведению или привычке к праздности, лишались права на получение пособия. При окончании надзора поднадзорному возвращались его документы, и согласно высочайшего повеления от 10 января 1881 г. он в случае отсутствия средств получал пособие от казны.

Негласный и гласный надзор являлись средством предупреждения политических преступлений. Действия по осуществлению надзора носили профилактический и репрессивный характер, являлись основанием для ведения разработки или привлечения к уголовной ответственности. Вместе с тем надзор позволял учитывать и анализировать «состояние умов» и империи. Он являлся важным источником осведомления политической полиции.

Таким образом, дознание реализовало данные розыска, превращая секретную информацию агентурных донесений в протоколы дознания. Оно позволяло уточнить и развить имеющую информацию. В дознании просматриваются две стороны. С одной — оно служило для прикрытия и развития розыскных данных, а с другой — обеспечивало судебное разбирательство.

На основании данных дознания осуществлялась судебная или не судебная расправа: гласный или негласный надзор. Их материалы являлись осведомительным источником для охранки, ориентиром для дальнейшей работы по этому лицу. Отсюда следует, что политический розыск — это не только обнаружение, разработка, учет розыскных данных, но и их оперативная реализация и политический контроль за «состоянием умов». Он являлся важнейшей функцией политической полиции, направленной на обеспечение безопасности существовавшего политического режима. В своем развитии «политический розыск» прошел сложный путь становления и развития. Отдельные оперативно-розыскные действия формировались в стадии или этапы, создавая тем самым «розыскной процесс».

Развитие революционного движения вызывало к жизни потребность управлять политическими процессами и народными массами, прибегая к созданию «параллельных» организаций, проведению идеологических диверсий и специальных операций.

Важной составной частью розыска является формирование информационно-аналитической службы, создание системы различных учетов. Все это приводит к выводу о том, что к моменту свержения самодержавия в России сложился, хотя теоретически не оформился, «политический розыск» как многогранная функция политической полиции, направленная на обеспечение безопасности политического режима самодержавия.

Политическая полиция действовала вполне эффективно, но конечный результат ее деятельности зависел от политического режима и поддержки его народными массами.

Е. И. Щербакова

«Неурожай от Бога, а голод от правительства»

Департамент полиции и крестьянский мир

Фраза, вынесенная в заголовок, приводится в документах Департамента полиции как цитата из оппозиционной прессы[221], но вполне адекватно отражает крестьянское восприятие действительности. Правительству и помещикам, как проводникам его воли на селе, не доверяли, в самых, казалось бы, благих намерениях власть предержащих искали подвох. Это проявилось и во время отмены крепостного права и во время осуществления следующей масштабной аграрной реформы — столыпинской.

Всеподданнейший отчет III отделения за 1861 г. сообщает: «…Крестьянами постоянно выражалась непоколебимая вера в Царскую волю. Одно опасение уклониться от оной и вновь подвергнуться крепостной зависимости доводило их до ослушания по сомнению вообще в помещиках и чиновниках, которых они во многих местах обвиняли в сокрытии настоящего Манифеста. Это сомнение подкрепили впоследствии разнесшиеся повсюду слухи, что по истечении 2-х летнего срока будет объявлена новая полная воля с дарованием земли, и что этого права будут лишены те, которые согласятся на предлагаемые теперь помещиками условия»[222]. Реализация столыпинской реформы тоже, как известно, была связана с немалыми трудностями. Причем исходили они не от бюрократических препон, как это обычно случается в нашем царстве-государстве, а от самой деревни, усугубляясь различными слухами, которые, как и раньше, могли носить самый фантастический характер.

Политическая полиция, всегда озабоченная этим предметом, слухи тщательно фиксировала, и в нашем распоряжении имеется чрезвычайно информативный источник — отчеты о настроениях населения, которые составлялись в 1909–1915 гг. (Ф. 102. Оп. 255. Д. 54–58). Эти отчеты (или отзывы) ежемесячно направляли в Департамент полиции губернаторы в связи с распоряжением председателя Совета министров и министра внутренних дел П. А. Столыпина (циркуляры от 8 мая и 16 ноября 1907 г. за № 290 и 695).

И если мы сравним данные начала XX века с той информацией, которая приводилась в нравственно-политических отчетах III отделения, мы увидим, как мало, в сущности, изменилось. К примеру, в отчете за 1839 год имеются сведения о весьма распространенном в России бедствии — пожарах и о тех объяснениях, которые давала им народная молва. «Пожары сии приписывались … поджогам. …Распространились слухи, что поджоги производят помещики для разорения своих крестьян, которые назначены быть вольными или отданными в приданое ее императорскому высочеству Великой Княгине Марии Николаевне. Говорили о появлении покойного Великого Князя Константина Павловича; о казни дворянам и наконец поверили, что поджигает правительство для переселения усадеб по новому плану. …Говорили, что Его Высочество Наследник женится на дочери турецкого султана, и на радостях сожгут три губернии. Крестьяне верили!»[223]

«При каждом новом царствовании, при каждом важном событии при дворе или в делах государства издревле и обыкновенно пробегает в народе весть о предстоящей перемене во внутреннем управлении и возбуждается мысль о свободе крестьян»[224], — отмечают аналитики из III отделения. В начале XX столетия речь идет уже не о свободе, а о земле, еще одной непременной составляющей народных чаяний.

Нормативную базу аграрной реформы составляли положения о землеустройстве от 9 ноября 1906 г. и от 14 июня 1910 г. 9 ноября 1906 года Столыпин, не дожидаясь созыва II Думы, царским указом провел отмену закона 1893 года о неприкосновенности общины. Отныне крестьяне получали право выхода из общины с закреплением в личную собственность причитающейся им части общинной земли. Для поощрения выхода из общины указ предусматривал льготы: излишки сверх нормы душевого надела можно было получить по выкупным ценам 1861 г., если же в данной общине переделы не производились в течение 24 лет, то бесплатно. Крестьянин имел право требовать выделения всех угодий к «одному месту» в виде хутора или отруба. Для этого требовалось согласие сельского схода, однако если в течение 30 дней сход согласия не давал, то выдел производился распоряжением земского начальника. 14 июня 1910 года положение «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении» появилось уже в качестве закона, принятого Государственной Думой, одобренного Госсоветом и утвержденного императором Николаем II. И, наконец, 29 мая 1911 г. был издан закон «О землеустройстве», который существенно детализировал вышедшие ранее положения. На его основе 9 июня 1911 г. был опубликован «Наказ Землеустроительным комиссиям». И тут началось…

Собственно, началось все практически сразу, уже в 1909 г. чинам Департамента полиции было очевидно, что «выделение надельных земель на отруба может вызвать недовольство крестьян, остающихся в общине»[225]. В 1910–1912 гг. в большинстве общин должен был произойти очередной передел пахотной земли. Размер семейного надела определялся по ревизским мужским душам. То есть если за 12 лет, прошедших с последнего передела, семья уменьшилась, фактический размер душевого надела увеличивался, и — наоборот. Те крестьяне, у которых получился «прибыток» земли, были обеспокоены грядущими неизбежными отрезками, и закрепить излишки оказавшейся в их распоряжении общинной земли в собственность по новому закону о землеустройстве представлялись им хорошим выходом из ситуации. Они-то и стремились выйти на отруба. Кроме того, при выделе участков им была предоставлена возможность укреплять в собственность лучшие общинные земли. Естественно, это не могло не задевать интересы остальных общинников, в особенности тех, кто ожидал прирезки земли.

В 1909–1910 гг. волнения фиксируются по всей центральной России, особенно в конце весны и летом, когда погода в нашей зоне рискованного земледелия позволяет проводить землеустроительные работы. Самой неспокойной оказалась Нижегородская губерния. В течение лета неоднократно наблюдались случаи сопротивления землемерам, которые межевали землю для выделяющихся из общины[226]. Перепадало на орехи и самим «отрубщикам». Например, в селе Сюкееве Тетюшского уезда Казанской губернии «по постановлению сельского схода толпою крестьян сломаны изгороди у 70 домохозяев, укрепивших свои наделы в собственность, но вместе с тем и самовольно захвативших общественную землю». В Тамбовской губернии толпа крестьян пыталась «силою поделить отрубной участок их односельца». Но это случаи нетипичные; для того, чтобы вызвать гнев односельчан, выражавшийся, прежде всего, в «мордобитии» и поджогах имущества, достаточно было и простого стремления выделиться из общины.

В Департаменте полиции отмечали также нежелание части крестьян укреплять в собственность свои наделы, объясняя это явление не пропадающей у крестьян надеждой получить помещичьи земли даром. Кроме того, Департамент признавал, что спокойным настроение населения можно было признать «лишь по видимости», и «затаенная злоба беднейшей части крестьян в отношении состоятельного класса населения не прекращается». Память о 1905 годе была еще слишком свежа, чтобы можно было сбрасывать со счетов возможные последствия крестьянского недовольства.

Искали и внешние источники, подогревающие напряженность в деревне. Среди них «возвращение на родину административно-высланных»[227] — заведомо вредоносных элементов, и слухи о предстоящем в 1912 г. «отобрании земли у помещиков», которым оставят одни лишь усадьбы. Этот слух впервые зафиксирован летом 1911 г. все в той же беспокойной Нижегородской губернии. К сентябрю 1911 г. слух конкретизировался. В Тверской губернии говорили, что «крестьяне-общинники получат дополнительные наделы и что на эти наделы будут обращены казенные, удельные и помещичьи земли». С распространением этой молвы связывали ухудшение отношения крестьян к крупным земельным собственникам.

Представляется, что, так же как и много лет назад, крестьяне ждали улучшения своего положения от щедрот царя-батюшки в связи с различными юбилейными датами, которых на ближайшее время приходилось целых две — 100-летие Отечественной войны 1812 г. и 300-летие Дома Романовых. Ждали как минимум «сложения недоимок»[228], такое действительно случалось, например, при восшествии на престол нового императора. Однако Департаменту полиции удалось обнаружить форменную диверсию со стороны Всероссийского комитета партии крестьян — организации со штаб-квартирой в Москве, которая возникла, как и многие другие вполне легальные общества, после Манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего свободу собраний и союзов.

В Департаменте полиции предполагали, что «означенные толки появились, по-видимому, вследствие рассылки из Москвы Всероссийским комитетом партии крестьян, объединенных на почве Высочайшего Манифеста 17 октября, анкетных листков»[229]. В анкетах, которые были распространены по волостным правлениям в количестве 30 000 экземпляров, на сельских и волостных сходах предлагалось обсудить вопросы, «совершенно недопустимые и могущие вызвать смуту в крестьянской среде», а именно — малоземелья, обременительности податей, отношения к крупным землевладельцам. Крестьяне должны были сообщить о результатах обсуждения «Всероссийскому комитету партии крестьян, объединенных на почве Высочайшего Манифеста 17 октября» и уведомить, пришлет ли то или иное сельское общество делегатов на съезд партии, который планировалось провести в январе 1912 г. В предисловии к анкете говорилось, что крестьянам необходимо объединиться для выборов в IV Думу и послать туда своих представителей.

Партию, как угрожающую общественному спокойствию, естественно, немедленно закрыли. А на места полетел циркуляр от 12 сентября 1911 года г. за № 58977, в котором губернаторам настоятельно рекомендовалось не допускать распространения этих анкет и обсуждения их на крестьянских сходах.

Во Владимирской губернии тревожные слухи приобрели новый аспект. Там рассуждали о том, что «будто бы депутаты Государственной Думы передавали летом, что ими внесен законопроект о принудительном отчуждении помещичьей земли в пользу крестьян, но законопроект этот нынешней Думой „положен под сукно“, новою же Думой будет рассмотрен в первую очередь»[230]. Действительно, грядут думские выборы и брожению в крестьянской массе можно найти еще одно объяснение — предвыборную агитацию. К примеру, в Воронежской губернии циркулировали слухи о предстоящих в 1912 г. повсеместных забастовках, с помощью которых социал-демократическая партия при содействии «настроенных будто бы против правительства войск» выведет крестьян из угнетенного положения.

Между тем слухи ширились и усложнялись, приобретая все более тревожный характер. В Тамбовской губернии на фоне продолжающихся беспорядков при землеустроительных работах и пожаров в помещичьих имениях ходили упорные толки о разделе помещичьих земель в связи с предстоящим в 1912 г. восстанием. Под влиянием этих известий крестьяне отказывались от укрепления за собой земли даже на самых выгодных условиях, «опасаясь лишиться по случаю выхода из общины дополнительного надела»[231]. Местные власти сообщали, что слух этот идет из соседней Воронежской губернии, — так делали нередко, чтобы снять с себя ответственность. Но Департамент полиции волновало общее состояние дел: губернаторам, капитанам-исправникам и земским начальникам, независимо от местонахождения, было предписано при каждом удобном случае разъяснять крестьянам вздорность этих слухов. Секретным циркуляром министра внутренних дел от 19 января 1912 года за № 7566 губернаторам предлагалось издать «обязательное постановление» следующего содержания: «Воспрещается публичное разглашение или распространение имеющего общегосударственное значение ложного, возбуждающего общую тревогу слуха о правительственном распоряжении, общественном бедствии или ином событии»[232]. Кроме того, Департамент настаивал на необходимости установления путей распространения подобных слухов. И теперь в отчетах с мест мы регулярно видим не просто констатацию факта, но и попытки объяснить происхождение беспокойной молвы.

Рассуждая о жизни крестьянского мира, нельзя сбрасывать со счетов такие явления, как неурожай или, наоборот, урожайный год, страда и т. п. факторы бытия деревни. В 1911 г. Поволжье постиг неурожай, и в Казанской губернии возникли совершенно фантастические слухи, «будто бы Государь Император намерен отказаться от престола и выехать за границу; что Государыня Императрица пред рождением Наследника Цесаревича дала обет наделить крестьян землей, но Его Величество не позволил исполнить это, ввиду чего Государыня Императрица уже три года тому назад выехала за границу, к своему Августейшему Родителю, с Наследником Цесаревичем, не просвещенным даже св. крещением…»[233]. В Тверской губернии говорили, «будто бы у Государя Императора родился второй сын, остающийся второй месяц некрещеным, ввиду нежелания Государыни Императрицы Марии Федоровны согласиться на необходимость дополнительного наделения крестьян землей по случаю этого события». Рассуждали, что «в 1912 году предстоит наделение крестьян землей и если таковое не состоится почему-либо, то надо ожидать беспорядков, подобных бывшим в 1905 г.; что совпадение первого дня Св. Пасхи с днем Благовещения является в этом отношении предзнаменованием весьма важного значения, и т. п.»[234]. Крестьяне пытались найти объяснение своим бедам, так же как Департамент полиции пытался обнаружить источники будоражащих народные умы толков.

Причем рядом с вышеприведенными слухами, не менее сказочными, чем те, которые ходили в народе в предшествующем столетии (см. выше), и которые изобличают всю наивность представлений крестьян о жизни «в верхах» общества, в Департамент полиции поступали данные, свидетельствующие об осведомленности низших слоев населения не только о домашних российских делах, но и о внешнеполитических событиях, не имеющих к ним, казалось бы, прямого отношения.

В отчете за ноябрь 1911 г. сообщается, что накануне выборов в Думу «крестьянское население волнуется распускаемыми, по-видимому, оппозиционной интеллигенцией и прессой слухами о предстоящем крупном противоправительственном выступлении», а также «в связи с ходом политических событий в Китае, Турции и Персии»[235]. В Китае в 1911 г. началась Синьхайская революция, в результате которой империю Цин сменила Китайская республика. Что касается Турции, то, вероятно, имеются в виду события, связанные с младотурецкой революцией (1908–1909 гг.), которая привела к свержению Абдул-Хамида II. Парламент избрал новым султаном Мехмеда V, и у власти оказалась партия реформаторов. В Персии с 1905-го по 1911 год разворачивалась так называемая Конституционная революция, в итоге которой страна стала конституционной монархией. Наверное, сообщения прессы обо всех этих новшествах вселяли в русских крестьян надежду на радикальные перемены и в нашем государстве, которые, по их мнению, должны были привести к улучшению положения народа. К примеру, среди крестьян южных уездов Томской губернии (в Сибири, избежавшей крепостного права, народ всегда был достаточно грамотным) прямо говорили о предстоящем в 1912 г. изменении государственного строя.

И снова парадокс — крестьяне в курсе мировых событий, что совершенно не мешает им верить сомнительным личностям, смахивающим на самозванцев, только гораздо более «мелкотравчатых», чем их предшественники, на которых так щедра была русская история XVII и XVIII столетий. В Донской области под влиянием агитации «повара Великой Княгини Ольги Александровны» Ковалева крестьяне отказывались платить недоимки[236]. В Тверской губернии «осведомленные» люди рассказывали, что «Великий Князь Михаил Александрович будет добиваться силою оружия, с помощью крестьян и солдат, восстановления утраченных прав на престолонаследие, которых Его Высочество лишен своими врагами, и в награду за помощь будет бесплатно раздавать помещичьи земли»[237].

В общем, крестьян Московской, Нижегородской, Орловской, Тверской, Новгородской, Рязанской, Смоленской и прочих губерний не покидала надежда разжиться помещичьей землей, для чего создаст условия всеобщая экономическая забастовка. Видимо, 1905 г. ясно показал эффективность подобных мер воздействия на правительство. Чем дальше, тем больше расчет на «Всемилостивейшие Манифесты 1912 и 1913 гг.» уступает место угрозам: всеобщая забастовка, революционные выступления, «всеобщий российский пожар», «предстоящее избиение чинов полиции и других должностных лиц» и, наконец, «политико-экономический переворот в пользу крестьян». К концу 1911 г. слух о том, «что последует революция, которая освободит крестьян от притеснений других сословий, что помещики лишатся принадлежащей им земли, которая будет разделена между крестьянами»[238], стал устойчивым.

Кроме того, крестьяне поговаривали, что в 1912 г. и столыпинские законы о землеустройстве, которыми они оказались не слишком довольны, будут отменены. «Зажиточные крестьяне, — сообщали из Воронежской губернии в январе 1912 г., — агитируя против землеустроительного закона 14 июня 1910 г., рассказывают, что закон этот издан правительством не для улучшения крестьянского быта, а для удобства господ и управления»[239]. В Миргородском уезде Полтавской губернии говорили даже о том, что Столыпин «противился увеличению крестьянского землепользования» и после его гибели этот вопрос получит «благоприятное направление, что к весне будет новая нарезка земли и столь высокое обложение ее, что богатые люди принуждены будут отказаться от земли, которую казна поделит между всеми, что поэтому покупку земли у помещиков надо прекратить, так как впоследствии ее будут раздавать даром». «Осведомленные» люди уточняли, что «Государь Император после убийства Статс-Секретаря Столыпина уехал в Крым, оставив управление государством, так что ныне некому управлять страной»[240].

В верхах не на шутку обеспокоились. Широта распространения тревожащих народ слухов, действительно, впечатляла, но в Департаменте полиции обнаружили, что «отзывы» о настроении населения присланы не из всех губерний. По распоряжению министра внутренних дел директор Департамента направил уличенным в небрежении губернаторам настоятельное требование отчитаться. На основании поступивших сведений был составлен дополнительный отчет за 1911 год. Но, если прочитать только его, создается впечатление, что все спокойно, о слухах сообщают ненавязчиво, вскользь, пытаются объяснить их действиями агитаторов, демонстрируют принятые меры. А главное, убеждают вышестоящее начальство, что никакой серьезной опасности нет, ибо «благоразумные крестьяне» этим вздорным слухам не верят[241].

В Департаменте, однако, губернскому прекраснодушию не поддавались. Губернаторам, начальникам Губернских жандармских управлений и Охранных отделений велено было за настроением населения неусыпно наблюдать, слухи пресекать и непременно выявлять источники их распространения.

Обычно составители отчетов с мест пытаются переложить вину за появление тревожных слухов на какой-нибудь пришлый элемент или на соседей. В Новгородской и Псковской губерниях считали, что слухи возникают «по-видимому, под влиянием административно-высылаемых из Петербурга и бродячих элементов», а также возвратившимися с заработков; из Орловской сообщали, что слухи «идут из южных губерний и один из распространителей их, говоривший, что в Ростове на Дону имеется, будто бы, 24 тысячи человек готовых к бунту, арестован»; нижегородцы обвиняли «иногороднюю прессу левого направления»[242].

Самое толковое объяснение состоянию крестьянского мира поступило от подведомственных Департаменту полиции учреждений Киевской губернии, которые серьезно проштрафились в сентябре 1911 г. в связи с убийством Столыпина и наверняка были не прочь загладить вину: «Настроение крестьянского населения может быть признано наружно спокойным; внутренней политикой оно не интересуется и лишь мечтает об увеличении своего землепользования, будучи убеждено в том, что обладает исключительным правом извлекать доход из земли. Поэтому по всей губернии существует скрытое, все возрастающее раздражение крестьян против помещичьего класса и недоверие к правительственной власти, защищающей будто бы помещиков за подкуп, и в случае появления ловких агитаторов события революционного времени неминуемо повторятся»[243]. Кроме того, снова была изобличена «диверсия» со стороны абсолютно лояльных властям, но, вероятно, недалеких представителей черносотенного «Союза русского народа». «В отчетном месяце, — докладывали из Киева, — отделы союза русского народа начали среди крестьян нескольких уездов агитацию, обещая записывающимся в союз надел землями, принудительно отнятыми от помещиков»[244]. Вскоре усилиями местных властей эта порочная предвыборная агитация была прекращена.

В течение 1912 г. в крестьянском мире явно нарастает тенденция к радикальному решению насущных проблем без участия правительства. Сначала крестьяне ждут «Всемилостивейший Манифест», потом решают, что пора жечь помещичьи усадьбы, а заканчивается все насильственными действиями по отношению к своим же односельчанам.

В Воронежской губернии в январе 1912 г. среди крестьян ходили слухи об «особом „народном“ правительстве, которое весной, во время всеобщей забастовки отберет всю землю от помещиков и крестьян, вышедших на отруба, и отдаст таковую общинникам, помещиков же и отрубщиков будут жечь, что нечего покупать землю при посредстве банка, так как впоследствии земля будет раздаваться всем даром, что весной не надо сеять хлеб, так как явится вооруженная боевая партия, которая возьмет верх над господами, ограбит их и раздаст все крестьянам, которым хватит дарового пропитания на целый год». Подобный «передел» имущества, как минимум «отнятие земель у богатых и раздача ее бедным», наверняка был бы с энтузиазмом встречен наименее состоятельной частью крестьянства. Причем кто-то действительно этим слухам верил — Департамент полиции фиксировал «случаи отказа … от покупки земель у частных владельцев, не смотря на выраженное ранее согласие»[245].

К весне 1912 г. снова активизировались толки о том, что перемен надо ждать на Пасху — в страстную субботу предстоит разгром помещичьих усадеб и ожидается «отобрание помещичьей земли в пользу крестьян общинников». Возобновились и фантастические известия, которыми особенно отличалась Тверская губерния (возможно, потому, что расположение между двух столиц делало ее перекрестьем путей разнообразных «приближенных ко двору» проходимцев). В городе Осташкове «распространяется слух, — говорится в отчете, — о несогласиях между Государыней Императрицей и вдовствующей Государыней Императрицей из-за желания ее Величества возвести на престол Великого Князя Михаила Александровича»[246]. Вероятно, недовольство в народной среде вызывал не только Столыпин, но и Николай II. О Михаиле Александровиче как о претенденте на российский престол и народном благодетеле в Тверской губернии уже поговаривали (см. выше).

Чрезвычайно содержательный «отзыв» о настроениях населения был получен в феврале 1912 г. из Саратовской губернии. «Настроение крестьян в общем спокойное, но прочному успокоению их мешает недовольство новыми формами землеустройства и почти повсеместный неурожай, которого следует ожидать и в текущем году. По донесению начальника местного ГЖУ революционное настроение крестьян с 1905 г. не ослабевало, но революционная агитация в настоящее время ведется не слабыми попытками отдельных пропагандистов и не работой отдельных революционных организаций, которых в губернии нет, а общим развитием самосознания крестьянства, интересующегося не только местными, но и мировыми событиями, почему среди крестьян все более и более распространяются газеты и особенно ходкие слухи, подрывающие те принципы, которым крестьянство привыкло раньше верить, причем измышлению слухов способствуют некоторые неудачи в деле землеустройства и борьбы с недородом, проистекающие от отсутствия предварительной разработки этих вопросов, а также планомерности и порядка в их осуществлении»[247].

Если довести мысль автора отчета до логического завершения, получится, что чем народ темнее, тем он спокойнее. Наверное, в сущности, так оно и есть, недаром еще древнекитайские легисты руководствовались в своей деятельности принципом «слабый народ — сильное государство». Действительно, как уже упоминалось, крестьяне были в курсе мировых событий и вполне могли подвергнуться влиянию антиправительственной агитации левой прессы. В Казанской губернии была «задержана группа местных крестьян, певших марсельезу», а также «пришлый из Симбирской губернии портной, распространявший слух о предстоящем „бунте, как в Китае“»[248].

Не раз проскальзывали в крестьянской среде и слухи о возможной войне с Китаем или с Турцией. Возможно, это связано с тем, что вооруженное вмешательство Российской империи сыграло большую роль в подавлении Конституционной революции в Персии, и крестьяне могли решить, что подобных мер от российских властей потребуют события в Турции и Китае. К тому же любая война напрямую касается крестьянства, как основы армии.

Что же касается отношения крестьян к выборам в Государственную Думу как проявления их сознательности и «политической грамотности», отчеты с мест сообщают довольно противоречивую информацию. Киевляне вообще путаются в показаниях. В отчете за февраль 1912 года сказано, что «к предстоящим выборам в Государственную Думу крестьяне относятся безразлично, в среде же фабричных рабочих, наоборот, замечается пробуждение интереса к таковым». Отчет за март того же года гласит: «Предстоящие выборы начинают интересовать крестьянство, недовольное III Государственной Думой, не оправдавшей его надежд на проведение земельных реформ, но стремления к блоку с другими сословиями пока не замечается. Рабочие выборами мало интересуются»[249]. Ближе к лету интерес к выборам падает повсеместно, ибо в народе «считают, что IV Дума будет походить на свою предшественницу»[250].

Слухи же о долгожданном «Всемилостивейшем Манифесте» постепенно затихают, появляясь все реже и реже лишь в некоторых губерниях, например, в Московской, Новгородской, Херсонской и Черниговской. Причем теперь, весной 1912 г., исполнение народных чаяний переносится уже на 1913 г.

Вообще, в это время года крестьянам точно не до политики — начинаются полевые работы. В середине лета в Поволжье опять случился неурожай, и «интерес крестьянских масс сосредоточился на стремлении покрыть продовольственную потребность». Именно это позволяет местным властям с удовлетворением заключить, что «общее настроение сельского населения, все внимание которого сосредоточено на полевых работах, было спокойное»[251].

Но зато именно весной и летом всегда активизировалось противодействие столыпинскому землеустройству. В Суздальском уезде Владимирской губернии был случай самовольного запахивания крестьянами общинниками земель их односельчан-отрубников. Наблюдалась и агитация против выхода домохозяйств на отруба, и оскорбления землемера, и уничтожение межевых знаков. В Казанской губернии «среди крестьян разных уездов проявилось в резких формах недовольство правительственными мероприятиями по землеустройству, выразившееся в сопротивлении выходу односельцев на отруба, противодействии работам землемеров, оскорблениях должностных лиц … и угрозах по адресу отрубщиков. В Козьмодемьянском уезде такое движение охватило 77 селений, противодействовавших вымежеванию нескольких деревень из общего владения… В общем однако крестьяне в предвидении хорошего урожая держатся большею частью спокойно». В южных губерниях — Херсонской, Черниговской, Киевской, Волынской — отмечены подстрекательство к отказу от выхода на отрубные участки, сопротивление чинам межевого ведомства, недовольство выходом односельчан на хутора и деятельностью Землеустроительной комиссии, поджоги частных имений, потравы и пограничные столкновения, самовольный выпас скота и рубка леса в землевладельческих угодьях[252].

Самый вопиющий случай обострения отношений в деревне в связи с проведением столыпинской реформы произошел в селе Аннино Лебединского уезда Харьковской губернии. «Оказывавшееся ранее пренебрежение к хуторянам сменилось … насильственными действиями, вылившимися в форму порчи воды в колодцах и поджогов имущества отрубщиков. Во время одного из пожаров крестьяне, крича „не тушите, пусть горит, это за отруба“, не позволяли ввозить во двор пожарные трубы и бочки, а в другом случае они пытались бросить в огонь самого отрубщика». Успокаивать беспорядки пришлось лично губернатору. По мнению губернских властей, «враждебное отношение к крестьянам, выделившимся из общины», является следствием преступной агитации. «Пресечь же подобные явления в самом корне весьма затруднительно, ибо распоряжением Статс-Секретаря Столыпина от 12 мая минувшего (1911) г. губернатору воспрещено принимать в порядке охраны меры в отношении лиц, агитирующих против землеустройства». Столыпин хотел, чтобы крестьяне все решили сами, без участия и тем более насилия со стороны властей. «…Настоящее распоряжение сделалось уже известным большинству крестьянского населения, благодаря чему агитаторы чувствуют себя в полной безопасности»[253].

В 1913 г. слухи о долгожданном «Всемилостивейшем Манифесте» окончательно затихли. 300-летие Дома Романовых прошло, ничего не изменилось, и стало окончательно ясно, что власти крестьян не облагодетельствуют. Теперь все проблемы на селе были связаны уже с вполне реальными «недоразумениями на аграрной почве» и «деятельностью землеустроительных учреждений». В Новгородской и Астраханской губерниях спорили о месте и качестве участков, которые выделяли хуторянам. В Рязанской жгли усадьбы помещиков, чтобы вынудить их продать свои земли по дешевым ценам, — а значит, на даровую раздачу земли уже не надеялись. Во Владимирской губернии отмечено сопротивление землемеру, в Вологодской — «самовольные порубки и вторжения на частные земли». Причем если раньше подобные известия сыпались буквально валом, то теперь они носят эпизодический характер. «Все внимание крестьянского населения сосредоточено на вопросах землеустройства, улучшения своего хозяйства и организации мелкого кредита», — на протяжении нескольких месяцев сообщали из Пензенской губернии.

Довоенный 1914 г. не принес ничего нового. Изредка повторяющиеся конфликты общинников с хуторянами и отрубщиками, никакой политической активности… А вот с началом войны ситуация изменилась. Несмотря на подъем патриотических чувств и «единение общества», жены призванных в армию повсеместно требовали приостановления землемерных работ до возвращения их мужей. В Воронежской губернии «разверстку довели до конца под охраною отряда стражи». И там же возникли толки о предстоящем после войны «черном переделе», так как «в виде награды за понесенные … во время войны жертвы» крестьянам будет передана вся частновладельческая земля. Кроме того, напряженность подогревали промелькнувшие в печати сведения «об ожидаемом отобрании земельной собственности от немцев-колонистов»[254].

В 1915 г. эта ситуация получила дальнейшее развитие. Сопротивление женщин землеустроительным работам не ослабевало; тем, кто уже получил землю по столыпинской разверстке, они упорно не позволяли пользоваться своими участками. В Нижегородской губернии солдатские жены «под влиянием писем своих мужей разгромили 14 принадлежащих хуторянам домов»[255]. Вероятно, во многом из-за этого проведение столыпинской аграрной реформы с 1 мая 1915 г. было приостановлено.

В сущности, мысль о наделении землей не покидала крестьян никогда, активизируясь при каждом случае, который народное сознание воспринимало в качестве значимого исторического события. «Продолжительный мир и продолжительная война, две крайности, производят в людях одинаковые последствия: колебания умов, жажду перемены положения, а это самое производит толки, из которых образуется мнение общее»[256], — заметили в III отделении еще в 1839 г. Именно лозунг «Землю крестьянам!» принес большевикам победу в аграрной России. И читая о том, как в начале войны обеспокоенные крестьянки сообщали солдатам, что в деревне делят землю, не приходится удивляться, что в 1917 г., когда этот процесс стал неудержимым, русская армия развалилась. Постфактум всегда рассуждать легко, но мне кажется, что хотя бы из чувства самосохранения элите российского общества, в буквальном смысле составляющей тонкую пленку на поверхности крестьянского моря, стоило бы пожертвовать помещичьим землевладением.

В том же 1915 г. в Тамбовской губернии зафиксирован слух о том, что «возвратившиеся с войны солдаты будут завоевывать крестьянам землю и без того не положат оружия». Департамент полиции счел этот слух «ложным». Однако через два года он оказался правдой.

Н. С. Кирмель

В годы Первой мировой…

Из жандармов — в контрразведчики

В начале 1913 г. по заданию Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) штабы Варшавского, Виленского и Киевского военных округов подготовили предложения по созданию новых контрразведывательных отделений (КРО) на случай войны, суть которых сводилась к увеличению штата существовавших отделений или прикомандированию к ним необходимого количества сотрудников для заблаговременного изучения обстановки на предстоящих театрах военных действий. Предлагаемая мера, по их замыслу, позволила бы с началом войны быстро создать костяк новых контрразведывательных органов на театре военных действий (ТВД)[257]. Однако эти здравые предложения так и остались на бумаге. Принятое в июле 1914 г. «Положение о полевом управлении войск в военное время» не предусматривало формирование КРО в штабах фронтов и армий. Задачи по борьбе со шпионажем возлагались на помощников начальников разведывательных отделений, которые назначались в основном из числа офицеров Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ). Жандармы также получили назначения на должности начальников КРО штабов военных округов на ТВД.

В июле 1914 г. по мобилизации в действующую армию был направлен 21 жандармский офицер с оставлением в штате корпуса[258]. Так, высочайшим приказом от 21 июля 1914 г. ротмистр Н. Н. Кирпотенко был назначен и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения штаба 11-й армии, а подполковник М. М. Федоров — в разведывательное отделение штаба 6-й армии[259].

Заполнение вакантных должностей в разведывательных отделениях офицерами ОКЖ продолжалось и в августе-сентябре. Подполковник П. А. Иванов приказом по армиям Юго-Западного фронта от 2 августа № 31 был назначен на должность помощника начальника разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями фронта.

17 сентября 1914 г. в штаб 10-й армии был назначен ротмистр Г. В. Темников — и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения. В этой должности он себя хорошо проявил. За усердную службу 8 июня 1915 г. награжден орденом Св. Анны 2-й степени, а 6 декабря 1916 г. за отличие в службе произведен в подполковники[260].

Ротмистр В. В. Сосновский, которого генерал Н. С. Батюшин характеризовал как энергичного и знающего свое дело офицера[261], высочайшим приказом № 352 от 9 октября 1914 г. назначен и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения штаба 9-й армии.

Поручик Г. А. Кайданов 31 октября 1914 г. назначен на должность и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения штаба 11-й армии, а 6 декабря произведен в штаб-ротмистры. Служил, видимо, хорошо, поскольку за короткий промежуток времени был удостоен двух наград: 14 февраля 1915 г. — ордена Св. Станислава 3-й степени, а 7 марта — ордена Св. Анны 3-й степени.

После объявления мобилизации из состава КРО штаба Варшавского военного округа было сформировано контрразведывательное отделение штаба 2-й армии, которое возглавил ротмистр С. В. Муев, «зарекомендовавший себя в мирное время с самой лучшей стороны». Здесь следует пояснить, что в начале войны при некоторых разведывательных отделениях штабов армий создавались внештатные КРО, на средства, «отпускаемые штабу на секретные расходы»[262].

29 июля 1914 г. ротмистр М. В. Науменко сообщал начальнику Люблинского губернского жандармского управления (ГЖУ) о своем назначении начальником КРО при штабе Минского военного округа на ТВД.

Контрразведывательное отделение штаба 5-й армии возглавил ротмистр Г. К. Красильников, а КРО штаба 8-й армии — ротмистр К. К. Ширмо-Щербинский. Последний хорошо проявил себя при подготовке армии к Брусиловскому прорыву, за что был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. В ходатайстве о награждении офицера написаны следующие строки: «Неустанно напрягал деятельность всех органов контрразведки к установлению в районе армии шпионов и лиц, действовавших во вред армии, за время с января с. г. (1916. — Авт.) по 14 июня вверенным ему отделением произведено 267 расследований, из которых 30 закончилось преданием суду, 94 — высылкой в глубь России, что сильно способствовало очищению района армии от вредных элементов»[263].

В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) хранится послужной список (на 1 июля 1914 г.) 38-летнего ротмистра В. Г. Шредера — будущего начальника КРО штаба Киевского военного округа на ТВД. Его биография типична для офицеров ОКЖ: окончание военного училища, служба в строевых частях, зачисление в корпус. Надо сказать, что Московское пехотное юнкерское училище потомственный дворянин Ковенской губернии окончил по 1-му разряду. В корпус был переведен после 11-летней армейской службы, предварительных испытаний и четырехмесячных подготовительных курсов[264].

В апреле 1910 г. В. Г. Шредер начал службу адъютантом Минского ГЖУ, а в мае уже был назначен врид помощника начальника этого управления в Минском, Борисовском и Игуменском уездах. С мая 1911 г. по январь 1912 г. являлся прикомандированным к Киевскому жандармскому полицейскому управлению железной дороги (ЖПУЖД). 5 января получил назначение помощником начальника Подольского ГЖУ на пограничный пункт в м. Гусятин. С октября 1913 г. служил помощником начальника Волочиского отделения киевского ЖПУЖД. С этой должности был назначен начальником КРО штаба Киевского военного округа на ТВД[265].

Документы свидетельствуют о том, в начале войны на фронт было направлено лишь несколько руководителей контрразведывательных органов западных военных округов. Так, начальник КРО штаба Виленского военного округа подполковник В. В. Беловодский возглавил внештатное КРО штаба 1-й армии, начальник КРО штаба Варшавского военного округа ротмистр С. В. Муев — отделение штаба 2-й армии, начальник КРО Киевского военного округа подполковник М. Я. Белевцов — отделение штаба 3-й армии[266], подполковник Н. Н. Аплечеев продолжал руководить КРО штаба Одесского военного округа, оказавшегося с началом войны на ТВД.

Остальные руководители контрразведки продолжали служить на прежних должностях в тыловых военных округах. Подчеркнем — опытные, знающие свое дело офицеры.

Таковым считался ротмистр Н. П. Попов — начальник КРО штаба Иркутского военного округа. Службу в ОКЖ офицер начал в 1910 г. Будучи прикомандированным к Московскому охранному отделению, в декабре 1911 г. согласился перейти на должность помощника начальника КРО штаба Иркутского военного округа. С декабря 1912 г. фактически являлся начальником отделения. «Второй начальник Иркутского контрразведывательного отделения ротмистр Попов был настоящим энтузиастом контршпионажа, — восторженно пишет о нем профессор Н. В. Греков. — Будучи прирожденным сыщиком и великолепным актером, он не только руководил операциями, но и участвовал во многих из них, нередко рискуя жизнью»[267].

Потомственный дворянин ротмистр А. А. Немысский (по другим данным — Немыский) из жандармов был переведен в контрразведчики в 1911 г. Служил помощником начальника Петербургского городского КРО. В августе 1914 г. с повышением убыл в Хабаровск, где возглавил контрразведывательное отделение штаба Приамурского военного округа.

Первый начальник контрразведывательного отделения штаба Туркестанского военного округа ротмистр А. И. Зозулевский в начале войны также остался на своей должности. На фронт он убыл только в 1915 г., где возглавил Ивангородскую крепостную жандармскую команду.

Подполковник В. Г. Туркестанов (Туркестанишвили) с началом войны продолжал руководить КРО штаба Московского военного округа. В 1915 г. был назначен начальником Центрального военно-регистрационного бюро (ЦВРБ)[268]. После отстранения от исполнения обязанностей начальника КРО ГУГШ полковника В. А. Ерандакова возглавил это отделение.

Полковник В. А. Ерандаков был снят с должности по причине «не вполне удовлетворительною постановкою им специальной отрасли вверенной названному штаб-офицеру контрразведывательной службы…»[269] и получил приказ убыть в 10-й Донской казачий полк действующей армии. Однако «отлучение» от корпуса накануне войны не уберегло полковника В. А. Ерандакова от ареста в 1917 г. Председатель Особой следственной комиссии сенатор В. А. Бальц возбудил уголовное дело по факту «злоупотреблений» в контрразведке вообще[270]. Но затем контрразведчик был освобожден. В Гражданской войне участвовал на стороне белых — в рядах Вооруженных сил на Юге России.

В. А. Ерандаков

Как следует из вышесказанного, в действующую армию в основном назначались сотрудники территориальных органов безопасности, не имевшие опыта контрразведывательной деятельности, которым новое ремесло приходилось осваивать в динамично меняющейся боевой обстановке.

Одним из тех, кто был хорошо знаком с контрразведывательной деятельностью, являлся начальник разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта полковник Н. С. Батюшин, служивший до войны в разведывательном отделении штаба Варшавского военного округа — на переднем крае борьбы с иностранными спецслужбами. Судя по характеристике окружного генерал-квартирмейстера генерал-майора П. И. Постовского, данной офицеру при аттестации в 1911 г., со своими непростыми обязанностями он справлялся успешно: «Всею душой отдается выполнению трудных обязанностей старшего адъютанта разведывательного отделения. Работает очень много, заставляя усердно работать и своих подчиненных. Всегда самостоятелен во взглядах, вполне способен к личной инициативе и принятию на себя ответственных решений. Вполне здоров. Вынослив. Будет отличным начальником штаба дивизии и командиром кавалерийского полка… Способен стать во главе ответственного отдела в одном из высших военных учреждений»[271]. Однако война внесла коррективы в служебную карьеру полковника: в октябре 1914 г. он возглавил разведотделение фронта, с августа 1915-го по февраль 1916 г. исполнял обязанности генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта. Затем был назначен генералом для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта, повышен в воинском звании.

«Произведенный в генералы Батюшин оказался хорошим помощником, и вместе с ним мы подобрали для контрразведывательного отделения штаба фронта толковых офицеров, а также опытных судебных работников из учреждений, ликвидируемых в Западном крае в связи с продвижением неприятеля в глубь империи», — писал в своих воспоминаниях начальник штаба Северо-Западного фронта М. Д. Бонч-Бруевич[272].

Иначе оценивал Н. С. Батюшина генерал-лейтенант П. Г. Курлов, являвшийся в начале войны помощником главного начальника Двинского военного округа: «Его деятельность являлась формой белого террора, так как им подвергались аресту самые разнообразные личности, до директоров банка включительно. Получить сведения об основаниях задержания было затруднительно даже самому министру внутренних дел, что проявилось в деле банкиров Рубинштейна, Добраго и др., которые просидели в тюрьме без всяких оснований пять месяцев. Генерал Батюшин считал возможным вмешиваться и в рабочий вопрос, посылая своих подчиненных для собеседований по общим вопросам с заводскими рабочими, так что труды органов министерства внутренних дел совершенно парализовались, а последствием таких собеседований являлись забастовки»[273]. П. Г. Курлову вторили авторы газетных публикаций, отрабатывавшие гонорары, полученные от банкиров. А вот известный публицист В. Л. Бурцев, в отличие от многих своих коллег, писал: «Власть в России была в руках кучки проходимцев. Прикрываемые Царским Селом, они хозяйничали в России, как в завоеванном крае, отданном им на поток и разграбление. Мародерство, предательство, немецкое шпионство, вот что безраздельно процветало в России… Была только одна комиссия, которая изобличала — хотя и не в тех размерах, как это было желательно, — царивших мародеров и предателей. Это была так называемая комиссия генерала Батюшина»[274].

Насколько Н. С. Батюшин был компетентен в вопросах контрразведки, мы можем судить лишь по его книге «Тайная военная разведка и борьба с ней», в которой он посвятил контрразведке целую главу. Поскольку в годы Гражданской войны генерал воевал на стороне белых, а затем оказался в эмиграции, то его имя на протяжении всего советского периода нашей истории в научных работах упоминалось крайне редко, деятельность на посту руководителя разведки не исследовалась. Интерес к судьбе «опытнейшего и надежного контрразведчика» и его книге проявили в начале 2000-х гг. историки И. И. Васильев и А. А. Зданович, переиздав ее со своим предисловием, в котором о фронтовых буднях генерала написали крайне скупо. Таким образом, военный период биографии Н. С. Батюшина еще ждет своего беспристрастного исследователя.

Мы же вернемся к жандармам. Как следует из письма министра внутренних дел военному министру от 3 сентября 1914 г., к тому времени из частей и управлений Отдельного корпуса жандармов в действующую армию было направлено 88 офицеров[275].

Эта цифра не стала предельной. Жандармы и в дальнейшем продолжали прибывать в действующую армию. И не только в жандармские управления и части, находившиеся на ТВД, но и в армейские штабы. Следует принять во внимание, что 6 июня 1915 г. было утверждено «Наставление по контрразведке в военное время», которое не только узаконило существовавшие внештатные КРО на ТВД, но и явилось правовой основой для формирования новых контрразведывательных отделений, нуждавшихся в профессионально подготовленных офицерских кадрах, которых на фронте не хватало.

Количество жандармов в действующей армии увеличивалось пропорционально расширению прифронтовой полосы, и к середине лета 1915 г. некомплект в Отдельном корпусе жандармов составлял 72 человека. Такая незначительная убыль, по мнению историка К. С. Романова, «не могла привести к серьезным сбоям в работе местных структур ОКЖ»[276].

Согласно сведений о штатном и списочном составе чинов штаба корпуса и 40 жандармских управлений, находившихся вне театра военных действий, в каждом управлении имелся незначительный некомплект офицеров и чиновников — в основном по одному человеку, а в Иркутском ГЖУ со штатной численностью 10 человек, некомплект составлял 3 человека[277].

В отличие от тыловых жандармских управлений в Варшавском охранном отделении по состоянию на февраль 1915 г. кадровая ситуация была еще хуже: из офицеров в нем оставался только начальник, вследствие чего отделение оказалось не в состоянии выполнить все требования, которые предъявлял к нему варшавский генерал-губернатор, поэтому его пришлось формировать заново[278]. Но в обновленном составе варшавская «охранка» просуществовала недолго.

Острым оставался кадровый вопрос и в Бессарабском ГЖУ. На службе в управлении состояло 6 офицеров, 5 вахмистров и 42 унтер-офицера, было прикомандировано еще 5 офицеров и 46 унтер-офицеров. Однако эти чины были распределены по многим участкам. У каждого из них в подчинении была группа унтер-офицеров. Постоянный и прикомандированный личный состав управления нес службу на постоянных и временных пограничных пунктах в Измаиле, Рени, Скулянах, Липканах, Килии[279].

Несмотря на трудности с кадрами в ОКЖ, армейское командование добивалось назначения квалифицированных жандармов в действующую армию. Помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр А.Р. фон Морр по ходатайству начальника штаба 5-й армии 5 мая 1916 г. был назначен и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения. Он сменил на этой должности ротмистра Н. В. Щербачева, который, по оценке начальника штаба 5-й армии генерал-лейтенанта Е. К. Миллера, хотя и являлся «вполне хорошим и исполнительным офицером, но, как показал продолжительный (с 15 апреля 1915 г.) опыт, к самостоятельному ведению войсковой контрразведки не подготовлен»[280].

Руководство ОКЖ по вполне понятным причинам не всегда отправляло на фронт самых опытных и квалифицированных специалистов. Оказавшись в боевой обстановке, такие офицеры не в полной мере справлялись с обязанностями начальников КРО, о чем, в частности, начальник Люблинского ГЖУ докладывал 25 мая 1916 г. товарищу министра внутренних дел. Однако причину недостаточной подготовки личного состава КРО к розыскной деятельности он видел в том, что руководители отделений назначались по усмотрению военных властей[281].

В письме помощнику по гражданской части наместника Его Императорского Величества на Кавказе князю В. Н. Орлову от 4 мая 1916 г. министр внутренних дел Б. В. Штюрмер сообщал, что с начала военных действий в ряды армии перешли 63 офицера и 17 унтер-офицеров ОКЖ. Усиленную убыль офицеров и чинов корпуса, с его точки зрения, вызывали тяжелые условия службы. Вследствие перевода в действующую армию в территориальных структурах корпуса некомплект составлял 94 офицера и 867 нижних чинов[282]. Доходило дело до того, что некоторые жандармские управления оставались без начальников. Например, в начале января 1916 г. оставались вакантными должности начальников Бакинского, Холмского, Орловского и Вятского ГЖУ[283].

Стремление некоторых офицеров попасть в действующую армию нельзя объяснить карьерными устремлениями, ведь начальники КРО и их помощники являлись прикомандированными к военному министерству и состояли в штате ОКЖ на должностях не выше помощников руководителей ГЖУ (подполковник, ротмистр). Данное обстоятельство мешало армейскому командованию повышать офицеров-контрразведчиков в должности и награждать за отличия в боях или успехи в служебной деятельности. Требовалась длительная процедура согласования со штабом ОКЖ. Только в конце июня 1915 г. состоялось совместное решение командира ОКЖ и начальника штаба Верховного главнокомандующего о распространении на вышеуказанную категорию лиц некоторых привилегий строевых и штабных офицеров. Звание «полковник» являлось для них предельным и присваивалось начальникам КРО ГУГШ и Ставки; руководители контрразведывательных органов в штабах фронтов, армий и военных округов на ТВД могли дослужиться лишь до подполковника. Так, на начало 1916 г. из 23 начальников КРО в действующей армии звание подполковника имели 8 человек, ротмистра — 10, капитана — 4, есаула — 1[284].

Следует отметить, что кадровая проблема в ОКЖ возникла не только из-за перевода жандармов в действующую армию, но и из-за расширения сфер деятельности корпуса в тылу, увеличивших нагрузку на личный состав, что привело к его нехватке[285].

Командование ОКЖ разными способами пыталось заполнить образовавшиеся вакантные должности. Положительно повлияло на решение кадровой проблемы «Великое отступление» русской армии в 1915 г., в результате которого империя потеряла большую часть Галиции и Польши. Находившиеся там жандармские и охранные органы были передислоцированы в Центральную Россию, часть офицерского состава получила назначения в действующую армию[286].

Руководство ОКЖ попыталось решить кадровую проблему среди офицерского состава путем введения «Временного положения об офицерских жандармских курсах, учреждаемых при штабе Корпуса жандармов на время войны». В основу были положены следующие принципы: курсы вводились только на время войны; наибольшее внимание при жандармской подготовке уделялось интересам армии; подготовка офицерского состава была ориентирована на решение конкретных практических задач, а не освоение общего теоретического курса; подготовка производилась не долее, чем в течение восьми недель, и охватывала только основы жандармской службы[287].

Однако, несмотря на предпринимаемые меры, ОКЖ продолжал испытывать недостаток в квалифицированных кадрах. Следует принять во внимание, что подготовка новых кадров как качественно, так и количественно была значительно сокращена. Вместо шестимесячных курсов были введены ускоренные двухмесячные, которые к тому же проводились значительно реже, чем в предвоенный период. Таким образом, как справедливо отмечает К. С. Романов, «уменьшение профессионального уровня жандармских офицеров, составлявших кадровую основу системы политического сыска, было действительно налицо»[288].

По данным заведующего особым отделом Департамента полиции, к концу 1916 г. в действующую армию откомандировано более 100 розыскных офицеров для службы в контрразведке[289].

К январю 1917 г. в 43 тыловых ГЖУ из 218 полагавшихся по штату офицеров в списках числилось лишь 165 человек. Нехватка составляла около 24 %[290].

Систему подбора и подготовки кадров спецслужб царского режима разрушила Февральская революция. После разгона Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов, 11 марта 1917 г. военный и морской министр А. И. Гучков подписал телеграмму об увольнении из органов по борьбе со шпионажем всех жандармских офицеров и лиц, ранее работавших в охранных отделениях и общей полиции. «Нужна контрразведка. Генеральный штаб это дело наладит. Граждане и воины, не спутайте этих верных людей с агентами сыска былого режима. Новой власти сыска не нужно», — писал он в революционном запале[291].

Однако ярлыки «жандарм» и «охранник» навешивались на всех без исключения сотрудников спецслужб, поэтому не только жандармы, но и некоторые контрразведчики, не дожидаясь в отношении себя репрессивных мер, посчитали благоразумным скрыться, используя, по возможности, фиктивные документы. Такие меры предосторожности в революционные дни были отнюдь не лишними. «Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию… — писал К. И. Глобачев. — Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции и жандармов не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, тех беспощадно убивали»[292].

Не являлись застрахованными от репрессий новой демократической власти и высококвалифицированные руководители из числа бывших жандармов. Например, несмотря на заслуги в борьбе с немецким шпионажем, ходатайство военных и лояльность, был отстранен от должности с зачислением в резерв чинов Петроградского военного округа начальник ЦВРБ ГУГШ полковник В. Г. Туркестанов[293]. Контрразведчик был лишен пенсии и каких-либо средств к существованию. «Начинать в настоящее время какую бы то ни было службу, обеспечивающую материально на склоне лет меня и мою семью, я по годам (в феврале 1917 г. ему было 45 лет. — Авт.) и по здоровью уже не в силах, — писал он второму обер-квартирмейстеру ГУГШ, — личных средств я никаких не имею и не могу я допустить мысли, чтобы Главное управление Генерального штаба не нашло средств для справедливого разрешения вопроса по отношению к дальнейшему моему существованию». Нищенской пенсии офицер смог добиться лишь через несколько месяцев[294].

Несколько больше повезло экс-начальнику штаба ОКЖ генерал-майору В. П. Никольскому. После отстранения от должности состоял в резерве чинов Петроградского военного округа по декабрь 1917 г. Большевики его отправили в отставку, как ни покажется странным, с мундиром и пенсией[295].

Поскольку чины упраздненного ОКЖ составляли около 90 % от общего числа руководителей КРО и их помощников[296], то такое решение весьма негативно отразилось на кадровом потенциале и, соответственно, деятельности контрразведки.

Аналогичная ситуация сложилась и с младшими агентами КРО, обязанностью которых являлось ведение наружного наблюдения. Они также подлежали увольнению из-за предыдущей службы в Департаменте полиции МВД и его местных органах. Из контрразведки были изгнаны секретные агенты, многих из которых потом репрессировали или расстреляли[297].

Кадровая чистка шла не только в центре, но и на периферии. Анализируя ситуацию с разгоном кадров царского режима, следует согласиться с исследователем А. Г. Егизаровым в том, что «разоблачительство» обернулось трагедией для «всей системы отечественной контрразведки»[298].

Новые власти стремились побыстрее избавиться от жандармов, заменив их генштабистами и юристами. В разрабатываемых временных положениях о контрразведывательной службе (во внутреннем районе и на ТВД) предусматривалось назначение на должности руководителей контрразведывательных органов и их помощников офицеров Генерального штаба и лиц, имеющих юридическое образование, после прохождения ими «по возможности» специальных курсов по контрразведывательной службе.

В период социальных потрясений чины контрразведки и политической полиции оказались наиболее гонимой категорией офицерского корпуса распавшейся империи. После окончания Первой мировой войны часть из них перешла на службу к большевикам в качестве консультантов, вторая часть участвовала в Белом движении, третья скрылась, не приняв участия в борьбе, а четвертая подверглась репрессиям со стороны советской власти.

В 1914–1916 гг. войны основная нагрузка по обеспечению безопасности фронта и тыла легла на офицеров Отдельного корпуса жандармов, которые в большинстве своем не имели навыков контрразведывательной деятельности. Необходимые умения и навыки они приобретали в ходе боевых действий, в активной борьбе с агентурой австро-венгерской и германской разведок на ТВД. Однако по профессиональному кадровому костяку спецслужб нанесла удар Февральская революция — новые власти изгнали из органов контрразведки офицеров Отдельного корпуса жандармов, тем самым лишив ее самых квалифицированных руководителей. Восполнить понесенные потери за несколько послереволюционных месяцев контрразведка уже не смогла. Советская власть, за небольшим исключением, не нуждалась в прежних кадрах.

Наказание за шпионаж: одних — в Сибирь, других — на эшафот

Законодательство Российской империи предусматривало суровое наказание за шпионаж. Согласно высочайшие утвержденному 5 июля 1912 г. «Закону об изменении и дополнении действующих узаконений о государственной измене путем шпионства», пойманные и уличенные шпионы в военное время подлежали наказанию вплоть до смертной казни.

С началом Первой мировой войны русскими спецслужбами на театре военных действий было задержано много лиц, заподозренных в шпионаже и государственной измене. Например, в сводке контрразведывательного отделения штаба 2-й армии за сентябрь 1914 г. сохранились сведения о 98 человеках, подозреваемых в шпионаже, за октябрь — уже о 135, за ноябрь — о 68, и за декабрь — о 35[299]. Таким образом, за 4 месяца войны КРО только одной армии было арестовано 336 человек.

По существовавшей в то время практике контрразведывательные органы занимались лишь поиском шпионов, а следственные мероприятия, наряду с розыском, осуществлялись силами жандармских управлений по месту задержания подозреваемых лиц. Таким образом, «шпионские дела» из контрразведки передавались в жандармские управления, где их, по свидетельству документальных источников, скапливались сотни. Например, в начале декабря 1914 г. лишь Варшавским губернским жандармским управлением в государственной измене обвинялось 289 австрийских, германских и русских подданных, а в конце месяца — уже 542; Варшавским охранным отделением с 16 июля по 15 декабря было задержано 455 заподозренных в военном шпионаже лиц[300].

Исследователь В. В. Хутарев-Гарнишевский подсчитал: с июля 1914 г. по июль 1915 г. Варшавским ГЖУ велось дознание против 3200 человек, подозреваемых в шпионаже и пособничестве противнику[301].

Если собрать сведения по всем жандармским управлениям на ТВД с начала войны до марта 1917 г., то число подозреваемых в шпионаже, надо полагать, возрастет в несколько раз.

Среди сотен арестованных по подозрению лиц жандармам предстояло установить виновных, передать их дела в суд, а невиновных освободить. Однако квалифицированно провести дознание в условиях военного времени оказалось делом трудным. Как поступить в такой ситуации? Выход был найден простой. «…Если расследованием не было выяснено решительно никаких доказательств виновности привлеченного лица в государственной измене, — гласил приказ главкома Северо-Западного фронта генерала Н. В. Рузского № 58 от 7 сентября 1914 г., — то таковое подлежит высылке во внутренние губернии, согласно распоряжения министра внутренних дел»[302]. 25 июля 1914 г. глава МВД телеграммой № 402, в частности, предписывал высылать в глубь России лиц, арестованных «лишь по подозрению в шпионстве, но без определенных улик»[303]. По ходу лишь упомянем другую категорию высылаемых — так называемых неблагонадежных лиц, определяемых властями по национальному признаку, — в основном немцев и евреев.

Вот как описывает ситуацию с высылкой подозреваемых в шпионаже лиц морской контрразведчик капитан С. М. Устинов: «Детальная разработка всех сведений, продолжительное наблюдение, перлюстрация писем, дали возможность установить с несомненностью их работу по шпионажу, но найти явные улики, доказательства их виновности, в большинстве случаев не представлялось возможным. Целый ряд обысков не дали никаких результатов. Следствий было масса, а виновных ни одного. Очень часто приходилось действовать скорее по убеждению, чем на основании прямых доказательств виновности. Чтоб не попасть в преступную ошибку, а с другой стороны не дать маху, нескольких лиц весьма подозрительных пришлось, так сказать, на всякий случай выслать без суда из полосы фронта. Думаю, что некоторые пострадали, быть может, и напрасно…»[304]. Губернаторы, градоначальники и руководители жандармских управлений, не располагая доказательной базой в отношении подозреваемых лиц, в полной мере воспользовались предоставленным им правом. Административная высылка во внутренние губернии страны стала распространенной формой борьбы со шпионажем. Архивные документы свидетельствуют, что, например, из Варшавы с начала войны по 1 июня 1917 г. было выслано 269 человек, за этот же период из Петраковской губернии — 221 человек, из Калишской и Люблинской губерний — 208, из Келецкой, Ломжинской и Люблинской — 168[305]. Всего — 866 человек.

Например, начальник Ломжинского ГЖУ, рассмотрев переписку в порядке военного положения о содержащихся под стражей в варшавской каторжной тюрьме Я.Г. и Л. Г. Шмидтов нашел: «1) что никаких улик против германоподданных Шмидтов по обвинению в военном шпионстве не добыто; 2) что арест их 14 ноября 1914 года был вызван, вероятно, в видах предупредительных, т. к. никаких объяснений со стороны военного начальства о причинах ареста этих лиц в переписке не имеется, за исключением лишь выражения „2 штатских, подозреваемых в шпионстве“ и 3) что допросить нижних чинов 252-го пехотного Хотинского полка, задержавших Шмидтов, не представляется возможным вследствие ухода полка из посада Роман в ноябре, постановил: настоящую переписку представить в штаб главкома армиями Северо-Западного фронта по военно-судной части, при чем полагал бы выслать названных Шмидтов административным порядком в заволжские губернии России как иностранцев»[306]. Какова дальнейшая судьба этих задержанных — точно неизвестно. Вероятнее всего, поехали вглубь страны.

Не было доверия у жандармов и к российским подданным, побывавшим в плену и согласившимся сотрудничать с разведкой противника. Некто И. Мур прибыл в Россию без документов с эшелоном военнопленных и к тому же в их списках не числился. На первом допросе он показал: согласился стать агентом австрийской разведки, чтобы получить свободу. Проверить это объяснение не представлялось возможным, поэтому И. Мура заключили под арест. На другом допросе он сообщил о задании определить состояние железной дороги, собрать сведения о русских войсках за вознаграждение в 4000 руб. 17 декабря 1914 г. начальник минского ГЖУ полковник Н. Ф. Бабчинский обратился с ходатайством к губернатору о препровождении И. Мура во внутренние губернии России под надзор полиции ввиду недостаточности данных к установлению его личности[307].

В данном случае жандармы либо не поверили в правдивость слов немецкого агента, либо поверили, но не захотели брать на себя ответственность за судьбу человека, отправив его подальше от фронта. Не будем спешить с оценкой действий жандармов. Сначала процитируем поучительный фрагмент из книги вышеупомянутого капитана С. М. Устинова: «…в гор. Николаеве… мною был арестован служащий на судостроительном заводе Наваль инженер Д., немец по происхождению, приехавший из Германии и поступивший на завод не более как за год до начала войны. При обыске у него были найдены фотографические карточки всего завода, мастерских и всех строящихся на заводе судов; большая переписка на немецком языке, которая доказывала, что до начала войны он имел постоянные сношения с Германией, но в ней не было ничего преступного, и масса всякого рода чертежей, заметок и цифр на блокноте и календаре, не имеющих определенного значения… Связь его с германским консулом в Николаеве, определенным шпионом, своевременно выехавшим в Германию, но оставившим в Николаеве организованную им шпионскую агентуру, ограничивалась отношениями простых знакомых… должен сказать, что и все остальное имело такое же объяснение и кроме скопления массы косвенных улик никаких доказательств у меня не было. Тем не менее я две недели продержал его под арестом, убежденный, что дальнейшее следствие даст мне желательный результат, но ни химическое исследование писем, бумаг, книг, чернил и пр., ни расшифрование загадочных записей и цифр, ни обыск квартиры и чердака в надежде найти признаки беспроволочного телеграфа, ни постукивание по стенам и мебели, производимое самыми опытными агентами, в надежде открыть тайные хранилища — ничего больше не дали. В конце концов мне пришлось его освободить по предписанию штаба… Прошло много времени. Немцы вошли в Николаев и стали наводить свои порядки… Я отправился в германский штаб, чтобы сдать свой револьвер и получить разрешение на выезд в Киев. Я получил квитанцию в принятии от меня револьвера с точным указанием его системы и номера и вошел в комнату, где сидело несколько немецких офицеров. Среди них спокойно сидел и вместе с ними разбирал бумаги инженер Д. Он встретил меня, как своего хорошего знакомого…»[308].

Приводя этот пример, автор лишь показывает всю сложность борьбы со шпионажем, но отнюдь не пытается доказать, что сотни томившихся в тюрьмах людей являлись агентами австрийской и германской разведок. Наверное, подавляющее большинство из вышеупомянутых 866 человек были ни в чем не повинны и пострадали лишь потому, что оказалось «в ненужном месте в ненужное время». А вот не выявленным агентам противника (среди высланных, возможно, находились и они) повезло — высылка более гуманная мера наказания, нежели расстрел или повешение. Правда, их везенье можно отнести к недоработке русских спецслужб, в первую очередь контрразведки, которая к сбору доказательной базы относилась поверхностно. Более опытные в деле розыска жандармы подходили к делу основательно, что приводило к положительным результатам. Вот тому характерный пример.

Получив первую информацию о подготовке А. Рантом провокации в Осовецкой крепости еще в августе 1914 г., жандармы через секретную агентуру установили за ним негласное наблюдение и стали скрупулезно накапливать сведения о его преступной деятельности. И только собрав всю доказательную базу, жандармы его арестовали. Следствие по этому делу вел опытный начальник Осовецкой крепостной жандармской команды полковник Д. Н. Вишневский. Через два дня, 25 февраля 1915 г., А. Рант был приговорен к расстрелу, а 26 февраля утром — расстрелян[309].

К приговорам к высшей мере наказания военная судебная система Российской империи в годы войны прибегала неоднократно, о чем свидетельствуют архивные документы. Так, к смертной казни были осуждены австрийские подданные Бержанский, П. Лисов (Лысый) (подлежал обмену на корреспондента газеты «Новое время» Янчевецкого), А. Маузер, И. Маузер. Некоторым приговоренным к смертной казни австрийским и германским подданным удалось бежать из-под стражи и тем самым спасти свои жизни[310].

Подвергались суровому наказанию и подданные Российской империи. Так, военно-полевым судом 10-го армейского корпуса 3 ноября 1915 г. приговорен к смертной казни за шпионаж рядовой 114-го пехотного Новоторжского полка Г. Розенберг. 22 января 1916 г. этот же суд приговорил к смертной казни крестьянина Минской губернии А. Аксютовича, 26 марта — рядового 107-го Троицкого полка А. Шишкова. 8 марта 1916 г. военно-полевым судом при штабе 3-й армии осужден за шпионаж рядовой 172-го запасного батальона А. Асмус. Военно-полевым судом 16-го армейского корпуса В-М. Ф. Шулей приговорен полевым судом к смертной казни[311]. Перечисленными лицами количество казненных не ограничивается.

Являлись ли все приговоренные к смертной казни действительно агентами разведок противника, однозначно сказать сложно. Мы не исключаем трагических ошибок или явных подтасовок фактов при проведении дознаний. Некоторые документы дают нам основание усомниться и в объективности военных судов.

Например, 23-летний крестьянин Варшавского уезда Р. К. Клян признан виновным в том, что 26 июля 1914 г. находился в крепости Новогеоргиевск с целью сбора сведений об устройстве и расположении фортов для передачи их противнику. Виновность крестьянина следствию доказать не удалось, однако военный суд 27-го армейского корпуса приговорил Р. К. Кляна к смертной казни за шпионаж[312].

Это отнюдь не единственный трагический случай. До сих пор историки спорят о том, был ли полковник С. Н. Мясоедов немецким шпионом или стал жертвой политических интриг.

Итак, российское законодательство относило шпионаж в военное время к тяжким видам преступлений и предполагало суровое наказание вплоть до смертной казни. Справедливость и неотвратимость наказания за совершенные преступления зависела от слаженной работы триады «розыск-следствие-суд». Однако самодержавие не без основания не было уверено в эффективности работы своей правоохранительной системы, поэтому предусмотрело высылку как «универсальный» вид наказания.

Борьба с диверсантами противника

С началом Первой мировой войны австрийская и германская разведки стали забрасывать свою агентуру в тыл русской армии для совершения диверсий — подрывов железнодорожных мостов, складов, оборонных предприятий и других важных объектов. С целью подготовки руководителей диверсионных групп в Германии были открыты специальные курсы, где их обучали подрывному делу, поджогам и пр.[313] Поскольку линия фронта являлась серьезным препятствием для заброски диверсантов, их засылали через нейтральные страны — Румынию, Швецию и Китай.

Противодействовали спецслужбам противника военные агенты (атташе) в нейтральных странах, КРО ГУГШ, Ставки, штабов фронтов, армий и военных округов, а также территориальные органы безопасности — охранные отделения, ГЖУ и ЖПУ ЖД во главе с Департаментом полиции (ДП).

В архивных фондах встречаются материалы о замыслах австрийской и германской разведок совершить диверсии в ближнем и глубоком тылу русской армии. Как правило, такого рода информацию Департамент полиции или высшие органы военного управления — ГУГШ и Ставка — получали от своих заграничных источников. Иногда эти сведения были весьма скудными. Например, штаб Верховного главнокомандования (ВГК) получил информацию о планах противника взорвать мосты. В документе говорилось, что для решения этой задачи диверсионная группа получила взрывчатые вещества в германском консульстве в Бухаресте[314]. Согласитесь, данное сообщение вызывало много вопросов. Смогли ли контрразведчики получить дополнительные сведения и предотвратить диверсии — неизвестно. Такие бездоказательные сообщения не являлись исключением.

18 февраля 1916 г. исполняющий должность начальника штаба Минского военно-окружного управления на ТВД сообщал начальнику Московского ГЖУ о намерении австрийских властей «в ближайшее время» командировать в Россию под видом бежавших из плена несколько десятков русских военнопленных во главе с неким З. Головановым «со специальной целью порчи железных дорог, мостов, заводов и воинских складов»[315]. Воплотили ли австрийцы в жизнь свое намерение — тоже остается неизвестным.

Агентов-диверсантов из числа военнопленных иногда случайно задерживали при переходе линии фронта и на допросах узнавали, с какой целью они пытались проникнуть в тыл русских войск. Так, арестованные в Ровно 2 сентября 1914 г. 5 человек (4 из них — военнопленные) по заданию начальника разведывательного бюро обер-лейтенанта Шиллера должны были взорвать железнодорожный мост через р. Гуска[316].

Случайные разоблачения австрийских или германских диверсантов на ТВД бывали и в других местах. Так, арестованные в июне 1916 г. вблизи Изборской крепости два юноши во время допроса признались, что под видом беженцев были посланы в Псков с заданием взорвать склад с боеприпасами или мост, однако, испугавшись, решили взорвать сарай рядом с крепостью, в котором, по их предположению, могло находиться военное снаряжение[317].

Исполняющий должность начальника штаба Минского военно-окружного управления на ТВД 3 мая 1916 г. предупреждал начальника Московского ГЖУ о направленном немцами в Россию большом количестве агентов, «снабженных шведскими паспортами для производства беспорядков и покушений на заводах». Далее он сообщил, что их приезд назначен на 28 апреля, просил усилить наблюдение за прибытием в район Московской губернии лиц с указанными паспортами, а при обнаружении таковых — выяснить цель их приезда и устанавливать за ними наблюдение[318]. Предположительно, аналогичного содержания телеграммы были направлены начальникам жандармских управлений других губерний империи. Таким образом, каждый приезжавший в Россию со шведским паспортом попадал под подозрение и становился объектом наблюдения со стороны спецслужб. Однако вести наблюдение за всеми подозрительными иностранцами у охранки и жандармерии не было сил, поскольку подобного рода телеграммы, как свидетельствуют архивные документы, руководители территориальных органов безопасности получали регулярно.

Военное командование и руководители спецслужб понимали, что, располагая скудной информацией о немецких диверсантах, найти их на необъятных просторах империи будет невероятно сложно, поэтому для предотвращения диверсий принимали меры предупредительного характера. В частности, главный начальник Одесского военного округа, получив в начале сентября 1914 г. сведения о том, что немцы направили в Россию 200 молодых людей, переодетых в форму русских учебных заведений, для взрывов железнодорожных мостов, приказал принять следующие меры: всех подозрительных, особенно в форме учебных заведений лиц, появляющихся в железнодорожных районах, задерживать, обыскивать, устанавливать подданство и благонадежность; осматривать суда, направлявшиеся к мостам; на всем протяжении реки установить наблюдение за работами на судах во избежание приспособления их как брандеров для взрывов мостов и т. д.[319]

При получении достоверной информации о намерениях австрийской и германской разведок русская контрразведка и жандармерия иногда перекрывали каналы заброски диверсионных групп на территорию России.

В январе 1916 г. Бессарабским ГЖУ были получены агентурные сведения о намерении находившегося в Бухаресте австрийского разведывательного бюро, временно которым руководил некий Финклер, командировать в Одессу своего агента для взрывов в местном порту трех транспортов. 21 января Финклер, его сожительница А. Буголцан и бежавший из Варшавы поляк М. Славинский, прибыли в приграничный румынский г. Галац и привезли с собой 10 кг взрывчатого вещества, предназначенного для взрывов 3 транспортов, а также железнодорожного моста через Днестр. После чего временно исполняющий должность начальника Бессарабского ГЖУ ротмистр Васильев получил сведения о том, что вышеупомянутая троица доставила в Галац взрывчатое вещество «игразит», которое предназначалось переправить в Россию 24–26 января для взрыва не только трех транспортов и трех железнодорожных мостов, расположенных на пути переброски войск в Бессарабию, но и двух подводных лодок и находящихся у г. Рени пароходов.

Однако 25 января Финклер был вызван в Бухарест и по возвращении оттуда сообщил о задержке с отправкой взрывчатки на неопределенное время. Ротмистр Васильев отправился в Галац, где при посредстве русского вице-консула Клименко поставил в известность местные власти о местонахождении диверсионной группы, которая была арестована. В двух чемоданах полиция обнаружила 32 кг взрывчатого вещества[320].

Однажды фортуна улыбнулась и иркутским контрразведчикам в оперативной игре с германской разведкой, осуществлявшей организацию диверсий на железных дорогах, особенно на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), с целью срыва поставок Антанты в Россию[321].

Приехавшие летом 1915 г. в Иркутск из Шанхая бывший капитан-артиллерист П. А. Кавтарадзе и его товарищи заявили местной контрразведке, что посланы в Сибирь немцами для совершения диверсий. Начальник Иркутского КРО ротмистр Н. П. Попов им поверил, перевербовал и направил П. А. Кавтарадзе снова в Шанхай с целью восстановить свои прежние связи с немецкой организацией и разведать ее планы относительно диверсий на КВЖД. Руководить операцией в Шанхай был послан под видом комиссионера капитан А. Титов, бывший адъютант разведывательного отделения штаба Заамурского округа пограничной стражи. Принимая все меры предосторожности, он должен был проверять работу агентуры, руководить ее деятельностью и лишь изредка пользоваться услугами русского военного агента полковника Кременецкого, английской и французской полиции. В случае провала П. А. Кавтарадзе, А. Титову предстояло самостоятельно выяснить планы немцев, входящих в состав организации, приобрести из них или окружения агентуру.

Несмотря на то, что артиллерист не выполнил задание немцев, ему и его товарищам удалось войти в доверие к руководителям германской организации, добыть ценные сведения, относящихся к ее составу и работе, и передать их куратору. Капитан А. Титов не стал проверять информацию, не дал указаний по работе П. А. Кавтарадзе. В рапорте ротмистру Н. П. Попову он указал, что в Шанхае нет никакой организации, а сведения агента — ложь.

Оказавшись под угрозой неполучения денег, Кавтарадзе и его помощник Вачарадзе обратились к английскому капитану Сину и передали ему все собранные сведения. Немцы были арестованы. 10 марта 1916 г. в газете «Пекин дейли ньюс» появилось сообщение о разборе в Шанхае во французском смешанном суде дела инженера-химика Нильсена, главы немецкой шпионской организации в Шанхае доктора Фореча.

Из дела следует, что немец Эттингер, специалист по изготовлению фальшивых паспортов при особом бюро германского консульства, предложил некому Поповичу (Вачарадзе) отправиться в Сибирь для разрушения железнодорожных путей и мостов. Последний отказался, а двое русских дали согласие взорвать мост недалеко от Иркутска.

По оценке начальника КРО, если бы Титов проверил сведения Кавтарадзе не через русского консула в Шанхае Гроссе, а самостоятельно или при помощи английской полиции, то результаты ликвидации немецкой организации могли быть гораздо выше. Появление в суде еще двух свидетелей — Кавтарадзе и Вачарадзе — и предъявленные ими доказательства (собственноручная записка Нильсена, в которой последний написал бы состав взрывчатых веществ) полнее подтвердили бы планы немцев провести серию диверсионных актов против России и ее союзников. Кроме того, ротмистр Н. П. Попов считал, что капитан А. Титов при разработке информации П. А. Кавтарадзе должен был установить причастность к этой организации наиболее видных представителей германского посольства в Пекине и консульского корпуса, скомпрометировать их на судебном заседании. После суда, при подобающем раскладе, население Шанхая могло потребовать от правительства выселения немцев на их концессии, где наблюдать за ними при помощи английской и французской полиции было бы удобно и тем самым устранить опасность от всяких выступлений в будущем[322].

Так, в апреле 1916 г. в Шанхае секретной агентурой КРО штаба Иркутского военного округа, при содействии начальника харбинского сыскного отделения капитана Гладышева, полицмейстера Харбина подполковника Арнольда и английских властей была ликвидирована немецкая организация, ставившей своей целью совершения диверсий на Китайско-Восточной, Сибирской и Забайкальской железных дорогах. После ее частичной ликвидации в течение восьми месяцев не было ни одной попытки со стороны немцев организовать новые диверсии[323].

По некоторым данным, за время войны германской разведке удалось сжечь лишь один железнодорожный мост на КВЖД и пароход «Сибирь» на р. Сунгари[324].

Сибирский исследователь Н. В. Греков считает, что степень угрозы военным объектам и коммуникациям в Сибири со стороны германской разведки несколько преувеличена русскими дипломатами, военными и жандармами. «За время войны в рамках отношений ГУГШ и окружных штабов сформировался их особый стиль взаимного дезинформирования, — пишет ученый. — Центру периодически требовался предлог для того, чтобы привлекать повышенное внимание округов к охране железных дорог. Окружные штабы, продемонстрировав свою бдительность и усердие, поставляли в столицу сфабрикованные доказательства активности противника в глубоком тылу. На основании полученной информации ГУГШ, в свою очередь, строго предписывал окружным штабам усилить охрану дорог»[325].

В целом соглашаясь с вышесказанным, хотелось бы обратить внимание, что активность спецслужб империи, усиление охраны стратегических объектов и железнодорожной магистрали могли существенно скорректировать планы германской агентуры в Сибири. Ведь преодолеть с десятками килограммов взрывчатки сотни километров опасного пути, проникнуть незамеченными на территорию охраняемого объекта, заложить ее в определенном месте было непростым делом, требующим от его организаторов и от исполнителей высокой квалификации.

По материалам ГЖУ и ЖПУЖД весьма сложно судить о реальной степени угроз безопасности тыла со стороны разведок противника. Например, в циркуляре Департамента полиции от 6 июня 1916 г. указывалось: «Характер происшедших в текущем году в различных местностях империи пожаров на военных предприятиях, на интендантских складах фуража и в лесопильных заводах, а также взрывов на пороховых заводах и в поездах со снарядами и взрывчатыми веществами дает основание предположить, что некоторые из этих происшествий являются не делом случая, а злоумышлениями со стороны неприятельских агентов, на что указывает также и наблюдаемая планомерность в осуществлении этих злоумышлений»[326]. Из вышесказанного следует, что учреждение, являвшееся органом политического розыска и по совместительству выполнявшее функции контрразведки, не располагало точными сведениями о совершенных противником диверсиях на территории империи.

Особые трудности испытывали жандармы с доказательствами причастности лиц немецкого происхождения к сокращению производства продукции оборонного значения. «В результате излишней доверчивости к заявлениям и недостаточно компетентной разработки сведений получается нежелательное явление, выражающееся в том, что при сообщении Департаменту полиции данных, полученных от чинов жандармского надзора, подлежащих ведомствам, последние легко разбивают их расследованиями, производимыми специалистами, — говорится в циркуляре ДП от 30 января 1917 г. — Таким образом, материал опорочивается вследствие слишком поспешного или недостаточно умелого его использования, а в то же время со стороны заинтересованных лиц и учреждений возникают неудовольствия на вмешательство жандармских чинов в неподведомственные им дела». В связи с вышеизложенным, ДП указывал на необходимость «подвергать тщательной и всесторонней проверке без формальных расследований, исключительно совершенно негласным путем, а в возможных случаях при посредстве агентуры и при сообщении Департаменту полиции сопровождать заключением о степени их достоверности»[327]. Указания были по сути своей правильные, но несколько запоздалые. Департамент полиции и жандармские управления были расформированы новой властью в марте 1917 г.

После ликвидации новой властью территориальных органов безопасности борьбой с разведывательно-диверсионной деятельностью противника занималась лишь военная контрразведка, обладавшая гораздо меньшими силами и средствами по сравнению с расформированными структурами. Революционный хаос и брожение в обществе не могли не отразиться на работе контрразведки. Выявление диверсантов противника носило случайный характер.

7 марта 1917 г. начальник КРО ротмистр Н. П. Попов доложил начальнику Центрального военно-регистрационного бюро полковнику В. Г. Туркестанову об аресте на ст. Байкал финна Ленбума, намеревавшегося взорвать тоннели и ледокол. На допросе он рассказал, что летом 1915 г. был завербован в Швеции неизвестным ему господином Кайнуваром для проведения разведывательно-диверсионных операций в России. После выполнения задания в Петербурге ему дали поручение взорвать мост около Красноярска. Приехав в город 18 ноября 1916 г. и осмотрев мост, финн посчитал, что силы заряда для разрушения опор не хватит. К такому же выводу Ленбум пришел, осмотрев ачинский и минусинский мосты. Приехав в Иркутск, он узнал о революции в Петрограде и хотел отказаться от диверсии, полагая, что Финляндия получила независимость. Однако узнав, что Финляндия остается в составе России, решил выполнить задание немцев, но при попытке осмотреть ледокол «Байкал» был арестован. Контрразведчики изъяли у него 8 взрывных снарядов, план Круго-байкальской железной дороги, револьвер и 8 обойм[328].

Таким образом, разведывательно-диверсионная деятельность противника не представляла серьезной угрозы безопасности тыла русской армии по следующим причинам. Во-первых, большая протяженность коммуникаций, их значительная удаленность от линии фронта и границ во многом затрудняли организацию и осуществление диверсионных акций. Во-вторых, активная деятельность спецслужб России и увеличение численности охраны объектов минимизировали усилия австрийской и германской разведок. В то же время русским органам безопасности не удалось полностью защитить важные объекты от диверсий и провести квалифицированное расследование совершенных преступлений.

Торговали ли немецкие шпионы швейными машинками «Зингер»?

С началом Первой мировой войны в оперативную разработку было взято американское акционерное общество (АО) «Компания швейных машин „Зингер“» (далее — «Зингер»), так как, по данным русских спецслужб, после объявления мобилизации оно собирало сведения о численности мобилизованных в армию нижних чинов[329].

Толчком к началу кампании против АО «Зингер» послужило перехваченное открытое письмо из Германии, адресованное в главное управление компании, в котором было обещано денежное вознаграждение за информацию о внутреннем положении в России, о ходе мобилизации и передвижениях войск. 19 мая 1914 г. начальник КРО штаба Киевского военного округа подполковник М. Я. Белевцов предупредил все контрразведывательные отделения о том, что «германская разведка через бюро „Поставщик международных известий“ рассылает служащим компании „Зингер“ письма с просьбами сообщать за плату сведения о русской армии». Как показали проведенные контрразведчиками и жандармами проверки, подобные письма бюро рассылало и по другим адресам, а служащие компании не имели никакого отношения к шпионажу. Тем не менее у военной контрразведки «Зингер» оставалась под подозрением, поскольку компания имела четкую и разветвленную структуру, а ее директора осуществляли регулярные поездки по стране[330].

Контрразведчики продолжали искать доказательства разведывательной деятельности АО «Зингер», внедрив в некоторые его отделения свою агентуру. Однако предпринятые попытки не выявили никаких признаков участия служащих в шпионаже, кроме маловразумительных показаний свидетелей.

Несмотря на то, что каких-либо серьезных улик спецслужбам собрать не удалось, тем не менее исполняющий должность генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) генерал-майор М. Н. Леонтьев 1 декабря 1914 г. сообщил начальникам окружных штабов о том, что компания АО «Зингер» занимается шпионажем в пользу Германии[331].

В январе 1915 г. в Минское губернское жандармское управление (ГЖУ) пришла ориентировка, из которой следовало, что «Зингер» является чисто немецким предприятием и всем ее служащим вменялось в обязанность собирать те или иные сведения о России, которые могут иметь значение для военных целей. Во время обыска в филиале фирмы жандармы обнаружили бланки с вопросами и ответами, которые рассматривались ими как косвенные улики разведывательной деятельности в пользу Германии. «Конечно, отдельно взятые бланки с вопросами и ответами нельзя рассматривать в качестве прямых улик, — рассуждает белорусский исследователь В. Н. Надтачаев. — А с другой стороны — идет война и не до сантиментов»[332].

Преисполненный решимости найти доказательства шпионской деятельности компании начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-майор М. Д. Бонч-Бруевич приказал провести 6 июня 1915 г. ночные обыски в ее 500 отделениях и магазинах, расположенных в подведомственном 6-й армии Петроградском районе. В течение следующего месяца командование Двинского, Кавказского, Киевского и Петроградского военных округов провело ночные обыски в магазинах и на складах АО «Зингер». 31 июля 1915 г. Бонч-Бруевич приказал немедленно закрыть более 500 магазинов и арестовать их имущество и счета. В результате этой акции было уволено 6 тыс. рабочих и арестовано товаров на 12 млн руб.[333]

Однако обыски и аресты не привели к ожидаемым результатам: только в двух отделениях компании (в Петрограде и Гельсингфорсе) контрразведка нашла документы, «которые можно было условно принять за инструкции по сбору информации о промышленности России». Зато установленный факт уничтожения многих циркуляров правления и центральных отделений «Зингер» в 1913–1914 гг. усилили подозрения военных.

В ночь на 2 августа 1915 г. прошли обыски в помещении иркутского отделения «Зингер», а также на квартирах управляющего Ю. Гейстера, бухгалтера Г. Фридрихса, инспектора фирмы по Восточной Сибири Ю. Латышева и бывшего служащего Ф. Ценнера. Обнаруженные жандармами материалы об урожаях, населенности различных районов, карта городского района с нанесенными на ней железнодорожными сооружениями и зданиями военного ведомства, другие документы послужили основанием для ареста и заключения под стражу вышеназванных лиц[334].

После арестов сотрудников и закрытия магазинов правление компании подало прошение министру внутренних дел с ходатайством «об открытии магазинов, закрытых в разных городах властями с возникновением военного дела». Вмешательство американского посла Дж. Мари и других известных лиц заставило главу «Всероссийского земского союза помощи больным и раненым военным» князя Г. Е. Львова провести неофициальное расследование. Образованная из представителей Земского и Городского союзов комиссия в августе 1915 г. признала, что основанная американскими и британскими подданными фирма не может быть закрыта как германское предприятие[335]. Результаты были опубликованы в специальном отчете, отмечавшем, что из 30 328 служащих компании до войны только 131 были подданными враждебных государств и совсем малое число работников были гражданами союзных или нейтральных стран. В отчете содержалось заключение о том, что компания, основанная в 1897 г. как российская, была изначально американской и получала все руководящие указания из Нью-Йорка, а не из Берлина. «Зингер» уже имела 82 оборонных заказа на 3,6 млн руб., а расследования, закрытия и секвестры грозили их невыполнением. Американская головная компания приказала кораблям, на борту которых находились основные компоненты для производства авиамоторов на Подольском заводе, развернуться, возвратиться в Нью-Йорк и оставаться там до тех пор, пока не прекратятся закрытия и секвестры, а также не будет снят запрет на перевод денег из России в Соединенные Штаты[336].

И магазины АО «Зингер» возобновили торговлю. Однако после поднятого в столичной прессе шума, правительство передало дальнейшее расследование Министерству юстиции, которое 10 августа 1915 г. поручило производство предварительного следствия судебному следователю по особо важным делам, коллежскому советнику П. Н. Матвееву, а наблюдение за расследованием министерство возложило на товарища прокурора Варшавской судебной палаты действительного статского советника В. Д. Жижина.

По результатам расследования В. Д. Жижин 3 октября 1915 г. рапортом доложил министру юстиции о том, что компания «Зингер» не может быть заподозрена в организации шпионажа в пользу Германии, так как для этого «не имеется никаких данных». Только двум агентам компании (Т. Грасгофу и О. Кельпину) были предъявлены обвинения в государственной измене. Вместе с тем в рапорте было отмечено, что присутствовавшим в правлении компании немецким подданным имелась «возможность систематизировать материалы, поступавшие из провинции, и таким образом изучать Россию в военном отношении»[337].

«…Благодаря группе В. Д. Жижина были собраны ценные документы, которые позволили его современникам (прежде всего высокопоставленным представителям военного министерства и министерства юстиции) и последующим поколениям соотечественников… усомниться в безупречной репутации отдельных филиалов компании „Зингер“, — справедливо отмечает историк В. О. Зверев. — Документы эти оказались в распоряжении следователей совершенно случайно. Их попросту не успели уничтожить заинтересованные лица»[338].

В «Памятной записке о существе и обстоятельствах дела, выясненных предварительным следствием о некоторых служащих компании „Зингер“, обвиняемых в организации шпионажа в России», датированной 9 ноября 1915 г., В. Д. Жижин приводит факты, свидетельствующие о том, «что в некоторых отделениях агентами компании собирались сведения не только статистического характера, но и непосредственно относящиеся к вооруженным силам России и ее обороне».

Чтобы понять, какого рода сведения относились «к вооруженным силам и обороне», процитируем несколько выдержек из памятной записки: «Так, в копировальной книге центрального отделения в Архангельске найдена копия письма на немецком языке от 21 июля 1914 г. в правление в Москву о том, что призыв запасных начался. В следующем письме от 9 декабря 1914 г. тому же правлению доносят, что „мобилизация в нашем районе прошла в усиленном размере и новая мобилизация ожидается со дня на день“. В письме от 5 января 1915 г. из Архангельска в правление сообщается, что „в районе нашего центрального отделения в настоящее время призваны ратники ополчения 1-го разряда за 16 лет с 1899 года по 1914-й“. В следующем письме от 14 января 1915 г. Центральное отделение доносит правлению в Москву что „в этом году ввиду военных действий, хотя они касаются района нашего центрального отделения только по части мобилизации, население привыкнуть к положению никак не может, ибо неоднократные мобилизации прошли не без заметного для нас следа“…

Таким образом, по Архангельской губернии в правление доносятся не только подробные сведения о мобилизации, но и об отношении населения к последней и о положении края вследствие усиленных призывов запасников и ратников — т. е. сведения, безусловно, ценные для неприятеля…

При обыске в конторе компании в Горках Могилевской губернии обнаружено удостоверение Масалыкского сельского старосты от 11 октября 1914 года. В этом удостоверении сказано, что крестьяне Саевской волости 11 октября 1914 г. на тринадцати подводах возили в Оршу ратников ополчения 1 разряда, призванных по мобилизации…

При обыске в Гродно у агента компании „Зингер“ Ходона Френкеля в копировальной книге обнаружены оттиски писем в центральное отделение, в которых приводятся сведения о расположении фортов гродненской крепости, о состоянии постройки фортов, о возможности доступа агентам фирмы как на готовые, так на строящиеся форты. У сборщика фирмы Хаима Корецкого обнаружено 7 карт Гродненской губернии — издания военно-топографического отделения ГУГШ. Возбуждено предварительное следствие»[339].

«Наличие широко раскинутой по России сети агентов фирмы давало возможность немцам — сторонникам Германии — параллельно с заботами о торгово-финансовом преуспевании фирмы предпринять ряд мер к систематическому, под видом чисто коммерческих соображений, изучению России путем сбора о ней как всевозможных сведений статистического характера, наглядно рисующих неприятелю экономическое, финансовое и промышленное состояние ее и, следовательно, возможную сопротивляемость при вооруженном столкновении, так и сведений специально военного характера, как то: о состоянии путей сообщения, численном составе армии, количестве мужского населения, а следовательно, о количестве запасных и ополчения, о вооружении, о степени интенсивности работ в военно-промышленных заведениях и вообще о подготовленности России как к войне, так и к дальнейшему сопротивлению усилиям неприятеля, — пишет в заключительной части документа В. Д. Жижин. — Присутствие в составе правления германского подданного Альберта Флора, которому непосредственно были подчинены все агенты фирмы, давало возможность объединять работу отдельных сторонников Германии и систематизировать доставлявшиеся ими материалы, способствовавшие изучению России в военном отношении. В каком виде могла происходить эта систематизация сведений о России в правлении фирмы в лице Флора и других германских подданных, для предварительного следствия решить затруднительно, т. к. в Москве в правлении и в отделениях фирмы, расположенных в районе Московского военного округа, обыски 6 июля 1915 г. произведены не были»[340].

Поскольку сводные документы компании «Зингер» оказались уничтожены, то следствию не удалось добыть прямых доказательств передачи статистических сведений ее сотрудниками германской разведке. Рядовые работники, собиравшие сведения по указанию старших агентов, даже не подозревали о предназначении собираемой информации. А те служащие, чью причастность к шпионажу удалось доказать, уехали из России еще до войны. Таким образом, судить было некого. Следователи отказались от обвинения всей компании «Зингер», так как для этого не имелось «никаких данных», обвинения в «содействии неприятелю» могли быть предъявлены только отдельным служащим»[341].

18 сентября 1915 г. состоялось заседание по вопросу о принятии особых мер в отношении АО «Компания швейных машин „Зингер“», на котором Совет министров нашел, что до окончания расследования, предпринятого судебным ведомством, принятие в отношении компании «Зингер» каких-либо репрессивных мер было бы преждевременно и едва ли оправдывалось действительной необходимостью. Правда, деятельность отдельных агентов компании носила явно подозрительный характер, однако вопрос в том, должна ли указанного рода деятельность быть отнесена на счет преступных задач и целей самой компании или же она являлась результатом личной инициативы отдельных ее представителей, действовавших в этом случае самостоятельно и независимо от указаний центрального управления, — «не допускает немедленного решения и должен быть неизбежно отложен впредь до выяснения результатов производимого ныне следствия»[342].

Уклонение от репрессивных мер высший орган исполнительной власти Российской империи мотивировал тем, что немедленное закрытие торговых «точек» неблагоприятно отразится на интересах русского населения, которому фирма при продаже своих изделий оказывала самый широкий кредит, и на общественном мнении в США, которое якобы нанесет ущерб российским интересам в этой стране. Правительством была принята лишь предупредительная мера: во все главные отделения компании назначены на общем основании чиновники.

Совет министров дал указание военному министру и начальнику штаба Ставки ВГК о приостановке дальнейшего закрытия магазинов и отделений компании «Зингер», равно как об открытии ранее закрытых учреждений названной фирмы в тыловых военных округах и на ТВД.

Такому решению правительства военные были вынуждены подчиниться, однако с ним были не согласны и предпринимали попытки добыть доказательства шпионской деятельности американской компании.

Начальник Генерального штаба генерал от инфантерии М. А. Беляев отдал распоряжение о ведении наблюдения за деятельностью «многочисленной агентуры» «Зингер», «чтобы данные, могущие характеризовать в нежелательных для наших военных интересов направлениях, независимо от сообщений установленным порядком ГУГШ, передавать находящемуся в Москве следователю по особо важным делам коллежскому советнику П. Н. Матвееву, проводящему предварительное следствие о деятельности агентов компании, подозреваемых в шпионаже»[343].

П. Н. Матвеев и В. Д. Жижин, пытаясь выяснить, какие данные являются секретными, обратились к военным экспертам. 30 января 1916 г. генерал-майор Н. М. Потапов и полковник А. М. Мочульский дали свое заключение по ряду интересовавших следствие пунктов. Например, на вопрос «Могли ли иностранные государства использовать во вред обороне России и в интересах успешности своих военных против России планов всесторонние, во всей их совокупности систематизированные, сведения статистического характера, собранные на пространстве всей России как до войны, так и во время военных действий и наглядно рисующие неприятелю численное экономическое, финансовое и промышленное состояние русского государства, его подготовленность к войне и возможную сопротивляемость его при вооруженном столкновении?..» эксперты дали следующий ответ: «Взятые сами по себе для какого-либо отдельного населенного пункта, отдаленного от ТВД, упомянутые сведения не имеют вредного значения для обороны государства. Но те же сведения, систематизированные во всей их совокупности и собранные на пространстве всей империи как до войны, так и во время военных действий, и при том наглядно рисующие неприятелю численное, экономическое и промышленное состояние России, — являются секретными»[344].

Однако данная экспертная оценка, судя по всему, не стала основанием для новых судебных разбирательств с целью доказательства шпионской деятельности американского АО «Зингер» в пользу Германии.

Таким образом, предпринятые контрразведчиками и жандармами усилия оказались напрасными с точки зрения борьбы со шпионажем. Органы безопасности Российской империи так и не смогли выйти на германскую агентурную сеть, якобы действовавшую под «крышей» американской компании «Зингер». Низкая результативность деятельности спецслужб объясняется тем, что многие контрразведчики военного времени не обладали должными знаниями, навыками и опытом борьбы со шпионажем и действовали, скорее всего, больше полагаясь на свою интуицию, нежели на профессионализм. В результате охота шла на мнимых шпионов, в то время как реальные австрийские и германские разведчики, с удовлетворением наблюдая за развивающимися событиями, продолжали беспрепятственно наносить ущерб России.

Против отторжения Украины от России

Австро-Венгрия и Германия вынашивали идею расчленения России и прилагали усилия для ее практического воплощения.

«Работа велась в трех направлениях — в политическом, военном и социальном, — пишет генерал-лейтенант А. И. Деникин. — В первом необходимо отметить совершенно ясно и определенно поставленную и последовательно проводимую немецким правительством идею расчленения России. Осуществление ее вылилось в провозглашение 5 ноября 1916 г. польского королевства, с территорией, которая должна была распространяться в восточном направлении „как можно далее“; в создании „независимых“, но находящихся в унии с Германией, — Курляндии и Литвы; в разделе белорусских губерний между Литвой и Польшей, и, наконец, в длительной и весьма настойчивой подготовке отпадения Малороссии, осуществленного позднее, в 1918 г. Поскольку первые факты имели лишь принципиальное значение, касаясь земель, фактически оккупированных немцами, и предопределяя характер будущих „аннексий“, постольку позиция, занятая центральными державами в отношении Малороссии, оказывала непосредственное влияние на устойчивость важнейшего нашего Юго-Западного фронта, вызывая политические осложнения в крае и сепаратные стремления в армии»[345].

По словам военного цензора в Ставке Верховного главнокомандующего М. К. Лемке, «немцы очень заняты противорусской пропагандой среди магометан и украинцев. С этой целью они создали у себя особые лагеря для наших военнопленных, где и обрабатывали их всякими способами, включительно до голодовок и побоев протестующих…»[346].

Противник привлекал к ведению пропаганды против России не только военнопленных, но и мазепинцев[347], выступавших за создание «самостийной» Украины. Поэтому к ним жандармы проявили интерес с началом войны, после занятия русскими войсками значительной части Галиции. Сотрудники временного жандармского управления (ВЖУ) на территории генерал-губернаторства Галиция детально изучили идеи, цели, задачи, организацию и этапы становления украинской (мазепинской) группы, включавшей в себя социал-демократическую, радикальную и национал-демократическую партии и Союз освобождения Украины (СОУ), а также организацию сокольских дружин и «Сечевых стрельцов». 15 января 1915 г. начальник ВЖУ полковник А. В. Мезенцов представил руководству подробный отчет. Генерал В. Ф. Джунковский в воспоминаниях сожалел, что это было единственное донесение, так как дальнейшему изучению мазепинцев воспрепятствовало начавшееся в мае 1915 г. отступление русской армии из Галиции[348].

В документе жандармами выделяются два главных течения в мазепинском движении, которые «были крайне враждебны, непримиримы» к России и выступали за отторжение Украины от Российской империи. Однако при этом сторонники одного из авторитетных украинских политиков, президента украинского клуба в австрийском парламенте К. А. Левицкого, намеревались учредить «Украинское королевство» под протекторатом Австро-Венгрии, а партия М. С. Грушевского стремилась к восстановлению «самостийной Украины», независимой от какой-либо империи[349].

Профессор Грушевский был арестован в Киеве в декабре 1914 г. по обвинению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии. По постановлению главного начальника Киевского военного округа его выслали в Симбирск. Позже он поселился в Казани. В апреле 1915 г. за М. С. Грушевским был учрежден гласный полицейский надзор. В сентябре 1916 г. ему разрешили поселиться в Москве, где он проживал до Февральской революции, после которой вернулся в Киев.

Был арестован и находился в ссылке под надзором полиции и другой видный сторонник идеи независимости Украины — предстоятель Украинской греко-католической церкви, верховный архиепископ Львовский, митрополит Галицкий Андрей (в миру граф Роман Шептицкий). В июле 1914 г. он присутствовал на состоявшемся в Вене тайном совещании под руководством главы МИД Австро-Венгрии графа Л. Бертхольда, утвердившем план действий по «украинскому вопросу». Ему было дано поручение подготовить рекомендации для австро-германского командования на случай оккупации юго-западной части российской империи. «Как только победоносная австрийская армия пересечет границу Украины, перед нами встанет тройная задача: военной, социальной и церковной организации страны, — говорится в документе, подготовленном митрополитом Андреем (Шептицким). — Решение этих задач должно… содействовать предполагаемому восстанию на Украине, но также и тому, чтобы отделить эти области от России при удобном случае как можно решительнее, чтобы придать им близкий народу характер независимой от России и чуждой царской державе национальной территории. Для этой цели должны быть использованы все украинские традиции, подавленные Россией. Надо возродить их в памяти и ввести в сознание народных масс так метко и точно, чтобы никакая политическая комбинация не была в состоянии ликвидировать последствия нашей победы»[350].

Когда в начале августа 1914 г. русские войска вошли во Львов, митрополит Андрей не ушел вместе с отступающими австро-венгерскими частями, а остался в своем кафедральном соборе Св. Юра. Вскоре русскому командованию начали поступать сведения о распространяемых в городе и в сельских приходах воззваниях главы Униатской церкви. Сначала к нему были применены меры морального воздействия. «Я его потребовал к себе с предложением дать честное слово, что он никаких враждебных действий против нас предпринимать не будет; в таком случае я брал на себя разрешить ему оставаться во Львове для исполнения его духовных обязанностей, — вспоминал генерал А. А. Брусилов. — Он охотно дал мне это слово, но, к сожалению, вслед за сим начал опять мутить и произносить церковные проповеди, явно нам враждебные»[351]. Например, 21 августа 1914 г. в Успенском соборе митрополит призвал верующих приграничных сел воевать против России, поскольку униаты «идут в бой за святую веру, божьей милостью связанные с австрийским государством и династией Габсбургов»[352]. По одной из версий, во время молебна в храме присутствовал жандармский ротмистр К. К. Ширмо-Щербинский, который доложил о проповеди митрополита военному губернатору Львова, и его судьба была предрешена[353].

Исследователь А. Ю. Бахтурина считает, что решение об аресте митрополита Андрея было принято раньше, поскольку его активная деятельность по распространению в России католичества восточного обряда еще в начале войны привлекло внимание МВД. В качестве доказательства она приводит справку Департамента полиции от 15 сентября 1914 г., в которой о деятельности митрополита говорилось, что он предпринимал попытки «восстановления унии в России (вербовка русских православных священников и старообрядческого духовенства в орден Базилиан); посредством подставных лиц занимался скупкой земель в пограничных с Галицией губерниях и в Белоруссии с целью переселения туда русских униатов из Галиции и пропаганда унии», в Галиции «подвергал жестоким насилиям и преследованиям местных галицко-русских священников, принадлежащих к русской народной организации» и, наконец, «организовал на свои средства украинско-мазепинские организации, направляя их деятельность против России, делал доклады императору Францу-Иосифу в противорусском духе и перед самой войной обмундировал целый отряд мазепинских стрелков»[354]. В связи с чем МВД было принято решение о розыске и аресте Шептицкого и передано начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу Н. Н. Янушкевичу для реализации[355].

Так или иначе, 19 сентября 1914 г. митрополит был арестован русскими военными властями за антироссийские проповеди и выслан в Киев. Затем его переправили в Новгород, Курск, Ярославль, а позже — в почетное заключение в Спасо-Евфимиевский монастырь в Суздале. В ссылке он находился под строгим надзором полиции. Необходимость пристального наблюдения Департамент полиции объяснял тем, что Шептицкий, «будучи австрийским подданным, осмеливается рукополагать для русской католической церкви священников» и даже, «находясь в плену, продолжает негласно управлять не принадлежащей ему паствой через посредство своего иподьякона»[356].

В феврале 1915 г. в подвале митрополичьего дома во Львове был обнаружен тайник, в котором «оказалось 18 зарытых ящиков, заключающих в себе различные священные и драгоценные предметы, старинные рукописи, а также переписка графа Шептицкого и документы современного политического значения…». Особый интерес вызвало послание австрийскому императору Францу-Иосифу, в котором Шептицкий излагал свой план переустройства «русской Украины» после вступления «победоносной австрийской армии» на территорию России. В существе своем он сводился к созданию на Украине марионеточного военно-политического режима под контролем австро-немецкой военной администрации.

Кроме записки «О мерах по отторжению Русской Украины от России», в руки контрразведки попали также списки лиц, которых австро-венгерское правительство должно было назначить на административные посты после оккупации Украины. Это произошло как раз в тот момент, когда Ватикан завершал переговоры с царским правительством о разрешении митрополиту Андрею (Шептицкому) выехать в Ватикан или в какую-либо нейтральную страну, или об обмене его на какого-нибудь пленного русского журналиста. Один из чиновников при военном губернаторе Галиции 28 апреля 1915 г. написал начальнику Канцелярии министра иностранных дел барону М. Ф. Шиллингу, что найденные во Львове секретные документы безусловно подтверждают «связь Шептицкого с Берлином и его деятельность в интересах австрийского генштаба». Тогда МИД России удовлетворило просьбу Ватикана предоставить документальные основания для дальнейшего содержания Шептицкого в качестве интернированного. После чего этот вопрос больше не поднимался[357].

Арестованный архив был вывезен в Петроград в распоряжение Департамента полиции. Изучение хранящихся в нем документов лишь усилило претензии к его владельцу. В обобщенной записке, поданной императору Николаю II, в качестве инкриминируемых Шептицкому «политических преступлений» перечислялось следующее: связь с т. н. «русскими католиками»; нелегальное посещение России; насаждение подпольных униатских центров и эмиссаров; возглавление политического движения т. н. «украинофильства», ставящего своей задачей борьбу с Россией; поддержка «украинского сепаратизма», направленного на расчленение России» и т. д. В 1917 г. Временное правительство сняло с митрополита все ограничения.

Как справедливо отметил украинский исследователь Р. Пришва, аресты М. С. Грушевского и митрополита Андрея (Шептицкого) «поставили точку в намерениях галичан», опиравшихся на австрийцев и немцев, «создать на карте мира новое национальное государство», а также провалили намерения «Центрального блока развить новую „весну народов“ на территории России»[358]. Вместе с тем, как отмечает А. Ю. Бахтурина, арест митрополита не привел к ожидаемому властями массовому переходу униатов Восточной Галиции в православную веру[359].

В основном же деятельность спецслужб России была направлена на сбор информации об украинских сепаратистах и противодействие их пропаганде, ведшейся на протяжении всей войны, но особого успеха не имела[360]. Например, в начале 1916 г. КРО штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта в сводке агентурных сведений писало следующее: «Австрия и Германия в целях ослабления России решили использовать сепаратистские стремления украинофилов, командировали в Россию эмигрантов из Малороссии для пропаганды идеи о предстоящей возможности после поражения России выделении из ее состава малороссийских губерний для образования из этих губерний с присоединением к таковым Галиции, автономного под главенством Австрии Украинского королевства.

Ныне для более широкой популяризации украинской идеи „Союз освобождения Украины“ начал выпускать воззвания, брошюры и книги на малороссийском наречии и рассылать по разным городам своих агентов с целью разжигания в малороссах националистических стремлений.

Революционные организации России, которые считают, что именно во время нынешней „освободительной“ войны Украина при содействии Австрии и Германии может „одним махом добыть себе волю“ и для этого во что бы то ни стало необходимо вызвать в России революцию и, не входя ни в какие соглашения с русским правительством, вести гражданскую войну.

Из зарубежных украинских организаций особо энергично действует в этом направлении партия украинских социалистов-революционеров, субсидируемая австрийским правительством, которое старается при посредстве русских „украинских“ организаций, а также через специально посылаемых в Россию пропагандистов влиять на население и войска в Южной России в благоприятном для австро-германцев духе, причем снабжает русских революционеров с целью сплотить их к оказанию услуг по разведке»[361].

В 1916 г. Департамент полиции подготовил развернутую аналитическую записку о деятельности мазепинцев во время войны. В частности, в ней говорилось следующее: «На территории всей Южной России ведется яростная пропаганда идей украинского сепаратизма. Многочисленные агитаторы, как закордонные, так и здешние, всеми способами и с громадной настойчивостью доказывают, что малороссы — это совершенно особый народ, который должен иметь самостоятельное существование, как культурно-национальное, так и политическое. Планы мазепинцев заключаются в том, чтобы оторвать от России всю Малороссию до Волги и Кавказа и включить ее в состав Австро-Венгрии на федеративных началах в качестве автономной единицы. Вся эта деятельность мазепинцев, открыто направленная к разрушению единства и целостности Российской империи и опирающаяся на австро-польский галицийский Пьемонт, не встречает абсолютно никакого противодействия со стороны русского правительства»[362].

После улучшения положения войск Юго-Западного фронта умеренно настроенные украинские политические круги обратились к русским властям с расчетом получить уступки по национальным требованиям, более скромным, чем предъявлялись до этого Австрии. Причина такого подхода заключалась в том, что «подчинение России означает для них территориальное объединение Украины, то есть высшую цель национальных стремлений, ради которых можно поступиться многим». Российское внешнеполитическое ведомство ответило, что императорское правительство не предполагает общих репрессивных мер к украинцам[363].

Февральская революция привела к заметному усилению украинского сепаратизма. 4 марта 1917 г. несколько социалистических партий (Украинская социал-демократическая рабочая партия, Украинская партия социалистов-революционеров и другие) создали Центральную раду (украинский парламент). Ее исполнительным органом стала Малая рада. 10 июня Центральная рада издала свой первый Универсал (декрет), по которому Украина получала автономию, «не порывая с державой российской», и создавалось ее новое правительство, Генеральный секретариат.

Тем временем германская разведка вела активную пропагандистскую работу о необходимости отделения Украины от России. Однако ей противостоять было уже некому, поскольку Временное правительство разрушило органы безопасности Российской империи.

На переломе эпох

Ю. Ф. Овченко

Использование опыта тайной полиции императорской России в работе советских органов госбезопасности

Теория государства и права предполагает, что государства, особенно супердержавы, стремятся к паритету сил в военном, экономическом и политическом отношении. Это значит, что по своему статусу они должны соответствовать друг другу. Даже если не сложились объективные предпосылки подобного соответствия, государство декларирует их, часто выдавая желаемое за действительное. Для поддержания своего престижа государства широко используют опыт своих соседей в организации дипломатии, разведки, контрразведки, политического розыска, общей полиции и т. д.

Такая практика не была исключением для российского самодержавия. Появились министерства, департаменты, жандармерия. Для организации наружного (филерского) наблюдения во Францию посылались чиновники. В тесном контакте с французской полицией работал заведующий заграничной агентурой П. И. Рачковский. При разработке чрезвычайного законодательства М. Т. Лорис-Меликов изучал исключительное законодательство Бисмарка. Неоднократно проводились совещания русской и зарубежной полиций по разработке мер для борьбы с анархией.

С установлением советской власти и созданием ЧК перед ее руководством возникли задачи по организации и регламентированию деятельности вновь созданного органа. Дзержинский сам занимался разработкой нормативных актов, но без специальных знаний это было сделать довольно трудно. У председателя ЧК возникла идея привлечь к сотрудничеству царских специалистов[364].

Беседуя со своим заместителем Я. Х. Петерсом, Ф. Э. Дзержинский сетовал на низкий общий и профессиональный уровень чекистов. Он отмечал, что без опыта охранных отделений, Особого отдела ДП, жандармских управлений не обойтись. Следует отметить, что одной из причин падения Временного правительства было пренебрежение опытом охранных отделений.

Дзержинский и Петерс стали перебирать кандидатуры охранников, пригодных для сотрудничества с ЧК. Такие одиозные фигуры, как С. Белецкий и С. Виссарионов, были сразу отклонены. Дзержинский остановился на личности В. Ф. Джунковского. Бывший московский губернатор, пользовавшийся большим авторитетом среди населения[365], не мог не привлечь внимания принципиального чекиста. Дзержинский знал, что именно благодаря Джунковскому был выведен из состава Госдумы секретный сотрудник Р. Малиновский[366]. Он же запретил вербовать агентуру среди учащейся молодежи и нижних чинов в армии. Это был высоконравственный поступок, хотя с точки зрения розыска далеко не верный. В офицерской среде агентура не насаждалась. Считалось, что присягнувший офицер не может изменить. Это было тоже неверно, и революционно настроенных офицеров вычисляла агентура, работавшая в революционной среде.

С. П. Белецкий

В. Ф. Джунковский

Принципиально поступил Джунковский и в деле Распутина. Он подал царю записку об оргиях Распутина в Москве, чем вызвал недовольство экзальтированной Александры Федоровны, и слабовольный Николай II отправил его в отставку. Неудивительно, что Дзержинский считал Джунковского человеком честным.[367] Смоленским чекистам последовал приказ доставить Джунковского из своего имения в Москву, и тот был препровожден в тюрьму ВЧК, а затем представлен Дзержинскому.

Историки колеблются в догадках, какие мотивы побудили Джунковского к контакту с советскими спецслужбами. Э. Макаревич считает, что причины контактов Джунковского с ВЧК были куда более вескими, чем страх. Устрашение не вписывалось в масштаб личности Джунковского[368]. Он, убежденный монархист и глубоко верующий человек, идет на контакт со своими врагами. Но для Джунковского Россия и Родина значит больше, чем его личные убеждения.

Постреволюционная действительность с разгулом бандитизма, спекуляции и коррупции не могла не возмущать порядочного и честного офицера. Выпущенные на свободу «птенчики Керенского» наводили ужас на простых обывателей. Требовались радикальные меры.

Среди старого поколения москвичей в 70-е годы ходила легенда, что якобы Джунковский явился к Ленину и заявил: «Господин Ульянов, я не разделяю ваших убеждений, но не могу мириться с беспомощностью ваших органов в борьбе с преступностью и готов помочь вам». Это, конечно, легенда, но она свидетельствует, сколь высоки были нравственные качества жандарма и насколько его авторитет сохранился в памяти москвичей.

Некоторые исследователи считают, что Джунковский работал в ВЧК. А. Дунаева доказала, что сотрудником ВЧК Джунковский не был[369]. Ему была отведена более скромная роль консультанта или советника при ВЧК. Сама партийно-государственная система не могла допустить бывшего командира Корпуса жандармов в свои ряды. При всем уважении к Джунковскому Дзержинский не мог оградить его от репрессий.

Джунковский дал общее направление развитию советских спецслужб. При его содействии разрабатывались инструкции и положения, они касались административно-правовой деятельности. К концу 1918 г. все четче вставал вопрос о специальных методах работы ЧК. Сразу после революции ЧК отказалась от агентурной работы, рассчитывая на сознательность пролетариата. Недостаток осведомительной сети компенсировался за счет повальных обысков и арестов. Потребность в создании агентуры привела к разработке инструкций по работе секретными сотрудниками. В связи с этим были использованы инструкции ДП. Есть основания полагать, что в основу агентурной инструкции ВЧК легла инструкция ДП 1914 года. Предстоит немалая работа по выявлению трансформации опыта ДП в работе наших спецслужб. Попутно хотелось бы отметить, что наши органы отказались от административного надзора, но в 1960 г. МООП вернулся к опыту царской полиции, восстановив его.

Царские инструкции были несколько упрощены. Вместо термина «секретный сотрудник» появился термин «осведомитель». Сами осведомители стали называться «доверенными лицами». Категория «штучников» была упразднена.

После создания в составе Особого отдела ДП сверхсекретного агентурного отдела изменилась практика фиксации агентурной информации. Ранее офицер или чиновник особых поручений записывал все сведения, полученные от агентов. Получалась сводка агентурных данных. С созданием агентурного отдела агент сам отчитывался за проделанную работу по конкретному лицу или организации. Он составлял донесение от третьего лица, указывая и на себя, как члена организации. И хотя это загружало информационную систему, но мера не была излишней, так как способствовала конспирации агента. В советское время практика составления донесения была упрощена, и агент на себя не указывал. Донесение подписывалось псевдонимом. Указывались сведения: кто принял донесение и сам источник информации. На основании сведений нескольких источников по разрабатываемому вопросу создавалось агентурное донесение. После создания КГБ донесение переименовали в сообщение. Считалось, что советский человек не доносит, а сообщает. Этим поднимался моральный статус осведомителя.

Джунковский дал подробную информацию об организации охраны августейшей четы во время путешествий. Во второй половине 20-х годов он консультировал начальника охраны членов Политбюро, а потом и охраны Сталина, — К. В. Паукера. Он пишет записку для Паукера об организации личной охраны высокопоставленных особ. Охрана Сталина была построена на тех же принципах, что и охрана Николая II[370]. Таким образом, 9-е управление правительственной охраны, а затем и ФСО обязаны своим существованием царскому генералу.

После революции остро стоял вопрос об организации отношений с контрреволюционной интеллигенцией. Ленин рекомендовал высылать антисоветский элемент, прежде всего меньшевиков, за границу.

Благодаря Джунковскому, Дзержинский разрабатывает новую технологию в отношении интеллигенции. Теперь помимо разложения интеллигенции вырабатывалась политико-воспитательная линия, направленная на привлечение последней к сотрудничеству с советской властью. Для облегчения учета вся интеллигенция разделялась по группам: беллетристы, публицисты, политики, экономисты, инженеры, агрономы, врачи, генштабисты и т. д. Долгое время в практике органов использовались цветные карточки, позволяющие оперативно находить нужную информацию.

Линия, направленная на профилактику преступлений и антисоветской деятельности, всячески поддерживалась Дзержинским. После его смерти спецслужбы вступили на путь репрессий и террора. Только после создания в 1967 г. 5-го управления КГБ, занимавшегося идеологической контрразведкой, начался постепенный отход от прежних штампов. В управлении шла борьба двух линий: административно-репрессивной и профилактической. С приходом в КГБ Ю. В. Андропова и в 5-е управление Ф. Д. Бобкова традиции Дзержинского несколько были возобновлены, но существенно переломить ситуацию не удалось. Острая борьба началась между партийными функционерами и КГБ по вопросу диссидентской деятельности Солженицына. Политбюро было настроено радикально. Н. В. Подгорный и А. Н. Косыгин требовали ареста Солженицына и ссылки его в Сибирь. Андропов и Филиппов понимали, что это не выход из положения. Арест писателя активизировал бы диссидентское движение на Западе и внутри страны, сковал бы курс на разрядку и вызвал обострение отношений между лидерами стран. Непосредственно делом Солженицына занимался начальник отделения 9-го отдела управления В. С. Широнин, который закончил журналистский факультет МГУ и обладал редкостным талантом журналиста. Впоследствии Широнин возглавил управление «А» 2-го главного управления КГБ, а незадолго до смерти написал книгу «Под колпаком контрразведки» о закулисных играх в период перестройки.

Ю. В. Андропов

Ф. Д. Бобков

Решение о высылке Солженицына было принято, и его отправили в ФРГ. Солженицын имел охрану и доказывал, что за ним охотятся агенты КГБ. В действительности он опасался украинских националистов, против которых он «работал» в лагере под псевдонимом «Ветров».

Уже в 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о привлечении в органы ГПУ бывших жандармов и охранников. Правда, впоследствии многие из них были репрессированы. Большое внимание советские спецслужбы придавали подбору и изучению специальной литературы. Г. Ягода отмечал, что в советских органах должны быть свои Спиридовичи.

Но помимо консультаций и различных рекомендаций некоторые охранники становились в ряды чекистов. Примером могут служить жизнь и деятельность В. И. Кривоша и И. А. Зыбина. Зыбин преподавал на курсах жандармов технику дешифровки документов. Его математические способности позволяли ему раскрывать самые мудреные шифры. Рассказывали, что при работе по дешифровке он полностью погружался в работу, ни на что не отвлекаясь, и, казалось, забывал о внешнем мире. Не менее яркой фигурой был Кривош. Знание языков и протекция графа Н. П. Игнатьева привели его в цензуру. Кривош занимается стенографией и криптографией, а затем отправился в Париж изучать перлюстрацию. С декабря 1904 г. по август 1906 г. он состоял при секретном отделении ДП в качестве переводчика-дешифровщика, а затем работал в Особом делопроизводстве Морского Генерального штаба для заведования агентурой. Во время русско-японской войны Кривош раскрыл три ключа, благодаря чему разбиралась перехваченная корреспонденция. В 1915 г. его заподозрили в военном шпионаже и отправили в Иркутск. Впоследствии это позволило Кривошу трактовать свою ссылку как результат «самодержавного произвола». 4 декабря 1818 г. Кривош подал заявление начальнику Отдела военного контроля Управления Реввоенсовета республики Розенталю с просьбой принять его на службу. В заявлении подчеркивалось знание языков, стенографии, шифровального дела и криптографии. К заявлению были приложены две рекомендации: от члена РКП(б), служащего Совета народного хозяйства Северного района, М. Калистратова и от сотрудника военного комиссариата 1-го Городского района Петрограда Семенюка. 9 декабря Кривош был назначен переводчиком военного контроля. С этого дня на протяжении почти 17 лет Кривош был сотрудником советских спецслужб[371].

В его биографии имелись отнюдь не лицеприятные сведения, что дало основания заведующему Активной частью Петроградской ЧК на справке о его деятельности наложить резолюцию: «арестовать». Но в результате Кривош становится сотрудником Особого отдела Петроградской ЧК.

В условиях низкой грамотности и профессиональной неподготовленности чекистов Кривош был яркой звездой в системе политического розыска.

В июне 1919 г. Кривош был переведен в Москву в Особый отдел ВЧК в качестве переводчика-дешифровальщика. Непосредственное руководство Особым отделом осуществлял Ф. Э. Дзержинский. За время службы в советских спецслужбах Кривош открыл 120 шифровальных ключей и сделал переводы с 14 языков. Он помогал заполнять анкеты иноземцам, принимал участие в допросах, консультировал в области фотографирования и химической тайнописи. Его услугами пользовались различные ведомства, что делало Кривоша поистине незаменимым. 28 июня 1920 г. Кривош за взятку был арестован. Его приговорили к расстрелу, замененного 10 годами тюрьмы. Но 14 апреля 1921 г. Президиум ВЧК постановил освободить Кривоша из-под стражи и направить на работу в Спецотдел при ВЧК в качестве эксперта.

Все государственные учреждения были обязаны исполнять распоряжения Спецотдела по вопросам шифрования документов. В дальнейшем перед отделом была поставлена задача по ведению радиоразведки и противодействию спецслужбам противника. Руководителем отдела стал член Коллегии ВЧК Г. И. Бокий.

На поприще дешифровки и криптографии успешно трудился и сын Кривоша — Роман. Только их профессионализм при всех перипетиях судьбы спас их от окончательных репрессий.

Так, при помощи бывших сотрудников ДП была создана советская система шифровки, дешифровки и криптографии, что явилось основой деятельности 8-го Главного управления КГБ (связь и шифровальная служба) и 6-го отдела, занимающегося перехватом и перлюстрацией корреспонденции.

При разработке материалов о создании КГБ СССР руководство обратилось к опыту ДП и из ЦГАОР СССР (ныне ГАРФ), было затребовано Положение об Отдельном корпусе жандармов, а вскоре появился приказ 00178 о создании нового ведомства.

Приемы конспирации агентуры, в частности применения грима в сыскном деле, советские чекисты позаимствовали от царской охранки. Показательно дело Ф. Д. Огородника, известного широким массам по фильму «ТАСС уполномочено сообщить». В фильме имеется ряд неточностей. О вербовке советского дипломата чекистам стало известно из сообщения Карела Кехера (Кочер), внедренного разведкой ЧССР в ЦРУ, а не из подброшенного письма. Далее «Трионон» отравил любовницу и завязал связи с дочерью секретаря ЦК КПСС К. В. Русакова — Ольгой. После того как он покончил с собой, встал вопрос о дальнейшей разработке американских спецслужб. Выход был найден. Подобрали похожего чекиста и загримировали его под «Трионона». Была проведена операция «Сетунь» и на Краснолужском мосту при закладке тайника была задержана сотрудница посольства США Марта Петерсон. На связь вместо показанного в фильме атташе вышла совсем хрупкая женщина. Правда, ругалась она совсем не по-женски. Ее объявили persona non grata и выслали из СССР. Впоследствии она была резидентом в одной из европейских стран.

Но, помимо организации подразделений и формирования служб, главным в работе органов являлась, да и является сейчас, оперативно-розыскная деятельность (ОРД).

На сегодняшний день ОРД включает в себя легальную и нелегальную деятельность и состоит из осведомления, информационно-аналитической службы (фиксации и обработки сведений), разработки через различные спецсредства, оперативную реализацию розыскных данных и проведение специальных операций.

Этот процесс сложился далеко не сразу и прошел сложный путь совершенствования составных частей и слияния их в единую систему. Начало формирования ОРД следует отнести к 80-м годам XIX в., когда М. Т. Лорис-Меликов осуществил полицейскую реформу.

В это время теоретическая мысль по ОРД была развита слабо, и в деятельности спецслужб главное место отводилось дознанию. Агентурной работе придавалось второстепенное значение. Агенты собирали сведения для дознания. В этот период закрепилась формула: «арестовать, вплоть до выяснения причин заарестования», т. е. арестовывались не потому, что имелись улики, а для того чтобы их собрать. Поэтому неразвитость работы агентуры подменялась массовыми обысками и арестами. В начале своего существования так же поступала и ЧК, пока не был создан институт секретной агентуры. С развитием революционных связей и совершенствования конспирации на первое место выдвигалась работа секретных сотрудников. На ее значение обратил внимание начальник Петербургского охранного отделения Г. П. Судейкин. Особое значение секретной агентуре придавал С. В. Зубатов. Не случайно в приемной его кабинета висел портрет инспектора секретной полиции. Сбор информации, в том числе и политического характера, осуществляла общая полиция, а также различные учреждения и ведомства. Были свои осведомители у охранок и ГЖУ, осуществляющие надзор «за состоянием умов». Однако возможности секретной агентуры были ограничены. Революционные связи расширялись, и революционные кружки шли по пути создания организаций и партий. Укреплялись связи между периферией и революционными центрами, такими как Москва, Петербург, Киев, Варшава. Секретная агентура не могла охватить все стороны революционной жизни, поэтому для развития ее данных использовались агенты наружного наблюдения — филеры, которые колесили по всей России. Источником информации служили и «черные кабинеты», занимающиеся перлюстрацией. Поступающую информацию нужно было проверить и зафиксировать. Для этого существовала обширная система картотек.

В советское время появились «дела оперативной проверки» и «оперативной разработки». На особо важных лиц заводились «формуляры». В царское время существовало «дело по наблюдению», куда стекалась вся поступающая информация. Информация изучалась, анализировалась, после чего составлялись справки, обзоры, циркуляры, на основании которых велись дальнейшие розыски.

Источником осведомления и разработки были данные дознаний. Кроме того, дознание служило прикрытием оперативной информации. Реализация дела (по терминологии охранки — ликвидация) позволяла прикрыть агентуру и перевести данные розыска на языки протоколов. Согласно царского законодательства дознание проводилось на основании ст. 1035 Уст. угол. суд., когда имелись улики. Если их не было, то дознание производилось на основании ст. 21 «Положения об охране». В советском судопроизводстве оно было значительно упрощено.

Важным моментом в работе советских органов было то, что розыск и дознание в МВД и КГБ были сосредоточены в своих ведомствах. Только Джунковский ввел в состав ГЖУ (хотя и не все) охранные отделения на правах розыскных отделов. Это был важный шаг в развитии взаимодействия розыскной и дознавательной служб.

В полиции складывались и основные принципы ОРД. Это взаимодействие розыскных органов, плановость в работе и одновременность в проведении розыскных мероприятий, конспиративность, разведывательная активность, сочетание легальных и нелегальных приемов работы, конфиденциальность, подотчетность и подконтрольность в деятельности, персональная ответственность и др. Эти принципы применяются и в деятельности современных спецслужб.

Следует обратить внимание на то, что Зубатов впервые поставил перед розыском новую задачу: управление политическими процессами. Это означало, что работа с народными массами, и прежде всего с рабочими, отвлечение их от политической борьбы, проведение идеологической работы, создание легальных организаций среди населения и интеллигенции являются важным элементом в политическом розыске. Так, к чисто розыскным задачам добавились политические.

Создание «параллельных» организаций широко применялся на Западе. Использовался он в работе советских органов. Классическими примерами можно считать операции «Трест», «Синдикат-2», «Дело 39» и др. Этот опыт широко применялся в радиоиграх, таких как операция «Монастырь» 1941–1944 гг. и др. Из работников НКВДНКГБ создавались псевдонационалистические организации для борьбы с бандами ОУН-УПА и т. д.

Таким образом, мы видим, что советские органы, особенно в начале своей деятельности, использовали опыт царской полиции и ее сотрудников. Это было закономерным явлением в истории становления и развития отечественных спецслужб.

А. С. Соколов

Штрихи к портрету руководителя органов Всероссийской чрезвычайной комиссии

Одной из проблем историографии Всероссийской чрезвычайной комиссии (далее — ВЧК) является персонификация истории ВЧК. Основы изучения биографий представителей органов ВЧК были заложены еще в советское время. В этом процессе обозначились две тенденции проблемного свойства. Во-первых, имело место гипертрофированное внимание к фигуре председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского[372]. Во-вторых, исследования, посвященные биографиям чекистов, носили научно-популярный, а чаще всего художественный характер[373]. К сожалению, персонификация истории органов государственной безопасности не так далеко ушла в своем развитии с советских времен. В современной России выпущен ряд изданий справочного характера, где можно найти информацию по персоналиям чекистов[374]. Есть работы, где предметом изучения являются биографии руководства ЧК, как в центре[375], так и на местах[376]. Но по-прежнему мнение о невысоком качестве исследований и избирательном освещении персоналий чекистов является актуальным. Такие фигуры, как В. А. Аванесов, Н. Н. Зимин, М. С. Кедров, И. К. Ксенофонтов, М. И. Лацис, С. А. Мессинг, Я. Х. Петерс и И. С. Уншлихт, до сих пор исследованы фрагментарно и поверхностно. Имена целого ряда сотрудников, которые были на вторых ролях в органах ВЧК, но выполняли очень важные задачи, неизвестны вообще.

В. А. Аванесов

И. С. Уншлихт

С. А. Мессинг

В обобщающих научных трудах по кадровому составу ВЧК персоналия самих чекистов, как правило, остается на втором плане[377]. Определенные попытки дать типологический портрет сотрудника ВЧК были предприняты О. М. Санковской. Автор пришла к выводу, что в период деятельности ВЧК были заложены основные профессионально-важные качества ее сотрудников, составившие в комплексе профессиональный портрет типичного чекиста: преданность партии, стойкость, верность идеям и идеалам революции, восприятие окружающего мира с позиции «белое — черное», «свой — чужой»[378]. В то же время нет основания говорить о глубоком анализе биографий чекистов, т. к. отсутствует исследование условий формирования их личности. Между тем одним из фундаментальных факторов, определяющих мировоззрение человека, является та среда, в которой он вырос и где получал знания и профессию. В детские годы происходит формирование социальных навыков и норм поведения. В этом отношении изучение биографий руководителей органов ВЧК помогает понять причины многих событий периода Гражданской войны. Ведь именно личностные качества в этих условиях оказывали большое влияние на принимаемые решения.

Одним из ключевых моментов, определяющих актуальность исследования коллективного портрета чекиста, является тот факт, что в современной историографии имеют место ангажированные работы по истории органов ВЧК, изложение материала в которых носит тенденциозный характер. В трудах А. Г. Теплякова, И. Симбирцева образ сотрудника ЧК представлен в виде «маньяка, кровавого убийцы и алкоголика»[379]. Но дальше всех пошел российско-американский историк Ю. Г. Фельштинский, который в 1992 г. в Лондоне издает сборник документов и материалов «Красный террор в годы Гражданской войны»[380]. Впоследствии этот сборник переиздается несколько раз уже в России в соавторстве с советско-украино-американским историком, доктором исторических наук Г. И. Чернявским[381]. На основе документов Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков, созданной главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России генералом А. И. Деникиным, авторы делают очень серьезные выводы для отечественной истории. Так, они утверждают, что «публикуемые … документы свидетельствуют, что для „красного террора“ были характерны не просто массовые бессудные убийства, но также массовый извращенный садизм, насилия и надругательства над людьми». Они добавляют, что в сборнике «читатель встретит массу данных об обилии среди большевиков бывших уголовных преступников (воров, грабителей, убийц), о коррупции в правившем лагере, о пьянстве и разврате в его среде, о тенденции покровительства большевиков „социально родственным“ уголовникам»[382].

Биографические исследования представляют собой культурно-исторический феномен эпохи. В этом отношении они имеют хороший потенциал для расширения методов исследования истории органов государственной безопасности. В контексте исследования типологического портрета руководителя органов ВЧК интересен метод просопографии, предложенный итальянским ученым Джованни Леви. Он интересен тем, что отражает модель поведения определенной социальной группы, как правило, многочисленной[383]. Биографические данные используются с целью иллюстрации этой модели поведения. Совокупность проявления отдельных индивидуальных качеств формирует «стиль» той социальной группы, к которой принадлежат индивидуумы.

Для полноты исследования анализ мировоззренческих позиций, на основе автобиографий и трудов чекистов, дополняется систематизированными показателями из базы данных «Кадры ВЧК». База представляет собой таблицу, в которой представлена информация о возрасте, национальности, социальном происхождении (по рождению), образовании и занимаемых должностях по каждому представителю элиты ВЧК. В качестве источников использованы архивные документы Фонда № 3524 (Комиссия по проверке служащих и сотрудников советских учреждений при ВЦИК) Государственного архива РФ[384], а также Фондов № 17 (ЦК РКП(б)) и № 124 (Всесоюзное общество старых большевиков) Российского государственного архива социально-политической истории[385]. Большую помощь в создании базы «Кадры ВЧК» оказали сведения из работ О. И. Капчинского, Н. В. Петрова, К. В. Скоркина, А. А. Плеханова и А. М. Плеханова[386]. В результате по представителям руководства центрального аппарата, местных чрезвычайных комиссий, особых отделов армий и войск ВЧК удалось собрать информацию на 408 человек.

Для использования базы данных «Кадры ВЧК» биографические параметры были переведены в числовые показатели (закодированы). Это позволяет применить методы математического анализа и статистики в Excel или SPSS (Statistical Package for the Social Sciences).

Программа Excel не только значительно упрощает подсчет показателей, но и позволяет провести глубокий анализ отдельных категорий кадрового состава центрального аппарата ВЧК. К примеру, применение функции сортировки в Excel дает возможность выделить в отдельную группу представителей любой национальности с соответствующими им характеристиками по возрасту, образованию, социальному происхождению и партийному стажу. Это при том, что из 408 руководящих работников ВЧК к центральному аппарату принадлежали 148. Из них, к примеру, сотрудников славянской национальности было 58, из которых 5 были в возрасте до 25 лет. Очевидно, что на подобные расчеты без Excel ушло бы большое количество времени, а вероятность ошибки была бы значительной.

Между тем необходимо отметить целый ряд факторов, влияющих на репрезентативность показателей базы «Кадры ВЧК». Во-первых, не все биографии удалось установить в полном объеме. Так, в 1918 г. заведующим отделом по контролю складов ВЧК был А. Антонов, о котором практически ничего неизвестно[387]. Также большой проблемой является установление биографических сведений руководителей местных ЧК. Во-вторых, большинство данных основаны на материалах партийной переписи, либо анкет Всесоюзного общества старых большевиков, которые заполнялись вручную сотрудниками ЧК. Подобная информация требует проверки и уточнения, в связи с чем возникла необходимость использования разных источников по биографии каждого из руководителей. К примеру, председатель Абхазской ЧК С. И. Кухалейшвили в анкете Общества старых большевиков указал дату рождения 1882 год[388]. Однако, по результатам проверки самого общества[389] и дополнительным сведениям К. В. Скоркина, выяснилось, что Севериан Илларионович родился в 1884 году[390]. В-третьих, в результате «чехарды» в руководстве ЧК частым явлением было занятие целого ряда должностей, вследствие чего один сотрудник мог быть председателем нескольких губернских ЧК или занимать руководящие должности в центральном аппарате, местных органах и Особых отделах. Так, В. И. Савинов был секретарем и членом коллегии ВЧК, а также председателем Донской областной ЧК, Севастопольской окружной ЧК, Ставропольской и Тверской губернских ЧК[391], С. С. Шварц — председателем Киевской, Харьковской и Витебской губернских ЧК[392], а И. Б. Генкин был председателем Саратовской губернской ЧК и начальником Особого отдела 10-й армии[393]. Несмотря на указанные проблемы, сравнительный анализ биографий руководителей ВЧК позволил прийти к интересным выводам.

Подавляющее большинство в руководстве ВЧК принадлежало мужчинам, так как только 9 (2,2 %) женщин представлены среди 408 человек. Между тем новым явлением для России был именно тот факт, что среди руководителей органов государственной безопасности встречались представительницы прекрасного пола. Более того, женщины являлись руководителями не только в административных структурах, но и в органах ЧК, осуществляющих непосредственную деятельность. Так, Н. А. Рославец-Устинова заведовала секретно-оперативным отделом МЧК[394], а В. Н. Яковлева была членом Коллегии ВЧК и заместителем председателя Петроградской ЧК[395].

В. Н. Яковлева

Анализ данных показывает, что сотрудники ВЧК в возрасте до 35 лет составили более 70 % от всего руководства. Более того, в органах ВЧК почти 15 % чекистов находилось на командных должностях в возрасте до 25 лет. Яркими примерами, иллюстрирующими этот факт, являются биографии И. Б. Альперовича, ставшего в 19-летнем возрасте председателем Якутской губернской ЧК[396], и М. Б. Корнева, бывшего заместителем председателя Одесской губернской ЧК в 20 лет[397]. Такое положение дел логично объясняется тем, что в основе ядра ВЧК были представители РСДРП(б), самой молодой по возрасту своих членов из политических партий России начала XX века[398].

Сравнительный анализ возраста сотрудников ВЧК и наркоматов РСФСР наглядно показывает, что руководящие кадры ВЧК были одними из самых молодых в Советской России[399]. В то время как среди служащих наркоматов каждый третий был в возрасте более 40 лет, в чекистской среде каждый второй — моложе 30 лет.

Определение национального состава ВЧК вызывает наибольшие затруднения среди исследователей. В анкетах партийной переписи, которые заполнялись вручную, сотрудники указывали национальность, исходя из своих представлений. Так, заместитель начальника особого отдела ВЧК А. Х. Артузов писал в графе национальность «швейцарец», «итальянец» или «русский»[400], а председатель Ферганской областной ЧК С. С. Турло был из белорусско-литовской семьи, что также вносило неразбериху в анкетные данные[401]. К тому же в базе «Кадры ВЧК» имеет место высокий процент руководителей, национальность которых не установлена, что снижает репрезентативность выборки. Необходимо отметить, что этот процент условно можно отнести к русской национальности, исходя из фамилий, имен и отчеств. В то же время сведения о руководящем составе центрального аппарата ВЧК являются более полными, т. к. информация о национальности отсутствует в 6 % биографий.

Анализ базы данных позволяет говорить, что среди руководящего состава органов государственной безопасности Советской России преобладали представители русских, белорусов и украинцев. Это объясняется тем, что доля «восточнославянского трио» была более 50 % в среде эсеров, большевиков и анархистов[402]. Между тем численность русских в «Отчете» М. И. Лациса в размере 38 648 человек (77,3 %) не отражает реального положения дел с национальным составом ВЧК[403]. Дело в том, что эти цифры актуальны к концу 1921 г., когда в течение года в органы ЧК вступило 28 994 сотрудников, что заметно подкорректировало показатели.

Очевиден тот факт, что за первое время деятельности органов государственной безопасности Советской России в их составе численность представителей нерусских национальностей была внушительной[404]. Это особенно бросается в глаза, если взять информацию из базы «Кадры ВЧК» о национальном составе руководителей центрального аппарата. В этом случае евреи, латыши и поляки будут превосходить количество лиц славянской национальности. И совсем очевиден, в любом случае, тот факт, что представительство национальных меньшинств в органах ВЧК не соответствовало национальному составу России в начале XX века. Представители еврейской и латышской национальности заметно превышали долю этого сегмента в населении страны[405].

А. Х. Артузов-Фраучи

С. С. Турло

Говоря о партийной принадлежности, необходимо отметить, что абсолютное большинство в органах ВЧК принадлежало представителям большевиков, 90 % которых занимало руководящие посты. Доминирование коммунистов указывает на особый статус органов государственной безопасности в структуре аппарата власти Советской России. Особенно ярко такое положение дел выглядит на фоне статистики наркоматов РСФСР, среди которых большевиков было 13,2 %[406]. К аналогичным выводам приходит и О. И. Капчинский, отмечая, что в НКВД и НКЮ представителей правящей партии было 64 и 31 % соответственно[407]. Стоит также пояснить, что указанные в графике данные из Отчета ВЧК касаются 72 членов съезда чрезвычайных комиссий, которые, по словам М. Лациса, представляли «верхушку» ЧК[408].

Если рассматривать распределение коммунистов по партийному стажу, то очевидно, что каждый второй из руководителей органов государственной безопасности Советской России вступил в партию в период Октябрьской революции, либо после нее. В то же время, по сравнению с наркоматами РСФСР, в ВЧК было в два раза больше руководителей с партийным стажем до Первой русской революции[409].

Заметен и тот факт, что до вступления в ряды РКП(б) многие состояли в партиях эсеров, меньшевиков или анархистов. Если учитывать это обстоятельство, то ряды большевиков пополнили 42 (10,3 %) таких сотрудника. К примеру, до вступления в РКП(б) заместитель начальника Управления ОО ВЧК Я. С. Агранов был эсером[410], а член Коллегии и Президиума ВЧК Т. П. Самсонов (Бабий) был анархо-коммунистом[411]. В общей массе речь идет о представителях социалистических партий, но не исключено, что многие примкнули к большевикам, как к правящей партии.

По социальному происхождению элита ВЧК являлась наглядной иллюстрацией изменений, происходивших в стране. В ее рядах преобладали представители крестьян, рабочих и выходцев из мещан, которых было 253 (62 %) человека. И наоборот, меньшинство в руководстве органов ВЧК принадлежало выходцам из дворянской и купеческой среды — 21 (5,2 %) сотрудник. Между тем дворянские корни имели председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский, его заместитель В. А. Александрович, члены Президиума В. Р. Менжинский, М. С. Кедров, а из купеческой семьи происходили член Президиума С. Г. Могилевский и член ВЧК, председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий[412].

Определенное промежуточное положение в органах государственной безопасности занимали служащие, доля которых в центральном аппарате в 1920 г. составляла 26,4 %[413]. В целом, по данным М. И. Лациса, в органах ВЧК на 1921 г. числилось рабочих 13 843 (27,69 %), землепашцев 7801 (15,6 %) и 16 751 (33,5 %) служащих[414].

Образовательный уровень руководства ВЧК был низким, т. к. среди ее сотрудников было 36,6 % лиц без образования или с начальным образованием. Особенно это бросается в глаза, если сравнить его с аналогичными показателями руководителей наркоматов РСФСР, среди которых 57 % имели высшее образование. Во многом такое положение дел опять же объясняется партийным влиянием большевиков, 40 % которых не имели или получили только начальное образование. Причем характерная особенность для радикальных партий, связанная с незавершенностью среднего и высшего образования, проявилась и в органах государственной безопасности. Из 119 и 73 руководителей со средним и высшим образованием имели незаконченное 9 и 38 соответственно. Как правило, продолжение обучения становилось невозможным из-за вовлечения лиц в революционную деятельность. К примеру, председатель Иваново-Вознесенской и Самарской губчека В. Н. Наумов и начальник ОО Юго-Восточного и Кавказского фронтов Н. А. Скрыпник не смогли завершить обучение в вузах, т. к. были отчислены за революционную деятельность.

Интересно и то, что среди руководителей органов ВЧК с высшим образованием была, что вполне естественно, определенная прослойка обучавшихся на юридических факультетах. Из 73 руководящих сотрудников 24 имели высшее юридическое образование, из которых 11 обучались в Московском университете. Так, к примеру, в рядах старинного вуза страны юридическому делу обучались Н. Н. Зимин, Р. П. Катанян, И. С. Кизельштейн и В. Н. Манцев.

Если перейти к анализу мировоззренческих позиций, условий формирования социальных навыков и норм поведения, среди руководящих работников органов ВЧК можно условно выделить два типа людей. К первому можно отнести сотрудников, которые выросли в неблагополучной среде. Как правило, это выходцы из бедных семей. Условия жизни были таковы, что многие будущие чекисты шли работать с детских лет. Председатель Донецкой и Тамбовской губчека Иван Игнатьевич Николаенко отмечал в автобиографии, что трудиться он начал в кузнице отца с 8 лет, а с 13 уже работал в трубопрокатном цехе паровозного завода[415]. Начальник ОО 12 армии и Южного фронта Борис Абрамович Бреслав на одиннадцатом году от роду поступил в сапожную мастерскую[416]. Член коллегии, заведующий секретно-оперативным отделом ВЧК Мартын Иванович Лацис указывает, что «отсутствие средств к существованию заставило родителей» определить его в «пастухи с 7-летнего возраста»[417]. Аналогичная ситуация просматривается и в биографии члена Президиума ВЧК Яна Давыдовича Ленцмана, материальное положение семьи которого дало возможность «пойти в школу две зимы», а после с 8 лет поступить на заработок пастухом[418]. И такое положение дел было в большинстве рабоче-крестьянских семей, выходцы из которых преобладали в ВЧК.

Б. А. Бреслав

Я. Д. Ленцман

Среда, в которую попадали эти дети, была далека по своим реалиям от той, в которой нормально должен развиваться ребенок или подросток. Борис Абрамович Бреслав описывает свою жизнь в сапожной мастерской следующим образом: «В этой мастерской работало до 30–35 человек подмастерьев и все они были по обыкновению горькими пьяницами. Наряду с обучением ремеслу, они обучали и пьянству. Эта мастерская была крупной, хозяин был богачом. Подмастерья все были на его харчах, и нравы царили самые патриархальные. Мальчиков лупили шпандырями и заставляли водку пить чайными стаканами, приговаривая каждый раз: „если не научишься водку пить и шпандыри получать — мастером не будешь“. В праздничные и послепраздничные дни, когда подмастерья напивались до потери облика человеческого, их жестокое обращение с мальчиками не знало границ»[419]. Председатель Саратовской губчека и Башкирской ЧК Семен Семенович Лобов вспоминал: «Окружавшая меня обстановка: пьянство, драки, игра и все прелести прошлого таких скитальцев, масса таких случаев, когда из тысячи рабочих был один или два трезвые, заставляла меня искать выход из этого положения. От общего состояния пьянства удержало меня тяжелое положение семьи»[420]. Как представляется, такие условия формирования личности порождали такие качества, как жестокость и ненависть к привилегированным сословиям.

С. С. Лобов

Классовая ненависть находила серьезную подпитку в той обстановке, которая окружала рабоче-крестьянский класс. Посеянные зерна ощущения несправедливости в детстве давали свои всходы в период начала трудовой деятельности у будущих чекистов, вовлекая их в революционную стихию. Председатель Вологодской губчека, Ферганской областной ЧК Станислав Турло в автобиографии отмечал: «Вступить в партию меня побудило сознание того, что вне партии нельзя успешно бороться ни с капитализмом, ни с царизмом, на борьбу с которым меня толкало материальное положение. События 1905 г. застали меня на Балтийской холщевой мануфактуре, где я зарабатывал 37,5 копеек в день, т. е. в две недели 4 рубля 40 копеек, чего не хватало на пищу и квартиру, а об одежде и обуви и думать не приходилось, зиму и лето бегал в деревянных туфлях и рваном пиджаке; к тому же администрация оскорбляла нас вплоть до побоев. Короче жизнь казалась каким-то беспросветным рабством, перед которым меркли рассказы стариков о крепостном праве»[421]. Председатель Самарской губчека Иоганн Генрихович Бирн вспоминал: «Уже в первые дни работы на этом заводе я убедился, что здесь дело обстоит не лучше, чем у прежнего заводчика. Здесь также учеников сначала использовали на разные побочные работы, вроде молотобойцев.

И. Г. Бирн

В отношении санитарных условий и рабочего времени здесь было еще хуже — работать приходилось с 6 утра до 7 часов вечера. Помещения завода были постоянно полны каменноугольным и нефтяным дымом, а зимой при наличии разбитых окон никогда не отапливались»[422]. «Летом 1899 г. в Витебске произошел следующий случай, — пишет Борис Абрамович Бреслав, — оказавший решающее влияние на меня, на всю мою жизнь и на весь уклад моих понятий и моего несложного тогдашнего мышления. Убийство рабочего-слесаря Кивинсона в полицейском участке. Полиция, порвав на нем рубашку, повесила его на лохмотьях этой рубашки, симулируя самоубийство. Но запекшиеся синяки на всем теле и в особенности половых органах указывали на действительную причину смерти. Это событие, с быстротой молнии разнесшееся по ремесленникам, взбудоражило их до последних низов. … Непосредственные схватки с полицией, которые были во время похорон, чувство солидарности и твердой спаянности рабочих в такие минуты озлобления, сознание того, что где-то есть таинственная, разумная и дружественная рука, направляющая эту борьбу, превращая в ясное сознание нашу мутную ненависть…»[423]

Другой тип руководящего сотрудника ВЧК представлял человек из благополучной семьи, получивший, как правило, неплохое образование. На первый взгляд, материальная стабильность создавала хорошую основу для дальнейшего будущего таких детей, но наличие проблем разного рода в то же время влияло на их протестное поведение. Член коллегии, начальник секретного отдела ВЧК Сергей Герасимович Уралов родился в семье крестьянина, впоследствии ставшего купцом. Это была, по его признанию, «типичная семья с мещанско-патриархальным укладом и домостроевским режимом, пропитанным религиозным фанатизмом»[424]. Как вспоминал Сергей Герасимович: «До 14 лет жизни у отца мне никаких книг, кроме учебников, читать дома не разрешалось и „светские“ книги, как выражались дома, отбирались и заменялись если не учебником, то евангелием, псалтырем или житием святых. Но по пословице „запретный плод сладок“, и потому все строгости вызывали еще большую тягу к чтению „светских книг“, но украдкой»[425]. Назревающий конфликт в семье закончился тем, что в конечном итоге С. Г. Уралов уходит из семьи[426].

Член коллегии ВЧК, заместитель председателя Петроградской ВЧК Варвара Николаевна Яковлева родилась в московской мещанской семье. Ее отец был высококвалифицированным специалистом в золотолитейном деле и сторонником сурового воспитания. Заботясь о строгом следовании семейным устоям, Николай Николаевич Яковлев не разрешал детям уходить из дома без своего согласия. А о том, чтобы выйти на прогулку после восьми часов вечера, не было и речи[427]. Такой порядок встретил сопротивление дочери, стремившейся еще с юности вести самостоятельный образ жизни. Вера Николаевна по вечерам тайком через окно ходила преподавать в школу для рабочих чугунолитейного завода.

Член коллегии, начальник транспортного отдела ВЧК Николай Николаевич Зимин, родившийся в семье преподавателей духовного училища, разрывался в детстве на два дома. Так как родители вскоре после его рождения разошлись, он проживал то в одной семье, то в другой[428]. Семья помощника управляющего делами ВЧК Якова Давыдовича Березина была зажиточной, но, по воспоминаниям его сына, трагедия была в другом: «в раздоре между матерью и отцом, между моими бабушкой и дедушкой. Трудно понять, как могло такое произойти: мать семейства, любящая и любимая жена, женщина многодетная, обеспеченная и благополучная вдруг начинает эту самую „обеспеченность“, достаток, благополучие … ненавидеть! Бедных и нищих жалеть, а богатство презирать»[429]. Заведующая регистрационным отделом Елена Густавовна Смиттен была дочерью дворянина, управляющего таможней, но проживала с дедушкой, в результате чего пользовалась довольно большой свободой в выборе занятий, товарищей и книг. Член Президиума, начальник ОО ВЧК Вячеслав Рудольфович Менжинский родился в семье кандидата исторических наук, преподавателя Петербургского кадетского корпуса. Внешне он был тихим и спокойным мальчиком, проводившим все свободное время за чтением книг. Именно книги оказали огромное влияние на становление личности Менжинского. Постепенно, с осознанием окружающей его общественной реальности, в душе Вячеслава Рудольфовича формируется протестное настроение. А как иначе объяснить тот факт, что в 16 лет Менжинский перестал ходить в церковь и верить в бога, а в гимназические годы, как вспоминала его сестра, не раз думал уйти из семьи, из дома и жить своим трудом[430].

В. Р. Менжинский

Большое влияние на вовлечение в революционную деятельность выходцев из благополучных семей оказывали родственные узы и главным образом среда учебных заведений. Самым распространенным явлением, когда молодые люди примыкали к социал-демократам, была их вербовка в студенческой среде. Жизненный путь Якова Давыдовича Березина определил директор Коммерческого училища, в котором он обучался, Григорий Иванович Подоба, член социал-демократического кружка. С гимназической и университетской скамьи начали свою революционную карьеру Н. Н. Зимин, М. С. Кедров, В. Н. Манцев, В. Р. Менжинский.

Вовлечение в революционную деятельность нередко происходило через родственные узы. Елена Густавовна Смиттен в 16 лет была введена своим старшим братом, студентом Петербургского университета, членом РСДРП, в кружок молодежи, находящийся под руководством местной социал-демократической организации[431]. По воспоминаниям брата Артура Христиановича Фраучи, именно член коллегии ВЧК М. С. Кедров оказал сильное влияние на будущего заместителя начальника особого отдела ВЧК, которому приходился дядей[432].

Одной из ярких особенностей психологического портрета руководителей ВЧК является наличие сильного характера и отсутствие конформизма. Борис Абрамович Бреслав не стал мириться с порядками, царившими в сапожной мастерской, и «после одной жестокой схватки с подмастерьями, возникшей на почве его непослушания» ушел от хозяина. Близкой по содержанию была ситуация и у Василия Ивановича Савинова, уволенного с Путиловского завода «за неподчинение своему прямому начальству»[433], и у Иоганна Генриховича Бирна, ушедшего из механического завода из-за возникшего конфликта с предпринимателем. Можно говорить о том, что будущие чекисты в силу своего характера не хотели мириться с тяжелым положением рабочих и шли на конфликт, который в конечном счете приводил к их увольнению. Выбирая между «бесправным» положением, но с каким-то материальным обеспечением, и вольной жизнью без средств к существованию, они останавливались на последнем. Идентичная ситуация наблюдается и у выходцев из обеспеченных семей. Ведь многие из них могли, закончив образование, сделать неплохую карьеру, а они, исходя из своих внутренних убеждений, шли наперекор судьбе, связывая ее с революционным движением. Яков Давыдович Березин после окончания училища работал экономистом на писчебумажной фабрике. Он молод, образован — знал французский, немецкий, молдавский языки. Он мог бы сделать хорошую карьеру и оказаться по другую сторону «баррикады»[434]. Хорошим стартом для Вячеслава Рудольфовича Менжинского, сразу после окончания университета, была должность по судебному ведомству при Петербургском окружном суде. Ну и уж тем более ярким примером был поступок Михаила Сергеевича Кедрова, который, получив свою долю от значительного состояния в качестве наследства, передал все деньги на дело революции.

Бросается в глаза и тот факт, что многие из руководителей ВЧК были отчаянными молодыми людьми, такими «бунтарями» своего времени. Бреслав активно вступил в революционную борьбу, участвуя в различных стычках и забастовках. В 1901 г. Бориса Абрамовича в первый раз арестовала полиция, когда он совместно с тремя товарищами, по постановлению Витебского комитета «Бунда», насильно снимал с работы штрейкбрехеров на табачной фабрике. В ходе стычки он нанес одному из провокаторов тяжелые побои железным прутом[435]. Этот эпизод характеризует будущего председателя Московской ЧК, как человека жесткого, подчас жестокого и в то же время сильного по характеру. Также участвовали в боевых дружинах М. И. Лацис, начальник войск ВЧК М. И. Розен и председатель Самарской губчека Д. Морозов. Последний в одной из стычек был сильно избит черносотенцами, а Михаил Иосифович был ранен в период руководства боевой дружиной в событиях Первой русской революции. Следовательно, руководители ВЧК представляли тип людей, которые не боялись брать на себя ответственность, в том числе в делах с риском для жизни, в борьбе с контрреволюцией, в жесточайшем противостоянии. Семен Семенович Лобов пишет в своей автобиографии о том, что когда возникла необходимость «двинуть рабочих на чехословаков», он выступил с предложением «зачистки Невского» в тылу, чтобы не получилось ситуации, как в Ярославле. Тогда его как инициатора послали работать в «чека проводить это». Как пишет в дальнейшем заместитель председателя Петроградской ЧК: «пошел и провел, в одну ночь. Около трех тысяч арестовали и разрядили атмосферу»[436].

Из последней характеристики выходит еще одна закономерность, влияющая на коллективный портрет сотрудника ВЧК. Все чекисты были сидельцами, отбывая наказание либо в тюрьме, либо в ссылке. К примеру, около 6 раз арестовывался и подвергался различным наказаниям председатель Всеукраинской ЧК Исаак Израилевич Шварц, около 5 раз — Михаил Иосифович Розен, а председатель МЧК Иосиф Степанович Уншлихт с 1900 по 1916 гг. — 7 раз[437]. Из такого положения дел видна очень важная черта личности, которая оказывала воздействие на последующую деятельность руководителей ВЧК. Очевидно, что тюремная среда не способствовала формированию гуманистических взглядов у чекистов. Более того, это был один из факторов, влияющих на карательную политику большевиков. Соблазн поквитаться с представителями господствующего класса, бывшими надзирателями был очень велик. Да, и сама политика партии этому активно не препятствовала. Чекист К. Я. Круминь, вспоминая о своей беседе с председателем Владимирской губчека Гортинским во время поступления на службу, писал: «Он предложил мне пойти к нему работать по борьбе с контрреволюцией. При этом он сказал: „Ты много пережил на каторге, нам таких людей, как ты, и надо“. Я давно жаждал активной борьбы с врагами Советской власти и от души обрадовался предложению»[438].

Представления руководителей ВЧК отчетливо прослеживаются в официальных изданиях первых лет, а также выходивших в 1918 г. журналах «Еженедельник ЧК» и «Красный террор». Анализ текста статей и книг позволяет дать социально-психологический портрет их авторов.

М. И. Розен

М. И. Лацис

Самым крупным публицистом по истории ВЧК был Мартын Иванович Лацис. Главной целью своих работ М. И. Лацис считал отстаивание необходимости существования Чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией. В этом отношении он, как большевик, двигался в рамках концепции В. И. Ленина, в основе которой лежал классовый подход и безусловное признание диктатуры пролетариата. В условиях острой классовой борьбы красный террор стал неизбежным и являлся ответом на белый террор. Проводником репрессивной политики большевиков и, по сути, защитником достижений революции стала ВЧК. Между тем в текстах, написанных Мартыном Ивановичем, содержится много моментов, характеризующих его как человека.

Наиболее очевидно в работах М. И. Лациса прослеживается его отношение к террору и к врагам революции. «Мы не боремся против отдельных личностей, мы уничтожаем буржуазию как класс. Это должны учесть все сотрудники Чрезвычайных комиссий… — подчеркивал Мартын Иванович. — Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть Красного террора»[439]. Очевидно, что для автора врагом выступает не отдельно взятый человек с его мотивами и поступками, а целый класс. Этот тезис находит свое подтверждение и в других работах Мартына Ивановича: «Трехгодичная борьба Советской власти с отечественной и заграничной контрреволюцией с очевидной ясностью всем доказала, что нет уже только отдельных контрреволюционных личностей, а что контрреволюционные целые классы»[440]. Автор главным врагом определяет «буржуазию», отмечая, что «контрреволюция таится и в среде мелкой буржуазии. … Юнкера, офицеры старого времени, учителя, студенчество и вся учащиеся молодежь — ведь это все в своем громадном большинстве мелко-буржуазный элемент, а они-то и составляли боевую силу нашего противника, из нее-то и составлялись белогвардейские полки»[441]. Отношение к таким врагам, для М. И. Лациса, определяется, через призму состояния общества, следующим образом: «гражданская война, это — война не на жизнь, а на смерть, война в которой пленных не берут и соглашений не устраивают, а противника добивают. Как не может быть дружбы между волком и ягненком, так не может быть примирения между буржуазией и рабочими. Волка как ни бей, он все серым останется, так и буржуазия не бросит своей натуры». Автор пишет, что «горбатого могила исправит, так и с нашей сворой убежденных контрреволюционеров. Их недостаточно изолировать от общества, их необходимо уничтожать». Более того, автор конкретизирует, что в «самом начале необходимо проявить крайнюю строгость, неумолимость, прямолинейность»[442]. Отношение Мартына Ивановича к врагам революции проявляется и в использовании в тексте уничижительных слов: «старый царский сброд», «политический мертвец Савинков», «черносотенная шайка» и т. д.

В то же время в работах М. И. Лациса наряду с утверждением «строгая железная рука требует меньше жертв, чем мягкотелость» присутствует предостережение: «Но чересчур строгие меры также не достигают своего назначения». Поэтому автор кроме расстрела приводит такую репрессивную меру, как «изоляция от общества путем заключения в концентрационные лагеря». Такая мера, с точки зрения Мартына Ивановича, применима к меньшей угрозе в лице почти всех правых и левых эсеров, части активных меньшевиков и анархистов[443].

Интересным в работах М. И. Лациса является расстановка акцентов. Исходя из своих представлений о главных проблемах советского общества и власти, а также наличия целевой аудитории в лице рабоче-крестьянской среды, автор определил болевые точки, которые проходят сквозной линией через весь текст. Одной из таких точек являлась материальная проблема. Мартын Иванович, часто с одной стороны, в тексте обращает внимание на денежную сторону в деятельности контрреволюции. К примеру, говоря о «деле Локкарта», он указывает, что на «организацию восстания в Москве и захват Совета Народных Комиссаров» было выделено иностранными державами 10 миллионов рублей. В деле «Монархическо-эсеровской организации» автором отмечалось, что на эсеров «некий Ткаченко» получил 80 000 рублей[444]. Формированию негативного образа врагов революции способствовал и сюжет о саботаже чиновников, в результате которого «железнодорожники гоняли продовольственные грузы из одного города в другой, не направляя по назначению», отчего «эшелон с продовольствием, отправленный из Саратова голодающему Петербургу, сделал два конца туда и обратно и снова очутился в Саратове»[445]. С другой стороны, подавалась читателю информация о том, что ВЧК «обнаружено и конфисковано в одной Москве за последние месяцы: Стали для 1 Ѕ милл. поперечных пил. Сахара 13 вагонов. Ниток 3.000 гросс. Мануфактуры 120 кип (на 19.000.000 рублей). Спичек 26 вагонов…»[446].

Другой, не менее важной, болевой точкой являлся национальный и конфессиональный вопрос. В пассаже о «Черносотенном заговоре в Велиже» М. И. Лацис не забыл упомянуть о планах устроить грандиозный еврейский погром, а в очерке «Святейшая контрреволюция» — о найденных в покоях митрополита Макария документах, свидетельствовавших о контрреволюционной деятельности. Среди последних, с точки зрения Мартына Ивановича, был самым выдающимся по «гнусности, это — призыв к еврейскому погрому»[447].

Одной из интересных характеристик личности М. И. Лациса, как публициста, является отсутствие нарциссизма. В работах мало мест, где речь идет непосредственно о нем и его роли в деятельности ВЧК. Это говорит о том, что автор интересы революции ставит выше личных. Правда, от соблазна подчеркнуть достоинство собственного народа Мартын Иванович не удержался: «Благодаря неподкупности латышских частей и бдительности Чрезвычайной комиссии была устранена грозящая опасность надолго»[448].

Таким образом, особое положение ВЧК в структуре органов власти Советской России предопределило наличие особенностей ее этнического и социального состава. Среди руководящих сотрудников подавляющее большинство принадлежало представителям большевиков. Тот факт, что в этой однородной по политическому составу среде присутствовали лица, принадлежавшие в прошлом к другим социалистическим партиям, указывает на особое отношение власти к процессу назначения на руководящие должности ВЧК. Это и подтверждает наличие весомой прослойки чекистов с партийным стажем до Первой русской революции.

Значительная концентрация большевиков в руководстве ВЧК определила их относительно невысокий образовательный уровень, молодой возраст, а также заметное представительство выходцев из рабоче-крестьянской и мещанской среды. В то же время необходимо отметить наличие прослойки специалистов юридического профиля в руководящих рядах ВЧК. Одной из особенностей состава чекистов было небольшое представительство выходцев из дворянских и купеческих семей, среди которых преобладали сотрудники, занимавшие ключевые посты в органах государственной безопасности Советской России.

Русские, украинцы и белорусы имели самый большой удельный вес в элите ВЧК. Между тем в общей массе они проигрывали всем остальным национальностям, а в пропорциональном соотношении к населению страны представительство евреев, латышей и поляков было очевидно не в пользу восточнославянской группы. Это особенно ярко проявилось в центральном аппарате ВЧК.

Среди большинства руководителей ВЧК было закономерностью наличие бедного детства, неблагоприятной среды для формирования гармоничной личности, несправедливого с их точки зрения положения, граничащего с беспросветным рабством. Это привело к формированию жесткого типа руководителя, в сознании которого с детства была заложена классовая ненависть к привилегированным сословиям.

В формировании личности будущих сотрудников ВЧК, которые были выходцами из благополучных семей, наличествовал либо внешний, либо внутренний конфликт. Если первый изначально, так или иначе, противопоставлял эту личность семье, ее порядкам и устоям, то второй вызревал постепенно, создавая основу для протеста против окружающих общественных порядков. С одной стороны, говорить о созревшей в детские и юношеские годы ненависти к угнетающему классу не приходится, а с другой — нет сомнения, что у таких лиц формировалась на смеси хорошего образования и сильных личностных качеств идейная основа будущих революционеров. На процесс радикализации взглядов выходцев из благополучных семей заметное влияние оказывали родственные узы и главным образом среда учебных заведений.

Одной из ярких особенностей коллективного портрета руководителя ВЧК является наличие сильного характера и отсутствие конформизма. Сочетание этих качеств с идейной основой большевиков предопределило появление людей, которые не боялись брать на себя ответственность, в том числе в делах с риском для жизни, преданных делу революции.

Весомое влияние на развитие личности сотрудника ВЧК оказывало тюремное прошлое. В годы царской России значительная часть будущих чекистов прошла через тюрьмы и каторгу за революционную деятельность. Очевидно, с одной стороны, что ставить их в один ряд с уголовниками нельзя, но и с другой — что тюремное прошлое не способствовало формированию гуманистических взглядов у чекистов. Это был один из факторов, влияющих на карательную политику большевиков. Тем более что представление о классовой борьбе и неизбежности красного террора, который был ответом на белый террор, являлось основополагающим в сознании большевиков и их сторонников.

Анализ работ М. И. Лациса показал, что он, являясь одним из идеологов красного террора, призывал к уничтожению буржуазии как класса. При этом говорить о мягкотелости и толерантности одного из первых историков-публицистов ВЧК не приходится. Такая ситуация отчасти объясняется происхождением самого Мартына Ивановича. Будучи выходцем из бедной крестьянской семьи, он на своем примере испытал вся тягости положения этой категории населения. Поэтому М. И. Лацис хорошо понимал чаяния бедных, акцентируя внимание в своих трудах на материальных, национальных и конфессиональных аспектах в противостоянии чекистов и представителей белого движения. Важно отметить, что эмоциональность изложения материала, отсутствие нарциссизма указывают на то, что автор увлечен своим делом и интересы революции ставит выше личных. Для М. И. Лациса, как и для других руководителей ВЧК, характерна глубокая преданность делу революции.

А. В. Седунов

Псковский губернский отдел ВЧК в годы немецкой оккупации и Гражданской войны

Псковская губерния в 1918 году стала одним из важнейших регионов послереволюционной России, где решались судьбы страны. Защита суверенитета, безопасности государства от внешних и внутренних врагов на псковской земле происходила в условиях немецкой оккупации и начинавшейся Гражданской войны, поэтому в обеспечении безопасности огромную роль сыграли не только специальные органы, но и другие государственные и общественные структуры.

В первые послереволюционные месяцы 1917 года функцию обеспечения безопасности и порядка, а также борьбы с контрреволюционными выступлениями выполняли Военно-революционные комитеты (ВРК), созданные при местных советах[449]. В начале 1918 года, в период немецкого наступления, создаются чрезвычайные структуры, обеспечивающие безопасность в прифронтовых областях и вдоль демаркационной линии. Деятельность этих структур наложила существенный отпечаток на функционирование органов государственной безопасности в приграничных районах не только в период «поиска организационных форм и методов работы»[450], но и в более позднее время.

Еще 28 декабря 1917 года «Известия ВЦИК» обратились к местным Советам с предложением создавать чрезвычайные комиссии[451] для противодействия «контрреволюционным выступлениям буржуазии». Однако именно угроза немецкой оккупации укорила создание чрезвычайных органов Советской власти и органов государственной безопасности Советского государства.

18 февраля 1918 года начинается немецкое наступление по всей линии фронта от Карпат до Балтики. За первые же дни передовые отряды германских войск на Северо-Западе продвинулись более чем на 200 км. Немецкое командование, осуществляя свой план «Фаустшлаг», стремилось быстрыми и молниеносными ударами разгромить русские войска и выйти к Петрограду. На этом направлении было сосредоточено около 16 дивизий и наступление происходило по железнодорожным путям. Старая русская армия к тому времени уже три года провела в войне, революции, и катаклизмы 1917 года вызвали усталость и нежелание воевать. Кроме этого, шла демобилизация многих полков, и к 16 февраля порядка 40 % старой армии уже была распущено. Фронт был, в сущности, обнажен, и полки были отведены на резервные позиции. Не встречая сопротивления, немцы продвигались по 50–70 км в день.

«Армии не стало — есть огромная, усталая, плохо одетая, с трудом прокармливаемая, озлобленная толпа людей», — писал генерал Посохов в штаб Северного фронта. М. Д. Бонч-Бруевич сообщал о полном расстройстве фронта, «обороняться некем и нечем»[452]. «Армия бросилась бежать, бросая все, сметая все на своем пути», — писал об этих днях первый советский главнокомандующий русской фронтовой армией Н. В. Крыленко.

В феврале 1918 года, в условиях массового дезертирства и ожидания немецкого наступления, задачи по борьбе с внутренней контрреволюцией были возложены на Чрезвычайный военно-революционный штаб при Управлении войсками Северного фронта, который находился в Пскове. Согласно Приказу № 1 от 15 февраля 1918 года, штаб запрещает всякие уличные манифестации, митинги, лекции и собрания, а виновные в организации «контрреволюционных действий» будут «нести ответственность по всей строгости революционного закона»[453]. 19 февраля, после получения известий о наступлении немцев, постановление «о защите революции» издает Псковский губисполком, предлагая «обезвредить руководителей контрреволюции в лице бывших офицеров, чиновников, священников, монахов и прочих, изолированием их и высылкой из пределов губернии»[454]. В этих условиях СНК принял решение о решительном сопротивлении, об организации отпора там где возможно. 21 февраля СНК принял воззвание «К трудящемуся населению всей России», а чуть позже был провозглашен декрет «Социалистическое отечество в опасности», которые призывали к вооруженному сопротивлению захватчикам.

Псков был центром всего Северного фронта, а в феврале 1918 он стал первостепенным стратегическим пунктом на пути к столице. В это время даже возникло понятие «Псковский фронт». Немецкие дивизии 21–22 февраля заняли Остров и Пыталово и быстро продвигались к Пскову и Петрограду.

Декрет СНК «Социалистическое отечество в опасности!», написанный В. И. Лениным, определил способы борьбы с контрреволюцией «для спасения изнуренной и истерзанной страны» — уничтожение имущества, хлеба, мобилизация населения «на рытье окопов», закрытие «противодействующих революционной обороне» изданий и «расстрел на месте преступления» всех шпионов, хулиганов, «громил», спекулянтов и «неприятельских агентов»[455]. Тем самым этот документ лег в основу многих чрезвычайных мер, направленных против контрреволюции. Уже 2 марта 1918 года член коллегии Управления войсками Северного фронта Б. П. Позерн сообщал секретарю Наркомвоена об арестах 11 спекулянтов и 4-х «подозрительных людей, проводящих контрреволюционную агитацию вблизи пограничной станции Торошино», а в телеграмме от 4 марта 1918 года говорилось о расстреле трех немецких агентов[456], собирающих сведения об обстановке в приграничных уездах и вдоль демаркационной линии.

После заключения 3 марта Брест-Литовского мирного договора демаркационная линия рассекла Псковскую губернию. Псков находился под властью немцев, и советские органы переехали на ст. Дно, а затем в г. Великие Луки. В феврале-марте 1918 года в газетах писалось о задачах ЧК в связи с началом немецкого наступления и деятельностью буржуазных партий. Однако основные задачи по обеспечению безопасности власти в этот период выполнял ВРК Псковского губернского Совета, а также уездные штабы по борьбе с контрреволюцией и временные чрезвычайные военно-революционные суды, положение о которых было принято Губисполкомом 9 марта 1918 г.[457] В этом «Положении о борьбе с контрреволюцией и анархией», принятом Псковским губкомом на станции Дно, куда были эвакуированы советские органы власти после немецкого наступления, определялись контрреволюционные деяния — самосуд, отказ от уплаты в указанный срок чрезвычайных обложений, незаконное приобретение войскового имущества, уклонение от сдачи незаконно имеющихся бомб и оружия, покушения на жизнь руководителей и членов советских органов власти.

М. Н. Петров справедливо пишет, что этот документ был создан в ситуации правового вакуума, когда «шел поиск организационных форм и методов работы» органов, защищавших революцию[458]. Однако, вопреки мнению М. Н. Петрова о том, что этот документ не был претворен в жизнь и «остался в качестве проекта любопытного правового документа первых месяцев советской власти»[459], уездные чрезвычайные штабы в Псковской губернии вели достаточно активную деятельность.

В материалах «Сводок политического отдела комиссара Полевого штаба РВС» сохранился краткий отчет о работе Порховского и Опочецкого «Временного чрезвычайного штаба по борьбе с контрреволюцией и анархией»[460]. В нем указывается, что действия штабов разворачивались в период с марта по май 1918 года и охватывали приграничные районы Псковской губернии. За это время за «контрреволюцию» было арестовано 58 человек (Порховский штаб арестовал 31 человека) и передано в Ревтрибунал 43 человека, для проведения следствия по фактам участия в «контрреволюционных преступлениях». 3 человека умерли в «камере для содержания», а 12 человек были расстреляны, «как злостные враги советской власти»[461]. Еще 19 человек были арестованы за попытку восстания в Новоржевском уезде в апреле 1919 года. Судьба арестованных неизвестна, последующих отчетов не выявлено, а материалы Псковского революционного трибунала не позволяют определить точно указанных лиц. Кроме того, председатель Губисполкома К. В. Гей сообщает в РВС о собранных штабами сведениях о политике немцев на оккупированных территориях.

ВРК в приграничных районах Северо-Запада в течение марта-ноября 1918 года вели активную деятельность по борьбе с внешней и внутренней контрреволюцией. Одним из важнейших направлений деятельности ВРК было проведение разведывательных и контрразведывательных мероприятий. В течение всего периода оккупации и существования демаркационной линии сотрудники ВРК, используя различные способы, проводили разведку в Пскове и на занятой территории, составляя еженедельные отчеты о положении дел. Среди источников информации ВРК использовал опросы перебежчиков, сведения агентов-маршрутников, специально направляемых на оккупированную территорию, и рассказы беженцев. В начале марта и в июле 1918 года были предприняты две попытки внедрения «наших людей в полицию, создаваемую немцами в Пскове». К сожалению, об итогах этих операций ничего не известно[462].

Среди информации, добытой ВРК, выделялись сведения о положении в оккупированных немцами районах. Так, уже спустя два дня после занятия Пскова кайзеровскими войсками[463], член ВРК В. Беркуль, основываясь на разведданных, полученных от очевидцев и разведчиков-маршрутников, подробно рисует картину деятельности немцев в Пскове и его окрестностях. «Немцев в Пскове около четырех тысяч… офицерство русское надело погоны и поражает своим количественным составом, охотно регистрируется у немцев, обезоруживает русских солдат и население»[464].

28 февраля разведчик сообщил о закрытии в Пскове «всех клубов и организаций», об установлении комендантского часа и восстановлении старой Городской Думы. Весной 1918 года Карамышевский ВРК, основываясь на показаниях беженцев, сообщал в Наркомвоен о тарифах, налогах и штрафах, введенных в зоне оккупации, о «вербовке местных жителей на работы в Германию», об установлении твердых цен на продукты в Пскове и его окрестностях[465].

Весной 1918 года ВРК сообщал об обращении псковских помещиков к германскому принцу Леопольду Баварскому с просьбой «занятия всей территории Псковской губернии… сохранения оккупации в уездах губернии… до восстановления в России правильного порядка»[466]. Разведчикам ВРК удалось выяснить авторов этого документа и тех, кто наиболее активно «пропагандировал контрреволюционные воззвания». Также, видимо, в распоряжении ВРК находились списки «активных контрреволюционеров» и членов «белых формирований», составляемые на основании разведданных.

Впоследствии, после освобождения Пскова в ноябре 1918 года, эти сведения станут поводом для ареста части псковской буржуазии, а различные документы, в том числе и текст «Обращения», будут фигурировать на следствии как «доказательство контрреволюционности»[467]. В ноябре 1918 года сотрудниками ГубЧК был арестован Л. Б. Крейтер, бывший мировой судья и активный земский деятель, который вместе с В. В. Назимовым составил «адрес» Леопольду Баварскому, содержащий «призывы к свержению власти Советов и восстановлению царских порядков». Следователь ГубЧК, основываясь на «сведениях, полученных от ВРК», составил обвинительное заключение, и Л. Б. Крейтер был расстрелян за «причастность к белой гвардии и активную контрреволюционность»[468].

В феврале 1918 года ВРК принял активное участие в подавлении «контрреволюционных восстаний» а Новоржевском и Торопецком уезде, арестовав и расстреляв около 40 «контрреволюционеров»[469]. В октябре 1918 года ВРК, задействовав сводный отряд рабочих и подразделения 184-й дивизии, сумел ликвидировать «контрреволюционное восстание крестьян Баронецко-Озерской волости Торопецкого уезда. В восстании принимали участие около четырех тысяч человек, которыми руководили «эсеровские элементы» — студент Келль и братья Торочковы, состоявшие в дореволюционный период в местной организации партии эсеров. Восставшие создали штаб и попытались создать боеспособные формирования, после захвата почты и телеграфа попытались связаться с «контрреволюционными элементами в немецкой зоне». В отчете о подавлении восстания К. В. Гей указал на связь восстания в Торопецком уезде с летними событиями в Москве и Ярославле, откуда будто бы «поступили листовки и брошюры контрреволюционного содержания», и доставил их студент Келль, приехавший из Петрограда, а ранее, по «сведениям» К. В. Гея, он находился в Рыбинске[470]. Однако эти материалы не были подтверждены в ходе разбирательства в революционном трибунале.

С. В. Яров, специально изучавший крестьянские волнения на Северо-Западе России[471], отмечает, что общее число волнений учесть крайне сложно, все подобные события могут быть разделены на дезертирские восстания (напр. Лучанская волость Холмского уезда), «митинговые волнения» (события в Луженской волости Новгородской губернии) и относительно крупные крестьянские восстания (Ручьевская волость Порховского уезда и др.). Для ликвидации практически всех подобных явлений привлекались отряды ВРК, армии и правоохранительных структур.

Кроме того, в мае-июне 1918 года ВРК, стремящийся к сохранению военных тайн, издает приказ о задержании вражеских шпионов, выявленных при проверке документов в приграничной полосе. В результате к 11 июня 1918 года было арестовано 6 человек, имевших «рисованные планы» железнодорожных переездов на станциях Дно, Новосокольники и Великие Луки и собиравшихся перейти демаркационную линию[472].

К. В. Гей

Таким образом, в условиях немецкой оккупации, пограничного положения Псковской губернии и очевидной слабости Советской власти, что признавал и председатель Псковского губисполкома К. В. Гей[473], обеспечение безопасности Советского государства ложилось на плечи разнообразных чрезвычайных органов — революционных штабов, ВРК, чрезвычайных трибуналов. Правовой основой их функционирования зачастую являлось «революционное правосознание» и различные нормативные акты, изданные местными органами власти. В их деятельности были намечены основные направления работы — борьба с внешней и внутренней контрреволюцией, разработку которых впоследствии продолжит ГубЧК.

О весьма сложном процессе формирования губернских и уездных чрезвычайных комиссий в начале 1918 года свидетельствует «Доклад о деятельности Псковской ЧК и уездных ЧК за 1918 год», написанный первым председателем Псковской ГубЧК Г. П. Матсоном в самом начале 1919 года и обнаруженный в фондах ГАПО[474]. В последующем Г. П. Матсон, в подобной же свободной форме, дал обозрение деятельности ГубЧК за 1920 и 1921 год. Эти сведения отличаются по форме от «Обзоров о деятельности ГубЧК», которые составлялись по определенным правилам и направлялись в Секретный отдел ВЧК с августа 1919 года. В «Обзорах» фиксировались силы и средства ГубЧК, оперативная обстановка в губернии, работа, проведенная против контрреволюционных организаций, число обысков, арестов, задержаний, положение дел в тюрьмах, в воинских подразделениях и т. д. «Доклады» Г. П. Матсона рисуют общую картину деятельности губернской и уездных комиссий, рассматривая в общих чертах основные вопросы и направления деятельности комиссий.

В «Докладе» Г. П. Матсона о деятельности комиссии говорится о том, что в период весны 1918 года «деятельность по борьбе с контрреволюцией осуществляли ВРК и чрезвычайные штабы, созданные при Советах». Губернской комиссии создано в этот период не было.

Первым появляется отдел уездной ЧК в Великих Луках, ставший базой для ГубЧК, 15 мая на станции Дно создается Псковская губернская чрезвычайная комиссия. Ее первым председателем становится Г. П. Матсон, которому только исполнилось 23 года. К этому времени этот молодой человек, окончивший церковно-приходскую школу и получивший профессию столяра, считался опытным революционером и большевиком. Он воевал на фронтах Первой мировой, а после октября 1917 года служил в разведотделах подразделений Красной Армии. О деятельности ГубЧК в этот период практически ничего не известно, за исключением сведений о комплектации штатов из числа красноармейцев — большевиков и некоторых работников губернского и уездного исполкомов. С первых же дней существования ЧК партийные и советские органы становились контролирующими и руководящими инстанциями, оказывающими на деятельность ЧК важнейшее влияние.

Г. П. Матсон

В «Докладе о деятельности Псковской ЧК и уездных ЧК за 1918 год» Г. П. Матсон писал, что в период с мая по август 1918 года «комиссия работала довольно слабо за неимением подходящего кадра ответственных работников и технической силы, а также за неимением инструкций»[475]. Однако летом 1918 года в ряде уездов Псковской губернии вспыхивают крестьянские волнения. И усилия первых псковских чекистов были направлены на ликвидацию восстаний. Для достижения цели были использованы части действующей армии, а в качестве руководящих документов выступали указания Губкома, Губисполкома и принципы «революционного правосознания». Так, сотрудники ГубЧК и уездные чекисты при поддержке красноармейцев подавили крупное волнение в Торопецком уезде в июне 1918 г. Недовольство крестьян вызывали действия комбеда по реквизиции скота и продовольствия. Лишь с помощью отряда Красной Армии во главе с сотрудниками Торопецкой уездной ЧК удалось ликвидировать восстание и арестовать наиболее активных участников[476].

11–14 июля 1918 года в Москве состоялась 1-я Всероссийская конференция ЧК. Делегатами от Псковской губернии стали Г. П. Матсон и О. Нодев-Беров, будущий руководитель секретного оперативного отдела. Конференция приняла постановление об организации во всех губерниях, на узловых железнодорожных станциях и приграничной полосе «стройной сети» чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. В Москве были определены права и задачи губернских и уездных ЧК, их примерная структура и функции отделов. В составе ГубЧК создавались три ведущих отдела: по борьбе с контрреволюцией, по борьбе со спекуляцией и оперативная часть. Первый из них занимался работой по пресечению противогосударственных акций со стороны организаций и отдельных лиц, производством обысков и арестов, а также следствием, судом и расстрелами. Оперативная часть проводила обыски, аресты, прием и отправку арестованных. В штатах ГубЧК также предполагалось создание революционного полка. При транспортных (железнодорожных) ЧК были организованы военизированные отряды для поддержания порядка и охраны путей сообщения. Подобные формирования впоследствии сыграли важнейшую роль в ликвидации массовых крестьянских волнений, прошедших в уездах губернии в 1918–1919 гг.

Позднее, в сентябре 1918 г., Коллегией ВЧК было принято «Положение о губернских и уездных ЧК». В октябре ВЦИК принимает «Положение о Всероссийской и местных Чрезвычайных комиссиях». «Положения» регистрировали систему подчинения ЧК и ее место и роль в системе местных органов власти, порядок финансирования и действий.

15 августа была созвана губернская конференция ЧК, где «после выявления положения на местах и обмена мнениями» были приняты решения о направлениях деятельности. ГубЧК в этот период проводила следствия и аресты в основном по контрреволюционным, должностным и спекулятивным делам. Г. П. Матсон, впрочем, отмечал, что работа чекистских организаций шла весьма трудно, «иногда тормозилась, выливаясь в неправильные формы». Причину этого руководитель ГубЧК видел в отсутствии «ответственных партийных работников» и регламентирующих указаний. В течение лета происходит создание ЧК не только в уездах, но и в поселках. В августе-сентябре 1918 года были созданы Дновские поселковое и железнодорожное чрезвычайные комиссии. Причем на железной дороге появляется и вооруженный чекистский отряд численностью до 30 человек и действовавший на линии Дно — Новосокольники — Великие Луки[477]. Поселковое ЧК создается в посаде Сольцы. Во всех уездах также появляются чрезвычайные комиссии. Их численный состав был невелик, от 10 до 24 человек. О деятельности псковских ЧК в этот период можно судить по количеству заведенных уголовных дел по обвинению в контрреволюции, спекуляции и иных преступлений. Всего за период май-ноябрь 1918 года было возбуждено около 3 тысяч дел, из них немногим более 800 в отношении контрреволюционеров, 1173 против спекулянтов и 428 за должностные преступления. Цифры явно занижены и отражают лишь те случаи, когда ЧК удавалось выявить виновных и организаторов многочисленных крестьянских волнений, задержать и подтвердить виновность спекулянтов. В «Отчете о деятельности Псковской губчека за 1918 год» совершенно не отражены случаи внесудебной расправы и общее количество арестов и задержаний, осуществленных за отчетный период. Так, в отчете начальника Новоржевской уездной ЧК говорится о «начале борьбы с контрреволюцией» уже летом 1918 года. В деревнях только начали появляться недовольные политикой Советов, и до поступления «указаний из центра были приняты энергичные меры» — было произведено несколько расстрелов, что «положительно повлияло на местную буржуазию». Всего летом 1918 года Новоржевской УЧК было расстреляно более 16 человек, без каких-либо санкционирующих судебных решений.

Летом-осенью 1918 года отличались Новоржевская, Опочецкая, Островская и Порховская ЧК — в районах наибольшей крестьянской активности, а также находящихся вблизи демаркационной линии. В этот же период появляются и первые документы ГубЧК — воззвания и обращения, адресованные местному населению. Они были вызваны ситуацией, возникшей в губернии в связи с разгулом уголовной преступности, крестьянскими выступлениями, началом формирования белогвардейских частей. Так, в «Объявлении», которое появляется, видимо, в августе-сентябре 1918 г. говорится о «массовых обысках, арестах, предпринятых Чрезвычайными комиссиями» в связи с активизацией контрреволюции. Псковская ГубЧК ставила своей задачей «уничтожение как отдельных паразитов, сосущих кровь трудящихся, так и их организаций». Г. П. Матсон, обращаясь к жителям губернии, заверил, что аресты и преследования не коснутся невиновных лиц, а те, кто по случайности все же был арестован, будут немедленно освобождены после выяснения непричастности их к лагерю контрреволюционеров. Эксцессы и ошибки впоследствии объяснялись недостаточностью квалификации работников ЧК и общим хаосом, царившим в губернии.

В этот период происходит и дальнейшее формирование чекистских организаций. Г. П. Матсон в «Докладе о деятельности» за 1918 год пишет, что «с мая по ноябрь при Губчрезвкоме были организованы следующие отделы: 1) спекулятивный, 2) контрреволюционный, 3) железнодорожный, 4) пограничный, 5) финансово-хозяйственный, 6) секретная часть с информационным столом, 7) комендантская часть, 8) следственная комиссия, которая для продуктивной работы была объединена со следственной комиссией Ревтрибунала, получив название Межведомственной следственной комиссии. Иногородний отдел не мог быть сформирован по причине отсутствия подходящих кадров». Но он все же был создан немного позже, на основе расформированной Новосокольнической ЧК.

Численность сотрудников ГубЧК к концу 1918 года составила 92 человека (в июле — 21 человек), без учета уездных и железнодорожных комиссий[478]. К маю 1920 года в связи с развернувшимися боевыми действиями и мобилизацией на польский фронт численность ГубЧК сокращается до 72 человек[479]. Основными проблемами губернской и местных ЧК продолжают оставаться низкий образовательный уровень сотрудников, а также отсутствие элементарных оперативных и следственных навыков.

В сентябре 1918 года в губернии начинается «красный террор». В сентябре в Губком РСДРП (б) и ГубЧК пришел «Приказ о заложниках», подписанный Г. Петровским. В нем говорилось о явной недостаточности и «ничтожном количестве серьезных репрессий» против «контрреволюционной сволочи». Наркомвнудел приказывал арестовывать всех известных эсеров, брать из числа «буржуазии и офицеров… значительное количество заложников». Все вышеуказанные меры должны были приводиться в исполнение немедленно, а в случае «малейшего движения в белогвардейской среде» следовало применять «безоговорочный массовый расстрел». Ответственность за исполнение возлагалась на ЧК, милицию и губисполкомы. Столь же жесткие меры должны быть применены к сотрудникам правительственных учреждений, обвиненных в «волоките и саботаже»[480].

В большинстве случаев «красного террора» уголовных и следственных дел не заводилось. Г. П. Матсон пишет о многочисленных расстрелах в губернии «реакционного элемента» и арестах заложников. Родственники арестованных обращались в ЧК с просьбой об освобождении, в том числе и за выкуп. Однако Матсон специально разъяснял, что подобные шаги являются «исключительными случаями» и ЧК не намерено практиковать данный опыт. Общее число арестованных и расстрелянных в августе-октябре 1918 года точно установить весьма сложно — в ряде случаев списки заложников даже не публиковались в газетах, как это было в ноябре-декабре 1918 года, после освобождения г. Пскова. В «Отчете о деятельности Губчека за 1918 год» говорится о 301 расстрелянном уездными, железнодорожными и губернской ЧК[481]. Однако 301 расстрелянный приходится на период май-декабрь 1918 года, и в отношении большинства этих лиц в архивных фондах содержатся уголовные дела. Но практиковались и расстрелы без проведения судебно-следственных мероприятий. Если доказательства были весьма вескими или участие и принадлежность обвиняемых к контрреволюционным элементам не вызывали сомнения, то решение о расстреле выносилось достаточно быстро. Подобная практика более всего была характерна для уездных ЧК, действовавших зачастую бесконтрольно и автономно, что отмечает и Г. П. Матсон, констатируя, что у ГубЧК не было даже сил для посылки в уездные комиссии работников для ревизии и контроля[482]. В 1918 году также было заведено более 428 уголовных дел за должностные преступления — саботаж и различные «злоупотребления»[483].

Другим важнейшим направлением деятельности ГубЧК было противодействие формирующимся под покровительством немецких оккупационных сил частям Псковского белогвардейского корпуса. В ГубЧК поступали разнообразные разведданные о процессе создания белой армии в Пскове и прилегающих районах.

Первые шаги по созданию Добровольческих белогвардейских отрядов были сделаны в конце августа, когда в Пскове прошли первые совещания представителей русских монархических кругов и германского военного командования. К середине сентября была создана германо-русская комиссия, занявшаяся разработкой условий создания и функционирования корпуса, а на заседании 10 октября было объявлено о создании «русской добровольческой Северной армии». Немцы обязались отпустить в ее распоряжение на склады Изборска 50 000 комплектов обмундирования, 500 пулеметов, 36 легких пушек, 24 тяжелых пушек, выделить 150 миллионов марок[484]. Формирование армии началось с создания одной стрелковой дивизии, в составе трех полков по 500 человек каждый, получивших наименованя Псковского, Островского и Режицкого — по месту расположения вербовочных пунктов. Осенью начали переходить на сторону белых целые подразделения РККА — отряды С. Н. Булак-Балаховича и Б. С. Пермикина, три корабля Чудской военной озерной флотилии под командованием капитана 2-го ранга Д. Д. Нелидова. К концу октября численность армии превышала 2000 человек, из которых до 40 % были офицеры[485]. После начала революции в Германии, с начала ноября 1918 года, германская помощь белогвардейским формированиям прекратилась. Германские войска начали покидать зону оккупации, и белогвардейские отряды оказались не готовыми к самостоятельному удержанию Псковского района и начали отступление вслед за германскими частями.

С. Н. Булак-Балахович

1 ноября 1918 года Губисполком созвал срочные совещания для принятия мер по «противодействию белогвардейским отрядам». Итогом заседаний стало решение об объявлении всей губернии на военном положении, регистрации и фильтрации населения, а также о создании уездных «диктаторских троек»[486]. ГубЧК приняло самое активное участие в реализации данного постановления: в ходе регистрации и переписи населения выявлялись члены белогвардейских формирований, открытые «скрытые контрреволюционеры» и представители мелкобуржуазных партий, а также те, кто скрывался под чужим именем. Особое внимание уделялось бывшим военнослужащим и представителям «бывших классов». Многие были задержаны, арестованы, ко многим был применен расстрел.

В начавшихся в ноябре 1918 года боевых действиях активное участие приняли и формирования ГубЧК — железнодорожные части и революционный полк. Г. П. Матсон еще 11 ноября предлагал начать немедленное наступление против немцев и белогвардейцев по демаркационной линии, а в районе Торошино и Карамышево 22–24 ноября 1918 года чекистские отряды начали атаку на передовые части Псковского белогвардейского корпуса. 25 ноября 1918 года в 16 часов 30 минут «доблестными красноармейскими частями Торошинского участка с боя взят Псков… В городе приступлено к восстановлению советской власти»[487].

В первые дни вся полнота власти находилась в руках Военно-революционного комитета. Торошинская прифронтовая чрезвычайная комиссия в эти дни произвела большое количество арестов и реквизиций. «Тюрьма была загружена арестованными белогвардейцами и случайными гражданами… Здание Государственного банка было завалено всевозможными вещами, ценностями и оружием». ВРК принял решение об аресте 600 заложников из представителей буржуазии, часть из них была расстреляна. Сведения о количестве расстрелянных в первые дни освобождения весьма разнятся. Псковская ЧК сообщает о 56 человеках[488], в Острове по инициативе ВРК было расстреляно 12 человек[489]. В «Отчете о деятельности Псковского губчека за 1918 год» фиксируется цифра в 67 человек за ноябрь — начало декабря 1918 года. П. А. Николаев приводит цифру — до 100 человек[490]. Видимо, это количество расстрелянных в течение первых 10 дней наиболее соответствует действительности. Но впоследствии, по мере работы ГубЧК, ВРК и установления виновности тех или иных лиц расстрелы были продолжены. 20 и 21 декабря ГубЧК, рассмотрев дела по организации Северной армии, заявила, что «считает их врагами, как паразитов труда, которым не может быть места в наших пролетарских рядах» и постановляет расстрелять 22 человека. 30 декабря было расстреляно еще 12 человек[491]. Но и в начале 1919 года выявление участников белого движения было продолжено. Ряд известных псковских деятелей были впервые арестованы весной 1919 года. В ГубЧК совместно с революционным трибуналом была создана «особая Следственная комиссия, производящая допрос всех содержащихся в тюрьме… прибегая ко всевозможным опытам допроса… Работа была закончена, и арестованные были подразделены на несколько категорий, которые частью расстреляны, приговорены на общественные работы и освобождены».

По данным ГубЧК, опубликованным в «Псковском набате», к январю 1919 года было освобождено 113 человек, чьи имена не были обнаружены в документах белогвардейского корпуса, захваченных в Пскове. Впоследствии, в 1919 году, некоторые активные деятели восстановленной немцами Псковской Думы, выпущенные в декабре 1918 года, были повторно арестованы ГубЧК и после следствия расстреляны[492]. Судьба других (около 350 человек из 600), взятых в заложники, остается неясной. Несмотря на стремление многих современников тех событий и ряда исследователей многократно увеличить число расстрелянных в эти месяцы 1918 и 1919 гг., мы не можем однозначно утверждать, что все они были расстреляны. Несмотря на понятное желание революционных властей не афишировать реальные масштабы своей репрессивной политики, для этого периода характерны и иные тенденции. Расстрельные списки и жестокие меры подавления контрреволюционеров «всех мастей» придавались гласности почти без искажений и имели откровенную цель — устрашить сомневающихся, показать всю мощь «железного кулака» новой власти. Тем более что к подобным информационным шагам обязывали и документы, поступавшие из Москвы.

В 1919 году обстановка в губернии изменилась — весной начинается активный период Гражданской войны на Северо-Западе РСФСР, и чекисты приграничных территорий включаются в активную борьбу с Белыми армиями Н. Н. Юденича, отрядами С. Н. Булак-Балаховича и другими вооруженными формированиями.

События 1918 года стали важным испытанием для отечественных органов государственной безопасности. Острота и многообразие угроз, порожденных особенностями ожесточенной Гражданской войны и интервенции, делали проблемы безопасности приоритетными для большевиков. Это определялось тем, что большевики, считая себя борцами за социалистическое преобразование общества и всего мира, трактовали свои задачи в глобальном плане. Поэтому обеспечение безопасности они понимали, прежде всего, как возможность беспрепятственно осуществлять свою радикальную стратегию.

Н. Н. Юденич

Направляя все силы на ее осуществление, большевики усматривали чрезвычайное множество угроз внутри и вне государства и решали колоссальное количество задач по их нейтрализации. Все эти угрозы сплетались в один гигантский клубок, важнейшими из них были те, которые вытекали из теоретического понимания безопасности социалистического государства и практики деятельности, сложившейся в первый год существования ВЧК. Игнорирование и недопонимание вызовов и угроз, порожденных временем и политическим развитием, могло привести к поражению большевиков и уничтожению государства диктатуры пролетариата. Поэтому необходимо было найти и выработать адекватные политические, организационные и правовые методы борьбы с внутренней и внешней контрреволюцией.

Одной из важнейших составляющих этого процесса стало создание советских рабоче-крестьянских правоохранительных органов, в чьей деятельности допускалось и обосновывалось «революционное насилие», которое в представлениях большевиков и их агитационно-пропагандистских кампаниях объявлялось как действенное, результативное и адекватное угрозам, исходящим от внешней и внутренней контрреволюции. Приграничное положение Псковской губернии, соседство с буржуазными странами, непосредственная близость классовых врагов и угроза войны внесли в практику деятельности приграничных органов безопасности дополнительные характерные черты.

Щит и меч страны советов

О. Б. Мозохин

На защите экономической безопасности государства в условиях НЭПа

Потеря надежд на скорое свершение мировой революции и государственную помощь западного пролетариата побудило большевистских лидеров к поиску внутренних факторов стабилизации политико-экономической ситуации в стране, что в итоге и привело к замене военно-коммунистической модели перехода к социализму нэповской.

Социально-экономические и политические преобразования с весны 1921 г. явились началом преодоления глубокого кризиса и перехода к новой форме экономической политики, создания новой системы хозяйствования. Для упрочения пролетарской власти был избран курс, направленный на укрепление ее социальной основы — союза рабочего класса и крестьянства.

Новая экономическая политика охватывала все сферы экономической жизни, во взаимосвязи решались проблемы экономики, политики, культуры, идеологии. Его эффективность быстро проявилась в подъеме всех отраслей экономики, повышении уровня жизни трудящихся, значительной политической стабилизации общества.

Глубокие экономические преобразования в стране оказали большое влияние на реорганизацию и деятельность органов ВЧК-ОГПУ. В годы НЭПа на органы ВЧК были возложены основные задачи по обеспечению экономической безопасности и оказанию помощи государственным органам в реализации новой экономической политики.

На органы государственной безопасности возлагались задачи борьбы с хозяйственными преступлениями, раскрытие контрреволюционных выступлений, деятельность которых была направлена к подрыву хозяйственных органов, охрана хозяйственных тайн, выявление «агентов заграничного капитала», а также «преступной подготовки концессий, заведомо гибельных для восстановления крупной промышленности РСФСР».

После замены продовольственной разверстки продналогом в марте 1921 г. государство отказалось от принудительного изъятия запасов сырья и продовольствия у производителей и предоставило право свободно распоряжаться продуктами своего труда, за исключением части, уплачиваемой в качестве натурального налога.

В связи с этим перед органами государственной безопасности Циркуляром ВЧК от 26 сентября 1921 г. «Об оперативных задачах органов ВЧК в связи с новой экономической политикой» была поставлена задача оказания помощи государству и его органам в деле сбора продналога, накопления, хранения и правильного расходования товарного фонда. Осуществлялось наблюдение за порядком сдачи в аренду предприятий. В аренду сдавались только те предприятия, которые были убыточными или для восстановления которых у государства не хватало средств.

Потребительская кооперация в это время имела большое значение в смысле фактического распорядителя всего товарообменного фонда государства. Перед ВЧК была поставлена задача осуществлять наблюдение за сохранностью, транспортировкой и своевременной переброской вверенных кооперации грузов, вести борьбу с их хищениями, порчей и сокрытием.

В области сельскохозяйственной политики предстояло решить задачу поднятия производительности сельскохозяйственного труда. Задержка или несвоевременная присылка семян, их порча, увеличение их сорности, расхищение, растрата, недобор государственных фондов, несоответствующее хранение удобрений и их раздача — все это стало объектом внимания ЧК.

В приказе ВЧК «О работе экономических отделов Губчека в области сельского хозяйства» от 17 ноября 1921 г. на экономические отделы возлагалась задача проверять «готовность земельных органов к весенней сельскохозяйственной кампании», состояние ремонтных мастерских и сельскохозяйственных машин, обеспеченность населения яровыми семенами и картофелем.

С развитием рыночных отношений встала задача проникнуть в святыню капитала — биржу. Ф. Э. Дзержинский писал: «Необходимо раскусить эту штуку, знать ее дельцов и знать, почему так растет цена золота, т. е. падает наш рубль. Необходимо обзавестись своими маклерами, купцами, спекулянтами и т. д.».

Особое положение в условиях НЭПа стала занимать внешняя торговля. При наличии в стране частных капиталистических организаций вся деятельность Внешторга как внутри страны, так и за рубежом была взята под особый контроль органов государственной безопасности.

Таким образом, окончание иностранной военной интервенции и гражданской войны, переход к новой экономической политике обусловили изменения в организации и деятельности всего советского государственного аппарата, в том числе и органов госбезопасности. Основные усилия ВЧК и ее органов в этот период были нацелены главным образом на содействие хозяйственным учреждениям страны в реализации экономической политики, на выявление, предупреждение и пресечение действий, непосредственно направленных на подрыв экономики страны.

Экономическое управление, созданное 23 января 1921 г., являлось центральным органом ВЧК по содействию всем наркоматам и учреждениям в организации хозяйственной жизни страны и одновременно органом, ведущим борьбу с преступлениями в экономической сфере. Экономические отделы выявляли недостатки в каждой из областей народнохозяйственной жизни и стремились устранять нежелательные последствия.

В сферу компетенции ЭКУ входило раскрытие организаций и лиц, противодействующих в контрреволюционных целях нормальной деятельности хозяйственных учреждений или предприятий, или использующих таковые в тех же целях (ст. ст. 63 и 68 УК РСФСР), борьба с экономическим шпионажем, выражающимся в передаче сообщений или расхищении, или собирании сведений, имеющих характер хозяйственной тайны РСФСР, иностранным державам или контрреволюционным организациям (ст. ст. 66, 68 УК РСФСР), борьба с злоупотреблением властью, превышением или бездействием власти и халатным отношением к службе, повлекшим за собой расстройство нормальной деятельности хозорганов, заключение явно убыточных договоров и расточение государственного достояния (ст. 110 УК РСФСР), борьба со взяточничеством (ст. ст. 114, 114а УК РСФСР), борьба с бесхозяйственностью, повлекшей за собой невыполнение производственного плана, ухудшение изделий или расточение имущества хозорганов (ст. 128 УК РСФСР), борьба с заведомо злонамеренным неисполнением обязательств по договорам с госорганами и спекуляцией авансами (ст. 130 УК РСФСР).

ЭКУ ГПУ вменялось в обязанность содействовать экономическим наркоматам в полном овладении командными высотами, содействие Комвнуторгу, Главконцесскому в наблюдении за концессиями, акционерными обществами и частной торговлей, предоставлять информацию в ЦК ВКП(б) и СТО об экономическом положении республики, выполнять специальные поручения Коллегии ГПУ по экономическим вопросам.

В ударную функцию экономического управления Коллегией ГПУ 20 июля 1922 г. была включена задача по оперативному обслуживанию транспорта.

ЭКУ обладало правом иметь своих официальных представителей в хозяйственных органах, которые должны были присутствовать на всех заседаниях коллегий наркоматов и учреждений с правом совещательного голоса, назначать обследования и ревизии, требовать от РКИ предоставления всех материалов обследований и ревизий. ЭКУ через руководство чекистских органов имело право «входить с представлением в СНК и СТО по вопросам изменения структуры, штатов и порядка работ учреждений», могло представлять свои мотивированные предложения об удалении с работы отдельных должностных лиц хозяйственных наркоматов.

Для выполнения стоящих задач по обеспечению экономической безопасности государства работа проводилась негласно, исключая всякое официальное вмешательство. Экономическое управление имело право разрабатывать ревизионные материалы РКИ. Ему предоставлялось право «законодательной инициативы», свои законодательные предложения и заключения направлять через Председателя ГПУ в СНК, СТО или ЦК РКП(б).

На ЭКУ возлагалась борьба с экономическим и техническим шпионажем, под которым понимались продажа или передача производственных, финансовых и других секретов государственных учреждений, объединений и отдельных предприятий в ущерб РСФСР.

Термин «экономическая контрреволюция» означал: злостный саботаж, скрытое противодействие интересам производства (государственного), негласная служба на жаловании прежних фирм и банков, проведение невыгодных концессий и образование государственных предприятий в интересах иностранного капитала.

Для более тщательной проработки вопросов организации и деятельности чекистских органов по борьбе с экономической контрреволюцией ЭКУ имело право приглашать на свои заседания с правом решающего голоса представителей хозяйственных предприятий. Принятые при их участии решения являлись обязательными для данного предприятия, ведомства.

С целью вовлечения ответственных работников ГПУ в экономическую жизнь страны на каждом совещании по экономическим вопросам обязаны были присутствовать члены Коллегии ГПУ. Работа ЭКУ обсуждалась на заседаниях Коллегии ГПУ не реже двух раз в месяц.

Кампания по борьбе со взяточничеством 1922 г. была одной из первых крупных операций чекистских органов по борьбе с преступлениями в сфере экономики. Ранее проводились мероприятия органов ВЧК по борьбе с должностными преступлениями, но не в таких масштабах. Руководство этой кампанией возлагалось на ЭКУ ГПУ. В Экономическом управлении ГПУ в результате «изучения характера и видов взяточничества и изучения причин, порождающих взятку» были подготовлены «Краткие тезисы об организации кампании по борьбе со взяточничеством» в масштабах всей страны, в которых были даны конкретные предложения по организации этой борьбы, по структуре, составу и компетенции временных комиссий по борьбе со взяточничеством, об использовании органов ГПУ, НКРКИ и Уголовного розыска для проведения «специфических мероприятий в порядке ударности», а также проекты «Плана участия ГПУ в кампании по борьбе со взяточничеством», в которых предусматривались по два этапа борьбы с этим явлением. «Первый — проведение одновременно ударной кампании по борьбе со взяточничеством. Второй — организационно-контрольный период».

Увеличение весной 1922 г. количества проявлений коррупции потребовало от руководства страны организации новых форм противодействия ей. Все губкомы РКП(б) по распоряжению ЦК РКП(б) от 1 июня 1922 г. провели неделю борьбы со взяточничеством. Многие парткомы поручили чекистам возглавить эту борьбу и подготовить для печати имевшийся у них материал[493]. В ряде городов вводилось круглосуточное дежурство по приему граждан с заявлениями и жалобами. Население было извещено, что оно может в любое время обратиться в губернский отдел ГПУ.

В конце мая 1922 г. ЭКУ, на которое в ГПУ возложили борьбу с коррупцией, в информационном докладе руководству ГПУ сообщало: «…в НКВТ царят взяточничество и кумовство», имеют место «целый ряд крупных и мелких злоупотреблений». «Взаимоотношения между… сотрудниками… носят такой характер, что сплошь и рядом честному и преданному делу Советской Республики человеку житья там не дают». Дельцы из ряда государственных учреждений и трестов «…при помощи системы широких подкупов развратили аппарат НКВТ» не только в центре, но и на местах. Они перекупали вагонами импортные товары у «явных контрабандистов», а затем в Риге и Ревеле, при помощи дачи взяток железнодорожному персоналу, отправляли в Москву, в адрес НКВТ, либо других государственных учреждений, где, по приходу на сортировочные железнодорожные станции, спешно, «прямо с колес» перепродавали.

Имелись и такие отечественные предприятия, которые, используя продажность служащих НКВТ, заключали договора на условиях, позволяющих им вести самостоятельные заготовки с иностранными фирмами.

К середине лета 1922 г. размеры взяточничества в стране стали достигать угрожающих масштабов. Взяточничество на путях сообщения достигло неслыханных размеров. Перед НКПС и ГПУ встала задача по искоренению этого[494]. Возросло и количество хищений. Только за пять месяцев 1922 г. было похищено железнодорожных грузов на сумму около 17 млн руб. золотом[495].

Несмотря на предпринятые меры, развитие взяточничества на транспорте продолжалось. Чтобы повысить эффективность борьбы с этим явлением, было принято решение о привлечении в помощь ГПУ сотрудников НКПС. В приказе НКПС от 15 июля 1922 г. № 1310, который был объявлен приказом ГПУ от 18 июля 1922 г. № 139, предлагалось устранить недостатки в работе всего аппарата НКПС. «Интересы Республики настойчиво требуют, чтобы передвижение людей и грузов совершалось без всякой „подмазки“, быстро, аккуратно и точно»[496].

23 августа 1922 г. Ф. Э. Дзержинский сообщил в Политбюро ЦК РКП(б) Андрееву и Куйбышеву за № 15717/5 о том, что взяточничество продолжает нарушать нормальный ход работы транспорта. Борьба, открытая против него силами НКПС и ГПУ, не дала ощутимых результатов. Приказ Наркомпути за № 1287 от 3 июля 1922 г. о недопущении совместительства постоянно нарушается, а меры, принимаемые особыми «тройками» по борьбе со взяточничеством на железнодорожном транспорте, не дают значительного снижения преступности. Причины этого надо искать не только в тяжелом материальном положении работников транспорта, но и в той пассивности, с которой члены партии до сих пор относятся к делу борьбы со взяточничеством.

Для борьбы со взяточничеством при ГПУ были организованы: специальная комиссия по борьбе со взяточничеством (центральная тройка) и на местах при ОКТО и ДТО ГПУ местные комиссии (окружные тройки, дорожные тройки). Для непосредственной организации работы на всех крупных узловых пунктах и распорядительных станциях учреждались особоуполномоченные по борьбе со взяточничеством, которые были подотчетны в своей работе дорожным тройкам. В качестве одной из мер борьбы со взятками рекомендовалось создание на всех крупных железнодорожных станциях бюро жалоб и содействия пассажирам и грузоотправителям[497].

Деятельность этих комиссий сыграла важную роль как в борьбе со взяточничеством, так и в улучшении работы транспорта. Полученный опыт и знания были в дальнейшем использованы Ф. Э. Дзержинским при проведении кампании по борьбе со взяточничеством в 1922–1923 гг.

В это время каждое ведомство самостоятельно вело борьбу с преступными элементами. Так в НКЮ проверка и чистка личного состава от «примазавшегося элемента и взяточников» была начата 13 ноября 1922 г. Она проводилась без участия ГПУ. Были проверены сотрудники местных органов НКЮ в 36 губерниях и 12 автономных республиках. По итогам чистки были составлены централизованные списки уволенных, отданных под суд, пониженных в должности или «поставленных под негласное наблюдение». Только уволено со службы было 1446 сотрудников[498].

Деятельность органов РКИ в начальный период НЭПа, несмотря на имеющиеся положительные результаты в борьбе с коррупцией, показала, что существующая структура и методы работы РКИ не соответствовали изменившейся обстановке. Не отвечал назревшим задачам и состав ее кадров.

В документе, подготовленном информационным отделом ЭКУ ГПУ для Ф. Э. Дзержинского в марте 1923 г. была проанализирована деятельность НКРКИ. Личный состав НКРКИ в нем делился на две категории. К первой относили сотрудников, которые лояльны к власти, но факты некомпетенции руководителей, обследуемых органов или их злоупотребления «стремились замолчать». «Другая часть, враждебная, чуждая интересам Сов. строительства, в своей практической повседневной деятельности выдвигает не стремление усовершенствовать государственный аппарат», а собирала компрометирующие материалы на этих руководителей с единственной целью «поймать на чем-либо „крупную шишку“».

Показательна оценка результатов деятельности этих органов по борьбе с должностными и хозяйственными преступлениями, данная им Ф. Э. Дзержинским весной 1923 г.[499] РКИ и НКЮ он характеризует, как «органы, оторванные от хозяйственной жизни, находящиеся вне ее текущего процесса» и по социальному составу состоящие из «враждебных и чуждых советскому строю элементов». Сотрудники же ГПУ, хотя и были преданными делу коммунистами, но не имели понятия о хозяйственных вопросах вообще, а потому вели борьбу с преступностью «вне времени и пространства, без всяких хозяйственных перспектив…». На органы ГПУ он предлагал возложить задачу по сбору и передаче руководству наркоматов оперативной информации о состоянии дел и личном составе в их ведомствах для получения от них указаний по борьбе с конкретными правонарушителями. На НКЮ и прокуратуру возлагалась задача по применению карательных мер в отношении тех лиц, которые хозяйственными органами были переданы для этого в органы юстиции.

Таким образом, в первой половине 1922 г. в стране была создана система государственных органов по борьбе с коррупционными проявлениями. Считалось, что элементы этой системы должны были действовать не разрозненно, а в тесном взаимодействии. В этом направлении предполагалось, что органы ГПУ, лишенные права проведения следствия по общеуголовным делам, будут заниматься вопросами организации и проведения агентурно-осведомительной работы по выявлению коррупционных правонарушений, органы РКИ в результате проведения контроля за финансово-хозяйственной деятельностью учреждений и предприятий также будут выявлять факты коррупционных правонарушений. Материалы о выявленной противоправной деятельности они должны были передавать для расследования и вынесения приговора в органы НКЮ. Каждый элемент этой системы решал различный круг вопросов. При этом каждый государственный орган, по мере своих сил и возможностей, участвовал в формировании и осуществлении общей задачи по «искоренению» коррупции.

Для объединения усилий всех заинтересованных сторон и выработки антикоррупционных мер признавалось необходимым создание специальной комиссии при СТО по борьбе со взяточничеством в составе представителей Госплана, Наркомфина, ГПУ, РКИ и ВСНХ, а для координации репрессивной политики по отношению к взяточникам предлагалось образовать при НКЮ комиссию из представителей НКЮ, ГПУ и РКИ. Помимо этого предусматривалось создание в отдельных наркоматах ведомственных комиссий.

Однако этого было недостаточно. Постановление СТО от 1 (7) сентября 1922 г. предусмотрело широкий спектр мер, направленных на искоренение этого преступления[500]. Для проведения этих мер в жизнь была создана комиссия по борьбе со взяточничеством при СТО под председательством Ф. Э. Дзержинского, в которую вошли представители ГПУ, Народного комиссариата продовольствия, Народного комиссариата юстиции и Высшего совета народного хозяйства.

Помимо этого учреждаются комиссии по борьбе со взяточничеством при областных и губернских экономических совещаниях. О той важности, которое государство придавало борьбе со взяточничеством, красноречиво говорит тот факт, что только в ноябре 1922 г. СТО дважды заслушивал доклады и сообщения по работе комиссии СТО.

Ф. Э. Дзержинский так оценивал итоги кампании борьбы с этим явлением: «Вспомним то время, когда была наша первая кампания борьбы со взяточничеством, и теперь спросите любого обывателя, даже и каждый из нас… может сказать, разве можно сравнить то, что было года полтора назад, когда мы начинали кампанию, с тем, что есть теперь… Сравнить нельзя… В этой области мы многое сделали». Это подтверждала и официальная статистика того времени: «В результате проведенной кампании по борьбе со взяточничеством число преступлений, предусмотренных ст. 114 и ст. 114-а УК, резко сократилось».

Между тем анализ архивных документов позволяет сделать вывод, что эти комиссии не выполнили свою задачу по «ликвидации этого явления». Их деятельность свелась к попытке наведения элементарного порядка в работе администрации государственных учреждений и предприятий и чистки государственного аппарата, к выявлению, как правило, мелкого взяточничества среди рядовых чиновников из государственного сектора экономики.

В марте 1922 г. перед органами госбезопасности была поставлена новая глобальная задача по борьбе со спекуляцией. Дзержинский писал: «На почве товарного голода НЭП, особенно в Москве, принял характер ничем не прикрытой, для всех бросающейся в глаза спекуляции, обогащения и наглости. Этот дух спекуляции уже перебросился в государственные и кооперативные учреждения и втягивает в себя все большее количество лиц вплоть до коммунистов. Этому надо положить конец». Экономическому управлению было дано указание подготовить доклад в ЦК ВКП(б) и отразить в нем влияние спекуляции на материальное положение рабочих, были даны практические рекомендации по пресечению деятельности злостных спекулянтов, выселение из крупных городов, конфискация имущества, ссылка вместе с семьями в отдаленные районы и лагеря, усиление санкций судебного преследования. Была предпринята предварительная борьба по выявлению и взятию на учет спекулянтов. В письме секретарю ЦК РКП(б) Сталину от 22 октября 1923 г. Ф. Э. Дзержинский предложил выслать злостных спекулянтов, наводнивших Москву, в Нарым, Туруханку, Печору. «Размах надо взять на 2–3 тысячи человек».

ЦК РКП(б) возложил на Экономуправление ОГПУ особое задание по борьбе с «накипью НЭПа» путем высылки из города Москвы и крупнейших промышленных центров республики паразитического элемента.

С 25 ноября 1923 года по 17 января 1924 г. было арестовано 2385 человек. Из них на 1 февраля вместе с семьями было выслано из г. Москвы 1290 человек. По другим данным, с декабря 1923 года по 15 марта 1924 г. Тройкой по очистке Москвы от социально-вредных элементов было проведено 6 операций. Всего было арестовано 2092 человека, из них освобождено — 279, заключено в концлагерь 137 и выслано 1679 человек (в Печорский край — 146, в Нарымский — 143, на Урал — 251, в Вятку — 6 человек) сроком на 2–3 года. Среди арестованных русских было 904 человека (43,2 процента), евреев — 868 человек (41,5 процента), грузин — 178 человек (8,5 процента), прочих — 142 человека (6,8 процента).

В результате принятых мер задача по борьбе со спекуляцией, стоявшая перед органами госбезопасности с момента образования ВЧК, к 1926 г. была выполнена. С крупными делами по спекуляции было покончено, функции борьбы с этим видом преступления были переданы в ведение органов милиции.

Особо важное значение имела работа по проверке сотрудников хозяйственных учреждений, торговых и снабженческих органов с целью выявления в их среде враждебных и разложившихся элементов. В широкой кампании за оздоровление рынка, поднятой по инициативе т. Дзержинского, Экономическое управление ОГПУ приняло самое активное участие.

«Экономическое управление ОГПУ единым фронтом с нашими хозяйственниками приступило к тщательной чистке трестовского, торгового и кооперативного аппаратов от разложившегося элемента», — писала газета «Правда» от 15 ноября 1925 г. Проверялся личный состав коллегий наркоматов, включительно до наркомов, и коллегии всех главков. Устранение работников сопровождалось оценкой их деятельности путем рассмотрения дел в трибуналах и партийных судах. На 1 июля 1923 г. под проверку попало 879 914 человек, из них 13 260 было уволено, 4636 уволено с занесением в секретные списки, 3466 предано суду.

Экономическое управление имело право систематизировать и обрабатывать материалы на личный состав учреждений, а также «возбуждать перед партийными и советскими организациями» ходатайства о назначении чистки того или иного обслуживаемого государственного хозяйственного органа.

В этой связи на органы государственной безопасности легла задача предоставления исчерпывающих характеристик на личный состав государственных учреждений, их моральной устойчивости и др. Только в ЦК и ЦКК было дано 800 таких характеристик. Кроме того, ЭКУ приняло участие в специально проводившейся ЦК РКП чистке личного состава НКВТ и его заграничных представителей, являясь докладчиком специальной подкомиссии по этим делам.

При каждом хозяйственном органе в 1920-х годах существовали ревизионные комиссии, в функции которых входило постоянное плановое наблюдение за их деятельностью. Организационно они подчинялись управлениям ВСНХ СССР или РСФСР в зависимости от масштаба хозоргана и его подчиненности.

ОГПУ, считая, что данные комиссии мало работоспособны и не пользуются влиянием, предлагало провести изучение личного состава и деятельности этих комиссий и в месячный срок представить «деловую и политическую характеристику каждого члена комиссии».

Эта работа была продолжена и в дальнейшем. В частности, 17 марта 1928 г. в местные органы ОГПУ был направлен циркуляр, в котором обосновывается необходимость в «тщательной проверке и подборе руководящего и административно-технического персонала в основных отраслях промышленности». В связи с этим ЭКУ просило сообщить характеристики руководящего состава работников строительных организаций и крупных предприятий, производящих строительные материалы, а также занятых в капитально-переоборудуемых предприятиях металлургии, машиностроения, химической, бумажной и текстильной промышленности. Характеристика должна освещать «качество специалистов, их квалификацию, уровень работы, пребывания в рядах специалистов бывших владельцев предприятий, акционеров или их бывших служащих, работающих сейчас на этих же предприятиях, освещение их деятельности под углом вредительства (аналогичному Шахтинскому)», наличие среди специалистов бывших белых офицеров, кого и где надо сменить, как явно непригодных и др.

В контексте этой задачи с августа 1928 г. органами ОГПУ были взяты в оперативное обслуживание статистические органы страны, т. к. их личный состав «изобилует бывшими людьми, подчас занимающих весьма неответственное положение, но могущих влиять и влияющих на работу». В связи с этим было предложено заняться углубленной проработкой личного состава статорганов, «очищая таковой через местные советы и партийные организации от лиц неблагонадежных», особо углубленной проработкой заняться секцией сельского хозяйства, обратить внимание при этом на случаи дачи умышленных неверных цифр, указаний в подсчетах и др. В циркуляре указывается на то, что «как правило, умышленное искажение цифр проводится не отдельными лицами, а соответственными группами, к раскрытию каковых должна быть направлена разработка» и др.

Проведение вышеизложенных мероприятий, с одной стороны, усилило противодействие таким преступлениям, как шпионаж, вредительство, саботаж и др., с другой — ущемлялись законные интересы и права советских граждан.

С первых месяцев существования советской власти появляется проблема привлечения и использования иностранного капитала. Хотя иностранный капитал плохо сочетался с коммунистическими идеалами, жизненные реалии заставили большевистское руководство пойти против идеологических принципов. Разрушенное во время Первой мировой и Гражданской войны хозяйство страны нужно было как-то восстанавливать, и одним из подходов к решению этой проблемы было создание концессий.

Переход к НЭПу высветил многие ошибки. Прежде Ленин считал, что помочь России перейти к социализму может лишь стоящий у власти европейский социалистический пролетариат, но затем он пришел к мысли, что в этом деле большую роль может сыграть и «буржуазный капитал».

23 ноября 1920 г. был издан декрет СНК «Об общих экономических и юридических условиях концессий», в котором говорилось, что иностранный капитал привлекается в целях ускорения восстановления крупного хозяйства страны. Образованный согласно декрету аппарат Главного концессионного комитета состоял из отдела проведения договоров, отдела наблюдения, экономического отдела с информационным подотделом, юридического отдела, управления делами, канцелярией и комендатурой.

Общее наблюдение за деятельностью Главконцескома, его комитетов и комиссий, а также непосредственное наблюдение за концессиями велось экономическим управлением ВЧК-ОГПУ. Кроме общего наблюдения ЭКУ ОГПУ непосредственно давало рекомендации по замещению вакантных должностей в Главконцесскоме. ЭКУ ОГПУ составлялись на сотрудников концессионных органов характеристики, в которых давалась оценка их деятельности и соответствия занимаемой должности. При несоответствии занимаемой должности ЭКУ ОГПУ давало рекомендации по замещению рассматриваемым лицом другой должности или же ставило вопрос об увольнении.

Работа органов государственной безопасности сводилась не только к наблюдению за концессионной деятельностью. В отчетах по конкретным концессиям давались и рекомендации по предоставлению помощи перспективным предприятиям (снижение налогов, предоставление кредитов и т. д.). Дзержинский писал, что контроль за деятельностью концессионеров со стороны ОГПУ необходим, но кроме плана наблюдения должен быть и план содействия им в пределах договора. Без этого наблюдение на практике может превратиться в борьбу с концессиями[501].

Как только начался концессионный процесс, в ГПУ рассматриваются первые уголовные преступления, связанные с концессионной деятельностью. Так, в конце 1923 г. было закончено следствие по делу, по которому был арестован один из крупнейших специалистов-горняков Лессинг, а также бывший присяжный поверенный Браун и инженеры Комитопуло, Гюштюк, Лактин и Белоусов. Суть дела заключалась в том, что группа специалистов горного дела, бывших служащих западноевропейских концессий в России, работая в Главном горном управлении и других местах на ответственных должностях, использовала это в интересах иностранного капитала. Они помогали иностранцам получать концессии на выгоднейших для них условиях, сообщая им сведения, не подлежащие оглашению, знакомя их с состоянием предмета концессий, принимая при этом участие в составлении проекта договора. Была организована как бы частная нелегальная контора по содействию иностранным концессионерам с привлечением специалистов-служащих госучреждений для сообщения иностранцам экономической информации.

6 января 1926 г. на заседании Концессионной комиссии ВСНХ СССР было принято решение о передаче фирме «Виккерс Метрополитен» Рыбинского вагоностроительного завода на условиях чистой концессии. Данная фирма осуществляла также поставку в СССР паровых турбин для электростанций. Несмотря на возможность перспективного сотрудничества, органами ОГПУ, по-видимому, в связи с изменениями концессионной политики, был сфальсифицирован материал с целью ликвидации этой фирмы. В начале 30-х годов был организован показательный процесс над представителями английской фирмы, которым вменялись в вину: шпионаж, диверсии, вредительство и т. д. Вместе с шестью англичанами по процессу проходили и двенадцать граждан СССР.

О настроениях ИТР, рабочих и служащих предприятий и учреждений г. Москвы в связи с процессом ежедневно руководству ОГПУ готовилась сводка. Отношения к этому процессу противоречивы. Интересно высказывание директора завода «Каучук» Вольпе: «Я уважаю Сталина за то, что он сумел построить такую организацию, которая подчиняется его малейшему движению. Этот процесс тоже вовремя выпущен в свет. Плохо стало с электроснабжением, стали в Харькове аварии станций — бац, выпускаются вредители; плохо стало с хлебом, голодает чуть ли не вся Россия — бац, выпускаются в свет вредители сельского хозяйства. Вообще все это ловко устроено».

Время показало, что лица, проходящие по процессу «Метро Виккерс», были осуждены необоснованно.

В 20-х годах органы ВЧК-ОГПУ вели напряженную борьбу с таким видом экономического преступления, как контрабанда, которая подрывала монополию внешней и внутренней торговли, наносила значительный материальный ущерб экономике государства.

8 декабря 1921 г. Совет народных комиссаров принял декрет о борьбе с контрабандой. При ВЧК была образована Центральная комиссия по борьбе с контрабандой из представителей ВЧК, Реввоенсовета республики и народного комиссариата внешней торговли. При особых отделах ВЧК по охране границ были образованы Комиссии по борьбе с контрабандой из представителей местных органов ВЧК, военного ведомства и Таможенного контроля под председательством первого. На эти комиссии возлагалось наблюдение за деятельностью органов по борьбе с контрабандой и принятие чрезвычайных мер в необходимых случаях.

В декабре 1924 г. были подведены итоги работы. С 1 января по 1 октября на европейской границе было задержано контрабанды на сумму 2 987 501 рублей, на азиатской границе — на 1 765 313 рублей. Общая же цифра по СССР составляла 4 752 814 рублей.

В 20-х годах было сильно развито контрабандное перемещение через границу советских червонцев, золота и валюты иностранных государств.

Для того чтобы избежать инфляционных процессов, с осени 1923 г. правительство стало проводить «интервенцию» золотой монеты. В результате проведенных валютных интервенций курс червонца относительно инвалюты был очень устойчивым, несмотря на рост товарных цен. Но это благоприятное развитие событий было нарушено вмешательством ОГПУ, которое вместе с Госбанком и Наркомфином, участвовало в валютном регулировании, ведя наблюдение за валютным рынком.

В конце сентября 1923 г. председатель ОГПУ обратился в Политбюро с предложением выслать из Москвы злостных спекулянтов, особенно валютчиков, связанных с черной биржей, которые, по его мнению, были виновны в росте цен. В ноябре Политбюро приняло это предложение.

С конца ноября началась операция по административной высылке из Москвы, а потом и из других городов спекулянтов, контрабандистов и других социально опасных элементов. Операция была проведена в три этапа, на каждом из которых затрагивались определенные категории людей. На последнем этапе, начавшемся в середине декабря, репрессии обрушились на валютчиков и лиц, связанных с валютной биржей.

В период проведения операции в Ленинграде были арестованы все состоявшие на учете валютчики, в Ростове-на-Дону со стрельбой была разогнана биржа. В Москве арестовали более 100 торговцев золотом. В некоторых городах преследование распространилось даже на агентов особой части Наркомфина, которые были направлены в провинцию для интервенции золотой монеты.

В результате этой операции в январе 1924 г. было продано золотых монет в два с половиной раза меньше, чем в ноябре 1923 г. Репрессии против валютчиков загоняли спрос на валютные ценности в подполье и затрудняли проведение денежной реформы. В начале марта 1924 года Политбюро по предложению Сокольникова дало указание ОГПУ прекратить репрессии против биржевиков в связи с тем, что они препятствовали проведению наркомфином валютных операций на рынке.

Продолжавшийся в связи с товарным голодом провоз контрабанды в СССР вновь поставил перед органами ОГПУ задачу по усилению борьбы с контрабандой. 18 января 1926 г. Сталин на заседании комиссии Политбюро высказал мысль о необходимости лишить спекулянтов возможности использовать денежную интервенцию в ущерб государству. Через пять дней после этого заседания, 23 января начальник экономического управления ОГПУ Благонравов представил Дзержинскому докладную записку о валютной интервенции, в которой предлагалось арестовать валютчиков, действующих как посредники на валютном рынке. Мотивировалось это предложение тем, что через «чернобиржевиков» государственные хозорганы приобретали валюту без разрешения особого валютного совещания Наркомфина, как того требовало законодательство.

Конечный вывод записки состоял в том, что ликвидация деятельности валютных спекулянтов позволит сократить расходы на интервенцию и облегчит наркомфину и Госбанку стабилизацию червонца.

4 февраля 1926 г. Политбюро рассмотрело переданное на утверждение постановление СТО от 3 февраля о валютной интервенции. Оно было принято к сведению.

И. В. Сталин

В соответствии с решением Политбюро 5 февраля была проведена первая операция в Москве на «Американке» (черная биржа на Ильинке). В результате чего было арестовано 56 человек. 26 марта была проведена операция на Трубном рынке. За этими операциями последовало еще несколько операций. Всего в Москве было арестовано 186 человек. В результате резко сократился спрос на валютные ценности. В Москве, например, 5 февраля Госбанком было продано золотых монет на 100 тысяч рублей, 6 февраля — на 70 тысяч рублей, 8 февраля — на 51,5 тысяч рублей.

Соответствующие указания по проведению операции были даны и в местные органы.

На конец апреля в результате этих операций по СССР было арестовано 1374 валютчика. Отобрано ценностей на 249 731 руб. 50 коп. Наибольшее количество арестованных было в ПП ОГПУ Западного края — 306, ПП ОГПУ ЛВО — 215, ГПУ УССР — 201.

По сводке от 10 апреля 1926 г., по СССР было арестовано 1824 человека, изъято ценностей на 543 975 рублей.

10 февраля, через несколько дней после арестов биржевиков, был арестован и управляющий особой части валютного управления наркомфина Чепелевский, а 1 марта — руководитель особой части Волин и другие.

29 апреля дело Волина рассматривалось на заседании Политбюро, где было заслушано заявление заместителя председателя ОГПУ Г. Ягоды. Было принято следующее постановление: «а) Предоставить ОГПУ право внесудебного разбирательства по делу Волина и непосредственно связанных с ним по этому делу. б) Предложить ОГПУ в своей дальнейшей работе, а также при составлении извещения учесть происходивший в Политбюро обмен мнений».

Заседание Президиума ЦИК состоялось на следующий день после заседания Политбюро, однако на это заседание ходатайство ОГПУ по делу Волина представлено не было. Оно было удовлетворено 4 мая опросом четырех членов Президиума ЦИК. Причем один из опрошенных не поддержал это решение. Всего в составе Президиума ЦИК было 27 членов и 27 кандидатов, таким образом, решение по делу Волина было принято 7 % состава Президиума ЦИК.

В тот же день 4 мая Коллегия ОГПУ вынесла приговор по делу Волина, в соответствии с которым он сам, Чепелевский и Рабинович были приговорены к расстрелу, остальные 4 человека — к различным срокам заключения. 6 мая в центральных газетах появилось извещение, в котором излагался приговор на Волина и сообщалось, что он приведен в исполнение. Извещение ОГПУ обвиняло расстрелянных сотрудников Наркомфина в том, что они, войдя в связь с отдельными частниками-биржевиками, использовали свое служебное положение для дезорганизации валютно-фондового рынка в целях личной наживы и обогащения связанных с ними биржевиков, чем нанесли советскому государству материальный ущерб.

Таким образом, ОГПУ заявило, что оно нашло и осудило виновников роста цен на золото и инвалюту. При составлении извещения ОГПУ руководствовалось директивой учесть в нем обмен мнений, происходившей на заседании Политбюро 29 апреля.

Зная о многочисленных процессах над вредителями, проходивших с 1928 г., можно не удивляться такому приговору. Однако в 1926 г. была несколько другая ситуация, руководство страны еще не стало на путь широких репрессий против специалистов. Создается впечатление, что Волин был фигурой, на которой строились планы по дискредитации оппозиции. В настоящее время В. Волин и лица, проходящие по его делу, реабилитированы.

В сводке о настроениях на Ленинградской бирже после опубликования в печати о расстреле Волина и других от 10 мая 1926 г. органами ОГПУ сообщалось: «Московские события произвели на рынок потрясающее впечатление». В момент проведения репрессивной кампании золотой рынок в Ленинграде перестал существовать. Валютный рынок был настолько дезорганизован, что достаточно было маленького усилия, чтобы ввести цены в паритетные условия котировок валют на бирже.

На июльском 1926 г. Пленуме ЦК Рыков, говоря о прекращении валютной интервенции, говорил: «Черная биржа является детищем Сокольникова, он ее родил, он ее питал, он ее растил и кормил все время. И вот это детище Сокольникова, как я докладывал об этом Политбюро, мы уничтожили. И денег на это больше не тратим».

После проведения этих репрессий в мае в ЭКУ ОГПУ из разных источников стали поступать сведения об усиливающейся спекуляции червонцами на заграничных рынках. Как следствие этого, усилился и отток червонцев за границу.

«Черная биржа» помогала сгладить скачки цен, предотвратить резкое возрастание оборота денег, так как валютные ценности являлись дополнительным товаром, снимающим излишнюю денежную массу с рынка. После ее ликвидации валютный курс золота и инвалюты стал неустойчивым, тенденция к его росту дополнительно затруднила государству привлечение сбережений граждан на финансирование провозглашенной индустриализации.

В апреле 1926 г. в связи с поднятием спроса на червонцы за границей ОГПУ информировал из Константинополя, что большая часть червонцев вывозится капитанами итальянских и турецких пароходств, контрабандным образом через советско-турецкую границу и через дипкурьеров персидского и турецкого консульств. Спекуляция червонцами за границей, где их вынуждены были покупать филиалы наших банков, сильно развивалась. Скоро в филиалах был исчерпан запас валюты, они не могли в больших партиях скупать червонцы, покупки их ограничивались. В результате происходило снижение котировок червонцев в некоторых местностях и, как следствие этого, выкачка валюты из СССР.

В июле 1929 г. ОГПУ информировало Сталина об исключительно широком масштабе, какой приняли операции иностранных организаций по выкачке из СССР инвалюты и ввозу в СССР «контрабандного червонца». Сообщалось, что только в отношении контрабандной деятельности, осуществляемой с позиции Латвийской миссии, к следствию привлечено до 70 человек. Сообщалось также о том, что в Риге, Праге и Харбине выявлены лица и организации, занимавшиеся подобного рода операциями и имеющими в СССР многочисленную агентуру. Деятельность этих организаций была возможна в силу того, что использовались аппараты посольств, заграничных учреждений, концессий и иностранных корреспондентов.

Было установлено, что пересылка долларов из СССР в Германию и червонцев обратно производилась через германскую и чехословацкую миссии, в валютных операциях были замешаны секретарь экономического отдела германского посольства Эрдман, посол Чехословакии Гирса и др.

Общее ослабление надзора за преступным элементом в начале 20-х годов, разнообразие форм и нарицательной стоимости бумажных денег, а также качественное несовершенство их выработки, с одной стороны, и, с другой, появление большой группы лиц, потерявших свои основные занятия, бросавшихся на любое дело, сулившее легкий заработок, являлись главными стимулами для развития фальшивомонетничества в России. В этой связи перед органами ВЧК-ОГПУ была поставлена задача по борьбе с фальшивомонетничеством, что было необходимо и в связи с намечавшимся проведением денежной реформы в стране.

Первая попытка борьбы с этим видом преступления была предпринята в 1922 г. Органам ВЧК предписывалось самым решительным образом бороться с фальшивомонетничеством, расследование по этим делам должно было вестись вне очереди и заканчиваться в кратчайший срок. Денежная реформа 1923 г. смогла положить конец хаотическому состоянию денежного хозяйства и поставила на очередь борьбу с фальшивомонетничеством. Переход от неограниченной эмиссии к червонцам и казначейским билетам в золотом исчислении, обеспеченным известными государственными валютными фондами, неизбежно вызвал строгий и точный учет количества обращавшихся в стране бумажных денег. Тут-то впервые и обнаружилось, каких небывалых размеров достигло фальшивомонетничество и какую опасность представляет это для финансовой политики правительства.

С большими жертвами проведенная денежная реформа еще не укрепилась. Промышленность и торговля только начинали делать свои первые шаги. Внимание было направлено на сокращение эмиссии, на уменьшение количества бумажных денег, чтобы оно строго соответствовало валютным фондам Госказначейства «Госбанка». В связи с этим встал вопрос о борьбе с фальшивомонетчиками в общегосударственном масштабе с применением особых чрезвычайных мер.

Чрезвычайные меры были санкционированы постановлением ЦИК СССР от 1 апреля 1923 г., изъявшим дело о фальшивомонетчиках из ведения общих административно- и судебно-следственных органов ОГПУ для разбирательства во внесудебном порядке с усилением мер социальной защиты, вплоть до высшей меры. С этого момента борьба с фальшивомонетничеством вступает в стадию планомерной работы органов ОГПУ.

29 августа 1923 г. СТО создал специальную комиссию в составе представителей ГПУ, НКВД, НКФ, Госбанка и Госзнака, которая приняла решение о том, чтобы всю работу по борьбе с фальшивомонетничеством объединить при экономическом управлении ОГПУ, создав для этой цели специальную тройку, которой поручалось выработать план работы и проекты мероприятий по усилению борьбы с фальшивомонетчиками. Председателем тройки был назначен начальник ЭКУ ГПУ СССР З. Б. Кацнельсон и членами — начальник управления уголовного розыска республики Николаевский и начальник секретно-оперативного отдела МГО ГПУ Михайлов.

Причем работу предлагалось проводить «ударно». В период с 1 сентября по 1 декабря 1923 г. с фальшивомонетничеством должно быть покончено. Тройки создавались при всех полномочных представительствах ГПУ. Специального аппарата они не имели, а использовали оперативный состав органов ГПУ и уголовного розыска.

В течение короткого срока органам государственной безопасности необходимо было изучить приемы печатания фальшивых денег, районы их появления. Принимались меры по соблюдению секретности работ Госзнаков и предотвращению хищений госзнаковской бумаги и изготовления фальшивых дензнаков и банковских билетов на фабриках Госзнака. Устанавливалось наблюдение за местами сбыта поддельных дензнаков и банкнот.

В результате всех этих мероприятий было установлено, что очагами изготовления и распространения фальшивых денег являются крупные города и район Северного Кавказа.

Как правило, подделывались 50-, 100-, 250-, 1000-рублевые дензнаки, но одно время появились в обращении совзнаки в 10 000 руб., которых НКФ не только не выпускал, но даже не предполагал к выпуску.

Особую важность придавал борьбе с фальшивомонетничеством тот факт, что, по имеющимся данным в уголовном розыске республики, преступность фальшивомонетничества по сравнению с 1920 г. в 1923 г. возросла на 658 %.

В декабре 1927 года была раскрыта организация фальшивомонетчиков, деятельность которой продолжалась более 4 лет.

С начала 1924 года во многих городах Союза ССР появились в обращении фальшивые банкноты одночервонного достоинства. Районами наибольшего распространения в первую очередь являлись Украина и Москва и во вторую очередь — Ленинград, Крым, Белоруссия. Почти все изъятые из обращения фальсификаты обнаруживались, главным образом, в органах Госбанка и Губфо.

Объяснением этому служило то обстоятельство, что торговцы, кассиры и другие граждане, благодаря исключительно хорошему качеству выделки фальсификатов, принимали их за настоящие и таковые ходили из рук в руки до тех пор, пока не попадали в банковские учреждения.

Все попытки нащупать организацию фальшивомонетчиков при помощи спецосведомлений, предпринимавшихся как по линии ЭКУ ОГПУ, так и по линии местных органов ОГПУ, к реальным результатам не привели. Было решено параллельно с агентурными применить чисто розыскные методы, для чего, в первую очередь, было начато тщательное изучение всех случаев появлений фальсификатов.

Было установлено, что количество фальсификатов, изъятых из обращения на Украине, равно 551, из них 417 падает на город Киев и 134 на 28 округов, причем с каждым годом количество появлений их в городе Киеве, за исключением отдельных периодов времени, шло на увеличение. Количество фальсификатов, изъятых из обращения в Центральном районе, равно 451, из них 364 падает на город Москву и 87 на 21 губернию. Усиленное появление фальсификатов в Москве было отмечено в следующие месяцы в период с марта 1926 г. по сентябрь 1927 г. Количество фальсификатов, изъятых из обращения на территории Ленинграда и Крыма за время с 1924 по 1927 г., было совершено незначительно и резко пошло на увеличение в 1927 г.

То обстоятельство, что Киев в течение четырех лет являлся постоянным очагом появлений фальсификатов, а Москва, Ленинград и Крым наводнялись фальсификатами лишь в определенные промежутки времени, говорило, что центр организации находится в Киеве и время от времени высылает своих сбытчиков в указанные выше районы.

Количество фальсификатов, изъятых по Союзу за четыре года, равное 1188 листам, приводило к мысли, что численность людей в данной организации фальшивомонетчиков очень незначительна, не более 3-х человек. Предполагалось, что сбытчиком фальсификатов как в Ленинграде, так и в Киеве по всем данным является женщина, ибо наибольшее появление фальшивых банкнот обнаруживалось у торговцев галантерейными и другими товарами домашнего обихода, каковые могла закупать только женщина.

Последнее предположение представлялось особенно реальным в сопоставлении со случаем, имевшим место в Крыму летом 1927 г. 29 мая 1927 г. в Ялтинском отделении Госбанка был задержан владелец ракушечного магазина гражданин Вассилади, предъявивший в уплату за выкупаемый вексель фальшивый банкнот одночервонного достоинства. Опрошенный в Ялтинском ГПУ гражданин Вассилади показал, что 28-го мая 1927 г. в 10 часов утра в его магазин зашла дама с неизвестным гражданином и купила картину, расплатившись за них банкнотой в один червонец.

В Киеве произошел аналогичный ялтинскому случай сбыта фальшивого банкнота 5 ноября 1927 г. В магазин на Крещатике зашла неизвестная гражданка, которая просила отпустить ей полдюжины тарелок. В уплату за товар неизвестная гражданка предъявила банковый билет достоинством в 1 червонец. Кассирше червонец показался подозрительным, а поэтому она предложила покупательнице оставить этот червонец до следующего дня для выяснения его платежеспособности в банке. Для того чтобы не было никаких недоразумений, кассирша попросила покупательницу написать на сомнительном червонце свою фамилию и адрес. Неизвестная гражданка весьма спокойно отнеслась к этому случаю, назвалась Михайловой Верой Александровной, написала на червонце свою фамилию и адрес и уплатила за товар другими деньгами.

Проверкой адреса, оставленного Михайловой, было установлено, что ни по указанному адресу, ни в других квартирах Михайлова Вера Александровна не проживает и не проживала.

Приметы гражданки, назвавшейся Михайловой, точно совпадали с приметами предъявительницы фальшивого банкнота в Ялте. Спокойствие и быстрое указание ложного адреса давали все основания предполагать, что она, «Михайлова», является жительницей города Киева. Оставалось лишь выяснить ее истинную фамилию и местожительство. Для этого необходимо было установить, кто из киевских граждан в период наибольших появлений фальшивок в Крыму останавливался в крымских, главным образом, ялтинских гостиницах.

Проведенной проверкой удалось выяснить, что в мае 1927 г. в Ялте в гостинице «Марино» проживали некие Чернявские Михаил Андреевич и Наталия Николаевна, постоянные жители Киева, по возрасту и приметам вполне подходившие к разыскиваемым объектам. Было установлено, что они проживают в Киеве, а Чернявский является по профессии художником.

Немедленно наведенными в Москве и Ленинграде справками было установлено, что Чернявские проживали в указанных городах в те периоды времени в 1926 и 1927 гг., когда наблюдалось усиленное появление фальшивых банкнот, и всегда останавливались в гостиницах.

В ночь с 4 на 5 декабря 1927 г. в Киеве была произведена операция, в результате которой были арестованы Чернявские Михаил Андреевич и Наталия Николаевна. Первый из них сознался в изготовлении клише и выработке фальшивых банкнот, а вторая — в их сбыте. Изъятые при операции клише и фальшивые банкноты были обнаружены заделанными в полено, а ценности на довольно крупную сумму, также изъятые при операции, были заделаны в дверях комнаты.

Результаты работы по борьбе с фальшивомонетничеством сказались весьма быстро. 14 марта 1925 г. «Центральной Тройкой» были подведены первые итоги о числе раскрытых организаций фальшивомонетчиков, изготовляющих фальшивые и поддельные дензнаки совобразца и иностранной валюты в период с 15 сентября 1923 г. по 1 марта 1925 г. Всего за это время в стране было ликвидировано: 174 организации с обвиняемыми 1487 чел. и 26 мелких дел с обвиняемыми 58 чел. Эти цифры показывают, что сложившаяся система мер борьбы с фальшивомонетничеством позволила достичь определенных результатов в этой работе.

В 1926 г. Коллегией ОГПУ, Особым совещанием при Коллегии ОГПУ, а также на чрезвычайных сессиях губсудов, по СССР было заслушано еще 205 дел, связанных с подделкой, изготовлением или сбытом фальшивых денежных знаков, в 1927 г. — 243 дела.

К 1 марта 1928 г. были раскрыты еще 2 организации фальшивомонетчиков: одна в г. Москве, существовавшая 6 месяцев, и в г. Калуге, производящая фальшивые казначейские билеты в течение двух с половиной лет.

В период НЭПа произошли значительные изменения в деятельности органов государственной безопасности. В это время разрабатывается концепция об их роли и месте в условиях мирного строительства, целью которого являлось создание экономически независимого, самостоятельного государства. Коренные преобразования в экономической политике, призванные стабилизировать и укрепить политическую основу советского строя, обусловили значительные изменения в правовом положении органов ГПУ-ОГПУ.

Происходил процесс становления подразделений, занимавших ведущие позиции в обеспечении экономической безопасности государства. Специфические условия Советской России, связанные с разрушительными последствиями гражданской войны, нестабильностью внешнеполитического и внутреннего положения, привели к тому, что органы государственной безопасности стали важным инструментом в системе управления хозяйственным строительством.

Двадцатые годы можно рассматривать как этап в совершенствовании форм и методов работы по укреплению экономической безопасности государства в новых исторических условиях. Для этого периода характерен процесс поиска в применении оперативных сил и средств органов госбезопасности для решения задач экономического возрождения государства. В некоторых случаях подмена и дублирование хозяйственных органов обусловили необходимость более гибкой постановки задач перед ЭКУ ВЧК-ОГПУ в целях усиления контрразведывательного обеспечения экономической безопасности страны.

Создается и постоянно укрепляется экономическое управление ОГПУ в центре и его подразделения на местах, которые выполняли главную роль в обеспечении экономической безопасности молодого Советского государства. Штаты экономического управления на фоне общего сокращения штатов ГПУ в 1923–1924 гг. не только не уменьшились, но к концу рассматриваемого периода значительно увеличились. Развитие структуры экономических подразделений, их сил и средств, происходило в соответствии с особенностями экономического потенциала регионов.

К середине 20-х годов экономическое управление превратилось в одно из самых крупных подразделений ОГПУ.

Исторический опыт деятельности экономических подразделений органов государственной безопасности в годы НЭПа свидетельствуют о двойственной функции спецслужбы.

С одной стороны, в условиях формирования административно-командной системы управления страной экономические подразделения становятся составной частью негласного конспиративного аппарата управления, влияние которого охватывает практически все сферы народного хозяйства. Такое положение спецслужбы было обусловлено особенностями экономического развития страны.

С другой стороны, использование органов государственной безопасности в борьбе с контрабандой, фальшивомонетничеством и особенно в концессионной деятельности имеет огромное значение в современных условиях. Это именно те сферы, где экономические подразделения обеспечивали нормальное функционирование хозяйственной жизни, боролись с такими явлениями, которые подрывали экономику страны.

Возможности рыночных механизмов в этот период дали толчок экономическому развитию страны, а режиму — способность выжить и укрепиться.

О. М. Тупицын

Борьба ОГПУ-НКВД с военной эмиграцией в 1920–1930 гг.

Российская эмиграция начала складываться сразу после Февральской революции 1917 г., когда страну покинула верхушка аристократии и представители бывших господствующих классов. Одни надеялись переждать за границей «смутное время», другие уже и не рассчитывали на возможность реставрации самодержавия. После Октябрьской революции поток эмигрантов значительно возрос. Начали создаваться антисоветские организации, среди которых важную, если не ведущую роль стали играть эмигранты из бывших офицеров и генералов.

Главным источником пополнения военной эмиграции были различные антисоветские формирования, разгромленные Красной Армией в ходе Гражданской войны. Но, без сомнения, самой крупной стала Русская армия генерала П. Н. Врангеля, эвакуированная из Крыма в ноябре 1920 г.

По подсчетам американского Красного Креста, общее количество эмигрантов из России на 1 ноября 1920 г. составило 1194 тыс. человек, позднее эта оценка была увеличена до 2092 тыс. человек. Среди них значительную часть составляли военнослужащие. Например, только Врангелем было вывезено 15 тысяч казаков, 12 тысяч офицеров и 4–5 тысяч солдат регулярных частей, 10 тысяч юнкеров, 7 тысяч раненых офицеров, более 30 тысяч офицеров и чиновников тыла, не считая гражданских лиц.

Белое командование полагало, что эвакуация — явление временное и борьба еще не закончена. Не успев прибыть в Турцию, оно провело на крейсере «Генерал Корнилов» совещание, на котором обсуждался вопрос о возможности возобновлении военных действий[502]. Боевые действия предполагалось начать 1 мая 1921 г[503].

На пути в Турцию армия была переформирована и сведена в 1-й армейский, Донской и Кубанский корпуса, разместившиеся, соответственно, на Галлиполийском полуострове, в районе Чаталджи и о. Лемнос. В Константинополе командование разрешило покинуть армию пожилым и раненым офицерам, а также всем штаб-офицерам, которым после сведения частей не осталось строевых должностей, повысив тем самым ее боеспособность.

21 января 1921 г. начальник штаба Русской армии генерал П. Н. Шатилов направил в адрес ее представителей в Чехословакии, Греции, Сербии, Польше и Франции циркулярное письмо о необходимости сохранения армии как таковой, так как борьба с большевиками не закончена и армии снова предстоит играть крупную роль в деле освобождения Родины[504]. П. Н. Врангель и его штаб рассчитывали, «не разбрасывая остатки армии, сосредоточить ее возможно ближе к территории России и затем частью легальным, частью нелегальным путем перебраться на русскую территорию и по возможности налетом без остановок добраться до Москвы»[505].

Планирование продолжения Гражданской войны требовало серьезного разведывательного обеспечения и с первых дней своего пребывания на турецкой территории главное командование Русской Армии пыталось организовать действенную работу служб разведки, контрразведки, налаживать и укреплять связи с антибольшевистскими организациями в России.

Во главе контрразведки Русской Армии — Особого отделения — стоял генерал Е. К. Климович, до революции возглавлявший Московское охранное отделение и Департамент полиции. Связи с антибольшевистскими организациями в Советской России и ведение политической пропаганды на территории противника и в странах зарубежья находились в руках генерала А. П. Архангельского, руководившего информационным отделением штаба армии.

В документах этого отделения указывалось, что Русская Армия будет поддерживать любое антибольшевистское движение внутри России, имеющее народный, национальный характер, и признает всякое правительство, образованное волей народа в стране после свержения советской власти[506]. Большое значение в борьбе с большевиками оно придавало повстанческому движению, развернувшемуся в некоторых районах РСФСР в конце 1920 — начале 1921 гг. Для связи с повстанцами предлагалось направлять специальные группы по 3–6 человек[507]. Это свидетельствует о том, что главное командование Русской Армии поощряло направление в Советскую Россию не только разведывательных, но и боевых групп.

Для переброски на советскую территорию диверсионных групп использовались самые различные способы, в т. ч. и движение за возвращение на Родину, начавшееся среди бывших военнослужащих врангелевской армии уже зимой 1920–1921 гг. Так, на пароходе «Решид-Паша», прибывшем в Одессу с первыми 4000 репатриантами, было задержано 40 человек, у которых нашли шифры, явки и пироксилиновые шашки. Некоторые из задержанных позже признались в том, что являются агентами «белой» контрразведки[508].

Переброска диверсантов (агентов) проводилась с территории Румынии («южная линия»), реже — Польши, и в единичных случаях — Финляндии («северная линия»). Переход диверсантами государственной границы СССР и снабжение их соответствующими поддельными документами прикрытия обеспечивали иностранные разведки.

Поход против большевиков в 1921 г. в силу целого ряда причин так и не начался. Тем не менее эта идея не умерла и продолжала будоражить умы военной эмиграции в последующие годы, войдя в набор ее идеологических установок под названием «весенний поход».

Весной 1922 г. руководство ГПУ отмечало, что эмиграция усиленно готовится к новому «крестовому походу» против Советской России и только ждет удобного момента, чтобы начать переброску своих сил. Тогда же территориальные органы ГПУ были предупреждены о широком использовании бывшими белогвардейцами террора. В качестве примера приводилась «Боевая дружина спасения России», одна из боевых организаций, которая избрала террор методом борьбы с советской властью, и с целью проведения террористических актов направила в Советскую Россию лиц со специальной задачей разрушать транспорт, жечь заводы и фабрики, убивать видных коммунистов и советских деятелей и т. д.

В качестве главного объекта разведывательной деятельности белого командования выступали Черноморское побережье и Украина, как наиболее вероятные места высадки пресловутого десанта и театр военных действий. Именно здесь сильней всего был развит врангелевский шпионаж.

Северные районы РСФСР также использовались для проникновения разведывательно-диверсионных групп на советскую территорию. Например, полномочное представительство ОГПУ по Ленинградскому военному округу отмечало активную деятельность на территории Финляндии антисоветских группировок, формирующих вооруженные отряды и участивших с установлением зимнего пути переброску через границу разведывательных и контрразведывательных групп по 3–5 и даже 8 человек. Некоторые из этих групп имели задания террористического характера.

Под давлением обстоятельств генерал П. Н. Врангель ради главной задачи — сохранение армейской организации — вынужден был изменить ее структуру. 1 сентября 1924 г. он издал приказ № 35 об образовании Русского Обще-Воинского Союза (РОВС), согласно которому в РОВС включались все воинские части, а также военные общества и союзы, которые приняли его к исполнению. П. Н. Врангель и другие лидеры российской военной эмиграции, создавая РОВС, ставили следующую задачу: «дать возможность армии продолжить свое существование при всякой политической обстановке в виде воинского союза». При этом разведывательно-диверсионная работа против СССР получила свое дальнейшее развитие.

В борьбе с советской властью эмигрантские организации, причем не только военные, пытались заручиться поддержкой западных спецслужб. В первую очередь речь шла о финансовой помощи, а также о юридическом прикрытии своей деятельности. Они активно искали свое место в сложившейся системе спецслужб государств Европы, которое позволило бы им развернуть масштабную антибольшевистскую борьбу. В свою очередь организации зарубежной России представляли для иностранных разведок интерес вследствие наличия у них контактов на территории Советского Союза.

Совпадение интересов российских эмигрантов и зарубежных спецслужб позволило эмигрантским союзам получать финансовую и организационную поддержку от 2-го Бюро Генштаба Польши, французской «Сюртэ Женераль», немецкой разведки и ряда других подобных структур, преследовавших собственные цели. Следует заметить, что наиболее активно эмигрантские террористы действовали с территории Польши, у которой были с СССР наиболее сложные и проблемные отношения.

В стратегических планах генеральных штабов вооруженных сил ряда европейских стран, разрабатывавших проекты вероятной войны против СССР, российской эмиграции отводилась весьма существенная роль. Вооруженные формирования, состоящие из эмигрантов, должны были стать передовым отрядом армии вторжения, а также политической ширмой, под прикрытием которой должно было быть создано марионеточное правительство.

В Советской России внимательно следили за деятельностью эмиграции. Выступая в июле 1921 г. на III-м съезде Коминтерна, В. И. Ленин говорил: «Теперь, после того, как мы отразили нападения международной контрреволюции, образовалась заграничная организация русской буржуазии и всех русских контрреволюционных партий… Эти люди делают все возможные попытки, они ловко пользуются каждым случаем, чтобы в той или иной форме напасть на Советскую Россию и раздробить ее. Было бы весьма поучительно… систематически проследить за важнейшими стремлениями, за важнейшими тактическими приемами, за важнейшими течениями этой русской контрреволюции…»[509]

В своей работе чекисты действовали в русле установок руководства страны. В циркуляре от 20 марта 1922 г. начальник секретно-оперативного управления ГПУ В. Р. Менжинский приказывал местным органам усилить работу по контрреволюционным организациям внутри страны и за рубежом и отнестись к ней «с наибольшей серьезностью, считая ее в настоящее время ударной»[510].

После окончания Гражданской войны в деятельности советских органов государственной безопасности начинают активнее использоваться агентурные методы работы. Руководство ГПУ сделало ставку на проникновение в существовавшие в стране и за рубежом антибольшевистские организации и использование их руководителей и активистов в своих интересах. Это превратилось в «генеральную линию» в деятельности советских спецслужб.

Борьба с эмигрантскими антисоветскими центрами, в первую очередь военными, велась усилиями Контрразведывательного и Иностранного отделов, входивших в состав Секретно-оперативного управления ГПУ. 28 ноября 1922 г. Ф. Э. Дзержинский утвердил Положение о закордонном отделении Иностранного отдела. Среди основных направлений его деятельности значились: 1) установление на территории зарубежных стран контрреволюционных групп, ведущих деятельность, направленную против интересов РСФСР и международного революционного движения, выяснение методов подрывной деятельности; 2) добывание документов, которые могут быть использованы для столкновения враждующих между собой контрреволюционных группировок; 3) изучение всех материалов, которые могут быть использованы для компрометации лидеров отдельных контрреволюционных групп или организаций, а также лиц, которые могут быть использованы для разложения этих организаций[511].

Советские органы государственной безопасности проводили большую информационно-аналитическую работу в отношении состава, численности, политических устремлений, стратегии и тактики эмигрантских организаций, особенно — военных. ОГПУ располагало практически всеми их программными документами. Кроме того, через свою агентуру оно имело возможность отслеживать изменение настроений в среде военной эмиграции, замыслы и практическую деятельность ее лидеров.

Так, один из агентов ОГПУ имел прямые контакты с одним из лидеров эмиграции великим князем Николаем Николаевичем, с его представителем в антикоммунистической организации «Лига Обера» и с руководителем контрразведки РОВС в Болгарии К. А. Фоссом. Этому сотруднику генерал А. П. Кутепов, возглавлявший всю боевую работу, лично ставил задачу по проведению диверсионно-террористической операции в СССР. Судя по масштабности задания: развертывание партизанского движения, дестабилизация советской власти на местах, разрушение нефтепровода Баку — Батуми, организация покушений на руководителей страны, — генерал не подозревал, что перед ним сотрудник советских спецслужб[512].

Советские спецслужбы, наряду со сбором информации, старались активно влиять на негативные процессы в российской эмигрантской среде. Внедренная агентура позволяла советским спецслужбам организовать широкомасштабные акции по разложению антисоветской эмиграции.

Серьезный удар по военной эмиграции был нанесен в ходе операции ИНО в отношении генерала Я. А. Слащева, известного своей активной борьбой с большевиками во время Гражданской войны. Используя разногласия Якова Александровича с П. Н Врангелем, подведенные к нему агенты сумели убедить его в возможности возвращения в Советскую Россию. В результате Слащев с группой своих сторонников 21 ноября 1921 г. был перевезен в Севастополь, а затем в Москву. Здесь он написал воззвание, направленное на дискредитацию политики генерала Врангеля и призывающее офицеров и солдат его армии возвращаться на Родину. Судя по многочисленным откликам эмигрантской печати, воззвание имело эффект разорвавшейся бомбы и подвигло многих к принятию решения о выезде на родину.

Я. А. Слащев

Органами госбезопасности проводились мероприятия с целью взятия под контроль и пресечения связей российского военного зарубежья с возможными оппозиционными силами внутри страны. В рассматриваемый период на специальном учете в местных органах ГПУ-ОГПУ состояли лица, которые, пусть и гипотетически, но могли иметь связи с заграницей и принимать участие в антисоветской деятельности. Руководство ведомства требовало от сотрудников «максимум усилий обратить на организацию секретного осведомления среди них»[513].

После образования ОГПУ борьба с эмиграцией по-прежнему сосредоточивалась в Секретно-оперативном управлении. Его Контрразведывательный отдел, возглавляемый А. Х. Артузовым, занимался борьбой с белогвардейскими организациями как за рубежом, так и на территории СССР. Непосредственно против военной эмиграции работало 6-е отделение КРО, возглавляемое И. И. Сосновским.

В 1920-х гг. советские спецслужбы с большим успехом применяли метод т. н. легендирования, основной целью которого являлось создание у противника иллюзии существования на территории СССР мощных подпольных антисоветских организаций, способных в нужный момент поддержать интервенцию извне или «взрыв» изнутри. Целью этих операций было остановить акты массового террора со стороны эмиграции, дезинформировать спецслужбы иностранных государств, отвлечь силы и средства эмиграции и иностранных спецслужб на контролируемые операции.

Одной из таких игр явилась операция «Трест», начатая в ноябре 1921 г. Кураторами операции стали А. Х. Артузов и В. А. Стырне. Целью игры стало проникновение в среду сторонников великого князя Николая Николаевича, одного из претендентов на российский престол, и в 1924 г. формально возглавившего РОВС. Было легендировано наличие в Москве антисоветской группы, получившей название «Монархическое объединение центральной России» (МОЦР). Для того чтобы придать ей большую значимость в глазах эмигрантских кругов и иностранных разведок, в разработку были введены бывшие генералы царской армии А. М. Зайончковский и Н. М. Потапов.

В. А. Стырне

В ходе игры были установлены контакты с Николаем Николаевичем и его сторонниками, с Н. Е. Марковым, председателем Высшего монархического совета, а также генералами П. Н. Врангелем и А. П. Кутеповым, и даже начальником врангелевской контрразведки генералом Е. К. Климовичем. Это позволило чекистам выявлять связи эмигрантов и контролировать их деятельность. Требование некоторых иностранных разведок предоставлять материалы об оборонной мощи СССР было использовано для передачи дезинформации относительно состояния Красной Армии.

Успехом «Треста» стал вывод из-за границы в СССР агента английской разведки С. Рейли, участника и организатора многих антисоветских акций. Большое значение имел и тот факт, что советские спецслужбы использовали игру «Трест» для внедрения своих агентов в эмигрантские центры и разведывательные органы противника. Игра успешно выполняла задачу удержания зарубежных террористических организаций от активных действий.

В рамках игры была организована поездка по СССР одного из лидеров эмиграции В. В. Шульгина (декабрь 1925 — февраль 1926 гг.), который посетил ряд городов, в том числе Киев, Москву и Ленинград. Познакомившись с советской действительностью, Шульгин издал книгу «Три столицы», в которой показал положительную картину новой России периода расцвета НЭП.

Ввиду того, что руководители РОВС стали требовать от «Треста» активных, в том числе и террористических действий, в начале 1927 г. в КРО ОГПУ был подготовлен план завершения операции.

Однако планово завершить оперативную игру не удалось. Этому помешало предательство активного участника операции А. О. Оперпута. 12 апреля 1927 г. он бежал в Финляндию и вскоре опубликовал разоблачительные признания о том, что подпольная организация «Трест» есть работа советских спецслужб. Игру пришлось завершать в спешном порядке.

Крупной была и проводившаяся в 1921–1923 гг. игра Всеукраинской ЧК совместно с ВЧК-ОГПУ — «Дело № 39». Ее целью было пресечение подрывной деятельности генерала Ю. Тютюнника, возглавлявшего т. н. Партизанско-повстанческий штаб, который тесно сотрудничал с польской разведкой и проводил активную диверсионную, террористическую и шпионскую работу против советских России и Украины. Штаб установил тесную связь с руководителем Украинской военной организации (УВО) Е. Коновальцем.

Легендировав существование «Высшего военного совета» (ВВС), украинские чекисты фактически поставили под контроль использование агентурных переправ через Днестр польской, румынской и французской разведками. Играя на честолюбии Тютюнника, интригуя его перспективами «всеобщего восстания» на Украине с использованием возможностей ВВС, украинские чекисты добились разрыва его группы с С. Петлюрой и посеяли сомнение относительно целесообразности его контактов с УВО.

17 июня 1923 г. Тютюнник перешел на территорию Украины и был арестован. После ареста он использовался органами госбезопасности СССР в мероприятиях по разложению эмигрантских националистических кругов и компрометации Петлюры.

С 1924 г. по 1930 г. ОГПУ проводило разработку «Синдикат-4». В отличие от «Треста», она была ориентирована против приверженцев другого претендента на российский престол, великого князя Кирилла Владимировича. Игра преследовала сразу несколько целей: агентурное проникновение в среду кирилловцев, в английскую, французскую и германскую разведки, а также должна была подстраховывать чекистов на случай провала операции «Трест». Автором операции был помощник начальника 6-го отделения КРО ОГПУ Н. И. Демиденко.

С. В. Петлюра

В основу игры был положен факт существования в СССР мнимой подпольной организации «Внутренняя российская национальная организация», ориентирующейся на Кирилла Владимировича. На территории страны было создано 46 явок для связи с зарубежьем, что позволило ОГПУ держать под контролем основные каналы проникновения эмиссаров эмигрантских центров. По делу проходили 463 фигуранта, многие из которых являлись активными деятелями политической эмиграции. Однако, как и «Трест», операция была прекращена из-за предательства одного из агентов.

По некоторым данным, информацию о центре кирилловцев в Германии советской разведке передавал также полковник А. Д. Хомутов[514]. Личный секретарь великого князя Г. К. Граф вспоминал, что полковник с первых лет эмиграции вошел в доверие к ближайшему сподвижнику Кирилла генералу В. В. Бискупскому, отмечая: «Это был чрезвычайно толковый и предприимчивый человек. Он проникал во все эмигрантские организации и собирал информации, которые передавал Бискупскому, что тому было не без пользы»[515].

Через легендированную «военную организацию» бывших офицеров, служивших в штабе Ленинградского военного округа, ОГПУ предприняло попытку установить еще одну линию связи с Российским общевоинским союзом. Однако продолжавшаяся более трех лет операция «Д-7» окончилась в 1928 г. неудачей, поскольку агент ОГПУ, выступавший в роли руководителя «военной организации», перешел на сторону Кутепова.

Были и другие операции, направленные против военной эмиграции: «Заморское» (1929–1932 гг., велась ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю против РОВС и румынской разведки), «М-8» (против РОВС в Париже) и др.

Добавим, что метод легендирования использовался и для борьбы с другими противниками советской власти и иностранными спецслужбами: «Синдикат-2» (1922–1924 гг., вывод на территорию СССР Б. Савинкова с целью нейтрализации его деятельности), «Маки-Мираж» (1924–1937 гг., против японской разведки на Сахалине), «Консул» (1926–1936 гг., против английской и румынской разведок) и т. д.

При разработке военной эмиграции чекисты использовали все факты, могущие вывести их на след какой-либо подпольной организации внутри страны. В частности, то обстоятельство, что великий князь Кирилл Владимирович был морским офицером и имел широкие связи во флотских кругах, было использовано для разработок бывших российских морских офицеров. Особый отдел ОГПУ в марте 1924 г. направил своему руководству доклад, в котором давалась следующая оценка: «По имеющимся у нас сведениям, подтвержденным рядом агентурных разработок, бывшие морские офицеры, находящиеся сейчас на службе в Красном флоте, так и вне его, являются наиболее сознательным и активным контрреволюционным элементом, имеют широкие связи как с заграничными белоэмигрантскими центрами, так и со штабами и разведками иностранных государств»[516].

В соответствии с полученной информацией сотрудники КРО усилили агентурную работу среди «бывших» морских офицеров, выделили и проработали материалы всех ранее проведенных по ним дел. В результате уже в январе 1925 г. военные контрразведчики Ленинградского военного округа начали агентурное дело «Моряки».

Для понимания происходивших в военно-эмигрантских организациях процессов ОГПУ постепенно расширяло свое проникновение в них. При этом советская разведка активно занималась не только вербовкой агентов из числа русских эмигрантов-военнослужащих, но и использовала тех, кто сам предлагал ей свои услуги, так называемых «инициативников». Например, бывший генерал-майор М. В. Фастыковский предложил сотрудничество и успешно работал на советскую военную разведку в Польше в 1923–1924 гг.[517]

Формирование в Париже одного из главных центров военной эмиграции, координирующего работу против Советской России, не осталось без внимания ОГПУ. В одном из докладов о российской эмиграции отмечалось: «Франция в настоящее время является одним из главных центров эмиграции, которая… в большинстве своем настроена монархически, стремится всемерно к борьбе против Союза (т. е. Советского Союза. — Авт.) и в этом направлении всячески поддерживается как правительством Франции, оказывающим покровительство и материальную поддержку эмигрантам, так и населением, сочувственно относящимся к русским белогвардейцам»[518].

В декабре 1925 г. в Париже приступил к работе опытный сотрудник ИНО А. А. Ригин, возглавлявший до этого советские резидентуры в ряде стран. В период его деятельности позиции ОГПУ во Франции значительно окрепли и в дальнейшем продолжили усиливаться.

В Германии, где также было сосредоточено большое количество эмигрантов, в 1921–1924 гг. действовала совместная резидентура ИНО и Разведывательного управления РККА во главе с А. К. Сташевским и Б. Б. Бортновским, в работе которой значительное внимание уделялось бывшим русским военнослужащим и их организациям[519].

Отметим, что большинство операций, проводимых в это время ОГПУ против военно-эмигрантских центров, носили наступательный характер, когда советские спецслужбы выступали инициаторами легендированных игр с противником, вынуждая его раскрывать свои планы. Это создавало благоприятные условия для перекрытия каналов связи и проникновения агентуры, переброски оружия и антисоветской литературы. Эффективность работы советской контрразведки высоко оценивали и ее противники. По данным Русского национального комитета, из пяти ежемесячно посылаемых в Россию людей возвращались не более двух[520].

Легендирование как метод борьбы контрразведки с эмигрантскими антисоветскими организациями подвергается и теоретическому осмыслению, выявлению его сильных сторон и предотвращению негативных проявлений. В составленной в 1925 г. «Азбуке контрразведчика» указывалось, что цель легендирования — принудить реально существующую подрывную организацию «искать контакта с вымышленной, то есть заставить ее раскрыть постепенно свои карты». Этот метод оперативной работы, по мнению руководителей КРО ОГПУ, должен был выявлять настоящего противника, а не провоцировать его на враждебные действия. В связи с этим особо оговаривалось: «Нужно помнить, что легенда имеет своей целью раскрытие существующих организаций или группировок, выявление ведущейся контрреволюционной или шпионской работы, но отнюдь не вызова к такого рода деятельности кого-либо, что преследуется законом и принципами контрразведывательной работы»[521]. Это свидетельствует о том, что в рассматриваемый период появляется и утверждается качественно новое понятие в организации контрразведывательной деятельности — «научная контрразведка».

В 1929 г. советское правительство взяло курс на сплошную коллективизацию сельского хозяйства. Этот шаг вызвал рост социальной напряженности. В Сибири, на Украине и Северном Кавказе начались крестьянские волнения. Факты нападения на органы советской власти вселили в лидеров белой эмиграции надежду на скорое антисоветское восстание и, соответственно, на возможность возобновления гражданской войны[522].

Руководство РОВС еще на совещании 7 марта 1929 г. пришло к выводу, что в СССР назревает бунт, о чем свидетельствовали теракты на селе и волнения в армии. Председатель союза генерал А. П. Кутепов всерьез рассчитывал, что вторжение можно будет осуществить уже в апреле этого года. Главной задачей он провозгласил подготовку вооруженных сил к действиям. Месяцем позже генерал приказал непосредственно готовиться к интервенции, в связи с чем предписывал заняться подготовкой восстаний и заброской в Советский Союз террористов.

Целью новой интервенции должны были стать крупнейшие города — Москва, Киев, Ленинград. Особо мощный удар бывшие белогвардейцы предполагали нанести на Дальнем Востоке с тем, чтобы, заняв районы Сибири и Урала, в дальнейшем — продвинуться к столице СССР.

А. П. Кутепов

А. П. Кутепов, возглавивший РОВС в 1928 г., требовал проведения массового террора против всех представителей Советской власти, в первую очередь против чекистов. Он предлагал использовать тактику лавины, т. е. убить в течение двух месяцев несколько членов советского правительства и 20–30 видных чекистов. В первую очередь ликвидации подлежали Менжинский, Ягода, Трилиссер. По мнению генерала, эта акция дискредитирует власть и развяжет руки терроризированному населению, чем можно будет воспользоваться для организации крупного антисоветского восстания.

Однако этим планам не было суждено осуществиться: 26 января 1930 г. Кутепов был похищен в Париже агентами советской разведки. Операцией руководили начальник 1-го отделения ИНО ОГПУ Я. И. Серебрянский и заместитель начальника контрразведывательного отдела ОГПУ С. В. Пузицкий. Французской полиции и контрразведке РОВС так и не удалось выйти на след похитителей генерала.

Я. И. Серебрянский

Операция по похищению Кутепова нанесла тяжелый психологический удар по Белому движению. Она не только обезглавила РОВС и привела к приостановке террористической деятельности, но и сорвала назревшие реформы союза.

С приходом к управлению РОВС генерала Е. К. Миллера в истории Союза начинается новый период. Евгений Карлович иначе оценивал политическую ситуацию и возможности возглавляемой им организации, хотя также старался активизировать деятельность Союза.

Новый председатель отказался от политики ожидания и террора, на который уже не хватало средств и людей. Была изменена тактика заброски агентов на территорию СССР. Вместо одиночек РОВС перешел к посылке небольших групп, целью которых по-прежнему была подготовка восстания.

В июле 1933 г. Миллер заявил, что в восстаниях должна участвовать Красная армия, для чего забрасываемые агенты должны проникать в РККА и ОГПУ. Согласно сохранившимся инструкциям, председатель предписывал агентам создать в СССР тайную боеспособную организацию, проникнуть в массы, а также установить связь с бывшими царскими офицерами, в первую очередь — Генерального штаба. Эту организацию надлежало строить на основе самой строгой конспирации. «Подпольщики» должны были разлагать обывателей, вести шпионскую работу и готовить боевые отряды для восстания. Они должны были создавать и специальные группы для захвата административных зданий, разрушения средств связи и т. д.

Штаб этой «активной работы» находился в Париже. В Чехословакии действовала школа подготовки террористов. Другая разведшкола находилась в Болгарии при Управлении III отдела. Руководили ею генерал Ф. Ф. Абрамов и его адъютант капитан К. А. Фосс. Филиалы РОВС в Финляндии, Польше и Румынии обеспечивали агентам переходы государственной границы СССР. Заметим, что наиболее активные эмигрантские разведывательные аппараты находились в странах, где русская диаспора была небольшой.

На совещании 7 марта 1929 г. генералы А. В. Туркул и В. К. Витковский предложили создать в Югославии «центральное бюро разведки» — нечто среднее между разведшколой и террористическим центром. Проблем не ожидалось, поскольку королевство не имело дипломатических отношений с СССР, а примерно треть его чиновников были русскими. Для обучения предлагалось отобрать самых испытанных бойцов, не имевших видных родственников и исключительно материально нуждавшихся.

Первичная подготовка шпионов и диверсантов РОВС велась, как правило, на курсах усовершенствования военных знаний. «Курсанты» набирались из офицеров-эмигрантов. Надо отметить, что в целом программа подготовки диверсантов была примитивной: при обучении отрабатывались только переход границы и совершение террористического акта. Что делать между двумя этими этапами, боевики не знали. Методы конспирации будущие диверсанты не изучали. Вопреки указаниям руководства обучение созданию на советской территории подпольных организаций, подбору в них необходимых для диверсионной и террористической деятельности людей, ведению антисоветской агитации также не проводилось.

Еще в 1930 г. в Париже были организованы специальные курсы подготовки диверсантов. Первый набор на них составил 100 офицеров. Готовые к переброске группы террористов находились в Финляндии и Югославии.

В разведшколе Мукденского отделения Дальневосточного отдела РОВС изучались методы ведения разведки, фотодело, радиодело, подрывное дело, методы диверсий, оружие, уставы царской армии и РККА, быт и нравы в СССР. Обучение длилось 9 месяцев. Состоялся, правда, всего один выпуск — шесть террористов.

Организацию диверсионной подготовки можно восстановить по показаниям арестованных в 1931 г. боевиков Потехина и Потто. В программу их обучения входили общефизическая подготовка, стрельба и изготовление самодельных бомб. Диверсантов тренировали совершать длительные пешие переходы, ориентироваться на местности, ночевать в лесу. Несколько раз для них были организованы занятия по подрыву самодельных бомб. Однако самостоятельно изготавливать взрывные устройства они так и не научились. Были попытки научиться применять яд, которые также окончились неудачно.

Боевики не занимались изучением советских реалий. На допросе Потехин признался, что мечтой «внутренней линии» было «добыть советский портфель и кожаную куртку». У диверсантов не было образцов советской одежды. Курсантам советовали одеваться как можно беднее. Те же Потехин и Потто перед заброской переоделись в старую одежду, купленную в Польше.

Генерал А. П. Кутепов считал даже возможным засылку людей «вслепую». Разочаровавшись в попытках создания в СССР сети резидентур (эта деятельность успешно перехватывалась ОГПУ), он перешел к тактике заброски боевых групп без определенного задания, выбиравших цель на месте. Примером может служить рассказ боевика Ларионова о налете в июне 1927 г. на Ленинградский партийный клуб. По его словам, четыре террориста, вооруженные пистолетами и самодельными бомбами, перешли советско-финскую границу и направились к северной столице, не представляя, что они там будут делать. У них не было ни явок, ни своих людей, ни цели. Их даже не снабдили пристойными документами. Ларионов считал, что первая же проверка документов стала бы для них последней.

Три дня «борцы с большевизмом» шатались по городу, думая, кого бы убить. Ночлега террористы не умели, поэтому вечером уезжали на дачном поезде за город и ночевали в лесу. Продукты приходилось покупать в «Торгсине» на золотые червонцы. На третий день деньги кончились. Ларионов уже собирался вернуться, но случайно прочел в газете о вечере в партийном клубе. Без труда преодолев вахтершу, белогвардейцы бросили две бомбы в зал заседаний (одна не взорвалась). Затем террористы бросились на вокзал и последним поездом уехали к государственной границе, которую перешли в тот же день[523].

Другим примером «слепой» тактики была группа Захарченко-Шульц, устроившая в июле 1928 г. взрыв в приемной ОГПУ. Задержание группы сопровождалось перестрелкой и жертвами среди мирного населения. Гарантированно перехватить таких террористов можно было лишь при условии глубокого агентурного проникновения в руководство «внутренней линии», чем советская разведка в те годы похвастаться не могла.

Вскоре планы активной антисоветской разведывательно-диверсионной работы были скорректированы. Приоритетным стал «центральный удар» (покушение на И. В. Сталина). Для его реализации было решено создать «террористическую сеть» в составе разведшколы в Чехословакии и разведоргана на Балканах. Предстояло подобрать и обучить кадры, создать за границей надежную базу, установить связи с генштабистами в СССР. Подготовкой террористов занимался генерал В. Г. Харжевский. Однако после похищения генерала Кутепова и в связи с изменившейся международной обстановкой нелегальная работа группы постепенно заглохла.

Новый председатель РОВС генерал Е. К. Миллер в разведывательно-подрывной деятельности отдавал приоритет получению информации. Его газетное интервью о переходе РОВС к подготовке крупных выступлений было умышленной дезинформацией[524]. В действительности же французский Генштаб настоятельно посоветовал Миллеру отказаться от организации восстаний и перейти к преимущественно экономической разведке.

Миллером было принято решение временно прекратить отправку боевиков и сосредоточиться на подготовке кадров, ведении разведки, создании «баз» (резидентур) внутри СССР. Для создания явок и вообще для организации работы в СССР белогвардейцы намеревались использовать родственные связи эмигрантов. «Внутренняя линия» пыталась вербовать на идейной (антикоммунистической) основе советских граждан, выехавших из страны, а также вести легальную разведку через иностранцев (туристы, специалисты). Попытками создания резидентур эмигрантская разведка занималась непрерывно, но все ее усилия не имели ожидаемого успеха.

Еще одна активная антисоветская военная организация «Братство русской правды» (БРП), так же как и РОВС, ставила перед собой задачи диверсионной и террористической деятельности в СССР. В первую очередь, она концентрировала свое внимание на терроре, вредительстве и поджогах на советских нефтепромыслах. Особую активность в этом направлении проявляли филиалы БРП в Финляндии, Персии и Польше. Правда, Миллер впоследствии говорил: «Что оно (БРП. — Авт.) делало на самом деле — я не знаю…»[525]

Заброской агентов деятельность эмигрантских организаций не ограничивалась. В Латвии в г. Резекне несколько лет работала радиостанция, передачи которой носили антисоветский характер. Она была закрыта только в 1932 г. по настойчивым требованиям советского правительства. Подобная радиостанция действовала и на Дальнем Востоке. Она пропагандировала идеи белого движения. Планировалось создание еще одной радиостанции. В ее работе предполагалось агитационные передачи перемежать с музыкальными номерами, чтобы привлечь внимание радиослушателей.

«Братство» практиковало рассылку своей литературы и листовок по почте в адрес государственных учреждений и даже простых граждан, в том числе красноармейцам.

Следует отметить, что в недрах эмигрантских экстремистских организаций в 1930-е гг. вынашивались планы проведения крупномасштабных бактериологических диверсий против советских промышленных объектов и товаров, предназначенных для экспорта за рубеж с целью провоцирования блокады СССР. Разрабатывались фантастические планы организации «антисоветского морского пиратства» для срыва советского экспорта нефти[526].

В 1930-е гг. советские органы госбезопасности продолжали считать борьбу с российской военной эмиграцией своей первостепенной задачей. Начальник Секретно-оперативного управления Я. К. Ольский в августе 1930 г. информировал свое руководство о том, что генерал Миллер на Балканах усиленно формирует группы для нелегальной переброски их в СССР и проводит работу по сбору денег и отправке людей на Дальний Восток, где они предполагают подготовить крупную авантюру, организовав большие банды на территории Китая, под руководством Семенова и других.

Он же предупреждал полномочных представителей ОГПУ о непрерывном нарастании активности зарубежных антисоветских организаций, которые подготавливают и перебрасывают в СССР своих агентов для организационной, диверсионно-повстанческой и террористической деятельности. В связи с этим он предписывал максимально усилить работу по агентурному охвату всех активно действующих белых групп и организаций, причем не только освещая их деятельность, но и, особенно, своевременно выясняя время и места перебросок агентов.

Основной целью советской контрразведки было противодействие акциям зарубежных эмигрантских центров, уничтожение антибольшевистского подполья и экстремистских военно-политических организаций на территории СССР, а также противодействие террористическим актам как в самом Советском Союзе, так и за рубежом против различных советских представителей.

Одним из основных видов деятельности органов ОГПУ-НКВД за рубежом оставалось проникновение советских агентов в эмигрантские организации. Такие установки прослеживаются во многих руководящих документах советских спецслужб. Так, в циркуляре об активизации деятельности «Братства русской правды» предлагалось принять срочные меры к активному агентурному охвату организаций и групп БРП, а также всемерно усилить агентурную работу среди национальных антисоветских элементов с целью выявления в их среде связей БРП.

Агентурную работу за рубежом вели не только центральные органы ОГПУ-НКВД, но и некоторые полномочные представительства (ПП). Например, в Европе продолжал работу агент ПП ОГПУ по Ленинградскому военному округу «22-й», переброшенный туда еще в 1920-е гг. и работавший в рамках агентурного дела «Синдикат-4».

Другой агент, завербованный еще в 1927 г. и нелегально переброшенный за кордон, сумел проникнуть в монархические круги и завоевать в них авторитет. Впоследствии он регулярно снабжал советские спецслужбы информацией о структуре БРП, ее разногласиях с РОВС и, самое важное, о ее диверсионно-террористических планах на территории СССР, в частности, о получении «Братством» отравляющего вещества.

ПП ОГПУ по Крыму в 1930 г. вело сразу несколько игр против белой эмиграции. Например, в Грецию был отправлен в качестве агента специалист по ресторанному делу с заданием организовать в Афинах коммерческое предприятие и привлечь в него эмигрантскую клиентуру с тем, чтобы его квартира служила также явочной квартирой для советской разведки. Агенту с успехом удалось выполнить задание.

В результате глубокой агентурно-оперативной работой были вскрыты ячейки «Братства русской правды» в Забайкалье.

До середины 1930-х гг. продолжалось легендирование антисоветских организаций, с позиций которых проводились оперативные игры. К числу наиболее крупных из них можно отнести легендированные разработки «Академия», «Консул», «Мечтатели», «Кларнет-5». Важной особенностью всех оперативных игр являлось то, что непосредственные выходы на разведывательные центры иностранных государств не практиковались. Контакты с иностранными разведками осуществлялись через эмигрантские центры. Легендирование антисоветских организаций позволяло контрразведчикам держать под контролем каналы проникновения, выявлять агентуру и связи иностранных разведок на территории СССР.

Совершенствовались и методы подбора агентуры для последующей вербовки и контроля за ней: сказывался отрицательный опыт, когда некоторые активные участники операций бежали за рубеж, результатом чего становилось прекращение игр.

Однако во второй половине 1930-х гг. проведение советскими спецслужбами легендированных операций постепенно прекращается. В докладе И. В. Сталина на XVII съезде ВКП(б) в январе 1934 г. прозвучал вывод о разгроме основных сил контрреволюции в стране. Отныне не было необходимости создавать впечатление о наличии в стране антисоветских организаций. Соответственно и борьба с военной эмиграцией постепенно стала приобретать другие формы.

Кульминацией работы советских спецслужб против РОВС в 1930-х гг. стала операция по похищению председателя этой организации Е. К. Миллера. После того как во второй половине 1930-х гг. Миллер через своего представителя в Берлине, генерала фон Лампе, установил тесные контакты со спецслужбами гитлеровской Германии, в Москве было принято решение о проведении операции по его похищению и вывозу в СССР. Руководил операцией С. М. Шпигельглаз. Миллер был похищен 22 сентября 1937 г. и доставлен в Москву. После проведенного следствия он был предан суду и в 1939 г. расстрелян.

Устранение Миллера позволило дезорганизовать работу РОВС и подорвать ее авторитет в среде белой эмиграции. Советская разведка лишила гитлеровскую Германию и ее союзников возможности активно использовать в разведывательно-диверсионных целях против нашей страны около двадцати тысяч членов этой организации[527].

Классической также считается операция по ликвидации лидера Украинской войсковой организации (УВО) Е. Коновальца. Он был опасен тем, что состоял в тесном контакте в абвером, несколько раз лично встречался с Гитлером, а его люди проходили обучение в нацистской партийной школе. Коновалец координировал сеть украинских националистов в разных странах, именно через него шло финансирование, а в случае войны его организация была готова выступить вместе с Гитлером против СССР. Ликвидация была осуществлена 23 мая 1938 г. лично П. А. Судоплатовым, который вышел на Коновальца через антисоветское подполье на Украине.

Таким образом, мы видим, что возникшие диаспоры российского военного зарубежья, объединенные идеологией так называемого «белого дела», представляли собой реальную угрозу для советского государства. Наличие в рядах российской эмиграции военных формирований, готовых выступить против большевистского режима с оружием в руках, являлось серьезной угрозой для советской власти. Разумеется, собственный военный потенциал эмиграции был недостаточен для ведения широкомасштабной военной кампании против СССР, но вооруженные выступления белогвардейцев могли быть поддержаны ведущими мировыми державами, а также стать детонатором для возобновления гражданской войны.

Однако широкомасштабная интервенция в СССР не состоялась, а рост военного могущества СССР, укрепление советской власти и формирование в стране жесткой централизованной системы управления и идеологический контроль, исключающий возможность возникновения «пятой колонны», похоронил надежды бывших белогвардейцев на военный реванш.

Белая эмиграция располагала неизмеримо меньшими возможностями, чем советские спецслужбы, поэтому не смогла решить стоявшую перед ней задачу: осуществить широкомасштабный террор на территории СССР. Добиться разрыва дипломатических отношений Советского Союза с западными государствами и начала новой европейской войны она также не смогла.

Контрразведка РОВС не сумела обеспечить защиту организации от ударов ОГПУ-НКВД: операция «Трест», похищение председателей РОВС показали слабость спецслужбы Союза.

Добавим также, что руководство РОВС так и не смогло получить серьезной финансовой поддержки. Собственные финансовые источники постепенно истощались, а новые поступления в кассу РОВС ограничивались лишь частными пожертвованиями и членскими взносами. Кроме того, внутри союза, постепенно разрастаясь и переплетаясь, нарастали три кризиса — организационный, финансовый и идеологический.

К концу 1930-х гг. крупнейшие эмигрантские военные организации окончательно теряют свои позиции в среде эмиграции, их роль как организующего фактора антисоветских сил ослабевает, фактически происходит внутренний паралич.

Ю. Н. Тихонов

Успешный дебют советской разведки на Памире (1921–1925)

В истории деятельности советской и британских спецслужб в 20-х гг. XX в. в Центральной Азии до сих пор больше «белых пятен», чем известных эпизодов, хотя противоборство между разведками Советской России и Великобритании в этом регионе было весьма острым. Разведоперации этих великих держав являлись важной составной частью мер, с помощью которых Москва и Лондон стремились обеспечить безопасность своих периферийных владений в Азии. Как свидетельствуют архивные документы, рассекреченные в последнее время в нашей стране и Англии, Афганистан и Памир рассматривались советской военной разведкой как плацдарм для создания разветвленной агентурной сети в северо-западных районах Британской Индии.

Нежелание афганских властей предоставить транзит для советского вооружения племенам «независимой» полосы Британской Индии вынуждало РСФСР и Коминтерн искать нелегальные пути в обход центральных районов Афганистана. В связи с этим советская сторона уделяла особое внимание памирскому маршруту для связи с Индией. 10 февраля 1921 г. полпред в Кабуле Суриц отправил в НКИД телеграмму, в которой сообщил, что для реализации этого плана он планирует отравить на Памир «офицера генштабиста» для установления устойчивых контактов с административными округами Читралом и Баджауром.

Выбор Памира (или, как его еще называют, «крыши мира») в качестве плацдарма для разведывательных и подрывных операций против Британской Индии был мерой вынужденной, так как транспортировка вооружения в высокогорной местности являлась крайне трудным делом, даже при наличии хорошо оборудованных баз до индийской границы.

Чтобы превратить Памир в базу для ведения разведки в сопредельных странах и экспорта революции в Индию, летом 1921 г. под руководством ТуркЧК в срочном порядке в г. Оше был сформирован специальный Памирский экспедиционный отряд под руководством чекиста Т. Дьякова. Его заместителем являлся молодой комсомолец Михаил Аллахвердов, которому через 20 лет по личному распоряжению И. Сталина предстояло стать резидентом советской внешней разведки в Афганистане в период Великой Отечественной войны.

Памирская экспедиция планировалась и осуществлялась как общая операция ТуркЧК, Разведывательного управления Туркфронта и НКИД. Первое ведомство представлял Т. Дьяков, Разведупр — Евгений Петровский, а политическую разведку на Памире по линии НКИД предстояло осуществлять Эрнесту Пумпуру.

М. А. Аллахвердов

Перед контрразведчиком Дьяковым стояла задача пресечения английского и афганского шпионажа на советской территории. Памир в то время представлял собой проходной двор для разных темных личностей, среди которых многие были агентами англичан. Кроме этого, население этого района принадлежало к мусульманской секте исмаилитов. За многие века они выработали строгую систему конспирации как внутри своей общины, так и вне нее. Их тайные каналы связи охватывали всю Центральную Азию и уходили в Британскую Индию, где проживал глава секты принц Ага-хан. Такая ситуация вызывала серьезное беспокойство еще у представителей царской администрации в Туркестане, но за десятки лет перекрыть утечку золота и информации к Ага-хану они так не смогли.

Имея в своем распоряжении лишь 30 сотрудников, Дьяков попытался бороться с этой мощной исмаилитской организацией, да еще и с британской и афганской агентурой. Видимо, осознание своего бессилия породило в нем шпиономанию. Он стал подозревать в предательстве даже Пумпура и Петровского, которые, исходя из реальных условий, использовали для агентурной работы исмаилитские структуры. Так, Пумпур смог привлечь к сотрудничеству ишана Поршневского Юсуфа Али Шо, через людей которого установил связь со многими зарубежными населенными пунктами. Дьяков лишь мешал закордонной деятельности своих коллег. Через год он был переведен на другую должность в системе ВЧК.

Однако не только суровые природные условия и распри в командном составе затрудняли деятельность Памирского отряда. По прибытию в Хорог неожиданно выяснилось, что радиосвязь с командованием Туркестанского фронта установить невозможно, так как самодельный радиопередатчик оказался сломанным. В этих условиях регулярную связь с Ташкентом оказалось возможным поддерживать лишь при содействии афганских властей через советское полпредство в Кабуле, так как на советской территории курьеры не могли прорваться через басмаческие заслоны…

В связи с этим командование Памирского отряда попыталось наладить нелегальную связь с Раскольниковым, но потерпело полное фиаско: тайный агент, посланный с донесением в Кабул, был схвачен афганскими властями. Через некоторое время Пумпуру все же удалось переправить советскому послу в Афганистане донесение, в котором представитель НКИД на Памире просил Раскольникова добиться от Амануллы разрешения на официальную связь между Хорогом и полпредством в Кабуле. Согласие эмира на это было получено, и, таким образом, информационная блокада Памирского отряда была прорвана.

С использованием шифров и средств тайнописи секретные разведдонесения от Пумпура порой доставлялись в Кабул… афганской почтой, что значительно экономило время и средства. Часть секретной информации из Хорога вскоре пошла по агентурному каналу в советское консульство в г. Мазари-Шариф. Очевидно, что эту нелегальную линию связи чаще всего использовала военная разведка, так как Северный Афганистан был в первую очередь в сфере влияния этой спецслужбы.

Одним словом, длинным кружным путем через Афганистан разведывательная информация, собранная на Памире, стала регулярно поступать в Ташкент и Москву. Аманулла-хан по ряду причин оказал в этом помощь советской стороне. Большую роль в первых успехах советской разведки при работе с «крыши мира» сыграла и продажность афганских чиновников…

К началу 1922 г. Пумпур, не жалея средств, наладил хорошие отношения с местными эмирскими властями, и его люди смогли беспрепятственно курсировать между Хорогом и различными районами Афганистана, Кашгарии, Северной Индии. Все советские агенты были снабжены подлинными афганскими паспортами, купленными у тех же «верных слуг» эмира. Благодаря надежным документам руководству Памирского отряда удалось избежать крупных провалов в нелегальной работе за рубежом. Если агента по дороге не грабили (или даже убивали) местные разбойники, то он доходил до пункта назначения и выполнял свое задание.

Аманулла-хан

С большой долей уверенности можно также предположить, что Пумпуром и его коллегами была задействована и дореволюционная закордонная сеть, которую передал своим преемникам бывший начальник Памирского отряда полковник Д. Ягелло, перешедший на сторону советской власти.

Талант разведчика и наличие финансовых средств все же позволили Пумпуру к весне 1922 г. «наладить зарубежную связь» и создать резидентуры в административном центре Каттагана г. Ханабаде (Афганистан), в г. Яркенде (Китай) и в индийских городах Читрале и Гильгите. В 1922 г. советские агенты с Памира смогли также обосноваться в пуштунском княжестве Дир и проложить маршрут до центра СЗПП г. Пешавара. Таким образом, в северной части зоны патанских племен Британской Индии была создана разведсеть, способная оперативно собирать и передавать информацию об обстановке на индо-афганской границе и в Северной Индии.

Разведка в Индии была самой сложной для Пумпура. В одном из своих донесений в НКИД он писал, что прямой путь для разведчика, направленного с Памира в Индию через Читрал и Гильгит, был, практически, невозможен из-за большой концентрации английских войск в этом районе. В этих условиях приходилось искать обходные пути через Яркенд, выгодное расположение которого позволило советской агентуре собирать сведения не только о Кашгарии, но и о ситуации в Северной Индии.

Проверкой надежности каналов связи между Памиром и Северной Индией стала переброска нескольких индийских революционеров, прошедших обучение в Ташкенте и Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) в Москве. Однако эта первая крупная переброска агентов Коминтерна через Памир провалилась. В апреле-мае 1923 г. в г. Пешаваре состоялся «Процесс о московско-ташкентском заговоре», который подвел итог совместной неудачной операции КИ и советской разведки в Индии.

Печальные события 1922–1923 гг. стали для советской разведки и Коминтерна суровым уроком. Судя по архивным документам, Памир остался «наблюдательной вышкой» советской разведки, но заброска агентуры за кордон из этого района осуществлялась крайне редко, а Коминтерн, избегая лишнего риска, продолжил использование «афганского коридора» для своей деятельности в Северной Индии.

Активные попытки Советской России и Коминтерна нанести удар по могуществу Британской империи в Центральной Азии заставили английское правительство в экстренном порядке принять решительные контрмеры по всем направлениям для отражения «красной угрозы».

Благодаря отличной работе британской разведки планы большевиков и коминтерновцев в Азии были известны в Лондоне. «Интеллидженс Сервис» смогла проникнуть в коминтерновские структуры как в Ташкенте, так и в Москве. В Туркестане Великобритания также имела обширную разведсеть еще с царских времен. В условиях кровавого хаоса Гражданской войны ее возможности в Средней Азии резко возросли. Английская сторона также традиционно имела надежные источники в окружении афганского эмира. Даже с приходом к власти Амануллы-хана «Интеллидженс Сервис» сохранила ценные источники в Кабуле.

Успехи британской разведки в Москве и Ташкенте были значительно меньше, если бы ей не помогали разведки белогвардейских армий. Так, белогвардейская агентура в российской столице собирала сведения обо всех индийцах, прибывавших в Коминтерн и НКИД. К примеру, в феврале 1921 г. в Москве во время успешных переговоров индийских националистов с советскими представителями о транспортировке оружия и боеприпасов через Афганистан у Ачарии была украдена записная книжка с кодом шифра, который использовался для связи не только с Ташкентом, но и Индией. Переговоры срочно пришлось прервать.

Уже контрразведка адмирала Колчака наладила регулярный перехват радиосообщений между НКИД и Ташкентом, включая шифровки Сурица из Кабула. Сотрудничество с англичанами в этой сфере продолжили спецслужбы Деникина и Врангеля. В декабре 1921 г. командующий Южной группой войск Красной Армии М. Фрунзе после разгрома над Врангелем с горечью докладывал в Москву: «Вся наша радиосвязь является великолепнейшим средством ориентирования противника. {…} В частности, секретнейшая переписка Наркоминдела с его представительством в Европе и Ташкенте слово в слово известна англичанам, специально организовавшим для подслушивания наших радио целую сеть станций особого назначения».

Главная английская станция радиоперехвата, «слушавшая» эфир на территории Афганистана и Туркестана, находилась в г. Кветте. Эффективность ее работы была настолько высока, что афганское правительство, видимо, первым поняло тот факт, что, пока работает радиостанция полпредства РСФСР в Кабуле, Великобритания будет в курсе всех тайн советско-афганских отношений. В связи с этим в начале 1921 г. Аманулла-хан приказал советскому посольству не использовать радиопередатчик для отправки донесений в Ташкент. В октябре 1921 г., лишь после ратификации 14 августа договора между РСФСР и Афганистаном, эмир разрешил Раскольникову вновь задействовать передатчик посольства. Дальнейшие события показали, что в тот же момент кветтская станция радиоперехвата возобновила свою плодотворную работу по расшифровке советской дипломатической переписки…

В итоге, 8 мая 1923 г. британский дипломатический представитель в СССР Р. Ходжсон вручил заместителю наркома иностранных дел М. Литвинову яростную ноту Керзона. Произошел редчайший случай в истории дипломатии: ради «сокрушения» противника министр иностранных дел раскрыл тот факт, что «Интеллидженс Сервис» продолжало читать советскую дипломатическую переписку. Опираясь на данные радиоперехвата, Керзон составил ноту, в которой приводились цитаты из самых секретных донесений советского полпреда в Кабуле!

«Нота Керзона» оказала огромное влияние на дальнейшую деятельность советской разведки в «афганском коридоре» и Северо-Западной Индии. Британский демарш заставил Коминтерн свернуть свою деятельность Туркбюро в Ташкенте и Бухаре. Одновременно международный провал НКИД и КИ в 1923 г. еще раз убедительно показал, что ведением разведки за рубежом должны заниматься профессионалы, а не революционеры-любители.

В 1923 г. командование Туркестанского фронта решило отправить в Индию группу из 8 человек во главе с опытным разведчиком В. Лосевым, который еще в 1905–1906 гг., выполняя задание российского Генерального штаба, под видом русского студента «побывал» в Северной Индии. В период Гражданской войны он стал военспецом в Красной Армии: налаживал разведку на Туркфронте. Одно время он даже руководил «индусскими курсами», созданными Роем в г. Ташкенте.

В 1923 г. Лосев получил новое задание: восстановить, фактически, связь с дореволюционной российской агентурой на индо-афганской границе и создать предпосылки для расширения там уже советской разведсети.

Накануне и в годы Первой мировой войны разведка Туркестанского военного округа держала под контролем район к северу от условной линии Кашмир — г. Банну (Вазиристан). Вся полоса «независимых» пуштунских племен, включая районы укрепленных англичанами горных проходов (от Хайбарского до Боланского), являлась сферой интересов военной разведки Российской империи. Учитывая союзнические отношения с Великобританией, деятельность этой спецслужбы в Афганистане и Индии ограничивалась сбором военно-политической информации о ситуации в регионе и, таким образом, не наносила ущерба интересам Британской империи. При этом сам факт наличия российской разведсети в Северной Индии на официальном уровне всегда опровергался царскими дипломатами.

Главной задачей Лосева было восстановить агентурное «освещение» стратегически важного региона. Но для этого ему необходимо было около года провести в тылу англичан, проехать и пройти сотни километров пути. Подобное «путешествие» было связано с огромным риском, так как контрразведывательный контроль в Британской Индии был крайне жестким: вдоль границы с Афганистаном был установлен «санитарный кордон».

Бросается в глаза тот факт, что Лосев должен был осуществить разведывательную операцию в районе Пешавар — Кветта — Кандагар. Одним словом, советская военная разведка расширяла сферу своей деятельности на южную зону пуштунских племен, так как регион к северу от Пешавара являлся уже «освоенным» благодаря деятельности Памирского отряда.

В случае успеха миссии Лосева создавалась бы агентурная сеть, которая в будущем обеспечила бы сбор информации вдоль всей индо-афганской границы. Ради достижения такой важной цели можно было воспользоваться и «царским наследством» в виде опытных агентов в Северо-Западной Индии.

Подготовка к заброске Лосева в Индию велась одновременно разведорганами Туркфронта и коминтерновским «Советом пропаганды и действия народов Востока» в г. Баку. Это была обычная практика того времени. Но официально (!) в 1923 г. этого Совета не существовало, так как в 1922 г. он якобы прекратил свою деятельность. Реально он продолжил, строго соблюдая секретность, тайную коммунистическую деятельность в Азии.

В марте 1923 г., после длительной и тщательной подготовки к рискованной операции, Лосев и его проводник Башли двинулись от поста «Русский» на Памире к Читралу. Этот участок пути был преодолен быстро и скрытно. В отчете Лосева о его «турне» 1923 г. нет никакой информации об этом отрезке пути. Очевидно, что до Пешавара советские агенты использовали уже хорошо отлаженные каналы связи и явки.

Информация о встречах с агентурой и дальнейших действиях в докладной записке Лосева появляется лишь с момента их прибытия в г. Пешавар, где был установлен контакт с одним из агентов, который, по утверждению советского разведчика, служил офицером в британских войсках и мог выполнять функции местного резидента. В Пешаваре для более эффективной работы Лосев и Башли разделились и далее каждый пошел своим маршрутом.

Здесь надо сказать несколько слов о личности Башли. Разумеется, этот человек прекрасно знал «независимую» полосу Британской Индии, включая отношения между племенами. Учитывая этот факт, а также то обстоятельство, что Башли вел Лосева от самого Памира, можно смело предположить, что этот советский агент был местным странствующим торговцем. Такая «крыша» позволяла ему проникать в самые труднодоступные горные районы, минуя английские кордоны. Она же спасала ему жизнь в районах боевых столкновений между приграничными племенами: на Востоке купцов часто грабят, но редко убивают.

Башли был незаменим для Лосева в тех местах, где европейцу нельзя было остаться незамеченным. Так, сразу же после Пешавара Башли исследовал обстановку в Хайбарском проходе, чтобы выяснить возможность установления нелегальной связи между Афганистаном и Индией. Его поездка доказала, что этот кратчайший путь в Индию надежно перекрыт англичанами, поэтому лучше его не использовать для связи с Афганистаном. В другой раз проводник Лосева заменил его в г. Кветте, где советский разведчик не мог появиться, помня горький урок своей прошлой поездки. Таким образом, у резидента разведки Туркфронта во время выполнения его задания был незаменимый помощник.

Из Пешавара Лосев поехал в Равальпинди, где находилась штаб британских войск, а затем выехал в Лахор, где прожил более месяца. Этот город советский резидент считал наиболее удобным центром для создания центральной резидентуры советской военной разведки в Северной Индии. В Пенджабе «шефство» над Лосевым взяли сикхи из партии «Гадар». Этим объясняется его длительное проживание в Лахоре, где он, судя по всему, имел надежное прикрытие.

В этом городе Лосев дождался Башли, который сообщил ему о своей удачной поездке в г. Кветту и г. Кандагар (Афганистан). Одновременно он доложил своему советскому руководителю о создании резидентур в Танке и Банну. Таким образом, задание было выполнено и двум разведчикам можно было возвращаться домой. Чтобы предупредить Центр о выполнении задания, Лосев командировал Башли в г. Бомбей. Скорее всего, по сложившейся практике через одну из центральных английских газет Башли дал условный сигнал об их скором возвращении.

Обратный путь в СССР оказался для Лосева и его проводника гораздо труднее, чем в самом начале «путешествия». Причина была проста и весома: у Лосева закончились деньги. В г. Лахоре он не смог обменять чеки на наличные фунты стерлингов, поэтому значительную часть пути домой ему с Башли пришлось, нуждаясь в самом необходимом, пройти пешком. Лосеву все же хватило сил и воли успешно завершить самую рискованную операцию в его карьере разведчика.

По итогам своего пребывания в Индии В. Лосев составил докладную записку, в которой предложил территорию от Памира до Белуджистана разделить на 4 разведрайона:

1. Афганский Вахан и прилегающий регион Северного Афганистана, согласно его рекомендациям, становились сферой работы представителя Разведупра, штаб-квартирой которого должен был стать пограничный пост «Русский» в Мургабской долине.

2. Читрал и Кашмир. Советская разведка первоначально должна была «освоить» Читрал, а затем постепенно наладить агентурную сеть в Кашмире.

3. Роль главного центра по сбору военной и политической информации в СЗПП и Пенджабе Лосев отводил г. Пешавару.

4. Район Кветты и Кандагара объединялись в последнее четвертое «агентство». Советские резиденты в этих городах абсолютно независимо друг от друга «освещали» обстановку в Вазиристане и Белуджистане. Под их наблюдением в первую очередь находились стратегические горные проходы: Кохатский, Гомальский и Боланский. Лосев указывал, что для этого можно использовать старые «связи» 1905–1907 гг.

Для сбора политической информации в Северо-Западной Индии Лосев предлагал использовать купцов, торговцев, а «военная линия» должна была добывать разведданные среди британских военнослужащих.

Не сумев арестовать советского разведчика, британские спецслужбы взяли реванш в г. Баку. Индийская политическая разведка (ИПР) имела в коминтерновских структурах своего агента, который передал ей отчет советского разведчика. Доклад Лосева произвел переполох в Симле и Лондоне. Однако, несмотря на все усилия, англичане не смогли установить маршрут Лосева, его контакты, а также путь, каким он вернулся назад на родину. Дело в том, что Лосев специально составил свой доклад в самых общих чертах и сознательно исказил часть информации, предназначенной для бакинского «Совета пропаганды и действия».

Разумеется, определенный ущерб деятельности советской агентуры в зоне пуштунских племен и Пенджабе был нанесен. После известия, что опытный разведчик длительное время пробыл в Индии, восстановил связи со старой агентурой и разрабатывает для командования Красной Армии план использования повстанческого движения пуштунов «независимой» полосы против Великобритании, английская контрразведка активизировала свою деятельность. По сложившейся в Британии традиции она годами могла держать под наблюдением подозрительного человека. Все это было серьезным препятствием для развертывания советской агентурной сети в Индии. Автор не исключает возможности, что по горячим следам англичанам не удалось арестовать агентов Лосева и людей, которые ему помогали, но через определенное время часть из них была все же схвачена. Во все времена и у всех народов за предательство в своих рядах платилась очень высокая цена…

Но в 1925 г. английские спецслужбы вынуждены были признать крупный провал в своей работе. Руководство британской разведки с тревогой констатировало, что советская военная разведка приступила к созданию резидентур в Северной Индии и вновь стремилась использовать мятежные пуштунские племена в своих интересах.

Ю. Н. Тихонов

Деятельность «разведки Коминтерна» в Афганистане (1920–1941)

История «тайной войны» в Центральной Азии в XX в. в силу специфики изучаемого объекта до настоящего времени хранит много тайн. Однако для объективного изучения прошлого необходимо шаг за шагом вводить в научный оборот новые источники, освещающие противоборство разведок великих держав в этом стратегически важном регионе мира. Особенно важно проанализировать события «Большой игры», связанные с деятельностью отечественных спецслужб в Афганистане накануне и в годы Великой Отечественной войны.

Спецструктуры Третьего Интернационала, так называемая разведка Коминтерна (КИ), внесли значительный вклад в «освоение» советской разведкой «афганского коридора», но их активность в Центральной Азии освещена отечественными исследователями явно недостаточно. Автор в данной статье попытается осветить лишь наиболее значимые эпизоды деятельности «разведки КИ» в Афганистане, прекрасно понимая, что по мере рассекречивания новых документов появятся новые факты о работе коминтерновских структур на подступах к Британской Индии.

Советское правительство, командование Красной Армии и руководство советских спецслужб в 1920-х гг. признавали важную роль Коминтерна при решении всех внешнеполитических вопросов. Одновременно сложилась практика, что коминтерновские структуры тесно сотрудничают с советской разведкой во всех регионах мира, включая Центральную Азию. В результате советские полпредства за рубежом становились штабами по руководству, финансированию и вооружению антиправительственных элементов; внутри структур РККА формировались интернациональные части и агентура для «закордонной работы».

В период существования Коминтерна все советские послы в афганской столице тайно являлись и представителями этой международной организации. Даже первый полпред РСФСР в Кабуле беспартийный Н. З. Бравин выполнял поручения Коминтерна в Афганистане. Прибывший в декабре 1919 г. в афганскую столицу Я. З. Суриц, который уже официально был представителем КИ не только в Афганистане, но в Центральной Азии, смог немедленно приступить к решению одной из самых важных задач — поддержке антибританского повстанческого движения в северо-западной Индии.

Судя по донесениям Сурица в Москву, своей главной целью в Кабуле он считал организацию революции в Индии. После подписания советско-британского торгового соглашения 1921 г., когда его отставка с поста полпреда была предрешена, он изложил руководству НКИД свои рекомендации по дальнейшей работе в Афганистане. Фактически это было «завещание революционера», а не дипломатический документ в современном его понимании. К примеру, Суриц писал в Москву: «Индия является для нас не средством, а самоцелью. Раскрепощение ее трудящихся миллионов стало очередной задачей мирового революционного движения. Путь коммунизма в Азии лежит через Индийскую революцию. Братская нам по духу и формам, она, несомненно, станет основным фактором борьбы за освобождение всего Востока. Ее успех — громаднейший шаг вперед и для внешней политики РСФСР». В соответствии с этими установками он и действовал на посту полпреда в Кабуле.

Для создания «индийской революционной базы» в Центральной Азии прошла реорганизация коминтерновских структур в Средней Азии: «Совет интернациональной пропаганды и действия» в конце лета 1920 г. был заменен Туркестанским бюро Коминтерна. Главной причиной ликвидации «Интерпропа» было то, что этот коминтерновский орган не смог наладить законспирированную заграничную сеть III Интернационала в сопредельных Туркестану азиатских странах: реально действующих пунктов связи на границе создано не было; систематического сбора и обработки развединформации не велось; из несоблюдения элементарных норм секретности провалы закордонных агентов следовали один за другим. В связи с этим в Ташкенте начало функционировать Туркбюро КИ, которому предстояло проделать огромную работу по созданию нелегальных структур Коминтерна как Туркестане, так и в Центральной Азии.

Задача привлечения индийских националистов к сотрудничеству с Коминтерном облегчалась тем, что многие из них в Туркестане невольно оказались вовлечены в кровавый водоворот Гражданской войны и для сохранения своей жизни вынуждены были с оружием в руках бороться против басмачества. К примеру, безопасность советского правительства Бухары обеспечивал отряд пулеметчиков, набранных из индийцев.

К концу 1920 г. только в Бухаре находилось около 200 индийцев, которых стихийно разделились на две группировки. Одна из них состояла из купцов и мелких торговцев. Попытки представителей Туркбюро КИ вести пропаганду среди них привели к прямо противоположному результату: напуганные купцы совсем отошли от политической жизни в Бухаре. Однако и они невольно помогли Коминтерну в налаживании нелегальной работы в Афганистане и Индии. Потеряв надежду привлечь индийских предпринимателей на свою сторону, советские власти в Туркестане отобрали у них афганские и британские удостоверения личности. Позднее этими подлинными документами воспользовались коминтерновские агенты.

В рамках создания «афгано-индусской подготовительной работы» к будущей революции в Индии проводилась и коминтерновская деятельность среди афганцев, проживавших в Бухаре. Возникший после свержения бухарского эмира «Афганский революционный центральный комитет» во главе с неким Якубом получил поддержку советского представительства в Бухаре с учетом того, что его члены «впоследствии смогут оказать ценную услугу и для подготовки революционного движения в Индии». По той же причине Якуба сразу же направили для переговоров в Ташкент, где афганец в обмен на финансовую поддержку предложил КИ услуги своей организации по созданию нелегальной сети в Северном Афганистане и сбору информации «в важных городах» этой страны. Разумеется, это предложение было принято… сам же Якуб через некоторое время отбыл в Афганистан, и в течение многих лет его имя периодически фигурировало в отчетах советских спецслужб.

К концу 1920 г. нелегальные пункты КИ действовали в Герате, Меймане, Мазари-Шарифе и нескольких приграничных кишлаках. Коминтерновский пункт функционировал в Мерве (Мары) и Серахсе. Архивные документы свидетельствуют, что активно использовался коминтерновскими агентами и приграничный г. Термез. Туркбюро КИ сделало ставку на сбор разведданных о ситуации в Афганистане и Индии. Особое внимание при этом уделялось сведениям о группах индийцев, направлявшихся в российский Туркестан, о политике афганского правительства, о британских агентах и т. д.

Коминтерну удалось также наладить контакты с известным среди индийских мусульман «Комитетом сподвижников священной войны», т. е. с ваххабитами. Их штаб-квартира уже несколько десятилетий находилась в горном селении Чамарканд. В 1919 г. в Кабул прибыл представитель ваххабитов Мохаммед Ясин, который установил контакт с советскими дипломатами. Затем он отбыл в Ташкент, где получил от Коминтерна помощь для своей организации. В обмен ваххабиты согласились оказать КИ содействие в проведении антибританской пропаганды среди пуштунских племен.

В декабре 1920 г. через иранский город Сарахс в зону пуштунских племен была осуществлена успешная заброска 7 индийцев. Вероятнее всего, это были представители «Комитета сподвижников священной войны». Вскоре благодаря сотрудничеству с ваххабитами Коминтерну удалось, хотя и с большими трудностями, укрепить свои позиции в «независимой» полосе пуштунских племен.

В 1921 г. руководство Коминтерна (под все возрастающим контролем НКИД) сконцентрировало свои усилия на создании в Кабуле нелегального центра, который бы осуществлял поддержку мятежных приграничных пуштунских племен и антибританских сил в Индии. Для решения этой сложной задачи 5 января 1921 г. из Кушки в Кабул выехал Мохаммад Али, который стал первым резидентом Коминтерна в Афганистане. Следует отметить, что выбор руководством Туркбюро был сделан удачно, так как М. Али как никто другой подходил для опасной нелегальной работы в Афганистане и Индии. Этот молодой человек имел опыт антибританской деятельности, приобретенный в годы Первой мировой войны. У Али были хорошие отношения с афганскими властями, так как он числился одним из секретарей «Временного правительства Индии», которое поддерживал Аманулла-хан. Большое значение имели и многочисленные связи Али среди индийских иммигрантов в Кабуле. Одним словом, Коминтерн послал в афганскую столицу достаточно опытного агента, хорошо знавшего обстановку как в Афганистане, так и в приграничных районах Северо-Западной Индии. В тесном контакте с советским посольством в Кабуле Али должен был создать в «афганском коридоре» нелегальную агентурную сеть, которая сочетала бы революционную работу с разведывательно-диверсионной деятельностью против Великобритании.

Для реализации этих планов Туркбюро КИ предоставило Али значительную свободу действий и право курировать коминтерновскую агентуру из числа восточных националистов в районах вдоль индо-афганской границы. Через советское посольство в Кабуле он также получил для своей деятельности значительные средства золотом и в английской валюте. Большие полномочия, активная, но осторожная антибританская деятельность в Кабуле, а также солидные финансовые ресурсы, имевшиеся в его распоряжении, сделали Али центральной фигурой коминтерновских операций в «афганском коридоре». В связи с этим в шифровках советского посольства в Ташкент и Москву он проходил под агентурным псевдонимом «Босс».

Использование националистических партий, тайных обществ и признанных антибританских племенных лидеров против Англии с 1921 г. стало обычным явлением в работе коминтерновских структур и советской разведки в Центральной Азии. При этом вопросы сбора развединформации, саботажа и диверсий в тылу английских войск становились первоочередными, а коммунистическая агитация среди трудящихся Востока отходила на задний план. Пуштунские племена были готовы получать помощь от любого врага Англии и упорно, с оружием в руках, сражаться против «инглизи», но твердо хранили верность своим обычаям и исламу. Ради достижения практических задач Коминтерну приходилось жертвовать идеологическими установками.

В 1922 г. таких конспиративных центров было пять. Самым важным по своему значению и активности среди приграничных племен был так называемый чамарканский центр «Комитета сподвижников священной войны». Укреплению контактов между советским полпредством и индийскими ваххабитами способствовал приезд в Кабул одного из лидеров этой организации Мауланы Башира, который был общепризнанным вождем борьбы пуштунских племен Вазиристана против Великобритании. Несмотря на то, что у Башира был явный «антагонизм к коммунизму», Раскольников выплатил ему 5 тыс. рублей золотом и договорился с ним о дальнейшей связи. В апреле 1922 г. Башир уехал в Чамарканд. Постепенно с помощью ваххабитов Коминтерн стал налаживать антибританскую работу в зоне пуштунских племен.

18 января 1924 г. Исполком Коминтерна принял постановление о создании в зоне пуштунских племен сети подпольных ячеек, чтобы активизировать свою деятельность в районе индо-афганской границы. С помощью ваххабитов в Хайберском проходе и Вазиристане удалось создать два комитета, финансировавшиеся КИ и выполнявшие его указания. Первоначально предполагалось создать подпольную группу в важном стратегическом центре г. Кветте, но «Комитет сподвижников священной войны» не смог этого сделать, так как в Белуджистане его влияние было ограничено.

Коминтерновская нелегальная группа в Хайбере была создана в мае 1924 г. К этому времени в этот район тайно прибыл представитель Коминтерна (одновременно сотрудник советского посольства в Кабуле) У. Мистральский, который привез деньги и директивы для местных «активистов». Члены хайберской группы осуществляли антибританскую пропаганду среди племен афридиев и момандов.

Главной задачей этой группы было всеми способами добиваться вывода британских войск из Хайберского прохода.

В г. Ване коминтерновская группа начала свою работу в июле 1924 г. Ей поручалось создать обширную нелегальную сеть в Вазиристане и Белуджистане. Учитывая особенности обстановки в относительно спокойном Хайбаре и мятежном Вазиристане, Коминтерн использовал различные способы для подрыва британских позиций в зоне пуштунских племен. В Хайбаре велась активная пропаганда с целью убедить афридиев не служить в частях британской армии; бойкотировать английские товары и не выполнять распоряжений британских властей. Кроме этого, в племенных формированиях, созданных британскими властями, были основаны коминтерновские ячейки.

В Вазиристане, где еще оставались очаги вооруженного сопротивления британским войскам, коминтерновцы призывали племена к восстанию против Англии. Большое внимание также уделялось выявлению британской агентуры среди племен. К концу 1924 г. ванская группа смогла создать свои опорные пункты близ Форта Сандемана.

Антибританская деятельность Коминтерна в зоне пуштунских племен потребовала больших средств. Их ваххабиты и их сторонники получили в необходимом количестве. Так, к декабрю 1924 г. хайберская группа истратила 12 447 фунтов стерлингов, а ванская — 4216 фунтов стерлингов.

Сеид-Ашассанский центр в Баджауре возглавлял Гулям Мохаммад Азис, рекомендованный на эту работу М. Али. Будучи кадровым военным, Гулям Азис смог организовать среди местной молодежи школы «для воспитания патанских революционеров» и начать работу среди английских войск, вероятнее всего, среди различных племенных формирований, нанятых на британскую службу. Ему удалось доставить в горы печатный станок и приступить к выпуску агитационной литературы.

В январе 1925 г. бакинский «Совет пропаганды и действия народов Востока», выполняя директивы из Москвы, направил в Кабул специальную миссию из 3-х своих сотрудников (Касымова, Адамянца и Асланова) для реорганизации работы Коминтерна в Афганистане и Индии. Эти коминтерновцы имели задание выяснить обстановку в Афганистане и зоне пуштунских племен, чтобы создать там при финансовой помощи КИ подпольные группы. Кроме этого, «бакинским товарищам» поручалось составить смету и определить количество инструкторов, необходимых для формирования коммунистических ячеек в самом Афганистане. На эти цели коминтерновский центр в Кабуле получил к концу 1925 г. для расширения нелегальной деятельности в Афганистане и Индии 500 тыс. рублей золотом.

Столь крупные затраты потребовались Коминтерну для создания в Центральной Азии невиданной ранее по своим масштабам подпольной сети от Туркестана до Северной Индии. В октябре 1925 г. в Баку после всех согласований была утвержден план, определивший главные задачи деятельности КИ в этом направлении. В важнейших населенных пунктах Бухары, Ирана, Афганистана и Северной Индии планировалось создать подпольные коммунистические группы. Так, только в Афганистане нелегальные ячейки намечалось организовать в Баламургабе, Меймене, Балхе, Мазари-Шарифе, Ташкургане, Герате, Джелалабабе, Кунаре и еще в ряде городов. Агентура в Афганистане должна была обеспечить связь КИ с явками в Индии: в Пешаваре, Аттоке, Равалпинди и Лахоре. Одним словом, в Центральной Азии создавалась разведывательная сеть, обеспечивающая сбор информации по Афганистану и Индии, а также осуществление антибританских акций в этом регионе.

Важной составной частью нелегальной деятельности Коминтерна в Кабуле было сотрудничество с националистической сикхской партией «Гадар», которая еще в годы Первой мировой войны пыталась с помощью Германии организовать вооруженное восстание в Индии. Для этой известной сикхской организации Афганистан давно уже стал базой для революционной работы против англичан. Вся секретная история «афганского коридора» до 1943 гг. связана с сотрудничеством между Коминтерном и «Гадар». Представители этой партии были организаторами первых коммунистических кружков и газет в Пенджабе. Они же вели активную антибританскую пропаганду среди пуштунских племен, крестьянства и входили в руководство многих общественных организаций Индии. Все коминтерновские каналы связи между Индией и Советским Союзом наиболее активно использовались гадаровцами и были созданы при их содействии.

Летом 1923 г. в Кабул из Москвы приехали генеральный секретарь «Гадар» Сантокх Сингх и Раттан Сингх для организации подпольной работы в Пенджабе. На эти цели советское посольство выделило денежные средства. Сикхи просили также дать им оружие, чтобы развернуть подготовку вооруженного восстания, но в этом им было отказано. Выполняя это указание Коминтерна, Раттан Сингх в 1923–1924 гг. совершил ряд успешных поездок по Индии. А Сантокх Сингх пригласил в Кабул одного из создателей партии «Гадар» Гурмукх Сингха, который с 1919 г. работал в Индии на нелегальном положении. В афганской столице гадаровские лидеры приняли решение об издании в Пенджабе газеты «Кирти» («Рабочий»), которая стала издаваться в Индии в начале 1926 г. Вскоре в г. Лахоре возникла и коммунистическая группа с тем же названием.

Из-за частых отъездов Раттан Сингха в СССР и США представителем «Гадар» в Кабуле до 1934 г. был Гурмукх Сингх. Через него осуществлялась связь между Коминтерном и антибританскими организациями в Индии. Однако в 1928 г. Гурмукх Сингх впервые был арестован афганской полицией и даже выслан в Индию, но ему удалось каким-то образом избежать ареста. Депортация руководителя «Гадар» свидетельствовала, что даже лояльное к СССР правительство Амануллы-хана было готово в любой момент пресечь деятельность гадаровцев, хотя ранее оно закрывало глаза на существование на своей территории коминтерновских каналов связи.

В 1929 г. после свержения Амануллы-хана и прихода к власти Надир-шаха обстановка в Афганистане для деятельности Коминтерна ухудшилась. Надир-шах стал королем в значительной степени благодаря английской помощи, поэтому новый монарх более жестко пресекал любую нелегальную антибританскую деятельность в Афганистане. Однако до 1932 г., видимо, не желая ухудшения отношений с СССР, он временно не предпринимал никаких мер против индийских националистов.

Мухамед Надир-шах

В 1929 г. в Кабул снова прибыл Гурмукх Сингх и возобновил работу по переброске индийских революционеров из Пенджаба на учебу в Советский Союз. В следующем году ему на помощь приехал из Москвы Раттан Сингх. Летом 1931 г. при его участии прошли переговоры с представителем советского посольства о маршрутах переброски «индийских товарищей» на учебу в СССР. Гурмукх Сингх тем временем находился в г. Карачи и готовил для этой цели группу индийских молодых революционеров.

Но в 1932 г. Гурмукх Сингх вновь был афганскими властями брошен в тюрьму, хотя благодаря вмешательству советского посольства был вскоре выпущен на свободу и на специальном советском самолете отправлен из Кабула в СССР. В том же году он после недолгого пребывания в Москве нелегально опять возвратился в Афганистан, где продолжил свою деятельность. В 1933 г. он снова был арестован, но вновь вызволен советским послом Л. Старком.

Уже на следующий год Гурмукх вновь тайно вернулся в Индию и активно включился в подпольную работу против Англии. В 1936 г. британской разведке все же удалось схватить его. Одновременно с этим афганское правительство осуществило широкомасштабные меры по переселению всех выходцев из Индии из районов, расположенных вдоль границы с СССР и Британской Индией. Шоферам-сикхам было разрешено осуществлять рейсы из Пешавара только до Кабула и Мазари-Шарифа, а со всех остальных линий автоперевозок их сняли. В результате перед Второй мировой войной деятельность Коминтерна в этой стране была парализована, но не уничтожена…

В 1940 г. «индийские товарищи» по своей инициативе вновь установили связь с СССР. Для установления контактов с советским посольством в Кабуле «Кирти» направила Рам Кишана, который еще в 1930 г. согласовал с советским военным атташе маршрут переброски индийских коммунистов через Афганистан. В начале июля 1940 г. он под именем Заман-хана прибыл в афганскую столицу. Однако ему долгое время не удавалось выполнить своего задания. Но руководство Третьего Интернационала выразило заинтересованность в приезде этого индийца в Москву, и посол К. Михайлов получил указания содействовать отправке посланца из Индии и его материалов в СССР.

Вскоре в Кабул прибыл еще один коминтерновец: бывший секретарь пенджабского комитета коммунистической партии Индии (КПИ) Ачар Сингх, который также намеревался уехать в СССР. Его переброску через границу организовал опытный гадаровец Аббас-хан, который обеспечивал для «Кирти» «линию связи» в Афганистане. Люди Аббас-хана успешно, как и Рам Кишана, доставили Ачар Сингха в Афганистан. По воспоминаниям Ачар Сингха, его из Пешавара вывезли на грузовике, а затем, не доезжая английских пограничных постов в Хайбаре, высадили с пуштуном-проводником. Сменив еще двух проводников из местных племен, посланец «Кирти» пешком достиг г. Дакки (Афганистан).

В конце августа 1940 г. Ачар Сингх встретился с Рам Кишаном в Кабуле. Меняя транспорт и «легенды», индийские коммунисты 13 сентября смогли выйти к условленному «окну» на границе с СССР. К этому времени Рам Кишан был тяжело болен: обострилась болезнь сердца. Поэтому во время переправы через реку он утонул. Ачар Сингх смог с трудом доплыть до советского берега и сообщил пограничникам, что его товарищ утонул.

18 сентября 1940 г., получив известие о прибытии Ачар Сингха, секретарь ИККИ Д. Мануильский приказал сотруднику Восточного сектора отдела кадров Коминтерна И. Козлову срочно отбыть в Таджикистан. 27 сентября, после бесед с индийцем, он вернулся в Москву. Через неделю Козлов вернулся за Ачар Сингхом в Сталинабад и увез его в советскую столицу. Вскоре посланец «Кирти» уже работал референтом в Восточном секретариате ИККИ.

Ради исторической объективности следует отметить, что приезд Ачар Сингха в СССР в первую очередь был вызван необходимостью урегулировать отношения «Кирти» с Коминтерном. Однако Ачар Сингх информировал Коминтерн и о желании бывшего президента Индийского национального конгресса (ИНК) С. Ч. Боса бежать из Индии для встречи со Сталиным, от которого индийские националисты хотели получить помощь в их освободительной борьбе против англичан. В ответ И. Козлов заявил индийцу, что приезд Боса в Советский Союз «может привести к нежелательным для советского правительства международным осложнениям». Одним словом, в Кремле были категорически против «визита» этого индийского политика.

Сразу же после начала Второй мировой войны руководство КИ решило возобновить активную нелегальную работу в восточных странах. В связи с этим в ноябре 1939 г. по указанию Д. Мануильского в отделе кадров был восстановлен «Сектор восточных и колониальных стран», состоявший из 9 сотрудников, во главе с Г. Мордвиновым. За проведение операций в Афганистане, Иране и Индии отвечал старший референт этого сектора И. Козлов.

С. Ч. Бос

Д. З. Мануильский

Возобновление работы Коминтерна в Афганистане после длительного перерыва указывало на стремление руководства этой организации активизировать свою деятельность в Индии и установить прямую связь с коммунистическим подпольем в этой британской колонии. В первую очередь для этого необходимо было установить надежную радиосвязь между СССР и Индией. К 1940 г. служба связи КИ подготовила для переброски «в страну» радиста Суба Сингха (псевдоним «Като»). В его задачу входило передать членам ЦК КПИ Индии приказ об отправке в Москву представителей «для подробной информации о положении дел в КПИ» и при первой же возможности с помощью КПИ установить радиосвязь с Москвой.

При выборе маршрута переправки агентов в Индию в Коминтерне рассмотрели множество вариантов. В итоге был выбран самый короткий путь в Индию через Памир.

Трудности высокогорного пути и сложность задания заставили КИ отказаться от заброски в Индию одного агента и принять решение об отправке через Памир группы из трех человек: Суба Сингха («Като»), Дхарам Сингха («Хамди») и Сардара Сингха («Альфредо»), который в силу своих хороших физических качеств был назначен главным в группе на время ее переброски в Индию. Скорее всего, этим назначением достигалась еще одна цель: отвлечь внимание английской контрразведки от «Като» как при возможном аресте, так и в ходе его дальнейшей работы. Последнюю подготовку перед отправкой «в Страну» группа прошла летом 1940 г. на коминтерновской базе под Сенежем. Накануне отправки «индийских товарищей» на Памир с ними лично встретился генеральный секретарь Коминтерна Г. Димитров.

В начале июля 1940 г. группа прибыла в Сталинабад. 18 июля индийцы прибыли в Хорог. 31 июля их переправили на аэродром в Ишкашиме. В ночь на 7 августа коминтерновцев переправили через пограничную р. Пяндж. После нескольких дней пути, достигнув индийской территории, группа вынуждена была вернуться из-за травмы ноги у «Хамди». 14 августа индийцев самолетом отправили на отдых и лечение в Сталинабад. Однако там они все заболели малярией, что дополнительно отсрочило их переброску.

Глава советской внешней разведки П. Фитин спокойно отреагировал на первые неудачи группы «Альфредо». Он распорядился предоставить индийцам неделю отдыха, выделил на их переброску дополнительно 4 тыс. рублей и приказал отправить в путь «более замедленным темпом».

Вторая попытка переброски коминтерновцев была предпринята в начале сентября 1940 г. Она также была неудачной, так как проводник до Читрала отказался вести людей, не знающих фарси. Только с третьей попытки группа «Альфредо» в октябре 1940 г. успешно дошла до Индии, но она была сразу же выдана англичанам одним из местных жителей, получившим за это большое денежное вознаграждение.

На следующую переброску через Памир в КИ решились лишь через год. В августе 1941 г. из Ишкашима в Читрал был переброшен Ачар Сингх Чина («Ларкин»), который должен был передать ЦК КПИ указание из Москвы о сотрудничестве с британскими властями против фашистской Германии и милитаристской Японии. Посланец Коминтерна благополучно дошел с проводником до Читрала, спустился на равнину, где был передан местными жителями английским властям. Провал «Ларкина» окончательно убедил Коминтерн отказаться от использования памирского маршрута для переброски своих агентов в Индию.

С. Ч. Бос все же решился бежать из Индии. Скрывшись из Калькутты, он 19 января 1941 г. прибыл к Аббас-хану в Пешавар. На случай усиленного режима охраны индо-афганской границы (а именно так было при бегстве Боса) грузовик с нужным человеком сопровождал помощник Аббас-хана Бхагат Рам Тальвар. 1 февраля 1941 г. Бос и его сопровождающий прибыли в Кабул.

Оказавшись в Кабуле, Бхагат Рам натолкнулся на категорический отказ советского посольства иметь какие-либо контакты с ним и Босом. Такое поведение полпреда К. Михайлова было закономерно, так как с 1935 г. (!) НКИД строжайше запретил советским дипломатам вступать с экс-президентом ИНК в контакт.

Не получив помощи от советской стороны, Бос был вынужден обратиться за помощью в дипломатическое представительство Германии в Кабуле. Как свидетельствуют документы из центральных архивов Российской Федерации, реальные шаги к организации отъезда индийского лидера в Берлин дипломатические миссии Германии и Италии в Кабуле предприняли лишь в феврале 1941 г. В первых числах этого месяца немецкий посланник Ганс Пильгер посетил советское посольство и попросил оформить визу для Боса. С аналогичной просьбой в НКИД обратилось и немецкое посольство в Москве. Дипломатические миссии Италии и Японии в Кабуле также ходатайствовали за индийского деятеля перед советским посольством… Соблюдая все необходимые предосторожности, советское правительство неохотно удовлетворило просьбу Германии и ее союзников.

15 марта 1941 г. в дипломатическое представительство СССР прибыл заведующий канцелярией германского посольства Э. Шмидт, привез паспорт итальянского радиста Орландо Мацотты. Немецкая въездная виза в этом документе была уже проставлена. Паспорт был подлинным, но в него была вклеена фотография Боса. Советник В. Козлов сразу же оформил визу на въезд в СССР. В ночь на 18 марта немцы вывезли Боса из Кабула на автомобиле, за рулем которого сидел опытный немецкий разведчик Ф. Венгер, отвечавший за контрабанду оружия в Афганистан. 22 марта 1941 г. Бос пересек советско-афганскую границу через пограничный пункт в Термезе.

В Берлине и Риме прибытие Боса восприняли, как подарок судьбы. Он сразу же стал ключевой фигурой всех планов фашистских государств в отношении Индии. С. Ч. Бос первым в начале апреля 1941 г. предложил план своего сотрудничества с Германией в Афганистане и полосе «независимых» пуштунских племен Британской Индии. Согласно этому плану Кабул должен был стать главным центром связи между Европой и Индией. В зоне пуштунских племен планировалось развернуть широкомасштабные боевые действия против английских войск. Вождю восставших вазиров Факиру из Ипи при этом отводилась главная роль. Планы Боса полностью совпадали с планами фашистского руководства Германии и Италии, поэтому он сразу же был подключен к разработке операций абвера и итальянской разведки в Афганистане и Индии.

Бхагат Рам стал в Кабуле представителем Боса. Так как немцы и итальянцы вывезли Боса из Кабула по паспорту радиста-шифровальщика итальянского посольства Орландо Мацотты, то и эта организация в немецких документах проходила под названием «Организации Мацотты», а Бхагат Рам часто, кроме своего главного агентурного псевдонима «Рахмат-хан», именовался как «секретарь организации Мацотты» или «человек Мацотты».

Фашистские спецслужбы допустили грубейшую ошибку при оценке личности Бхагат Рама, который был, прежде всего, индийским коммунистом и агентом Коминтерна, а уж затем проводником Боса. Дипломаты и разведчики стран «оси» в Кабуле не смогли этого понять, сделав Бхагат Рама своим резидентом в Индии! Уже по одной этой причине вся последующая деятельность фашисткой агентуры в Афганистане была обречена на провал, так как «человек Мацотты» вскоре стал работать и на советскую разведку.

В начале сентября 1941 г. Бхагат Рам вновь прибыл в Кабул. Вскоре на конспиративной квартире состоялась его встреча с советским резидентом внешней разведки, советником посольства СССР в Афганистане М. Аллахвердовым. На ней он заявил: «Я предан революции в Индии, ее освобождению и Советскому Союзу. Я знаю, что свобода Индии зависит от вашей победы, что гитлеровская Германия и ее союзники — это ваши и наши враги, знаю, как тяжело вам сейчас. Хочу помочь вам делом. Моя партия поручила мне войти в контакт с советским посольством в Кабуле и предложить вам сотрудничество мое и партии. Мы располагаем известным влиянием и имеем сторонников здесь, в Афганистане, особенно в зоне свободных племен и в Северо-западной пограничной провинции Индии. Всем этим вы можете располагать во имя вашей победы и нашей свободы…» Чтобы его слова были более убедительными, Бхагат Рам передал «Заману» письмо в Коминтерн, в котором он и его товарищи пытались убедить руководство этой международной организации, что «они лишь использовали германскую разведку в целях своей партии («Кирти». — Ю.Т.), давали ей (германской разведке. — Ю.Т.) лишь вымышленный материал, сами же остаются преданными делу компартии и ожидают инструкций от ИККИ {…} в связи с нападением фашистской Германии на СССР».

Перевербовка резидента германской разведки в Афганистане и Британской Индии открывала для советской разведки возможность поставить под свой контроль деятельность фашистской агентуры в этом регионе.

Человека, ранее сотрудничавшего с итальянским и немецким посольствами в Кабуле, необходимо было тщательно проверить и перепроверить, прежде чем начать с ним сотрудничество. Поэтому начальник советской Внешней разведки П. Фитин направил в Коминтерн на имя Г. Димитрова запрос с просьбой проверить автобиографию Бхагат Рама, предоставленную этим индийцем советской разведке. Данные проверки подтвердили информацию, сообщенную о себе «Заману» Бхагат Рамом. Несмотря на результаты проверки, руководство Коминтерна не рекомендовало внешней разведке использовать Бхагат Рама и его людей в своей работе. Отдел кадров ИККИ подготовил на имя Димитрова докладную записку, в которой указал: «Одного факта связи… с германской разведкой достаточно, чтобы отказаться от всякой связи с Бхагат Рамом, Ультам Чандом (так в документе. — Ю.Т.), которого он рекомендует в качестве надежного связного…» Однако, исходя из интересов дела, Фитин все же рискнул принять предложение Бхагат Рама.

П. М. Фитин

Своему новому агенту «Заман» дал псевдоним «Ром». Было условлено, что главной явкой для встреч с ним будет лавка Уттам Чанда. Более того, «Заман» отредактировал доклад о работе в полосе «независимых» пуштунских племен, подготовленный «Ромом» — «Рахмат-ханом» для немецкой разведки. С этого момента советская разведка через «Рома» регулярно снабжала абвер дезинформацией, полностью контролируя его деятельность в Афганистане. Однако этот успех стал возможен только благодаря полному отстранению Коминтерна от операции против подрывной деятельности стран «оси» в этой стране: «разведка КИ» в 1941 г., передав своих агентов НКВД, завершила работу в «афганском коридоре».

Подводя итоги деятельности спецструктур Коминтерна в Афганистане и Индии, следует признать, что советское правительство смогло с помощью восточных националистов создать устойчивые каналы связи с Индией и приобрести твердые позиции в зоне пуштунских племен. Чтобы достигнуть этого, «разведка Коминтерна» привлекала на свою сторону всех врагов Великобритании (от ваххабитов до националистов всех мастей). «Революционная романтика» приводила к самым неожиданным «сюрпризам» и многочисленным провалам в «афганском коридоре», поэтому деятельность коминтерновских спецструктур в Афганистане после начала Великой Отечественной войны была поставлена под контроль советской внешней разведки.

В годы военного лихолетья

М. А. Шашерин

Деятельность военно-морской контрразведки Северного флота в годы Великой Отечественной войны

Одной из составляющих победы над гитлеровской Германией в Великой Отечественной войне явилась деятельность Военно-Морского Флота Союза Советских Социалистических Республик (далее — ВМФ СССР), который в течение всей войны успешно решал стоящие перед ним задачи — содействовал Красной армии на приморских направлениях, а также в районах прифронтовых, озерных и речных бассейнов, наносил удары по морским перевозкам врага и обеспечивал безопасность морских сообщений.

Северный морской театр по праву имеет одно из важнейших военно-стратегических и экономических значений для России. Он связан Северным морским путем с Тихим океаном, через порты Белого и Баренцева морей осуществляются внешние и внутренние перевозки. Понимая всю важность Северного морского театра, Гитлер в своем стратегическом плане в достижении победы над Советским Союзом «Барбаросса» (директива № 21 от 18 декабря 1940 года), получившем развитие в последующих директивах, предусмотрел захват Советского Заполярья с его огромными природными богатствами. Для достижения поставленных целей германское командование планировало использовать в этом районе не только свои вооруженные силы, но и армию своего союзника — Финляндии[528].

Для реализации плана действий на Мурманском направлении под кодовым названием «Голубой песец» (утвержден 20 апреля 1941 года)[529] главная ставка противником делалась на сухопутные войска и авиацию, для чего было сосредоточено две горнострелковые дивизии общей численностью до 30 тыс. человек и 170 самолетов, число которых уже в первый месяц войны возросло до 230, а к концу 1941 года достигло 500. Численность флота составляла свыше 50 кораблей и судов[530].

Основная нагрузка по обеспечению безопасности северных границ нашего государства лежала на Северном флоте (далее — СФ). Части и соединения Северного флота активно участвовали в морских и сухопутных сражениях, по сравнению с другими флотами ВМФ СССР в течение всего периода войны действовали на морских сообщениях противника, выполняли важнейшую миссию — обеспечение безопасности доставки военно-промышленных и продовольственных грузов из США и Великобритании.

Противнику на северных рубежах к началу войны был противопоставлен молодой Северный флот, образованный в 1933 году, который, в отличие от других флотов, к началу войны располагал относительно малыми, разнородными силами, не способными решать поставленные задачи. Он насчитывал до 40 кораблей различных классов, в том числе 15 подводных лодок (далее — ПЛ) и 8 эскадренных миноносцев, а также 7 сторожевых кораблей (далее — СКР), минный заградитель, два тральщика и 14 торпедных катеров — охотников за подводными лодками. Военно-воздушные силы Северного флота (далее — ВВС СФ) насчитывали 116 самолетов (49 истребителей, 11 бомбардировщиков, 56 гидросамолетов), имевших устаревшую материальную часть[531]. Для сравнения, Краснознаменный Балтийский, Черноморский и Тихоокеанский флоты к началу Великой Отечественной войны в своем составе имели более 300 кораблей различных классов каждый; 71, 44 и 83 подводных лодок; 656, 625 и 750 самолетов соответственно[532]. На мурманском направлении была развернута 14-я стрелковая дивизия (три стрелковых и артиллерийский полк) общей численностью 4476 человек и 52-я стрелковая дивизия такого же состава, но большей численностью — 8192 человек[533]. Таким образом, боевые действия на мурманском направлении в начальный период войны развертывались в невыгодных для советских войск условиях, враг имел более чем двойное превосходство в сухопутных войсках и еще больший перевес вавиации[534].

Причиной сдерживания роста Северного флота явилось отсутствие развитой системы военно-морских баз, а также сравнительно слабая судостроительная и судоремонтная инфраструктура на северных морях. Возможности судоремонта были настолько ограничены, что они не могли обеспечить нормального планового ремонта кораблей даже в мирное время. Береговая оборона находилась на стадии строительства и к началу войны была еще далека до его завершения. Аэродромная сеть была чрезвычайно ограниченной. К началу войны авиация флота фактически могла эксплуатировать только один сухопутный и два морских аэродрома[535].

Необходимо отметить, что указанные проблемные вопросы были на контроле контрразведчиков Северного флота. В своих докладах в вышестоящие инстанции ими предоставлялась объективная информация о существовавших недостатках базирования сил флота; об отсутствии в авиации флота современных скоростных истребителей; проблемах в управлении и взаимодействии авиации ВВС СФ и 14-й армии и в вопросах противовоздушной обороны, связанных с отсутствием на Северном флоте эффективной зенитной артиллерии и налаженной системы воздушного наблюдения, оповещения и связи (далее — ВНОС)[536].

Согласно сообщениям флотских контрразведчиков, существовавшие проблемы были обусловлены тем, что на развитие флота Народным комиссариатом ВМФ СССР (далее — НКВМФ) не были выделены необходимые денежные средства. Подтверждением недооценки советского командования роли Северного театра в будущей войне служат послевоенные признания в своих мемуарах бывшего народного комиссара (далее — наркома) ВМФ СССР адмирала Н. Г. Кузнецова: «…Мы не ожидали, что немцы станут проводить крупные операции на Севере»[537]. Вследствие допущенных просчетов на указанном направлении не был создан надежный разведывательный и контрразведывательный заслон.

Н. Г. Кузнецов

Контрразведывательную работу на советском флоте в первые месяцы войны вели органы 3-го Управления НКВМФ, созданного постановлением Центрального комитета Всероссийской Коммунистической партии большевиков (далее — ЦК ВКП(б)) и Совета Народных Комиссаров СССР (далее — СНК СССР) от 8 февраля 1941 года. Этим постановлением на них возлагались следующие задачи: борьба с контрреволюцией, шпионажем, диверсией, террором и всевозможными антисоветскими проявлениями в Военно-морском флоте и его гражданском окружении; выявление и информирование командования частей и соединений ВМФ о всех недочетах на кораблях и в частях флота и о всех компрометирующих материалах и сведениях, имеющихся на военнослужащих Военно-морского флота.

Исследование деятельности подразделений военной контрразведки Северного флота показало, что они вступили в войну, не завершив реорганизацию, проводившуюся в связи с образованием из особых отделов Народного комиссариата внутренних дел (далее — НКВД) третьих отделов (отделений). По воспоминаниям многих ветеранов, предпринятая в феврале 1941 года реорганизация отрицательно сказывалась в начальный период войны на работе подразделений военной контрразведки в боевой обстановке. К тому же часть командиров соединений, в подчинение которым были переданы третьи отделы (отделения), стремилась использовать их для выполнения различных поручений, не имевших отношения к основным задачам органов безопасности[538].

Начальный период Великой Отечественной войны был самым тяжелым в организации оперативно-боевой деятельности флотских контрразведчиков[539]. Одной из причин послужила неблагоприятная кадровая ситуация в органах безопасности, которая сложилась вследствие событий периода массовых репрессий, нанесших существенный урон кадровому потенциалу морской контрразведки[540].

Кроме того, руководство органов военной контрразведки в предвоенные годы не уделило достаточного внимания подготовке третьих подразделений к деятельности в условиях ведения боевых действий, хотя уже имелся опыт советско-финской войны 1939–1940 годов. Подготовка носила общий характер и касалась преимущественно мобилизационных вопросов. В подразделениях военной контрразведки, особенно в звене «бригада — дивизия — корпус», ощущалась нехватка квалифицированных оперативных сотрудников. Прибывшие на работу в эти подразделения накануне и в начале войны молодые контрразведчики из территориальных органов НКВД-НКГБ, а также сотрудники, зачисленные в контрразведку с командных и политических должностей из армейских и флотских подразделений, не имели достаточной профессиональной подготовки, а многие не успели приобрести опыт оперативной работы даже в мирных условиях[541]. В результате в определенной мере была нарушена преемственность в передаче опыта профессиональных контрразведчиков. Все это отрицательно сказывалось на уровне контрразведывательной деятельности.

Проблемы с комплектованием подразделений 3 отдела Северного флота грамотными специалистами негативно отразились на эффективности их работы в начальный период Великой Отечественной войны. В исключительно тяжелых для советских войск в первые недели войны условиях руководство СССР приняло решение объединить все правоохранительные органы в единое ведомство. Преобразование коснулось и органов военной контрразведки, за исключением флотских чекистов. Так, постановлением Государственного Комитета Обороны (далее — ГКО) от 17 июля 1941 года за № 187 органы Третьего управления были преобразованы в особые отделы и подчинены НКВД и только 10 января 1942 года постановлением ГКО «О преобразовании органов 3-го управления НКВМФ в особые отделы» органы военно-морской контрразведки также были переданы в подчинение Управлению особых отделов НКВД СССР, в структуре которого 24 января 1942 года был создан 9-й (морской) отдел[542], а также особые отделы НКВД СССР флотов, флотилий, военно-морских баз и эскадр. Особые отделы флотов и флотилий подчинялись УОО НКВД СССР; морских баз, эскадр, береговой охраны, военно-морских учебных заведений — особым отделам НКВД флота-флотилии и комиссару соединения; уполномоченные особых отделов на кораблях — особым отделам соединения и комиссару корабля[543].

Причины, по которым органы военно-морской контрразведки не были объединены с НКВД СССР в июле 1941 года, не установлены и требуют дополнительного изучения. Вместе с тем, указанная «забывчивость» негативно отразилась на общих результатах работы 3 отдела Северного флота, так как не было обеспечено должное взаимодействие с армейским и территориальными особыми отделами НКВД СССР. Кроме того, подчинение морских контрразведчиков руководству НКВМФ не позволяло качественно реализовывать добытую информацию. Вскрываемые недостатки и нарушения на флоте, как правило, являлись следствием упущений со стороны командования частей и соединений Северного флота и в целом наркомата ВМФ СССР, который не был заинтересован в их изобличении.

В результате успешных наступательных операций Красной армии в 1943 году, освобождения от врага оккупированных территорий, в том числе приморских городов и военно-морских баз, значительно расширились возможности советской контрразведки, особенно за линией фронта. Новая обстановка и возросшие оперативные задачи выявили необходимость ее перестройки, которая коснулась и органов военно-морской контрразведки.

В соответствии с постановлением Совета Народных Комиссаров (далее — СНК) СССР от 19 апреля 1943 года 9-й отдел Управления особых отделов НКВД СССР по обслуживанию Военно-морского флота был передан в подчинение Народного комиссариата Военно-морского флота СССР, на его основе сформировано Управление контрразведки (далее — УКР) «Смерш» НКВМФ.

31 мая 1943 года постановлением ГКО № 3261 было утверждено Положение об Управлении контрразведки «Смерш» НКВМФ и его органах на местах[544]. Отделы контрразведки (далее — ОКР) «Смерш» ВМФ были созданы как централизованная организация, с подчинением только своим вышестоящим органам. Начальник УКР «Смерш» НКВМФ, назначенный приказом наркома Военно-морского флота от 3 июня 1943 года № 00154, комиссар госбезопасности П. А. Гладков подчинялся непосредственно народному комиссару Военно-морского флота и выполнял только его распоряжения.

Деятельность контрразведчиков в годы войны осуществлялась в соответствии с направлениями их работы: выявление агентов иностранных разведок в частях и соединениях флота и его окружении; контрразведывательное обеспечение боевых операций (морских и сухопутных) с участием сил флота; борьба с антисоветской агитацией и пропагандой; предотвращение дезертирства, измены Родине, панических настроений; организация заградительной службы в тылу боевых частей и подразделений флота; оказание помощи командованию в повышении боеготовности кораблей, вспомогательных судов, частей и подразделений флота; предотвращение утечки секретных данных о планах и замыслах командования; проведение зафронтовых операций по добыванию разведывательных данных о противнике; проведение государственной проверки (фильтрации) бывших военнопленных из числа моряков Северного флота[545].

В зависимости от развития военной и оперативной обстановки на различных этапах Великой Отечественной войны изменялись и направления деятельности контрразведчиков. К примеру, уже с первых дней Великой Отечественной войны в их сферу деятельности попали вопросы пополнения военного флота судами гражданских ведомств. Так, уже 28 июля 1941 года 3-й отдел Северного флота в своем спецсообщении докладывал в инстанции о недостатках проведения мобилизации судов Рыбтреста и Морфлота, серьезных недочетах и в работе военно-транспортной службы Беломорского бассейна СФ. Кроме того, чекисты установили факты неудовлетворительной мобилизационной работы в Беломорской ВМБ, связанной с приемом, обработкой и комплектованием экипажей кораблей и частей.

Несмотря на все сложности начального периода войны, контрразведчики сумели получить информацию о реальном состоянии боеготовности сил флота, имеющихся проблемах и недостатках. Информируя вышестоящие инстанции, чекисты Северного флота способствовали срочному устранению и предупреждению указанных недостатков на других флотах и флотилиях.

Положительной оценки заслуживает работа чекистов, обеспечивавших ВВС Северного флота в вопросах противодействия разведывательной деятельности авиации противника. Результаты работы контрразведчиков отражены в директиве НКВМФ от 21 августа 1941 года № 470/ш «Об усилении маскировки и рассредоточения самолетов на аэродромах», где положительно было отмечено применение средств маскировки и рассредоточения материальной части, наземной и воздушной обороны Северного флота по сравнению с Краснознаменным Балтийским флотом (далее — КБФ).

Вследствие беспечности в вопросах маскировки на КБФ были допущены большие потери. В результате атаки 19 августа 1941 года 30 самолетов противника на бреющем полете над аэродромом Низино (в 6 км южнее Петергофа) уничтожили 22 и повредили 13 самолетов. Вместе с тем, несмотря на худшие условия базирования авиации ВВС СФ, была отмечена качественная маскировка и прикрытие самолетов на земле, что в целом обеспечило их сохранность при частых ударах противника по аэродромам. Так, в результате налета 9 августа 1941 года 61-го немецкого самолета на аэродром Ваенга[546] гитлеровцы потеряли 17 самолетов. Потери ВВС СФ составили 3 самолета[547].

Особое место в деятельности контрразведчиков СФ занимало контрразведывательное обеспечение подводных сил флота. Анализ материалов с их докладами в Центр позволяет сделать вывод, что в результате приобретения боевого опыта повышалась эффективность боевых действий подводных лодок по сравнению с первыми месяцами войны. Также отмечались случаи срыва атак, отказа в работе отдельных устройств и механизмов ПЛ с выходом их на продолжительный срок из строя для ремонта. Все это происходило вследствие ряда нарушений в организации службы, невыполнения инструкций и наставлений, ослабления боевой подготовки и тренировок личного состава на боевых постах, слабой подготовки вахтенных командиров, а также снижения внимания со стороны командиров ПЛ за подготовкой офицерского состава.

По результатам информирования контрразведчиками Центра по выявленным нарушениям организации службы на ПЛ СФ, о непродуманном их оперативно-тактическом использовании, НКВМФ СССР 16 сентября 1942 года был издан «Приказ о нарушении организации службы и ослаблении внимания к вопросам боевой подготовки на подводных лодках действующих флотов» № 0799[548]. Кроме того, в конце октября 1942 года по указанию НКВМФ командование бригады ПЛ СФ приступило к пересмотру Временного наставления по боевому использованию подводных лодок 1939 года (далее — «НПЛ-39»), как устаревшего. Проект измененного «НПЛ-39», с учетом опыта войны 1941–1942 годов, был подготовлен и направлен в НКВМФ. Представленные североморцами сведения в последующем были учтены начальником управления подводного плавания ВМФ при корректировке флотских тактических наставлений по использованию подводных лодок. Указанная задача им была реализована во исполнение приказа НКВМФ от 7 февраля 1943 года № 0050 «Об итогах боевого использования подлодок ВМФ за полтора года войны и задачах на 1943 год»[549].

Совместные операции по обеспечению безопасности союзных конвоев, следовавших из Англии в северные порты СССР, обусловили пребывание в советских портах, на авиационных и военно-морских базах СФ большого числа английских военнослужащих. Контрразведывательная работа в Полярном и Ваенге, где находились британская военно-морская миссия, военно-морской госпиталь и подразделения английских ВВС, целиком возлагалась на подразделения ОКР «Смерш» СФ. Военно-морские миссии, находившиеся в Мурманске и Архангельске, были в поле зрения территориальных подразделений контрразведки (НКВД-НКГБ). Для устранения параллелизма в работе органов госбезопасности на этом участке было принято решение о сосредоточении всех материалов в 3-м отделе Контрразведывательного управления НКВД СССР, в связи с чем военные контрразведчики Центрального аппарата и Северного флота были обязаны незамедлительно передавать в Контрразведывательное управление все поступающие документы по военно-морской миссии англичан.

В составе английских миссий и различных учреждений на Севере находилось до 300 человек, что явно не соответствовало официально очерченному кругу их задач.

Действующие под прикрытием британские разведчики, оказавшиеся на советской территории, не могли упустить возможности получения добротной информации о потенциале нашей страны, состоянии армии и флота и перспективах их развития. В первую очередь англичан интересовал Северный морской путь как ближайшая трасса из Европы на Дальний Восток и в Северную Америку. Союзнические отношения между Великобританией и СССР влияли на характер деятельности их спецслужб. Английская разведка была вынуждена соблюдать особую осторожность и такт в своих действиях и быть более разборчивой в формах и методах разведывательной работы на территории Советского Союза. Военно-политический союз с Великобританией налагал определенный отпечаток и на контрразведывательную деятельность советских органов госбезопасности. Однако и в тот период действовал постулат, который не потерял актуальности и в наши дни: разведки не дружат, а сотрудничают, когда их интересы совпадают.

Москва требовала от морских контрразведчиков активнее выявлять среди английских военнослужащих представителей разведывательных служб. 27 ноября 1941 года НКВД СССР направил в УНКВД Архангельской, Мурманской областей, 3-и отделы Северного флота и Беломорской военной флотилии указание, в котором отмечалось, что английские разведывательные органы внедряли в число официальных военных и экономических представительств в СССР крупных разведчиков, использовавших для сбора шпионских сведений офицеров и унтер-офицеров английской армии и флота, находившихся на территории СССР. С этой целью каждому доверенному лицу давался конкретный круг вопросов, по которым ему надлежало собирать разведывательную информацию в Советском Союзе. В указании обращалось внимание на то, что нахождение в Архангельске и Полярном британских военно-морских штабов, в состав которых, «несомненно, входят работники разведки, дает возможность англичанам путем использования доверенных офицеров и унтер-офицеров расширить масштаб своей разведывательной работы, в особенности на нашем Севере». Москва требовала дальнейшего улучшения контрразведывательной работы по английской линии. В этих целях необходимо было организовать координацию и взаимодействие между контрразведывательными подразделениями различных ведомств на постоянной, системной основе[550].

В этой связи следует отметить, что на каждом английском корабле велись специальные журналы, куда все офицеры и матросы, вернувшись с берега, должны были записывать результаты визуального наблюдения за период нахождения их в увольнении.

Осенью 1943 года начальник УКР «Смерш» НКВМФ П. А. Гладков, выступая на совещании оперативного состава, заявил, что на Северном флоте имеется большое количество иностранных военнослужащих и специалистов, находившихся там по линии союзнической деятельности. При этом Гладков отметил, что в Отделе контрразведки СФ выработалась практика либерального отношения к иностранцам на том основании, что англичане, находившиеся на Севере, — это союзники. Начальник УКР «Смерш» НКВМФ добавил, что заявления «по линии дипломатической, по линии государственного порядка», объявления в газете, что СССР и Англия являлись дружественными государствами, не относятся к деятельности советской контрразведки. Он подчеркнул, что в СССР никогда не объявляли, что «советская контрразведка и английская разведка являлись друзьями. Такого пункта нигде не писалось, что разведки дружат, — не собираемся пока»[551].

Контрразведывательная работа против английской разведки строилась в основном по двум направлениям: выявление среди сотрудников военно-морских миссий британских разведчиков, установление их связей, и пресечение возможной противоправной деятельности на объектах Северного флота. Англичане по роду своей служебной деятельности и в быту имели многочисленные контакты с военнослужащими воинских частей Красной армии и Северного флота, а также с гражданским населением. Флотские контрразведчики старались взять под контроль все контакты англичан с советскими гражданами, выявляя среди них потенциальных источников информации английской разведки. При этом была недостаточна лишь фиксация встреч советских военнослужащих с англичанами. Важно было выяснить характер этих связей, а также понять, какую информацию пытались собрать иностранцы.

П. А. Гладков

Еще одним направлением работы ОКР «Смерш» СФ по английской линии было контрразведывательное обеспечение временного пребывания советских моряков в Англии и перехода отряда кораблей из Англии в СССР.

В марте 1944 года для обеспечения приема в Англии крупного отряда боевых кораблей (линкор «Ройял Соверин», переименованный в «Архангельск», крейсер, восемь эсминцев и четыре подводные лодки) на Северном флоте формировалась команда моряков, в состав которой были направлены военнослужащие Балтийского, Северного, Тихоокеанского и Черноморского флотов. Для изучения деловых и личных качеств личного состава команды, направлявшейся за границу, была создана специальная комиссия по отбору личного состава и сформирован Отдел контрразведки «Смерш» отряда кораблей ВМФ СССР. Комиссия и вновь созданный отдел контрразведки приступили к проверке военнослужащих, определяя степень их благонадежности, а также оценивая их профессиональные и личные качества.

В апреле 1944 года специальная комиссия, в состав которой вошли и сотрудники отдела контрразведки «Смерш», приступила к изучению документов, проведению индивидуальных собеседований с каждым моряком, отобранным к направлению в загранкомандировку. Ежедневно в конце рабочего дня члены комиссии проводили совместное обсуждение кандидатов, направление которых за границу признавалось нецелесообразным. Если мнения членов комиссии не совпадали, то военнослужащего вызывали на повторную беседу и в присутствии всех членов комиссии задавали уточняющие вопросы, после чего принималось решение об отводе или оставлении его в составе команды[552].

За период работы комиссии, с 7 апреля по 10 мая, члены комиссии проверили 3711 человек, в том числе 226 офицеров, 3485 старшин и матросов. От направления за границу было отведено 664 человека (18 % от общего состава проверенных комиссией), в том числе 16 офицеров, 648 старшин и матросов. Причинами, по которым военнослужащие отводились от командировки за границу, были следующие: не имевшие и слабо знающие специальность — 235 человек; «злостные нарушения воинской дисциплины» — 200 человек; проживание на оккупированных территориях — 84 человека; совершение морально-бытовых проступков — 56 человек; антисоветские высказывания — 34 человека; совершение краж — 20 человек; судимость за уголовные преступления — 11 человек. Кроме того, 24 человека были отведены по состоянию здоровья.

10 мая 1944 года П. А. Гладков доложил Н. Г. Кузнецову результаты проверки личного состава, готовившегося к командированию за границу, отметив, что столь большое количество отведенных от поездки за границу было вызвано тем, что командование кораблей и частей ТОФ и КБФ «несерьезно подошли к выделению военнослужащих в спецкоманды для поездки в Англию»[553].

24 августа 1944 года советская эскадра вернулась из Англии в СССР. О завершении перехода советских кораблей и нахождения советских моряков за границей 28 августа 1944 года был проинформирован Н. Г. Кузнецов: «По сообщению Отдела контрразведки „Смерш“ СФ, в период следования личного состава в Англию для приема кораблей противником был торпедирован один транспорт. Погибло 23 человека, в том числе: офицеров — 8, старшин — 3, краснофлотцев — 12». В числе погибших был оперуполномоченный Михайлов. В документе подчеркивалось, что в период пребывания личного состава советской эскадры в Англии антисоветских проявлений не зафиксировано. В то же время контрразведчики отмечали, что отдельные военнослужащие самовольно сходили на берег, «но каких-либо последствий в связи с этим не было»[554].

В сентябре 1944 года для организации оперативно-розыскной работы на кораблях, пришедших из Англии, был организован отдел контрразведки «Смерш» эскадры кораблей Северного флота. В оперативном обслуживании вновь сформированного отдела находились 10 кораблей, прибывших из Англии, и 9 кораблей, ранее входивших в бригаду миноносцев. В момент создания отдела на кораблях эскадры числилось 5700 человек личного состава, из которых 2500 человек прибыло с других флотов во время сформирования спецкоманды для похода в Великобританию. Перед ОКР «Смерш» эскадры были поставлены задачи изучения пришедшего с других флотов личного состава, а также изучение настроений личного состава, бывшего из Англии, выявления «вражеского элемента», перепроверки материалов, полученных за границей, проведения оперативно-розыскной работы. В первую очередь изучались моряки, которые, находясь в Англии, поддерживали тесные контакты с английскими моряками, местными жителями и русскими эмигрантами, а по возвращении в Советский Союз восхваляли западную жизнь. В апреле 1945 года в состав эскадры входили: линкор, крейсер, лидер, четыре эскадренных миноносца типа «7», три эскадренных миноносца типа «Новик», восемь эскадренных миноносцев, принятых от англичан. Общее количество личного состава эскадры было 5338 человек[555].

Итогом деятельности ОКР «Смерш» СФ по английской линии стало выявление нескольких десятков кадровых разведчиков, получение и систематизация материалов о методах разведывательной деятельности англичан.

Вместе с тем сами контрразведчики признавали, что на этом направлении были допущены просчеты, к которым можно отнести оборонительную тактику в противодействии разведывательным устремлениям англичан, нерешительность, в силу союзнических отношений, в проведении сложных оперативно-розыскных мероприятий, слабое использование других, кроме агентурных, средств и методов оперативной работы.

ОКР «Смерш» СФ принимал меры по оказанию помощи командованию флота в повышении боевой готовности и боевой подготовки сил флота, укреплении воинской дисциплины, сохранении государственной и военной тайны. О выявленных недостатках морские контрразведчики информировали Военный совет Северного флота, куда было направлено 169 информационных сообщений, в том числе 11 о фактах разглашения военной тайны и утери секретных документов; 7 — о недочетах в подготовке к боевым операциям; 19 — об аморальных проступках личного состава. Наибольшее число информаций, 35, было предоставлено об антисоветских проявлениях личного состава частей и кораблей флота[556].

На Северном флоте, как и на других флотах, в годы войны существенное место в деятельности контрразведчиков занимала начавшаяся еще в мирное время деятельность по «выявлению и разоблачению антисоветского элемента», т. е. лиц, подозревавшихся в совершении преступлений, предусмотренных ст. 58–10 (Контрреволюционная пропаганда и агитация) УК РСФСР. Всего с 1941 по 1945 г. на Северном флоте по подозрению в совершении преступлений, предусмотренных названной статьей, было арестовано 517 человек. Привлечение к уголовной ответственности по статье 58–10 УК РСФСР было иногда сопряжено с нарушениями законности. После смерти И. В. Сталина начался пересмотр уголовных дел на лиц, привлеченных к уголовной ответственности по названной статье, некоторые из них были признаны жертвами политических репрессий и реабилитированы[557].

Следует отметить, что УКР «Смерш» НКВМФ обращал внимание руководства Отдела контрразведки Северного флота на то, что в целом ряде подчиненных ему органов в процессе оперативно-служебной деятельности основное внимание уделялось не решению контрразведывательных задач, а выявлению антисоветских настроений и аморальных проявлений среди личного состава обслуживаемых объектов и хозяйственных недочетов. Следствием этого было невысокая эффективность работы по выявлению шпионов, диверсантов и террористов. В процессе проводимых проверок представители УКР «Смерш» НКВМФ рекомендовали контрразведчикам СФ сократить наполовину проверку лиц, подозревавшихся в антисоветской деятельности[558].

Наибольшее число арестов относится к 1942 году, т. е. к периоду наиболее тяжелого и напряженного положения на фронтах Великой Отечественной войны, когда у отдельных неустойчивых элементов возникали упаднические настроения, толкавшие этих военнослужащих на путь дезертирства и членовредительства. Временные неудачи Красной армии также создавали благоприятную почву для вражеской деятельности антисоветского элемента и проникшей на флот агентуры противника, направленной на пробуждение изменнических намерений, сколачивания контрреволюционных групп и т. д.

Контрразведчики Северного флота в годы войны вели борьбу с дезертирством. В качестве примера можно привести следующие результаты деятельности флотских контрразведчиков на этом направлении. Так, в январе 1943 года по подозрению в дезертирстве со Сталинградского фронта контрразведчиками Северного флота были арестованы капитан Береза Александр Лукич и его жена Татьяна. Береза был командиром батальона 92-й стрелковой бригады, сформированной в основном из моряков Северного и Тихоокеанского флотов и героически оборонявшей Сталинград. Во время тяжелых сентябрьских боев 1942 года Береза бросил вверенный ему батальон на поле боя и вместе со своей женой, красноармейцем этого же батальона, переправился через Волгу и, используя поддельные документы, дезертировал. Капитан Береза был приговорен военным трибуналом к высшей мере наказания.

Однако дезертирство дезертирству рознь. Так, 29 июня 1942 года красноармейцы прожекторной станции ПВО Северного флота Василий Пудов и Владимир Лапковский в полном боевом снаряжении дезертировали из части. В ходе объективного расследования чекисты установили, что Пудов и Лапковский неоднократно и настойчиво просили командование о переводе на передовую, но им отказывали. Дополнительно выяснили, что еще 7 солдат прожекторной станции подавали рапорта о направлении на фронт, и все они высказывали намерения дезертировать из части, чтобы уйти на передовую. Разбираясь во всех тонкостях и нюансах этого дела, чекисты выяснили причину такого морального состояния красноармейцев. В полярный день прожекторная станция просто бездействует, даже во время налетов фашисткой авиации. При этом командование не смогло разъяснить бойцам, что они нужны здесь и сейчас, что каждый должен находиться там, куда направлен Родиной.

Незадолго до побега на фронт Пудов получил от жены письмо, в котором она сообщила ему, что разводится с ним, а Лапковский узнал, что его отец и два брата погибли в бою. Закон военного времени суров. Военным трибуналом Пудов и Лапковский были приговорены к 7 годам лагерей с отсрочкой исполнения приговора. Проявивший себя на полях сражений Василий Пудов был награжден орденом «Отечественной войны II степени». Один из братьев Лапковского, Петр, пропал без вести в ноябре 1941 года под Москвой. Второй брат, Степан, в том же 1941 году попал в плен и был освобожден в 1945 году.

Зимой 1941–1942 года контрразведчикам стало известно, что на надводном заградителе «Мурман» существует организация, которая ставит цель создать отряд с задачей ведения подрывной деятельности в тылу Красной армии с последующим переходом на сторону противника. Обязанности членов группы были четко распределены. В отряде был свой командир, начальник штаба, заместитель по продовольственному обеспечению, также был свой «министр пропаганды» под кличкой «Геббельс». Участники группы прослушивали фашистские радиостанции, занимались антисоветской агитацией и распространением провокационных слухов, срывали советские пропагандистские плакаты. Дошло даже до того, что старшина Васильев, выйдя на палубу корабля, в присутствии всего личного состава громко крикнул: «Хайль Гитлер!» Даже комиссар корабля, политрук Воробьев, принимал участие в прослушивании фашистских радиопередач. Не пресекалась такая деятельность и помощником командира корабля. Учитывая особую уязвимость надводного заградителя «Мурман», а корабль фактически являлся большим плавучим складом мин, реакция чекистов была незамедлительной. 17 человек было осуждено по этому делу, в том числе двое — к высшей мере наказания.

Большую роль в борьбе с дезертирством на Северном флоте сыграли заградительные отряды, одной из основных задач которых было задержание и проверка лиц, следовавших по магистралям от фронта в тыл. Для борьбы с дезертирством из частей флота, особенно в тяжелый начальный период войны, в 1941–1942 гг., применялась самая крайняя мера — расстрел перед строем[559].

По мере освобождения ранее оккупированных советских территорий перед органами контрразведки встала задача по розыску агентов противника, предателей и пособников немецких оккупантов. Несмотря на жесткое требование Центра по организации розыскной работы, в ОКР «Смерш» СФ и подчиненных ему органах она зачастую велась неудовлетворительно. Розыскные дела заводились крайне редко, оперативный состав розыскной работой практически не занимался, ограничиваясь только проверкой лиц, призванных с ранее оккупированных территорий, по алфавитным спискам, присылаемым из Центра.

Анализ архивных документов показывает, что почти все агенты разведок противника были завербованы ими уже в период Великой Отечественной войны и главным образом в 1941–1942 годах. К концу 1942 года немецко-фашистскими войсками была оккупирована значительная часть территории Советского Союза. Немецкая разведка организовала масштабную работу по вербовке советских граждан и склонению их к сотрудничеству в интересах Германии. Организовывалось множество разведшкол и курсов подготовки разведчиков, радистов и диверсантов, которые в дальнейшем перенаправлялись через линию фронта для организации и проведения подрывной деятельности на территории Советского Союза. Но контрразведчики Северного флота выявляли таких лиц и пресекали их деятельность.

Но не все советские граждане, побывавшие в плену или на оккупированной территории, предавались суду в качестве пособников фашистов и предателей. Чекисты досконально разбирались в обстоятельствах каждого дела. Так, в августе 1943 года отделом контрразведки «СМЕРШ» Мурманского гарнизона был арестован красноармеец Поддубный Борис Васильевич, 1926 года рождения. Поводом для ареста послужили данные о том, что находясь на оккупированной территории, он был завербован немецкой полицией и получил задание проводить антисоветскую профашистскую агитацию. В ходе следствия было установлено, что практической враждебной деятельностью Поддубный не занимался, факт своей вербовки немцами не скрывал и сообщал об этом в военкомате по месту призыва и по прибытию на Северный флот. В результате дело в отношении Бориса Поддубного было прекращено, а красноармеец из-под стражи освобожден. Борис Поддубный прошел всю войну и был награжден орденом «Отечественной войны I степени».

В годы войны чекисты наблюдали за моральным состоянием североморцев. Собирали мнения об издании приказа Народного Комиссара обороны от 28 июля 1942 года № 227 «Ни шагу назад», отмены института политруков в Красной армии, продовольственного и вещевого обеспечения войск, обстановки на фронтах Великой Отечественной. Многие высказывания, характеризующие настроения личного состава Северного флота, докладывались в Москву.

Оценивая результаты деятельности контрразведчиков Северного флота в годы Великой Отечественной войны, невозможно обойти вниманием факты непосредственного участия руководящего и оперативного состава в боевых операциях сил Северного флота, героические подвиги чекистов, находившихся на обеспечиваемых ими объектах как суше, так и в море.

В истории Великой Отечественной войны на Севере можно выделить следующие наиболее крупные боевые операции, проведенные Северным флотом или с его участием: оборонительные бои лета 1941 года; десантные операции в мае 1942 года; трехлетняя оборона полуостровов Средний и Рыбачий; охрана караванов союзников[560]; операция по переводу пополнения боевых кораблей из-за границы; действия советской авиации, подводных и надводных кораблей на коммуникациях противника; бои в октябре 1944 года за освобождение Петсамской области и Северной Норвегии.

Во всех перечисленных операциях принимало непосредственное участие значительное число чекистов Северного флота. Так, оперативный состав ОКР «Смерш» 12-й, 234-й и 63-й бригад морской пехоты вместе с обслуживаемыми ими частями на протяжении 1941–1944 годов участвовал в обороне полуостровов Средний и Рыбачий. В боях 1941 года и майской операции 1942 года непосредственное участие принимали многие руководящие работники отделов контрразведки флота и 12 человек оперативного состава. В боевых действиях осенью 1944 года совместно с обслуживаемыми частями и соединениями приняли участие 51 оперработник и 9 руководителей из состава бригад морской пехоты, бригады торпедных катеров, бригады морских охотников, эскадры кораблей. В операциях на коммуникациях противника и по охране караванов союзников участвовал весь оперативный состав надводных кораблей, а также значительная часть оперативных работников ОКР «Смерш» ОВРа Северного флота. В операции по эскортированию группы кораблей из Англии и Америки участвовало 11 сотрудников отдела.

Следует отметить, что в сложнейших боевых условиях флотские контрразведчики успешно решали возложенные на них задачи по оперативному обеспечению приданных войсковых частей и соединений, а в необходимых случаях умело руководили боевыми подразделениями. В боях чекисты Северного флота зарекомендовали себя смелыми и выносливыми воинами, не щадящими своих сил и жизни ради победы над врагом. За все время Великой Отечественной войны не было ни одного случая проявления трусости и недостойного поведения чекистов в боевой обстановке. Вот несколько характерных примеров поведения контрразведчиков в бою.

Находясь в морском добровольческом отряде майора Старовойтова, оперуполномоченный капитан Березкин Б. Л. участвовал в июньских боях 1941 г. против наступавших на Мурманск немцев. Во время вражеской атаки часть бойцов начала отступать, создалась паника. Чтобы спасти положение, Березкин Б. Л. поднялся во весь рост и с призывами: «За Сталина!», «За Родину!» повел бойцов в контратаку. Атака немцев была отражена. В этом бою Березкин Б. Л. был ранен в обе ноги, но и раненый поддерживал боевой дух краснофлотцев. За проявленный героизм Березкин Б. Л. был награжден орденом «Красное Знамя».

Будучи начальником отдела контрразведки по Иоканьгской военно-морской базе, майор Бугорский С. А. в мае 1942 г. участвовал в морском бою на корабле СКР-20. Самолеты противника повредили корабль, и он стал погружаться в воду. Бугорский С. А., раненый в руку и ногу, спас на шлюпке с тонущего корабля 3-х командиров и 3-х краснофлотцев. За подвиг Бугорский С. А. был награжден орденом «Отечественной войны II степени».

Оперуполномоченный лейтенант Волыхин М. К., обслуживавший 347-й отдельный пулеметный батальон, в бою за освобождение порта Лиинахамари был ранен, однако до выполнения батальоном своей задачи с поля боя не ушел и в тыл не эвакуировался. За отвагу и смелость, проявленные в бою, Волыхин М. К. награжден орденом «Красное Знамя».

Оперуполномоченный 63-й бригады морской пехоты старший лейтенант Степанов И. А. 14–15 октября 1944 года вел бой, и впоследствии с группой бойцов 1-го батальона штурмовал хребет Муста-Тунтури. Степанов И. А. награжден орденом «Отечественной войны II степени».

Обслуживавший отдельную штрафную роту оперуполномоченный лейтенант Ахроменко В. Е. в бою при прорыве укрепленной линии немцев на хребте Муста-Тунтури (перешеек полуостровов Средний и Рыбачий) шел во главе передовых подразделений роты, воодушевляя бойцов своим примером. В момент атаки Ахроменко В. Е. был смертельно ранен.

10 октября 1944 года тов. Ахроменко погиб смертью храбрых в боях за освобождение Петсамо (Печенга). За мужество, проявленное в боях, дисциплину и настойчивость в выполнении порученного дела, награжден медалью «За оборону Ленинграда», и орденом «Отечественной войны II степени» (посмертно).

4 мая 1942 года в результате прорыва противника на одном из участков нашей обороны началось беспорядочное отступление. Оперуполномоченный гвардии капитан-лейтенант Михайлов С. П. быстро оценил обстановку, лично вышел на путь отхода, восстановил положение и принял энергичные меры по укреплению обороны.

В сентябре 1942 года Михайлов, находясь на корабле в море, принял личное участие в организации подачи боезапаса и отражении налета вражеских торпедоносцев. В апреле 1944 года, как лучший оперативный работник, был назначен на обслуживание спецкоманды, направленной в Англию на выполнение правительственного задания. В результате проделанной работы по подбору и изучению личного состава за время нахождения в Англии не было ни одного случая аморальных проявлений, дезертирства или измены Родине.

30 апреля 1944 года Михайлов С. П. погиб в Баренцевом море при потоплении корабля подводной лодкой противника. Посмертно представлен к награждению орденом «Отечественной войны I степени».

Вклад сотрудников контрразведки Северного флота в оборону Советского Заполярья и разгром немецко-фашистских войск был высоко оценен Правительством СССР. За годы войны орденами и медалями награждено 290 контрразведчиков-североморцев:

— орденом «Красное Знамя» — 6;

— орденом «Отечественной войны I степени» — 23;

— орденом «Отечественной войны II степени» — 54;

— орденом «Красная Звезда» — 146;

— медалью «За отвагу» — 3;

— медалью «За боевые заслуги» — 53.

Кроме того, награждено:

— медалью «За оборону Советского Заполярья» — 396;

— медалью «За оборону Ленинграда» — 25;

— медалью «За оборону Сталинграда» — 1;

— медалью «За оборону Кавказа» — 4.

Следует отметить, что наряду с награждением оперативных работников орденами и медалями руководством ОКР «Смерш» Северного флота были использованы и другие формы поощрения: 20 человек награждены значком «Отличник ВМФ», 14 человек получили вознаграждение в виде ценных подарков, 155 сотрудникам объявлена благодарность.

Оценивая деятельность органов советской военной контрразведки Северного флота в годы Великой Отечественной войны, можно сделать вывод, что они в сложных оперативно-боевых условиях, принимая непосредственное участие в операциях флота, успешно решили поставленные перед ними задачи. Несмотря на имевшиеся проблемы комплектования подразделений опытными сотрудниками вследствие репрессий, произошедших реорганизаций в органах безопасности, значительных кадровых перемещений, назначения на должности «запасников», а также лиц, не имевших опыта оперативной работы, сумели противостоять устремлениям вражеских спецслужб.

Представляемая контрразведчиками вышестоящим инстанциям достоверная информация о реальном состоянии сил Северного флота, имевшихся недостатках и нарушениях, оказывающих влияние на боеготовность флотских частей и соединений, являлась основой для принятия важных военно-политических решений, способствовавших повышению эффективности борьбы с немецко-фашистскими захватчиками на Северном театре военных действий.

А. Ю. Попов

Диверсионная деятельность органов госбезопасности СССР на коммуникациях и объектах жизнедеятельности противника

В годы Великой Отечественной войны одной из главных задач борьбы с гитлеровцами на оккупированной советской территории было нарушение работы транспорта противника, что выражалось в разрушении искусственных сооружений, путей и путевых обустройств, станций, пристаней, крушении поездов, подрывах автомашин и судов.

Коммуникационные линии действующих в войне армий представляли совокупность железнодорожных, водных и грунтовых путей сообщения, по которым производилась переброска и сосредоточение войск, пополнение армии необходимым личным составом и материальными средствами, эвакуация раненых, больных, пленных, трофеев и всего лишнего, стесняющего операции.

Если ранее коммуникации представляли исключительно грунтовые дороги, моря и реки, то с середины XIX столетия основными и главными коммуникациями стали железные дороги. С развитием моторизованного транспорта возросло значение шоссейных дорог, и они вместе с железными дорогами стали основными коммуникациями. Речные пути в годы Великой Отечественной войны играли сравнительно меньшую роль вследствие сезонности и главным образом потому, что и течение рек часто не совпадало с операционными направлениями.

В XX веке, когда в военных действиях стали участвовать колоссальные людские силы и техника, первостепенное значение приобрели железные дороги как наиболее мобильный вид транспорта. Огромные массы вооружения, боевой техники и других видов военного снабжения могли быть доставлены войскам в целом лишь железнодорожным транспортом[561].

В диверсионной работе партизанские формирования руководствовались указаниями Коммунистической партии о борьбе с оккупантами в тылу противника, наиболее важным из которых явилось постановление ЦК ВКП (б) «Об организации борьбы в тылу германских войск» от 18 июля 1941 года, которое потребовало «создать невыносимые условия для германских интервентов»[562].

Но еще 1 июля 1941 года появилась директива НКГБ СССР № 158 о ведении работы в тылу противника. Она поставила конкретную задачу перед органами государственной безопасности — приступить к диверсионно-террористической и разведывательной работе в тылу врага[563].

Подразделениям НКВД-УНКВД прифронтовых областей, помимо формирования партизанских отрядов, вменялось в обязанность немедленно приступить к организации и руководству диверсионной работой на оккупированной территории. Этим же задачам в полной мере было подчинено и специальное обучение чекистских кадров, которые направлялись после их подготовки на временно оккупированную территорию для боевой деятельности. Достаточно отметить, что из 30-часовой программы обучения на курсах на диверсионную подготовку отводилось 16 учебных часов.

Диверсии на железных дорогах осуществлялись подрывниками из числа партизан, бойцов оперативных групп органов госбезопасности и агентами, работавшими на станциях крупных железнодорожных узлов, в железнодорожных депо, ремонтных мастерских и т. д. Чаще всего выводились из строя железнодорожное полотно и различные сооружения (мосты, виадуки, депо, водокачки, линии связи). Наибольший эффект достигался в результате подрыва важных объектов. Взрыв железнодорожного полотна, мостов, путепроводов обычно приурочивался ко времени прохождения по ним поездов. Всякое крушение поезда вызывало серьезные нарушения движения по магистрали.

Характер диверсионной деятельности на железных дорогах в тылу противника менялся в соответствии с изменениями обстановки на фронте.

В первый период Великой Отечественной войны сложились исключительно благоприятные условия для диверсионных действий на железнодорожных коммуникациях противника, поскольку немецко-фашистское командование, исходя из планов «молниеносной войны» против Советского Союза, не предпринимало серьезных мер по охране железных дорог. Однако в тот период диверсионная деятельность на железных дорогах не получила широкого размаха. Не хватало подрывников и самих подрывных средств. Кроме того, на эффективности диверсионных ударов сказывались слабое знание оперативной обстановки, отсутствие агентов на железнодорожных узлах, станциях и других объектах. Диверсии на железнодорожных коммуникациях иногда совершались без учета замыслов командования советских войск и партизанских формирований. Нередко диверсионные акты осуществлялись на второстепенных объектах.

Диверсия

Разбитые вагоны вражеского поезда

Во второй период войны диверсионная деятельность на железных дорогах приняла широкий размах. По указанию Центрального Комитета партии и Советского правительства увеличилось количество забрасываемых за линию фронта минно-подрывных средств. Была налажена регулярная подготовка подрывников в партизанских отрядах и оперативных группах органов госбезопасности. По примеру партизанских формирований в группах организовывали так называемые «лесные курсы», где опытные минеры-подрывники обучали минно-подрывному делу других бойцов.

Диверсии на железных дорогах стали согласовываться с командованием Красной армии, а также с Центральным и республиканскими штабами партизанского движения. Командование и военные советы фронтов, Главное военно-инженерное управление Красной армии неоднократно обращались в НКГБ СССР, НКГБ Украинской и Белорусской ССР с просьбами об организации диверсионных актов на той или иной магистрали. Так, в декабре 1943 г. командующий 1-м Белорусским фронтом генерал армии К. К. Рокоссовский просил НКГБ СССР оказать помощь фронту посылкой диверсионно-разведывательных отрядов для воздействия на перевозки и разрушение основных железнодорожных коммуникаций в тылу противника[564]. В январе 1944 г. за линию фронта были переброшены три оперативные группы общей численностью 111 человек, перед которыми была поставлена задача к началу наступления 1-го Белорусского фронта вывести из строя железные дороги на участках Старушки — Пинск, Бобруйск — Минск, Бобруйск — Старушки. К решению этой задачи были также привлечены оперативные группы «Бывалые», «Местные» и другие, уже действовавшие во вражеском тылу. Только три группы с 17 января по 12 июля 1944 г. пустили под откос 79 вражеских эшелонов с живой силой и боевой техникой, подорвали 4 бронепоезда, уничтожили и повредили 96 паровозов, 577 вагонов и платформ[565].

В основе диверсионной деятельности оперативных групп органов госбезопасности лежала боевая работа небольших по своей численности групп подрывников. Располагая взрывчатыми веществами, они выходили к местам предстоящих диверсий, которые определялись Центром с учетом рекомендаций командования Красной армии.

К. К. Рокоссовский

Предусматривался тщательный подбор состава для диверсионных групп. Помимо честных, проверенных и смелых людей, предпочтение отдавалось людям, знакомым с техникой. При их подготовке уделялось внимание как работе с подрывными и зажигательными средствами, так и расчетам по разрушению и умению оценить жизненные части сооружений и агрегатов[566].

Одним из главных ее направлений стали диверсии на транспортных коммуникациях, важнейшими из которых были железные дороги. Методы диверсионной деятельности здесь были многообразны. Например, железнодорожное полотно на однопутном участке минировалось в одном или в нескольких местах, а на двухпутном участке — минировались обе железнодорожные колеи. Использование различных взрывателей, в том числе замедленного действия, неизвлекаемых мин и других, вносило изменения в способы минирования, а также способствовало изготовлению противопаровозных взрывных устройств.

Следует отметить, что диверсии были одним из самых эффективных и дешевых видов нарушения работы тыла противника, особенно транспорта[567]. Так, немецкая авиация, по данным Управления МПВО НКПС СССР, на один час перерыва движения на двухпутном участке расходовала в первые месяцы войны 1500 кг, а в 1944 году — до 7500 кг авиабомб. Опытные диверсанты соответственно расходовали при крушении поездов на один час перерыва движения 2,4–3,5 кг минно-взрывных средств или в 625–2100 раз меньше, чем немецкая авиация[568].

При осуществлении этих операций использовались толовые заряды и самые разнообразные минные устройства — от миниатюрных магнитных мин, мин замедленного действия (МЗД) и неизвлекаемых мин (НМ) до мощных фугасов. Среди подрывников Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН НКВД СССР) были асы минно-подрывного дела, на личном счету которых от 10 до 20 и более пущенных под откос вражеских эшелонов, взорванные мосты, станционные сооружения и другие объекты. К их числу принадлежали Е. А. Телегуев (на личном счету — 20 эшелонов), П. С. Лисицын (19), И. В. Майский (18), Э. Б. Соломон (Калошин) — 17[569].

Е. А. Телегуев

Наиболее длительное воздействие на железные дороги противника достигалось минами замедленного действия (МЗД). Установленные противопоездные МЗД взрывались под проходящим поездом только после установленного срока замедления. МЗД обладали преимуществом перед ММД (минами мгновенного действия) тем, что одновременно можно было установить значительное количество МЗД с различными сроками замедления и затем взрывы происходили периодически после восстановления противником полотна железной дороги. Массовое применение МЗД с различными сроками замедления даже при одновременной установке могло закрыть движение эшелонов противника на 2–3 месяца[570].

Сработала мина замедленного действия

Малые потери советских диверсантов при производстве крушений поездов и большие потери при этом противника обуславливались нанесением врагу потерь не боем, а с помощью МЗД, действия которых происходили, когда диверсанты находились в недосягаемости, а также пониженной сопротивляемостью войск противника непосредственно после крушения, что давало возможность резко увеличить потери гитлеровцев нападением на них из засад[571].

Количество групп, выделяемых на выполнение операции по установке МЗД, определялось исходной нормой: для рытья ямы глубиной от 80 сантиметров до 1 метра, для установки и маскировки МЗД с дополнительным зарядом требовалась работа двух минеров в течение примерно 30 минут.

Плотность охраны путей сообщения на оккупированной территории СССР колебалась от одного до десяти батальонов на 100 километров дорог. Расход больших сил и средств на их охрану, как признавали сами гитлеровцы, лишал их возможности проводить активные систематические операции против партизан[572].

С весны 1943 года фашистское командование значительно увеличило число охранных и полицейских гарнизонов в населенных пунктах, расположенных близ железнодорожных магистралей и шоссейных дорог. Серьезнейшей опасностью для групп подрывников стали вражеские засады, поджидавшие их на подступах к магистрали и на путях отхода к лесу. Их можно было ожидать и на любом отрезке маршрута за пределами партизанской зоны. А подрывникам каждый раз приходилось проделывать немалый путь от лагеря к месту диверсии, нередко по болотам, сквозь чащобы и буреломы, а в отдельных местах — и по открытой местности, до 30–40 км. В некоторых случаях перед минерами ставилась задача проведения целевой диверсии на особо отдаленных от базы магистралях. Тогда путь подрывников удлинялся до 100 и более километров[573].

Обычно диверсионной группе давался предельный срок возвращения на базу — как правило, неделя. Перед выходом каждой группы в штабе отряда уточнялось задание. Подрывников знакомили с последними донесениями связных и разведчиков о ситуации на предполагаемом маршруте движения группы и на магистрали. Это являлось исходным ориентиром для подрывников. На походе группа вела разведку и непрерывное наблюдение, уточняла обстановку и в зависимости от этого определяла реальный маршрут, а также место и конкретный способ осуществления диверсии. В пути приходилось проявлять максимум осторожности в общении с местными жителями, чтобы не подвергать их смертельной опасности: ведь в случае обнаружения гитлеровцами связей с партизанами их и их семьи ожидал расстрел. Опасались и вражеской агентуры.

В ход пускались и самодельные мины, изобретенные самими подрывниками. Так, группа минеров соединения им. Александра Невского и слесарь-подпольщик Я. Каплюк создали самодельную мину «Самолет» и специально для нее особый тип взрывателя[574].

В 1943–1944 гг. подрывные группы стали численно крупнее: минеры действовали под боевым прикрытием. Подойдя к дороге, группа залегала в пределах хорошей видимости железнодорожного полотна, изучала обстановку, вела наблюдение, выбирала места подхода к полотну. Иногда это длилось несколько суток. Установка каждой мины требовала подлинного мастерства, предельного напряжения и внимания. Особую опасность представляла установка неизвлекаемых мин, способных сработать при малейшем прикосновении и от любого колебания почвы. Подрывники ОМСБОНа овладели этим искусством. Сотни таких мин были установлены ими на различных магистралях. Необходимо было умение и при маскировке мин. На месте их установки не должно было оставаться никаких следов работы минеров. Нельзя было перемешивать сухие верхние слои земли с сырыми нижними — это сразу вызвало бы подозрение охранников. Лишнюю землю собирали в плащ-палатку и уносили с собой. Установив мину, сверху укладывали побеленные известью камешки — так они лежали вдоль полотна до минирования; отходя, стирали следы своего пребывания у дороги или же на станции (полустанке)[575].

В зависимости от обстановки и характера задания применяли разные способы минирования дорог и использовали различные системы мин. В большинстве случаев устанавливали мины с взрывателями замедленного действия.

Иногда же приходилось прибегать к самому смелому и дерзкому приему — установке мины «под поезд». Делалось это, обычно днем, чтобы обмануть бдительность патрулей. В этих случаях минер, прикрываемый товарищами, при приближении поезда бежал к полотну дороги с минным зарядом и бикфордовым шнуром длиной не более 40 сантиметров. Мина ставилась буквально в 300–500 метрах от идущего поезда. Всего 40 секунд было в распоряжении подрывника для отхода, пока горел бикфордов шнур. Требовались исключительная смелость, точность расчета и особое мастерство[576].

В 1943–1944 годах все чаще стали прибегать к установке неизвлекаемых мин с электродетонаторами. Большую изобретательность проявили подрывники оперативных групп ОМСБОНа и во время операций на шоссейных магистралях. Так, весной 1942 года группа подрывников из чекистского отряда Бажанова использовала в качестве мины-ловушки немецкий мешок из-под сахара. В него вложили артиллерийский снаряд, 3 кг тола, мину и бросили на шоссе в расчете на то, что сахар привлечет внимание проезжающих военных. На эту ловушку попались офицеры, ехавшие в штабной машине[577]. Вскоре после этого бойцы заминировали на проезжей части шоссе трофейный мотоцикл. Его попытался сбросить с дороги немецкий шофер грузовой машины. В результате в воздух взлетела машина с взводом гитлеровских солдат[578].

Подрывники не прекращали своих операций и после того, как заканчивались запасы мин и тола. В лесах и на полях оставалось много артиллерийских снарядов. Подрывники научились добывать из них тол. Так, в отряде ОМСБОН НКВД «Боевой» этот способ добычи взрывчатки первым предложил начальник штаба, бывший артиллерист Л. А. Попковский. Боец Г. А. Семенов разработал технологию выплавки тола из снарядов на кострах. Удалось добыть 5,5 т тола. Своим опытом «Боевой» поделился с другими отрядами. К этому способу добычи тола прибегали и бойцы отряда «Олимп». Когда в мае 1943 года в отряде кончились запасы тола, бойцы были брошены на поиски оставшихся на полях и в лесах авиабомб, артиллерийских снарядов и мин. Их разряжали и затем выплавляли взрывчатку. Минеры отряда «Олимп» создали самодельную неизвлекаемую мину. При первом же ее применении был спущен под откос эшелон с 22 вагонами и тремя цистернами с горючим. Случилось так, что одновременно на втором пути на мине, поставленной местными партизанами, взорвался встречный поезд[579].

За период боевой деятельности за линией фронта бойцами спецотряда «Олимп» было пущено под откос 56 эшелонов с живой силой и техникой противника, разбиты и повреждены: 61 паровоз, 429 вагонов, взорвано и сожжено 27 мостов, уничтожено 7 самолетов, 355 танков и автомашин, разрушено 5 тыс. 200 м железнодорожных путей, 5 тыс. 700 м телефонной и телеграфной сети[580].

Активно вела диверсионную деятельность на железных дорогах и коммуникациях противника спецгруппа «Соколы» и созданный при ней партизанский отряд «Орловцы». С января 1943 г. по июль 1944 г. было подорвано 16 эшелонов противника, разбито и выведено из строя 16 паровозов, 111 железнодорожных вагонов и платформ, в том числе: 16 — с танками; 11 — с боевой техникой; 9 — с боеприпасами; 10 — с автомашинами; 19 — с лесоматериалами; 13 — с живой силой; 4 — с запасными частями; 3 — с продовольствием; 8 цистерн с бензином. Было подорвано, разобрано и унесено 3,5 км рельсов на узкоколейке Барановичи — Кривошин, подорвано на железнодорожных магистралях 759 штук рельс. Уничтожено на железной дороге 90 км телефонной и телеграфной связи и 9 км — на шоссейных дорогах[581].

За полтора года пребывания в тылу противника — с апреля 1942 г. по октябрь 1943 г. — оперативная группа «Вперед» в результате диверсионных акций пустила под откос 101 воинский эшелон, при этом уничтожив 77 паровозов, 1 тыс. 180 вагонов, платформ и цистерн, 59 тыс. 755 м железнодорожных путей[582].

Активная диверсионная деятельность органов безопасности за линией фронта отвлекла значительные силы и средства противника на охрану железных и шоссейных дорог, военных и промышленных объектов. Летом 1944 г., перед началом наступления советских войск в Белоруссии, почти все оперативные резервы немецкого командования в полосе группы армий «Центр» были выделены на охрану тыла и борьбу с партизанами. Когда началось наступление советских войск, эти резервы, скованные активными действиями партизан и оперативных групп, не могли своевременно выдвинуться на угрожаемые направления.

Диверсии на военных и промышленных объектах, в административных учреждениях осуществлялись оперативными группами путем взрывов и поджогов. Способы совершения диверсионных актов зависели от вида взрывных устройств, надежности охраны объектов, наличия на них агентов оперативных групп, а также от характера карательных акций, которые могли последовать со стороны немецкого военного командования и оккупационных властей по отношению к местному населению. Диверсионные акты тщательно готовились: проводилась разведка, изучалась местность вблизи объекта, выявлялись наиболее безопасные подходы к нему, система охраны и обороны. Подготовка диверсионных акций на базах и складах, в штабах и узлах связи, тщательно охраняемых немецкими войсковыми подразделениями, требовала больше времени и привлечения значительного числа участников. Чаще всего такие диверсии осуществлялись ночью, поскольку в это время легче было застать противника врасплох.

Для проведения диверсионных акций на заводах, фабриках, в учреждениях, находившихся на оккупированных территориях, которые слабо охранялись, требовалось, как правило, значительно меньше людей, чем для диверсий в штабах, на базах и складах. Они приурочивались по времени, когда на названных объектах не было рабочих и служащих. Диверсии в ресторанах и столовых проводились чаще вечером, когда в них собирались немецкие офицеры и служащие оккупационной администрации. В результате проведения диверсионных акций оперативной группой «Соколы» на военных и промышленных объектах, в административных учреждениях было разгромлено 2 немецких гарнизона; разбита и сожжена 41 автомашина; выведены из строя фабрика, кирпичный завод, лесозавод, маслозавод; подорваны железнодорожный и шоссейный мосты. Оперативной группой «Вперед» было взорвано и сожжено 38 мостов, 58 учреждений противника, 43 предприятия и разных складов; уничтожено 75 автомашин, 5 самолетов, 39 танков и другой техники[583].

Следует особо отметить, что исключительно сильным было моральное воздействие крушений поездов на перевозимые войска, которые на себе испытывали диверсии партизан и видели валяющиеся на обочинах разбитые вагоны. Успешные диверсии на транспорте и в промышленности, особенно если они не затрагивали интересов местного населения, способствовали вовлечению его в активную борьбу с оккупантами. Слова агитации и пропаганды подкреплялись делами.

Массовое применение диверсантами органов госбезопасности всевозможных мин заставляло фашистов отказываться от ночного движения. Для облегчения поисков мин гитлеровцы предпринимали следующие меры: цепляли впереди паровоза пустые платформы; пропускали контрольные поезда перед открытием утреннего движения; практиковали пропуск поездов пакетами, т. е. несколько один за другим[584]; очищали балласт из-под подошв рельс; тщательно укладывали вдоль рельс гравий и поливали его раствором извести; в одних местах, в конце дня, охрана протаскивала по полотну связки прутьев, в других к последнему вагону вечернего поезда прицепляли цепи, оставляющие на профиле борозду. На подготовленном таким образом полотне были резко заметны следы при утреннем осмотре участка железной дороги[585]. Все эти меры приводили к облегчению нахождения мин.

Как правило, если кто-нибудь из охраны подрывался при разминировании, фашисты отказывались от попыток извлекать мины и взрывали шашками тола или гранатами все подозрительные места на полотне. В этой связи диверсанты делали ложные установки с демаскирующими признаками[586].

По инструкции немецкой администрации, машинисты на некоторых железных дорогах были обязаны ездить со скоростью до 25 км/час, а иногда 15 км/час, вместо обычной скорости 45–50 км/час. На прямых участках пути при таких скоростях паровозы почти всегда если и сходили с рельс, то оставались на насыпи, и подъем их для оккупантов не был труден. Однако на кривых участках подрыв на минах, как правило, приводил к падению паровоза под откос[587].

Диверсанты заставляли машинистов нагонять поезда на мины с повышенной скоростью, устраивая для этого засады за 1–1,5 километра до установленной мины, и обстреливали паровоз ружейно-пулеметным огнем (как правило, машинист в таких случаях невольно прибавлял скорость). В целях увеличения размеров крушений выбирались места, где скорости поездов были наибольшие, места после длительных спусков и перед подъемами, на кривых, высоких насыпях и в выемках[588].

Противодействуя диверсиям, гитлеровцы устраивали засады и вводили ночное патрулирование участков железной дороги. Для охраны железной дороги от диверсий партизан и обнаружения мин часто использовали собак[589].

Зачастую диверсии осуществлялись на железнодорожных станциях. Так, в 1943 г. агент оперативной группы органов госбезопасности «Храбрецы» «Крылович» осуществил 31 мая 1943 г. крупную диверсию на Могилевском железнодорожном узле. Мины взорвались, когда эшелон прибыл на станцию Могилев. В результате этой диверсии сгорело 4 эшелона, 67 вагонов со снарядами и авиабомбами, 28 цистерн с горючим и 12 вагонов с продовольствием, при этом были выведены из строя 5 паровозов, 5 танков «тигр», 10 бронемашин и другая боевая техника[590].

Таким образом, методы диверсий на железных дорогах были хорошо отработаны и приносили серьезные результаты. Это позволило с накоплением опыта и сил перейти к крупномасштабным диверсионным операциям, намечающим решения стратегических задач войны. Первые подобные операции были проведены в 1943 году. Так, начало 1943 года партизаны ознаменовали переходом к массированным ударам по коммуникациям врага, в ходе которых боевые действия сочетались с минированием дорог и выведением их из строя на значительном расстоянии. В Белоруссии первой такой стала операция под кодовым наименованием «Гранит», проведенная в январе 1943 года[591].

В числе первых одновременный вывод из строя железных дорог на большом участке отряды ОМСБОН НКВД начали применять еще в 1942 году в лесах Смоленщины. Этот прием не раз использовали и в бригаде С. А. Ваупшасова. Так, в апреле 1943 года семь диверсионных групп бригады, действуя одновременно, вывели из строя на несколько суток магистрали Минск — Барановичи и Минск — Бобруйск[592]. Через месяц эти же магистрали вновь были парализованы в результате одновременного налета 12 укрупненных групп отряда, вооруженных ручным пулеметами[593].

14 июля 1943 года был издан секретный приказ начальника ЦШПД П. К. Пономаренко «О партизанской рельсовой войне на коммуникациях врага». Основная цель операции «Рельсовая война» — массовым повсеместным уничтожением рельсов сорвать все замыслы врага, поставить его в катастрофическое положение. Приказывалось уничтожать рельсы на основных магистралях, запасных, вспомогательных, деповских путях, уничтожать запасные рельсы, исключая для противника возможность перешивания и маневрирования рельсами[594].

Анализ публикаций, посвященных проблеме диверсий в тылу врага, показывает неоднозначную позицию авторов в отношении операции «Рельсовая война», начавшейся летом 1943 года. До последнего времени преобладала точка зрения, и она присутствует в большинстве работ, посвященных Великой Отечественной войне, о положительном результате этой операции[595].

Однако существует мнение и о неэффективности рельсовой войны. Основоположником этой идеи явился крупнейший специалист по партизанским диверсиям И. Г. Старинов. По его мнению, «…вредность установки начальника ЦШПД на повсеместный подрыв рельсов заключалась в том, что на оккупированной территории на 1 января 1943 года было 11 млн рельсов, а подрыв 200 тысяч рельсов в месяц составлял менее 2 процентов, что для оккупантов было вполне терпимо, тем более если рельсы подрывались в значительной мере там, где немцы при отходе сами разрушить не могли»[596].

Первый удар «рельсовой войны» ЦШПД намечал провести в начале августа, но И. В. Сталин рекомендовал начать операцию немного раньше, во взаимодействии с наступлением Красной армии. Верховный Главнокомандующий оценил эти взаимодействия партизан с армейскими подразделениями как первую крупную совместно разработанную операцию по разгрому противника.

В ночь на 22 июля 1943 года начали операцию партизаны, действующие в районе г. Орла. Остальные партизанские силы, за исключением украинских, литовских, молдавских и эстонских, начали «рельсовую войну» в ночь на 3 августа. Всего в операции было задействовано 167 партизанских бригад и отдельных отрядов общей численностью более 95 тысяч человек.

И. Г. Старинов

К еще одному из видов диверсий, совершаемых оперативными группами органов госбезопасности и партизанами, следует отнести подрывы и порчу мостов. Мосты, которые подвергались диверсиям, были самые различные как по своей структуре (деревянные, железобетонные), так и по стратегическому значению. Лучшим способом разрушения деревянных мостов являлось сжигание надводной или подрыв подводной частей моста[597]. Подрыв железобетонных мостов осуществлялся путем минирования пролетных строений и опор. Пролетные строения подрывались в одном месте, если они были не более 10 метров, в двух местах, если были более указанной длины[598].

В штабах отрядов и бригад ОМСБОН НКВД СССР разрабатывались планы многих крупных диверсий и на других объектах. В их осуществлении особая роль возлагалась на подпольщиков: ведь установить мины и заряды на строго охраняемых объектах могли только люди, имеющие к ним свободный допуск и не вызывающие у охраны подозрений[599]. О масштабах этих операций свидетельствуют следующие данные: только за первые восемь месяцев действий в тылу врага отряд М. С. Прудникова совершил более 200 диверсий. Свыше 50 крупных диверсий было на счету отряда С. А. Ваупшасова, и подавляющее их большинство — в Минске[600].

В 1942–1944 годах около 70 раз — и в ночные часы, и среди белого дня — Минск и другие города сотрясали мощные взрывы зарядов, заложенных подпольщиками и подрывниками «Местных»[601]. В организации наиболее значительных диверсий принимали личное участие командиры отрядов и бригад.

При диверсиях на важных военных и промышленных объектах, на электростанциях, в учреждениях связи, а также на объектах в сельской местности использовалось минирование, организовывались поджоги, уничтожение и выведение из строя объектов и иными способами. В основном здесь применялись способы минирования подрывными устройствами различной взрывной силы, установление мин с часовым механизмом взрывателя, а также минами, закамуфлированными под дрова, брикеты торфа. Чекистские подразделения организовали также множество диверсий путем поджогов с имитацией самовоспламенения с помощью табельных средств или изготовлением зажигательных устройств на месте из подручных материалов. Был организован многочисленный вывод из строя различного промышленного оборудования, станочного парка, электрогенераторов, паровых турбин путем замыкания электропроводов и другими способами.

Работа по разрушению или минированию любых объектов разделялась на 2 этапа. Первый этап включал в себя подготовку к диверсионному акту, второй исполнение. Случайная, непродуманная установка мин хотя и наносила урон фашистам, однако не давала того внушительного эффекта, который достигался в результате спланированного минирования[602].

О тщательности подготовки и осуществления диверсионных актов свидетельствуют следующий пример. В первых числах мая 1942 г. оперативная группа «Неуловимые» получила данные о том, что на окраине Полоцка расположена крупная нефтебаза противника, снабжавшая горючим немецко-фашистские войска на Калининском фронте. Было принято решение взорвать ее. Через агентов из местных жителей выяснили, что территория базы обнесена проволочным заграждением, на вышках выставлены пулеметы, днем и ночью стоят часовые. Выполнение задачи возложили на группу опытных разведчиков-подрывников В. Никольского, И. Зырянова и И. Верхогляда. Поздно вечером 12 мая подрывники появились у базы. Никольский и Верхогляд незаметно для часовых преодолели колючую проволоку, Зырянов остался на месте, чтобы в случае опасности прикрыть их действия.

Проникнув на территорию базы, подрывники заложили взрывчатку под бак с горючим и подожгли бикфордов шнур. Когда часовые заметили диверсантов, было уже поздно. Оглушительный взрыв потряс воздух. Никольский, Верхогляд и Зырянов благополучно возвратились на базу. В результате вывода из строя этой базы было нарушено снабжение горючим немецко-фашистских войск на Калининском фронте.

Действия оперативных групп и отрядов 4-го управления НКГБ в мае-июне 1944 г. были тесно связаны с предстоящими наступательными операциями Красной армии. Оперативные группы и отряды органов безопасности активно действовали на территории Белоруссии, где войсками 1-го, 2-го, 3-го Белорусских и 1-го Прибалтийского фронтов осуществлялась одна из крупнейших стратегических наступательных операций 1944 г.

Всего в июне 1944 г. в тылу противника действовало 118 оперативных групп и отрядов НКГБ СССР общей численностью до 6 тыс. 960 человек, в том числе оперативных групп НКГБ СССР — 25, НКГБ БССР — 63, НКГБ УССР — 8, НКГБ Карело-Финской АССР — 9, НКГБ Литовской ССР — 7 и УНКГБ Ленинградской области — 6. Оперативными группам в июне было пущено под откос 193 эшелона противника с живой силой, техникой и вооружением; уничтожено и повреждено 206 паровозов, разбито 1 тыс. 694 вагонов, платформ и цистерн с горючим; уничтожено 177 автомашин, взорвано 15 железнодорожных и автомобильных мостов, повреждено 10 тыс. 700 м железнодорожного полотна, убито и ранено 12 тыс. 350 солдат и офицеров противника[603].

Оперативной группой под командованием Агабекова, действовавшей в районе Волковыска Белостоцкой области, в конце апреля был произведен взрыв офицерского ресторана в Белостоке. В результате взрыва магнитной мины и тола убито до 200 немецких офицеров. 21 мая оперативной группой под командованием С. А. Ваупшасова взорвано здание полиции и жандармерии в Несвиже Барановичской области БССР. Взрывом убиты и ранены 29 полицейских и жандармов. Оперативной группой под командованием Шихова пущено под откос 8 эшелонов противника с живой силой, техникой и вооружением. 8 июня опергруппой подорван бронепоезд противника. В результате диверсии разбито 8 броневагонов, бронепаровоз, один танк, 4 орудия, и убито до 70 человек из команды бронепоезда. Дорога не работала двое суток[604].

Спецотряды «Охотники» под командованием Н. А. Прокопюка и «Олимп» под командованием В. А. Карасева совершили рейд и эффективно действовали на территории Польши, а затем Чехословакии и Венгрии.

Отряд «Охотники», действовавший в Цуманьских лесах на Украине, с августа 1942 г. по апрель 1944 г. уничтожил 21 эшелон с живой силой и техникой противника. Основываясь на разведывательных данных отряда, авиация дальнего действия Красной армии осуществила ряд результативных налетов на объекты противника. В апреле 1944 г. отряд «Охотники» по приказу из Москвы начал перемещение на территорию Польши.

Отряд «Олимп» действовал в тылу противника с 10 февраля 1943 г. по 15 февраля 1945 г., совершая глубокие рейды на территории Белоруссии, Украины, Польши, Чехословакии и Венгрии, прошел путь протяженностью более 11 тыс. 500 км, провел в сложных условиях более 130 крупных боев и столкновений с немецко-фашистскими войсками и различными формированиями: РОА, восточными легионами, калмыцким кавалерийским корпусом и бандами украинских националистов. На своем пути бойцы отряда разрушали коммуникации противника, уничтожали живую силу и технику, делали все, чтобы жизнь оккупантов стала невыносимой.

В апреле 1944 г. отряд «Олимп» с другими партизанскими соединениями совершил рейд в Польшу, ведя бои с подразделениями дивизии «Галичина», польскими полицейскими и жандармскими частями, немецкими и литовскими охранными подразделениями. Многие местные жители и гитлеровское командование восприняли появление отряда «Олимп» в восточных районах Польши как прорыв передового соединения Красной армии. Масштабы паники оказались настолько велики, что вынудили генерал-губернатора Польши Г. Франка отдать специальное распоряжение о применении расстрела к распространителям слухов. Отряд добывал разведывательную информацию о наличии действовавших и строившихся военных аэродромов в районе Кракова, количестве и типах самолетов.

Наиболее крупные и тяжелые бои на территории Польши начались после посещения 23 мая 1944 г. Г. Гиммлером Кракова. В Краковском замке на совещании руководителей центрального аппарата гестапо, жандармерии, полиции и генерал-губернаторства была поставлена задача уничтожения партизанских соединений в Яновских лесах путем крупной карательной экспедиции. Начавшаяся экспедиция затянулась почти до конца июня 1944 г. Для уничтожения партизан противник подтянул значительные силы. Здесь были не только многочисленные национальные формирования, но и немецкие армейские части и дивизия СС «Викинг». Когда кольцо противника стремительно сжималось, партизаны совершили прорыв, из окружения было выведено 11 партизанских отрядов, 2 оперативные группы и другие отряды.

С начала июля 1944 г. начинался рейд отряда «Олимп» по территории Чехословакии. Разведчики отряда получили важную информацию о производстве гитлеровцами на заводах в районе Братиславы сверхсекретного оружия — ракет ФАУ. Наряду с разведывательно-диверсионной деятельностью, командование занималось и формированием национальных боевых отрядов. После словацкого восстания 30 августа 1944 г. и оккупации Словакии ее армия была деморализована, солдаты и офицеры группами и в одиночку уходили в леса. Оперативной группой «Олимп» из разрозненных словацких групп, разбитых немцами, в течение 2 дней были сформированы 20 отрядов по 100 человек в каждом.

Следует отметить, что органы госбезопасности совершали диверсии не только на оккупированной советской территории, но и на территории стран Восточной Европы. В Польше диверсионную работу вели 26 оперативных групп, в Чехословакии — 30 групп. Оперативная группа «Дальние» (Польша) вывела из строя 89 паровозов. Оперативные группы, действовавшие в Чехословакии, взорвали 26 железнодорожных мостов, пустили под откос 56 эшелонов с живой силой и боевой техникой врага.

Всего за годы войны только оперативными группами органов государственной безопасности СССР было пущено под откос 2852 железнодорожных эшелона, разбито и повреждено 2923 паровоза, 30 547 вагонов и цистерн с горючим, взорвано 1325 железнодорожных и шоссейных мостов, разрушено 254 километра железнодорожного пути, 863 километра линий связи, взорвано или сожжено 1364 промышленных предприятия и склада[605].

Опыт Великой Отечественной войны показал, что задачу по длительному нарушению движения партизаны и оперативные группы государственной безопасности с наименьшей затратой сил и средств смогли решить при помощи МЗД и радиоуправляемых мин. А для нанесения эффективных ударов по врагу необходимо было тесное взаимодействие между оперативными группами НКВД-НКГБ и партизанскими формированиями, своевременное снабжение их соответствующими диверсионными средствами.

В годы Великой Отечественной войны гитлеровцам был нанесен серьезный урон диверсиями на важнейших коммуникациях на оккупированной советской территории. Но возможности по нарушению вражеского тыла были использованы в незначительной мере. Это произошло потому, что сохранилось очень мало обученных людей[606], а на подготовку кадров было затрачено недостаточно времени; не хватало нужной техники, партизаны и оперативные группы государственной безопасности испытывали острый недостаток во взрывчатых веществах, которых получали от 10 до 25 процентов потребности; не было единого органа, который бы занимался подготовкой, обеспечением и руководством диверсантами[607].

А. Ю. Попов

Ликвидации и похищения нацистских сановников и предателей Родины

В процессе агентурно-оперативной и боевой деятельности органов госбезопасности на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны осуществлялись боевые операции, которые преследовали цель уничтожения живой силы противника, в том числе представителей верховного командования Вермахта, крупных чиновников административного аппарата оккупантов, изменников Родины, перешедших на сторону врага, а также, что особенно важно, представителей спецслужб фашистской Германии и агентов разведывательных и контрразведывательных органов. Специальные операции по уничтожению видных гитлеровцев и активных пособников оккупантов проводились, как правило, с помощью агентов органов госбезопасности, что требовало особой осторожности, учета оперативной обстановки и строгого соблюдения правил конспирации. Работа эта в боевых условиях нуждалась в высокой профессиональной подготовке, централизации и взаимодействии.

Ликвидации нацистских сановников и предателей Родины являлись одним из направлений деятельности органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны. Злодеяния гитлеровцев были поставлены на специальный учет. На основании приговоров, вынесенных партизанами, только при непосредственном участии ОМСБОН НКВД СССР было осуществлено 87 актов возмездия[608].

Подготовка и свершение каждого такого акта требовали большого опыта, смелости, терпения и находчивости. Необходимы были точное знание и учет конкретной обстановки, в частности, сложной системы охраны гитлеровских палачей. На них — инициаторов и руководителей злодейских акций, жертвами которых были сотни тысяч зверски замученных и убитых мирных граждан и военнопленных, в первую очередь и были направлены акты справедливого возмездия. Каждому из них предшествовала тщательная разведка, поиск конкретных исполнителей, разработка различных вариантов приведения их в действие.

Организаторам и исполнителям актов возмездия в отношении гитлеровцев и их пособников приходилось прикладывать неимоверные физические, а в большей степени психологические усилия. Зачастую все проходило не так гладко, как это писалось в отчетах и докладывалось руководству.

Каждый свершенный акт возмездия, особенно над высшими представителями гитлеровской администрации, имел широкий общественный резонанс и большое психологическое и нравственное значение. Он утверждал неминуемость наказания главных преступников, торжество справедливости, непобедимость народа, силу духа и волю к борьбе которого не могли сломить самые жестокие репрессии.

Нужно только отметить, что следствие гитлеровцев по делам такого рода, как правило, приходило к выводу о причастности к таким акциям органов государственной безопасности СССР.

Неоценимую помощь в данном направлении оказали женщины. Удивляться здесь не приходится. Мужчины, в большинстве своем, служили в частях Красной армии, в партизанских формированиях или работали на оккупационные германские власти.

Одной из самых громких ликвидаций высших гитлеровских сановников явилось убийство гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе. Задание на его ликвидацию получили все действующие в районе г. Минска партизанские командиры и оперативные группы органов государственной безопасности. На протяжении всего лета и сентября 1943 года велась напряженная работа десятков оперативных групп органов госбезопасности и ЦШПД. И только изменившаяся оперативная обстановка послужила конечным итогом этой специальной операции. Последней инстанцией, откуда горничная Кубе Е. Мазаник получила мину, разорвавшую Кубе, явился отряд ГРУ Д. Кеймаха.

Следует отметить, что оперативные группы в качестве прикрытия использовали различные возможности. Так, для обеспечения деятельности группы «Васько» в Калинине специально была открыта одна из ранее закрытых и бездействующих церквей (по ходатайству верующих). Верующие отнеслись к открытию церкви весьма благожелательно, однако чувствовалась известная настороженность, т. к. приезжих священнослужителей приняли вначале за обновленцев[609]. В группу были включены в качестве руководителя В. М. Иванов (оперативный псевдоним «Васько»), а также епископ Василий (Василий Михайлович Ротмиров)[610], И. В. Куликов («Михась») и радистка Аня Баженова («Марта»).

Перед оперативными группами и партизанскими отрядами, действовавшими на оккупированной территории Брянской и Орловской областей, ставились задачи по нейтрализации деятельности обер-бургомистра Локотского самоуправляющегося округа[611] Б. В. Каминского: от склонения его к переходу вместе с бригадой Русской освободительной народной армии (РОНА) на сторону Красной армии вплоть до физического уничтожения. После того как стало ясно, что склонить Каминского к переходу не удастся, в 1943–1944 гг. сотрудниками 4-го управления НКГБ СССР предпринимались неоднократные попытки его ликвидации. Однако все они завершились неудачей. Одни кандидаты не подходили для выполнения такого сложного задания по своим личным качествам, что выяснялось в процессе их подготовки, другие не смогли преодолеть плотное оцепление резиденции, третьи — погибли.

В 1943 г. перед несколькими агентами и оперативными группами Управления НКГБ по Ленинградской области была поставлена задача по проникновению в Русский комитет и Русскую освободительную армию с целью ликвидации предателя А. Власова[612] и других лидеров Русского комитета.

Оперативная группа «Дружина» под командованием майора госбезопасности Волокитина С. И.[613] была направлена в тыл противника на оккупированную территорию Вилейской области БССР со специальным заданием по разработке и ликвидации генерального комиссара Литвы доктора А. фон Рентельна.

Агенты органов государственной безопасности СССР ликвидировали и известного белорусского националиста Фабияна Акинчица. Непосредственно операцию осуществили агенты органов госбезопасности БССР А. Л. Матусевич, Г. И. Страшко и А. И. Прилепко. 5 марта в 7 часов утра Матусевич и Страшко постучали в квартиру другого националиста Козловского[614], у которого ночевал Акинчиц. Поледнего застрелил Матусевич. Когда Страшко выстрелил в Козловского, вторым патроном у него заклинило пистолет. Козловский начал отстреливаться, и агентам-боевикам пришлось быстро ретироваться[615].

Уничтожение Козловского было поручено двум агентам-боевикам органов госбезопасности в ноябре 1943 года. 11 ноября 1943 года после подробного обсуждения плана операции оба агента прибыли в Минск. В этот же день ими была произведена разведка помещения редакции. 13 ноября 1943 года, согласно отработанной легенде, агенты спецгруппы «Мстители» «Дударевич» и «Новый» в форме офицеров войск СС вошли в здание редакции. Поводом для обращения с просьбой к редактору являлось «заявление» «Дударевича» опубликовать в газете список якобы лично известных ему полицейских одного из карательных отрядов, уничтоженных накануне в бою партизанами.

Убедившись, что имеет дело с Козловским, «Дударевич» выстрелил в предателя. Возникшая паника способствовала беспрепятственному выходу из здания обоих агентов. Выйдя на улицу, они разошлись в разные стороны.

Агент органов госбезопасности «Соловей», находившийся на связи у оперативных работников спецотряда «Боевой» совершил несколько дерзких и интересных по замыслу операций специального характера. Он, например, удачно осуществил подрыв Глубокской канцелярии машинной части гебитскомиссариата и военной комендатуры города, заложив там взрывные устройства, которые смог занести на объекты, обманув бдительность охраны. Подорвал автомашину с несколькими гитлеровскими офицерами. Автомобиль с фашистами был взорван с помощью мины нажимного действия. «Соловей» установил ее у подъезда административного здания, которое часто посещали гитлеровские сановники. Заложенный в землю в месте, отведенном для остановки автомобилей, заряд взорвался от наезда на него колеса. Это был сравнительно редкий по использованию способ применения фугаса значительной взрывной силы.

30 мая 1944 года в результате взрыва мины, заложенной агентом «Павловым» в здании Логойской управы, наряду с ее разрушением был ликвидирован Островский — начальник отдела пропаганды управы и еще четыре гитлеровских офицера[616].

В отдельных случаях для подобного рода акций привлекались и надежные в политическом отношении связи агентов, располагавшие возможностью проносить взрывные устройства на объекты. Именно так была осуществлена диверсия на станции Брест-пассажирская через агента «Пчелку». Две малогабаритные мины были установлены родственницей агента в спальном вагоне офицерского общежития, стоявшего на запасных путях. Командование спецгруппы «Искра» при организации операции исходило из того, что служба родственницы «Пчелки» в качестве уборщицы позволит ей незаметно от охраны пронести в вагон мины и прикрепить их к койкам офицеров.

Представляют определенный интерес боевые операции по ликвидации высших чинов вермахта, проведенные спецгруппой «За Родину», которая вызвала положительную политическую реакцию и широкую огласку среди населения западных районов Белоруссии. Так, 24 марта 1944 года в 24.00 во время бала, устроенного в помещении гебитскомиссариата города Лиды, агент «Мельников» бросил внутрь здания несколько гранат. В результате были тяжело ранены: Дрексель — заместитель Лидского гебитскомиссариата, Дрош — его помощник, Адлер — личный секретарь Дрекселя и активные пособники оккупантов.

Спецгруппой «Победители» была осуществлена попытка ликвидировать и самого гебитскомиссара Лиды. Агент «А» смог заложить мину под кресло объекта в его кабинете. Однако из-за технической неисправности, простояв положенное время, мина не взорвалась и была обнаружена уборщицей. В июне 1944 года подобным же образом, путем закладки мины в квартире, был уничтожен окружной комиссар города Кобрина А. Рент и три других фашистских офицера. Минирование с помощью агента «Маруси» осуществила спепгруппа «Возрождение»[617].

Также путем минирования 23 июня 1943 года с помощью агента «Коленчица» спецгруппой «Родные» был уничтожен изменник Родины Сарнацкий, командир карательного взвода, водивший полицейских к базам партизанских отрядов и предававший семьи партизан. Мина была заложена в стол предателя в караульном помещении, за который обычно садился Сарнацкий. Во время взрыва было убито и ранено еще несколько полицейских[618].

Агент «Орел», получив мину у оперработника спецгруппы «Авангард», 30 ноября 1943 года осуществил ее закладку в помещении фашистского Красного Креста. В результате взрыва было убито и ранено 16 фашистских солдат и офицеров. Документы свидетельствуют, что операция вызвала среди немецких пособников в Несвижском, Клецком и Минском районах серьезную панику[619].

Исследование боевой деятельности чекистских подразделений дает основание для вывода, что оперативные работники многих спецгрупп к 1943 году накопили опыт проведения специальных операций как по ликвидации высших чинов вермахта, так и видных ставленников оккупантов из числа белорусских буржуазных националистов, многие из которых были агентами спецслужб фашистской Германии. К операциям такого рода с полным правом следует отнести уничтожение Ивановского[620], председателя «Комитета Доверия», бургомистра Минска Козловского, редактора «Белорусской газеты», руководителя «Белорусской народной громады Рябушко, шефа-проводника «Белорусских профсоюзов»; члена «Комитета Доверия» и многих других предателей белорусского народа.

Мероприятия по ликвидации Ивановского интересны по тактике их исполнения тем, что они были осуществлены в центре Минска в условиях жесткого полицейского режима и массовых репрессий среди гражданского населения, вызванных, как это объясняли оккупанты, уничтожением В. Кубе. В этих условиях вероятность даже случайного задержания исполнителей воинскими патрулями была чрезвычайно велика. Однако четкое взаимодействие между боевиками-участниками спецгруппы и агентами органов госбезопасности, которые принимали участие в операции, позволяло свести риск к минимуму. Успеху операции способствовало умело организованное за объектом наружное наблюдение, что позволило выбрать время и место ее заключительного этапа.

Ликвидация Ивановского была поручена спецгруппе «Мстители». Непосредственно участвовали в боевых действиях агенты органов госбезопасности «Орловский» и «Вилейский». На подготовительной стадии были привлечены к работе спецгруппы жители города Минска агенты «Костя» и его жена «Зарецкая». По характеру служебной деятельности «Костя» имел возможность встречаться с Ивановским в городской управе. В основу операции были положены сведения об образе жизни объекта, полученные в процессе разработки Ивановского. В сборе сведений о предателе, наряду с «Костей», приняли участие и другие агенты органов госбезопасности. Накануне операции, в целях безопасности семьи «Кости», было решено переправить ее в партизанский отряд. Выполнение этого задания поручили агенту «Доре». Однако ей удалось переправить к партизанам лишь дочь агента, а жена выехать из Минска не смогла и принимала участие в подготовке операции в качестве агента-связника между боевиками и «Костей».

Операция началась 29 ноября 1943 года с прибытием группы в Минск. Агенты остановились на специально подобранной для этой цели явочной квартире. В этот же день им удалось связаться с «Костей» и уточнить план операции. 2 декабря они впервые лично увидели объекта, следовавшего в пролетке по центральной улице в городскую управу. Проведение заключительного этапа операции было назначено на вечернее время следующего дня, когда Ивановский должен был возвращаться с заседания «Белорусского научного товарищества». Однако в этот день уничтожить бургомистра не представилось возможным, так как он во время заседания был куда-то вызван и, видимо, возвращался домой по другой улице. Учитывая эти обстоятельства, место засады боевики перенесли ближе к дому объекта.

По сообщению агента «Кости», вечером 4 декабря Ивановский находился в помещении «Белорусской народной самопомощи», но дождаться его в засаде и в этот раз не удалось. Как выяснилось, Ивановский эту ночь провел у своей приятельницы артистки Кушель-Арсеньевой. 5 декабря, в воскресенье, управа не работала, и наблюдение за Ивановским не велось. В этот день «Орловский», «Вилейский», «Костя» и «Зарецкая» уточнили отдельные детали операции. Было принято решение организовать засаду непосредственно напротив здания в руинах у городской управы. 6 декабря «Костя» передал через «Зарецкую», что Ивановский находится в своем кабинете в здании управы, а сам он имеет возможность вести наблюдение за объектом. После этого сообщения агенты-боевики прибыли к новому месту засады. «Зарецкой» было поручено передать мужу, чтобы тот подал условный сигнал, когда погаснет свет в кабинете бургомистра. «Костя» оставался у подъезда управы и мог наблюдать за выездом пролетки с Ивановским.

После получения сигнала оба агента последовали за объектом. Улицы города в тот вечер были многолюдны, пролетка часто останавливалась на перекрестках. Почти десять кварталов по самому центру Минска агенты вели преследование объекта. Недалеко от дома бургомистра, на повороте, «Вилейский» вскочил в пролетку с Ивановским и предложил ему изменить маршрут. Ивановский сделать это отказался, закричал о помощи и выхватил пистолет ТТ. Поняв, что бургомистра взять живым не удается, «Вилейский» выбил у него из руки пистолет и выбросил самого Ивановского из пролетки, успев одновременно сделать в него два выстрела. Дважды выстрелил в объекта подбежавший к нему «Орловский». После выполнения задания оба агента разними путями стали пробиваться через руины к окраинам города. Для «Орловского» это сделать оказалось сложно. Ему пришлось уничтожить попытавшегося задержать унтер-офицера Г. Райснера (агент успел захватить документы и оружие убитого), а через несколько кварталов застрелить полицейского, также попытавшегося задержать агента[621]. Только 8 декабря «Орловский» сумел возвратиться на базу спецгруппы.

Нельзя не сказать и о деятельности легендарного советского разведчика, удачливого «ликвидатора» Николая Ивановича Кузнецова («Пух», «Пауль Зиберт», «Колонист»), действовавшего в городах Ровно и Львов на Украине с позиций партизанского отряда «Победители» под командованием оперативного работника 4-го Управления НКГБ Д. Н. Медведева.

В Ровно Н. И. Кузнецов ликвидировал оберфюрера СС, верховного судью Украины А. Функа и министерского советника финансов Г. Геля. Им же было осуществлено дерзкое похищение командующего карательной экспедицией генерал-майора фон Эльгена, взятого в собственной резиденции вместе с документами особой секретности[622].

Наместник фюрера, гауляйтер Украины Кох, напуганный размахом партизанского движения, предпочитал в Ровно не показываться и отсиживаться в Восточной Пруссии, где пока еще чувствовал себя в относительной безопасности. В отсутствие Коха на первые роли выдвинулся его главный заместитель по всем вопросам — регирунгспрезидент, то есть глава администрации Пауль Даргель. Население Украины ненавидело этого сатрапа даже больше, чем самого Коха, поскольку именно Даргель подписывал почти все приказы, постановления и распоряжения, за нарушения которых чаще всего следовало одно наказание — смертная казнь через расстрел, а иногда, для большего устрашения, и через публичное повешение[623].

Под непосредственным руководством Д. Н. Медведева Н. И. Кузнецов составил план ликвидации Даргеля — детальный и достаточно реалистичный.

Как правило, Даргель ездил по городу с большой скоростью в длинном черном автомобиле «опель-адмирал».

По ошибке Кузнецов застрелил не Даргеля, а руководителя главного отдела финансов при рейхскомиссариате Украины министерского советника Ганса Геля и кассового референта Винтера. Несмотря на это, командование чекистского партизанского отряда было вполне удовлетворено результатом покушения. Во-первых, сам акт возмездия прошел безукоризненно — значит, план операции, в сущности, был разработан правильно. Во-вторых, Гель был фигурой достаточно важной, если и уступавшей положению правящего президента Даргеля, то ненамного.

8 октября 1943 г. Николай Кузнецов выстрелил в Пауля Даргеля несколько раз из той же машины, перекрашенной на этот случай в зеленый цвет. Однако гитлеровец остался невредим.

Другой же высокопоставленный чиновник А. Функ от расплаты не ушел. Функ, как и гауляйтер Украины Кох[624], был одним из любимцев Гитлера. В одно и то же время оберфюрер СС Функ являлся президентом немецкого верховного суда на Украине, сенат-президентом верховного суда в Кенигсберге, чрезвычайным комиссаром по Мемельской области (Германия), главным судьей СА группы «Ост-ланд», председателем «национал-социалистического союза старшин» и прочее, и прочее[625].

Верховный суд занимал трехэтажное здание, выходящее одной стороной на Немецкую улицу, другой — на Парадную площадь. Третья сторона здания выходила на тихую и малолюдную Школьную улицу.

Как вспоминает заместитель командира по разведке партизанского отряда «Победители» А. А. Лукин: «Быть может, убить Функа было легче где-нибудь в другом месте и в другое время, но командование решило это сделать именно в здании суда»[626].

Чекисты знали, что Функ — человек аккуратный и педантичный, каждый день брился в парикмахерской на Немецкой улице, почти напротив суда. Без нескольких минут девять он пересекал улицу и входил в здание.

Николай Кузнецов, ранее зашедший в здание суда, в упор трижды выстрелил в Функа. Потом быстро вышел на улицу[627].

Эсэсовцы у главного подъезда видели, как из здания суда вышел пехотный офицер и уехал на сером автомобиле «Адлер», но не обратили на него никакого внимания. Выстрела они не слышали.

Труп Функа обнаружили только через две-три минуты. Поднялась тревога. Эсэсовцы устремились в погоню. В нескольких кварталах от площади они настигли серый «Адлер», в котором сидел какой-то майор. Его вытащили из машины, избили до полусмерти и отправили в гестапо.

Это удачное совпадение дало Николаю Кузнецову те самые драгоценные минуты, которые позволили ему и другому партизану, Струтинскому, беспрепятственно скрыться.

Помимо деятельности Кузнецова на Украине исполнителями смертных приговоров над целым рядом главарей фашистской администрации явились бойцы отрядов Е. Мирковского, Д. Медведева, В. Карасева, Н. Прокопюка и связанные с ними подпольщики.

Так, 1 мая 1943 года в помещение районной комендатуры в Овруче вошла группа немецких офицеров. Неожиданно для захваченных врасплох эсэсовцев они приказали им сложить оружие. Затем был зачитан и приведен в исполнение приговор над убийцей и садистом фон Армином. Исполнителями были разведчики из отряда Е. Мирковского: Н. Крамской, К. Анисимов, А. Мешков, С. Полищук, М. Карапузов, В. Шамякин. Все они благополучно вернулись на базу[628].

Мероприятия, проводимые чекистскими подразделениями на оккупированной территории, по характеру исполнения были самыми разнообразными. Так, интересной с точки зрения организации использования агентурных данных можно назвать операцию по ликвидации А. Забеля, начальника машинной части публичного землепользования по Восточному краю, и нациста Розерна, управляющего немецкими имениями в Барановичской области, а также захват Рябушко — шефа-проводника «Белорусских профсоюзов».

Е. И. Мирковский

22 февраля 1944 года бойцы спецотряда «Боевой» выбрали удачное место для засады на дороге Минск — Вильнюс, по которой должен был проехать с охраной Забель. Когда автомобиль поравнялся с местом засады, партизаны закидали его гранатами. Забель был убит.

В отдельных случаях агенты органов госбезопасности принимали участие в боевых операциях вместе с бойцами спецгрупп. Именно так был захвачен Рябушко. Подготовка операции по захвату объекта была начата спецгруппой «Мстители» в марте 1944 года. Оперативным путем были получены сведения, что Рябушко является автором устава «Белорусских профсоюзов», а также о том, что он выступает на многочисленных митингах и собраниях в Минске с антисоветской пропагандой.

В разработку Рябушко был введен агент «Игнатьев», его приятель. Когда Рябушко приехал в гости к агенту, последний привел гостя в сарай, якобы посмотреть на купленную лошадь. Находившиеся там бойцы спецотряда связали предателя и доставили в отряд. Позднее из-за отсутствия возможности переправить Рябушко в НКГБ БССР, с санкции Центра после расследования Рябушко был расстрелян.

Операции по захвату и ликвидации активных пособников оккупантов вызывали страх у изменников Родины, работавших в аппарате местного управления, снижали их активность и, одновременно, имели положительную реакцию в различных слоях местного населения. Особое значение играли мероприятия по ликвидации тех, кто оказывал помощь фашистам в карательных операциях или изуверски обращался с односельчанами. Так, в ночь на 22 октября 1942 года бойцами одной из спецгрупп органов госбезопасности в Витебской области был расстрелян некто Е. Филиппов. Решение о проведении этой операций было принято после получения сведений о том, что из поставленного в доме Филиппова пулемета гитлеровцы обстреляли партизан местного отряда. Было также установлено, что в гостях у предателя часто бывали комендант и полицейские Бычихинской волости, которым он сообщал сведения о партизанах.

23 декабря 1943 года за предательство местных жителей уничтожены у себя на квартире Т. Гамашов, начальник полиции железнодорожной станции Якимовичи на магистрали Калинковичи — Гомель, и его заместитель Л. Мезенцев. Операция была проведена бойцами спецгруппы «Бывалые». Этой же спецгруппой в присутствии жителей Веселое Поле и Голевка после общественного суда расстрелян Будник, староста этих деревень, жестоко обращавшийся с односельчанами, сотрудничавший с фашистскими карателями.

Отдельные специальные операции оперативные работники поручали проводить создаваемым агентурным группам, что в некоторых случаях следовало подкреплять силами бойцов чекистских подразделений. Хорошей иллюстрацией этому служит одна из немногих операций, закончившихся гибелью агентов, во время которой предусматривалась ликвидация изменника Родины П. Коломийцева, возглавлявшего Туголицкий гарнизон РОА, награжденного гитлеровцами железным крестом за карательную деятельность против партизан.

Было известно, что Коломийцев, в прошлом командир Красной армии, добровольно перешел на сторону врага в первые месяцы войны. Для уничтожения Коломийцева агенту органов госбезопасности «Федору», находившемуся на связи у оперработников спецгруппы «Семенова», были приданы также агенты «Георгий», «Лавров» и «Погражевский». В сентябре 1943 года группа «Федора», проведя предварительно разведку, пришла ночью в гарнизон и бесшумно сняла часовых. Проникнув в квартиру Коломийцева, они уничтожили предателя, но возникла перестрелка. В результате агенты вступили в бой, во время которого ими было убито 20 солдат и офицеров РОА, но и сами они погибли. Представляется, что при планировании таких операций командование спецгруппы «Семенова» не предусмотрело возникшие во время операции сложности, а результаты боя могли быть иными.

Специальные операции по захвату (пленению) офицеров противника и активных пособников оккупантов всегда получали высокую оценку Центра. Они, в ряде случаев, давали возможность получать сведения, важные для органов контрразведки. Одной из первых операций такого характера следует назвать захват гестаповца фон Файта, еще в 1937 году высланного из СССР за шпионаж. Похищение осуществили бойцы спецгруппы «Четвертые».

Большую работу проводили органы контрразведки партизан по захвату сотрудников специальных служб противника, их агентов и пособников. Так, в г. Борисове бургомистром являлся агент партизанской бригады «Дядя Коля»[629] П. Ф. Парабкович. С его непосредственной помощью был похищен высокопоставленный представитель гитлеровской военной разведки Нивеллингер[630].

Примером захвата официальных сотрудников, агентов и документов спецслужб противника могут служить действия партизанского отряда им. Ф. Э. Дзержинского (опергруппа «Ходоки» под командованием Е. И. Мирковского) в районе Житомира. Разведка отряда установила наблюдение за гестаповским агентом Нусвальдом, который был знаком со многими офицерами руководящего звена немецкого разведоргана. Переодевшись в полицейскую форму, разведчики Н. Гулак, И. Петрук и Н. Семиноженко ночью въехали в город, проникли на квартиру вражеского агента, арестовали его и доставили в партизанский отряд. Вместе с ним в квартире были захвачены важные документы. Показания «языка» и содержание документов позволили партизанам установить сеть гестаповской агентуры в областном центре и предупредить многие ее действия[631].

В конце декабря 1943 года контрразведывательными органами была проведена в районе Пскова операция по захвату сотрудников отделения 304-й зондеркоманды гитлеровцев, которые вели работу по внедрению своей агентуры в партизанские отряды[632].

В боевой деятельности чекистских подразделений на оккупированной советской территории при проведении специальных операций достаточно широко использовался прием компрометации объектов агентурных разработок перед гитлеровцами. В результате объекты уничтожались самим противником. Особенно активно таким образом действовали оперативные работники спецгрупп в западных районах республики. В условиях общей подозрительности оккупантов к местному населению, что было характерным для фашистского режима в целом, такие операции, как правило, давали положительные результаты.

Например, в процессе разработки польского буржуазного националиста Свирща было установлено, что, проживая в Белоруссии в местечке Дрогичин, он поддерживает обширные связи с видными националистами в Бресте, Барановичах и Варшаве. Были получены достоверные сведения, что объект ведет активную вербовку поляков в вооруженные формирования. Попытка снизить его активность путем личной беседы с ним оперработника спецгруппы «Возрождение» закончилась безуспешно, так как на беседу он не вышел. Более того, стал еще злобнее клеветать на органы госбезопасности и ВКП(б). С целью компрометации объекта перед шефом Дрогичинской жандармерии туда было передано письмо. В нем якобы от «истинных патриотов», поддерживавших германское государство, сообщалось об антигерманской деятельности предателя, а также прилагались антигитлеровские листовки, которые Свирщ якобы распространяет. Подобные листовки и воззвание к польским патриотам, которые призывали к борьбе с оккупантами, с помощью агентов были спрятаны в квартире Свирща. Через некоторое время Свирщ был гитлеровцами арестован. Во время обыска у него были найдены указанные материалы, и объект был противником расстрелян.

Интересную серию подобных мероприятий по ликвидации сотрудников полицейских органов противника провели в 1943 году оперативные работники спецгруппы органов госбезопасности «Родные». Во время таких мероприятий ликвидировалась и агентура противника, работавшая на карателей. Например, именно так был ликвидирован Миронович, заведующий лесничеством, проживавший в Койданово Минской области, являвшийся резидентом жандармерии. Связь объекта с карателями с достоверностью была установлена агентом спецгруппы «Олей». В связи с тем, что захватить Мироновича в Койданово не представлялось возможным, ему от имени партизан было изготовлено письмо, в котором начальник особого отдела партизанской бригады предлагал ему, как связному, выкрасть в жандармерии сведения о дислокации партизанских отрядов, которыми якобы располагали фашисты. Через Буйкевич, связную спецгруппы, указанное письмо было передано агенту органов госбезопасности «Дубу», а тот, в свою очередь, передал его в жандармерию. При этом агент заявил, что указанное письмо было доставлено какой-то неграмотной женщиной, нашедшей его у себя дома после ночлега пьяных партизан. В результате, без всякого предварительного расследования, Миронович был расстрелян фашистами[633].

Специальная операция по компрометации сотрудников полиции районного центра Чечерск в Гомельской области спецгруппой «Родные» началась с вывода из Чечерска в партизанский отряд жены начальника 2-го отдела районной полиции Хмелева — Никитенко А. Н. Ее переход к партизанам подготовил связной партизан, врач местной больницы. Затем, по рекомендации «Родных», от нее в адрес мужа Хмелева было направлено письмо, в котором она благодарила супруга за якобы умелые действия по переводу ее в партизаны. В письме также упоминались выявленные ранее «Родными» агенты СД, которые также якобы способствовали ей связаться с партизанами. Подобного содержания письмо было написано «Родными» также на имя начальника полиции Ганжина. В нем давалась «положительная» оценка его работе как агента органов госбезопасности. В конверт письма были вложены чистые бланки отдела полиции с печатями. В записке, приложенной к бланкам, указывалось, что такие бланки уже не нужны и высказывалась просьба добыть другие. Ганжину предлагалось совершить террористический акт над офицерами военной комендатуры. Аналогичные письма были изготовлены и переданы в СД для компрометации других лиц, служивших в полиции. В результате сотрудники полиции Хмелев, Козлов, Дробышевский были арестованы и 10 сентября 1943 года расстреляны фашистами без расследования их вины. Выяснить результаты ареста Ганжина и других изменников агентуре органов госбезопасности не удалось.

Путем изготовления компрометирующих материалов и передачи их гитлеровцам был ликвидирован предатель Гурин и другие объекты агентурных разработок. В письме Гурину от имени партизан высказывалась благодарность за оказание помощи в добывании оружия.

Однако не все специальные операции, которые проводили оперативные работники чекистских подразделений на оккупированной территории, завершались успешно. К одной из них, имевшей важное политическое значение, следует, по нашему мнению, отнести попытку ликвидировать преемника Кубе — Готберга.

Ликвидация Готберга планировалась спецгруппой «Мстители» в двух основных направлениях: по линии создания надежных агентурных позиций в районе деревни Дрозды (пригород Минска), где на бывших дачах проживал гауляйтер, и по линии приобретения агентуры по месту его службы — в генеральном комиссариате.

В процессе агентурной разработки Готберга с 5 февраля по июнь 1944 года было завербовано и использовалось 11 агентов органов госбезопасности. От них была получена достаточно полная и достоверная информация о режиме работы генерала. Однако ликвидировать Готберга не удалось.

Подводя итоги, следует отметить, что чекистские оперативные группы и партизанские формирования неоднократно проводили успешные ликвидации гитлеровцев и их пособников. Необходимо отметить, что подобная деятельность, преследуемая законом в мирный период существования государства как деятельность противоправная, в особых условиях и в военное время в отношении гитлеровских оккупантов приобрела иное толкование. Акты физического устранения представителей администрации на оккупированной гитлеровцами территории СССР являлись специальными операциями, которые осуществлялись на основании непосредственных приказов руководства страны.

Органы госбезопасности во второй половине XX столетия

О. Б. Мозохин

Борьба органов государственной безопасности с националистическим подпольем в республиках Прибалтики

Еще до начала Великой Отечественной войны германские разведывательные органы интенсивно забрасывали в Литву, Латвию и Эстонию свою агентуру со шпионскими и диверсионно-террористическими заданиями. Они направляли туда эмиссаров с целью создания повстанческих и диверсионных организаций из местных националистов. Основными кадрами создававшихся германской разведкой антисоветских формирований являлись бывшие члены националистических партий и организаций: «Таутининки», «Шаулю саюнга» и «Яунои Лиетува» в Литве[634]; «Крестьянская партия», «Айзсарги» и «Перконкруст» в Латвии[635]; «Изамаалиит», «Кайтселиит» и «Вабс» в Эстонии[636].

После оккупации Прибалтики немецко-фашистские войска активизировали деятельность вышеуказанных националистических организаций и создали ряд новых организаций. Так, в начале 1941 г. по заданию германской военной разведки литовскими националистами был организован так называемый «Фронт литовских активистов» (ФЛА). До июня его центр находился в Берлине и возглавлялся бывшим литовским послом в Германии полковником К. Шкирпой и его помощником коммерсантом Л. Прапуолянисом, проживавшим в г. Каунасе. ФЛА ставил своей главной задачей восстановление в союзе с Германией «независимого» литовского государства, в этих целях организовал по всей Литве повстанческие отряды. 23 июня было создано т. н. временное правительство во главе со Шкирпой, однако 5 августа 1941 г. немцы его распустили, а самого Шкирпу из Германии не выпустили. Не получив от немцев самостоятельности, ФЛА распался, отдельные партии и группы, входившие в него, начали действовать подпольно.

В отношении судьбы народов, проживающих на территории Прибалтики, нацистский теоретик «восточной политики», выходец из Прибалтики А. Розенберг за два дня до нападения Германии на СССР заявил: «…мы планируем в Западной Прибалтике провести серьезную германизацию и освежение крови». Однако по его теоретическим выкладкам «германизации и освежению крови» могла поддаться только незначительная часть латышей и эстонцев… Что же касалось литовцев, основной массы латышей и эстонцев, не поддающихся онемечиванию, то они, по замыслам руководства Третьего рейха, должны были быть выселены в восточные районы России, отправлены на физически тяжелые работы в Германию или же вообще уничтожены[637].

«Айзсарги»

На территории Латвии основной базой, на которую опирались немецкие оккупационные войска, являлись члены военно-фашистской организации «Айзсарги». Немцы, в первые же дни оккупации из числа «айзсаргов» создали карательные отряды и так называемые «отряды самозащиты», которые сразу же выступили с оружием в руках против Красной Армии и местных органов Советской власти. Из «айзсаргов» формировались полицейские батальоны, которые использовались немцами в карательных операциях против советских партизан не только в Латвии, но и в северо-западных районах РСФСР, на Украине, в Белоруссии, в Польше и Югославии. Из них комплектовались отряды вспомогательной полиции так называемой «Ц»-группы, они же составляли и основное ядро 15-й и 19-й латышских дивизий «СС», активно боровшихся против Красной Армии. Из них набирались кадры в немецкие диверсионно-террористические и разведывательные школы.

В мае 1941 г. из националистических элементов Латвии возникла антисоветская организация «Латвияс сарги» (Защитники Латвии), которая ставила своей задачей восстановление буржуазного режима в Латвии при помощи Германии. С начала войны основные кадры этой организации приняли участие в нападениях на отступающие части Красной Армии, добывали разведывательные данные для немцев. После оккупации немцами Латвии «Латвияс сарги» была распущена, большая часть ее участников перешла на службу в немецкие карательные органы. В середине 1944 г. по инициативе германской разведки эта организация была восстановлена и ее кадры использовались для подрывной работы в советском тылу.

Кроме того, в ноябре 1941 г. на территории Латвии был создан ряд молодежных националистических организаций и групп.

После оккупации Эстонии немцами из националистов и профашистски настроенных лиц была создана организация «Омакайтсе» (Самозащита), активно использовавшаяся германским вермахтом и фашистскими спецслужбами для проведения карательных акций против населения, охраны тюрем, лагерей, коммуникаций и важных объектов, розыска и задержания партизан и советских парашютистов, конвоирования насильственно отправляемых на работу в Германию граждан.

Немецкая разведка в своей работе против СССР широко использовала членов организации «Вабс», куда входили наиболее реакционные элементы из среды лютеранского духовенства, прогермански настроенная интеллигенция и молодежь, крупные собственники, русские белогвардейцы.

Большую роль в налаживании антисоветской работы в Эстонии играл «Эстонский эмиграционный заграничный центр», созданный в 1940–1941 гг. в г. Стокгольме бежавшими туда бывшими политическими деятелями Эстонии.

Немецкие оккупационные власти формировали из латвийских, литовских и эстонских националистов части «СС», карательные батальоны и полицейские отряды, которые действовали на территории Прибалтики и за ее пределами.

Подразделение латвийской вспомогательной полиции в годы войны уничтожило в концлагерях и тюрьмах, расположенных на территории Латвии около 26 тысяч евреев. В 1942–1944 гг. на территории Ленинградской, Новгородской, Псковской и Витебской областей действовало несколько крупных латышских полицейских формирований, которые участвовали в карательных операциях совместно с литовскими и украинскими шутцманшафтбатальонами. В результате этих операций только на территории Псковской и Витебской областей было убито более 15 тысяч человек.

Литовскими националистами были уничтожены почти все литовские евреи, причем их уничтожение нередко осуществлялось без приказа немецкого военного командования. Особой страницей в деятельности литовской полиции являлось участие в холокосте. В результате проведенных т. н. экзекуций только в районах Каунаса, Шяуляя и Вильнюса с 22 июня по 31 октября 1941 г. было уничтожено 80 311 евреев и 860 коммунистов. Сотни литовцев, включая женщин, стариков, детей, были уничтожены своими националистами за связь с партизанами. 3 июня 1944 г. была уничтожена деревня Пирчюпис в Варенском районе. Там было убито более сотни мирных жителей. Такая же судьба постигла деревни Правенишкес, Райняй, Аблингу.

Во время оккупации Эстонии немцами из числа местных жителей были образованы отряды самообороны, которые занимались поиском и расстрелами эстонских коммунистов и бойцов истребительных батальонов НКВД, эстонских евреев, советских военнопленных. Эстонская полиция принимала участие в охране концлагерей, созданных на территории Эстонии, Польши и СССР. Ее подразделения проводили антипартизанские операции в районах Пскова, Луги, Гдова и в Белоруссии. Эстонский батальон участвовал в карательных операциях против мирного населения в Ленинградской области, во время которых были сожжены многие деревни. В 1942 г. в составе вермахта на Восточном фронте действовало 16 эстонских подразделений. В 1944 г. была сформирована 20-я эстонская дивизия войск СС, несколько тысяч эстонских добровольцев воевало в составе дивизии войск СС «Викинг».

Помимо этого, литовские, латышские и эстонские националисты использовались германскими разведывательными и контрразведывательными органами: абверкомандами — 102-я, 104-я, 166-я м (морская), 304-я, «Абверштелле Остланд», «Абверштелле Таллин» и др.[638]

При отступлении германских войск немцы оставили на территории Прибалтики группы шпионов и диверсантов — участников националистических организаций с заданием собирать шпионские сведения, осуществлять диверсии. Для выполнения этих заданий агенты были снабжены значительным количеством оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ, хранившихся в специально оборудованных тайниках.

Необходимо отметить, что в противовес националистам другая часть прибалтийского населения внесла свой вклад в борьбу с нацизмом на стороне антигитлеровской коалиции. В годы войны на территории прибалтийских республик действовало сотни партизанских отрядов и групп. Десятки тысяч прибалтийцев в годы войны сражались на стороне антигитлеровской коалиции. В составе Красной Армии была сформирована 16-я Литовская стрелковая дивизия, которая участвовала в боях за освобождение русских, белорусских, литовских земель. Таким образом, линия раскола проходила внутри самих прибалтийских народов, а вооруженное противостояние оказалось тесно связано с вооруженной борьбой фашистского и антифашистского блоков.

После войны прибалтийские националисты перешли на службу англо-американской разведки. В английской и американской зонах оккупации Германии, в Швеции и других странах были образованы различные националистические комитеты и организации. Они объединяли значительную часть прибалтийской эмиграции под лозунгом борьбы против советской власти в Прибалтике. По существу, они являлись центрами по организации подрывной работы на территории Литвы, Латвии и Эстонии по заданию английской и американской разведок.

Указанные центры существовали также и в Швейцарии (так называемый «Прибалтийский центр», возглавляемый бывшим послом в Швейцарии Тураускасом и бывшим представителем Латвии в Лиге Наций Фельдманисом) и в англо-американской зоне оккупации Германии.

В английской зоне оккупации Германии в лагере Зеедор-Цевен находилась группа литовских националистов, возглавляемая бывшим генералом буржуазной Литвы Дауканбасом Теодорасом, полковниками Кутка, Сакалас и майором Вербицкас. Известно, что группа Дауканбаса поддерживала связь с «Союзом Освобождения Литвы», находящимся в Америке. В июле 1946 г. эта группа пыталась установить радиосвязь с националистическим подпольем, действующим на территории Литовской ССР, от которого получала информацию о действиях банд.

После освобождения территории Прибалтики от немецко-фашистских захватчиков органы государственной безопасности СССР предприняли меры по «зачистке» этих территорий от националистических бандформирований, дестабилизировавших обстановку в тылу Красной армии.

Литва. В Литве численность антисоветских повстанцев, т. н. «лесных братьев», определялась в несколько десятков тысяч человек. Сопротивление выражалось в форме террористических актов по отношению к партийным и советским работникам на местах, пропагандистам и агитаторам, ответственным за проведение коллективизации, рядовым литовцам, заподозренным в сотрудничестве с новыми властями.

В 1947 г. Транспортным отделом МГБ Литовской железной дороги ликвидирована группа участников антисоветской националистической литовской организации «Союз освобождения Литвы», действовавшей с начала 1941 г. в Паневежском уезде Литовской ССР. В 1949 г. МГБ Литовской ССР ликвидировало штаб бандитского округа «Дайнава», штаб бандбригады «Казимирайтиса», штаб бандбригады «Зеленая» и другие.

За 1950 г. в Литовской ССР ликвидировано 436 националистических и бандитских групп. В процессе проведения чекистских операций арестовано 3104 бандита, принимавших участие в диверсионно-террористической деятельности, и их пособников. При оказании вооруженного сопротивления убито 635 бандитов, в том числе 205 бандглаварей. Изъято: 71 пулемет, 291 автомат, 498 винтовок, 594 пистолета, 314 гранат, около 80 000 патронов.

Так, в Рокишикском районе Шауляйской области в июле 1950 г. группой неизвестных лиц был совершен вооруженный налет на правление колхоза «Обеляй», во время которого были захвачены и сожжены колхозные документы, а вскоре после этого нападения был убит депутат Обеляйского сельсовета Гинтаутас. Преступники были установлены и арестованы.

Тельшяйским райотделом МГБ Клайпедской области в декабре 1950 г. были получены агентурные данные о том, что группа националистов подготавливает убийство председателя колхоза Мильтениса и агронома Каросаса. В целях предотвращения террористического акта участники группы: главарь Мицейка, Мицкус — оба колхозники, и Казалуцкис, секретарь сельсовета, были арестованы. При обыске изъят пулемет, три винтовки, обрез и патроны. На следствии арестованные подтвердили данные об их намерениях убить Мильтениса и Каросаса, а также показали, что они были связаны с националистической бандой и по заданию бандитов совершили убийство бригадира колхоза Каспаравичуса, распространяли антисоветские листовки.

Дотнувскому райотделу МГБ Шауляйской области от агентуры стало известно о готовившемся на хуторе бандпособника Мажейка бандитском сборище, где должны были присутствовать некоторые главари бандитских групп. На основании этих данных 28 декабря 1950 г., в день прибытия на хутор бандитов, была проведена чекистско-войсковая операция, в результате которой при оказании вооруженного сопротивления были убиты два бандита и главарь банды Квядарас, а один из главарей, Моцкявичус, захвачен живым. По показаниям Моцкявичуса чекистско-войсковая группа разыскала в лесу еще два бандитских бункера. Находившиеся в них 4 бандита в завязавшейся перестрелке были убиты.

12 ноября 1952 г. МГБ Литовской ССР был арестован агент-радист английской разведки Лейхманас Альгирдас Еугениус[639], по кличке «Раса», переброшенный англичанами на территорию Литовской ССР 10 декабря 1950 г. вместе с другим английским шпионом Яницкасом, по кличке «Юрайтис». Сразу же после высадки на территорию Литовской ССР шпионы Лейхманас и Яницкас были взяты под наблюдение и использовались втемную в радиоиграх с английской разведкой в условиях, исключающих возможность враждебной деятельности.

Позже на следствии Лейхманас показал, что в июле 1944 г., при отступлении немецкой армии из Литвы, бежал в Германию и до капитуляции последней работал чернорабочим в различных немецких учреждениях. После капитуляции Германии Лейхманас до июня 1947 г. находился в лагере перемещенных лиц около Гамбурга, а в июне 1947 г. по вербовке английских оккупационных властей выехал в Англию, где до начала 1950 г. работал сельскохозяйственным рабочим. В конце января 1950 г. главарями литовских националистов в Англии и резидентами английской разведки — бывшим профессором Вильнюсского университета Жакявичусом и писателем Невера-Вичусом Лейхманас был завербован для работы на английскую разведку. Был направлен для обучения в разведывательную школу, где в течение 10 месяцев обучался работе на радиопередатчике, шифрованию, тайнописи и методам разведывательной работы. Вместе с Лейхманасом разведывательную подготовку проходил упомянутый выше литовец Яницкас.

По окончании школы Лейхманас и Яницкас самолетом были доставлены в Гамбург и оттуда на торпедном катере переброшены в Литовскую ССР с заданием установить связь с литовским националистическим подпольем и через его участников собирать шпионские сведения политического, экономического и военного характера, которые по радио и тайнописью передавать английской разведке. С этой целью Лейхманас и Яницкас были снабжены портативными коротковолновыми радиостанциями, шифрами и средствами тайнописи.

За 10 месяцев 1952 г. Управлением МГБ Клайпедской области было захвачено 34 и убито при оказании вооруженного сопротивления 89 бандитов. В числе ликвидированных бандитов 22 главаря. За это же время было арестовано 112 бандитских пособников и 7 участников националистических групп, проживающих легально.

На 1 ноября остатки националистического подполья на территории Клайпедской области по данным УМГБ составляли 96 вооруженных бандитов и 40 участников националистических групп, проживающих легально. Кроме того, областным Управлением и районными отделами было учтено около 600 бандитских пособников.

В феврале 1953 г. Управлением МГБ Каунасской области был захвачен участник одной из вооруженных банд Навараускас. На допросе он признался, что ему известно место, где расположен бункер одного из крупных главарей литовского националистического подполья, который вместе со своим помощником намеревался там перезимовать, не выходя на поверхность до наступления весны. 11 февраля чекистско-войсковая группа, используя Навараускаса в качестве проводника, в лесном массиве Кедайнского района обнаружила вентиляционную отдушину подземного бункера, в качестве которой служило дупло старого дерева. После тщательного обследования места была обнаружена вторая отдушина, однако входного люка в бункер найти не удалось.

Для того чтобы заставить бандитов самих открыть люк, в обе отдушины было пущено несколько ракет. Вскоре после этого открылся находившийся под толстым слоем снега люк, откуда выскочил один бандит, сразу же открывший огонь из автомата по чекистско-войсковой группе. Ответным огнем бандит был убит и свалился в бункер. При вскрытии бункера в нем был обнаружен еще один бандит, покончивший жизнь самоубийством. В убитых были опознаны: Шибайла Иозас[640], по кличке «Дед», 1900 г.р., заместитель председателя так называемого «Союза борцов за свободу Литвы», возглавляющего литовское националистическое подполье, и его помощник бандит Жилис Повилас, 1916 г.р. Из бункера были изъяты автомат, винтовка, патроны к ним, пишущая машинка, радиоприемник и бандитская переписка.

Латвия. Созданная в Швеции националистическая организация «Объединение латышей», сразу же начала проводить активную антисоветскую работу — агитацию среди латышей-беженцев за невозвращение их в СССР, вербовку в английские и американские разведывательно-диверсионные школы.

Органами МГБ отмечались факты заброски заграничными эмигрантскими центрами своих эмиссаров на территорию Латвийской и Эстонской ССР. Так, в 1945 г. была арестована группа Арнитис в составе 4 чел., переброшенных в Латвию из Швеции для установления связи с латышским националистическим подпольем и регулярной радиосвязи с «Латышским комитетом» в Стокгольме и шведской разведкой.

В это время в самой Латвии проводились мероприятия по очистке территории от диверсионно-террористических организаций и групп. Так, за январь-июль 1948 г. было арестовано 707 бандитов-националистов, убито 109 и явилось с повинной 67 человек. Было изъято: пулеметов — 24, автоматов и винтовок — 362, пистолетов — 209, гранат — 254, мин — 464, патронов — свыше 50 000, тола — 135 кг и бикфордова шнура — 464 метра. Был ликвидирован ряд диверсионно-террористических организаций и групп, предотвращены теракты против партийно-советского актива.

В мае 1948 г. в Кулдигском уезде была ликвидирована диверсионно-террористическая группа, которая вела подготовку взрыва зданий Кулдинского уездного комитета КП(б) Латвии и исполнительного комитета депутатов трудящихся. Было арестовано шесть активных участников группы[641]. Изъято: 40 кг взрывчатых веществ, 4 капсюля-детонатора, 2 метра бикфордова шнура, автомат, 8 винтовок и пистолетов и 50 патронов.

В мае в Даугавпилском и Илукстском уездах было арестовано 33 участника подпольной антисоветской националистической организации под названием «Маленький латыш»[642].

В апреле были получены агентурные данные о том, что группа бывших офицеров латышского легиона СС имеет оружие и взрывчатые вещества, оставленные немецкими разведывательными органами, и что это оружие они предполагают использовать во враждебных целях в случае возникновения войны Англии и Америки против Советского Союза. Дальнейшей разработкой было выявлено, что указанная группа состоит из 9 человек, в том числе: Приеде Сигизмунд — нелегал, Звергздиньш Эрнест — техник-радист и Пилсетниекс Андрей — сотрудник Академии наук ЛССР, сын крупного чиновника буржуазной Латвии. Весной 1948 г. участники группы, рассчитывая на возможность военного наступления англосаксов против СССР, приступили к объединению бывших офицеров латышского легиона «СС» с тем, чтобы во время военных действий выступить с оружием против Советской власти. Все эти лица были арестованы.

В июне была ликвидирована антисоветская националистическая группа, именовавшая себя «Латвийский Национальный Совет». Было арестовано 8 активных националистов, в том числе руководитель группы, латыш Лапса Илмарс[643], 1920 г.р. При аресте участников группы было изъято: устав националистической группы, 200 экземпляров антисоветских листовок и пропитанный горючим составом шнур для осуществления поджогов.

В Даугавпилском уезде органами МГБ была разгромлена диверсионно-террористическая банда Вилцанс. В ходе операции было убито 13 бандитов и арестовано два. В числе убитых был главарь банды Вилцанс Янис и его заместитель Гаварс Антон. Банда Вилцанса была ликвидирована через группу агентов МГБ, которые после инструктажа и тщательной подготовки под видом бандитов были направлены в лес, установили там связь с бандой и ее главарем Вилцансом и, спустя некоторое время, были приглашены бандитами в свой лагерь. Находясь в лагере и выбрав удобный момент, когда банда расположилась на отдых, агенты МГБ автоматным огнем уничтожили всех находившихся в лагере бандитов.

В июне от агента «Модрис» были получены данные о том, что в Цесисском уезде находится бункер, в котором укрывается банда Сестулис[644]. Оперативно-войсковой группой, окружившей бункер, после перестрелки были захвачены живыми семь участников банды. Среди захваченных оказался и главарь банды Сестулис Янис, 1911 г. р. Бандой Сестулиса, состоящей из бывших участников националистической организации «Айзсарги» и служивших в немецкой полиции, на протяжении 1945–1948 гг. было совершено свыше 50 террористических актов и ограблений. В августе 1946 г. участниками банды была подорвана миной автомашина Цесисского уездного отдела МГБ ЛССР, в результате чего два оперативных сотрудника МГБ были убиты и три тяжело ранены. В 1948 г. этой бандой были убиты депутат Вецпиебалгского волисполкома Корнет, депутат волисполкома и комсорг Косской волости Каляниньш и члены его семьи.

Проведенной чекистско-войсковой операцией в Илукстском уезде было убито 4 бандита, в том числе главарь террористической банды Рузгис Янис, и арестовано 16 бандпособников. Установлено, что банда Рузгис состояла из числа бывших немецких пособников, полицейских и агентов германского диверсионно-террористического органа «СС-Ягдфербанд». Бандой Рузгис был совершен ряд нападений на советско-партийный актив и ограблений государственных и кооперативных учреждений. Так, в 1947–1948 гг. этой бандой были убиты: парторг Рубинской волости Илукстского уезда Лейтланд, сотрудник Гривского горисполкома Кожемякин, заместитель начальника Илукстского уездного отдела МГБ Бунин и агент министерства заготовок по Рубинской волости Островская. Банда скрывалась в специально оборудованном бункере, в лесу Проденской волости Илукстского уезда.

В Рижском уезде проведенными органами МГБ агентурно-оперативными мероприятиями была выведена из леса и легализована вооруженная националистическая группа в количестве 10 человек. В числе легализованных: Ладитис Карлис — главарь группы, в прошлом член военно-фашистской организации «Айзсарги», Шульц Рихард — айзсарг и Берзиньш Карл, ранее служивший в немецких войсках СС. Склонение участников группы к легализации было проведено при следующих обстоятельствах: агентурно было установлено, что один из участников этой группы, Даболиньш, скрывался в городе Риге. Даболиньш был задержан и при допросе дал правдивые показания о местонахождении других участников группы, после чего ему было предложено склонить главаря группы Ладитиса к явке с повинной. Под влиянием Даболиньша Ладитис вместе с участником группы Риекстиньшем явились в уездный отдел МГБ, сдали ручной пулемет, две винтовки, пистолет и боеприпасы. В дальнейшем по заданию уездного отдела МГБ Ладитис вывел из леса и склонил к легализации 7 других участников группы.

Было установлено, что 8 человек из них в 1944 г., окончив разведывательную школу, являлись агентами немецкого разведывательного органа «СС-Ягдфербанд» и во главе с Ладитисом готовились немцами для выброски в тыл Советской Армии со шпионскими заданиями. После освобождения советскими войсками Латвийской ССР участники группы, боясь ответственности за совершенные ими преступления, перешли на нелегальное положение и по день легализации скрывались в лесу. Легализованные участники группы были отпущены и взяты органами МГБ под наблюдение.

В июне через внедренного в банду агента МГБ получены данные о том, что у него на хуторе скрывается главарь банды Бруверис Николай[645], 1927 г.р., и бандит Упениекс Майгонис, 1927 г.р. Внезапным налетом оперативной группы МГБ Латвийской ССР бандиты были схвачены живыми. Агентурно-оперативными мероприятиями были выявлены остатки банды Брувериса. При вооруженном столкновении было убито 3 и арестовано 4 человека. Кроме того, было арестовано 72 активных бандпособника и связника. Из них: 36 полицейских и членов военно-фашистской организации «Айзсарги», 11 участников немецкого разведывательного органа «СС-Ягдфербанд», 2 чел. бывших старшин волостей, 9 кулаков и другие.

Террористическая банда Брувериса была создана в начале 1947 г. с целью осуществления террористических актов над партийно-советским активом. За время существования бандой было совершено больше 10 террористических нападений на председателей сельсоветов, депутатов волисполкомов, командиров Советской Армии и сотрудников МВД-МГБ, в результате которых был убит 21 человек и 5 тяжело ранено.

На территории Екабпилского уезда продолжительное время действовала банда Блазе Вольдемара, 1908 г.р., ранее служившего в немецких карательных органах. В 1947–1948 гг. бандой Блазе было совершено 14 террористических актов над советско-партийным активом и нападений на государственно-кооперативные учреждения. Для ликвидации банды Блазе органами МГБ было подготовлено 5 проверенных агентов, которые после соответствующего инструктажа были направлены в район действия бандитов. Установив близкие отношения с пособниками банды, агенты МГБ с их помощью связались с бандглаварем Блазе и другими бандитами. Пробыв несколько дней в банде и собрав необходимые сведения о составе банды, ее местонахождении и активных пособниках, а затем, улучив удобный момент, когда бандиты расположились на отдых, агенты МГБ уничтожили их.

В результате работы органов МГБ по борьбе с антисоветским националистическим подпольем и его вооруженными бандами на территории Латвийской ССР за период с 1 января по 1 августа 1950 г. было убито 101 и арестовано 512 бандитов и бандитских пособников, в том числе 43 главаря банд и националистических групп. Изъято оружие: 9 пулеметов, 111 автоматов, 130 винтовок, 100 пистолетов, 48 гранат, около 29 000 патронов.

В Абренском районе была ликвидирована банда, созданная в 1948 г. агентом немецкой разведки Плешановсом из числа бывших военнослужащих немецкой армии, полицейских и кулаков, находившихся на нелегальном положении. Участниками этой банды были убиты 2 местных советских активиста и совершено ограбление нескольких советских учреждений и торговых предприятий. По инициативе главаря банды Плешановса принимались меры к объединению бандитов, действующих в Абренском, Балвском и некоторых других районах Латвии, проводились сборища представителей бандитских групп, на которых обсуждались вопросы о совместной антисоветской деятельности. Ими издавалась антисоветская националистическая газета «Утренняя заря», печатавшаяся на пишущей машинке.

Банда была ликвидирована при следующих обстоятельствах. Агенту МГБ удалось установить связь с одним из участников банды Меднисом, который по секрету рассказал ему, что банда скрывается в лесном массиве Квинтовского лесничества. На основании этих данных в район Квинтовского лесничества была выброшена чекистско-войсковая группа, обнаружившая бандитский бункер. Находившиеся в бункере 13 бандитов оказали вооруженное сопротивление и были убиты. В числе убитых были: Братушкинс, 1914 г.р., бывший офицер немецких войск «СС», находился на нелегальном положении с 1945 г., заместитель главаря банды; Ванцас, 1912 г.р., бывший офицер военно-фашистской организации «Айзсарги», в период немецкой оккупации работал полицейским, нелегал с 1944 г. После этой операции с помощью агентуры были разысканы и арестованы еще 4 участника банды. Изъято: 3 автомата, 9 винтовок, 4 пистолета, боеприпасы и антисоветские газеты.

Органами безопасности были ликвидированы и другие бандитские формирования[646]. В г. Риге и Бауском районе была вскрыта и ликвидирована молодежная националистическая группа, возглавлявшаяся студентом Латвийского государственного университета Земтаутисом. Эта националистическая группа была вскрыта в ходе агентурной разработки антисоветски настроенных студентов университета. Были получены данные о том, что Земтаутис группирует вокруг себя националистически настроенных студентов и учащихся старших классов Бауской средней школы. Для проверки этих данных был секретно задержан и допрошен учащийся Бауской средней школы Кляуга, поддерживавший близкие отношения с Земтаутисом. На допросе Кляуга показал, что он является участником созданной Земтаутисом националистической группы. Эта группа подготавливала террористические акты над председателем колхоза Лацисом, участковым уполномоченным милиции, а также намеревалась в день 10-летия установления советской власти в Латвии подорвать трибуну в г. Бауске и поджечь ряд колхозных построек и складов с хлебом в Бауском районе.

В целях предотвращения диверсионно-террористических актов названные Кляуга участники националистической группы были арестованы. Всего было арестовано 12 человек, в том числе: И. Земтаутис, 1929 г.р., из кулаков, сын видного социал-демократа, до ареста учился в Латвийском государственном университете, руководитель группы; А. Кляуга, 1929 г.р., из кулаков, учащийся Бауской средней школы, заместитель руководителя группы; И. Мартисонс, 1928 г. р., студентка Латвийского государственного университета, и другие. При ликвидации группы было изъято оружие, пишущая машинка и изготовленные участниками группы антисоветские листовки. Все арестованные виновными себя признали и показали, что участниками группы в конце 1949 г. был убит председатель колхоза Зиле, а также были приняты решения о развертывании террористической и диверсионной деятельности.

В январе 1951 г. в г. Риге агентурным путем была вскрыта антисоветская националистическая группа, состоявшая из представителей реакционно-настроенной части латышской интеллигенции. По делу было арестовано 14 человек[647]. Участники группы под видом литературных кружков организовывали на своих квартирах сборища антисоветски настроенных лиц из среды интеллигенции. На них с антисоветских позиций обсуждалось положение в Советском Союзе, читались националистические произведения участников группы и другая антисоветская литература. Высказывались намерения перейти на нелегальное положение и влиться в состав действующих на территории Латвии вооруженных банд. На следствии арестованные признались в том, что все они ставили себе задачей объединение враждебного националистического элемента для борьбы против советской власти за восстановление буржуазного строя в Латвии.

В Апском районе была ликвидирована националистическая банда Гутса, сформировавшаяся в 1950 г. и насчитывавшая в своем составе до 10 бандитов. За период своего существования банда совершила пять террористических актов и семь вооруженных ограблений сельских магазинов и местных жителей. С наступлением холодов участники банды стали скрываться небольшими группами по 2–3 человека. В результате ряда чекистско-войсковых операций 4 участника банды были захвачены и 5 бандитов, оказавших вооруженное сопротивление, были убиты.

В Сигулдском районе была ликвидирована террористическая группа в составе 7 человек, возглавлявшаяся бывшим трактористом Сигулдской МТС Калнземниексом, уволенным за разложение трудовой дисциплины. Все участники банды были захвачены. Было установлено, что они намеревались убить директора Сигулдской МТС и участкового уполномоченного милиции. С целью срыва посевной кампании в Сигулдском районе собирались вывести из строя тракторы местной МТС и колхоза. Кроме того, эта группа намеревалась провести ограбление нескольких магазинов и почтовых отделений, захватить или купить моторную лодку и бежать на ней в Швецию.

В Карсавском районе по агентурным данным была разыскана и ликвидирована террористическая банда главарей Брасла и Марецкого в составе 6 бандитов. Участниками этой банды был совершен террористический акт над председателем Сальневского колхоза Карсавского района Кришансом, которого бандиты заподозрили в сотрудничестве с органами МГБ. При ликвидации банды 3 бандита, в том числе главари Брасла и Марецкий, были захвачены, остальные покончили жизнь самоубийством.

Эстония. Боясь возмездия за свои преступления, многие эстонцы, члены карательных подразделений фашистской армии, эмигрировали за границу или осели в Эстонии на нелегальном положении. В Стокгольме были образованы так называемые «Эстонский национальный комитет» и «Эстонский клуб демократов». Через своих представителей (агентов английской разведки) Отс Яна, Пеедо, Ребане, Крииза и др. эти организации поддерживали контакт по разведывательной работе с резидентом английской разведки по Прибалтике Мек Гибоном. Они проводили заброску в Советскую Прибалтику своих эмиссаров для связи с националистическим подпольем и сбору шпионских сведений для передачи их американским и английским разведывательным органам.

Так, в июне 1946 г. из Швеции на остров Даго (Эстонская ССР) на моторной лодке были переброшены в качестве эмиссаров «Эстонского комитета» агенты английской разведки Ормус Акман и Вахтрас, которые были снабжены шифром и кварцами, а также имели при себе огнестрельное оружие.

В ноябре 1946 г. на территории Эстонской ССР были арестованы переброшенные из Швеции эмиссары эстонского националистического центра в Стокгольме, агенты английской разведки Сааго и Сагур. При аресте была изъята рация американского происхождения, кварцы, шифр и код. Арестованные Сааго и Сагур были завербованы участниками эстонского националистического центра в Стокгольме Отс Яном и Крииза Лембитом и переброшены с заданием английской разведки организовывать сбор шпионских сведений о специалистах, занятых в Эстонии в области изучения атомной энергии и исследования сланцев.

С 1 января по 1 августа 1948 г. органами МГБ Эстонии было арестовано 305 участников националистических банд и их пособников, убито при проведении чекистско-войсковых операций — 33, явились с повинной — 265 бандитов. Было изъято: 14 пулеметов, 27 автоматов, 83 винтовки, 71 пистолет, 32 гранаты, около 9000 патронов и 4 радиостанции.

Характерной особенностью деятельности националистического подполья на территории Эстонии за указанный период являлось стремление его главарей к объединению разрозненных националистических групп и банд в организацию под единым руководством, к установлению связи с заграничными эмигрантскими националистическими центрами и пополнению кадров подполья за счет учащейся и сельской молодежи.

Органами МГБ была вскрыта и частично ликвидирована разветвленная националистическая организация «Союз вооруженной борьбы», ставившая своей целью объединение всех действующих на территории Эстонской ССР разрозненных националистических банд для организованной вооруженной борьбы против Советской власти. В результате проведенных агентурных и следственных мероприятий на 31 июля было арестовано и убито при проведении операций 126 участников «Союза вооруженной борьбы». Среди них: военный советник организации Саар, подполковник бывшей эстонской армии; начальник связи организации Мерилоо, капитан бывшей эстонской армии; руководитель информации Хярма, бывший командир взвода военно-фашистской организации «Омакайтсе». Кроме того, в числе арестованных было 6 уездных и 14 волостных руководителей организации.

В г. Вильянди была вскрыта и ликвидирована диверсионно-террористическая молодежная группа под названием «Мстители», ставящая своей задачей вооруженную борьбу против Советской власти в случае возникновения войны США и Англии с Советским Союзом. Было арестовано 11 человек.

В июне была ликвидирована антисоветская националистическая группа, возглавлявшаяся бывшим военнослужащим немецкой армии Трелль Лембитом, прибывшим в 1947 г. из Дании в порядке репатриации. Группа ставила себе задачей активную борьбу против Советской власти на территории Эстонской ССР путем организации террористических актов над партийно-советским активом, а также изготовления и распространения антисоветских листовок. Руководитель группы Трелль на допросах показал, что в 1946 г., находясь в лагере для перемещенных лиц в Дании, он вступил в эстонскую эмигрантскую националистическую организацию «Клоостри Калев», возглавлявшуюся бывшим офицером немецкой армии эстонцем Эльмент Теодором. Основной задачей организации, существовавшей в Дании под видом спортивного общества для перемещенных лиц, являлось воспитание эстонской эмигрантской молодежи в антисоветском духе. Как показал Трелль, Эльмент предложил ему репатриироваться в Эстонию, создать там из числа националистически настроенных эстонцев антисоветскую группу, через которую осуществлять террористические акты над партийно-советским активом, изготовлять и распространять антисоветские листовки о неизбежности нападения Англии и США на Советский Союз и призывать население к борьбе против Советской власти.

В апреле-июне была ликвидирована диверсионно-террористическая организация, созданная эстонцем Вилька из числа бывших немецких пособников и кулаков. Следствием было установлено, что за время своего существования она совершила 16 террористических актов над партийно-советским активом, отличавшихся особой жестокостью. Так, банда Вилька, после зверских истязаний, убила советского активиста Ниспуу, его жену и троих детей. При ликвидации банды, оказавшей вооруженное сопротивление, был убит ее главарь Вильк, 1921 г.р., бывший унтер-офицер немецкой армии.

5 января 1952 г. МГБ Эстонской ССР доложило Сталину, что за истекший год захвачено 199 участников националистических банд и 95 бандитов убито при проведении чекистско-войсковых операций. Кроме того, арестовано 592 участника националистических групп, бандитских пособников, бывших членов военно-фашистской организации «Омакайтсе», созданной немцами в период оккупации Эстонии, и другого антисоветского элемента. Изъято: пулеметов — 11, винтовок и автоматов — 178, пистолетов — 171, ручных гранат — 37, патронов — около 40 тысяч.

Сообщалось, что в ноябре 1951 г. была ликвидирована террористическая банда эстонских националистов, возглавлявшаяся бывшим добровольцем немецких войск «СС» Нооде. Банда Нооде совершила ряд террористических актов и ограблений сельских магазинов. В августе 1949 г. ей убиты начальник Пайдеского уездного отдела МГБ майор Пауль и его брат. Весной 1949 г. эти же бандиты убили командира взвода бойцов-истребителей Тамма. В июле 1951 г. при ограблении сельского магазина ими убит сторож магазина Реппо. При ликвидации банды было захвачено 4 и убито 2 бандита. В числе захваченных был главарь банды Нооде Феликс[648], 1925 г.р., эстонец, в 1949 г. уклонился от выселения в отдаленные районы Советского Союза и перешел на нелегальное положение. Кроме того, арестовано 15 активных пособников банды, укрывавших бандитов от органов советской власти, снабжавших продовольствием и оказывавших им другое содействие. Изъято оружие.

МГБ Эстонской ССР было учтено 146 участников вооруженных националистических банд, из числа которых около половины скрывались в одиночку, а остальные мелкими группами, от 2 до 8 человек в каждой; а также 972 человека, перешедших на нелегальное положение в связи с ранее совершенными ими преступлениями (немецкие пособники, дезертиры из Советской Армии, растратчики государственных средств и другой преступный элемент).

На 1-е января 1952 г. в производстве 4-го Отдела Министерства, ГО и РО МГБ Эстонской ССР имелось 2686 дел, из которых агентурно-розыскных 2132. Из всего количества дел в производстве городских и районных отделов находилось 1328. Наибольшее количестве из них велось Тартуским отделом — 198 дел, Пярнуским горотделом МГБ — 98 дел, Вильяндским РО МГБ — 79 дел, Валгаским — 72 дела. Дела, которые велись розыскным аппаратом МГБ Эстонской ССР, заводились на государственных преступников по агентурным, следственным, а также архивных данным об их принадлежности к немецким разведывательным и контрразведывательным органам, а также карательным подразделениям, существовавшим на территории Эстонии в период немецкой оккупации.

На конец 1952 г. в МГБ Эстонии работало 22 агента-боевика, из них: в Таллинской области — 4, в Пярнуской области — 11, в Тартуской области — 3, при Центральном аппарате МГБ ЭССР — 4. За 1952 г. ими было ликвидировано 8 участников банд и бандитов-одиночек. Кроме того, по данным этой агентуры, при проведении чекистско-войсковых операций было ликвидировано два участника бандгрупп, арестовано три бандита-одиночки, один нелегал и три бандпособника. Всего было ликвидировано и арестовано 17 человек.

В качестве примеров ликвидации агентами-боевиками участников банд и бандитов-одиночек можно привести следующее. В ходе проведения агентурно-оперативных мероприятий по агентурному делу «Болото», находившемуся в производстве Килинги-Ныммеского РО МГБ Пярнуской области, был установлен брат участника банды. От него были получены признательные показания о связях с бандой и получено согласие вывести на встречу с сотрудниками МГБ своего брата-бандита. 16 марта 1952 г. он ушел в банду, 28 марта вывел на секретную встречу брата. При встрече братья рассказали, что в лесном бункере после их ухода остались бандиты Ристимяги Арсений и Няреп Александр и что два бандита, Кохв Кристьян и Няреп Хейно, скрываются на хуторах у знакомых женщин. Братья были завербованы в качестве агентов-боевиков под псевдонимами «Воог» и «Лайне» и по заданию в ночь на 29 марта 1952 г. лично ликвидировали находящихся в бункере бандитов Ристимяги Арсения и Няреп Александра.

4 апреля 1952 г. этими агентами был установлен бандит Кохв Кристьян, который под благовидным предлогом был ими выведен в лес и также ликвидирован. 6 апреля, по данным этих же агентов, был установлен проживающим на хуторе Хярма-Селья с/с Крюндикюла Килинги-Ныммеского района последний участник бандгруппы Няреп Хейно. При проведении операции по его задержанию бандит оказал вооруженное сопротивление и был также убит.

В Вяндраском районе Пярнуской области действовала вооруженная банда Пызасте. В составе банды находилось четыре бандита: главарь банды Пызасте Август Янович, 1917 г.р., а также Коппель Эвальд Августович, 1926 г.р., Пихельгас Астнер, 1929 г.р., Коппель Эльмар Мартович, 1930 г.р. Для разработки и ликвидации банды в нее был введен агент «Пярну». 20 апреля 1952 г., по данным агента, была проведена чекистско-войсковая операция, в результате которой на хуторе «Валаниду» с/с Аэсоо Вяндраского района при оказании вооруженного сопротивления были убиты бандиты Коппель Эвальд и Пихельгас Астнер. 30 мая 1952 г. агент «Пярну» лично ликвидировал главаря бандгруппы Пызасте Августа.

Будучи в составе бандгруппы, агент «Пярну» близко сдружился с бандитом Коппелем Эльмаром и от выполнения задания по его ликвидации стал уклоняться. Для успешной ликвидации оставшегося бандита к этому мероприятию был привлечен агент «Учитель». 6 июня 1952 г. «Пярну» устроил в лесу бандиту Коппелю свидание с агентом «Учитель», который ликвидировал этого бандита. Таким образом, была ликвидирована полностью бандгруппа бандита-террориста Пызасте.

10 августа 1952 г. агент-боевик «Юку» совместно с агентом-боевиком «Наполеон», выполняя задание органов МГБ по розыску мест укрытия оставшихся участников банды Педак, ликвидировали бандита-террориста Рооперга Вольдемара Карловича, 1916 г.р. Агенты в этот день направлялись в район расположения хутора активного бандпособника Ярв. «Юку» зашел на хутор, а «Наполеон» остался в сенном сарае. Через некоторое время «Юку» вышел с хутора и недалеко от него встретил бандита Рооперга, который намеревался посетить Ярв. «Юку» предупредил бандита, что посещать хутор опасно, т. к. в нем находятся какие-то неизвестные молодые люди. Рооперг изменил свое намерение и вместе с «Юку» направился в сенной сарай, где находился агент «Наполеон». Не имея возможности без расшифровки захватить Рооперга живым, «Юку» застрелил его.

Рооперг находился на нелегальном положении, вместе с другими бандитами участвовал в террористическом акте над бойцом истребительного батальона Райдмаа Вольдеком и лично застрелил советского активиста Петерсона Пеета. Принимал участие в вооруженных грабежах кооперативов, колхозов и хуторов колхозников.

С агентами-боевиками была проведена работа по активизации их деятельности по розыску и ликвидации остатков бандитских групп и бандитов-одиночек, продолжавших действовать на территории Эстонской ССР[649].

Учитывая положительный опыт использования агентов-боевиков, работа по приобретению таких агентов была продолжена. Эта задача была поставлена и перед другими райотделами и управлениями МГБ.

* * *

19 апреля 1952 г. министр государственной безопасности С. Игнатьев подвел итоги борьбы с националистическим подпольем и его вооруженными бандами на территории Прибалтики с 1 августа 1951 г. по 15 апреля 1952 г. В докладе И. В. Сталину сообщалось, что основное внимание органов МГБ в этой работе было обращено на ликвидацию руководящих звеньев националистического подполья и главарей террористических банд, а также на перехват каналов их связи с иностранными разведками и захват перебрасываемых в СССР шпионов и эмиссаров закордонных националистических центров.

В этот период органы государственной безопасности через агентуру стали активнее применять средства оперативной техники для захвата бандитских главарей, которых затем использовали в мероприятиях по ликвидации вооруженных националистических банд.

В Латвийской ССР было захвачено 99 и убито 28 бандитов, арестовано 224 участника националистических групп, бандитских пособников и связников. Легализовано 15 бандитов.

В Литовской ССР было захвачено 278 и убито 356 бандитов, арестовано 1293 участника националистических групп, бандитских пособников и связников. Явилось с повинной 33 бандита и нелегала.

В Эстонской ССР было захвачено 81 и убито 65 бандитов, арестовано 235 бандитских пособников, нелегалов и прочих участников националистического подполья.

Вместе с тем Игнатьев констатировал, что принятые органами МГБ меры по ликвидации националистического подполья оказались недостаточными.

В Латвийской ССР действовали 24 националистические банды, насчитывающие в своем составе до 100 бандитов и свыше 100 бандитов-одиночек. Ими было совершено 20 вооруженных ограблений и одно убийство.

В Литовской ССР продолжали действовать более 100 националистических банд, в составе которых органами МГБ было выявлено свыше 700 человек. Литовскими националистическими бандами было совершено 130 террористических актов, поджогов и ограблений колхозов и кооперативных магазинов, в результате которых было убито 167 советских граждан.

В Эстонской ССР было учтено 78 бандитов в 20 националистических бандах и свыше 150 бандитов-одиночек. На территории республики ими было совершено 50 бандпроявлений, в том числе одна диверсия на узкоколейной железной дороге, убито 10 советских граждан.

Иностранные разведки, главным образом американская и английская, через находящиеся на их содержании зарубежные центры прибалтийских националистов принимали меры к усилению активности националистического подполья в Прибалтике.

Для оказания необходимой помощи в работе по усилению борьбы с националистическим подпольем МГБ СССР вынуждено было командировать в прибалтийские республики ответственных сотрудников МГБ СССР.

В 1953 г. в прибалтийских республиках во втором полугодии несколько возросло количество террористических проявлений. Однако это был последний всплеск активности националистов. К 1955–56 гг. обстановка в республиках стабилизировалась. К этому времени с националистическими организациями, руководимыми американской и английской разведками, в основном было покончено.

Органы государственной безопасности приобрели большой опыт в борьбе с этими разведками. В целях создания необходимых условий для своевременного захвата перебрасываемых из-за границы шпионов и эмиссаров зарубежных националистических центров с территории прибалтийских республик проводились радиоигры с американской, английской и шведской разведками и находящимися у них на службе зарубежными центрами прибалтийских националистов. В радиоиграх использовались захваченные органами безопасности шпионы и эмиссары зарубежных националистических центров.

За это время в прибалтийских республиках была сформирована сеть работоспособной агентуры, были приняты меры по соблюдению строжайшей конспирации при работе с ней. Каждому сигналу о террористических настроениях придавалось самое серьезное внимание.

В результате проделанной работы почти повсеместно на территории Литвы, Латвии и Эстонии было ликвидировано националистическое подполье, участники которого совершали террористические акты против советских людей, уничтожали и расхищали государственное и кооперативное имущество, занимались бандитизмом.

В. П. Григоренко

Капкан: органы государственной безопасности против вооруженного националистического подполья

Весной 1945 г. повстанческое движение в западных регионах СССР вступает в новую стадию. Большие потери — как в боях, так и в результате облав и «зачисток»[650] — заставляют руководство вооруженного подполья сменить тактику осуществления подрывной деятельности: ввиду явного преимущества регулярных армейских сил и войск НКВД отказываются от прямых столкновений с ними и переходят на «тактику малых ударов» — организация террористической деятельности (уничтожение местных партийных и советских работников, сотрудников НКВД и НКГБ, местных жителей, активно участвующих в общественной жизни) и осуществление диверсий с целью экономического ослабления советского строя и дестабилизации обстановки в регионе. Переход к тактике малых ударов и стремление к самосохранению повлекли за собой переход с крупных организационных структур на мелкие, более подвижные и менее уязвимые, которые иногда действовали в контакте между собой, но чаще всего автономно[651].

В лесах и на хуторах создается система бункеров («схронов», «краивок»), отлаживается система коммуникаций между укрытиями, создается широкая сеть пунктов связи, связных и агентов. Всем участникам подполья присваиваются периодически меняющиеся клички, а некоторые руководители имели их сразу несколько.

Запрещается покидать пределы размещения бандформирования в одиночном порядке. Места нахождения руководителей подполья сохраняются в строгой тайне даже от руководителей отдельных групп, связь с которыми поддерживалась только через так называемые «мертвые пункты» связи.

Анализируя результаты борьбы с вооруженным националистическим подпольем при использовании им «тактики малых ударов», руководство органов государственной безопасности пришло к выводу, что дальнейшая эффективная борьба с националистическим подпольем возможна только с переносом усилий на агентурно-оперативные методы работы.

Необходимо отметить, что органами безопасности, несмотря на трудности оперативной обстановки 1944–1945 гг., создавался и сразу же активно использовался специфический агентурно-осведомительный аппарат. Были правильно определены формы и методы работы с агентурой, найдены новые формы ее использования, агентурный аппарат адаптировался к решению тех конкретных задач, которые вставали перед органами НКВД-НКГБ.

Во второй половине 1944 — начале 1945 гг. органами НКГБ во взаимодействии с военной контрразведкой «Смерш» была успешно реализована операция «Переплет» против разведывательных организаций «Хаука» и «Тюмлер», созданных в конце войны немецкими спецслужбами и занимавшихся сбором разведданных на территории Эстонии для передачи их английской разведке. Организована оперативная игра «Трезуб», которая проводилась ОКР «Смерш» Киевского ВО из г. Житомир с 28 ноября 1944 г. по 12 апреля 1945 г. С 13 декабря 1944 г. во Львовской области осуществлялась оперативная игра «Антенна» от имени двух агентов, входивших в группу из четырех направленных германской разведкой украинских националистов[652].

С началом «холодной войны» в марте 1946 г. резко активизируется деятельность американских и английских спецслужб против СССР. В связи с этим националистическое подполье не могло не привлечь внимания западных разведок, которые видели в нем резерв для развертывания своей разведывательно-подрывной деятельности непосредственно на территории СССР.

В рассекреченных в США архивных материалах времен холодной войны имеется документ об операции «Беладонна», датированный декабрем 1946 г., в котором проанализировано состояние украинского вооруженного националистического подполья и его зарубежных центров на тот период.

В основу доклада легла полученная информация непосредственно от представителей украинских эмигрантских организаций и из источников американской разведки в Германии, Австрии и Италии. В документе содержатся психологическая оценка видных членов ОУН (С. Бандеры, И. Гриньоха, Н. Лебедя, Ю. Лопатинского и др.) и анализ перспектив сотрудничества с ними американских спецслужб. Американцы пришли к выводу, что по состоянию на 1946 г. наиболее перспективными, эффективными и многочисленными украинскими организациями являются УГВР (Украинский главный освободительный совет во главе с Кириллом Осьмаком), УПА (Украинская повстанческая армия во главе с Романом Шухевичем) и ОУН(Б) — С. Бандеры[653].

Используя эти и другие зарубежные националистические центры, английская и американская разведки вербовали агентуру из среды проживавших за границей украинских и прибалтийских националистов и в разведывательных спецшколах в Западной Германии, Англии и Швеции готовили ее к переброске в Советской Союз. В МГБ СССР имелись данные о намерениях американской разведки массово осуществить на самолетах выброску шпионских групп в Литву и в Украину.

Отечественные органы безопасности своевременно среагировали на активизацию разведывательно-подрывной деятельности западных спецслужб с использованием националистов. Этому способствовали и указания Политбюро ЦК ВКП(б), которые были доведены до руководящего и оперативного состава органов госбезопасности приказом МГБ СССР. Приказ констатировал, что борьба с агентурой американских и английских спецслужб ведется недостаточно результативно. В нем выдвигалось требование повысить качество контрразведывательной работы органов МГБ.

Реализуя требования приказа, в результате проведения агентурно-оперативных мероприятий советской контрразведке удалось за период с декабря 1946 по ноябрь 1949 гг. выявить 82 английских агента, зашифрованных кодовыми номерами. Из них было разыскано и задержано в Прибалтике, Москве и Ленинграде 11 человек. В число 11 арестованных агентов входили эстонские националисты Ю. Ю. Топман, Б. И. Смирнов и Я. М. Ямс, передавшие в 1945–1947 гг. англичанам сведения о советских военных и военно-морских базах в Прибалтике.

Первые заброски американской и английской агентуры на Западную Украину были осуществлены в мае 1950 г. В следующем 1951 г., только по ставшим известными органам МГБ СССР данным, на территорию Украины было заброшено 14 английских и 4 американских шпиона из числа оуновцев. Большинство из них было задержано. Весной 1951 г. американцы забросили в Литву две группы агентов в составе семи человек, которые были своевременно обезврежены органами госбезопасности.

В апреле 1951 г. в Лондоне состоялось специальное совещание ответственных сотрудников американской и английской разведок для выработки согласованных мероприятий по более широкому использованию украинских националистов-эмигрантов и активизации вооруженного националистического подполья на Украине. В ходе совещания представители английской разведки предлагали делать ставку в осуществлении подрывной деятельности на ОУН(Б). Американская разведка настаивала на необходимости более широкого использования всех организаций украинской эмиграции под руководством «Украинской национальной рады». Кроме этих вопросов были обсуждены и другие проблемы, в частности, зоны для предстоящих забросок агентов-парашютистов из числа членов националистических центров[654].

Министерством государственной безопасности СССР было установлено, что мероприятия правительства США по объединению антисоветских организаций за рубежом направлены на использование этих организаций для подготовки в более крупных масштабах разведчиков, диверсантов, проводников и переводчиков для решения текущих задач подрывной деятельности и на случай войны с СССР.

Так, из информации 1-го ГУ МГБ СССР стало известно о встрече в августе 1951 г. во Франкфурте-на-Майне помощника министра обороны США А. Розенберг с так называемым «военным министром» «Украинской национальной рады» генералом Капустянским и основателем «Украинской национальной гвардии» Т. Боровцом. На встрече рассматривался вопрос о конкретных возможностях их организаций по инспирированию во время войны отрядами УПА восстания в тылу Советской армии. Розенберг также поставила задачу о подборе 5000 добровольцев в возрасте от 23 до 28 лет для их специальной подготовки и использования, «в случае оккупации Украины», в качестве переводчиков на «информационной службе».

Уже в сентябре 1951 г. американская разведка, в соответствии с достигнутыми договоренностями, потребовала от Капустянского подбора тысячи украинцев для обучения в разведывательно-диверсионных школах. Эмиссарами УНР началась массовая вербовка украинских эмигрантов для работы в военных ведомствах НАТО при обострении международной обстановки, службы в разведывательно-диверсионных подразделениях на случай военных действий. Часть завербованных украинцев проходили обучение в разведшколах на территории Западной Германии, а особо надежные и прошедшие дополнительную проверку направлялись для специальной подготовки в США.

В декабре 1951 г. во Франкфурте-на-Майне американским военным командованием на переговорах с «президентом» «Украинской национальной рады» А. Ливицким снова поднимается вопрос формирования бригады парашютистов, предназначаемой для организации восстания в тылу Советской армии в случае войны с СССР.

По заданию английской разведки эмиссары ОУН(Б) в Лондоне, выполняя указание С. Бандеры, вели учет всех украинских эмигрантов, особенно членов ОУН, и подбирали из них кандидатов для работы в разведке. Так, например, личный представитель Бандеры в английской разведке член Провода ЗЧ ОУН Б. Пидгайный, бывший унтерштурмфюрер дивизии СС «Галичина», занимался подбором украинских эмигрантов в разведшколы, контролировал их подготовку и переброску в Украину.

Имевшиеся у органов безопасности агентурные материалы и показания захваченных агентов западных спецслужб свидетельствовали о том, что весной 1952 г. американская и английская разведки намерены еще более активизировать заброску на Украину своей агентуры, подготовленной для этой цели в специальных разведывательных школах.

На информацию о том, что иностранные разведки, главным образом американская и английская, через финансируемые ими зарубежные центры украинских и прибалтийских националистов, принимают меры к усилению активности националистического подполья на Украине и в Прибалтике, Министерством государственной безопасности СССР были предприняты дополнительные меры по ликвидации вооруженного националистического подполья в западной Украине, западной Белоруссии и в республиках Прибалтики.

Это объясняется тем, что положение в западных регионах СССР к 1952 г. оставалось напряженным. На территории западных областей Украинской ССР продолжало активно действовать значительное количество участников националистического подполья и вооруженных банд, возглавляемых членами так называемого центрального «провода» ОУН В. Куком («Лемиш») и В. Галасом («Орлан»)[655].

По далеко неполным данным на 15 января 1952 г., по оперативным учетам органов МГБ СССР, на территории западных областей числилось свыше 800 вооруженных боевиков-одиночек, 20 надрайонных, 60 районных «проводов» ОУН и 96 бандгрупп, которыми за 5 месяцев 1951 г. было совершено 70 преступлений, из них 36 террористических актов.

В Литовской ССР продолжало действовать более 100 националистических банд, в составе которых органами МГБ было взято на учет свыше 700 человек. На территории республики также активно действовал переброшенный в Литву американской разведкой в октябре 1950 г. националист Ширвис, возглавивший одну из крупных националистических банд на юге Литвы. Ими было совершено 130 террористических актов, поджогов и ограблений колхозов и кооперативных магазинов, в результате которых убито 167 советских граждан.

В Эстонской ССР органами безопасности было учтено 78 бандитов, объединенных в 20 националистических банд и свыше 150 бандитов-одиночек. Во втором полугодии 1951 г. на территории республики бандитами совершено 50 преступлений, в том числе одна диверсия на узкоколейной железной дороге.

В Латвийской ССР действовало 24 националистических банды, насчитывающих в своем составе до 100 бандитов и свыше 100 бандитов-одиночек.

В западных областях Белоруссии, по учетам органов безопасности, состояло 7 мелких бандгрупп, состоящих из 22 бандитов и 17 бандитов-одиночек. За период с 1 августа 1951 г. по 15 апреля 1952 г. бандитами было убито 11 советских граждан.

В январе-марте 1952 г. МГБ СССР, с участием руководящих работников МГБ Украинской, Литовской и Латвийской ССР, были разработаны мероприятия по усилению борьбы с вооруженным националистическим подпольем, а также ликвидации и перехвату связи с ним иностранных разведок.

Как показывает анализ мероприятий органов госбезопасности по борьбе с вооруженным националистическим подпольем, то в них обозначились новые, соответствующие изменившейся оперативной обстановке направления деятельности органов государственной безопасности по «борьбе с враждебной деятельностью националистических элементов».

К основным направлениям можно отнести:

— проведение чекистско-войсковых и агентурно-оперативных мероприятий, направленных на разгром краевых, окружных, надрайонных и районных «проводов» ОУН и «штабов округов лесных братьев». Особое внимание при этом обращалось на ликвидацию остатков Львовского и Карпатского краевых «проводов» ОУН, захват или ликвидацию их руководителей — Пришляка, Твердохлеба и Дьяченко. Розыск руководителей оуновского подполья в западных областях УССР В. Кука, В. Галаса и переброшенного из-за границы члена центрального «провода» ОУН В. Охримовича[656];

— создать в западных областях Украины легендированные оуновские организации, «проводы» и униатский центр под контролем органов МГБ. Подчинить легендированному «центральному „проводу“ ОУН» действующее оуновское подполье с целью перехвата оуновских линий связи на Украине, внедрения агентуры МГБ в зарубежные центры ОУН и иностранные разведывательные органы;

— осуществить мероприятия по углублению имевшегося организационного раскола в закордонных центрах ОУН, не допустить примирения и объединения враждующих националистических группировок за рубежом, пресечь подрывную деятельность зарубежных центров и формирований украинских националистов по планам американской и английской разведок.

Для проведения мероприятий по ликвидации укрывающихся главарей вооруженного националистического подполья и их бандгрупп в западные области Украины были направлены специальные резервные дивизионы внутренней охраны МГБ (ВВО МГБ СССР) общей численностью 3000 человек.

Учитывая, что наиболее вероятными местами укрытия главарей оуновского подполья и, прежде всего, членов центрального «провода» являлись базы вооруженного националистического подполья в Львовской, Тернопольской, Ровенской и Волынской областях, ВВО МГБ были дислоцированы: во Львовской области — 800 человек, в Станиславской — 1000 человек, Дрогобычской — 700 человек, Тернопольской — 300 и Ровенской области — 200 человек.

Остальные подразделения ВВО МГБ дислоцировались гарнизонами в составе команд в районах, где, по оперативным данным, укрывались руководители подполья и имелось наибольшее количество бандитов.

Были приняты меры по усилению охраны участков границы, на которых были возможны, по оперативным данным, попытки перехода агентов иностранных разведок и эмиссаров ОУН на территорию СССР (Польша, Чехословакия).

В целях мобилизации всех возможностей по ликвидации оуновского вооруженного националистического подполья МГБ УССР активно привлекались органы милиции и их агентурный аппарат.

Для укрепления аппарата местных чекистских органов МГБ СССР было направлено на постоянную работу в МГБ Литовской ССР 135 и в органы МГБ западных областей Украины 223 опытных чекиста. Кроме того, подобрано и направлено для работы в органах государственной безопасности Западной Украины 114 человек из числа местного населения.

Для активизации оперативных мероприятий МГБ СССР сочло необходимым заменить министра государственной безопасности Литовской ССР Капралова, на бывшего заместителя министра государственной безопасности СССР Кондакова. Кроме того, заместителями министра государственной безопасности Литовской ССР назначены опытные работники органов безопасности Почкай и Гаврилов. Также МГБ СССР считало необходимым заменить руководство министерства государственной безопасности Украинской ССР как не справляющееся с возложенными обязанностями.

Для оказания необходимой помощи по усилению борьбы с вооруженным националистическим подпольем, МГБ СССР командировало в Западную Украину и в прибалтийские республики ответственных работников МГБ СССР.

Принятые органами МГБ СССР меры принесли свои результаты.

При проведении чекистско-войсковых операций были захвачены или ликвидированы наиболее видные главари украинского националистического подполья: Кравчук и Федун — члены центрального «провода» ОУН, Косарчин и Фрайт — члены Карпатского краевого «провода», Качановский — руководитель Каменец-Подольского окружного «провода», Михалевич — руководитель «службы безопасности» Ковельского окружного «провода», Пришляк — руководитель Львовского краевого «провода», Лозинский — руководитель «службы безопасности» Львовского краевого «провода», Кобылинец — руководитель «службы безопасности» Калушского окружного «провода», Дьяченко — руководитель пропаганды Карпатского краевого «провода».

Всего с 1 августа 1951 г. по апрель 1952 г. в западных областях Украины было захвачено 60 и убито 209 главарей оуновского подполья и вооруженных националистических банд.

В Литовской ССР за этот же период захвачено 278 и убито 356 бандитов, арестовано 1293 участника националистических групп, бандитских пособников и связников. Явилось с повинной 33 бандита и нелегала.

В Латвийской ССР захвачено 99 и убито 28 бандитов, арестовано 224 участника националистических групп, бандитских пособников и связников. Легализовано 15 бандитов.

В Эстонской ССР задержано 81 и убито 65 бандитов, арестовано 235 бандитских пособников, нелегалов и прочих участников националистического подполья.

В западных областях Белорусской ССР захвачено 75 и убито 46 бандитов, арестовано 575 участников националистического подполья и их пособников[657].

При проведении органами МГБ чекистских операций против вооруженного националистического подполья имелись серьезные недостатки, приводящие к уходу бандитов из-под удара органов безопасности и потерям солдат и офицеров войск и органов МГБ.

Так, за 9 месяцев 1951–1952 гг., в результате неудовлетворительной организации и проведении чекистско-войсковых операций по ликвидации националистических банд, на Украине и в Литве не было захвачено или ликвидировано более 300 бандитов, органы МГБ этих республик в столкновениях с вооруженными бандами потеряли убитыми 58 и ранеными 76 человек. В целом в западных областях Украины в 1952 г. было проведено 1023 чекистско-войсковых операции, из них 946 не принесли ожидаемых результатов. За три месяца 1953 г. — 120 и 109 соответственно.

Одной из важнейших задач органов госбезопасности оставался розыск членов Центрального «провода» ОУН на Украине Галасы и Кука, возглавивших подпольную сеть ОУН на Западе Украины после ликвидации Шухевича[658].

Для захвата членов Центрального «провода» в вероятные места их укрытия дополнительно было направлено необходимое количество опытных оперативных сотрудников и войск МГБ, усилены оперативной техникой ранее созданные для их ликвидации оперативно-чекистские группы.

По захвату В. Галасы («Орлан») действовала агентурно-боевая группа «Закат» под руководством бывшего начальника курьерской группы Центрального «провода» ОУН агента-боевика органов МГБ, псевдоним «К-62».

Под его руководством органы безопасности также создали легендированный Кременецкий районный «провод» ОУН. От «провода» агенты-боевики спецгруппы вошли в контакт с руководителем пункта связи Центрального «провода» ОУН «Бурым» и, заслужив доверие, в его сопровождении выдвинулись к месту расположения «Орлана» в лес около села Ямполь Белогорского района Хмельницкой области. 11 июля 1953-го В. Галаса с женой Марией Савчин («Маричкой»), прибывшие на пункт встречи, были обезоружены и задержаны.

Через некоторое время прибывшие оперативные сотрудники МГБ с войсковой группой доставили В. Галасу с женой в Киев во внутреннюю тюрьму МВД УССР и уже 14 июля приступили к их допросам.

В. Галаса назвал около 50 мест укрытия подпольщиков и архивов Центрального провода, с его участием был проведен ряд чекистско-войсковых операций. Особый интерес органов безопасности вызвали показания «Орлана» о контактах с «Лемишем» в августе 1952 г. и информация от закордонных центров ОУН с деталями острых разногласий между лидерами ЗЧ ОУН и ЗП УГВР.

Учитывая положительный опыт оперативного использования захваченных живьем руководителей и участников вооруженного националистического подполья, получение от «Орлана» откровенных показаний об участниках подполья и участия в их ликвидации, чекисты создали легендированный «провод» во главе с ним, для перехвата линий связи и внедрения агентуры МГБ в зарубежные центры ОУН и иностранные разведывательные органы.

Планировалось завербовать и переправить за границу обоих, но затем решили подстраховаться и вывести за рубеж только «Маричку».

В Западном Берлине «Маричка» сразу же обратилась в консульство США, где сообщила о действиях органов МГБ и оперативной игре с использованием ее и мужа. «Маричка» подверглась тщательной проверке со стороны сотрудников Службы безопасности Закордонных частей ОУН, но ей удалось убедить их в том, что она не агент органов безопасности.

Внедренный в американские спецслужбы агент органов МГБ вовремя сообщил о развитии ситуации с «Маричкой» и о подготовке американцами контригры с органами МГБ.

Впоследствии в своих воспоминаниях «Маричка» писала, что сам Галаса приказал ей делать вид, что она согласна на сотрудничество с органами безопасности, а после переброски все рассказать американцам о положении на Западной Украине[659].

Необходимо отметить, что вербовка «Марички» была осуществлена с грубым нарушением основных принципов работы с агентами из числа вооруженного националистического подполья. В отличие от В. Галасы, она не давала откровенных показаний об участниках подполья и не участвовала в их ликвидации. Если бы за границу был переброшен «Орлан», то его признательные показания органам МГБ служили гарантией от совершения такого рода поступков. Служба безопасности ОУН ликвидировала своих членов за малейшие подозрения в связях с органами безопасности[660].

Этот случай не единичный. В МГБ имели место случаи предательства со стороны отдельных агентов, завербованных из числа вооруженного националистического подполья, перехода их на нелегальное положение и возобновления ими антисоветской деятельности. Делая вид, что выполняют задания органов безопасности, агенты-двурушники уносили с собой в банды врученные им средства оперативной техники и расшифровывали их перед подпольем[661].

Так, в феврале 1951 г. МГБ Украинской ССР был захвачен руководитель краевого «провода» ОУН В. Бей («Улас»), возглавлявший националистическое подполье, действующее на территории Тернопольской, Каменец-Подольской и Винницкой областей. Поверив его заверениям в чистосердечном раскаянии и отказе от борьбы с советской властью, работники МГБ УССР завербовали его в качестве агента МГБ и, не проверив на практической работе, дали задание — захватить или ликвидировать руководителя вооруженного националистического подполья в западных областях Украины, члена центрального «провода» ОУН В. Кука («Лемиша»)[662].

Вместо выполнения поручения органов МГБ Бей установил связь с «Лемишем», рассказал ему о полученном задании и по его указанию написал подробный доклад о методах работы органов государственной безопасности, ставших ему известными в результате несоблюдения конспирации работавших с ним оперативных сотрудников МГБ.

Провал органов безопасности резко осложнил розыск Василия Кука, который был начат в рамках розыскного дела «Берлога», а в начале 1945 г выделен в отдельное оперативно-розыскное дело «Барсук». Розыск осуществляли 1-й отдел Управления 2-Н МГБ УССР и управления МГБ по Тернопольской и Львовской областям. В августе 1951 г. в составе оперативно-войсковых групп Львовского УМГБ, занятых поиском Кука, было задействовано 27 оперативных работников, а также 287 солдат и офицеров ВВО МГБ. В составе опергрупп Тернопольского УМГБ было 15 оперативников, 109 солдат и офицеров Внутренних войск.

Оперативный состав органов госбезопасности, занимавшийся розыском «Лемиша», добывал и накапливал материалы о местах его укрытия, связях и маршрутах передвижения. Планы по задержанию Кука чекисты связывали и с использованием задержанного в октябре 1951 г. В. Охримовича, который поддерживал контакт с руководителем подполья. Для поимки «Лемиша» была использована информация «Орлана» о месте укрытия курьерской группы Кука, где тот периодически останавливался в 1947–1952 гг.[663]

Органы МГБ УССР 6 ноября 1953 г. провели чекистско-войсковую операцию по захвату курьеров Кука, скрывавшихся на территории Подкаменского района Львовской области. Оперативникам удалось захватить живым курьера главнокомандующего УПА В. Кука — Турченяка, который на допросе показал, что он с 1946 года состоит в курьерской группе «Лемиша», каждый год встречался с ним в бункере на окраине Пеняцкого леса и весной 1954 г. они должны встретиться снова.

С учетом полученных данных в течение зимы 1953–1954 гг. велась усиленная подготовка к захвату «Лемиша». В КГБ Украины был разработан детальный план агентурно-оперативных и боевых мероприятий по его задержанию (операция «Западня»). План предусматривал вербовку связного Кука «Юрка», создание агентурно-боевой группы из перевербованных агентов — боевиков УПА и СБ «Карпо», «Петра» и «Богуна» для задержания Кука на пунктах встреч и в схронах, в которых он мог появиться. Пред ними была поставлена задача любой ценой захватить В. Кука живым. Непосредственно готовил и проводил задержание В. Кука 1-й отдел 4-го управления КГБ при СМ УССР[664].

В. Кук вместе с женой Ульяной Крюченко был захвачен 24 мая 1954 г. в 4 часа утра. Агентурно-боевая группа КГБ при СМ УССР находилась в бункере в Иванцевском лесу Львовской области в течение 1 месяца и 4 дней, ожидая его прибытия.

Захват Кука держался в строжайшем секрете. О нем знали только руководство ЦК Украины и Москвы, высшее руководство КГБ СССР. Официально его розыск продолжался. Содержался В. Кук в Киеве в специальной камере во внутренней тюрьме КГБ.

По показаниям В. Кука в ноябре 1954 г. в Рогатинском районе Станиславской области были изъяты 7 бидонов документов с адресами, шифрами и кодами для переписки с закордонными центрами ОУН, перечнем задач подполью в «Крае» (западных областях Украины) по сбору разведывательной информации о советском военном потенциале. Однако называть места укрытия боевиков ОУН Кук долго отказывался[665].

Руководством КГБ при СМ СССР и УССР разрабатывались планы использования В. Кука для «морально-политического разгрома националистических центров за кордоном и разложения оуновских элементов внутри страны», «демонстрации полной ликвидации подполья» и установления контактов с ЗП УГВР для внедрения туда агентуры органов безопасности. Но все попытки «оперативного использования» «Лемиша» не привели к ожидаемым результатам. Будучи националистом-фанатиком и твердо оставаясь на своих позициях, сотрудничать с органами КГБ он отказался.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 июля 1960 г. № 139/82 Василий Кук и его супруга были помилованы с освобождением от уголовной ответственности в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 годов». 21 июля Василий Кук и Ульяна Крюченко были освобождены из мест заключения[666].

После освобождения В. Кука органы государственной безопасности свернули оперативные радиоигры с закордонными центрами ОУН и иностранными разведками. На членов ОУН за рубежом и на украинскую диаспору в целом произвело ошеломляющий эффект обнародование в СМИ факта их ведения.

В начале 50-х годов в результате очередного удара по вооруженному националистическому подполью в Украине и Прибалтике органами безопасности было захвачено большое количество руководителей и участников подполья, многие из которых были задержаны конспиративно, что открыло перед органами МГБ большие возможности по их вербовке и внедрению в оуновские банды, созданию легендированных националистических организаций.

В Украине в борьбе органов государственной безопасности с вооруженным националистическим подпольем, в организации и проведении оперативных игр стали шире использоваться агентурные данные и агентурные мероприятия. Особенно успешной оказалась крупномасштабная операция «Перехват», проведенная против краевого «провода» ОУН «Запад-Карпаты». В ходе ее был полностью ликвидирован Буковинский окружной «провод», Раховский надрайонный и ряд районных «проводов».

С использованием завербованных националистов и агентов западных спецслужб органы МГБ, на базе легендированных националистических организаций, начинают осуществлять несколько оперативных игр.

Наиболее значимыми по результатам среди них были радиоигра «Тропа», а также проводившаяся в период 1948–1952 гг. совместно с органами общественной безопасности Польши оперативная игра «Паутина».

Стремясь замкнуть деятельность эмигрантских антисоветских центров «на себя», органы безопасности в Прибалтике легендировали на рубеже 50-х годов существование нескольких националистических организаций и установили от их имени контакт с иностранными спецслужбами.

В целях выявления и ликвидации руководителей националистического подполья в Прибалтике в апреле 1952 г. органы МГБ создали легендированный «штаб Северо-восточной области Литвы» из завербованных бывших руководителей националистов. Работники «штаба» устанавливали связи с бандами, организовывали «совещания» и в зависимости от обстановки захватывали живыми или ликвидировали явившихся по вызову бандитов. Только в период с 15 апреля по 20 августа 1952 г. в результате подобных действий «штаба» было убито 54 и захвачено 19 руководителей и участников банд.

Органы МГБ Латвии в ходе ведения оперативных игр с английской и шведской разведками, а также латвийскими эмигрантскими центрами, захватили 15 иностранных агентов, изъяли 32 коротковолновые радиостанции, более 3 млн руб. советских денег и другое снаряжение. За рубеж было выведено, а затем возвращено в СССР 5 агентов органов МГБ-КГБ. Англичане только в течение 1949–1954 гг. 10 раз осуществляли переброску своих нелегалов на подставные адреса легендированных националистических организаций.

Для перехвата оуновских линий связи на Украине, внедрения агентуры МГБ в зарубежные центры ОУН и иностранные спецслужбы, в западных областях УССР был создан легендированный униатский центр из числа бывшего униатского духовенства.

Мероприятия органов безопасности по организации и проведению оперативных игр предусматривали цель перехвата агентов иностранных разведок, направляемых в националистическое подполье, и внедрения в иностранные разведывательные органы и зарубежные центры украинских и прибалтийских националистов своей агентуры.

При этом органами МГБ использовались пассивные методы. Мероприятия по оперативному использованию каналов связи проводились, когда органам государственной безопасности удавалось завербовать захваченных эмиссаров закордонных националистических центров и агентов западных разведок.

В начале 50-х годов органы государственной безопасности переходят к активным формам внедрения своей агентуры в националистические центры и агентурную сеть западных разведок для перехвата каналов связи с вооруженным националистическим подпольем на территории СССР.

Для организации и проведения мероприятий по разработке украинских националистических центров в Западной Германии и Австрии, в Берлин и в Вену были командированы опытные оперативные работники МГБ УССР.

Через аппарат советников МГБ СССР в Польше, Чехословакии и других странах народной демократии организуется разработка украинских националистов и проводятся мероприятия по внедрению агентуры органов МГБ в американские, английские разведорганы и оуновские центры на территории западных стран.

В связи с ликвидацией Комитета информации при СМ СССР в 1951 г. и возвращением разведывательной службы в МГБ СССР, она была подключена к борьбе с зарубежными националистическими центрами. Резидентуры ПГУ МГБ СССР в Лондоне, Нью-Йорке, Варшаве, Париже и других городах устанавливали и проверяли на предмет возможного использования по разработке украинских националистов за границей опытную агентуру органов МГБ, оказавшуюся после Второй мировой войны в этих странах. Проводились мероприятия по компрометации отдельных главарей украинских националистов и разложению антисоветских эмигрантских организаций по соответствующим материалам, полученным органами государственной безопасности в ходе разгрома вооруженного националистического подполья.

Были подобраны агенты органов безопасности, имеющие за рубежом организационные и родственные связи. Для них органы МГБ организовали дополнительную подготовку, готовились легенды и материально-техническое обеспечения для вывода их в Западную Германию и Австрию для внедрения в оуновские центры, американскую и английскую разведки.

Была усилена работа по подбору и приобретению новой агентуры, проверенной на практической работе по ликвидации вооруженного подполья и способной по своим морально-деловым качествам внедриться в националистические заграничные центры и действовать по заданиям органов безопасности.

С целью подставы и разработки видных украинских националистов за рубежом использовались и легальные возможности по направлению агентуры органов государственной безопасности из числа бывших украинских националистов за границу в составе выезжающих различных делегаций, под видом научных командировок и др.

Одновременно с этим осуществлялось более активное использование радиоигр, ведущихся МГБ СССР с западными разведками, и подставленных им в ходе радиоигр легендированных структур вооруженного националистического подполья.

Активизация деятельности по внедрению агентуры в зарубежные националистические центры принесла свои плоды. Деятельность западных разведок, использовавших в своей работе по заброске своей агентуры ЗЧ ОУН и ЗП УГВР, с первого и до последнего дня находилась под контролем советских органов государственной безопасности. Органы МГБ знали о деятельности и намерениях разведок, о планах ЗП УВГР и ЗЧ ОУН и по мере сил влияли на процессы, там происходящие.

Осуществить мероприятия по углублению имевшегося организационного раскола в закордонном центре ОУН для пресечения его подрывной деятельности в большей степени помогло характерное стремление украинских националистов отмежеваться от скомпрометированной связями с нацистами ОУН.

В 1944 г. на специальном сборе они создали оппозиционную ОУН «Українську головну визвольну раду» (УГВР — Украинский главный освободительный совет). Оппозиция намеревалась не только отмежеваться от ОУН, но и начать наступление лично против С. Бандеры, дискредитировать его как политика и представить уголовным преступником. Во главе УГВР формально находились И. Гриньох, как вице-президент, и Л. Ребет, серым кардиналом являлся Николай Лебедь[667].

В начале февраля 1946 г. на совещании в Мюнхене Н. Лебедь, И. Гриньох, Л. Ребет и другие лидеры националистов, вопреки возражениям С. Бандеры и Я. Стецко, объявили о создании «зарубежного представительства» (ЗП) УГВР, во главе с Лебедем. В ответ, по инициативе и при активном участии Я. Стецко, в ОУН(Б) были созданы «закордонні частини» (Заграничные части) ОУН как организационная форма для членства в ОУН в эмиграции.

28 августа 1948 года в городе Миттенвальде (Германия) состоялась нелегальная конференция, на которой присутствовало, по разным оценкам, от 130 до 150 человек. В том числе Бандера, Лебедь, Стецько, Гриньох, Ребет Дарья, ее муж Ребет Лев, Прокип, Стахив и другие[668].

На ней было отмечено, что деятельность членов ОУН в ЗП УГВР отходит от позиции национализма. Конференция требовала от Лебедя, Ребета, Прокипа и Гриньоха, чтобы они отказались от своих мандатов и больше бы не представляли ОУН в ЗП УГВР. Не получив согласия ЗП УГВР, представители ЗЧ ОУН сделали заявление, что они переходят в оппозицию к ЗП УГВР.

Так в 1948 г. официально закончился раскол в ОУН, в результате чего вражда между националистическими организациями ЗЧ ОУН и ЗП УГВР стала открытой.

Действия оппозиции вызвали бурное противодействие С. Бандеры. Он исключил Лебедя, Гриньоха, Ребета и других членов УГВР из состава ОУН. По указанию Бандеры в 1948–1950 гг. в различных структурах ОУН (Б) была проведена «чистка» — выявление сторонников ЗП УГВР и других оппозиционеров. «Чистку» проводили руководители референтуры СБ ЗЧ ОУН М. Матвиейко и Кашуба.

В докладной записке МВД УССР о состоянии зарубежных националистических центров от 30 ноября 1953 г. подчеркивалось, что борьба между ЗЧ ОУН и ЗП УГВР велась за удовлетворение личных амбиций, влияние на эмиграцию и вооруженное националистическое подполье в Украине и за получение финансовой помощи от иностранных спецслужб.

В 1950 г. американская разведка, которой крайне важна была информация о Советском Союзе, потребовала от руководителей ЗП УГВР конкретной работы по ее добыванию. Н. Лебедю было предложено подобрать людей, чтобы после подготовки в разведшколе перебросить их на Украину для связи с националистическим подпольем и организации разведывательной работы.

Активизацию разведывательной деятельности на территории СССР требовала от ОУН (Б) С. Бандеры и английская разведка. Англичан перестала устраивать информация, которую им предоставляли. Они хотели получать разведданные о секретных объектах на территории СССР.

Борьба между ЗЧ ОУН и ЗП УГВР за влияние на вооруженное националистическое подполье в Украине резко обострилась. Стремясь заинтересовать иностранные разведки возможностью ведения подрывной работы на территории СССР и получать от них материальные средства, каждая из этих националистических организаций пыталась выдать именно себя за легитимных представителей вооруженного националистического подполья в западных областях УССР.

15 мая 1951 г. на Украину была заброшена группа от ЗЧ ОУН под руководством референта СБ ЗЧ ОУН М. Матвиейко, который должен был установить непосредственный контакт с В. Куком и через него перестроить всю подрывную работу вооруженного националистического подполья в интересах ЗЧ ОУН и для проведения разведывательной деятельности в пользу английской разведки.

В группе М. Матвиейко находился агент органов безопасности, с помощью которого 5 июня 1951 г. члены агентурно-боевой группы органов МГБ, под видом представителей «провода» ОУН, установили с ней контакт и после сигнала за кордон по радиосвязи, что «прибыли благополучно и установили связь», конспиративно захватили ее членов.

М. Матвиейко сразу же пошел на контакт с органами госбезопасности. С учетом искреннего поведения в ходе следствия радист группы также был привлечен к сотрудничеству, что позволило начать радиоигру «Звено» с ЗЧ ОУН и английской разведкой[669].

В ходе оперативной игры «Звено», проводившейся в течение 9 лет, были ликвидированы на территории Чехословакии, Польши и Украинской ССР 18, арестованы 26 агентов английской разведки, внедрено в руководящие звенья ЗЧ ОУН и западные спецслужбы, в оперативных интересах органов безопасности, значительное количество завербованных эмиссаров ОУН с соответствующими материалами по компрометации отдельных руководителей украинских националистов и разложению антисоветских эмигрантских организаций.

Оперативными мероприятиями в ходе игры удалось обострить существовавшие разногласия в среде националистической эмиграции до крайнего предела, скомпрометировать руководителей ОУН перед рядовой эмиграцией и иностранными разведками. Это вызвало очередной раскол и привело к отрыву от ЗЧ ОУН значительной группы националистов, создавших в 1953–1954 гг. отдельную структуру — ОУН-З («за кордоном», «двойкари»). В итоге украинские националисты оуновского направления имели четыре закордонных центра: ЗЧ ОУН, ПУН, ЗП УГВР и ОУН-З.

В октябре 1960 г., с учетом политического ущерба, наносимого СССР легендированием наличия националистического подполья на территории УССР и усилившимся недоверием иностранных разведок в отношении М. Матвиейко и его «организации», оперативная игра была прекращена.

Почти одновременно с группой М. Матвиейко, 19 мая 1951 г. в Ивано-Франковскую и Тернопольскую области УССР с американских самолетов была заброшена группа, в состав которой входили радисты и разведчики американских спецслужб из членов ЗП УГВР во главе с В. Охримовичем.

Он имел задание заняться лично на территории СССР сбором разведывательных данных, уточнить, согласятся ли руководители подполья ОУН в западных областях УССР сотрудничать с американской разведкой по сбору разведывательных данных и в какой степени будет выражаться это сотрудничество. В случае отрицательного ответа — сможет ли подполье ОУН оказать содействие в организации на Украине агентурной сети из числа американских шпионов.

Участники группы были выброшены в разных местах и должны были размещаться на разных подпольных базах ОУН в горно-лесистой местности Ивано-Франковской области. Охримовичу удалось быстро выйти на базу «проводника» «Север» и по линии связи дойти до В. Кука.

В 1951–1952 гг., в ходе чекистско-войсковых операций и агентурно-оперативных мероприятий по разгрому вооруженного националистического подполья, органами госбезопасности члены группы Охримовича были ликвидированы, а радист группы «Максим» был захвачен живым.

Учитывая искреннее поведение «Максима» в ходе следствия и его правдивые показания, органами безопасности он был привлечен к сотрудничеству в качестве агента под псевдонимом «Беркут».

ЗП УГВР и американская разведка по конспиративным каналам были информированы о том, что «Беркут» укрывается отдельно от других участников заброшенной группы и периодически поддерживает связь с Охримовичем. За рубежом поверили легенде органов безопасности о наличии у «Беркута» контакта с Охримовичем, который укрывался вместе с Куком. Началась радиоигра «Трасса» с американской разведкой и ЗП УГВР.

В процессе радиоигры была получена заслуживающая внимания информация о замыслах американской разведки и руководства ЗП УГВР, а также передано за кордон, в интересах органов безопасности, большое количество дезинформационных материалов. Были проведены мероприятия, усиливающие вражду в среде националистических главарей и разложению оуновских организаций за границей. От имени В. Охримовича и В. Кука был передан ряд сообщений по вопросам организации националистической деятельности на Украине и за рубежом.

13 августа 1952 г. на территорию Украинской ССР, в рамках радиоигры «Трасса», были заброшены два американских агента, которые с помощью «Беркута» должны были установить связь с В. Охримовичем и «проводниками» Центрального провода ОУН в «Крае», перейти в их распоряжение и вести разведывательную деятельность в пользу американцев, поддерживая радиосвязь с зарубежными националистическими и разведывательными центрами американцев.

Радисты были встречены агентурно-боевой группой органов МГБ и конспиративно захвачены. Один из них был завербован в качестве агента МГБ под псевдонимом «Кречет».

Используя оперативные возможности органов безопасности, по контролируемым каналам связи Охримовичу была передана информация о прибытии агентов с документами ЗП УГВР и для работы под его руководством. Агентурно-боевая группа органов МГБ стала готовиться к конспиративному захвату связников, когда они появятся на пункте встречи. В октябре 1952 г. неожиданно для чекистов на встречу пришел сам Охримович.

От его имени в 1952 г. с ЗП УГВР и американской разведкой, параллельно радиоигре «Трасса», была начата радиоигра «Комета». Учитывая его неискреннее поведение в процессе следствия и нежелание сотрудничать с органами МГБ, он в течение 1953 г. использовался в радиоигре втемную, информация передавалась агентом органов безопасности «Кречет», участвующего в ее разработке.

С использованием полученных результатов по оперативным играм «Тропа», «Звено», «Трасса», «Комета» и др. КГБ при СМ СССР были подготовлены выступления захваченных руководителей и одиозных членов ОУН, агентов иностранных разведок, заброшенных в период 1946–1956 гг. на территорию советских республик для разведывательно-подрывной деятельности, которые доводились до эмиграции через «Общество культурных связей с украинцами за границей». Выступления Кука, Матвиейко, Малысевича, Небесного, Жилавого, Магура, Яремко, Стефюка, Реванюка, Вертуна и других «Общество» издало отдельными брошюрами, которые распространены за границей. Всего было выпущено 12 брошюр, общим количеством 73 500 экземпляров.

В целом организация и проведение активных агентурных мероприятий позволили советским органам безопасности широко осуществлять мероприятия, направленные на перехват каналов связи разведывательных органов противника и заграничных националистических центров, выявлять и ликвидировать их агентуру, руководителей и звенья вооруженного националистического подполья, действовавших на советской территории, внедрять агентов органов безопасности в зарубежные организации националистов и западные спецслужбы.

Наряду с пресечением подрывной деятельности вооруженного националистического подполья осуществлялись мероприятия, направленные на разложение и ликвидацию закордонных националистических организаций. При этом уже на первых этапах деятельности органы государственной безопасности стремились, чтобы западные спецслужбы отказались от сотрудничества с этими организациями.

Так, отсутствие сколько-нибудь заслуживающей внимания разведывательной информации от агентов, заброшенных в ПНР и УССР, а также проведение польским министерством общественной безопасности в апреле 1954 г. операции по аресту этих агентов в Польше вынудили английскую разведку отказаться от использования ЗЧ ОУН, прекратить связь с ней и ее финансирование.

О. В. Анисимов, В. П. Григоренко

Противостояние: органы государственной безопасности против западных разведок (1944–1956 гг.)

Вопрос послевоенного статуса прибалтийских республик начал обсуждаться между представителями СССР, США и Великобритании еще в марте 1943 г. На Тегеранской конференции в ноябре 1943 г. Сталин заявил Рузвельту и Черчиллю, «что присоединение Прибалтики к СССР не может служить предметом обсуждения», впоследствии они интерпретировали свое молчаливое согласие на включение прибалтийских территорий в состав СССР как «ошибку переводчика». Таким образом, юридически оформленное в 1940 г. решение о вступлении прибалтийских государств в состав СССР получило политическое одобрение основных мировых держав.

В 1944 г., в ходе летнего наступления и стратегической наступательной операции советских войск, проведенной с 14 сентября по 24 ноября 1944 г., на территории Прибалтики были полностью освобождены от оккупации фашистской Германии Литва, Эстония и большая часть Латвии. На их территории начали свою работу органы внутренних дел и государственной безопасности сначала в виде оперативных групп, а затем как вновь организованные наркоматы и управления НКВД и НКГБ.

Предполагалось, что деятельность органов НКВД-НКГБ СССР будет проходить как и на других освобожденных от немецко-фашистских захватчиков территориях — «зачистка» территории от остатков немецких воинских частей, разведывательно-диверсионных групп, розыск агентов разведывательных, контрразведывательных, карательных и полицейских органов воевавших против СССР стран, предателей, ставленников и пособников немецко-фашистских оккупантов, членов националистических организаций и других лиц, сотрудничавших с оккупантами.

Между тем на территории республик Прибалтики сопротивление восстановлению советских порядков оказалось более серьезным и активным, чем можно было ожидать от «остатков» немецких частей, полицаев и «агентов» фашистских спецслужб.

11 августа 1944 г. Л. Берия докладывал в Москву по оперативной обстановке в Литве: «Во всех освобожденных уездах местная администрация, состоявшая исключительно из литовцев, сбежала. Полицию и карательные органы немцы оставляли на месте, организовывали из них отряды самообороны и предлагали им защищать свой город. Так, например, города Тракай и Паневежис защищали отряды самообороны. После того как Советская Армия входила в город, эти отряды скрывались в лесах»[670].

Историки, исследующие повстанческое движение в западных регионах СССР в послевоенный период, обычно называют следующие цифры. По данным А. Анушаускаса, в ноябре 1944 г. в лесах Литвы находилось примерно 33 тыс. человек, X. Стродс оценивает численность ушедших в леса Латвии на тот же период в 20 тыс. человек, а «лесное братство» Эстонии, по данным М. Лаара, объединяло на своем пике 15 тыс. человек[671]. По оперативным данным НКГБ-НКВД, на территории ряда западных областей Белорусской ССР и Виленской области Литовской ССР активную борьбу вели польские подпольные организации и их вооруженные формирования, которые насчитывали до 10 000 человек поляков, из которых 50 % имели стрелковое оружие[672].

После окончания Великой Отечественной войны значительная часть лиц, сотрудничавших с фашистским режимом, из Прибалтики через Швецию и Германию эмигрировала за рубеж, где продолжила свою подрывную деятельность против СССР. Так, по состоянию на 1 июня 1953 г., только эстонская эмиграция насчитывала около 100 тыс. человек, из которых 22 тыс. человек находились в Швеции, 30 тыс. — в США, 12 тыс. — в Западной Германии, по 7 тыс. — в Великобритании, Канаде и Австралии, 1,5 тыс. — в Бразилии, 1 тыс. — в Аргентине и т. д.[673]

Правительства западных стран, не признавшие официально вхождения прибалтийских республик в состав СССР, поощряли антисоветскую деятельность эмигрантских организаций. Так, уже в конце 1944 г. в Швеции был создан эмигрантский «Эстонский комитет», в 1945 г. — «Эстонский национальный фонд для финансирования зарубежной борьбы», а в 1947 г. — Эстонский Национальный Совет и «Эстонский клуб демократов», «Латышский национальный комитет», «Шведско-литовский комитет» и др.[674]

В США существовали правительства «независимых» Эстонии, Латвии и Литвы. В 1954 г. на границе между Швецией и Норвегией было создано эстонское эмиграционное правительство в изгнании, так называемое «Ослоское правительство».

Начиная с 1946 г., активную помощь прибалтийским националистам по проведению подрывной деятельности против СССР оказывали спецслужбы Англии и США. Они организовывали на своей территории и на оккупированных территориях в Европе базы и учебные лагеря для подготовки диверсантов, при этом не только предоставляли денежные средства, но и самолеты, корабли и катера для высадки агентов из числа прибалтийских националистов на территорию СССР.

Таким образом, органам НКВД-НКГБ пришлось вести ожесточенную борьбу с хорошо организованным вооруженным националистическим подпольем и возглавляющими его зарубежными националистическими центрами и западными спецслужбами.

12 октября 1944 г. Л. П. Берия и В. Н. Меркулов подписали приказ НКВД СССР и НКГБ СССР № 001257/00388 «О мероприятиях по усилению борьбы с антисоветским подпольем и ликвидации вооруженных банд на территории Литовской ССР», которым «руководство агентурно-оперативной работой по борьбе с антисоветским подпольем и его вооруженными бандами, созданными и оставленными германскими разведывательными органами в Литовской ССР» возлагалось на наркома внутренних дел Литовской ССР комиссара госбезопасности И. М. Барташунаса. Ему в помощь были назначены нарком государственной безопасности Литовской ССР комиссар госбезопасности А. Гузявичус и командир 4-й дивизии внутренних войск НКВД генерал-майор П. М. Ветров[675].

Курировать выполнение данного приказа было поручено заместителю наркома внутренних дел СССР комиссару госбезопасности 2 ранга И. А. Серову и наркому государственной безопасности Белорусской ССР комиссару госбезопасности 3 ранга Л. Ф. Цанаве.

Приказ также требовал очистить территорию Литвы «…от антисоветского подполья и его вооруженных банд, созданных и оставленных германской разведкой» в 1945 г. Это также устанавливались в подобных приказах для НКВД Латвийской и Эстонской ССР.

Л. Ф. Цанава

Для выполнения задачи ликвидации вооруженного националистического подполья на территории СССР Приказом НКВД СССР № 001447 от 1 декабря 1944 г. на базе ОББ НКВД СССР создается Главное управление по борьбе с бандитизмом с включением в его состав штаба истребительных батальонов НКВД СССР[676]. Начальником ГУББ НКВД СССР стал комиссар госбезопасности 3 ранга А. М. Леонтьев. Задача ликвидации вооруженного сопротивления в западных регионах СССР была обозначена как одно из основных направлений деятельности ГУББ.

Тогда же, в декабре 1944 г., появляется еще одна специальная структура — штаб для оперативного руководства чекистско-войсковыми операциями по подавлению вооруженного подполья в Прибалтике во главе с начальником внутренних войск НКВД СССР Прибалтийского военного округа генерал-майором Головко.

Характерной чертой деятельности органов НКВД-НКГБ по борьбе с вооруженными формированиями националистов в 1944–1945 гг. являлось проведение широкомасштабных чекистско-войсковых операций методом сплошного войскового поиска (проческа, зачистка) в лесных массивах и населенных пунктах одновременно с проведением агентурно-оперативных мероприятий по вскрытию и разгрому подпольных националистических организаций, проверка местного населения и учет семей активных бандитов, находящихся на нелегальном положении, арестованных или осужденных на предмет их высылки.

И. А. Серов

А. М. Леонтьев

28 марта 1946 г. начальник ГУББ МВД СССР А. М. Леонтьев представил на имя B. C. Рясного докладную записку «О результатах борьбы с бандитизмом и организующим его антисоветским подпольем за 1945 г.», в которой говорилось: «В течение года по Советскому Союзу ликвидировано: антисоветских организаций и групп — 1198, участников в них — 9676; немецких парашютистов — 147; агентов иностранных разведок — 503; ставленников и пособников немецким оккупантам — 18 420; вооруженных банд — 4226, участников в них — 179 187; бандитов-одиночек — 12 265. … Вооруженным бандам и организующему их антисоветскому подполью нанесены непоправимые потери. Разгромлены основные банды и значительное число подпольных националистических организаций. Этот разгром, наряду с улучшением политической работы на селе, обусловил усиление разложения банд, явку с повинной большого числа рядовых бандитов, также ряда руководящих лиц из подпольных националистических организаций»[677].

Непосредственно в Литве было убито 2574 чел., всего арестовано 12 449 чел., из них участников литовского вооруженного националистического подполья — 1007 чел., участников польского националистического подполья, членов Армии Крайовой — 3976 чел., участников бандгрупп и бандпособников — 5456 чел.[678], в Латвии ликвидировано 37 чел., арестовано 992 чел.; в Эстонии убито 14 чел., арестовано 1378 чел.[679]

В Литовской ССР были разгромлены основные подпольные организации: «Армия свободы Литвы» (ЛЛА), «Союз литовских партизан (ЛПС), «Верховный комитет освобождения Литвы» (ВКОЛ) и крупные банды. В республике оставались не ликвидированными много мелких, но активных банд и разветвленная сеть подпольных националистических организаций, создававших в республике напряженную обстановку.

В западных областях БССР были ликвидированы все крупные подпольные организации и банды Армии Крайовой (АК). Оставались отдельные мелкие банды в Гродненской, Молодечненской и Брестской областях.

В Латвийской ССР ликвидирована наиболее активная подпольная националистическая организация «Объединение защитников отечества (партизан) Латвии» и ее банды, действовавшие в Двинском, Екабгиилском, Илукстском и Резекненском уездах. Частично ликвидирована созданная немцами «Ягдфербанд Остланд». В республике оставались мелкие банды в Вилякском, Валкском, Илукстском и Валмиерском уездах, руководимые бывшим агентом немецко-фашистских спецслужб «Цинитисом».

В Эстонской ССР были вскрыты и ликвидированы отдельные националистические организации (Хендриксона и другие) и разгромлены основные вооруженные банды. Остались не ликвидированными отдельные мелкие, но активные бандгруппы.

Несмотря на полученные результаты, в 1945 г. был издан приказ НКВД-НКГБ СССР по Литве «О мероприятиях по дальнейшему усилению борьбы с националистическим подпольем и его вооруженными формированиями в Литовской ССР». Аналогичные приказы были направлены в Эстонию и Латвию[680].

Анализ этого документа показывает, что основными направлениями деятельности органов госбезопасности были определены: выявление и агентурное проникновение в центры националистического подполья на территории республик; разработка каналов связи националистических формирований с зарубежными эмигрантскими центрами; агентурное проникновение в зарубежные эмигрантские центры; выявление и пресечение деятельности агентуры иностранных спецслужб, тесно связанных с деятельностью националистического подполья.

Таким образом, органам государственной безопасности СССР в борьбе с вооруженным националистическим подпольем и спецслужбами противника предписывалось использовать целый комплекс оперативных мероприятий, агентурной работы, чекистско-войсковых и других сложнейших многоходовых операций — всего, что способствовало бы завладению стратегической инициативой в противоборстве с ними и их подавлению в Прибалтике.

Особое внимание обращалось на внедрение активных методов агентурно-оперативной работы, и прежде всего на довольно результативный, по опыту Великой Отечественной войны, метод деятельности — оперативную игру.

Для реализации поставленных задач органы безопасности Эстонии в 1945 г., через арестованного радиста националистической организации Тоома, начинают оперативную радиоигру «Централь» с находившимся в г. Стокгольме английским разведцентром. Цель игры — выявить каналы связи английской разведки со своими агентами из среды националистического подполья в Эстонии и осуществлять захват перебрасываемых в республику из-за рубежа эмиссаров зарубежных националистических центров и агентов западных спецслужб. В мае 1946 г. радиоигру прекращают из-за смерти радиста Тоома.

В результате радиоигры 1 июня 1946 г. из Швеции в Эстонию были переброшены агенты английской разведки Э. П. Ормус-Акман, А. А. Вахтрас, В. М. Пярсон, имевшие задание установить связь с вооруженным националистическим подпольем. Все переброшенные на территорию Прибалтики были задержаны, а их явки в Эстонии установлены[681].

Серьезные результаты были получены в ходе игр, проводившихся в Литовской ССР. Так, в ходе работы по оперативной игре «Запад» органы госбезопасности поставили следующие задачи: разложение действующего националистического подполья, отвлечение его от диверсионно-террористической деятельности, выявление и ликвидация его руководящих кадров; исключить возникновение новых руководящих центров националистического подполья; осуществлять перехват и использование в интересах органов безопасности каналов связи с английской разведкой и эмигрантскими центрами; оказывать влияние на деятельность эмигрантских кругов и получение своевременной информации об их планах и намерениях.

Для решения поставленных задач в начале 1946 г. органами МГБ Литовской ССР в Вильнюсе создается легендированная националистическая организация «Союз национального освобождения Литвы» («СНОЛ») под руководством агента органов госбезопасности «Гедеминаса».

В ходе тщательно спланированной агентурной комбинации «Гедеминас» был подведен к руководителю националистического округа «Великой борьбы» «Зеленому чорту»[682], а в дальнейшем, в июне 1946 г., был назначен временно исполняющим обязанности командующего округа «Великой борьбы».

С помощью «Гедеминаса» в разработку вводится агент органов безопасности «Ажуолас», который в качестве представителя «СНОЛ» был приглашен на совместное совещание руководства националистических формирований юга и востока Литвы и представителей «Верховного комитета освобождения Литвы» («ВЛИК») из Германии «Альфонаса» и «Андрюса». По итогам этого совещания было решено создать «Верховный комитет восстановления Литвы» («ВЛАК») под руководством «Ажуоласа» и объединить под его руководством все антисоветское сопротивление в Литве.

В разработку также был введен кадровый сотрудник МГБ Литовской ССР М. Л. Максимов. Доверие к нему в среде националистов было достаточно высоким, ему поручили совместно с «Альфонасом» выехать в Польшу для установления связи с зарубежными литовскими эмигрантскими организациями.

Также через агента «Ажуоласа» органы безопасности «втемную» использовали в своих целях ряд руководителей литовского вооруженного националистического подполья. Так, например, от «Таутвайша», одного из руководителей округа «Кестутис», были получены данные о структуре, численном составе и руководстве округа.

Однако действовавшему под контролем органов МГБ «ВЛАК» не удалось выполнить задачу подчинения своему влиянию штабы бандокругов и склонить их к прекращению активной деятельности с последующей легализацией.

Основной причиной этого являлось то, что уже к концу 1946 г. некоторые руководители националистического подполья заподозрили «ВЛАК» в связях с МГБ. Их подозрения были основаны на следующих обстоятельствах: «ВЛАК» не выполнял требований издавать антисоветскую литературу, снабжать участников вооруженного подполья деньгами и фиктивными документами; проведенные аресты среди националистов, сотрудничавших с «ВЛАК» («Зеленый чорт», «Докторас» и др.); подозрения в отношении введенного в разработку сотрудника МГБ Максимова М. Л., который в нарушение правил конспирации посещал здание МГБ, проживал в доме, заселенном сотрудниками МГБ, а при сопровождении в Польшу «Альфонаса» был одет в нижнее белье военного образца, что вызвало серьезное подозрение у последнего.

Эти обстоятельства усугубились арестами, имевшими с «ВЛАК» тесные связи, «командира бригады» «Лампео», адъютанта командира округа «Великая борьба» «Витяниса» и ряда других националистов из числа руководящего состава подполья, проведенных органами МВД Литвы без согласования с МГБ.

В результате командование округа «Таурас» приняло решение признать деятельность «ВЛАК» провокационной, а агента органов безопасности «Ажуоласа» ликвидировать как провокатора. В силу сложившихся обстоятельств операция была прекращена в октябре 1947 г.[683]

Западные спецслужбы пытались использовать многочисленные прибалтийские антисоветские националистические организации для сбора информации о ситуации за «железным занавесом», хотя при этом декларировали просто поддержку в борьбе с советской властью. Решая поставленную руководством НКГБ СССР задачу по борьбе с тесно связанной с националистами агентурой иностранных спецслужб, в октябре 1945 г. был разработан комплекс оперативных мероприятий по противодействию американской и английской разведкам в Прибалтике. Он включал следующие позиции:

«…в ходе разработки националистического подполья уделить надлежащее внимание осуществлению мероприятий по выявлению и розыску агентов английской и американской разведок из числа участников подполья.

Организовать учет и тщательную проверку лиц, выезжавших в Швецию и возвратившихся в Прибалтику в период немецкой оккупации. Подозрительных по шпионажу обеспечить активной агентурной разработкой на предмет выявления их практической разведывательной работы в настоящее время и преступных связей.

Развернуть активную агентурную работу в портовых городах и рыбацких поселках на побережье Балтийского моря в целях перехвата нелегальных переправ, используемых эмигрантскими центрами в Швеции для засылки в Прибалтику своих эмиссаров и агентуры английской и американской разведок. Выявленные переправы использовать для перехвата каналов связи подполья и указанных разведок и внедрения нашей агентуры в зарубежные эмигрантские и разведывательные центры»[684].

Практическим решением поставленных задач стала ликвидация в мае-июне 1946 г. МГБ Литовской ССР действовавшей на территории Литвы и Белоруссии польской подпольной организации, которая собирала разведывательную информацию для польского эмигрантского правительства в Лондоне и английской разведки. Всего были арестованы 56 ее участников, на квартирах которых было обнаружено большое количество документов второго отдела штаба польской «Армии Крайовой» («АК»), инструкции по сбору разведывательной информации о Красной Армии, положении в СССР и т. п.

Несмотря на положительный опыт противодействия деятельности английской и шведской разведок, МГБ не всегда удавалось перехватывать агентов иностранных разведок. Так, 6 августа 1946 г. в латвийский порт Звениекциемс на катере тайно были переброшены руководители Центрального комитета Э. Томсон и Р. Занде, которые до ноября 1946 г. осуществляли разведывательную деятельность по сбору интересующих западную разведку сведений и передавали их, используя свой радиопередатчик.

Чтобы снизить активность вооруженного националистического подполья, разведывательных органов западных спецслужб и заграничных националистических центров, органы безопасности применяли самые разнообразные средства, формы и методы агентурно-оперативной работы.

Так, 2 декабря 1946 г. на острове Сааремаа высадилась группа в количестве шести человек во главе с Р. Саалисте для налаживания связи между эмигрантскими центрами и вооруженным националистическим подпольем, организации и активизации его подрывной деятельности против советской власти. В августе 1947 г. органам госбезопасности удалось разыскать и арестовать ее членов — М. Таммиксалу, А. Краби, В. Тарбиса и Э. Нурка. Руководитель группы был разыскан позже и погиб при задержании на территории Ляэненского уезда 14 декабря 1949 г.[685]

Информация о появлении группы из-за рубежа дошла до одного из руководителей «лесных братьев» в Видземских лесах. В подполье решили ее разыскать и установить контакт. Органы безопасности использовали эту ситуацию, через оперативные возможности успешно вышли на контакт с представителями бандформирования под видом британских агентов.

Была достигнута договоренность о проведении совещания с руководителями «партизанских отрядов» края. Сотрудник госбезопасности «Фердинанд» побывал в лесном лагере бандитов и сделал групповые фотографии почти всех «лесных братьев», имеющегося вооружения и мест укрытий — «…для отчета в Лондон».

На организованной органами МГБ 13 октября 1947 г. конференции в Риге руководители почти всех отрядов «лесных братьев», базировавшихся в Видземских лесах, были схвачены[686].

В условиях разгоравшейся «холодной войны» лидеры националистов Прибалтики также искали поддержку за рубежом. Ушедший в 1948 г. нелегально за границу начальник разведки бандитского округа «Таурас» Лукша связался в Западной Германии с представителями разведок США и Англии и договорился с ними о помощи. Летом 1950 г. он вместе с двумя другими националистами после соответствующей подготовки был заброшен на территорию Литвы для сбора разведывательной информации. В помощь Лукше весной 1951 г. американцы забросили в Литву еще две группы агентов, которые были своевременно обезврежены органами госбезопасности. Несколько позднее сам Лукша в результате проведенных агентурно-оперативных мероприятий был выведен на засаду и убит в перестрелке.

«Коллегия» (штаб) националистической организации «Союз вооруженной борьбы» («РВЛ»), ставившая своей целью объединение всех действующих на территории Эстонской ССР разрозненных националистических банд для организованной вооруженной борьбы против Советской власти, предпринимала энергичные попытки по установлению связи с эмигрантским «Эстонским национальным комитетом» в Швеции. Чтобы заинтересовать комитет в своей полезности, эта организация занималась сбором сведений о дислокации воинских частей на территории Эстонской ССР, установлением связи с другими бандами, проводила вербовку в организацию лиц, находящихся на государственной службе. Используя попытки «коллегии» отправить своего представителя в Швецию, МГБ Эстонской ССР через оперативные возможности подставило ей ложное «окно» на границе. При осуществлении «переправы» был арестован член «коллегии» и руководитель пропаганды «РВЛ» М. Удо.

С развертыванием «холодной войны» деятельность американских и английских спецслужб против СССР активизируется. В связи с этим националистическое подполье рассматривается ими как основа для осуществления своей разведывательно-подрывной деятельности непосредственно на территории СССР.

Основываясь на добытой информации разведывательных служб, руководство СССР потребовало от органов МВД и МГБ СССР повысить качество контрразведывательной работы органов государственной безопасности по борьбе с агентурой американской и английской разведок и их резервом — вооруженным националистическим подпольем.

Реализуя указания МГБ СССР, в результате проведения агентурно-оперативных мероприятий советской контрразведке удалось за период с декабря 1946 по ноябрь 1949 гг. выявить 82 английских агента. Из них было разыскано и задержано в Прибалтике, Москве и Ленинграде 11 человек. В число 11 арестованных агентов входили эстонские националисты Ю. Топман, Б. Смирнов и Я. Ямс, передавшие в 1945–1947 гг. англичанам сведения о советских военных и военно-морских базах в Прибалтике[687].

При попытке установить по радио связь с разведцентром ЦРУ США был захвачен с поличным агент американской разведки Э. Мумм. При нем оказались данные на находившихся в подполье эстонских националистов. В процессе ликвидации этих банд были захвачены 13 агентов разведок, в их числе — Х. Вимм, И. Мальтис, Э. Халлиск, А. Порс и др.

Несмотря на потери, западные разведки продолжали действовать мобильно и энергично. Забрасывались десятки агентов, прошедших специальную подготовку в разведшколах, расположенных на территориях Западной Германии, США, Англии и Скандинавии. Одни для поддержания националистического и вооруженного националистического подполья в республиках Прибалтики, другие — для сбора сведений о советских Вооруженных Силах, местах размещения предприятий атомной промышленности, объектов ракетостроения, других оборонных предприятий. Имели место и смешанные задания, в зависимости от возможностей забрасываемого агента.

В прибалтийских республиках, помимо заданий шпионского характера, многие американские агенты осуществляли диверсии и террористические акты. Особую активность в этом плане проявляли агенты противника из числа эстонских националистов, забрасываемых в СССР морским путем. Они не только совершали террористические акты в отношении представителей Советской власти, но и издевались над ними, выжигая у некоторых из них на спинах пятиконечные звезды.

Не меньшей активностью сотрудничества с вражескими разведками отличались и литовские националисты, связь с которыми осуществляли через сухопутные границы ФРГ, ГДР и Польши.

Гарри Розицке, один их руководителей отдела стран советского блока в ЦРУ, принимавший участие в разработке и осуществлении операций по заброске агентов на территорию СССР и их «поддержке», отмечал, что «в конце концов мы потеряли большую часть забрасываемых агентов. Мы не считали, что какие-либо из повстанческих организаций представит какую-либо угрозу для Москвы или агенты обеспечат наблюдение за большей частью территории СССР, как это позднее удалось сделать с помощью самолетов У-2 и спутников. Но тогда мы очень боялись русских и делали все, что могли…».

Стремясь замкнуть деятельность западных разведок и прибалтийских эмигрантских антисоветских центров «на себя», органы безопасности в Прибалтике легендировали в период 1948–1956 гг. существование нескольких националистических организаций и установили от их имени контакт с английскими и американскими разведками.

Значимые результаты были достигнуты органами МГБ Литвы и Эстонии. В 1947 г. в Литве действовали созданные Управлением 2-Н МГБ Литовской ССР следующие легендированные националистические центры: в г. Вильнюсе — «Верховный комитет восстановления Литвы»; в г. Каунасе — «Комитет общего движения демократического сопротивления»; в г. Клайпеде — «Комитет освобождения клайпедского края»[688].

В этом же году литовские чекисты возродили, под контролем органов безопасности, ликвидированную ранее националистическую организацию «Всеобщее демократическое освободительное движение». Ее участниками стали агенты госбезопасности — бывшие политики, офицеры буржуазной литовской армии, священнослужители, другие известные общественные деятели, которым доверяло эмигрантское сообщество. Организация регулярно проводила совещания с участием настоящих «партизан» и активных националистов. В результате ее деятельности несколько агентов британской разведки были арестованы.

Примечательно, что в 1948 г. по указанию из Москвы было принято решение ограничить создание легендированных организаций, особенно в уездных отделах МГБ Литовской ССР. Основное внимание предписывалось направить на проведение комбинаций по компрометации главарей действующего националистического подполья, разложению его бандформирований и внедрение агентов-боевиков с заданием физической ликвидации руководителей бандформирований.

Успешно осуществлялись оперативные игры и с территории Латвии, где органы МГБ республики создали в 1948 г. легендированную националистическую организацию «Максис», а позднее группу «Робертс».

Агентурно-боевая группа органов безопасности под кодовым названием «Максис» действовала в лесистой местности Курляндии. Группой командовал майор госбезопасности А. Бундулис. Кроме него роль «партизан» исполняли лейтенант К. Кипурс и пятеро агентов МГБ[689].

Одновременно в Видземе органы госбезопасности организовали подпольную группу сопротивления «Робертс», куда входили лица, проживающие в г. Риге, чье нахождение в лесу было нежелательным. Такое сочетание легендированных «партизан» и известных эмигрантским кругам «патриотов» позволили в течение нескольких лет дезинформировать спецслужбы Стокгольма и Лондона.

1 ноября 1949 г., в рамках начавшейся операции «Джунгли», английская разведка высадила двух агентов на территории Латвии. Успешно преодолев государственную границу, агенты В. Беркис и А. Галдинс тем не менее попали на одну из квартир-ловушек органов МГБ. Всю зиму 1949–1950 гг. они провели под контролем агентов и сотрудников органов госбезопасности. Весной, с учетом согласия к сотрудничеству арестованного в начале мая 1949 г. агента британской разведки И. Дексниса, было принято решение провести оперативную игру «Люрсен-С» под руководством сотрудника МГБ Я. Лукашевича[690].

В мае 1950 г. британских агентов доставили в лагерь легендированной националистической организации «Максис» и установили радиосвязь с британской разведкой. В ноябре того же года МГБ удалось отправить на учебу в Лондон своего агента С. Крейца («Листа») в качестве члена организации «Робертс».

12 апреля 1951 г. в Курляндию прибыли еще четыре агента британской разведки, среди них «Лист». С этого момента группа «Максис» начала «специализироваться» на переброске агентов из Англии в СССР и обратно. Среди сотрудников органов безопасности, кого МГБ отправило на «обучение» в Лондон, можно назвать А. Гайлитиса, Я. Климканса и М. Витольиша, агента литовского МГБ Шитайтиса.

Английские агенты, которым по своим оперативным замыслам органы безопасности позволяли вернуться на родину, с уважением докладывали своему начальству о деятельности «лесных братьев». Сотрудник английской разведки Мак-Киббин был очень высокого мнения об организации «Робертс», считая ее штабом сопротивления и главным оплотом подполья не только в Латвии, но и во всей Прибалтике.

Один из агентов, В. Беркис, участвовал в собрании «полевых командиров партизан» (агенты и кадровые сотрудники органов госбезопасности), организованном подпольной группой «Робертс» Латвии. На собрании участники активно обвиняли западные разведслужбы в том, что они недостаточно поддерживают «партизан». Британский агент, вдохновленный этими выступлениями, пообещал добиться от Лондона увеличения помощи «партизанам». В результате на подставные адреса органов МГБ было получено большое количество снаряжения, вооружения и более 3 миллионов советских рублей.

Еще два агента, эстонцы Л. Аудов («Атс») и М. Педак («Отто»), прибыли на базу «Максиса» 29 сентября 1951 г. На этот раз контрразведчики решили не арестовывать их, а использовать «втемную», используя в другой оперативной игре — «Университет».

В целом операция «Люрсен-С» превзошла остальные оперативные игры органов МГБ Прибалтики не только продолжительностью, но и масштабом. В ней активно участвовали от 65 до 70 человек, из которых 15 были кадровыми сотрудниками органов МГБ. Лейтенант К. Кипурас провел в курляндских лесах более пяти лет.

Последняя радиограмма для группы «Максис» из Лондона была отправлена 22 июня 1956 г. В ней сообщалось о прекращении всякой связи.

Для ведения оперативной игры «Университет» в труднодоступных лесных массивах Эстонии были построены бункеры для нескольких «партизанских» групп, которые состояли из агентов госбезопасности. В феврале 1952 г. в один из них был доставлен «Отто», вслед за ним, летом, на базу прибыл «Атс». Третий участник Э. Хурма («Георг»), переброшенный на территорию СССР в апреле 1952 г., был размещен на базе летом того же года в бункере вместе с членом группы «Максис» лейтенантом госбезопасности У. Касьяком («Сассь»). Через несколько месяцев его арестовали, а его место занял другой агент английской разведки «Эвальд»[691].

Для реализации таких операций в структуре МГБ Эстонии осенью 1951 г. появился специальный отдел, семеро сотрудников которого занимались исключительно организацией радиоигр. Работой этого подразделения руководил прибывший из Москвы опытный сотрудник органов безопасности.

В начале 1950-х гг. с территории Литовской ССР велись, с использованием националистов, радиоигры «Волна» и «Лес» (с английской разведкой), «Неман» (с американской разведкой).

В целях выявления и ликвидации руководителей националистического подполья в апреле 1952 г. органы МГБ создали легендированный штаб «Северо-восточной области Литвы» из перевербованных бывших руководителей националистов. Работники «штаба» устанавливали связи с бандами, организовывали «совещания» и, в зависимости от обстановки, захватывали живыми или ликвидировали явившихся на встречу бандитов. Только в период с 15 апреля по 20 августа 1952 г. в результате подобных действий «штаба» было убито 54 и захвачено 19 руководителей и участников банд.

В течение 1952–1953 гг. органы госбезопасности Латвии провели с ЦРУ оперативную игру «Метеор». В отличие от аналогичных мероприятий, реализованных в послевоенный период на территории Эстонии и Литвы, когда инициатива исходила от советских органов госбезопасности, данная игра была начата «при отсутствии оперативно выгодной для нас ситуации на основе использования случайно возникших обстоятельств»[692].

Операция началась в конце августа 1952 г., когда местные органы госбезопасности получили сведения о нарушении воздушной границы СССР и выброске трех парашютистов — латышских эмигрантов-националистов, которые были завербованы американской разведкой и прошли специальную подготовку в разведшколе в г. Штанберге (Западная Германия). В результате предпринятых чекистами оперативно-розыскных мероприятий было установлено местонахождение двух агентов — хутор Дреймаки Кандавского района.

Один из агентов, «Герберт», сдался и сообщил оперативникам, что он агент советской разведки (оперативный псевдоним «Пилот»).

В ходе оперативного опроса он рассказал, что ночью 27 августа 1952 г. группа из трех человек десантировались на территорию Латвии. Сообщил приметы третьего члена группы — «Бориса»[693].

Не дожидаясь его ареста, латвийские чекисты начали оперативную игру. «Пилот» 20 сентября 1952 г. направил в один из адресов, полученных им от американской разведки, тайнописное донесение, где сообщал об обстоятельствах приземления на территорию СССР, а также о том, что утратил связь с напарниками и просил американцев сообщить координаты этих агентов.

Получив сообщение от «Пилота» и не имея информации о других агентах, американцы начали его проверку. Для укрепления доверия американцев к своему агенту и проверки лиц, которых они рекомендовали «Герберту», советские органы безопасности подключили задержанного к тому времени «Капитана». По заданию оперативных работников в мае 1953 г. он составил и передал американцам радиограмму, в которой объяснил, что причина его длительного молчания — серьезные травмы, которые получил во время прыжка.

Американская разведка усилила проверку «Пилота» и «Капитана». Некоторое время спустя на территорию Латвии был заброшен очередной агент-парашютист Л. Зарин («Ленис»). Одно из его заданий — связаться с «Пилотом». После встречи агентов в Риге органами госбезопасности Латвии «Ленис» был задержан. У него изъяли четыре паспорта, множество различных справок, воинские билеты, отпускные свидетельства, два пистолета системы «вальтер», ампулу с ядом, портативный фотоаппарат «минокс», радиопередатчик, коробки с запасными частями для радиоаппаратуры, радиомаяк для наводки на цель самолетов, расписание сеансов радиосвязи с центром американской разведки в Западной Европе, шифровальные блокноты, крупную сумму денег.

Ввиду неискренности арестованного было принято решение не использовать его в оперативной игре и легендировать его гибель.

По указанию органов безопасности «Пилот» направил в разведцентр письмо, в котором требовал прекращения его проверки, настаивал на оказании ему активной поддержки и продолжал имитировать активную работу. Он регулярно сообщал о вербовках помощников, но при этом подчеркивал, что имеет ограниченные возможности для успешной работы.

После дополнительной проверки американцы сообщили «Герберту», что в ближайшее время одному из их агентов, направляемых в СССР, будет дано задание связаться с ним и вручить все необходимое для разведывательной работы.

Наблюдение за местом встречи велось с участием самого «Пилота». В первый же день наблюдения он опознал в связнике преподавателя американской разведшколы, где он учился, латыша «Анди» (бывший офицер СС и каратель Л. Бромберг). Он был задержан. На следствии «Анди» рассказал, что в Советский Союз был заброшен на самолете, основное задание — организация через три-четыре месяца нелегального ухода «Пилота» через советско-норвежскую границу, а также проверка разведывательных возможностей его помощников, о которых тот регулярно докладывал в американский разведцентр.

Чекистам пришлось легендировать существование нескольких групп агентов, которые активно работали на территории Латвии. Последующая переписка советской контрразведки от имени «Пилота» и «Анди» сводилась к тому, что один агент хвалил другого. Рисовались картины трудной обстановки для работы, высказывались желания «выполнить любые почетные задания», докладывалось о вербовке «преданных и пригодных» для американской разведки людей и т. п. При этом агенты все настойчивее поднимали вопрос о своем возвращении.

Сначала им предлагали нелегально перейти советско-норвежскую границу в Мурманской области. Когда этот план сорвался, то решили использовать специальный самолет.

В феврале 1955 г. Центр поручил «Анди» подыскать и подготовить надежную посадочную площадку в Айзпутском, Кулдигском или смежных с ними районах. Площадка была подобрана и подготовлена чекистами. По определенным причинам операция сорвалась.

Потом предлагались варианты перехода советско-польской и финской границ. И они, по понятным причинам, тоже сорвались.

В те же годы латвийские чекисты в ходе реализации дела «Западники» успешно провели другую оперативную игру — «Дуэль» с американской, английской и шведской разведкой. Для нее были характерны создание органами госбезопасности легендированной антисоветской националистической организации, вывод от имени этой организации агентов органов безопасности за границу и внедрение их в разведку США, Англии и Швеции, дезинформация разведок, арест на территории прибалтийских республик агентов американской, английской и шведской разведок, которые забрасывались на базы и опорные пункты, подготовленные легендированными группами органов безопасности. Наиболее активную роль при ведении этой игры сыграли агенты органов госбезопасности «Алекс» и «Цирулис».

Положительные результаты, достигнутые в ходе игр «Метеор», «Дуэль» и других, нанесли удар по американской разведке и зарубежным организациям латышских националистов.

Всего в послевоенный период органы МГБ СССР провели с территории Прибалтики более 15 радиоигр с английской, американской и шведской разведками, а также с зарубежными националистическими центрами. Только в процессе проведения оперативных игр в Латвии с 1949 по 1956 г. органами госбезопасности было захвачено 15 агентов английской разведки, у которых было изъято 32 портативные коротковолновые радиостанции, 17 радиомаяков, 6 видов тайнописи, более трех миллионов рублей и т. д. Английская разведка только в течение 1949–1954 гг. более 10 раз осуществляла переброску своих нелегалов на подставные адреса легендированных националистических организаций. Органами МГБ-КГБ СССР за рубеж было выведено для обучения в спецшколах, а затем возвращено на территорию страны 5 агентов органов безопасности[694].

Начиная с 1952 г., органы МГБ, на плановой основе, свернули большинство оперативных игр с западными разведками. Исключение было сделано для легендированных на территории Латвии националистических организаций «Робертс» и «Максис». Перед латвийскими органами безопасности была поставлена задача продолжать операции, пока не удастся захватить быстроходный катер серии «Люрсен-С».

Прекращение деятельности легендированных националистических организаций органами МГБ представлялось противнику как разгром националистического подполья.

Прекращение радиоигр было сделано довольно своевременно. Националистическое подполье в Прибалтике к этому времени действительно в основном было уже разгромлено, и скрывать это было бесполезно. В 1952 г. командир повстанцев Южного округа Литвы А. Раманаускас издал приказ о прекращении «партизанской войны». Амнистия 1955 г. стала последней точкой в вооруженном сопротивлении.

Проводя анализ организации и проведения агентурных комбинаций с помощью радиоигр, необходимо отметить, что они являлись развитием опыта проведения оперативных игр, осуществленных органами безопасности во Второй мировой войне. Тем не менее каждая радиоигра являлась своеобразной и серьезной оперативной разработкой с применением различных оперативных сил и средств, учетом складывающейся оперативной обстановки.

Эта деятельность открывала советским органам безопасности широкие возможности для осуществления мероприятий, направленных на перехват каналов связи разведывательных органов противника и заграничных националистических центров, выявление и ликвидацию их агентуры, действовавшей на советской территории, на внедрение агентов органов безопасности в зарубежные организации националистов и спецслужбы.

Использование радиоигр для пресечения диверсионной, разведывательной и террористической деятельности противника, организации вооруженных выступлений в советском тылу давало высокий результат на всем протяжении борьбы с вооруженным националистическим подпольем.

Характеристику деятельности органов государственной безопасности в послевоенные годы дал и их противник. В своих рассекреченных документах американская разведка утверждает: «К октябрю 1955 г. было установлено, что все партизанское движение в Эстонии контролируется КГБ, — говорится в одном из отчетов. — К 1956 г. было установлено, что параллельные партизанские движения в Латвии и Литве также контролируются КГБ и что все операции в республиках Балтии находились под вражеским (т. е. советским) контролем, вероятно, с самого их начала».

Фактически ЦРУ признало, что балтийские операции, которые западные спецслужбы считали своими, в очень большой степени были операциями КГБ.

М. Ю. Литвинов

Тайная война в янтарном крае (борьба с националистическими формированиями на территории Прибалтики в 1944–1956 гг.)

Правовое положение и организационная структура подразделений органов государственной безопасности Латвийской, Литовской и Эстонской ССР

Механизм правового регулирования деятельности органов государственной безопасности в своих основных чертах был отработан в предшествующий период и во второй половине 1940-х гг. не претерпел серьезных изменений. Организационная структура органов госбезопасности соответствовала стоящим перед спецслужбами задачами, основной из которых являлось надежное обеспечение государственной безопасности.

При этом государственная безопасность понималась как ограждение страны от разведывательно-подрывных устремлений иностранных спецслужб, других враждебных организаций и отдельных лиц, недопущение деятельности внутренней политической оппозиции, а также своевременное и полное информирование руководства страны по различным вопросам.

Руководством СССР были четко определены угрозы безопасности страны, которым должна была противодействовать отечественная спецслужба. В годы Великой Отечественной войны наибольшую опасность представляла деятельность германских спецслужб и их агентуры на советской территории, поэтому основное внимание было сосредоточено на борьбе с ними.

После освобождения советской территории серьезную угрозу восстановленным органам власти в западных областях СССР и прежде всего в Прибалтике стала представлять деятельность националистического подполья.

В этой связи основным содержанием деятельности органов государственной безопасности в прибалтийских республиках в первое послевоенное десятилетие стала борьба с антисоветской деятельностью националистических формирований. Помимо этого серьезные усилия органов государственной безопасности Латвийской, Литовской и Эстонской ССР были сосредоточены на решении разведывательных и контрразведывательных задач, недопущении роста антисоветских настроений населения, а также обеспечении послевоенного восстановления разрушенной экономики.

Осенью 1944 г. была полностью освобождена от оккупации вся территория Литвы, Эстонии и большая часть Латвии. Сразу же после освобождения той или иной области или республики там начинали свою работу вновь образованные территориальные органы государственной безопасности[695].

Несмотря на то что наркоматы государственной безопасности прибалтийских республик были образованы весной-летом 1944 г., полноценно организовать работу в своих республиках они смогли только осенью 1944 г.

Первоначально в работе местных органов НКГБ царила неразбериха, которая была ликвидирована только после вмешательства руководства органов госбезопасности. Вот как характеризовал первые месяцы работы НКГБ ЭССР начальник 6 отдела 2-го Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности Л. И. Новобратский: «До 3 октября 1944 г., то есть до прибытия в Таллин т. Сазыкина, аппарат НКГБ ЭССР как в Таллине, так и на периферии к работе не приступил. Люди были заняты устройством личных дел (приобретение квартир, мебели и т. д.), а те, кто свои личные дела устроили, слонялись без дела. По собственному признанию заместителя наркома госбезопасности ЭССР т. Михайлова „в наркомате творилась неразбериха“. НКГБ ЭССР, несмотря на длительное время, имевшееся в его распоряжении для подготовки, приехал на освобожденную территорию совершенно неподготовленным.

Все директивы НКГБ СССР, касающиеся организации работы на освобожденной территории, списки разыскиваемых лиц, данные об агентурно-осведомительной сети, остававшейся на оккупированной территории, и другие необходимые для работы материалы оказались оставленными в Ленинграде и были присланы в Таллин через 3 недели после его освобождения».

В НКГБ прибалтийских республик борьба с националистами входила в компетенцию 2-х отделов.

Так, например, приказом народного комиссара госбезопасности СССР были созданы два 2-х отдела НКГБ ЭССР — один по г. Таллинну, а другой — по руководству периферийными органами госбезопасности. Оба отдела приступили к работе в декабре 1945 г.

В составе 2-го отдела НКГБ по г. Таллину было создано 7 отделений:

1 отделение — по обслуживанию промышленности и промкооперации;

2 — по городской интеллигенции;

3 — по молодежи;

4 — по церковникам и сектантам;

5 — по обслуживанию советского аппарата;

6 — по борьбе с иностранными шпионами, репатриантами и розыску агентуры противника;

7 — учетно-информационное.

В составе 2-го отдела НКГБ по руководству периферийными органами было создано 5 отделений:

1 отделение — по обслуживанию промышленности;

2 — по сельскому хозяйству и борьбе с кулацким террором и бандповстанческими формированиями;

3 — по сельской интеллигенции и молодежи;

4 — по розыску авторов антисоветских листовок и анонимок;

5 — учетно-информационное.

Структура этих подразделений в целом отражает компетенцию и основные направления деятельности органов госбезопасности в этот период. Как видно, борьбе с националистическими организациями придавалось не столь большое значение — борьбой с бандповстанчеством занималось всего одно отделение, да и сами работники органов госбезопасности первоначально плохо представляли опасность, которая исходила от деятельности националистического подполья.

Борьба с националистическими формированиями помимо НКГБ входила в компетенцию наркомата внутренних дел. В структуре НКВД СССР и союзных республик продолжили свою работу созданные перед войной отделы по борьбе с бандитизмом. Координировал работу ОББ НКВД Латвийской, Литовской и Эстонской ССР 2-й отдел (по борьбе с антисоветским подпольем и вооруженными бандами, созданными и оставленными германскими разведывательными органами в Белоруссии и Прибалтике) ГУББ НКВД СССР.

В соответствии с советским уголовным законодательством, деятельность националистических формирований интерпретировалась как «уголовный бандитизм» и «бандитско-повстанческая деятельность», или политический бандитизм, который рассматривался органами советской власти как наиболее опасная форма деятельности «буржуазно-националистического элемента». Соответственно этому была организована и работа правоохранительных органов и спецслужб: задачей НКГБ было уничтожение высшего уровня движения сопротивления, в том числе — и заграничных националистических центров, а к задачам НКВД относилось обеспечение ликвидации созданных или руководимых ими вооруженных банд на территории прибалтийских республик. Выполнением этой задачи занимались также внутренние войска и истребительные батальоны, находившиеся в распоряжении НКВД[696].

Помимо указанных наркоматов борьбой с националистическими формированиями занимались и органы военной контрразведки «Смерш».

Л. П. Берия

Вот что докладывали Б. З. Кобулов и А. Н. Аполлонов Л. П. Берии о состоянии дел в г. Каунасе летом 1945 г.: «В Каунасе борьбу с антисоветским элементом ведут свыше 15 органов: горотдел НКВД, горотдел НКГБ, уездный отдел НКВД, уездный отдел НКГБ, водный отдел НКГБ, транспортный отдел НКГБ и до 10 отделов „Смерш“ частей и учреждений Красной Армии. Все они действуют самостоятельно, и нет единого органа, который сумел бы объединить усилия и возможности этих органов и направить их для выполнения общей задачи. В результате они только, по сути дела, мешают друг другу и не обеспечивают действенной борьбы с антисоветским подпольем и его вооруженными бандами».

Таким образом, борьба с националистическими формированиями после окончания войны была сосредоточена в нескольких государственных органах и в целом велась недостаточно эффективно. Руководство страны и органов госбезопасности прекрасно это понимало и предпринимало многочисленные попытки координировать эту деятельность.

Анализ архивных документов позволяет выделить следующие формы организации совместной борьбы спецслужб и правоохранительных органов с националистическим подпольем в Прибалтике в первые послевоенные годы:

— Создание института уполномоченных НКВД-НКГБ по Латвии, Литве и Эстонии. Уполномоченные входили в состав созданных в 1944 г. бюро ЦК ВКП(б) по прибалтийским республикам. Уполномоченным НКВД-НКГБ по Латвийской ССР 10.03.1945 г. был назначен Алексей Бабкин, по Литовской ССР 14.12.1944 г. — Иван Ткаченко, по Эстонской ССР 22.11.1944 г. — Николай Сазыкин.

К задачам уполномоченных органов госбезопасности относились: руководство деятельностью по подавлению националистического движения и «очистке» общества от «враждебных элементов», а также координация деятельности НКВД и НКГБ союзных республик[697]. До ликвидации бюро в 1947 году наркомы (а позже — министры) внутренних дел и госбезопасности должны были в обязательном порядке согласовывать с уполномоченными все мероприятия по борьбе с националистическим подпольем, а также отчитываться о результатах.

— Направление в прибалтийские республики оперативных групп НКГБ СССР, которым подчинялись республиканские НКГБ и НКВД. Подобная группа под руководством В. Меркулова в ноябре-декабре 1944 г., например, работала в Эстонской ССР. Задачей группы являлось повышение эффективности борьбы с националистическим подпольем в республике, координация совместной деятельности республиканских наркоматов госбезопасности и внутренних дел. Впоследствии часть оперативных работников была оставлена для работы в оперативных подразделениях НКГБ ЭССР.

В. Н. Меркулов

В сентябре 1946 г. в Литву для оказания помощи в налаживании оперативной работы была направлена оперативная группа работников центрального аппарата МГБ во главе с заместителем министра госбезопасности С. И. Огольцовым. Во время двухнедельного пребывания в республике С. И. Огольцов совместно с заместителем министра внутренних дел СССР А. Н. Аполлоновым разработали план совместных мероприятий по усилению борьбы с националистами.

— Создание в Латвийской, Литовской и Эстонской ССР оперативных секторов. 16 декабря 1944 г. В. Н. Меркулов и С. Н. Круглов подписали совместный приказ НКГБ СССР и НКВД СССР № 00489/001526, в котором, в частности, говорилось следующее: «В целях лучшей организации и дальнейшего усиления агентурно-оперативной работы органов НКГБ-НКВД Литовской ССР приказываем: организовать на территории Литовской ССР 9 оперативных секторов…

Возложить на аппарат НКГБ-НКВД Литовской ССР и на прикрепленных работников задачи:

а) немедленно активизировать агентурно-оперативную и следственную работу;

б) провести мероприятия, обеспечивающие в кратчайший срок выявление, изъятие и полный разгром антисоветских литовских и польских националистических организаций, изымая оружие и нелегальную технику;

в) используя приданные части войск НКВД, ликвидировать оперирующие в уездах бандитские шайки из числа литовских и польских националистов, дезертиров Красной Армии, лиц, уклоняющихся от призыва в Красную Армию, и других;

г) обеспечить изъятие скрывающихся в уездах Литовской ССР немецких солдат и офицеров;

д) очистить территорию Литовской ССР от немецкой агентуры, немецких ставленников и пособников, предателей и изменников Родины, карателей и других, обратив особое внимание на изъятие немецких парашютистов»[698].

Приказом НКГБ СССР территория Латвии также была разделена на 6 секторов. Руководителями секторов назначались заместители наркома или руководители отделов. Совместно с прикомандированным оперативным, следственным и техническим составом они должны были организовать и непосредственно осуществлять борьбу с вооруженным националистическим подпольем на территории своего сектора. В структуре оперативного сектора имелись подразделения, которые организовывали и вели агентурную, установочно-розыскную, следственную и информационную работу в данном районе. В качестве заместителя начальника оперативного сектора, как правило, назначался войсковой командир, которому подчинялись все воинские подразделения, дислоцированные в этом районе.

Территория Эстонской ССР была разделена на 7 оперативных секторов, куда были направлены оперативные группы, руководимые чекистами, присланными из Москвы и Ленинграда (в общей сложности — 70 оперативных работников)[699].

— Образование оперативных групп, состоявших из сотрудников местных НКГБ и НКВД и работавших, как правило, на одной территории или по конкретному националистическому формированию. Так, например, в 1945 г. по инициативе НКГБ СССР во всех уездах Эстонской ССР были созданы объединенные оперативные группы НКГБ-НКВД ЭССР, которыми руководили, как правило, сотрудники органов госбезопасности. К 1947 г. на территории республики действовали 18 подобных совместных оперативных групп.

Весной 1946 г. руководство страны подняло вопрос об объединении органов государственной безопасности в одном ведомстве.

Приказом НКГБ СССР от 22 марта 1946 г. № 00107 Наркомат государственной безопасности был преобразован в Министерство госбезопасности (МГБ) СССР, в которое также вошли органы военной контрразведки.

Однако борьба с националистами по-прежнему была сосредоточена в двух министерствах — государственной безопасности и внутренних дел. Это значительно снижало эффективность работы, приводило к распылению сил и средств, взаимной расшифровке агентуры и проводимых мероприятий, преждевременным арестам объектов оперативных разработок.

Необходимость объединения подразделений по борьбе с бандитизмом понимали на всех уровнях и в МГБ и в МВД. Вот, например, что говорил начальник одного из отделов по борьбе с бандитизмом:

«В органах ВЧК-ОГПУ вся борьба с бандитизмом сосредоточивалась только в т. н. бандотделах, первоначально существовавших самостоятельно, а впоследствии вошедших в качестве самостоятельных отделений в Контрразведывательные отделы (КРО).

В этой структуре функциональности заключался глубокий смысл, так как опыт борьбы с бандитизмом показал, что все виды бандитизма, даже уголовного, не считая, конечно, чисто политического, закордонного и диверсионного, требуют особых, специфических агентурно-оперативных мероприятий чисто чекистского порядка. Это вызывалось, прежде всего, тем, что бандитизм, как правило, инспирировался контрреволюционным подпольем или закордонными разведками.

Даже уголовный бандитизм зачастую использовался контрреволюционными партиями или же сам по себе перерастал в политические формы, приобретая явно антисоветскую окраску и чаще всего террористическую…

…В пользу того, что отделы по борьбе с бандитизмом должны находиться в системе госбезопасности, говорит и то соображение, что каждая банда в потенциале содержит повстанческие начала, которые, как известно, представляют чистый вид политических устремлений, направленных к свержению советской власти.

В свете изложенных соображений органам милиции, как это было до сих пор, традиционно свойственна работа по борьбе с грабежами, т. е. с действиями, производимыми эпизодическими и случайными формированиями, время от времени занимающимися грабежами и разбоями. Методика борьбы с ними совершенно иная и резко отличается от тактики борьбы с бандитизмом.

Опыт прошлого показал, что недолговременное нахождение отделов по борьбе с бандитизмом в системе милиции не давало положительных результатов и по-прежнему органы госбезопасности вынуждены бывали брать милицию на буксир и возглавлять эту работу, используя личный состав милиции чаще всего в качестве вооруженной силы»[700].

Следует отметить, что предпринимаемых организационных мер по усилению взаимодействия и координации работы двух ведомств было явно недостаточно и окончательно разгромить националистические формирования (к чему призывали руководители органов госбезопасности и внутренних дел) в Прибалтике не удавалось.

Поэтому в начале 1947 г. в системе органов МГБ были произведены новые структурно-кадровые преобразования, связанные с необходимостью усиления борьбы с националистическим подпольем. Борьба с националистами была сосредоточена в одном ведомстве — министерстве госбезопасности, куда были переданы подразделения МВД по борьбе с бандитизмом.

В составе 2-го Главного (контрразведывательного) управления МГБ СССР был создан отдел 2-Н[701], а в республиках Прибалтики — самостоятельные управления-отделы 2-Н, возглавляемые, как правило, заместителями министра государственной безопасности союзных республик.

На эти отделы возлагались следующие задачи:

— оперативная разработка формирований вооруженного националистического подполья;

— руководство специальными оперативными (агентурными) группами органов госбезопасности и агентами-боевиками;

— руководство истребительными батальонами;

— ведение оперативного учета.

В соответствующие подразделения 2-Н МГБ Латвийской, Литовской и Эстонской ССР из МВД прибалтийских республик были переданы подразделения по борьбе с бандитизмом и переведены наиболее квалифицированные сотрудники. Так же в МГБ из МВД были переданы внутренние войска.

В МГБ Эстонской и Латвийской ССР были созданы отделы 2-Н, в которых была сосредоточена работа по борьбе с националистами. Структура отделов в этих республиках была похожей. 1-е отделение отдела 2-Н занималось борьбой с руководящими звеньями нацподполья, 2-е и 3-е отделения — с националистами в различных географических областях республик, 4-е отделение руководило деятельностью истребительных батальонов, 5-е отделение занималось учетно-информационной работой[702].

В связи с высокой активностью националистических формирований в Литовской ССР в структуре МГБ республики было создано управление 2-Н[703].

В управлении 2-Н МГБ Литовской ССР были созданы 2 отдела. 1-й отдел состоял из 6 отделений:

1-е отделение — по вскрытию, разработке и ликвидации руководящих звеньев националистического подполья. Вело работу по: 1) вскрытию и разработке каналов связи националистического подполья с заграничными центрами литовских националистов;

2) вскрытию, разработке и ликвидации «Верховного командования», созданного в округе «Кестусис»;

3) вскрытию, разработке и ликвидации «центральных комитетов» националистического подполья.

2-е — 6-е отделения занимались вскрытием, разработкой и ликвидацией организованного нацподполья в различных географических областях Литовской ССР, а также разработкой штабов созданных националистами бандокругов.

2-й отдел управления 2-Н МГБ Литовской ССР состоял из 4 отделений. Начальник отдела руководил агентурно-оперативной работой отдела и работой специальной агентурной группы. Все 4 отделения занимались разработкой конкретных бандгрупп и отдельных банд.

В 1949 г. было создано Каунасское управление МГБ, в котором работа по борьбе с нацподпольем была также сосредоточена в отделе 2-Н. Отдел состоял из 2-х отделений общей численностью 29 человек.

1-е отделение занималось агентурной разработкой нацподполья в г. Каунасе и вскрытием каналов его связи с бандокругами.

2-е отделение — разработкой националистов в Каунасском уезде. Особенностью прибалтийских органов госбезопасности являлось то, что противодействием националистическим бандам занимались не только работники специализированных подразделений 2-Н.

Задача по проникновению в зарубежные националистические центры была поставлена перед 1-ми (разведывательными) отделами, которые начали создаваться в наркоматах госбезопасности прибалтийских республик весной 1945 г., но в полную силу заработали только к началу 1950-х гг[704].

Сотрудники органов госбезопасности фиксировали тесную связь деятельности националистов с разведывательно-подрывной деятельностью иностранных спецслужб с момента освобождения прибалтийских республик. Поэтому деятельность 2-х (контрразведывательных) отделов была направлена на выявление, предупреждение и пресечение использования националистов зарубежными спецслужбами и разработку конкретных националистов — агентов западных разведорганов.

Реформирование органов государственной безопасности было продолжено и в последующий период. В октябре 1949 г. было принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) о передаче в Министерство государственной безопасности органов милиции и пограничных войск. Таким образом, фактически была повторена ситуация начала 1930-х гг., когда органы внутренних дел и пограничные войска входили в состав ОГПУ СССР.

Решение о передаче органов внутренних дел в систему МГБ СССР, на наш взгляд, вело к размыванию компетенции министерства и разбуханию управленческого аппарата, что снижало эффективность решения задач по обеспечению государственной безопасности.

Вместе с тем целесообразность передачи в МГБ СССР пограничных войск не вызывает сомнений. Эта мера позволила, в частности, улучшить координацию и взаимодействие прибалтийских органов госбезопасности и пограничников по борьбе с националистическим подпольем, облегчила проведение ряда операций по задержанию эмиссаров зарубежных националистических центров в момент пересечения ими государственной границы.

После смерти И. В. Сталина, уже 7 марта 1953 г. МГБ и МВД СССР вошли в состав нового Министерства внутренних дел СССР под руководством Л. П. Берии[705].

До мая 1953 г. работу по борьбе с националистами в Прибалтике вело 1-е Главное (контрразведывательное) управление МВД СССР, а затем работа по борьбе с нацподпольем была сосредоточена в 4-м (секретно-политическом) управлении[706], 2-й отдел которого занимался агентурно-оперативной работой по выявлению и пресечению деятельности националистических элементов и организаций[707].

В феврале 1954 г. на заседании Президиума ЦК КПСС было принято решение о разделении объединенного министерства и выделения из его состава органов государственной безопасности, в результате чего в марте 1954 г. был образован Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР[708].

В соответствии с постановлением ЦК КПСС от 12 марта 1954 г. «О работе органов государственной безопасности» были сформулированы основные задачи органов госбезопасности в борьбе с националистическим подпольем: «ликвидация остатков буржуазно-националистического подполья в … республиках Прибалтики; вскрытие и решительное пресечение подрывной деятельности активно проявляющих себя антисоветских элементов; выявление маскирующихся врагов советского государства, особенно лиц, вынашивающих враждебные замыслы, и предупреждение активных антисоветских проявлений с их стороны»[709].

В Центральном аппарате противодействием националистическим организациям занималось 4-е Управление КГБ СССР, а на местах — 4-е отделы. (В Литве по аналогии с Управлением 2-Н было создано 4-е Управление КГБ Литовской ССР.)

Так как эти подразделения решали схожие задачи, их структура также была похожей. В КГБ Латвийской ССР, например, 4-й отдел в исследуемый период включал в себя 6 отделений:

1-е отделение — подбор, изучение и приобретение перспективной агентуры как для разработки враждебных элементов, так и для вывода за кордон с целью внедрения в зарубежные антисоветские организации, разработка лиц, вернувшихся из заключения, проведение мероприятий по делам оперучета на бывших членов политических партий и организаций Латвии, бывших карателей, активных пособников немецких оккупантов, бывших агентов-провокаторов политохранки буржуазной Латвии.

2-е отделение — выявление и разработка лиц, проводящих организованную антисоветскую деятельность, осуществление мероприятий по внедрению нашей агентуры в закордонные националистические центры.

3-е отделение — розыск и окончательная ликвидация остатков вооруженного бандподполья, розыск нелегалов, изъятие оружия, пресечение враждебной деятельности бывших участников банд, вернувшихся из мест заключения.

4-е отделение — оперативная работа в высших и средних учебных заведениях, среди интеллигенции, как для разработки враждебных элементов, так и для использования в закордонных мероприятиях.

5-е отделение — оперативная работа среди духовенства, в том числе — подбор, изучение и вербовка агентуры из числа связей лиц, находящихся за границей для последующего использования этой агентуры в закордонных мероприятиях.

6-е отделение — розыск авторов и распространителей антисоветских анонимных документов.

Эта структура наиболее полно соответствовала задачам деятельности органов госбезопасности по борьбе с националистическим подпольем, которые, в свою очередь, отражали изменение обстановки в первой половине 1950-х гг.

Таким образом, организационная структура и компетенция подразделений спецслужб и органов внутренних дел, боровшихся с националистическими формированиями в период 1944–1956 гг. претерпела серьезные изменения.

В первое время после освобождения Прибалтики опасность националистических формирований была серьезно недооценена, поэтому борьба с ними была распылена между несколькими ведомствами и в целом велась недостаточно эффективно.

Руководство страны, спецслужб и правоохранительных органов предпринимало неоднократные попытки скоординировать деятельность по борьбе с националистами, однако сосредоточить все усилия в одной структуре удалось только после образования подразделений 2-Н МГБ СССР и прибалтийских республик. При этом особенностью прибалтийских органов госбезопасности являлось то, что противодействием националистическим формированиям занимались работники всех оперативных подразделений, что способствовало более эффективной борьбе с ними.

Происходившие в конце 1940-х — начале 1950-х гг. преобразования органов госбезопасности, безусловно, оказали влияние и на работу подразделений по борьбе с националистическими формированиями. Слияние и разделение министерств, изменение компетенции, многочисленные аресты руководителей органов госбезопасности, на наш взгляд, негативно сказались на эффективности работы отечественной спецслужбы.

Кадровый состав отечественных органов государственной безопасности в 1944–1956 гг.

Рассматривая вопрос состояния кадров советских органов безопасности на территории Прибалтики в первое послевоенное десятилетие, необходимо отметить, что в той или иной мере борьбой с националистами занимался весь оперативный состав территориальных органов безопасности, а также органов военной контрразведки в Прибалтике.

Наркоматы госбезопасности прибалтийских республик были образованы в советском тылу еще до освобождения Прибалтики — весной 1944 г. Тогда же началось и комплектование вновь созданных подразделений чекистскими кадрами. Основной проблемой в этой работе являлось то, что в ходе боевых действий большая часть довоенного кадрового состава наркоматов госбезопасности Латвии, Литвы и Эстонии или погибла в ходе боев или работала в других подразделениях органов госбезопасности.

Поэтому вопрос формирования штатов новых органов госбезопасности приходилось решать путем перевода в прибалтийские наркоматы работников из других подразделений и набора молодых сотрудников. При этом найти сотрудников со знанием латышского, литовского и эстонского языков было очень трудно.

По этой причине профессионализм чекистов, начавших работать в освобожденной Прибалтике, был крайне невысок.

Существовала и еще одна серьезная проблема — кадровый некомплект, прежде всего оперативных работников.

Однако выход из последней проблемы был вскоре найден — в Латвию Литву и Эстонию стали направлять в командировки сроком от нескольких месяцев до полугода чекистов из внутренних областей Советского Союза.

Так, например, уже в декабре 1944 г. в Литву были направлены сроком на 2 месяца 150 работников УНКГБ тыловых областей СССР[710].

Самое большое сопротивление националистов чекистские органы встретили в Литве. Поэтому комплектованию органов госбезопасности этой республики уделялось пристальное внимание. Штатная численность НКГБ Литовской ССР в этот период составляла 1668 человек, из них 922 — оперсостав.

Однако кадровая ситуация в наркомате была почти критической. Как докладывало руководство наркомата т. Берии Л. П., по состоянию на 24 мая 1945 г. некомплект в органах госбезопасности в целом по республике составлял 50,2 %.

Оперсостава в наличии имелось 502 человека, или 54,5 %, не оперативного состава — 502 человека, или 66,3 %.

Во многих уездных отделах НКГБ Литовской ССР некомплект оперсостава достигал 70 %, а в целом по республике не хватало 485 оперработников уездных отделов НКГБ (что составляло 62 % штатной положенности).

Справиться с такой ситуацией в значительной мере помогало наличие прикомандированных сотрудников (до 300 оперработников), однако к июню 1945 г. срок их командировки закончился и они были вынуждены убыть к прежним местам службы.

Вот как характеризовала состояние дел в наркомате летом 1945 г. инспекция из Центрального аппарата НКГБ[711]: «Подавляющее большинство руководителей и рядового состава имеют слабую чекистскую подготовку.

Это объясняется тем, что при комплектовании НКГБ Литовской ССР руководители органов госбезопасности направляли сюда худшие кадры в деловом и моральном отношении. За 1 год с момента освобождения Литвы (по 01.08.1945 г.) Особая инспекция НКГБ Литовской ССР провела расследования о преступлениях и серьезных проступках 171 сотрудника наркомата, что составляет 20 % численности.

Подавляющая часть проступков относится к пьянству, хулиганству и присвоению.

Значительное количество сотрудников, прибывших из центральных и восточных областей, с нежеланием работают в Литовской ССР, не хотят изучать язык, считая, что проработают здесь недолго.

Подавляющее большинство начальников уездных отделов и их заместителей не соответствуют должностям и не могут удовлетворительно ни руководить аппаратом, ни его воспитывать.

Из 27 начальников уездных и городских аппаратов только 6 со средним образованием, а остальные — с низшим. 8 начальников уездных отделов — бывшие фельдъегеря с низшим образованием, переведенные на оперативную работу в сельской местности и там работавшие до посылки в Литву.

Даже после требования в приказе НКГБ СССР направлять в Литву проверенных и опытных оперработников многие начальники УНКГБ продолжали посылать негодных работников. Из вновь прибывших в июне и июле 1945 г. только по состоянию здоровья откомандировано обратно 29 оперработников».

По результатам этой инспекции был принят совместный Приказ народного комиссара внутренних дел и народного комиссара государственной безопасности «О мероприятиях по дальнейшему усилению борьбы с националистическим подпольем и его вооруженными бандами в Литовской ССР», в котором, в частности, предписывались следующие меры по исправлению кадровой ситуации в НКГБ Литовской ССР:

а) досрочно выпустить 80 человек курсантов-литовцев, обучающихся на оперативных курсах НКГБ Литовской ССР;

б) направить в распоряжение НКГБ Литовской ССР 600 человек оперработников НКГБ в командировку сроком на 3 месяца;

в) разрешить НКГБ Литовской ССР отобрать из этого количества 200 человек для постоянной работы в НКГБ Литвы.

…Организовать в г. Вильнюсе оперативную школу НКГБ Литовской ССР на 200 человек с годичным сроком обучения, провести набор курсантов в эту школу, начав занятия с 1 февраля 1946 г.

Таким образом, меры по исправлению кадровой ситуации в НКГБ Литовской ССР включали в себя, в основном, замещение штатных должностей сотрудниками других органов безопасности и ускоренное обучение местной молодежи в чекистских учебных заведениях. Как эффективную меру по подготовке оперативного состава следует отметить организацию в г. Вильнюсе школы НКГБ.

Летом 1946 г. МГБ СССР были предприняты очередные меры по укреплению органов госбезопасности Литовской ССР. В республику было направлено 50 руководящих работников органов госбезопасности для замены руководящего состава в уездных отделах МГБ республики. Распределение в Литву получили и 50 слушателей курсов по переподготовке оперативного состава при Высшей школе МГБ СССР.

Предпринятые меры привели к существенному улучшению кадровой ситуации в органах госбезопасности республики.

Штатная положенность МГБ Литовской ССР на 15 сентября 1946 г. составляла 2242 человек. В количественном отношении МГБ к этому времени было укомплектовано удовлетворительно — 86,3 % штатной численности, в том числе: оперсостав укомплектован на 93,6 %, негласный состав — на 74,1 % и остальной состав — на 76,8 %.

Как и раньше комплектование МГБ Литовской ССР проводилось в основном за счет работников, прибывших из других органов и школ МГБ.

Необходимо отметить крайне слабую работу местных кадровых подразделений. Так, за 8 месяцев 1946 г. отдел кадров МГБ Литовской ССР принял на работу только 4 человека и провел комплектование республиканской школы МГБ, куда было отобрано 150 человек — жителей Литвы.

К 1946 г. руководство органов госбезопасности Литвы стало понимать, что эффективно работать в республике могут только сотрудники, владеющие литовским языком и знающие местные обычаи. Поэтому большое внимание стало уделяться подбору сотрудников-литовцев, отвечавших указанным требованиям.

Несмотря на предпринимаемые усилия, число литовцев в органах госбезопасности было небольшим. Так, количество лиц коренной национальности среди оперсостава МГБ ЛССР составляло 152 оперработника (11,46 %). Из них на руководящей работе в аппарате министерства — 8 человек. В уездных отделах не было ни одного руководителя-литовца. 2 литовца были назначены заместителями начальников УО.

Одним из способов ускоренного повышения квалификации кадров без отрыва от исполнения служебных обязанностей в послевоенные годы являлась чекистская учеба. Однако из-за загрузки оперативной работой организация профучебы была довольно слабой. Так, например, за весь 1946 г. с работниками следственного отдела было проведено всего 12 занятий и в августе 1946 г. был проведен 13-дневный семинар, куда были вызваны 53 молодых оперработника периферийных подразделений. В УО МГБ чекистская учеба в течение года не проводилась ни разу.

Подобные проблемы существовали и в органах госбезопасности других прибалтийских республик. Так, например, по состоянию на ноябрь 1946 г. из 1178 человек (557 из них — оперсостав) МГБ Эстонской ССР было укомплектовано всего 912 человек, или 77 %. Недокомплект оперсостава составлял 120 человек (21,6 %). Из них сотрудников с высшим образованием — 21 человек, незаконченным высшим — 23, со средним — 182, незаконченным средним — 188, низшим — 90 человек. Эстонцев в МГБ ЭССР работало всего 329 человек, из них 20 — на руководящих должностях.

Большое внимание руководство прибалтийских органов госбезопасности уделяло идеологическому воспитанию сотрудников. Многие чекисты из числа местных жителей росли и получали образование еще в школах буржуазных Латвии, Литвы и Эстонии или находились в республиках в годы оккупации, поэтому их идеологическая подготовка была недостаточной, что являлось неприемлемым для сотрудника органов госбезопасности. Поэтому воспитательная работа в основном ограничивалась «повышением политической грамотности сотрудников».

Основными формами воспитательной работы являлись: проведение политзанятий, политинформаций, а также самостоятельное изучение «трудов руководителей советского государства». Так, например, оперсостав Пярнусского ГО МГБ ЭССР за период с конца 1946 г. по февраль 1948 г. не только приступил к самостоятельному изучению «Краткого курса», но и законспектировал 10 глав. Мероприятия по политическому воспитанию чекистов отнимали много времени, а составление конспектов для малообразованных сотрудников вообще являлось трудновыполнимой задачей.

Серьезное внимание руководство органов госбезопасности уделяло контролю за соблюдением чекистами советских законов. Вопреки популярному сейчас среди российских и зарубежных историков мнению о безнаказанности чекистов, многие из них были в этот период привлечены к ответственности за совершенные преступления и правонарушения.

Так, например, МГБ ЭССР за период январь-октябрь 1946 г. было привлечено к уголовной или административной ответственности 148 сотрудников, из них за нарушение советских законов — 19 человек, халатное отношение к работе и злоупотребление служебным положением — 51, хулиганство — 19 человек.

В МГБ Латвийской ССР в 1948 г. за нарушение советских законов было привлечено к ответственности 27 руководящих работников министерства. В декабре 1948 г. было «вскрыто нарушение революционной законности, совершенное зам. начальника отделения Резекнеского отдела МГБ Сергеенко и зам. начальника этого же отдела Ковалевским, которые незаконно арестовали 6 крестьян, применяли к ним методы физического воздействия и грабили их имущество».

В конце 1940-х и особенно в начале 1950-х гг. была продолжена практика набора для службы в МГБ руководящих партийных, комсомольских и советских работников. После непродолжительного обучения такие работники назначались на руководящие должности в оперативные подразделения (от заместителя начальника отделения до заместителя министра госбезопасности республики).

Оценивая кадровую политику в органах государственной безопасности в конце 1940-х — начале 1950-х гг., следует отметить, что она во многом определялась и контролировалась высшими партийными инстанциями.

Партийные органы неоднократно инициировали меры по «очищению чекистских кадров от лиц, не внушающих политического доверия, нарушителей советской законности, от карьеристов, выполнявших вражеские установки, морально неустойчивых и малограмотных работников»[712]. При этом на вакантные должности, как правило, назначались партийные и советские функционеры.

Таким образом, к началу 1950-х гг. кадровый состав органов госбезопасности в прибалтийских республиках был в основном сформирован и смог качественно проводить мероприятия по борьбе с националистическими формированиями. Вместе с тем существовали и определенные проблемы — отдельные подразделения были укомплектованы недостаточно, процент сотрудников, владевших национальными языками, был невысок, также довольно низким был уровень общего и чекистского образования многих работников. Воспитательная работа среди чекистов велась, как правило, по линии повышения политической грамотности. Большой процент сотрудников органов госбезопасности к началу 1950-х гг. стали составлять переведенные из советских и партийных органов работники. К сожалению, многие из них имели неудовлетворительную оперативную подготовку, что не способствовало повышению качества работы органов госбезопасности. Вместе с тем руководством органов госбезопасности СССР и прибалтийских республик был предпринят ряд шагов по улучшению правовой, профессиональной и общеобразовательной подготовки, что позволило несколько повысить уровень профессионального мастерства чекистов, не имевших достаточного образования.

В борьбе с националистическими формированиями в Прибалтике органы госбезопасности использовали также истребительные батальоны и «группы содействия».

В 1944–1946 гг. истребительные батальоны находились в системе НКВД, но их активно использовали и органы госбезопасности при проведении чекистско-войсковых мероприятий. Руководство истребительными батальонами было передано в подразделения 2-Н органов госбезопасности в начале 1947 г.

Истребительные батальоны формировались по армейскому принципу: при волостных отделениях НКВД — истребительные взводы в количестве 30–40 человек, при уездном отделе — истребительная рота в количестве 160 человек. Командиром назначался начальник подразделения НКВД, при котором формировался истребительный батальон, а начальником штаба — опытный оперативный сотрудник.

Истребительных батальонов было значительное количество. На 1 ноября 1946 г. в одной Латвийской ССР было 20 истребительных батальонов общей численностью 14 745 человек.

На 1 января 1946 г. в Литовской ССР было 24 истребительных батальона общей численностью 8216 человек, 1 января 1947 г. — 30 батальонов численностью 8873 человека[713].

По состоянию на 1952 год в истребительных батальонах в Латвийской ССР проходило службу 1300 человек, в Эстонской ССР — 500 человек, а в Литовской ССР — 8000 человек.

Часть личного состава батальонов находилась на казарменном положении, получала денежное и вещевое довольствие по нормам рядового состава милиции.

Применение истребительных батальонов в чекистско-войсковых операциях по сравнению с войсковыми частями имело ряд преимуществ:

— во-первых, они формировались из местных жителей, знающих язык и местные условия;

— во-вторых, напрямую подчинялись начальнику оперативного подразделения;

— в-третьих, проходили спецподготовку.

Однако были и отрицательные факторы: легкость вооружения и слабая насыщенность автоматическим оружием, отсутствие тыла и затруднение со всеми видами боевого питания, а также полное отсутствие средств связи, кроме посыльных[714].

Однако самым большим недостатком этих подразделений являлась слабая надежность бойцов-истребителей.

Так, например, в марте и апреле 1946 г. в Латвийской ССР специально созданными комиссиями была проведена проверка бойцов истребительных батальонов. В результате всего исключено 529 человек. В 4-м квартале 1945 г. исключено 455 человек. За связь с бандами и прямую им помощь арестовано и предано суду в 1-м квартале 1946 г. 6 бойцов истребительных батальонов[715].

С апреля по июнь 1945 г. из истребительных батальонов в Литве было исключено более 13 % от численного состава — 1437 человек. Из них 713 человек были отправлены в военкоматы, 665 — отпущены и 59 — арестованы за связь с бандитами[716].

В отличие от истребительных батальонов, «группы содействия» создавались главным образом с целью получения информации о передвижении и местах дислокации националистических формирований. Социальной базой для таких групп должен был стать сельский актив. Оружия активистам не выдавалось, к вооруженным операциям по уничтожению бандформирований они не привлекались или использовались в качестве проводников. Результативность использования «групп содействия» была крайне низка, т. к. активисты обоснованно опасались мести со стороны националистов. Поэтому в большинстве случаев сотрудники органов госбезопасности изучали членов подобных групп в качестве кандидатов на вербовку и впоследствии вербовали в качестве осведомителей. Количество «групп содействия» было довольно большим — так, по данным на 1 апреля 1945 г., только в Литовской ССР было создано 398 «групп содействия» численностью 2890 человек[717].

Таким образом, формирование качественного оперативного состава прибалтийских наркоматов госбезопасности с первых дней их существования было сопряжено с серьезными трудностями — не хватало квалифицированных кадров, немногие оперработники владели латышским, литовским и эстонским языками. Некомплект в оперативных подразделениях достигал 50 %. Меры по исправлению кадровой ситуации первоначально включали в себя замещение штатных должностей прикомандированными из других органов сотрудниками и ускоренное обучение местной молодежи в чекистских учебных заведениях. Как эффективную меру по подготовке оперативного состава следует отметить организацию в г. Вильнюсе школы НКГБ. В конце 1940-х гг. особое внимание было обращено на подбор сотрудников из числа лиц коренной национальности, при этом предпочтение отдавалось членам партии, комсомольцам, работникам советских учреждений. Благодаря предпринятым мерам к началу 1950-х гг. кадровый состав органов госбезопасности в прибалтийских республиках был в основном сформирован, что положительно сказалось на качестве оперативной работы.

Оценивая кадровый потенциал органов госбезопасности, можно сказать, что, несмотря на отдельные ошибки и недочеты, к началу 1950-х гг. органы смогли решать задачи по борьбе с националистическим подпольем довольно качественно и эффективно.

Противодействие подрывной деятельности прибалтийских националистических формирований

Органы НКГБ столкнулись с серьезным сопротивлением националистических элементов в Прибалтике уже летом-осенью 1944 г., сразу же после освобождения республик от немцев. Особенно тяжелая ситуация сложилась в Литве.

Но советское руководство считало, что покончить с этой проблемой можно в довольно короткие сроки. В частности Л. П. Берия в приказе от 12 октября 1944 г. «Об очистке территории Литвы от антисоветского подполья и его вооруженных банд, созданных и оставленных германской разведкой» предписывал ликвидировать националистическое движение в Литве уже в 1945 г. В решениях ЦК ВКП(б) в октябре-ноябре 1944 г. о положении дел в прибалтийских республиках задача борьбы с «буржуазными националистами» значилась на четвертом месте после «важнейших хозяйственно-политических мероприятий»[718].

Непосредственно после освобождения Латвии, Литвы и Эстонии основные направления деятельности органов государственной безопасности соответствовали тактике деятельности националистических формирований и были направлены на решение задач, поставленных перед чекистами руководителями государства и органов госбезопасности. Основной задачей, поставленной перед НКГБ прибалтийских республик, являлось как можно более быстрое уничтожение националистического сопротивления в Латвии, Литве и Эстонии.

Поэтому летом-осенью 1944 г. основной упор в работе чекистских органов делался на проведении крупных войсковых операций и прочесывании лесных массивов с целью обнаружения там остатков попавших в окружение немецких подразделений, дезертиров, уклонявшихся от призыва в Красную Армию, скрывавшихся членов националистических организаций. Любая «проческа» лесных массивов, зачастую предпринимавшаяся инициативно войсковым начальником без каких-либо агентурных данных в то время давала положительные результаты.

В первое время после освобождения Прибалтики неплохие результаты давали мероприятия по изучению оставленных немцами в зданиях, ранее занятых разведывательными и контрразведывательными органами, спецшколах различных документов, списков, накладных и т. д.

Так, например, при осмотре помещения, занятого в период оккупации немецкой полицией безопасности и «СД» в г. Таллине были изъяты документы, свидетельствовавшие о наличии негласного контакта между немецкими оккупационными властями в Эстонии и бывшими руководителями политических партий и организаций, действовавших в Эстонии. На основании этих документов были разысканы и арестованы Тииф О. Я. и Сузи А. Ю. — лидеры эстонского националистического сопротивления, другие видные националисты. Во многом благодаря аресту верхушки националистических формирований в конце 1944 г., националистическое сопротивление в Эстонии было наименьшим из всех трех прибалтийских республик.

К концу 1944 г. — началу 1945 г. большие отряды националистов разделились на более мелкие группы, ими стала активно использоваться помощь пособников из числа местного населения, которые сообщали о прибытии в район войсковых подразделений и подготовке к проведению войсковых операций.

Поэтому к началу 1945 г. эффективность войсковых мер значительно упала. В ответ на это органы госбезопасности в борьбе с националистическим подпольем стали применять оперативно-чекистские группы, которые неплохо зарекомендовали себя на освобожденных территориях СССР.

В течение зимы 1944 — лета 1945 гг. в Прибалтике было начато применение оперативно-боевых отрядов (чекистско-войсковых, оперативно-чекистских групп), состоявших из сотрудников 4-го Управления НКГБ и приданных им войсковых подразделений.

Первая группа ООН НКГБ СССР было создана 12.12.1944 г. в составе 26 человек. К ним были прикомандированы 3 сотрудника 4-го Управления НКГБ СССР. Для усиления группе была придана стрелковая рота в составе 98 человек. Была отработана легенда, что оперативно-чекистская группа — это польские националисты, скрывающиеся от советской власти. Группа действовала в Литовской ССР период с 23 февраля по 16 марта 1945 г. Связь с НКГБ и НКВД осуществлялась через радиостанции типа «Белка».

В июне 1945 г. согласно санкции Берии Л. П. от 10.06.1945 г. для ликвидации националистического сопротивления в Литве были созданы следующие оперативно-чекистские группы:

Первая группа — под командованием Героя Советского Союза подполковника госбезопасности Мирковского в составе 128 человек действовала на территории Паневежского уезда Литовской ССР под видом банды «власовцев», вышедшей из Курляндии и продвигающейся на восток с целью объединения с местными антисоветскими элементами для борьбы с Советской властью. Отряду была придана группа немцев — сотрудников 4-го Управления НКГБ СССР.

Вторая группа — под командованием Героя Советского Союза ст. лейтенанта госбезопасности Шихова в составе 117 человек работала в Каунасском уезде Литовской ССР, маскируясь под банду, состоящую из бывших полицейских и дезертиров из Красной Армии.

Третья группа — под командой майора госбезопасности Викторова в составе 110 человек действовала в Шауляйском уезде Литовской ССР под видом банды из бывших полицейских и дезертиров из Красной Армии, возглавляемой немецкими парашютистами.

Кроме этих трех групп была создана также четвертая — резервная — под командованием Героя Советского Союза подполковника госбезопасности Ваупшасова.

Все группы были снабжены рациями для связи с руководством.

Руководители НКГБ считали, что с их помощью организованное националистическое сопротивление в Литве будет полностью разбито уже к осени 1945 г.

Однако практика показала, что эффективность деятельности оперативно-чекистских групп в Прибалтике была крайне низкой. Как правило, подготовка и экипировка членов групп была довольно слабой — в их составе отсутствовали сотрудники, владевшие прибалтийскими языками, плохо были продуманы легенды, многие чекисты были одеты в советскую военную форму, личный состав не был подготовлен к исполнению роли бандитов и дезертиров.

Крайне отрицательно на деятельность групп влияло то, что чекисты были плохо информированы об особенностях оперативной обстановки, не имели агентурных позиций в своих районах действия. Приданные войсковые подразделения также были не готовы к контрпартизанской борьбе, имели маленький боевой опыт и слабую подготовку.

Некоторым группам удалось выследить и ликвидировать скрывавшихся в лесах бандитов-одиночек, но ни одно крупное бандформирование на контакт с оперативно-чекистскими группами не пошло. Более того, по деревням пошел слух, что «в лесах ходят переодетые НКВДшники, которые всех арестуют», и местное население также стало избегать любых контактов с членами оперативно-чекистских групп.

Из-за низких результатов деятельности осенью 1945 г. работа названных оперативно-чекистских групп в Литве была прекращена.

В 1945 г. в Прибалтике применялись также небольшие чекистско-войсковые группы, состоявшие из мелких воинских подразделений (10–20 солдат) и оперсотрудников (1–2 человека).

Чекистско-войсковая группа обычно создавалась для ликвидации какой-нибудь определенной банды и дислоцировалась непосредственно в районе действия этой банды. Полученные в результате агентурной работы входивших в состав группы оперработников данные сразу же реализовывались путем проведения войсковой операции, засады, поиска и т. д.

Однако в ряде случаев войсковые подразделения, входившие в состав групп, использовались неправильно — либо просто как вооруженное прикрытие для оперработников, либо для так называемого «свободного поиска» — прочесывания лесных массивов и хуторов без наличия к тому должных оснований.

Постоянное сопровождение оперработника солдатами нарушало правила конспирации и часто приводило к расшифровке агентов перед всем личным составом.

Анализируя результаты борьбы с националистическими формированиями, руководство органов государственной безопасности прибалтийских республик пришло к выводу, что эффективная борьба с националистическим движением в Латвии, Литве и Эстонии возможна только с применением чекистских методов работы. А «оперативно-войсковые мероприятия по разгрому вражеского подполья и действующих банд необходимо сочетать с организацией агитационно-массовой и разъяснительной работы среди населения».

Работа стала строиться более организованно, на плановой основе. Планы основных мероприятий по борьбе с нацподпольем и отдельных наиболее важных разработок утверждались руководством НКГБ СССР. В наркоматах госбезопасности Латвийской, Литовской и Эстонской ССР планы борьбы с националистическим подпольем были подготовлены весной-летом 1945 г.

Анализируя планы работы органов госбезопасности Латвии, Литвы и Эстонии, можно сделать вывод, что задачами деятельности НКГБ прибалтийских республик были определены выявление, предупреждение и пресечение деятельности националистических формирований.

В качестве мероприятий можно выделить:

— проникновение в националистические формирования;

— проникновение в те социальные слои, которые являлись потенциальной пособнической базой националистов (например — католическое духовенство, которое активно поддерживало националистов);

— организация пропагандистской работы с призывом добровольной сдачи, в том числе и через католическое духовенство;

— ликвидация пособнической базы бандформирований;

— уничтожение бандформирований в ходе чекистско-войсковых операций.

Недостатки в организации работы органов НКГБ Латвийской, Литовской и Эстонской ССР были поводом серьезного разбирательства в руководстве НКГБ СССР. Прибалтийским органам госбезопасности были даны рекомендации по разработке националистических формирований.

Основными направлениями деятельности прибалтийских органов госбезопасности были определены:

— проникновение в зарубежные эмигрантские центры;

— выявление и проникновение в центры националистического подполья на территории республик;

— разработка каналов связи националистических формирований с зарубежными эмигрантскими центрами;

— выявление и пресечение деятельности агентуры иностранных (прежде всего — английских) спецслужб, тесно связанных с деятельностью националистического подполья;

— оперативный розыск установленных националистов, лиц, сотрудничавших с оккупационными властями, а также агентов иностранных спецслужб.

Как показывает анализ мероприятий органов госбезопасности по борьбе с националистическими формированиями в конце 1944 — начале 1945 гг., основное внимание уделялось выявлению организаций националистов, установлению их организационной структуры, способов связи с зарубежными эмигрантскими центрами и спецслужбами. И это было оправданным — после освобождения Прибалтики органы госбезопасности не имели достаточной информации о националистическом сопротивлении, его взаимодействии с западными спецслужбами, что явилось причиной недооценки его опасности и низкой результативности противодействия подрывной деятельности националистов.

Вместе с тем органы госбезопасности стремились работать наступательно, активно, предугадывать действия противника.

Так, во второй половине 1944 — начале 1945 гг. органами НКГБ во взаимодействии с военной контрразведкой «Смерш» было реализовано дело «Переплет». По делу проходили руководящий центр эстонского националистического подполья в г. Таллине и разведывательные организации «Хаукка» и «Тюммлер», созданные в конце войны немецкими спецслужбами. Всего по делу было арестовано 145 человек, изъято 23 радиостанции и 8 складов оружия. Обе организации занимались сбором разведданных на территории Эстонии и передавали их английской разведке[719].

В период с января 1945 г. по май 1946 г. через арестованного радиста разведывательной организации Тоома советская контрразведка проводила радиоигру с находившимся в г. Стокгольме английским разведцентром, радиостанция которого имела позывной «Централь». Задача игры заключалась в том, чтобы выявить каналы связи английской разведки со своей агентурой в Эстонии и осуществлять захват вновь перебрасываемых в республику из-за рубежа шпионов. В мае 1946 г. радиоигру пришлось прекратить из-за смерти радиста Тоома. Тем не менее в результате радиоигры 1 июня 1946 г. из Швеции в Эстонию на лодке прибыли агенты английской разведки Ормус-Акман Э. П., Вахтрас А. А., Пярсон В. М., имевшие задание установить связь с Тоомом или его помощником Тобиасом, находившемся к этому времени в заключении. Все переброшенные были задержаны, а их явки в Эстонии установлены. Предпринятая контрразведкой попытка завербовать Тобиаса для продолжения радиоигры закончилась неудачей, т. к. последний, согласившись на вербовку, в последующем предпринял попытку скрыться.

Серьезные результаты уже в конце 1945 г. стало приносить проникновение в действовавшие в Прибалтике националистические организации.

Так, например, руководитель крупнейшей латвийской националистической организации ОЗО(П)Л ксендз А. Юхневич под воздействием источников органов НКГБ, внедренных в руководство нацформирования, самоустранился от руководства и стал скрываться. В начале декабря 1945 г. он обратился с письмом к Даугавпилскому уездному военкому с просьбой о предоставлении ему воинских документов, по которым он мог бы легализоваться и свободно проживать в уезде. В ходе переписки А. Юхневича убедили в бесперспективности антисоветской деятельности, в результате чего 8 января 1946 г. он сам пришел и сдался в Даугавпилский ГО НКВД.

Реализуя поставленные руководством органов госбезопасности задачи, в конце 1945 — начале 1946 гг. прибалтийские наркоматы госбезопасности стали планировать и осуществлять мероприятия по проникновению в эмигрантские центры.

Так, например, план мероприятий по разработке литовской националистической эмиграции был утвержден Л. П. Берией 29.11.1945 г.

В соответствии с этим планом следовало провести следующие мероприятия:

«1. Обязать Уполномоченного НВД-НКГБ СССР по Литве генерал-лейтенанта т. Ткаченко и И. О. Наркома госбезопасности т. Ефимова подобрать для вербовки и заброски в английскую и американскую зоны оккупации лиц, располагающих необходимыми связями среди литовской эмиграции.

2. Направить в Берлин оперативную группу НКГБ Литовской ССР в составе 8 человек под руководством заместителя начальника 1 отдела НКГБ Литовской ССР подполковника Славина.

3. Поставить перед опергруппой следующие задачи:

а) изучение действующей обстановки в литовской эмиграции, сосредоточенной в английской и американской зонах оккупации Германии;

б) заброску литовской агентуры на территорию английской и американской зон оккупации с задачами проникновения в руководящие круги литовской эмиграции, выявления и перехвата каналов связи литовских националистов с иностранными разведывательными органами и антисоветским подпольем в Литве;

в) разработку мероприятий по вербовке агентуры из числа литовских националистов, находящихся в эмиграции».

Следует отметить довольно активную работу опергруппы НКГБ ЛССР в Германии. Так, на протяжении 1945–1946 г. члены опергруппы добывали большинство разведывательной информации о деятельности националистов в англо-американской зоне оккупации Германии. Участвовали они и в активных мероприятиях. В частности, бывший глава «Литовского самоуправления» при нацистской оккупации, генерал Литовской армии Кубилюнас Пятрас, 20 декабря 1945 г. был выкраден нашими агентами и сотрудниками опергруппы НКГБ ЛССР из английской зоны оккупации и доставлен в г. Шверин советской оккупационной зоны, а затем — в Москву[720].

Подобные планы в течение первой половины 1946 г. были подготовлены и в органах госбезопасности Латвии и Эстонии. В частности, эстонские чекисты должны были представить в МГБ СССР план мероприятий по ликвидации каналов связи эстонских националистов с заграницей и внедрению нашей агентуры в эмигрантские центры к 1 мая 1946 г.

План оперативных мероприятий МГБ ЭССР по разработке эмигрантских центров был подготовлен и передан на утверждение В. Н. Меркулову с небольшим опозданием — в июне 1946 г.

Наиболее заметные изменения в тактике противодействия националистическим формированиям можно выделить, анализируя мероприятия органов государственной безопасности.

22 марта 1945 г. Л. П. Берия и В. Н. Меркулов подписали совместный приказ НКВД СССР и НКГБ СССР № 00224/00156 «О мероприятиях по усилению борьбы с антисоветским подпольем и ликвидации вооруженных банд на территории Латвийской ССР», в котором, в частности, говорилось следующее: «В целях дальнейшего улучшения агентурно-оперативной работы НКВД-НКГБ Латвийской ССР по вскрытию и ликвидации антисоветского националистического подполья и бандитских формирований, созданных и оставленных на территории Латвии германскими разведывательными органами, приказываем:

Народному комиссару внутренних дел Латвийской ССР комиссару госбезопасности тов. Эглит и народному комиссару государственной безопасности Латвийской ССР комиссару госбезопасности тов. Новик по получении настоящего приказа немедленно приступить к проведению следующих мероприятий:

пересмотреть имеющиеся агентурные разработки и следственные дела по антисоветскому подполью, наметить необходимые мероприятия, обеспечивающие выявление и ликвидацию в ближайший срок действующих в Латвии антисоветских организаций и вооруженных банд;

в агентурно-оперативной работе по преследованию антисоветского подполья главное внимание обратить на установление местонахождения руководящих центров антисоветского подполья, изъятие и ликвидацию главарей бандгрупп и руководителей антисоветских подпольных организаций и групп, организацию агентурно-оперативных мероприятий, обеспечивающих выявление линий связи, конспиративных квартир, явочных пунктов, практикуя внедрение в состав центров антисоветского подполья нашей проверенной агентуры;

обеспечить выявление и ликвидацию складов оружия, боеприпасов, продовольствия и техники (типографии, пишущие машинки и другие множительные аппараты) антисоветского подполья и вооруженных банд;

повседневной работой с агентурой добиться такого положения, чтобы, как правило, чекистско-войсковые операции по ликвидации банд обеспечивались необходимой предварительной агентурной работой по установлению местонахождения банд, их численности, руководящего состава, вооружения, выявлению возможных путей к отходу; чекистско-войсковые операции по ликвидации банд проводить по заранее разработанным планам, в которых предусматривать заблаговременное оцепление районов базирования банд, организации заслонов и засад на путях их возможного отхода с тем, чтобы банды были окружены, лишены возможности перебазирования в соседние районы и ликвидированы полностью;

в работе по ликвидации антисоветских организаций и банд, наряду с агентурно-осведомительной работой, широко практиковать привлечение местного населения, для чего создать при волостных опергруппах и участковых уполномоченных милиции вооруженные группы содействия, вовлекая в эти группы честных советских граждан из числа красных партизан, членов семей военнослужащих Красной Армии, партийно-советского актива и лиц, пострадавших от бандитов. Вооружить председателей сельсоветов и проверенный низовой партийно-советский актив с одновременным использованием истребительных батальонов при проведении операций;

о всех недостатках в работе местных партийных, советских и хозяйственных организаций, выявляемых в ходе преследования антисоветского подполья и вооруженных банд на территории Латвии, своевременно информировать Бюро ЦК ВКП(б) по Латвии, ЦК КП(б) Латвии и Совнарком Латвийской ССР.

Тов. Эглит и тов. Новик следственную работу организовать таким образом, чтобы дела на арестованных активных участников антисоветского подполья и главарей банд не затягивались следствием. Получаемые в ходе следствия данные, представляющие оперативный интерес (о местонахождении бандгрупп, нелегалов, связников, складов оружия, техники и т. д.), немедленно оперативно использовать.

В целях разгрузки НКВД-НКГБ Латвийской ССР от арестованных, не представляющих оперативного интереса, заместителю народного комиссара внутренних дел СССР тов. Чернышеву вывезти из Латвийской ССР 6000 арестованных в исправительно-трудовые лагеря НКВД для окончания следствия по ним в лагерях.

Заместителю народного комиссара внутренних дел СССР генерал-полковнику тов. Аполлонову направить в распоряжение НКВД Латвии дополнительно один полк внутренних войск НКВД, включив его в состав 5-й стрелковой дивизии ВВ НКВД.

Для улучшения работы по борьбе с бандитизмом на местах создать в уездных отделах НКВД отделения по борьбе с бандитизмом по 3–5 человек в каждом, увеличив временно штаты этих органов.

В пораженных бандитизмом уездах (Лудзенский, Резекненский, Абренский, Даугавпилсский, Екабпилсский, Илукстский и Мадонский) создать временно волостные отделения НКВД, численностью 5–7 человек каждое. Заместителю наркома внутренних дел СССР тов. Обручникову совместно с начальником ГУББ НКВД СССР тов. Леонтьевым рассмотреть и утвердить штаты волостных отделений, а тов. Эглит укомплектовать их местными кадрами.

Заместителю народного комиссара внутренних дел СССР комиссару госбезопасности 3 ранга тов. Обручникову в 15-дневный срок командировать в Латвию 100 человек оперативного состава, обратив их на укомплектование отделений по борьбе с бандитизмом уездных отделов НКВД.

Начальнику ХОЗУ НКВД СССР комиссару госбезопасности 3 ранга тов. Сумбатову выделить в распоряжение тов. Эглит 16 грузовых автомашин и 16 автомашин „Виллис“ для уездных отделов НКВД. Для премирования агентуры НКВД-НКГБ выделить 600 кг мыла, 150 кг табаку, 1000 кг сахару и 2000 метров мануфактуры.

Начальнику 4 спецотдела НКВД СССР комиссару госбезопасности тов. Кравченко выделить для нужд НКВД Латвийской ССР 14 радиостанций типа „Белка“ и к ним ДРП-6И, 1 радиостанцию „Набла-45“ и два приемника „133“. Начальнику ГУББ НКВД СССР комиссару госбезопасности 3 ранга тов. Леонтьеву направить в распоряжение тов. Эглит соответствующее количество радистов.

Наркому внутренних дел Латвийской ССР тов. Эглит и наркому госбезопасности тов. Новик о ходе борьбы с антисоветским националистическим подпольем и ликвидации вооруженных банд в Латвии представлять НКВД и НКГБ СССР, председателю Бюро ЦК ВКП(б) по Латвии тов. Шаталину и 1-му секретарю ЦК КП(б) Латвии тов. Калнберзину отчет раз в пять дней, а по наиболее важным делам информировать внеочередными сообщениями.

Наблюдение за исполнением настоящего приказа на месте возложить на уполномоченного НКВД-НКГБ СССР комиссара госбезопасности 3 ранга тов. Бабкина»[721].

В деятельности органов государственной безопасности, помимо выявления, все большее внимание стало уделяться предупреждению и пресечению подрывной деятельности националистических организаций.

В целях ликвидации выявленных националистических формирований, снижения их влияния на местное население, вывода колеблющихся националистов из банд чекистскими подразделениями был разработан и осуществлен следующий комплекс мероприятий:

— разложение националистических формирований и склонение их участников к добровольной явке с повинной. В этих целях практиковалось приобретение и использование осведомителей из числа членов семей националистов и пособников, легализовавшихся националистов, которые по заданию органов госбезопасности оказывали соответствующее воздействие на находившихся на нелегальном положении бандитов;

— компрометация руководителей нацподполья среди своего окружения;

— ликвидация руководства националистических формирований, наиболее активных националистов способствовала быстрому распаду организованных структур нацподполья, росту страха и недоверия националистов друг к другу. Для этого применялись агентурно-боевые группы (спецгруппы), состоявшие из легализованных националистов, действовавших под видом боевиков[722];

— переориентация деятельности националистического подполья на ненасильственные формы борьбы, призыв националистов к «сохранению сил и средств», для чего «необходимо легализоваться и даже пойти на сотрудничество с органами власти»;

— передача в бандформирования технических средств и вооружения, которые были заведомо неисправны либо в ходе эксплуатации могли прийти в негодность и не могли быть использованы для осуществления диверсий и терактов[723];

— организация «приманок», в результате чего при попытке совершения террористических и диверсионных актов было ликвидировано значительное число активных националистов;

— проведение широкомасштабных (как правило — республиканских) кампаний, направленных на вывод из подполья и легализацию участников националистических формирований. Подобные кампании проводились в прибалтийских республиках неоднократно. Руководство республики издавало обращение, в котором указывалась определенная дата и объявлялось, что «участники банд, добровольно явившиеся с повинной в органы власти, сдавшие оружие и порвавшие всякую связь с бандитами, будут прощены». Первое подобное обращение вышло в Литве 9 февраля 1945 г. В результате подобных кампаний в 1945 г. в Литве легализовались 6264 человека, в Латвии — 2632, в Эстонии — 1623. В 1946 г. в Латвии легализовались 2055, в Литве — 656, в Эстонии — 1262 человека[724]. Националисты, не совершившие серьезных преступлений, амнистировались, им выдавались новые документы[725];

— организация и проведение индивидуальных и коллективных бесед оперативных работников с местным населением. На этих беседах население, не боясь террора со стороны бандитов, получало возможность сообщать органам госбезопасности об известных им местах укрытия бандитов, их пособниках, и т. д.;

— компрометация и разоблачение в печати, в ходе выступлений по радио и т. д. бандглаварей и руководящих лиц националистического подполья, как перед бандитским подпольем, так и перед местным населением;

— выступление в печати и по радио сдавшихся националистов. Наибольший эффект имели выступления лидеров националистического подполья. Так, например, сильный пропагандистский эффект произвело выступление в печати с призывом об окончании сопротивления лидера ОЗО(П)Л ксендза А. Юхневича;

— вовлечение широких масс населения в истребительные батальоны, выдвижение местных жителей в их руководство[726];

— комплекс мероприятий по лишению членов бандподполья пособнической базы, который включал в себя воспитательные мероприятия с легализовавшимися националистами, разъяснительную и пропагандистскую работу с сельским населением, а также в тех социальных слоях, которые активно поддерживали антисоветскую деятельность националистических формирований.

Особое внимание органы МГБ СССР уделяли контролю за католическим и лютеранским духовенством в республиках Прибалтики. Это было обусловлено наличием связей католической церкви с Ватиканом, а также поддержкой, которую оказывала значительная часть католического и лютеранского духовенства националистическому движению.

Так, например, МГБ Литовской ССР наряду с арестами ксендзов, открыто поддерживавших националистов[727], провело комплекс мероприятий по компрометации авторитетов католической церкви.

В мае 1946 г. путем помещения в печати фельетона о сожительстве с молодыми девушками, пьянстве и скандалах на почве ревности, был серьезно скомпрометирован канцлер Каунасской курии декан Мелешко.

В июле 1946 г. по костелам и монастырям была распространена размноженная на ротаторе карикатура на настоятеля монастыря ордена францисканцев Янушайтиса, занимающегося спиритизмом среди молодежи. К карикатуре была сделана подпись о том, что Янушайтис таким путем добывает нужные МГБ сведения.

В газете «Советская Литва» № 173(903) от 26.07.1946 г. была опубликована статья «Волк в овечьей шкуре» в которой рассказывалось о сотрудничестве с «лесными братьями» ксендза Анастаса Илюса и о суде над ним.

В ходе решения задач предупреждения враждебных проявлений большое значение играли мероприятия партийных и советских органов прибалтийских республик по подъему политической и трудовой активности, воспитанию населения в коммунистическом духе.

Так, в сельской местности было организовано регулярное проведение собраний, на которых выступали руководящие партийные работники. К массовой политической работе привлекались авторитетные представители интеллигенции, а также специально подготовленные докладчики.

В конце 1940-х гг. основной задачей деятельности органов власти прибалтийских республик являлась ликвидация националистического сопротивления. Поэтому наибольший результат принес комплекс общегосударственных мероприятий по изменению социального состава населения прибалтийских республик, отрыву находившихся в подполье нацформирований от пособнической базы.

В мае 1948 — марте 1949 гг. в соответствии с решениями руководства СССР в Латвии, Литве и Эстонии были проведены операции по выселению членов семей установленных участников националистических формирований, бандпособников и кулаков, в Прибалтике была начата коллективизация.

Инициаторами этих мероприятий выступили органы госбезопасности. В частности, в «Предложениях по усилению борьбы с националистическим подпольем в Литовской ССР» от 26.02.1949 г. говорилось:

«Выселение бандитских семей и семей бандпособников как репрессивные меры необходимо.

…Одна из причин, благоприятствующих развитию бандитизма, — это хуторская система в Литве. В части выселения с хуторов и создания поселков имеется много решений партийно-советских органов Литвы, но в жизнь они не проводятся. Надо эти решения выполнять и уменьшать количество хуторов».

Таким образом, в результате проведенных мероприятий, к началу 1950-х гг. пособническая база националистического подполья в Прибалтике была серьезно подорвана, что повлекло за собой существенное ослабление организованного антисоветского движения. Вместе с тем в ходе проведения мероприятий по борьбе с националистами пострадали десятки тысяч жителей Прибалтики, которые, зачастую без достаточных на то оснований, были репрессированы и высланы в отдаленные районы Советского Союза.

Во второй половине 1940-х гг. органы госбезопасности существенно изменили тактику борьбы с националистическим подпольем в прибалтийских республиках.

Серьезные результаты были получены в ходе оперативных игр, проводившихся в Прибалтике.

Оперативная игра — термин, использовавшийся советскими органами государственной безопасности, и означавший систему операций и мероприятий, в ходе которых орган государственной безопасности от имени и при участии двойного агента систематически направляет противнику различного рода дезинформационные сведения и отчеты агента с легендированными данными о его деятельности.

В результате оперативной игры действия противника оказывались под контролем органов государственной безопасности и с помощью агента направлялись в выгодном им направлении. Оперативные игры, в которых использовались полученные двойным агентом от противника радиосредства, назывались радиоиграми.

В оперативных играх под контролем органов государственной безопасности могли использоваться арестованные агенты зарубежных разведок и эмиссары зарубежных антисоветских организаций, о провале и аресте которых противнику не было известно. Кроме того, в играх могли быть использованы «втемную» выявленные агенты противника[728].

Выполняя задачу перехвата каналов управления националистическим подпольем, его связи с зарубежными эмигрантскими центрами и спецслужбами, советская контрразведка легендировала, начиная с 1947 г., существование в Прибалтике нескольких националистических организаций и установила от их имени контакт с английскими и американскими спецслужбами.

В 1948 г. было принято решение ограничить создание легендированных организаций, особенно в уездных отделах МГБ Литовской ССР. Основное внимание предписывалось направить на проведение комбинаций по компрометации главарей националистического подполья, разложению бандформирований и засылку агентов-боевиков с заданием физической ликвидации руководителей бандформирований.

Более благоприятной ситуация была в Латвии и Эстонии. Благодаря активной, наступательной деятельности органов госбезопасности к концу 1946 г. организованное националистическое сопротивление в этих республиках было практически уничтожено.

«В настоящее время в Латвии крупных бандитских формирований нет. Действуют лишь мелкие разрозненные группы», — говорилось об итогах 1946 г. в докладной записке на имя С. Н. Круглова. «Все крупные бандитские формирования в основном ликвидированы», — сообщалось о положении дел в Эстонии[729].

Практика создания легендированных националистических организаций и ведения оперативных игр с западными спецслужбами и зарубежными эмигрантскими центрами в прибалтийских республиках была продолжена в конце 1940 — начале 1950-х гг.

В ноябре 1952 г., по непосредственному указанию И. В. Сталина, органы МГБ прекратили большинство оперативных игр с английской, американской и шведской разведками, проводившихся с территории Литовской и Эстонской ССР.

Согласно составленному плану, прекращение радиосвязи легендированных органами МГБ националистических организаций представлялось противнику как развал подполья в прибалтийских республиках. Так, например, оперативная игра заканчивалась передачей в разведцентр от имени заброшенного в Литву националиста следующей радиограммы: «…В течение 3 лет своего пребывания в стране я наблюдал, как изо дня в день таяли наши силы. К настоящему времени эти силы состоят из единиц, превратившихся в убийц и грабителей, скрывающихся как от населения, так и от властей… Литовское население ненавидит остатки сопротивления и само ловит их и передает в руки власти. Наше сопротивление… полностью парализовано и надежд на лучшее никаких нет».

В начале 1950-х гг. в одном из выступлений руководитель органов государственной безопасности ЭССР А. П. Порк обозначил новые, соответствующие изменившейся оперативной обстановке, направления деятельности органов государственной безопасности по «борьбе с враждебной деятельностью националистических элементов».

А. П. Порк

Все разработки прибалтийских националистов в идеале должны были закачиваться внедрением агентуры не только в руководство бандподполья в Латвии, Литве и Эстонии, но и выводом агентов органов госбезопасности за границу с целью проникновения в эмигрантские центры и спецслужбы.

Проникновение в зарубежные националистические центры было настолько успешным, что большинство из них к концу 1950-х гг. действовали под контролем органов госбезопасности, а спецслужбы США и Англии перестали им доверять.

В первой половине 1950-х гг. важным направлением деятельности органов госбезопасности по борьбе с нацподпольем в Прибалтике стало участие в мероприятиях по отрыву националистического подполья от его социальной базы.

Большое значение для разложения бандподполья сыграл Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17 сентября 1955 года «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». На основании этого документа была развернута широкая пропагандистская компания в средствах массовой информации.

Кроме этого, органами госбезопасности через близкие связи направлялись письма и обращения к конкретным националистам с призывом к легализации и обещанием освобождения от уголовной ответственности.

Была продолжена хорошо зарекомендовавшая себя в конце 1940-х гг. практика опубликования в печати заявлений легализовавшихся националистов, в которых они осуждали свою преступную деятельность и призывали скрывавшихся товарищей последовать их примеру.

Партийные и советские работники, сотрудники органов государственной безопасности продолжили выступать перед населением с разъяснением мероприятий Советской власти и призывом к легализации находившихся в подполье членов бандформирований.

Таким образом, к концу 1950-х гг. националистическое движение на территории Прибалтики было практически разгромлено.

Выводы

В конце 1940-х — первой половине 1950-х гг. проходило становление органов госбезопасности прибалтийских республик, проводился поиск наиболее эффективных способов борьбы с представлявшим серьезную угрозу безопасности государства антисоветским националистическим движением в Латвии, Литве и Эстонии.

В этот период было определено правовое положение, окончательно оформились организационная структура органов госбезопасности, кадровый состав подразделений, противодействовавших националистическим формированиям.

Направления деятельности органов государственной безопасности по противодействию националистическим формированиям определялись стоящими перед органами задачами и в конце 1940-х — середине 1950-х гг. претерпели существенные изменения. В целом изменения в направленности работы прибалтийских органов госбезопасности соответствовали изменениям тактики деятельности националистических формирований.

Основными направлениями деятельности органов НКГБ-МГБКГБ по борьбе с националистическими формированиями Латвии, Литвы и Эстонии являлись:

— контрразведывательная работа в отношении западных спецслужб и эмигрантских организаций;

— борьба с диверсионными, террористическими и иными подрывными мероприятиями прибалтийских националистов на территории СССР;

— разведывательная работа на территории тех стран, где была сосредоточена эмиграция из Прибалтики, — Англии, США, Западной Германии, скандинавских стран.

Отечественными органами государственной безопасности проводились мероприятия по разложению, компрометации, дезинформации националистических формирований, зарубежных эмигрантских организаций и иностранных спецслужб, вывод наиболее активных националистов, агентов западных разведок и эмиссаров эмигрантских организаций на территорию СССР с целью последующего задержания, физическая ликвидация главарей националистического подполья. Крупные бандформирования уничтожались в ходе проведения чекистско-войсковых операций.

Пособническая база бандформирований была серьезно подорвана в ходе ряда мероприятий органов власти, в том числе — принудительной коллективизации сельского населения и массовой депортации лиц, подозревавшихся в поддержке националистов.

Следует отметить серьезные результаты в борьбе с националистами, полученные в ходе осуществления оперативных игр, проводившихся с территории Прибалтики.

Можно выделить следующие периоды борьбы прибалтийских чекистов с националистическими формированиями:

1. Лето-осень 1944 г. — первая половина 1946 г. Силы националистического подполья уничтожались, как правило, в ходе крупных чекистско-войсковых операций. Начало проникновения в структуры прибалтийского бандподполья.

2. Конец 1946 г. — 1953 г. Расцвет проникновения в ряды националистического подполья. Ликвидация основных организационных структур националистов в Прибалтике.

3. 1953–1956 гг. Ликвидация остатков националистического сопротивления. Профилактическая работа по недопущению появления антисоветских и националистических настроений в прибалтийских республиках.

В. М. Топорков

Участие советников КГБ СССР в организации и деятельности афганских органов безопасности в период советского военного присутствия в Афганистане (1979–1991 гг.)

В 1978 г. в Афганистане леводемократические силы страны совершили государственный переворот, освещенный в советских средствах массовой информации как Апрельская революция. Власть в стране перешла к ориентированной на СССР Народно-демократической партии Афганистана, провозгласившей курс на построение социализма и дружбу с Советским Союзом. СССР не принимал участия в подготовке переворота, сам факт которого стал неожиданным для советского руководства. Тем не менее СССР одним из первых признал новое государство — Демократическую Республику Афганистан и откликнулся на просьбы правительства страны оказать новому режиму всестороннюю помощь.

В поддержку ДРА были вовлечены практически все ведомства СССР, включая и Комитет государственной безопасности. Каждое из представительств в рамках советско-афганских договоров подписало соглашения с родственными министерствами и ведомствами ДРА, известные во внутреннем обращении как контракты № 20 (КГБ), 17, 15 и т. д. Советники оказывали содействие в создании и становлении афганских национальных институтов власти и управления, партийных, молодежных, женских и иных общественных организаций, средств массовой информации. Кроме советников на заводах и предприятиях, в Кабульском университете, Политехническом институте и других высших, средних специальных учебных заведениях самоотверженно трудились сотни специалистов из всех республик СССР, других социалистических стран. Историк-востоковед В. Коргун пишет: «Страну наводнили тысячи советских советников: они работали в партии, армии, госаппарате, общественных организациях, на промышленных предприятиях, в учебных заведениях, СМИ. Советники осуществляли задачу „советизации“ Афганистана; в экономической, политической и общественной жизни активно внедрялись нормы и институты советской модели развития. Ни одно значимое решение не принималось без санкции соответствующих советников, которые, по существу, заменили афганских должностных лиц. Бурную деятельность развили представительства КГБ и МВД…»

К 1985 году Представительство КГБ СССР при органах безопасности Афганистана сформировалось в наиболее влиятельную структуру, которую развернули в Афганистане советские министерства и ведомства. В комплектовании Представительства принимали участие все органы государственной безопасности, включая пограничные войска. По разнарядке, рассылавшейся Управлением кадров КГБ СССР, отобранные по определенным критериям оперативный и руководящий состав передавался в распоряжение 20-го отдела Первого главного управления КГБ СССР. Именно этот отдел курировал работу Представительства КГБ в Афганистане. Автор статьи, являясь непосредственным участником «афганских событий», освещает на примере одного из отделов Представительства и работы конкретного советника участие КГБ СССР в организации деятельности афганских органов безопасности в период советского военного присутствия в Афганистане (1979–1991 гг.).

Представительство КГБ СССР в Афганистане. МГБ ДРА. Оперативные сотрудники. «Афганцы». Военная контрразведка МГБ ДРА

Распределение по местам службы в Афганистане выпуска слушателей спецкурса 1985 г. со знанием языка дари или пушту в Ташкенте состоялось за несколько месяцев до завершения учебы[730]. Майору Кузнецову В. М. предстояло ехать советником в административный центр одноименной провинции Герат, на запад страны. Коллеги-слушатели по языковой подгруппе уезжали в Джелалабад, Гильменд, Кунар и другие районы для замены отслуживших установленные три года и убывавших в Союз сотрудников оперативных групп Представительства КГБ СССР при местных управлениях МГБ ДРА. Но проблемы с наличием специалистов-афгановедов внесли коррективы в распределение — Кузнецова и еще двух офицеров пригласили в один из отделов Представительства, где с каждым состоялись персональные собеседования. Знания об Афганистане, полученные в период учебы на курсах, вероятно, удовлетворили тестировавших. В результате майору предложили должность оперативного сотрудника 1-го отдела Представительства КГБ с задачей осуществления советнических функций в информационно-аналитическом отделе Первого управления МГБ ДРА — афганской внешнеполитической разведки.

КГБ СССР присутствовал в Афганистане в виде Представительства (1978–1991 гг.); Особого отдела КГБ СССР по 40-й Армии с разветвленной структурой своих отделов в соединениях и частях Ограниченного контингента советских войск (ОКСВ), начиная с момента ввода войск в декабре 1979 года и до полного их вывода из страны 15 февраля 1989 г.; групп, отрядов и подразделений специального назначения «Каскад», «Вымпел», «Омега», «Альфа», «Гром», «Зенит»; подразделений пограничных войск КГБ СССР (моторизованных маневренных групп, десантно-штурмовых групп, которые действовали при поддержке авиационных сил погранвойск КГБ). Всего особых отделов КГБ СССР в Афганистане насчитывалось чуть более десяти с численностью сотрудников до 350. Руководили военной контрразведкой поочередно генералы Божков С. И., Бойченко А. П., Румянцев В. Д., Овсеенко М. Я., Черемикин В. С. За время пребывания в ДРА усилиями сотрудников особых отделов было выявлено более 60 агентов зарубежных спецслужб, около одной тысячи агентов отрядов вооруженной оппозиции, проведена другая важная работа. Более 600 военных чекистов награждены государственными знаками отличия, а старшему оперуполномоченному капитану Соколову Б. И. присвоено звание Героя Советского Союза.

Б. И. Соколов

Наиболее известной операцией подразделений спецназначения КГБ СССР является штурм дворца-резиденции главы ДРА Х. Амина «Тадж-Бек». Трем его участникам — Бояринову Г. И. (посмертно), Карпухину В. Ф., Козлову Э. Г. — за эту операцию присвоили звание Героев Советского Союза. Спецназ КГБ участвовал в крупномасштабных и локальных военных операциях как в составе ОКСВ, так и самостоятельно. На его счету сотни рейдов, засад, специальных акций, освобождений заложников и пленных. Многие бойцы-спецназовцы принимали активное участие в формировании спецподразделений МГБ Афганистана, фактически выполняя советнические функции.

Основной задачей пограничных сил КГБ СССР являлось обеспечение безопасности государственной границы СССР с Афганистаном и стабильности в северных провинциях этой страны. С этой целью были созданы и введены в ДРА около десяти десантно-штурмовых маневренных групп (ДШМГ) общей численностью до восьми тысяч человек. За время участия в «афганской эпопее» советские пограничники самостоятельно, а также совместно с ОКСВ и афганскими подразделениями провели порядка тысячи операций, обезвредив десятки бандформирований и защитив границы СССР от их прорыва на советскую территорию. Более 70 процентов всех операций проведено при участии авиации погранвойск КГБ. Летчики, часто под огнем противника, осуществляли доставку бойцов к месту проведения операции, обеспечивая быстроту и внезапность высадки десанта, способствуя успеху операции. За мужество и проявленный героизм сотни воинов-пограничников награждены орденам и медалями, а майору Шагалееву Ф. присвоено звание Героя Советского Союза.

В несколько иных условиях приходилось выполнять задачи сотрудникам КГБ СССР, осуществлявшим советнические функции в органах безопасности Афганистана. Их главной задачей являлось создание соответствующих структур МГБ, налаживание и поддержание их эффективной деятельности по защите государства. Занималось этим Представительство КГБ СССР, созданное в Афганистане в июне 1978 года решением советского правительства, спустя всего лишь два месяца после Апрельской революции. Начав свою работу при численности сотрудников в два десятка, Представительство со временем развернулось до двух десятков отделов и групп. Возглавляли его поочередно Иванов Б. С., Богданов Л. П., Спольников В. Н., Калягин Н. Е., Воскобойников Б. Н., Зайцев В. П., Ревин В. А. В наиболее сложных условиях несли службу советники КГБ в провинциальных органах и военной контрразведке МГБ. Они практически постоянно находились в среде афганцев, нередко на большом удалении от советских войск. Места дислокации оперативных групп Представительства часто подвергались обстрелам реактивными снарядами, из минометов и из других видов оружия. Условия их жизни мало чем отличались от жизни офицеров советских частей и подразделений в Афганистане.

Г. И. Бояринов

Э. Г. Козлов

В. Ф. Карпухин

К середине 80-х годов структура Представительства олицетворяла собой, за некоторыми исключениями, КГБ СССР в миниатюре, если так можно назвать отряд чекистов в 600 человек, проходивших службу на должностях оперативных сотрудников Представительства, технического и обслуживающего персонала. Основная часть из них выполняла советнические функции в афганских органах безопасности в центре и в провинциях. Эта цифра не включает в себя военных контрразведчиков (сотрудников особых отделов КГБ СССР), оперативно обслуживавших части и подразделения ОКСВ. Нумерация отделов Представительства, в основном, соответствовала номеру управления центрального аппарата КГБ СССР и номеру управления МГБ ДРА. Так, совпадали номера отделов и основных подразделений советских и афганских ведомств безопасности: 1 (внешняя разведка), 2 (контрразведка), 3 (военная контрразведка), 5 (борьба с бандитизмом и идеологическими диверсиями) и некоторых других. Это было оправдано, поскольку позволяло часто менявшимся и прибывавшим на короткое время сотрудникам лучше ориентироваться в местных условиях. Несколько необычно именовались только информационные и учетно-регистрационные подразделения управлений центрального аппарата МГБ и его периферийных органов: Л-45 и Л-35 соответственно. Вероятно, это было сделано из соображений секретности.

Основная часть отделов Представительства размещалась в десятке небольших одно-двухэтажных зданий, некогда принадлежавших частным владельцам. В 2–4 комнатах, как правило, размещался весь личный состав отдела, насчитывавший от 7–10 и более человек, в зависимости от штатной численности курируемого подразделения МГБ. Отдельные, довольно скромные кабинеты имели начальник, иногда и заместитель. В общей комнате у каждого офицера был свой стол.

Положение сотрудника Представительства по воинскому званию было, как правило, выше, чем по прежнему месту службы в СССР, на одну ступень: младший оперативный сотрудник (капитан/майор), оперативный сотрудник (майор/подполковник), старший оперативный сотрудник (подполковник/полковник). В Афганистан офицеров направляли в так называемую «длинную» командировку сроком на три года и «короткую» — до одного года. При наличии возможности для проживания и обеспечении необходимых мер безопасности «длинные», с особого разрешения руководства Представительства, могли вызвать к себе на какое-то время жену и даже других членов семьи. Выслуга лет военной службы засчитывалась по условиям войны — один год за три. Сроки прохождения в воинских званиях — год за полтора. Таким образом, офицер, прибывший в Афганистан в звании «капитан» мог через пять лет, не занимая командной должности (при условии двукратного продления загранкомандировки по одному году, что практиковалось), возвратиться в Союз «подполковником». Соответственно, отдельные «майоры», оказавшиеся в воюющей стране на выходе срока прохождения в звании, возвращались в свои подразделения «полковниками», чем приводили кадровиков в смятение. А кадровая практика для «афганцев» была проста: с какой должности убыл, на ту и возвращаешься. Вероятно, предполагалось, что профессионального роста у советников в Афганистане быть не могло (иные условия работы), а значит — убыл с должности старшего оперуполномоченного, на нее и возвращайся.

Особая тема для «афганцев» (как стали со временем называть всех воевавших и служивших в Афганистане, и не только военнослужащих, но и тех, кто находился в Афганистане не по личным делам, а по направлению разных ведомств) — заслуженно ли люди получали право пользоваться льготами участника войны. Льготы действительно были. Так, семья двоюродной племянницы Кузнецова, муж которой получил ранение в ДРА, благодаря «пробивному» характеру жены и свидетельству инвалида войны, получила хорошую квартиру. Но в целом право «афганца» на льготы не означало возможность их реализации в ощутимом объеме. Тем не менее «участником войны» юридически становился любой военнослужащий, пробывший на территории Афганистана три дня. Безусловно, этим пользовались, и стремление выехать в служебную командировку в ДРА на несколько дней было довольно распространенным явлением в военных ведомствах СССР.

Различался характер военной службы советников и собственно военнослужащих ОКСВ. Советникам платили гораздо больше, чем армейским офицерам, и, при желании, советник мог не лезть в «пекло» вместе с подсоветными. Но и на советническую работу направляли не всякого, а тех, кто проходил отбор в кадровых подразделениях и «сито» спецпроверки КГБ. А война оставалась войной для всех. Она не разбирала, гражданский ты или в погонах. Похищения и убийства советских инженеров и специалистов с объектов строительства в Афганистане не были исключением из правил. Военные советники в полной мере несли груз войны вместе с афганскими частями и подразделениями. Кузнецову довелось встречаться в Кабуле с полковником (ныне генерал-майор запаса) Куценко В. П., осуществлявшим советнические функции в инженерных частях вооруженных сил ДРА. Он рассказывал о своей службе много интересного. Эпизод о его работе по обеспечению в горных условиях движения колонны афганских войск в приграничный с Пакистаном г. Барикот заслуживает отдельного описания. Несли потери советники в органах безопасности и в органах внутренних дел, как в процессе реализации совместно с партнерами оперативных мероприятий, так и в ходе боевых действий. Нередко и по причине предательства со стороны подсоветных.

Самым крупным коллективом Представительства являлся 5-й отдел. Он осуществлял советнические функции в 5-м Главном Управлении МГБ Афганистана. Главк включал в свой состав несколько других управлений, основной его задачей была организация и ведение контрразведывательной работы в рамках борьбы с вооруженной оппозицией. Пятое ГУ МГБ являлось ведущим в министерстве, со штатом в несколько тысяч сотрудников, включая специальные боевые подразделения. По этой причине и 5-й отдел Представительства состоял из нескольких десятков контрразведчиков, специалистов другого профиля, в том числе и «боевиков», которые оказывали помощь афганским партнерам в планировании и проведении операций по ликвидации т. н. «непримиримых бандглаварей», других острых акций.

По числу советников с 5-м отделом мог соперничать 3-й отдел, задачей которого было оказание помощи сотрудникам Главного управления военной контрразведки — самостоятельного контрразведывательного подразделения Центрального аппарата МГБ. Поскольку прошло много лет, давно нет ориентированной на СССР Республики Афганистан, нет тех органов безопасности и той армии, некоторые сведения на примере ГУ ВКР о его работе можно привести. Тем более что сущность и содержание советнической деятельности сотрудников других отделов Представительства не имели принципиального различия.

Так, в соответствии с приказом МГБ ДРА, регламентировавшим деятельность военной контрразведки страны, основными задачами ГУ ВКР МГБ по состоянию на 1987 год были: выявление агентуры иностранных спецслужб и вооруженной оппозиции, враждебных элементов в частях и учреждениях МО, МВД; предотвращение измены родине, террористических, диверсионных намерений, акций идеологической диверсии, создания организаций и групп, ставящих целью свержение существующей власти, других антиправительственных проявлений среди военнослужащих; обеспечение совместно с командованием и политорганами сохранности государственной и военной тайны, выявление и перекрытие каналов утечки секретных данных к противнику; оказание помощи командованию частей МО, МВД в повышении их боеспособности и боеготовности, устранение причин и условий, ее снижающих.

Решая эти задачи, Главк занимался сбором и реализацией разведывательной информации о действиях оппозиционных сил и вооруженных формирований моджахедов, предотвращением сдачи боевых позиций, дезертирства и перехода на сторону врага, паникерства, грабежей и мародерства. Оперативный состав с помощью широкой агентурной сети пытался предотвращать заговоры, мятежи, хищение оружия, боеприпасов, угон боевой и авиационной техники к противнику, злоупотребления служебным положением и казнокрадством. Офицеры ГУ ВКР участвовали в осуществлении контрпропаганды против формирований оппозиции, разъяснении личному составу МО, МВД решений ЦК НДПА (правившая Народно-демократическая партия) и правительства Афганистана, укреплении связи с народом, оказании помощи местному населению, пропаганде и реализации политики государства среди военнослужащих, мусульманского духовенства, племен, привлечении их к перекрытию караванных маршрутов, охране границы страны с Пакистаном и Ираном.

Штатами Главка предусматривалось иметь до 2300 человек личного состава. Реальная укомплектованность составляла 80 %. 1800 руководящих и оперативных работников осуществляли контрразведывательное обслуживание 255 тысяч военнослужащих армии и внутренних войск МВД.

Из характера деятельности военной контрразведки несложно представить и то, чем занимались сотрудники 3-го отдела Представительства в ГУ ВКР МГБ.

С учетом большой численности советников и их текущими заменами значительная нагрузка ложилась на кадровый аппарат, бухгалтерию и секретариат Представительства. К 1985 году здесь была развернута полноценная поликлиника, результаты работы которой трудно переоценить хотя бы потому, что практически все проходившие службу в ОКСВ переболели различными видами инфекций.

Чаще всего — гепатитом, включая и его тяжелые формы. Командующий в то время дислоцировавшейся в Герате дивизией Громов Б. В. в своей книге «Ограниченный контингент» (М., Изд. группа «Прогресс», «Культура», 1994, 352 с.) описывает случай, когда дивизия осталась практически без управления, поскольку все ее командиры лежали в лазарете по причине заболевания гепатитом.

В 1985 году, времени прибытия майора Кузнецова В. М. в Афганистан, исполнилось шесть лет, как страна управлялась фракцией Народно-демократической партии «Парчам» и ее руководителем, председателем Революционного совета ДРА Бабраком Кармалем. Советские войска, находившиеся в воюющей республике и составлявшие более чем стотысячную группировку, совместно с Вооруженными силами ДРА обеспечивали безопасность в основных районах страны.

Однако военно-политическая обстановка оставалась в целом сложной, с постоянной тенденцией к ухудшению. В этих условиях НДПА принимала возможные в тех условиях меры по укреплению силовых структур. МГБ ДРА стала одной из важных составляющих безопасности государства. Его структура, в основном, приобрела формы, оставшиеся без изменения вплоть до падения режима 28 апреля 1992 года. Остановился и рост численности советнического аппарата Представительства КГБ СССР.

Афганская разведка. Советники. «Партнеры». Работа с информацией. Логическое мышление. Лекции по аналитике. «Переводчики». Разведка «панджшерского льва». Пуштуны

Первое управление МГБ ДРА, скромный аналог Первого главного управления КГБ СССР, состояло из нескольких отделов с небольшой, в сравнении с другими подразделениями министерства, численностью личного состава — чуть более ста человек. Первый отдел Управления занимался проблемами США и Западной Европы, второй — Пакистаном, третий — Ираном, четвертый — Турцией и рядом других стран. Имелись и некоторые другие специфические отделы, кадры, секретариат, учетно-архивный, а также информационно-аналитический отдел, в котором выполняли советнические функции подполковник Бардинский и майор Кузнецов. Возглавлял Управление полковник Замир, которому в 1986 году было присвоено воинское звание «генерал-майор».

Кроме Первого управления МГБ работой по линии разведки занимались разведотделы и других управлений. В частности, органы военной контрразведки. Добываемую информацию, которую они не могли реализовать самостоятельно, направляли в 1-е Управление, 5-е Главное управление МГБ, Управление МГБ по г. Кабулу и провинции, Разведывательное управление Генерального штаба Министерства обороны. За шесть лет с помощью советских советников Первое управление смогло создать разведывательные позиции за рубежом, включая действующие под прикрытием посольств резидентуры в различных странах. Основные закордонные силы и средства внешнеполитической разведки МГБ ДРА размещались в Пакистане, где находились базы, учебные центры моджахедов, лагеря беженцев, в которых проживало свыше трех миллионов человек. Последнее обстоятельство позволяло афганской вооруженной оппозиции иметь практически неисчерпаемые людские ресурсы для пополнения своих рядов, учитывая, что население Афганистана составляло 15–18 миллионов. Важное внимание разведка уделяла афганской эмиграции. В США проживало более десяти тысяч эмигрантов, в странах Европы еще больше. Как правило, в прошлом они составляли элиту общества — творческую интеллигенцию, видных политиков, богословов, феодалов и торговцев. Определенное влияние этой части эмиграции на происходящее в Афганистане тоже было.

При организации работы с афганскими партнерами (так было принято называть их в общении между сотрудниками Представительства) советники испытывали трудности, вызывавшиеся особенностями национальной, родоплеменной и религиозной структуры афганского общества. На качество даваемых ими рекомендаций и предложений влияло знание (или незнание) страны, обычаев, традиций, ее природно-климатических и географических особенностей. Справедливости ради необходимо отметить, что такие же сложности испытывали советники (инструкторы) США и других стран, работавшие с афганской оппозицией. По некоторым данным, в середине восьмидесятых годов в Пакистане находилось более пятисот человек только сотрудников американских спецслужб. Это без учета военнослужащих армии, военной разведки и контрразведки Пакистана, которые, нередко целыми подразделениями, воевали на стороне моджахедов.

Подавляющее большинство советников (всех ведомств), особенно в начале восьмидесятых, прибывало в Афганистан, имея довольно смутные представления о стране. Ситуация стала несколько улучшаться с развертыванием в вузах СССР специализированных курсов и потоков слушателей и студентов для работы в ДРА. Их выпускники знали основные языки — пушту или дари и получали определенную страноведческую подготовку.

Конкретная работа сотрудника Представительства включала в себя две составляющих. Первая — как оперативный сотрудник КГБ СССР, он решал задачи, поставленные перед ним вышестоящим руководством. Главная из них — участие в пределах компетенции в обеспечении государственной безопасности своей страны. Вторая — оказание помощи ДРА в создании национальных органов безопасности и в осуществлении их деятельности по реализации возложенных на них функций. Вторая составляющая претворялась в жизнь путем «приставления» ко всему начальствующему контингенту МГБ, от министра до начальника отдела управления, сотрудника КГБ — советника (на местном языке — «мошавера»). Утро советника начиналось с прибытия в «подсоветный» отдел и общения с его руководителями — начальником, заместителями, а при необходимости — с конкретными сотрудниками. Афганских коллег называли словом «партнеры», подчеркивая этим самым паритетность отношений. До предоставления в 1986 году Первому управлению МГБ отдельного здания на проспекте Дар-уль-Аман недалеко от посольства СССР, подразделения афганской внешней разведки размещались в конфискованных, либо брошенных бежавшими за рубеж хозяевами виллах в разных частях Кабула. В одной из таких вилл в районе Вазир Акбар-хан и располагался информационно-аналитический отдел (ИАО), в котором Кузнецов (первое время с помощью В. П. Бардинского) осуществлял советнические функции.

В задачи ИАО входили: выработка информационных приоритетов в работе внешней разведки и на их основе — заданий для добывающих подразделений Управления; обработка поступающих в отдел материалов; подготовка аналитических документов для руководства. Часть важных и срочных сообщений, поступавших из загранточек (легальные и нелегальные резидентуры МГБ ДРА), докладывались начальнику разведки напрямую руководителями отделов, и, при необходимости, копии направлялись в ИАО. Организация информационно-аналитической работы в Первом управлении, как и в других аналогичных структурах МГБ ДРА, имела много недостатков. Вызывались они особенностями национального характера афганцев, спецификой взаимоотношений между основными этническими группами населения — пуштунами, таджиками, узбеками и хазарейцами, невысоким уровнем специальной подготовки сотрудников. Факты утечки информации к противнику вынуждали руководителей всех уровней в МГБ существенно ограничивать передачу получаемых от агентуры сведений в другие отделы, включая и собственные ИАО. Поступавшие в ИАО материалы представляли собой преимущественно короткие, в пять-десять, иногда чуть больше, строчек на листе бумаги. Эти сообщения страдали отсутствием полноты, вызывала сомнение достоверность. Значительная часть не имела отношения к разведывательной информации, либо утрачивала ценность как несвоевременная, относящаяся к уже прошедшим событиям.

Поставлялись в отдел образцы печатных изданий афганских моджахедов — журналы, газеты, листовки, удостоверения личности, списки членов формирований оппозиции. Многие журналы исполнялись в цветном варианте. В них помещались фотографии погибших моджахедов с описанием боевых действий, в которых они проявили себя; выступления лидеров оппозиции; пропагандистские материалы с описанием «преступлений» режима и советских войск в Афганистане. Печатная продукция изучалась аналитиками для учета в работе.

Из современной оргтехники в МГБ практически ничего не было, за исключением печатных машинок. Информация накапливалась в досье по темам, и хранилась на полках в подразделениях. Для ускорения поиска нужной информации в практику работы ИАО вводилась карточная система. Она требовала времени и внимания, что приводило нередко к потере информации из-за недобросовестности или некомпетентности исполнителя. Карточки оправдали себя в 5-м Главном управлении МГБ, где накапливались большие информационные массивы.

Сотрудники информационного отделения ИАО начинали утро с поездок в другие отделы Управления, чтобы забрать информацию, передать копии уже подготовленных и доложенных руководству справок и другие материалы. Первично обработанные документы передавались сотрудникам аналитического отделения, которые пытались готовить обобщенные справки, записки, обзоры. По отзывам советников и по личным впечатлениям Кузнецова, у афганцев аналитические документы практически не получались. Причин этому было две. Первая — отсутствие достаточного объема знаний, умений и навыков в их подготовке. Эта проблема как-то решалась усилиями советников и обучением на кратких курсах. Вторая, как это не парадоксально звучит, — отсутствием у афганцев логического мышления. Объяснить сотруднику-афганцу с десяти-двенадцатиклассным или даже высшим (таких имелось мало) образованием, как выйти на новое знание (выводы) путем индукции (от частного к общему) и дедукции (от общего к частному), было почти невозможно. Их обобщенные документы чаще представляли собой механически сложенные, в лучшем случае по одной теме, краткие сообщения, полученные из других отделов и подразделений. Кузнецову приходилось много и подолгу объяснять подсоветным замысел того или иного документа по актуальной проблеме, о том, как его готовить, как подойти к выводам и какие возможные предложения по итогам анализа сформулировать для принятия управленческого решения.

По инициативе Кузнецова был организован приезд из Москвы преподавателя, специалиста по аналитике, который прочитал для всего личного состава Первого управления МГБ курс лекций по этой теме. Интерес афганцев был неподдельно высоким. Они добросовестно конспектировали услышанное, благо что паузы, вызываемые необходимостью перевода с русского, позволяли это делать. Личный конспект этих лекций у Кузнецова хранится до сих пор. Им он пользовался в работе с сотрудниками разведки, предлагая им возвращаться к собственным записям и применять в работе.

Советнику приходилось просматривать практически всю попадающую в ИАО информацию. Делать это было довольно сложно, учитывая значительный объем и то, что почти половина ее исполнялась от руки. Проблема решалась таким образом: кто-то из афганских сотрудников зачитывал вслух начало сообщения, и по первой строчке становилось ясно, следует ли его изучать далее. Представляющие интерес документы по указанию начальника отдела печатались в нескольких экземплярах машинисткой. Это ускоряло процесс обработки информации, поскольку ее доклад руководству в этом случае шел параллельно — по линии партнеров и по линии Представительства КГБ. Вопрос с переводом материалов на русский язык решался следующим образом. Если советнику не представляло большой сложности перевести машинописный текст, то с «шекасте» («ломаная» рукопись) приходилось поступать иначе. Первый вариант — афганец читает, а советник на слух записывает перевод. Второй — афганец по просьбе советника сам пишет перевод на русский язык. Сотрудников в ИАО, сносно владевших русским, имелось двое. Их перевод выборочно контролировался по тексту оригинала.

Следовало отдать должное партнерам: способности к усвоению иностранных языков у них хорошие. Многие из сотрудников МГБ к 1985 году прошли шестимесячные и другие курсы обучения в Ташкенте и в Москве. Поскольку лекции советскими преподавателями читались на русском с участием переводчика, то это создавало хорошие возможности для изучения русского языка. Подсоветные часто просили Кузнецова говорить с ними на русском, подчеркивая, что они желали бы лучше усвоить этот язык. А тому хотелось наоборот — развить и закрепить знание местного языка.

Добываемая разведкой МГБ информация читалась советниками, обрабатывалась и уходила в советские инстанции (в зависимости от важности докладывалась в Москву). Однако это не означало, что партнеры доводили до «шурави» абсолютно всю информацию. Исходя из личных, клановых, этнических, религиозных или иных своих интересов, важные сообщения могли «отсекаться» на уровне резидентов МГБ за рубежом, начальников отделов или их заместителей в Кабуле, руководства провинциальных управлений МГБ, в составе которых имелись разведывательные подразделения. По этой причине при выработке политических решений советским руководством по любому из афганских вопросов полагаться на информацию, добываемую разведкой МГБ, получаемую из других силовых, партийных и иных структур ДРА, было нельзя. Решения в Москве принимались, исходя из всей совокупности информации по проблеме, поступавшей, прежде всего, от советской внешнеполитической и военной разведок, по каналам партнерских связей со спецслужбами социалистических стран, посольств СССР за рубежом. Другое дело, что их, в подавляющем большинстве, объективная, полная и своевременная информация с конкретными предложениями не всегда принималась во внимание. Верх брали доктринальные установки во внешней политике СССР.

Владеешь информацией — контролируешь обстановку. Можешь опережать противника в игре с ним. В итоге победить. Истина, известная с древнейших времен. Как уже говорилось, в организации информирования афганскими партнерами своего руководства имелось немало проблем. Одна из них — утечка сведений к противнику. Причины этого кроются в специфике населения Афганистана, его этно-религиозных особенностях. Ярким примером такого положения дел является Панджшер — особое место в географии и истории страны. В силу сложности рельефа, труднодоступности и умелой в военном отношении организации моджахедами обороны наступательные операции афганских и советских войск в итоге завершались здесь ничем. Местные жители, как и основные силы моджахедов, заблаговременно уходили в другой район. Оставшиеся в специально оборудованных пещерах небольшие группы боевиков оказывали упорное огневое сопротивление наступавшим подразделениям, нанося им немалый урон. Да, ущелье захватывалось, но спустя какое-то время правительственные войска уходили из долины, а население и моджахеды вновь возвращались.

Но была и другая причина, по которой моджахедам удавалось избегать больших потерь и полного поражения, — эффективная разведка Ахмад Шаха Масуда, одного из наиболее известных и авторитетных в вооруженной оппозиции полевых командиров. Используя то обстоятельство, что некоторые офицеры Генерального штаба ВС ДРА, таджики по национальности, как и Масуд, не теряли своих родственных связей в Панджшерской долине, ему удалось сформировать из них сеть надежных информаторов. Впоследствии резидентура была выявлена. В ходе следствия установлено, что офицеры штаба, пользуясь удостоверениями личности и спецпропусками, выезжали за пределы контролируемых правительственными войсками зон и докладывали Масуду проекты планов военных операций в Панджшере. А дальше — знаешь, значит опережаешь.

Один из сотрудников советской внешней разведки, много лет работавший в Афганистане, как-то поделился своими мыслями о причинах неудач ряда операций по ликвидации А. Ш. Масуда. Так, один из агентов-афганцев сообщил сведения о якобы точном месте проведения Масудом очередного совещания своего штаба в Панджшере. Срочно была подготовлена акция по его уничтожению с помощью авиации. Этот агент, находясь в вертолете, указал дом на окраине кишлака, где предположительно находились Масуд и его люди. По сигналу дымовой ракеты авиация нанесла бомбоштурмовой удар по объекту. Однако, как и ранее, нужный результат получен не был. В доверительной беседе с советским разведчиком один из старших офицеров афганской армии на сетования «шурави» о преследовавших КГБ СССР неудачах по ликвидации Масуда заявил примерно следующее: «Афганцы никогда и никому не сдадут этого человека…»

А. Ш. Масуд

Кто-то из знающих людей может сказать, что реально в уничтожении «панджшерского льва» советские спецслужбы не были заинтересованы. Возможно. Но в отдельные периоды такая задача, скорее всего, ставилась. И не только КГБ, но и военным. Можно сказать, что широко известных афганских «полевых командиров» (Исмаил Хана, А. Ш. Масуда, Дустума и др.) и лидеров вооруженной оппозиции (Г. Хекматьяра, С. Гейлани, М. Наби, Ю. Халеса, С. Моджаддеди и др.) ликвидировать так и не удалось. Ни советским, ни американским спецслужбам (те же лидеры талибов) это оказалось не под силу. Или не хотели этого и не хотят? Арабским спецслужбам удалось убрать Масуда только с помощью агента-иностранца из числа журналистов, сумевшего пронести в помещение, где давал пресс-конференцию таджикский лидер, взрывное устройство для проведения теракта. Однако в этой истории не все до конца ясно.

Конечно, этно-религиозные особенности населения страны использовали также и советские спецслужбы, и афганские. Какие-то успехи в тайной войне все же были и здесь, и там.

В информационно-аналитическом отделе Первого управления МГБ несли службу офицеры в званиях лейтенанта, капитана, старшего капитана, майора. Звание «подполковник» имел только начальник отдела Наджиб, пуштун по национальности. Его заместитель, Матин, также был из пуштунов. Один из сотрудников — хазареец, остальные таджики и пуштуны. Отношения между ними складывались непросто.

Для некоторого уяснения этого вопроса требуется хотя бы краткий экскурс в историю национально-религиозного вопроса в стране.

Афганистан как государство впервые заявил о себе в 1747 году. Образовали его воинственные пуштунские племена, населяющие большой регион, включая Сулеймановы горы от реки Инд и на север до предгорий Гиндукуша. Англичане, предоставляя в 1948 году независимость Индии, разделили ее по религиозному признаку на Пакистан (мусульмане) и собственно Индию (индусы и другие немусульманские конфессии). Северные границы Пакистана англичане, с характерной для них политикой «разделяй и властвуй», провели по Сулеймановым горам, оставив половину пуштунов (сегодня более 10 миллионов человек) в Афганистане, половину (также более 10 миллионов) — в Пакистане. Власти Пакистана, как искусственного государственного образования, настаивают на признании границ, Афганистан не соглашается, полагая, что все пуштуны должны жить в одном государстве. Само название «Афганистан» происходит от слова «афганцы», как часто называют себя пуштуны. Со временем, с подачи центральных властей, афганцами стали называть все народности страны. Однако в XVIII–XX веках экспансия пуштунских племен на север, сопровождавшаяся боевыми действиями, насилием в отношении более малочисленных таджиков, узбеков, хазарейцев и других народов центральных и северных районов нынешнего Афганистана, сформировала в итоге основу неприязни к пуштунам, сохраняющуюся до сих пор.

Пуштуны всегда доминировали, занимая важные посты в государстве. Таджики, традиционно более образованные, составляют костяк среднего чиновничьего слоя, медиков, учителей, инженеров. Пуштуны (более 15 млн), таджики (более 5 млн), узбеки (более 3 млн) — мусульмане-сунниты. Хазарейцы (до 2 млн) — мусульмане-шииты, занимающие низшее положение в обществе, выполняющие самую черновую работу. Разница эта довольно существенна, если помнить, что в некоторых исторических условиях являлась причиной войн между исламскими государствами.

НДПА, придя к власти, провозгласила равноправие народов и религий, пытаясь привлечь на свою сторону больше сторонников. Но практически это удавалось мало. Пуштуны по-прежнему занимали и занимают главенствующее положение в государстве. Такая же картина наблюдалась и в Первом управлении МГБ ДРА. Кузнецову нередко приходилось выслушивать сетования сотрудника-хазарейца на якобы имеющее место ущемление его прав со стороны руководства отдела. Однако каких-либо демаршей в этой связи он не допускал, понимая возможные негативные последствия для себя. Советники же старались эту деликатную тему обходить, ограничиваясь при необходимости информированием руководства Представительства. О сложностях совместной службы в правительственных структурах представителей разных этнических групп говорит тот факт, что власти ДРА при формировании воинских частей были вынуждены в ряде случаев идти на их комплектование военнослужащими одной национальности. Так, в частности, по этой причине была создана 520-я хазарейская бригада.

В первые месяцы работы Кузнецов, обсуждая с начальником ИАО Наджибом итоги за месяц, рекомендовал в ходе совещания с подчиненными выделять лучших и подвергать критике тех сотрудников, которые трудились без необходимой отдачи. Предлагалось также принимать дисциплинарные меры к ним. Соглашаясь с советником в разговоре один на один, Наджиб, тем не менее, избегал прибегать к подобным мерам. Обстоятельство это наглядно подчеркивало особенность восточного менталитета — не наживать недругов, с одной стороны, и крайне болезненную реакцию людей на критику начальника, с другой.

Оперработники и агенты. Родственники. Капитаны и полковники. Неграмотное население. Приписки

Влияние национально-религиозных отличий в обществе на организацию работы в МГБ ДРА практически сразу же выявил человек, не работавший в Афганистане. Вновь прибывший в 1-й отдел Представительства полковник Е. С. Финатов ранее занимался западноевропейскими странами, являлся профессионалом своего дела. Выполняя поручение руководства Представительства КГБ СССР, он привлек В. Кузнецова, прежде всего как помощника в переводе на русский, к исследованию информационных массивов и организации информационно-аналитической работы в МГБ. Более года ему пришлось потрудиться без отрыва от исполнения основных обязанностей. Но и это обстоятельство нельзя рассматривать иначе, чем подарок судьбы. Иной возможности получить официальный доступ к базам данных всех подразделений афганских органов безопасности у Кузнецова никогда бы не появилось.

В процессе изучения организации ИАР в органах безопасности партнеров выявилось множество любопытных явлений. Какая-то их часть Кузнецову стала известна еще в период учебы на спецкурсе в Ташкенте. Но на месте, близко общаясь только с сотрудниками афганской разведки, делать обобщающие выводы он не рисковал. А вот совместная работа с Е. Финатовым позволяет Кузнецову такие выводы привести. Так, большой интерес, а вначале скорее удивление, у Финатова вызвали проблемы и недостатки в деятельности партнеров, в большинстве своем отличные от обычных, характерных для организации ИАР в органах безопасности вообще. Есть смысл остановиться на них подробнее, поскольку это будет способствовать лучшему осмыслению происходивших в Афганистане процессов. В большей степени примеры приводятся на результатах исследования в ГУ ВКР и 5-м ГУ, самых крупных и важных подразделений МГБ ДРА. Кроме того, в отличие от территориальных управлений МГБ и других подразделений центрального аппарата, военные контрразведчики обслуживали войска, в которых служили представители всех этнических и религиозных групп населения страны. По этой причине особенности психологии народов страны здесь проявлялись наиболее рельефно.

Возможно, эти строки прочтут ветераны органов безопасности СССР и Российской Федерации, проходившие военную службу в ДРА в качестве советников. Недостатки и проблемы в деятельности партнеров ни в коей мере не являются следствием их «советов». Более того, не будь советников, не было бы и МГБ в том виде, в каком оно существовало по состоянию на 1985–1988 гг.

Используя полномочия, данные ему руководством Представительства, Финатов заранее договаривался через советников с соответствующим управлением МГБ и выезжал туда, иногда на несколько дней, вместе с Кузнецовым. В 5-м Главном управлении пришлось задержаться около месяца, поскольку в его состав входило несколько крупных подразделений. Евгений Сергеевич, посещая все отделы управлений, дотошно опрашивал начальников и сотрудников информационных структур, изучал формы карт и содержание картотек, системы информационных досье. Все записывалось в блокноты и по завершению работы в Главке или самостоятельном управлении им готовился письменный отчет объемом от 10 до 25 (по ГУВКР и 5-му ГУ МГБ — по 45–50) листов машинописного текста для доклада руководству. В результате проведенного исследования сложилась полная картина информационных возможностей партнеров, слабые и сильные места организации этой работы в МГБ. Труд этот был весьма полезным. По его итогам напрашивались далеко идущие выводы. Но время пришло уже другое — начался вывод ОКСВ, и СССР уходил из Афганистана. Материалы Е. Финатова и В. Кузнецова, в лучшем случае, становились интересными для науки и как опыт организации работы спецслужб в исламской стране.

Изучая базы данных, Е. Финатов обратил внимание на карточки агентов, состоявших на связи у сотрудников и начальников оперативных отделов управлений центрального аппарата МГБ. Адресом жительства немалого числа источников значился населенный пункт в другой провинции страны. Естественно, возникал вопрос, каким образом оперативный сотрудник поддерживал связь с таким агентом? В ходе бесед выяснилось, что переводимые в Кабул оперативники не хотели рисковать своими источниками, передавая их на связь другим сотрудникам. Вновь возникал вопрос — по какой причине? Не без труда, но и здесь выяснилось, что так называемый агент соглашался давать информацию только конкретному сотруднику, без передачи его другому из-за опасения расшифровки и возможной ликвидации. Дальше вскрывалось еще более интересное. Вербовки агентов в классическом понимании у афганцев были. Но какая часть всей осведомительской сети отвечала требованиям, предъявляемым к агенту органов безопасности, сказать трудно. Информацию в значительной степени предоставляли родственники сотрудника, которых и оформляли как агентов, получая юридическую возможность выплачивать им денежное вознаграждение. На место убывшего оперработника приходил другой, у которого были свои родственники и он, в лучшем случае исключив принятого на связь от предшественника источника, оформил бы своего человека. Таким образом, уезжающие в Кабул сотрудники сохраняли возможность материально поддерживать родственников, обеспечивать их безопасность, периодически получать от них информацию.

В работе контрразведки в армии имелась своя специфика. Так, процесс добывания информации в центральных учреждениях МО был сопряжен с необходимостью преодоления серьезного препятствия для оперсостава — необходимостью отбора сообщений от агентов из числа старших и высших офицеров. Эта категория источников располагала реальными возможностями сбора важных сведений о происходящих в среднем и высшем командном составе армии процессах. Однако разница в воинском звании на 2–4 ступени в сравнении с оперработниками сковывала инициативу и настойчивость последних в постановке заданий, требовательности в их выполнении, а также обучении и воспитании. Такие агенты в основе своей не проявляли должного желания предоставлять письменную информацию, ссылаясь на занятость и на иные надуманные причины. Поэтому информация снималась чаще устная и оформлялась в различные справки и короткие сообщения.

В то же время имелись примеры обратного свойства. Источники из числа старших офицеров, особенно тех из них, которые занимали руководящие должности, оказывали серьезную помощь органам безопасности. Там, где удавалось наладить с ними работу, имелись значимые результаты. Объяснялось это тем, что старшие офицеры, как правило, не оставались в стороне от происходящих в стране политических процессов. Они входили в те или иные группы, как по принадлежности к фракциям НДПА, другим политическим формированиям, так и окружению, сторонникам членов высшего руководства страны. В этой связи они располагали важной информацией политического характера. С другой стороны, в силу клановости афганского общества каждый из них имел определенное число своих сторонников. Прежде всего — среди подчиненных. В армии это младшие офицеры, сержанты, солдаты, другие категории военнослужащих. Все они считали своим долгом информировать «покровителя» по самым различным вопросам. В этом случае, при удачной вербовке, вся сеть осведомителей старшего офицера фактически начинала работать на отдел контрразведки.

Конкретным подтверждением этому были материалы работы ОКР по одной из погранбригад на границе с Пакистаном. Агенты — первый заместитель командира и начальник штаба. В течение месяца от каждого из них поступало до 20–25 письменных информаций. Причем информация отличалась хорошим качеством. Готовились эти сообщения, как правило, до встречи с оперработником, заблаговременно. В ходе встречи происходила только их передача и устная беседа.

Другая причина высокой работоспособности агентов из числа старших офицеров объяснялась ролью и местом военной контрразведки в жизни армии. Судьба командиров и офицеров во многом зависела от этого органа. Практически ни одна из сторон деятельности части не оставалась без внимания оперработника. Так, в соответствии с положением об органах ВКР, приказами министра обороны все перемещения офицеров по службе, присвоение им воинских званий требовали обязательного согласования с подразделением контрразведки. Сотрудник ОВКР входил в состав различных комиссий, включая по операциям с материальными ценностями. Все переговоры с формированиями оппозиции, племенами осуществлялись только при участии оперработника. Аналогично обстояло дело и с решением других важных проблем жизнедеятельности частей и соединений. С другой стороны, командиры различных степеней видели в органах ВКР силу, располагавшую реальными возможностями по оказанию помощи в поддержании боевой готовности, своевременному выявлению и разоблачению деятельности враждебных элементов, что прямо затрагивало их интересы как командиров, стремящихся сохранить вверенные им силы в состоянии управляемости. Беспокоиться было о чем. Если посмотреть документы, которые готовились ВКР для доклада, то они «пестрели» неприятными цифрами о совершенных и предотвращенных заговорах, террактах, угонах боевой техники, переходах на сторону противника (в одиночку и группами), хищениях оружия, утечках секретной информации и др.

Афганистан относился к числу стран с одним из самых низких в мире уровнем образования — полностью неграмотных было 95 процентов населения. Как следствие — процент агентов, не умевших читать и писать, в территориальных органах был очень высок. В армии ситуация складывалась чуть лучше — до 40 %. Это обстоятельство приводило к тому, что оперработникам приходилось самим исполнять письменный документ о встрече. В стремлении показать «высокую» результативность они часто завышали возможности агента и искажали получаемую информацию. Низкий уровень обученности агентов, в том числе и по вышеназванной причине, давал тот эффект, что информация шла в основном та, что лежала на поверхности, направлять источников на конкретные объекты было сложно. Основной поток их сообщений относился к проблемам в боевой готовности, негативным проявлениям в армейской среде, дезертирским намерениям.

Значительная часть недостатков в информационной отдаче структур партнеров вызывалась незнанием, либо недопониманием руководителями всех уровней роли и места разведки в добывании сведений политического и оперативного характера в интересах обеспечения безопасности страны, ее вооруженных сил и решения стоящих перед ними задач. Характерно, что практически все отделы военной контрразведки имели возможности для ведения разведдеятельности за рубежом. Однако некомпетентность, незнание основных принципов ее организации приводили к игнорированию этого участка. Те же органы ВКР, которые прилагали усилия по приобретению источников с выходом за кордон, как правило, эту работу не координировали ни по вертикали, ни по горизонтали.

Не смогли избежать в МГБ и такой болезни, как приписки. Перечень ответов на вопросы из 52 пунктов, ежемесячно направляемый подразделениями контрразведки по вертикали снизу вверх, составлял от 6 до 15 страниц. Он имел целью отслеживание тенденций развития оперативной обстановки на основе сравнительной статистики. На практике же это трансформировалось в способ показать результаты работы, что зачастую приводило к искажению цифр в сторону завышения и последующим ошибкам в прогнозах.

На организацию информационной работы центра с органами безопасности на периферии и в войсках негативное влияние оказывало отсутствие надежных каналов связи, которые бы позволяли оперативно ставить информационные задачи и получать необходимые данные для анализа и обобщения.

Эффективность деятельности разведки серьезно снижалась отсутствием полноценного взаимодействия между ее подразделениями. По оценкам ряда опрошенных руководителей, взаимодействие по горизонтали на практике выражалось в направлении информации в некоторые центральные управления МГБ по согласованным проблемам, однако ее количество было минимальным. Обратная связь отсутствовала, т. е. эти подразделения не сообщали результаты использования полученных сведений.

Наджибулла. «Примирение» с моджахедами? Контрреволюция или оппозиция? Амнистия. Работать ли дальше? Дезертиры

Драматичные, а нередко и трагические, события в жизни сотрудников органов безопасности Афганистана стали происходить с началом реализации политики национального примирения (ПНП). Впрочем, как и для многих других функционеров партгосаппарата страны, искренне и самоотверженно боровшихся за идеалы Апрельской революции. Несмотря на массовые казни и аресты активных участников революции Х. Амином в 1978–79 гг., потери лучших кадров в ходе войны, приверженцев социалистического пути развития в стране оставалось немало. Найти выход из затянувшегося кризиса Москва и Кабул попытались на путях достижения политического компромисса с афганской вооруженной оппозицией. Меняется курс, меняется лидер. Несговорчивый Бабрак Кармаль в 1986 году ушел на второй план, страну возглавил многолетний руководитель органов безопасности ДРА Наджибулла, пуштун по национальности. Объявленной им программой национального примирения предусматривалось прекращение огня, приглашение оппозиции к сотрудничеству и формирование коалиционного правительства.

В январе 1987 года Кабул заявил о приостановлении боевых действий сроком на полгода. Но произошло то, что и должно было произойти, — реально поделиться властью с опасной для функционеров НДПА перспективой кабульское руководство не рискнуло. Некоторые сделанные шаги в направлении реализации ПНП не могли изменить ситуацию. Сотрудники, воспитывавшиеся на ненависти к контрреволюции и вынесшие на себе значительную тяжесть борьбы с ней, должны были договариваться с вчерашними врагами, которых убивали и которые убивали их. Восток, клановое общество, племена с законами кровной мести — кровников накопилось много с обеих сторон… Термин «контрреволюция» применялся во всех официальных документах партии и государства с апреля 1978 г. Например, в Указе Президиума Революционного Совета ДРА № 106 «О принятии закона о внутренних войсках МВД ДРА» от 29.07.86 г. и в статье 2-й закона, определявшего задачи МВД, говорилось о «борьбе с контрреволюционными бандами и контрреволюционным подпольем в пределах компетенции МВД». Слова «банда», «душманы» одинаково звучали и на русском, и на местном языке, смысл в них вкладывался один и тот же.

На Министерство госбезопасности ДРА возложили большую часть задач ПНП. Чтобы это подтвердить, можно привести выдержку из формы отчетности, введенную в спецслужбах страны с началом «примирения». Количество выступлений, бесед; направлено писем, приглашено и проведено переговоров с бандгруппами; использовано для склонения на сторону государства лиц (из числа руководителей и оперработников, авторитетов, родственники которых являются бандглаварями, старейшинами племен, имеют связи с беженцами); склонено к переходу на сторону государства бандгрупп, с которыми ранее велись переговоры, их численность; склонено к переходу или нейтрализовано активных бандгрупп, их численность; перешло на сторону государства племен, беженцев, пассивных бандгрупп, их численность; негативные моменты в реализации ПНП; что удалось устранить на месте; какие проблемы требуют вмешательства центральных органов; принятые меры по выявлению и пресечению действий противника по накоплению сил для возможного совершения переворота в условиях ПНП; выявлено среди перешедших на сторону государства сотрудников разведывательных и контрразведывательных органов и агентуры спецслужб, зарубежных исламских комитетов, крупных формирований; эффективность принимаемых мер по борьбе с идеологической диверсией, пропаганде ПНП, реагирование различных категорий граждан, негативные моменты подрывающие ПНП (уничтожение сдавшихся бандгрупп и др.), предложения по их устранению; принятые ответные меры по уничтожению непримиримых бандглаварей, складов, бандформирований, нарушивших первыми ПНП; результаты контрразведывательного обеспечения таких действий; проведено активных общепрофилактических мероприятий — подписано протоколов с бандформированиями о прекращении вооруженной борьбы против государственной власти; введено договорных бандгрупп в состав правительственных формирований (с тяжелым, легким оружием); возвращено в армию офицеров, сержантов, солдат; количество лиц, освобожденных из тюрем в результате разъяснительной работы и включившихся в активную роль в партгосаппарате: количество лиц, освобожденных из тюрем, но продолживших подрывную деятельность.

Однако, как видно из приведенного фрагмента, новая отчетность в условиях начавшегося примирения продолжала оперировать старым термином — банды. Прекращение огня на непримиримых не распространялось…

Многие функционеры партгосаппарата, военнослужащие, почувствовав надвигавшуюся угрозу личной безопасности, под предлогом содействия реализации ПНП начали устанавливать контакты с оппозицией и страховаться на случай прихода к власти бывших врагов. В органах МГБ уровень реализации добываемой информации стал заметно снижаться. В частности, контрразведка по погранвойскам в 1987 г. предоставила командованию частей и подразделений 930 сообщений о планах мятежников. Однако материализовать смогли только незначительную часть — 5 засад и 16 боевых операций, в ходе которых уничтожено 123, ранено 17 мятежников, захвачены 21 единица тяжелого и 83 — стрелкового оружия. Другие же засадно-рейдовые мероприятия погранвойск, осуществленные по информациям ОВКР и по данным собственных разведточек, практических результатов не давали.

Существенно снизилось количество разработок, завершаемых арестом. Причинами такого положения явились непоследовательность в претворении программы ПНП, использования должностными лицами новых законов в своих целях. Так, в нарушение закона об амнистии 1987 г. из тюрем были выпущены осужденные, совершившие тяжкие преступления и не подлежавшие освобождению. В их числе, например, 18 человек, являвшихся осведомителями Ахмад Шаха Масуда в штабе ВВС и в Кабульском гарнизоне. Они были осуждены до объявления ПНП в сентябре 1986 г. к длительным срокам тюремного заключения. Выйдя на свободу, они начали открыто угрожать тем, кто принимал участие в их разоблачении и аресте. В 1983 г. органами безопасности был арестован и осужден к 20 годам лишения свободы участник организации диверсий и терактов, активист нелегальной группы шиитской организации «Исламское движение Афганистана» Абдул Хусейн, хазареец по национальности, военнослужащий 520-й хазарейской бригады ВС ДРА. Согласно закону об амнистии, срок его тюремного заключения сокращался наполовину. Однако А. Хусейн, используя связи, написал обращение в Совет по делам хазарейцев, добился досрочного освобождения и, восстановившись на службе, вновь включился в подрывную деятельность.

Оперативный состав МГБ в интересах собственной безопасности во многих случаях стал уходить от применения арестов, как формы реализации оперативной информации.

Одним из наиболее характерных примеров падения авторитета режима и его идеологического влияния на население страны и собственные силовые структуры в условиях ПНП являются показатели состояния дезертирства в войсках. В тех же погранвойсках в 1987 г. органы ВКР предотвратили 2921 побег, в том числе 752 с оружием. А общее количество совершенных за год дезертирств в погранвойсках составило 6528 (при их численности к началу 1988 года — 34 000).

Приведенные примеры — лишь малый фрагмент в мозаике особенностей работы спецслужб, вызванных сложной национально-религиозной и политической обстановкой в Афганистане того времени.

Такое положение дел было хорошо известно руководству страны, Представительства КГБ и большинству советников, но изменить ситуацию, не затрагивая социально-экономических основ режима, практически не представлялось возможным.

Отдел. «Добро» в мешках. Гости из Москвы. «Профсоюзы». Перестройка в СССР. «Ломка» в Афганистане

Подразделения Представительства КГБ СССР при органах безопасности ДРА являли собой такие же коллективы сотрудников, как и на Родине. Здесь тоже были руководители и подчиненные, также планировалась работа и заслушивались отчеты о ее результатах. Как правило, вторую половину дня сотрудники проводили в отделах Представительства. Обрабатывались информационные материалы, обобщались и готовились докладные записки в Москву.

Советники имели постоянные задания по сбору информации через возможности партнеров. Хорошо делать это удавалось не всем. Лучше получалось у тех, кто знал местный (дари или пушту), фарси (персидский), таджикский или английский языки. Других советников выручали те же партнеры — среди них имелись и такие, кто владел иностранными языками, чаще — английским. Информационная отдача от советников была далеко не одинаковой: кому-то нравилась эта, требующая немалых усилий, работа, кому-то не очень. Начальник отдела ежедневно участвовал в совещаниях руководящего состава Представительства и при обсуждении оперативных вопросов должен был иметь при себе что-то, о чем мог проинформировать присутствующих. С пустыми руками идти на такое совещание не рисковали. В отделе имелся ответственный за сбор от сотрудников полученной за день информации, который на их базе готовил нечто вроде сводки и к концу дня докладывал ее начальнику отдела. Почти два года такие сводки приходилось делать Кузнецову, как советнику ИАО афганской разведки. Было трудно, однако это давало возможность знакомиться с достаточно большим объемом добываемой партнерами информации.

Несмотря на наличие определенных ограничений, в отделе для текущих нужд накапливалась и хранилась в металлических шкафах получаемая через партнеров и уже переведенная на русский язык информация. Несколько десятков томов дел содержали в себе данные об основных организациях исламской оппозиции — структурах политических партий, военных силах, вооружениях, лагерях беженцев и центрах подготовки боевиков, формированиях в ДРА, караванных маршрутах, связях моджахедов со спецслужбами зарубежных стран и многое другое. Обойтись без всего это было никак нельзя, поскольку многие вновь прибывающие в отдел сотрудники такой информацией не владели. В первой половине 1988 года, когда стало ясно, что СССР уходит из Афганистана, поступило указание уничтожить все, что не подлежит возможному вывозу в Союз. Под это распоряжение попадало и упомянутое выше «добро» отдела. Кузнецов, вложивший в пополнение информационных досье много сил, не смог «поднять руку» на такое богатство. Больше месяца, в свободное время, он пересматривал дела, вычищая и сжигая ненужное и важное, подпадающее под возможное ограничение к распространению. Остальное сложил в несколько крепких мешков и доставил в Москву. Материалы эти хорошо помогли Кузнецову во время его учебы в аспирантуре Высшей школы КГБ и работы на кафедре оперативного страноведения, где довелось читать лекции по восточным странам, включая и Афганистан. В последующем эти материалы были переданы в Центральный оперативный архив ФСБ России, где из них сформировали отдельную коллекцию.

В полном объеме функционировали первичные партийные организации и партком Представительства. Поскольку деятельность организаций КПСС в зарубежных советских учреждениях не афишировалась, то их прикрывали термином «профсоюзные». Ежемесячно проводились «профсоюзные» собрания, на которых обсуждались важные решения партийных съездов и пленумов, текущие вопросы служебной деятельности. Через полгода после прибытия Кузнецова в Кабул коммунисты отдела избрали его заместителем секретаря, а на очередном отчетно-выборном собрании — секретарем партийной организации. Дополнительная нагрузка не была для него каким-то тяжким бременем, поскольку этой работой приходилось заниматься и ранее. Имелась хорошая возможность для общения с руководством Представительства, первое лицо которого входило в состав парторганизации 1-го отдела и периодически присутствовало на собраниях. Начальник 20-го отдела ПГУ КГБ СССР (куратор Представительства) часто бывал в ДРА и старался уделять внимание отделу. На встречи с важными гостями из Москвы и итоговые совещания в посольстве приглашались руководители отделов и, как правило, секретари партийных организаций. Так, Кузнецову доводилось слышать выступления министра иностранных дел СССР Э. Шеварднадзе, секретаря ЦК КПСС А. Добрынина, руководителя внешней разведки В. Крючкова и других высокопоставленных должностных лиц. Их оценки складывающейся ситуации в Афганистане помогали глубже уяснить политику советского государства в отношении этой страны и учитывать при организации работы советников и партнеров.

На одном из таких совещаний в 1986 году большой руководитель, давая оценку обстановки, озвучил витавшую в головах советников мысль: как долго будет продолжаться в Афганистане то, что происходит уже семь лет? И сам же попытался на нее ответить. По сделанным специалистами расчетам, с теми темпами, которыми правительство Афганистана расширяет зону своего контроля, говорить о завершении этого процесса не ранее, чем через двадцать лет, не приходится. Что делать дальше? Вероятно, Москва уже тогда начинала по-иному смотреть на происходящее в ДРА и формировала принципиально иное решение по выходу из сложившегося тупика. На то, что позже назвали «политикой национального примирения». О происходивших в этой связи процессах в среде сотрудников афганских органов безопасности говорилось выше. Но новая политика неоднозначно воспринималось и самими советниками. Более того, в увязке с перестройкой, гласностью и набиравшим силу новым политическим мышлением в СССР в головах советников органов МГБ (а все они являлись коммунистами) началось то, что иначе как «ломкой» назвать нельзя. Может, и не совсем корректное сравнение, но «ломка» наркомана, не получившего своевременно очередную дозу препарата, страшна для него с медицинской точки зрения. Но идеологические потрясения десятков миллионов советских людей, партийных руководителей и коммунистов — это страшнее, чем «ломка» наркомана.

Из сотрудников 1-го отдела Представительства к подобного рода «метаморфозам» в голове самым неподготовленным был В. Кузнецов. Почему? Ответ прост — он никогда ранее не выезжал за рубежи СССР (советские граждане в ДРА шутили: «курица — не петух, Афганистан — не заграница»), не имел возможности воочию сопоставить уровни жизни населения европейских стран и СССР. Он не был избалован материальными благами, не был вхож в дома состоятельных людей даже в собственной стране. Проще говоря, как могут сказать искушенные люди, Кузнецов не видел «жизни». Как уже подчеркивалось ранее — он практически не читал диссидентскую литературу, не слушал западные «голоса». Социализм, при всех его минусах, являлся для него единственно правильным и имевшим перспективы. Отрыв от оперативной работы с 1983 года и от жизни в Москве с 1977 года не дал возможности почувствовать зарождение новых процессов в высших эшелонах партии и советской власти, как бы исподволь, постепенно и более безболезненно подготовиться к наступавшим изменениям в обществе. Другие же сотрудники 1-го отдела в большинстве своем выезжали за рубеж, где работали по несколько лет. Их материальное положение было существенно лучше, чем у офицеров КГБ, работавших в контрразведке, особенно на периферии. Зная языки, сотрудники внешней разведки КГБ СССР по служебной необходимости изучали критическую в своей основе по отношению к Советскому Союзу прессу и жизнь страны пребывания. Через средства массовой информации капиталистических государств они узнавали о своей стране много такого, что от советских граждан скрывали собственные СМИ. В их подсознании накапливался определенный критический потенциал по отношению к советской действительности. Они лучше видели необходимость реформирования экономики и других сторон жизни СССР и в большей степени были готовы к нагрянувшей перестройке.

Спорт. Стадион «Аскари». Артисты. Теракты. Обстрелы. Уходим…

Шла война, но жизнь продолжалась и в этих условиях. Возможности для отдыха советских специалистов в Афганистане, пусть и ограниченные, все же имелись. Посольство СССР, представительства ведомств в Кабуле в меру своих возможностей организовывали культурно-массовые мероприятия, проводили спортивные состязания на своих территориях, использовали возможности афганских организаций. В выходные дни на волейбольной площадке посольства проводились соревнования между «контрактами». Собиралось много болельщиков, приходил посмотреть игры и посол Ф. А. Табеев.

Однако гораздо большие возможности для активного отдыха имелись на стадионе «Аскари» военно-спортивного общества армии ДРА. Здесь находились стандартных размеров футбольное поле, волейбольные площадки, теннисный корт, беговые дорожки и просто места для прогулок. Крытых сооружений, как и специально оборудованных мест для зрителей, на территории стадиона не было. Его расположение в непосредственной близости от нового и старого жилых микрорайонов города, где проживала основная часть советских и других иностранных специалистов, позволяла проводить массовые спортивные мероприятия. В 1985–87 гг. футбольные матчи на первенство «контрактов» собирали приличное по тем временам число болельщиков. Команды нередко удавалось формировать из специалистов Народной Республики Болгарии, Германской Демократической Республики, Польской Народной Республики и некоторых других.

Не часто, но «сражаться» за свой «контракт» на футбольном поле «Аскари» приходилось и Кузнецову. Играли вдохновенно, невзирая на травмы и ушибы. Особенным искусством игры в футбол и зажигающим всех азартом отличался советник Искужин Р. Г., ставший много лет спустя сенатором верхней палаты парламента России от Республики Башкортостан. В свое время ему доводилось учиться вместе с В. В. Путиным, выходить с ним на футбольное поле и отстаивать спортивную честь группы, учебного заведения. По словам Рудика Газизовича, будущий президент России, не являясь мастером футбола, играл в защите ответственно и очень надежно.

Возможности для отдыха имелись и на собственной территории Представительства КГБ в Кабуле. Территория его со временем была обнесена высокой стеной и облагорожена, здесь соорудили теннисный корт, волейбольную площадку и бассейн. Любители активно двигаться использовали свободные часы для игры в эти виды спорта, получая хорошую физическую и эмоциональную зарядку, помогавшую легче переносить отрицательные психологические нагрузки. Удавалось организовывать спортивные мероприятия и в относительно крупных опергруппах советников в провинциях, таких как Нангархар, Балх, Кандагар, Герат и других. Но в целом в провинциях обстановка не способствовала нормальному отдыху, и психологические срывы имели место. В отдельных таких случаях советники досрочно откомандировывались на Родину.

Частыми гостями в гарнизонах и крупных городах Афганистана были известные советские артисты. Много раз посещал эту страну И. Кобзон. Невзирая ни на что, он выполнял свои обязательства, если давал, перед военными, выезжая и в опасные места. Свидетельством тому являются боевые награды великого артиста. И сейчас можно видеть его добрые отношения с командующим 40-й армией Б. В. Громовым, другими «афганцами», сложившиеся в то время.

Афганистан имеет богатую историю и может представлять интерес для иностранных туристов. В Кабуле есть старинные здания, площади и дворцы монархов, другие памятники культуры. Север Афганистана, населенный преимущественно туркменами, узбеками и таджиками, являлся центром древних цивилизаций. Музеи Кабула пополнялись бесценными находками в ходе раскопок остатков Кушанского царства, производимыми афганскими и советскими учеными. В 1996 году, к сожалению, талибы серьезно повредили высеченные в склонах гор статуи Будды, относящиеся к памятникам мирового значения.

По отзывам советских специалистов, работавших в стране до военного переворота 1978 года, удивительная природа с горами, ущельями, оазисами привлекала их, и они часто выезжали туда на отдых. Проблем с местным населением никогда не возникало.

В 1987 году в Кабуле участились теракты с применением автомашин, начиненных взрывчаткой. Объектами нападений являлись советское посольство, новый и старый микрорайоны, в которых снимали жилье советские и другие иностранные специалисты. Увеличилось количество ракетных обстрелов территории столицы и провинциальных центров. 9 мая 1987 года, около 17 часов вечера, одна из неуправляемых ракет взорвалась на игровой площадке во дворе жилого дома. Погибло несколько афганских детей. Чудом удалось избежать больших жертв среди советских граждан при срабатывании часового механизма в бомбе большой мощности, заложенной в автомобиль, припаркованный на стоянке рядом со вторым выездом из посольства СССР. Время было поставлено на момент выхода из ворот автобуса с людьми. Однако он вышел чуть раньше. Сорванные взрывом металлические ворота упали на подъехавшую с внутренней стороны автомашину с одним из руководителей Представительства КГБ, а взрывная волна достигла другой автомобиль с сотрудником КГБ. Разбитыми стеклами в жилых домах посольства было ранено 12 человек. Жертвами теракта вновь стали афганцы — военнослужащий внешней охраны посольства и мальчик, торговавший фруктами с тележки. Так «непримиримая» оппозиция ответила на политику национального примирения и так начинался террор в афганских городах, достигший на рубеже тысячелетий небывалых масштабов в разных странах мира.

Советские специалисты стали ощущать на себе и террор другого рода, более неприятный, чем опасность физическая. Его можно условно назвать морально-психологическим. За семь лет пребывания ОКСВ, советников и специалистов из СССР многие афганцы поверили в необратимость процессов в своей стране, сделали ставку на сотрудничество с Советским Союзом. Они не рассчитывали на возвращение бывшей элиты к власти. Когда же стало ясно, что «шурави» уходят, бывшим друзьям и соратникам не оставалось ничего иного, как перестать улыбаться при общении с ними, скрипеть зубами и начать искать пути для собственного спасения. И обвинять их в измене делу революции нельзя.

Первые признаки неприязни со стороны афганцев, переросшей постепенно в нечто большее, Кузнецов начал испытывать в конце 1987 года. Посещая магазины, дуканы и базар, он все чаще встречался с недобрыми взглядами, подчас откровенно злобными. Продавцы, как бывало раньше, не спешили отпустить товар. Десятилетний мальчишка, проходя рядом, впервые бросил в сторону «шурави» слово «собака» на своем языке. Дальше — хуже. Сидя в машине и ожидая разрешающего сигнала единственного на весь Кабул светофора, Кузнецов увидел, как из стоявшего рядом автобуса на его «жигули-шестерку» полетели зеленые от жевания табака «наса» плевки…

Политическая поддержка Апрельской революции и, тем самым, раскола страны на два лагеря, военное вмешательство во внутреннюю разборку, в итоге — уход из Афганистана и окончательное прекращение помощи Наджибулле практически разрушили фундамент добрых отношений с южным соседом, закладывавшийся Российской империей и СССР в течение полутора веков.

В 1985 году советник Кузнецов ехал в Демократическую Республику Афганистан с ясной и понятной задачей. С волнующим чувством и приподнятым настроением — помочь победить революции. Без всяких сомнений. В конце августа 1988, ровно через три года, покидал Республику Афганистан с болезненным ощущением и чувством горечи. Медаль «Воину-интернационалисту от благодарного афганского народа», вручавшаяся советским военнослужащим по Указу президента Наджибуллы от 15 мая 1988 года, вызывала не самые лучшие эмоции…

Занимаясь исследованием вопросов, связанных с Афганистаном и Средним Востоком, В. Кузнецов изучил большое количество литературы и источников. В новом российском обществе много говорилось об афганской «авантюре» руководства СССР. Верховный Совет СССР дал оценку ввода ОКСВ в Афганистан, назвав его ошибочным. С этой оценкой можно соглашаться, а можно и спорить. Однако подавляющая часть советских специалистов, так же как и советников КГБ СССР, выполняли свои задачи с чувством высокой ответственности, самоотверженно, с риском для жизни, теряя здоровье в непривычных климатических условиях. Оказание Советским Союзом разносторонней помощи развивающимся странам было одной из важных страниц истории советского государства.

Методология. Историография. Источниковедение

А. П. Шатилов

Историография деятельности органов советской военной контрразведки в 1941–1945 гг.

В годы Великой Отечественной войны важнейшим звеном системы госбезопасности СССР были органы советской военной контрразведки. Именно поэтому им уделено пристальное внимание историков и публицистов. Традиционно в сфере интересов исследователей находится деятельность ГУКР «Смерш» НКО СССР.

Данная тема нашла отражение в ряде монографий и статей, а также в авторских и коллективных научно-популярных изданиях. В них, в числе прочих тем, затрагиваются отдельные вопросы, связанные с деятельностью военной контрразведки в рассматриваемый период. Однако их авторы в основном не ставили перед собой задач всестороннего изучения деятельности особых отделов в годы войны.

Историографию темы можно разделить на два этапа — советский и современный. В основу такой периодизации положено изменение подходов к анализу деятельности военных контрразведчиков в годы войны. В советское время для большинства историков секретные архивные документы не могли стать источниками изучения исторического процесса. И только ограниченный круг лиц извлекал из закрытых материалов необходимые сведения в научно-исследовательских целях. Эти теоретические наработки не были доступны широкому кругу ученых, поскольку имели грифы ограничения доступа. В силу закрытости для большинства ученых архивных документов по вопросам работы разведки, контрразведки и обороны страны такие исследования осуществлялись, как правило, сотрудниками органов госбезопасности. Чаще их целью был не научно-исторический поиск, а ознакомление с опытом оперативной работы предшественников.

Нередко преследовалась цель подготовки различных внутриведомственных юбилейных выступлений и публикаций. Некоторые работы, приуроченные к праздничным датам, содержали поверхностные выводы, но занимали важное место в создании героических образов советских чекистов[731].

Специфической чертой советской историографии темы является стремление авторов к изучению чекистского оперативного мастерства. В подобных исследованиях прослеживаются попытки выявить, проанализировать определенные перспективные тенденции, нестандартные тактические приемы, применявшиеся военными контрразведчиками в прошлом. Главной целью таких научных исследований был не анализ информации, содержащейся в источниках, с применением инструментария исторической науки, а извлечение перспективного опыта с точки зрения специальных дисциплин.

Ведущую роль в формировании теоретического базиса разработки проблем истории отечественных органов военной контрразведки в годы войны играет монография А. А. Здановича[732]. Работа важна с точки зрения определения отправных точек, методологических основ и принципов исследования указанной проблематики. Автор монографии предложил использовать новые способы изучения истории отечественных органов госбезопасности, показал необходимость активного применения методик, выработанных современной отечественной и зарубежной исторической наукой, таких как междисциплинарный подход к анализу событий прошлого, историко-психологическое исследование.

Приняв во внимание опыт предшествующих поколений историков, занимавшихся вопросами истории разведки и контрразведки, Зданович ввел тезис о целесообразности исследования деятельности органов госбезопасности через ее взаимосвязь с изменениями во внутренней и внешней политике страны, а также с общей обстановкой внутри СССР и на международной арене. Безусловно, в поле зрения ученого, опирающегося на указанную исследовательскую парадигму, попадает динамика и особенности развития внутренних и внешних угроз безопасности Советского Союза. По мнению автора монографии, разобраться во многих явлениях отечественной истории, избежать субъективизма оценок исторических фактов при характеристике тех или иных эпох, личностей невозможно без учета совокупности факторов, связанных с процессами общественно-политического и социально-экономического развития СССР. Указанные теоретические принципы целесообразно использовать в качестве основополагающих подходов к анализу деятельности органов советской военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны.

Заметным событием в историографии рассматриваемой темы явилась публикация монографии Н. С. Черушева «Невиновных не бывает… Чекисты против военных (1918–1953 гг.)». Она стала третьей, заключительной работой из цикла исследований автора, посвященных репрессиям против высшего командного состава Красной армии в 1918–1953 гг. Данные хронологические рамки выбраны Черушевым, поскольку совпадают с периодом руководства партией и страной В. И. Лениным и И. В. Сталиным. Автор в своей работе осветил некоторые малоизвестные страницы истории репрессий в Вооруженных Силах Советского государства. По мнению Черушева, несмотря на то, что количество репрессированных военачальников, начиная с 1939 г., уменьшилось, репрессии в армии продолжались. Они негативно отразились на боеспособности частей и соединений на начальном этапе Великой Отечественной войны[733]. В свое исследование автор ввел значительное количество выдержек из архивных документов Архива Президента Российской Федерации, РГАСПИ, РГВА, Архива Главной военной прокуратуры, ЦА ВМФ, ЦА ФСБ России. Это многочисленные докладные записки, приказы, обвинительные заключения, тексты выступлений, заявления и другие документы. Особые отделы фигурируют в монографии Черушева в качестве элементов репрессивного механизма, созданного Сталиным, а их деятельность окрашена в темные тона. Сделан акцент на практиковавшиеся органами военной контрразведки незаконные методы ведения следствия и чрезмерное стремление привлечь к ответственности как можно большее число военнослужащих руководящего звена Красной армии.

Важным явлением в историографии темы было опубликование в 2008 г. монографии В. С. Христофорова «Сталинград: Органы НКВД накануне и в дни сражения». В ней автор, проанализировав большой массив архивных документов из нескольких фондов ЦА ФСБ России, обстоятельно показал работу советских органов госбезопасности, включая органы военной контрразведки, по информированию военного командования, руководства НКВД СССР и ГКО о положении в Сталинграде и его окрестностях. Автор монографии охарактеризовал борьбу с разведывательно-диверсионными органами противника, шпионами, диверсантами. Христофоровым была проанализирована деятельность по проверке военнослужащих и других лиц, побывавших в плену и окружении, по ограждению штабов и узлов связи от проникновения агентов противника, по обеспечению сохранности секретной документации, режима безопасности и охраны тыла фронтов, по борьбе с дезертирами и паникерами, по оказанию помощи командованию в повышении боеготовности войск, в контроле политико-морального состояния военнослужащих.

Высоко оценив итоги работы советской военной контрразведки в целом, Христофоров привел основанные на архивных материалах факты о ее результатах. По данным исследователя, всего за годы войны сотрудники органов военной контрразведки обезвредили около 3,5 тысяч диверсантов и свыше 6 тысяч агентов-парашютистов. В ходе Сталинградской битвы военные контрразведчики обезвредили свыше 200 агентов, чем способствовали разгрому захватчиков[734].

Исследователь доказал, что особые отделы внесли весомый вклад в победу в Сталинградском сражении. Однако имели место и недостатки в их работе. Автор имеет в виду необоснованные задержания по преступлениям, связанным с антисоветской агитацией и пропагандой. Добровольно явившиеся военнослужащие, давшие согласие на сотрудничество с немецкой разведкой, несмотря на то, что не выполнили ни одного задания, были привлечены к уголовной ответственности за сотрудничество с противником и впоследствии осуждены военными трибуналами[735].

Ведению радиоигр с противником также уделялось пристальное внимание в исторической литературе[736]. В работах В. Я. Барышникова, Д. П. Тарасова «Радиоигры»[737] и В. Г. Макарова, А. В. Тюрина «Лучшие спецоперации Смерша. Война в эфире»[738] показана эффективность радиоигр с противником, высокий профессионализм сотрудников органов госбезопасности.

Истории радиоигр «Смерша» посвящена книга Д. П. Тарасова «Большая игра Смерша», в которой автор высоко оценил их эффективность. Издание представляет собой художественно-документальный очерк без ссылок, выводов и перечня использованной литературы[739].

Радиоиграм органов НКВД-НКГБ и «Смерша» посвящена статья В. Г. Макарова и А. В. Тюрина, опубликованная в 2007 г.[740] Авторы в ходе изложения материала периодически с описания деятельности «Смерша» сбивались на освещение работы контрразведки в целом. Статья носит в основном информационный характер, изобилует конкретными фактами.

К научным работам, посвященным истории «Смерша», относится монография В. Г. Макарова и А. В. Тюрина[741]. В ней содержится наиболее полный, основанный на документах рассказ об операции «Монастырь» — «Курьеры» — «Березино», проводившейся в 1941–1945 гг. В издании показаны радиоигры как вид контрразведывательных операций в годы Второй мировой войны, имеются ссылки на литературу, в том числе зарубежную, а также на опубликованные архивные материалы Центрального архива ФСБ России. До половины текста издания посвящено не столько органам «Смерш», сколько описанию деятельности спецслужб противника на основании опубликованной литературы. Авторам удалось сделать научно значимый вывод о том, что радиоигры, проводимые органами советский военной контрразведки, являлись эффективным способом дезинформации противника в годы Великой Отечественной войны[742].

Историографию темы деятельности органов советской военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны существенно обогатила монография В. С. Христофорова «Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг.», изданная в 2011 г. Автор ввел в научный оборот внушительный по объему и репрезентативности комплекс исторических источников — архивных документов, находящихся на хранении в Архиве Президента Российской Федерации, ГАРФ, РГАСПИ, РГВА, ЦАМО, ЦА МВД России, ЦА ФСБ России. Также в монографии были использованы опубликованные ранее материалы. В ней имеется развернутый анализ историографии проблемы, а также обзор исторических источников по заявленной теме. Монография подводит итог исследовательской деятельности по изучению советских органов госбезопасности в период Великой Отечественной войны. В работе освещаются организационная структура и реформы органов госбезопасности, деятельность заградительных отрядов, разведывательно-диверсионных резидентур, разведка, контрразведывательная и фильтрационная работа, экономическая и научно-техническая деятельность[743].

Книга «Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии», изданная в 2011 г.[744], посвящена рассмотрению малоизвестных событий войны в 1941 г. Источниковую базу этого исследования составили недавно выявленные и рассекреченные документы из государственных, ведомственных и региональных архивов России, Белоруссии, Болгарии, Германии, Италии, Латвии и Эстонии. Авторские статьи и ряд опубликованных впервые архивных документов предоставляют новые возможности для историков, специализирующихся на исследовании проблем истории Второй мировой и Великой Отечественной войн. В работу включена статья исследователя А. П. Черепкова «Советская военно-морская контрразведка в начале войны» о деятельности советских военных контрразведчиков на флотах и флотилиях в предвоенный период и в начале войны. В статье отражена квинтэссенция научно-популярного издания «Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне»[745], в котором освещается деятельность флотских контрразведчиков в период Великой Отечественной войны. Книга содержит значительное количество иллюстративного материала. Однако в издании отсутствуют ссылки на исторические источники — архивные документы, что указывает на его популярный характер. Авторы проследили историю особых отделов флота начиная от зарождения отечественной флотской контрразведки в дореволюционный период. Ими дана характеристика работы флотских чекистов и в предвоенный период. Авторами публикации эта работа была признана эффективной, однако в ней имелись слабые стороны, связанные с недостатком профессиональной подготовки личного состава, что обуславливалось репрессиями, которыми «был выбит цвет морских чекистов и нарушена преемственность поколений»[746].

В. С. Христофоровым постоянно проводится работа по изучению истории советских органов госбезопасности, промежуточным итогом которой стал выход в 2013 г. сборника публикаций автора. В книге сосредоточены основные наработки Христофорова по рассматриваемой теме, о которых упомянуто выше[747].

Значимым событием в историографии темы деятельности советских органов госбезопасности в период Великой Отечественной войны стал выход приуроченной к 65-летию Победы публикации «Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны» — 6-го тома фундаментального исторического исследования «Великая Отечественная война»[748]. Книга сосредоточила в себе новейшие достижения исторической науки по истории органов госбезопасности. Ее появление стало возможно благодаря кропотливой работе по рассекречиванию объемного массива ранее закрытых документов, творческому поиску большого коллектива историков. На фактологическом материале впервые введенных в научный оборот исторических источников дана объемная картина действий советской разведки и контрразведки накануне и в ходе войны.

Сборник статей и выступлений В. С. Христофорова

На базе анализа архивных источников в книге показана деятельность органов отечественной контрразведки, мотивы и сложности ее реформирования, причины создания и основные направления работы военной контрразведки. В труде указано количество разоблаченных, арестованных и осужденных шпионов и диверсантов.

Таким образом, выход этого фундаментального издания представляет собой важный рубеж в изучении деятельности отечественных органов государственной безопасности в годы войны. Зачастую профессиональные историки утверждали, что история Великой Отечественной войны нередко освещается крайне политизированно и предвзято, и эта тревога исследователей нашла свое отражение в ряде работ[749]. С изданием «Тайной войны…» появилась возможность в большей степени опираться на представленные в ней проверенные факты и положения, избежать предвзятости и субъективизма оценок событий прошлого.

О степени изученности темы деятельности органов советской военной контрразведки в период Великой Отечественной войны речь идет в вышедшей в 2014 г. монографии А. А. Здановича «Смерш на пути к победе». В историографическом введении автор подчеркнул, что проблема должным образом еще не изучена, она лишь только ждет своей детальной проработки[750].

В своей работе исследователь проанализировал оперативную обстановку в советских вооруженных силах и охарактеризовал основные направления деятельности советской военной контрразведки в период коренного перелома и на завершающем этапе войны. Зданович данной монографией внес существенный вклад в разработку темы, поскольку представил факты из впервые введенных в научный оборот архивных документов, а также на основе изучения этих материалов показал работу армейских чекистов в ходе освобождения Красной армией европейских стран от нацизма и фашизма в 1944–1945 гг. Содержание монографии способствует формированию аргументации, направленной на воспрепятствование мифотворчеству вокруг проблемы пребывания советских военнослужащих в освобождаемых от нацистов государствах.

Не остались без внимания историков и действия особых отделов на отдельных направлениях советско-германского фронта[751].

Современный этап историографии темы представлен также научно-популярными изданиями. В отличие от научных исследований популярные издания, посвященные истории советской военной контрразведки, как правило, характеризуются размытостью хронологических рамок, что препятствует проведению объективного анализа деятельности «Смерша».

Первые попытки изучить историю деятельности органов отечественной военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны на научно-популярном уровне были предприняты в конце 1970-х гг.[752]Это было обусловлено тем, что в 1978 г. отмечалось 60-летие со дня создания советской военной контрразведки.

Традиционно научно-популярные издания снабжены интересными для широкого круга читателей красочными иллюстрациями. К числу таких изданий можно отнести юбилейное издание «Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки»[753].

В 2000 году была опубликована коллективная работа «На защите безопасности Отечества»[754]. Это популярное издание предназначалось для широкого круга читателей. В нем на основе историко-документальных материалов рассказано о борьбе военной контрразведки Петроградского/Ленинградского военного округа с иностранными разведками и враждебными элементами с момента ее создания и до современности. В тексте публикации отсутствуют какие-либо подстрочные примечания. При этом достаточно подробно рассмотрено участие особых отделов во всех крупных военных операциях в этом регионе. Автор сделал вывод о том, что органы советской военной контрразведки выполнили свой долг и приблизили победу в войне[755].

Заслуживает внимания книга И. И. Ландера «Негласные войны. История специальных служб 1919–1945», Одесса, 2007. Эту работу отличает противоречивый характер. С одной стороны — это научная работа, поскольку опирается на исторические источники — архивные документы и опубликованные в сборниках материалы, широкий спектр научной и научно-популярной литературы. В ней имеются научные выводы. Автор показал, какие направления деятельности были предписаны особым отделам нормативными документами, охарактеризовал структуру и работу немецких разведывательных органов в начале войны, подчеркнул, что их мощная система в вермахте и СС превосходила возможности советской военной контрразведки. Исследователь утверждал, что работа особых отделов в начале войны была неудовлетворительной, поэтому руководством советских органов госбезопасности предпринимались меры по совершенствованию их деятельности. Этим он объяснил передачу органов советской военной контрразведки из состава НКО в НКВД СССР. Ландер отметил, что данная мера несколько улучшила оперативные возможности военной контрразведки[756].

Деятельность «Смерша» признана автором монографии эффективной, в том числе благодаря личности руководителя советской военной контрразведки В. С. Абакумова[757]. Качество работы военных чекистов улучшилось также вследствие того, что была введена строгая вертикаль субординации, начальники особых отделов не подчинялись военному командованию. Ландер сформулировал заслуживающий внимания вывод о том, что нацистская разведка накануне войны не имела достоверных сведений о военно-экономическом потенциале СССР, мобилизационных возможностях страны, составе сил Красной армии, новых образцах техники и вооружения[758].

Вместе с тем это популярная работа, так как в ней имеется утверждение явно публицистического характера о том, что «термин „особист“ в народе всегда обозначал отнюдь не специалиста по борьбе с агентурой противника в армии, а представителя карательной системы, которого следует всячески опасаться и от которого можно ждать любых, в том числе и смертельно опасных подвохов. Особисты, как правило, не ходили в атаки и очень редко сидели в окопах, зато зачастую вызывали к себе бойцов и командиров, не все из которых возвращались обратно»[759].

В 2001 г. была опубликована работа В. Л. Телицына, посвященная истории деятельности советской военной контрразведки «Смерш». В ней автор утверждает, что особые отделы провели помимо контрразведывательных операций ряд акций «чисто идеологического характера, включая депортацию целых народов Советского Союза и репрессии против лиц, неугодных сталинскому режиму»[760]. Как отметил автор, при подготовке книги он опирался на воспоминания непосредственных участников операций и на малодоступные зарубежные исследования. На страницах самой работы указано, что это научно-популярное издание. Действительно, в нем практически нет подстрочных примечаний, не говоря уже о ссылках на литературу или архивы, отсутствует научно-справочный аппарат. Аналогичный по содержанию материал содержится также в другой публикации автора[761].

Книга В. В. Коровина «Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны»[762] в основном носит научно-популярный характер. Для историографического обзора важен вывод автора о последствиях реорганизации системы органов госбезопасности в феврале 1941 г. По мнению Коровина, принятое руководством страны решение, по сути, являлось разумным и целесообразным. Однако реформа неминуемо привела к «перетасовке кадров, разрыву преемственности в работе, несогласованности действий родственных служб»[763]. Актуальность такого заключения в ракурсе реформы военной контрразведки очевидна. Она не только подверглась организационным преобразованиям, но была выведена из системы государственной безопасности, включена в состав Наркомата обороны и Наркомата Военно-морского флота, превратившись в систему с двойным подчинением.

Очередным шагом по научно-популярному освещению истории советской военной контрразведки стал выход в 2005 г. крупного издания «„Смерш“: исторические очерки и архивные документы»[764]. Книга «Смерш» является в своем роде первым изданием, посвященным рассмотрению целой эпохи в истории отечественной военной контрразведки. Однако научно-популярный характер книги и отсутствие ссылок на исторические источники не дает возможности в полной мере оценить степень разработки ее авторами архивных документов, положенных в основу публикации. Также следует отметить типичную для указанного и других открытых юбилейных изданий черту. Она заключается в отсутствии проблемного подхода к рассмотрению вопросов истории советских органов госбезопасности и, в частности, военной контрразведки.

Определенный интерес представляет работа В. Абрамова «Смерш. Советская военная контрразведка против разведки Третьего рейха»[765]. Автор представил исторический очерк создания и деятельности российской контрразведки, начиная с XIX в., показал преемственность советской военной контрразведки по отношению к аналогичной службе Российской империи. Одну из причин успеха «Смерша» исследователь видит в том, что военные контрразведчики в годы Великой Отечественной войны боролись с агентами иностранных спецслужб, а не с теми, кто критиковал политическую систему. В книге представлен фактический материал о деятельности военной контрразведки на различных этапах Великой Отечественной войны, описаны радиоигры с противником. Все это делает содержание работы достаточно информативным. Особенностью данной публикации является то, что она написана в основном на материалах сборников опубликованных документов[766], в ней практически не использован архивный материал.

В издании автор предположил, что в апреле 1943 г., после победы под Сталинградом, Сталин, опасаясь слишком большого сосредоточения власти в руках Берии, повторил реорганизацию спецслужб, уже проведенную им в 1941 г.[767] Для историков, специализирующихся на изучении истории отечественных органов госбезопасности, книга интересна тем, что в ней рассмотрена в числе прочего деятельность «Смерша» в 1944–1945 гг.

Еще одной крупной публикацией этого автора стало издание, посвященное руководителю советской военной контрразведки В. С. Абакумову[768]. Работа, содержащая ссылки на сборники документов, литературу, периодику, представляет собой собрание биографий сотрудников военной контрразведки и воспоминаний современников об Абакумове. Однако в ней нельзя найти оригинальных научных выводов.

В 2005 г. была опубликована монография С. Чертопруда[769]. В своей работе автор опирался на сборники документов и историческую литературу. В издании значительное место уделено радиоиграм, проводившимся особыми отделами в годы Великой Отечественной войны. Указанная публикация дополняет историографию радиоигр советской военной контрразведки периода Великой Отечественной войны.

К публикациям научно-популярного характера можно отнести издание О. С. Смыслова «Генерал Абакумов. Всесильный хозяин „Смерша“»[770]. Книга в почти 900 страниц включает биографические сведения об Абакумове, начиная с детских лет и до его последних дней. Текст работы щедро разбавлен архивными документами из фондов РГВА, АПРФ, ЦА ФСБ, РГАСПИ, цитатами из художественной литературы. В монографии приводятся фрагменты из книг популярного характера, объемные выдержки из партийных документов. Смыслов охарактеризовал разные периоды работы органов советской военной контрразведки, их руководителей, упомянул о репрессированных генералах Красной армии, априори подчеркивая их невиновность. Автор издания описал структуру Управления особых отделов, без ссылок на источник процитировал ряд докладных записок «Смерша» в инстанции, рассказал о его создании, структуре, руководителях, опубликовал положение о «Смерше», перечислил документы. Одновременно Смыслов представил свои размышления о моральной стороне политических репрессий, сущности сталинского времени и т. п. В итоге исследователь сделал характеризующийся явной очевидностью вывод о положительной роли «Смерша» в деле достижения победы в войне. Публикация отличается стремлением автора максимально увеличить объем издания, и, как следствие, ярко выраженным методологическим и концептуальным эклектизмом.

По рассматриваемой теме опубликованы и полухудожественные произведения, в которых имеются диалоги, прямая речь. Это мемуары, в которых содержание подстрочных примечаний включает в себя только комментарии и пояснения, но не источники и литературу[771]. Есть и художественная литература по мотивам истории «Смерша»[772].

В 2007 г. была издана книга Л. Г. Иванова «Правда о „Смерш“»[773]. Она представляет собой мемуары бывшего военного контрразведчика о его работе в годы Великой Отечественной войны[774]. Книга носит патриотический характер, однако не может быть отнесена к научной литературе. В ней нет ссылок ни на архивы, ни на литературу. Издание продолжило традицию мемуаристки по истории «Смерша» 1943–1945 гг. Ранее были опубликованы аналогичные работы[775]. Такие публикации нельзя в полной мере отнести к мемуарным историческим источникам, как и невозможно однозначно утверждать, что они являются составляющими историографии деятельности органов советской военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны. Эти издания могут содержать или не содержать ссылки на документальные материалы и литературу, выдержки из опубликованных архивных документов. Чаще всего в подобных работах имеется стандартный общий вывод о важной роли и месте органов советской контрразведки в годы Великой Отечественной войны, о ее эффективности и значительном вкладе в дело достижения победы.

К историографии рассматриваемой темы относится научно-популярное издание В. Н. Надтачаева «Военная контрразведка Беларуси: Судьбы, трагедии, победы…»[776]. На основе анализа архивных документов российских и белорусских государственных архивов, а также исторической литературы автор представил развернутую картину деятельности органов военной контрразведки Белоруссии от зарождения в начале XX в. и до 2003 г. Великой Отечественной войне посвящена отдельная глава, в которой Надтачаев, полемизируя по ряду частных вопросов организации оперативной работы особых отделов с Коровиным, сделал вывод о том, что «органы военной контрразведки эффективно боролись со спецслужбами Третьего рейха»[777].

Своеобразным итогом начатой работы при создании книг «Лубянка, 2» и «„Смерш“: исторические очерки и архивные документы» стал выход юбилейного популярного издания «Военная контрразведка. История, события, люди»[778]. Многие положения, апробированные в книгах-предшественниках, нашли в нем свое отражение. Данный сборник олицетворяет собой классический подход к составлению популярного издания, публикация которого была приурочена к 90-летию создания советской военной контрразведки. Большая часть источников, использованных в процессе его подготовки, находится на хранении в Центральном архиве ФСБ России. Работа «Военная контрразведка…» представляет собой издание, ориентированное на широкий круг читателей. Авторы снабдили публикацию большим количеством иллюстративного материала. Книга охватывает практически всю историю отечественной военной контрразведки. Авторскому коллективу удалось проследить основные этапы ее становления и развития: от истоков до сегодняшнего дня. Повышенное внимание уделено конкретным персоналиям — сотрудникам различного ранга, проходившим службу в военной контрразведке и оставившим след в ее истории. Проанализировано большое количество архивных документов, введен в научный оборот новый богатый фактологический материал, который уже используется исследователями и публицистами в работе. Однако в издании отсутствуют ссылки на архивные документы, что несколько снижает его научную ценность.

Впервые в литературе, непосредственно затрагивающей историю советской военной контрразведки в 1941–1945 гг., был применен принцип комплексного рассмотрения материала через ее деятельность на полях сражений Великой Отечественной войны. В работе показана важная роль, которую сыграла советская военная контрразведка в этих событиях. Охарактеризованы все основные направления деятельности особых отделов на всех этапах Великой Отечественной войны в армии, на флоте, а также в войсках НКВД СССР.

В публикации конкретными яркими и многообразными примерами подтверждается вывод о важной роли деятельности советской военной контрразведки в боевых условиях во время Великой Отечественной войны.

При внимательном прочтении текста издания складывается впечатление, что авторы имели намерение и возможности изложить большее количество материала по теме, выйти на новый уровень обобщения информации, содержащейся в архивных документах. Однако, как это нередко бывает, подготовка юбилейного издания была запланирована к определенному сроку. Поэтому авторский коллектив был ограничен временными рамками. Перед составителями книги, по всей видимости, и не ставилась задача написания научного труда. Авторы в первую очередь стремились заинтересовать читателя историей отечественной военной контрразведки, показать ее место в системе органов безопасности и государственных структур России, что им удалось.

Публикация А. Севера «„Смерть шпионам!“ Военная контрразведка Смерш в годы Великой Отечественной войны» является монографией научно-популярного характера[779]. Она подготовлена на основе опубликованных документов советских органов госбезопасности, действовавших в годы Великой Отечественной войны. Значительная часть текста не имеет отношения к органам советской военной контрразведки. Примерно треть объема книги составили биографии военных контрразведчиков. Автор сделал вывод о том, что военные контрразведчики во время Великой Отечественной войны смогли за короткое время нейтрализовать почти всю агентуру противника, воплотив в жизнь лозунг «Смерш!»[780].

К 2011 г. относится выход еще одного научно-популярного издания по истории советских органов военной контрразведки. Это публикация А. Ю. Бондаренко «Военная контрразведка. 1918–2010: История советской и российской военной контрразведки: становление и развитие спецслужбы»[781]. Автор начал повествование с 1812 г., упомянул о работе известного государственного деятеля XIX в. А. Х. Бенкендорфа, занимавшегося вопросами защиты общественно-политического строя России.

В работе Бондаренко нет ссылок на архивы, что снижает научную значимость публикации. Автор ссылается на научную и научно-популярную литературу, а также на опубликованные архивные документы. В приложениях показаны организационные формы деятельности советской военной контрразведки, представлены биографии руководителей органов госбезопасности.

Деятельности органов отечественной военной контрразведки посвящена публикация А. С. Терещенко «Как Смерш спас Москву. Герои тайной войны»[782]. В издании имеются выдержки из архивных документов без ссылок на источники и литературу, диалоги и распространенный в популярной литературе вывод о решающей роли особых отделов, в данном случае — в обороне Москвы.

Еще одна работа Терещенко имеет запоминающееся образное, но далекое от науки название «Чистилище Смерша. Сталинские „волкодавы“»[783]. Эта книга посвящена актуальному вопросу о фильтрационной работе органов советской военной контрразведки. В публикации процитированы многие архивные документы, например, приказы, но без ссылок на сборники или архивные фонды. Даны многочисленные конкретные факты разоблачения агентов германских спецслужб, содержатся диалоги, прямая речь, элементы мемуаристки. Публикация имеет определенную историографическую ценность. В ней автор подробно описал работу «Смерша» в отношении агентов, действовавших через возможности Японии. В числе прочего, речь идет о контрразведывательном обеспечении Тихоокеанского флота.

Отдельным эпизодам из истории органов советской военной контрразведки посвящены некоторые статьи[784]. Представляется целесообразным упомянуть наиболее значимые из них.

В статье В. И. Лазарева[785] рассматривается тема деятельности особых отделов на начальном этапе Великой Отечественной войны. В работе показана их роль в стабилизации обстановки на фронтах и в прифронтовой полосе в 1941–1942 гг. Исследование построено на анализе нормативно-правовой базы функционирования органов советской военной контрразведки. Автором сделан вывод, что к концу 1942 г. в связи с достаточно эффективной работой особых отделов СССР удалось достичь коренного перелома в ходе войны.

С. Г. Веригин в статье «Борьба советской контрразведки против финской разведки на Карельском фронте в 1941–1944 гг.», проанализировав данные из архивных документов, пришел к выводу о том, что благодаря деятельности советской контрразведки, в том числе и военной, большинство мероприятий финской и германской разведок на северо-западе СССР были сорваны, а заброшенная в советский тыл агентура ограничивалась сбором информации визуальным путем[786].

Е. Н. Журавлев в работе «Мероприятия органов военной контрразведки по борьбе с бандитизмом в период битвы за Кавказ», изучив архивные документы, на конкретных примерах показал, что органы советской военной контрразведки сыграли заметную роль в деле борьбы с бандитизмом на Кавказе в годы Великой Отечественной войны[787].

В 2012 г. была опубликована статья А. А. Здановича. В ней подчеркнута ведущая роль Государственного Комитета Обороны в руководстве органами госбезопасности в годы войны и важное место особых отделов в поддержании боеготовности советских вооруженных сил, в деятельности по защите государственных секретов. Исследователь проанализировал влияние информации, поступавшей от органов военной контрразведки, о положении дел в армии на принятие высшим военно-политическим руководством СССР организационных решений[788]. В статье, посвященной юбилею создания «Смерша», Зданович представил контраргументы в отношении псевдонаучных высказываний представителей либеральной общественности о «преступлениях» работников особых отделов в годы Великой Отечественной войны[789].

Тема деятельности особых отделов в годы Великой Отечественной войны получила свое весьма фрагментарное и опосредованное отражение в работах зарубежных исследователей. Эти работы отличает односторонность, тенденциозность описания деятельности советских органов госбезопасности. Целью авторов являлось не столько изучение деятельности советской контрразведки, сколько формирование комплекса аргументов для использования в различных антироссийских пропагандистских кампаниях. В подобной литературе содержатся традиционные для западной антисоветской пропаганды догмы. В зарубежной историографии предопределена негативная оценка деятельности советской контрразведки, типичная для Запада политики «двойных стандартов».

Исследователям, в области научных интересов которых находится зарубежная историография деятельности советских органов госбезопасности 1917–1990 гг., необходимо использовать в своей работе библиографический справочник, включающий в себя англоязычную литературу[790].

Это издание на английском языке, состоящее из двух частей. В первой книге в алфавитном порядке представлены краткие биографические справки на лиц, имевших отношение к советским органам госбезопасности и правопорядка, известных автору книги. Во второй — также в алфавитном порядке перечислены наименования изданий на английском языке, затрагивающих вопросы деятельности советских органов госбезопасности и охраны общественного порядка с 1917 по 1990 гг. Автором библиографического издания является Michael Parrish[791], представленный в публикации как «признанный авторитет в области исследований советской истории».

Отражающей характерные черты зарубежной историографии темы является монография американского историка Р. Стефана «Сталинская тайная война. Советская контрразведка против нацистов, 1941–1945 гг.». Исследование проведено на основе изучения архивных документов из российских архивов и архивов Великобритании, США и Германии. В сферу внимания автора попали организация агентурной сети, система выявления немецких шпионов, операции с использованием двойных агентов, система комплектования контрразведки и другие аспекты деятельности советской военной контрразведки в период Великой Отечественной войны. Стефан рассмотрел и ряд конкретных эпизодов истории советской контрразведки 1941–1945 гг., в том числе радиоигры «Монастырь» и «Березино», и назвал ее работу по борьбе с немецкой агентурой эффективной[792].

Вместе с тем уже в аннотации содержатся утверждения, на основании которых указанную работу можно рассматривать как попытку посредством описания деятельности советской контрразведки дать негативные оценки всего советского периода истории России. Автор утверждает, что советские органы госбезопасности использовали миллионы информаторов, «превращая СССР в огромную тюрьму размером в одну шестую поверхности земли». Негативное отношение к деятельности советских органов госбезопасности содержится также в других публикациях, вышедших на Западе.

Таким образом, анализ исторической литературы по истории деятельности органов советской военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны позволяет сделать следующие выводы:

1. Большинство публикаций по истории органов советской военной контрразведки — это не научные, а научно-популярные издания.

2. Указанные издания в основном объемные и содержат иллюстрации.

3. Каждый автор стремится включить в свою работу не раз опубликованные ранее материалы о структуре особых отделов, реорганизациях военной контрразведки, биографии ее руководителей, положение о «Смерше» и т. п.

4. Как правило, авторы данных работ не являются профессиональными историками и не владеют методологией исторического исследования. Как следствие, для них характерен ярко выраженный методологический и концептуальный эклектизм, отсутствие навыков научной критики исторических источников.

5. Авторы этих изданий зачастую избегают элементарного обзора историографии темы, ими не сформулированы внятные логичные концепции.

6. Эти публикации подготовлены чаще всего на основе ранее введенных в научный оборот источников и не содержат оригинальной научной мысли.

А. М. Демидов

Историография деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики

Разработка темы деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг. непосредственно связана с изучением истории советских органов государственной безопасности и экономики СССР в годы Великой Отечественной войны. Автор придерживается мнения, что историография данных вопросов, как и историография Великой Отечественной войны в целом, в своем становлении и развитии прошла два качественно разных периода — советский и постсоветский. Первый длился с 1941 г. до второй половины 1980-х гг., и на всем его протяжении научный поиск осуществлялся в русле единого методологического подхода, в исследованиях господствовала официальная концепция, которая базировалась на марксистско-ленинской теории, на коммунистической идеологии. Теоретической и методологической основой научных работ по военной тематике в целом и по проблемам военной экономики в частности являлись труды классиков марксизма-ленинизма о зависимости войны и способов ее ведения от экономического базиса общества и социально-политических условий; работы В. И. Ленина о войне и защите Отечества, о роли военно-экономического потенциала в обороноспособности государства и о влиянии на уровень этого потенциала морально-патриотического состояния населения.

Второй период отечественной историографии начался в конце 1980-х гг. Во время т. н. «горбачевской перестройки» по мере утраты КПСС своей ключевой позиции в политической системе советского государства ослабевала властная монополия единственной в стране партии. Вместе с этим исчезал прежний идеологический контроль развития исторической науки. Процесс пересмотра позиций советской историографии резко активизировался после развала Советского Союза, когда в корне изменилась социально-политическая и экономическая ситуация. Вследствие этого безоговорочно был отброшен принцип партийности в исследовательской работе и классовый подход в анализе исторических процессов. В исследованиях по истории Великой Отечественной войны и по истории советских спецслужб появилось множество концептуальных подходов, оценки и выводы перестали быть схожими.

В конце 1980-х — начале 1990‐х гг. в нашем обществе повысился научный интерес к проблемам экономической безопасности, именно тогда стали явно ощущаться внутренние и внешние угрозы. Различные аспекты экономической безопасности, как в общетеоретическом, так и в прикладном плане, разрабатывались такими авторами, как Л. И. Абалкин, С. Ю. Глазьев, В. Евстигнеев, В. Загашвили, Н. Косолапов, Б. Мильнер, А. Михайленко, А. Селезнев, В. Сенчагов, В. Тамбовцев, И. Фаминский и другими[793]. Проблему участия спецслужб в обеспечении экономической безопасности СССР разработал на диссертационном уровне А. Шапкин. Однако названные авторы не рассматривали проблемы обеспечения экономической безопасности в чрезвычайных условиях военного времени, исторический опыт остался за пределами их научных интересов.

Другая группа работ, хотя и не рассматривает вопросы экономической безопасности СССР в прямой постановке проблемы, помогает в научном анализе деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг.[794] Третья группа научных работ[795] также может быть использована в изучении общих вопросов экономики периода Великой Отечественной войны. Эти исследования убедительно показывают, что после огромных потерь, понесенных в самом начале войны, восстановление и развитие военно-экономического потенциала СССР в значительной мере определялось экономикой Урала, Поволжья и Сибири, которая сыграла ведущую роль в оснащении Красной Армии и создании материальной основы коренного перелома в ходе военных действий.

Для изучения истории советского тыла особое значение имеет книга Н. А. Вознесенского «Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны»[796]. Сформулированные в ней направления военной перестройки народного хозяйства прочно вошли в качестве методологической базы в научно-исследовательский инструментарий.

После издания публицистических брошюр и статей 1940–50-х гг., по мере накопления фактического материала, публикации директивных документов военного времени и статистических сборников, историки приступили к диссертационным исследованиям, к изданию монографических и фундаментальных многотомных трудов по истории развития промышленности и сельского хозяйства, трудового подвига рабочего класса и колхозного крестьянства[797].

Демократические перемены в развитии советского общества во второй половине 1980-х гг., бурный всплеск общественного интереса к исторической проблематике, волна дискуссий о феномене большевизма, судьбе социализма в СССР, деидеологизация исторической науки, открытый доступ к некоторым ранее засекреченным архивным фондам — все это способствовало развитию исторического знания, постановке новых проблем[798].

В историографии советского тыла появились публикации, сюжеты которых не составляли ранее предмета специального исследования: использование советских немцев-трудармейцев и спецпереселенцев, применение внеэкономического принуждения к труду, причины и масштабы дезертирства с предприятий[799]. Крупным явлением в региональной и общероссийской историографии стали монографии Г. Е. Корнилова, В. П. Мотревича, А. А. Антуфьева[800]. Ими убедительно аргументированы выводы об огосударствлении колхозной системы, отчуждении колхозников от средств производства и распределения произведенной продукции, снижении рождаемости и повышении смертности сельского населения Урала. А. А. Антуфьев исследовал глубинные процессы, проходившие в промышленности Урала, рассмотрел проблемы эффективности производства, обеспечения его кадрами. Все авторы высоко оценивают героический труд уральцев, их вклад в победу над нацистской Германией, не раскрывая, однако, механизма государственного принуждения в народнохозяйственном комплексе Урала, роли и места в этом механизме территориальных органов госбезопасности.

Обострению и усложнению продовольственного и промтоварного снабжения, медицинского обслуживания, обеспечения жильем и других социальных проблем, значительному усилению государственной эксплуатации работоспособного населения Урала в годы войны посвящено фундаментальное исследование Н. П. Палецких, впервые в российской историографии периода войны предпринятое в подобном ключе[801]. Жертвенному подвигу сибирского крестьянства, страдавшего от произвола чиновничества, голода и болезней, но сумевшего внести свой вклад в обеспечение фронта и города продовольствием, посвятил свою очередную работу В. Т. Анисков[802].

Традиционным темам развития военной экономики, культуры, всенародной помощи фронту, вклада отдельных областей в победу над Германией посвящены диссертации А. Р. Хаирова, Д. В. Качадзе, А. В. Сперанского, В. В. Черепанова, М. А. Викмеева[803].

Введение в научный оборот множества ранее неизвестных архивных документов, интенсивный поиск новых подходов к анализу прошлого, право выбора методологического инструментария позволили историкам значительно повысить результативность научных изысканий, апробировать на научных конференциях выводы о высокой цене советского народа в достижении победы над Германией[804]. Ряд исследователей с новых позиций рассмотрели процессы военной перестройки экономики СССР и роль наркоматов оборонных отраслей промышленности[805].

Одной из распространенных в российской историографии с конца 1980-х гг. стала тема массовых репрессий в СССР. Благодаря работам В. Н. Земскова, Н. Ф. Бугая, В. П. Мотревича, Т. И. Славко стали широко известными многочисленные факты о деятельности ГУЛАГа НКВД СССР, численности его контингентов, раскулачивании крестьян и депортации народов СССР[806]. Тема массовых репрессий, вызванных ими последствий, нашла отражение во многих работах по отечественной истории[807]. В них содержится значительная информация о характере взаимодействия власти и общества, об особенностях разрешения ею сложнейших социально-экономических и политических задач, в том числе в условиях военного времени. В разделе «Военно-мобилизационные мероприятия и репрессивное законодательство СССР в 1940-е годы» В. М. Кириллов подробно рассматривает усилия партийно-государственного руководства СССР по военной мобилизации страны путем решения хозяйственно-экономических задач репрессивными методами[808].

Разработка методик изучения репрессий, формирование научно-исследовательских центров по изучению истории репрессий в крупнейших университетских городах России: Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Перми, Новосибирске, Томске и др., проведение дискуссий в печати, научных конференций в Сыктывкаре (1993 г.), Екатеринбурге (1994 г.), Владивостоке, Нижнем Тагиле (1997 г.)[809] — все это позволило существенно развить российскую историографию и продвинуться в изучении проблемы репрессий.

Через тематику политических репрессий некоторые исследователи с логической неизбежностью подошли к теме деятельности органов государственной безопасности СССР в различные периоды советской истории, проявляя при этом пристальный интерес к личностям руководителей ВЧК — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВДКГБ[810]. Подобные работы насыщены любопытными для читателя биографическими деталями, однако носят публицистический характер, документальная основа этих публикаций крайне слаба.

В литературе первого периода историографии Великой Отечественной войны и органов госбезопасности СССР изучение социально-экономического и политического состояния советского тыла не соприкасается с проблематикой обеспечения безопасности экономического потенциала страны и советского политического строя. Эти направления исследований в историографии существуют независимо друг от друга, отличаются разной степенью разработанности. Историей органов госбезопасности СССР занимались преимущественно сотрудники ведомства, для других исследователей данная тема научных изысканий была закрыта строгой секретностью.

Потребность осмыслить опыт деятельности органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны возникла сразу же по горячим следам событий. Уже в военные годы появляются первые статьи, лекции и даже учебные пособия, обобщающие опыт агентурно-оперативной работы в условиях военного времени. В работах, опубликованных позднее, были предприняты попытки проанализировать конкретную деятельность контрразведывательных аппаратов в военное время. Ценность публикаций 1940-х — начала 1960-х гг. заключается в том, что значительная часть работ была написана сотрудниками, прошедшими боевую школу, имевшими личный опыт оперативной деятельности. Но слабая источниковая база и чисто прикладные цели разработок сужали возможности обобщения исторических фактов, формирования концептуальных подходов.

Развитие исторического знания в 1950–1960-е гг., введение в научный оборот новых документов, повседневная работа исследователей — все это позволило повысить качество и уровень научных работ: в 1967 году выходит учебное пособие по истории советских органов государственной безопасности, ряд сотрудников защищают кандидатские диссертации. Ученых привлекают новые аспекты деятельности органов государственной безопасности в годы войны: участие органов госбезопасности в осуществлении функции обороны страны, борьба с подрывной деятельностью разведки Германии на железнодорожном транспорте, деятельность оперативных групп органов госбезопасности в тылу противника, борьба органов военной контрразведки с германскими спецслужбами, использование радиоигр в контрразведывательной работе органов госбезопасности, создание и боевая деятельность истребительных батальонов.

Тенденция комплексного исследования деятельности территориальных и транспортных органов госбезопасности, органов военной контрразведки, проявившаяся в 1960-х — начале 1970-х гг., набрала силу в 1970–1980-е гг. Обилие статей по исторической тематике, научно-теоретические конференции, выпуск многотомного издания документов и материалов по деятельности органов госбезопасности в годы войны — все это дало новый импульс научным разработкам. В 1977 г. был издан новый учебник по истории советских органов государственной безопасности. По различным аспектам борьбы советских органов госбезопасности с подрывной деятельностью зарубежных спецслужб ведомственные историки защитили новые диссертации. Дополняя друг друга, они показали характер устремлений германских спецслужб к СССР, рассмотрели основные задачи, организацию и правовое регулирование деятельности органов государственной безопасности, сделали выводы об их силах и средствах. Наряду с вышеуказанными проблемами исследователи стали рассматривать вопросы зафронтовой работы органов госбезопасности, боевой и оперативно-служебной деятельности советских пограничных войск накануне и в годы Великой Отечественной войны.

В это же время предпринимаются первые попытки освещения деятельности территориальных органов госбезопасности по выявлению, предупреждению и пресечению разведывательных, диверсионно-террористических и иных подрывных акций спецслужб Германии в годы Великой Отечественной войны. Во второй половине 1990-х г. серия подобных публикаций была продолжена[811]. Эта литература малочисленна, беспроблемна, носит публицистико-патриотический характер или по своему содержанию является историческими очерками без научно-справочного аппарата. Многие из этих работ информировали общественность об отдельных героических страницах деятельности органов госбезопасности, способствовали тем самым формированию в общественном сознании чувства гордости за «бойцов невидимого фронта». Научно-исследовательский потенциал этих публикаций незначителен.

На базе архивных материалов был подготовлен ряд статей и очерков о кадровом составе отдельных Управлений НКВД, некоторых аспектах оперативной деятельности территориальных органов госбезопасности СССР[812]. Содержанию и направленности совместных действий Ленинградского обкома ВКП(б) и УНКВД в период Великой Отечественной войны посвящена статья В. А. Кутузова и О. Н. Степанова[813].

Участие органов прокуратуры в массовых репрессиях стало предметом исследования В. А. Бобренева и В. Б. Рязанцева[814]. Одними из первых авторы вернулись к анализу проявления принципа «революционной целесообразности» в чрезвычайных ситуациях 1930–40-х гг. Пытаясь объективно оценить результаты деятельности органов прокуратуры в эти годы, исследователи, тем не менее, чрезмерно преувеличивают роль партийных аппаратов и органов НКВД в давлении с их стороны на прокурорских работников.

Важные сведения о деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг. содержатся в статьях и обзорах, а также в материалах научно-теоретических и научно-практических конференций, проведенных в честь юбилейных дат Победы. С 1997 года роль научных конференций по вопросам деятельности органов госбезопасности, в том числе в годы Великой Отечественной войны, начали играть ежегодные «Исторические чтения на Лубянке»[815] с участием научных и практических работников ФСБ России, других силовых ведомств, представителей научных и учебных учреждений России, Белоруссии, Украины, Казахстана, архивистов, краеведов, публицистов, членов общества «Мемориал».

Накопление значительной базы эмпирических данных, издание документальных сборников и справочников «Лубянка», «Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки»[816], обширный поток мемуарной литературы[817] — все это с середины 1990-х гг. позволило исследователям выйти на уровень серьезных обобщений деятельности советской спецслужбы в виде учебных пособий и диссертаций[818]. Общей слабостью всех вышеназванных учебных пособий является схематизм изложения материала, что резко снижает научную значимость этих трудов.

По периоду Великой Отечественной войны защитили диссертации П. А. Смирнов, С. А. Овчинников, В. Е. Мартианов[819]. Открытые диссертации по деятельности территориальных органов госбезопасности накануне и в годы Великой Отечественной войны стали новым явлением в российской историографии. И если С. А. Овчинников основное внимание в работе уделяет противодействию контрразведки Поволжья подрывным акциям германских спецслужб, информационному обеспечению местных властных структур, то В. Е. Мартианов акцентирует внимание на участии органов НКВД Краснодарского края в политических репрессиях периода 1937–1941 гг., разведывательной работе на оккупированной территории в 1942–1943 гг., борьбе с бандитизмом, выявлении и наказании пособников немецких оккупантов в 1943–1945 гг.

Необходимо отметить, что начавшееся во второй половине 1990-х гг. преодоление искусственного бюрократического барьера между ведомственной «историко-чекистской» наукой и отечественной историей, изучаемой в гражданских академических и учебных заведениях, благотворно сказывается на состоянии отечественной историографии. Свидетельство тому — докторские диссертации С. А. Овчинникова и В. Н. Хаустова, учебное пособие В. В. Коровина, монография В. П. Галицкого[820]. В последние годы начали появляться диссертационные исследования деятельности органов государственной безопасности, проведенные на высоком научном уровне в «гражданских» вузах[821].

Подобное взаимодействие ученых обогащает их новыми идеями и концептуальными подходами к изучению темы деятельности органов госбезопасности СССР, в том числе и в годы Великой Отечественной войны, позволяет постепенно преодолевать «обвинительный» уклон, воспринимать советскую спецслужбу как необходимый элемент государственного механизма, но в силу субъективного фактора (руководящая роль партии) в конкретных исторических условиях чрезмерно усиливавшую репрессивную деятельность.

Необходимо отметить, что общие методологические аспекты обеспечения безопасности страны, организационно-правовые основы деятельности органов госбезопасности в предвоенные годы, проблемы общественного правосознания в России, место органов ВЧК — ОГПУ — НКВД в политической системе советского общества — все эти проблемы в историко-философско-правовом аспекте были разработаны С. В. Степашиным, Ю. А. Агафоновым, В. Б. Романовской, Л. П. Рассказовым[822].

Достигнутый уровень подобных обобщений позволяет перевести изучение всех элементов государственного механизма, в том числе и органов государственной безопасности, в годы Великой Отечественной войны в качественно иную плоскость, свободную от догм, устоявшихся стереотипов и представлений. Развитие отечественной историографии постсоветского периода, значительное расширение источниковой базы исследований, преодоление ведомственной разобщенности историков позволили вплотную подойти к всесторонней разработке темы «Деятельность органов государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны» с новых методологических позиций.

Отмечая существенный вклад ученых в разработку темы «Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне», необходимо констатировать, что некоторые ее аспекты остались практически не разработанными. Это в полной мере относится к вопросу о деятельности органов госбезопасности в тылу страны. Имеющиеся научные статьи по этой проблеме малочисленны. На диссертационном уровне исследование проблемы деятельности территориальных органов государственной безопасности в сфере военной экономики СССР начал А. М. Демидов, защитивший в 1992 г. кандидатскую, а в 2009 г. — докторскую диссертации. Это направление работы продолжил исследователь А. И. Вольхин: в одной из глав своей докторской диссертации он рассмотрел роль органов НКВД-НКГБ СССР в защите и укреплении экономического потенциала уральско-сибирского региона СССР[823].

Таким образом, анализ отмеченных в историографическом обзоре исследований и других научных работ показывает, что, несмотря на наличие крупных научных работ по основным проблемам обеспечения безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны, многие проблемы остаются малоизученными.

А. М. Демидов

Исторические источники о деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг.

Источниковая база данной проблемы состоит из письменных текстовых документов и материалов, хронологически относящихся к военным годам и частично к довоенному периоду, тематически — к комплексной характеристике деятельности территориальных органов государственной безопасности в сфере военной экономики СССР с выходом на проблемы защиты и укрепления экономического потенциала советского тыла, его социально-политической стабилизации.

По данной теме отложились следующие виды исторических источников:

— законы и подзаконные акты СССР и РСФСР;

— постановления Государственного комитета обороны и Совета народных комиссаров СССР;

— ведомственные нормативные акты: приказы, указания, циркуляры (директивные письма);

— тексты публичных выступлений И. В. Сталина и других руководителей государства[824];

— материалы оперативной деятельности территориальных органов государственной безопасности;

— материалы следственной работы территориальных органов государственной безопасности;

— материалы областных комитетов ВКП(б) и ряда первичных партийных организаций территориальных органов государственной безопасности;

— материалы, отражающие производственную деятельность заводов и предприятий оборонных отраслей промышленности, а также объектов сельского хозяйства, главным образом колхозов и совхозов;

— мемуары политических и государственных деятелей, руководителей промышленных наркоматов и организаторов производства.

В силу того, что в отечественной историографии тема деятельности органов государственной безопасности в сфере экономики в годы Великой Отечественной войны является одной из наименее изученных, исследователям необходимо обратиться к архивным материалам, которые хранятся в Центральном архиве ФСБ России, а также в архивах Управлений ФСБ России по ряду областей: Волгоградской, Нижегородской, Самарской, Свердловской, Челябинской и др. Среди этих документов находятся приказы и циркуляры центральных и местных органов НКГБ-НКВД СССР, отчеты о работе, справки по итогам инспекторских и иных проверок. Эти документы позволяют определить основные направления в деятельности органов государственной безопасности в сфере военной экономики, проследить динамику задач на различных исторических этапах военного периода, а также соотнести результаты проделанной оперативными подразделениями работы с требованиями и установками военно-политического руководства страны.

Информативными материалами могут быть стенограммы совещаний руководящего и оперативного состава органов госбезопасности. Они наиболее отчетливо высвечивают глубину осознания сотрудниками проблем оперативной деятельности, характер первостепенных задач и механизм поиска путей их решения. Благодаря зафиксированным в стенограммах выступлениям имеется возможность более точно оценить политический и морально-психологический климат, сложившийся в стране к началу Великой Отечественной войны, проследить его влияние на мировоззрение и профессиональное сознание руководящего и оперативного состава, на их оценки оперативной обстановки и на принимаемые решения.

В качестве исторического источника также информативна переписка органов НКГБ-НКВД СССР, как центральных подразделений наркомата, так и его территориальных органов. Спецсообщения, докладные записки, отчеты и справки, которые направлялись в высшие органы государственного управления, в центральный аппарат наркомата, в местные партийные органы, содержат подробный анализ положения дел в сфере военной экономики, включают в себя сведения о социальных процессах и политических настроениях среди трудящихся, отражают причины срывов выполнения программ производства военной продукции, а также результаты расследования по фактам взрывов, пожаров, аварий и других чрезвычайных происшествий. Особую по характеру и важную по значению группу исторических источников составляют дела оперативного учета и уголовные дела. Содержащиеся в них материалы наиболее полно отражают формы и методы работы подразделений НКГБ-НКВД, конкретно раскрывают сущность правоприменительной практики в военные годы.

Оценивая эти материалы, важно иметь в виду необходимость особо критического анализа их объективности и достоверности. Опыт работы по реабилитации жертв необоснованных репрессий свидетельствует о нарушениях законности, имевших место в исследуемый период. Они проявлялись в широко практиковавшейся фальсификации оперативных и следственных материалов, в применении незаконных методов ведения следствия для получения необходимых руководству показаний. Учет этих и других особенностей оперативных и уголовно-процессуальных материалов как исторического источника позволяет в большей степени сохранить объективность при оценке содержащихся там выводов.

Отчасти по этим причинам, но главным образом в целях получения возможно более полной информации о деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг. необходимо в дополнение к оперативным и следственным архивным материалам изучить фонды местных государственных архивов Волгограда, Нижнего Новгорода, Самары, Екатеринбурга и Челябинска. Кроме того, в Российском государственном архиве социально-политической истории исследовать материалы заседаний бюро и пленумов комитетов ВКП(б) практически всех областей и автономных республик европейской части СССР, Урала и Западной Сибири, где в годы Великой Отечественной войны располагались важнейшие объекты военной экономики СССР. Там хранятся ценные для исследователя материалы, в том числе о существенном влиянии местных партийных комитетов ВКП(б) на деятельность территориальных органов госбезопасности. В Российском государственном архиве экономики в фондах наркоматов авиационной и танковой промышленности также есть материалы, представляющие интерес для научной разработки избранной темы: нормативные документы, статистические сведения, данные о качестве и причинах брака выпускаемой на оборонных заводах военной продукции, обеспечении заводов сырьем, материалами и топливом — все эти и иные архивные данные существенно дополнили ведомственные материалы НКГБ-НКВД СССР.

Среди исторических источников по теме исследования важное место занимают законы и подзаконные нормативные акты, действовавшие в рассматриваемый период, которые позволяют провести политико-правовой анализ деятельности органов советского государства, в том числе органов государственной безопасности СССР. При этом необходимо учесть особенности нормотворчества и правоприменительной практики, обусловленные уровнем политической и правовой культуры общества и степенью профессионального правосознания сотрудников репрессивных органов того времени. В этих целях важно изучить теоретическую концепцию и практику применения статей уголовного кодекса о контрреволюционных и иных преступлениях, имеющих отношение к разрабатываемой проблеме.

В совокупности с вышеупомянутыми могут быть использованы и другие группы исторических источников, которые имеют важное значение для более глубокого осмысления роли военной экономики в обороноспособности государства. В частности, к ним относятся произведения, статьи и речи высших руководителей ВКП(б) и советских органов власти, мемуары наркомов, их заместителей и других непосредственных руководителей и организаторов защиты и развития военно-экономического потенциала Советского Союза в период Великой Отечественной войны[825]. При этом необходимо учитывать время написания мемуаров, когда их авторы по идейно-политическим и иным соображениям не могли быть до конца объективными.

Именно по степени объективности из всех использованных исторических источников предпочтение следует отдать архивным материалам. Попытка выйти на качественно более высокий уровень осмысления исторических фактов требует привлечения из архивов новых исторических источников и введения их в научный оборот в совокупности с уже опубликованными в сборниках документами и материалами НКГБ-НКВД СССР, отражающими деятельность органов государственной безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны[826]. Их содержание дает возможность существенно повысить качество практически любого исследования по отечественной истории конца 1930-х — 1940-х гг.

Большое количество документов отложилось в Центральном архиве ФСБ России. Переписка с ЦК ВКП(б), СНК СССР, управлениями и отделами НКВД-НКГБ СССР, наркоматами и ведомствами страны, местными партийными и советскими органами по вопросам интернирования иностранных подданных, деятельности немецких разведывательных органов, борьбы с диверсантами в тылу, организации производства вооружения и боеприпасов, строительстве аэродромов, выдвижения кадров на руководящую работу в органы НКВДНКГБ позволит раскрыть реализацию органами госбезопасности основных задач и направлений деятельности, которые определялись ЦК ВКП(б). Насыщены информацией копии спецсообщений в ЦК ВКП(б), СНК СССР, ГКО, докладные записки, сводки, справки о борьбе с инакомыслием, арестах предателей, бандитов, немецких радистов, очистке режимных городов от антисоветских элементов, обеспечении рабочей силой строек НКВД и военных заводов, итогах хлебозаготовительных кампаний, взрывах, пожарах, авариях и мерах борьбы с чрезвычайными происшествиями, состоянии продовольственного и промтоварного снабжения жителей тыла, материально-бытовых трудностях, политических настроениях, эпидемических заболеваниях, массовых пищевых отравлениях, смертности населения.

Исследователям необходимо использовать массив нормативных актов, отложившихся в фондах ЦА ФСБ: указания, циркуляры, положения о работе Главных управлений, управлений, отделов центрального аппарата, инструкции, приказы, директивы ОГПУ-НКВДНКГБ СССР за период 1941–1945 гг., касающиеся организации агентурно-оперативной работы по розыску государственных преступников, борьбе с агентурой иностранных разведок, изменой Родине, диверсией, вредительством, саботажем, антисоветской агитацией и пропагандой, терроризмом, бандитизмом, обеспечению сохранности государственной тайны, безопасности снаряжения, погрузки и транспортировки боеприпасов, учету враждебных элементов, работе с агентурой, кадрами, чекистской подготовке сотрудников органов госбезопасности, организации агентурно-оперативной работы в промышленности и сельском хозяйстве, среди спецпоселенцев, сектантов, интеллигенции, молодежи, инвалидов Великой Отечественной войны, красноармейцев, вернувшихся из плена и окружения, по контролю за работой местных органов госбезопасности, оказанию им практической помощи, соблюдению социалистической законности, порядке предоставления ими оперативной отчетности и др.

Нормативно-директивная документация важна не только своей постановляющей стороной, в которой нашли конкретизацию ведомственные установки по формам и методам, направлениям оперативной деятельности по обеспечению безопасности государства. Особой информационной насыщенностью отличается ее констатирующая сторона. Она несет в себе большой критический заряд, выявляет серьезность сложившейся оперативной обстановки.

Приказы НКВД СССР № 001613 «О работе Особого совещания при НКВД СССР» от 21 ноября 1941 г., № 00212 «О порядке исполнения решений Особого совещания о высшей мере наказания» от 30 января 1942 г., отчеты о работе Особого совещания при НКВД СССР за 1941–1945 гг., справки о количестве осужденных Особым совещанием за годы войны, материалы информационных сообщений о заседаниях Особого совещания, регулярно направляемых Л. П. Берией и его заместителем С. Н. Кругловым на имя И. В. Сталина, свидетельствуют о дальнейшем совершенствовании карательной политики Советского государства, отработанности механизма массовых репрессий в начальный период войны.

В архивных делах сосредоточены оперативные материалы по конкретным объектам разработки, справки по итогам инспекторских и иных проверок, сводные докладные записки о результатах агентурно-оперативной работы территориальных органов НКГБ, отчеты территориальных управлений органов государственной безопасности и руководства спецслужбы об итогах оперативной и следственной работы за период Великой Отечественной войны. Эти документы насыщены фактическим и статистическим материалом, потребовавшим его особого критического осмысления. Известно, что нарушения законности, имевшие место и в период Великой Отечественной войны, проявлялись в фальсификации оперативных и следственных материалов, в применении незаконных методов ведения следствия для получения необходимых следствию показаний. С учетом подобных «технологий» деятельности силовых структур, неукоснительно исполнявших социальный заказ политического руководства страны, требуется критический подход при работе с такими документами.

Анализ материалов заседаний бюро местных партийных организаций дает представление о взаимодействии партийных органов и территориальных Управлений НКВД-НКГБ, в том числе в деле подбора и расстановки кадров. Анализ постановлений ГКО свидетельствует о повседневной будничной работе его членов по эвакуации промышленности на Восток, созданию заводов-дублеров, организации производства танков, самолетов, другой боевой техники. Знакомство с материалами местных архивов позволяет рассмотреть организаторскую работу партийных комитетов, уточнить механизм взаимодействия партийных органов с территориальными Управлениями НКВД-НКГБ. В совокупности материалы фондов РГАСПИ отражают активную организаторскую и политическую работу ЦК ВКП(б) по мобилизации всех государственных учреждений, в том числе органов госбезопасности, материальных ресурсов страны на разгром врага.

Материалы из фонда парткома НКГБ СССР позволят исследователям ознакомиться с состоянием дисциплины, идейно-политического воспитания, уровнем образовательной и профессиональной подготовки оперативного состава органов НКГБ СССР, морально-психологической атмосферы, сложившейся в чекистских коллективах в годы Великой Отечественной войны. В протоколах партийных собраний и заседаний партбюро и парткомов первичных партийных организаций территориальных органов госбезопасности приводятся некоторые данные о результатах оперативной деятельности сотрудников в годы войны, оценки ее эффективности.

Информация, получаемая партийным руководством индустриальных областей СССР в виде спецсообщений территориальных органов госбезопасности, служила основой для вынесения на заседания бюро и пленумов обкомов ВКП(б) различных вопросов обеспечения безопасности советского тыла: о мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника, об усилении местной противовоздушной обороны, об оказании содействия органам НКВД в создании групп общественного порядка, об охране важнейших промышленных предприятий, о хранении взрывчатых веществ, состоянии техники безопасности, противопожарных мероприятиях на взрывоопасных заводах. В протоколах заседаний бюро обкомов ВКП(б) зафиксированы вопросы кадровой политики, выполнения поручений коммунистами-руководителями органов госбезопасности, состояния политической учебы и морально-психологического климата в чекистских коллективах.

В научной работе необходимо использовать значительное количество опубликованных документов, представленных сборниками законодательных актов высших органов власти, нормативными актами СНК СССР, ГКО, ряда наркоматов[827], информационно-справочными изданиями, периодической печатью. Зафиксированная в них разнообразная информация представляет огромную ценность для исследователей.

Однако совокупность опубликованных документов раскрывает преимущественно положительные стороны и результаты деятельности субъектов политики, не создает полного, а подчас и достоверного, представления об исторической реальности военного времени. Это особенно характерно для совокупности таких видов источников, как речи и статьи руководителей различного ранга, мемуарная литература, периодическая печать. В то же время во многих сборниках документов, изданных в 1990-е гг., наоборот, подобраны в основном материалы, показывающие репрессивную политику Советского государства, органов госбезопасности СССР.

В ряде сборников документов фактически отсутствует политико-правовой аспект деятельности советских органов госбезопасности. Главное внимание уделяется разведывательно-диверсионным и другим подрывным акциям немецкой и японской разведок, спецслужб иностранных государств, совершенствованию организационной структуры, формам и методам оперативной работы органов военной контрразведки в частях и подразделениях действующей армии, разведывательно-диверсионных групп в тылу немецких войск, территориальных органов НКВД-НКГБ в прифронтовой полосе и восточных регионах страны, улучшению деятельности агентурно-осведомительного аппарата, освещаются конкретные успехи в агентурно-оперативной и следственной работе органов госбезопасности СССР.

В сборниках законодательных актов сформулированы основные положения, затрагивающие вопросы правового регулирования деятельности органов госбезопасности. Законы и подзаконные акты позволяют проанализировать политико-правовые аспекты оперативной работы спецслужбы. Принятое ЦИК СССР 25 февраля 1927 г. «Положение о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для СССР опасных преступлениях против порядка управления)» и последующие изменения в УК РСФСР составляли основу оперативно-следственной деятельности органов госбезопасности.

В 1993 г. был издан сборник документов, в котором впервые в систематизированном виде представлены законодательные акты, правительственные постановления, ведомственные разъяснения и указания по вопросам деятельности репрессивного аппарата[828]. Данные документы значительно расширяют круг источников. Существенной особенностью материалов является то, что они позволяют раскрыть механизм применения нормативных актов.

Для понимания роли и места органов госбезопасности в политической структуре советского общества, направлениях их деятельности значительную ценность представляют документы КПСС[829]. На XX, XXII съездах КПСС впервые открыто обсуждались названные выше проблемы.

Работа комиссии Политбюро ЦК КПСС по изучению материалов, связанных с репрессиями в период 1930–1940-х и начала 1950-х гг., способствовала расширению публикаций партийных документов, позволивших активизировать изучение истории отечественной спецслужбы, как в предвоенные годы, так и в годы Великой Отечественной войны[830].

Для более глубокого понимания атмосферы и взаимоотношений в высшем эшелоне партии, механизме принятия решений, личной роли членов Политбюро в организации репрессий в СССР большую ценность представляют стенограммы июльского 1953 г. и июньского 1957 г. Пленумов ЦК КПСС[831].

Таким образом, материалы сборников документов, изданные как в центре, так и на местах, не отражают объективно всего содержания оперативной деятельности органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны. Поэтому для выяснения реального исторического опыта исследователям следует обращаться к неопубликованным архивным материалам, осуществляя выборку из наиболее типичных, массовых документов, подвергая их критическому анализу.

А. Ю. Попов

Историография зафронтовой деятельности советских органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны

Зафронтовая деятельность органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны включала в себя участие чекистов в партизанском движении и подполье. В отечественной историографии заявленная проблема до последнего времени оставалась малоизученной. На то были определенные причины. Во-первых, это господство идеологических установок в историографии советского периода, где о деятельности чекистов на оккупированной территории говорить было не принято. Данное обстоятельство не позволяло исследователям глубоко изучить участие чекистов в партизанском движении и тем более объективно показать всю полноту проблем, связанных с работой органов госбезопасности СССР в тылу врага. Официальная идеология в Советском Союзе не могла допустить, что партизанское движение организовывалось кем-то другим, а не коммунистической партией. Во-вторых, это засекреченность источников по изучаемой теме. В-третьих, специфика работы органов госбезопасности, сотрудники которых не были заинтересованы в раскрытии форм и методов оперативной деятельности, которая осуществлялась на территории, контролируемой противником.

В этой связи специальных исследований о деятельности чекистских органов на оккупированной советской территории в 1941–1944 гг. в отечественной историографии до настоящего времени, кроме закрытых трудов, практически не проводилось. В открытой литературе по теме исследования преобладали издания мемуарного и научно-популярного характера[832].

Это не значит, что данная проблема совершенно не исследовалась историками, так как она является составной частью сопротивления советского народа в тылу немецко-фашистских оккупантов и ее нельзя рассматривать отдельно от сопротивления в гитлеровском тылу.

Научная литература по этой более широкой проблеме весьма многочисленна. За истекший период, со дня окончания войны, опубликовано значительное количество работ научного и научно-популярного характера, рассматривающих различные формы народного сопротивления врагу, в большей степени партизанскую борьбу. В ряде историографических работ литература эта анализируется, дается периодизация историографии о борьбе во вражеском тылу, раскрываются основные направления в исследовании проблемы, уточняются некоторые цифровые показатели, вскрываются неисследованные или недостаточно исследованные аспекты партизанской борьбы[833].

В конце 1970-х гг., в связи с рассекречиванием документов, в ряде региональных партийных архивов начинают появляться научные работы, в той или иной степени затрагивающие проблему деятельности органов госбезопасности СССР на оккупированной советской территории. Одними из первых обратились к этой теме белорусские и украинские исследователи. Так, В. К. Киселев, Г. П. Мищенко и Г. П. Мигрин на основе широкого использования архивных документов, периодической печати и мемуарной литературы показали в своих трудах участие чекистов в партизанском движении в Белоруссии и на Украине через призму партизанской разведки[834]. Вопросы партизанской разведки и организации взаимодействия между партизанскими силами и регулярными войсками в важнейших битвах и операциях по освобождению советской территории освещены в ряде научных трудов, вышедших в 1980-х гг.[835]

Следует особо отметить работы бывшего начальника Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко, в которых обстоятельно исследуются и освещаются многие вопросы организации и ведения вооруженной борьбы партизан. Например, о роли военнослужащих в партизанском движении, об их вкладе во всенародную борьбу, развернувшуюся во вражеском тылу. Бывший начальник ЦШПД признает, что советские воины, по различным причинам оказавшиеся на оккупированной территории, «сыграли большую роль в развитии всенародной войны в тылу врага». Автор приводит убедительные факты, обобщенные цифры, подтверждающие этот вывод. «В Белоруссии, например, — подчеркивает П. К. Пономаренко, — 52 % командиров бригад были военнослужащие, 89 % комиссаров — работники местных партийных органов. Начальниками штабов в большинстве являлись военные»[836]. Заслуживает особого внимания его последняя монография, где автор впервые упомянул о противоречиях по развертыванию партизанского движения между ним и руководством НКВД в лице Л. П. Берия[837].

В начале 1990-х гг. произошли перемены в обществе. Вместе с тем изменения коснулись и исторической науки, сформировалась тенденция деидеологизации истории, стали доступными ранее закрытые документы и материалы.

Начиная с 1991 г., в связи с рассекречиванием огромного массива документов, хранящихся в РГАСПИ, ГАРФ, РГВА, региональных партийных архивах, работы исследователей стали основываться на новых, не вводившихся ранее в научный оборот документальных материалах, что дало возможность подойти к проблеме более критично, определить роль и место органов госбезопасности СССР в развертывании партизанского движения, показать недостатки борьбы в тылу немецко-фашистских оккупантов.

Определенного внимания заслуживает работа В. Н. Андрианова, в которой доказывается необходимость и неизбежность привлечения сотрудников органов государственной безопасности к развертыванию партизанской борьбы, обосновывается их роль в разведывательно-диверсионной, боевой и контрразведывательной деятельности в тылу гитлеровских оккупантов в годы Великой Отечественной войны[838].

В 1991 г. вышла совместная монография ветеранов Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР А. И. Зевелева, Ф. Л. Курлата, А. С. Казицкого[839]. Авторы на основе богатого архивного материала и личных воспоминаний провели комплексное исследование деятельности бригады, заключавшейся в проведении партизанской, подпольной и разведывательной работы в тылу противника. Ценность этого исследования состоит в том, что в нем, помимо архивных документов, приведены личные воспоминания о деятельности органов госбезопасности в тылу противника.

Сложные вопросы организации взаимодействия партизан и подпольщиков, а также преемственности в деле защиты Отечества советскими органами госбезопасности привлекли внимание и других исследователей.[840]

Достаточное внимание освещению проблем народной борьбы уделено в Военно-исторических очерках по Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Если в первых трех книгах труда в основном введены в научный оборот новые документы и свидетельства, приведен фактический материал по борьбе партизан по периодам войны, то в четвертой книге, в главе «Оккупация и сопротивление», помещен обобщенный материал по данной проблематике, раскрываются особенности тактики партизанской борьбы[841].

Интересные примеры агентурно-оперативной деятельности чекистов в партизанских формированиях можно почерпнуть из труда В. В. Коровина, где одна глава посвящена деятельности органов госбезопасности в тылу врага[842]. Исходя из анализа оперативной обстановки дается характеристика разведывательной и контрразведывательной деятельности оперативно-чекистских групп, действовавших на оккупированной территории Белоруссии, Украины и западных областей РСФСР. Описываются ранее неизвестные факты боевой деятельности сотрудников органов госбезопасности, действовавших на территории, контролируемой противником.

Нельзя не отметить работы известного специалиста по диверсиям в тылу противника И. Г. Старинова[843]. Им впервые была поднята проблема подготовки органов государственной безопасности СССР к партизанской борьбе накануне Великой Отечественной войны. Интересен его взгляд на операцию «Рельсовая война», который идет вразрез с мнением большинства известных специалистов по истории партизанского движения[844]. Автор считает неправильным решение руководства страны отдать приказ о взрыве только рельсов. По его мнению, для большей эффективности нужно было подрывать поезда.

С этой точкой зрения согласен В. И. Боярский, который в своих трудах показал и обосновал роль органов государственной безопасности СССР в организации борьбы в гитлеровском тылу, особенно в первые месяцы войны[845]. Представляет определенный интерес одна из последних работ этого историка. В ней проведен анализ партизанской борьбы различных народов в XIX–XX вв. Сделан вывод о том, что успех партизанской борьбы зависит от привлечения к ней профессионалов[846].

Таким образом, анализ историографии показывает, что исследователями получены позитивные результаты в изучении заявленной нами проблемы. Изучена в большей степени вооруженная борьба советских партизан, организационная деятельность партийных и советских органов. Менее изучена диверсионная и разведывательная работа советских спецслужб. Вообще не исследована контрразведывательная и специальная деятельность органов госбезопасности СССР на оккупированной советской территории.

В некоторых работах, вышедших за последнее двадцатипятилетие, даже не упоминается об участии органов госбезопасности СССР в сопротивлении советского народа в тылу немецко-фашистских войск[847].

В некоторых работах кадровые сотрудники органов государственной безопасности СССР отождествляются с офицерами Красной армии, а в результате то, что сделали чекисты в тылу противника, приписывается совершенно иным людям. Так, в монографии В. А. Пережогина утверждается, что «… нередко разведку в интересах Красной Армии партизаны проводили с армейскими разведывательными группами… Именно таким образом действовала группа разведчиков во главе с Н. И. Кузнецовым, заброшенная летом 1942 года в район г. Ровно, где к тому времени обосновался партизанский отряд под командованием полковника Д. Н. Медведева»[848]. Представляется, что нужно более четко показывать ведомственную принадлежность партизанских разведчиков, так как ни Н. И. Кузнецов, ни Д. Н. Медведев к армейской разведке никогда никакого отношения не имели, а подчинялись непосредственно 4-му Управлению НКВД, ведавшему зафронтовой деятельностью органов госбезопасности.

Более того, некоторые авторы пытаются обвинить чекистов, работавших в тылу врага, в различных преступлениях, искажают конкретные исторические события по изучаемой проблеме. Так, Б. В. Соколов, утверждает, что просмотренные им документы вызывают «… гнев не против немцев и их пособников, а против чинов НКВД и советских партийных лидеров, не менее своих германских коллег повинных в преступлении против человечности»[849]. Б. В. Соколов восхищается и украинскими националистами, и генералом А. А. Власовым, и локотскими изменниками Каминским и Воскобойником, и откровенными бандитами братьями Болтуновыми. Создается впечатление, что автор делает попытку пересмотреть историографию данной проблемы, обелить предателей, выдать их низменные чувства за искренние убеждения, аргументировать измену как несогласие с существующим советским строем. Следует отметить, что подобная интерпретация событий на оккупированной территории еще раз подчеркивает актуальность темы исследования, дает возможность научно показать необоснованность подобных выводов.

В такт Соколову вторит и А. С. Гогун, который заявляет, что органы государственной безопасности на оккупированной советской территории занимались терроризмом[850]. Гогун ставит под сомнение ценность разведывательной информации, получаемой от агентуры спецотрядов НКВД-НКГБ СССР. Сожалеет, что зафронтовую деятельность органов госбезопасности СССР «…можно рассматривать в основном на основании отрывочных данных, просочившихся в печать, и косвенных сведений из открытых архивных фондов»[851]. Причем в монографии А. Ю. Попова[852], рекомендованной к печати Ученым советом Института российской истории РАН, по мнению Гогуна, «научность ограничивается внешними формами»[853].

В других публикациях допускаются грубые фактические ошибки, искажающие историческую действительность, причем исследователями, имеющими непосредственное отношение к отечественным спецслужбам. В частности, в коллективной монографии командир разведывательно-диверсионной группы «Неуловимые» М. С. Прудников почему-то заменен на рядового бойца Е. А. Телегуева, который, по мнению авторов, и командовал «Неуловимыми»[854]. Это, конечно же, не умаляет заслуг Телегуева, который лично участвовал в диверсиях, повлекших крушение 20 вражеских эшелонов[855]. Но такого ряда неточности подчеркивают некомпетентность некоторых историков, пытающихся освещать столь сложную тему.

Подобные просчеты можно увидеть и в книге В. И. Пятницкого, непосредственно участвовавшего в работе ряда штабов партизанского движения в годы войны[856]. В своем труде он упоминает создание в начале 1942 г. в Центральном аппарате НКВД СССР 4-го, как выражается автор, «зафронтового» Управления. Спорить с этим трудно, но начальником этого Управления Пятницкий почему-то назначил некоего «лейтенанта госбезопасности Горюнова»[857], хотя за время существования этого подразделения возглавлял его только один человек — П. А. Судоплатов, в дальнейшем генерал-лейтенант.

Некоторые авторы при освещении деятельности органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны, в том числе на оккупированной советской территории, идут путем наименьшего сопротивления, создавая свои труды на опубликованных источниках и мемуарах очевидцев. К подобным работам можно отнести уже упомянутую книгу С. В. Чертопруда (Клим Дегтярев), который попытался показать деятельность органов НКВД-НКГБ СССР в годы Великой Отечественной войны[858]. Но нового из нее почерпнуть, например, в части, касающейся борьбы в тылу врага, не представляется возможным, так как работа практически переписана с мемуаров П. А. Судоплатова и работ ряда военных историков.

О деятельности гитлеровских спецслужб, использующих в борьбе с партизанами советских коллаборационистов, за последнее десятилетие вышло немало работ[859], но особо следует выделить исследование Б. В. Ковалева[860]. Во второй главе автор дал анализ деятельности немецких спецслужб на оккупированной советской территории, которым противостояли органы госбезопасности СССР[861].

Интересные факты оперативно-боевой деятельности органов государственной безопасности СССР в тылу противника приводит в своей работе А. И. Колпакиди. В частности, им изучены и представлены материалы по поимке генерала-предателя А. А. Власова, которого Военная коллегия Верховного суда СССР заочно приговорила к смертной казни, а в НКГБ СССР было заведено оперативное дело «Ворон»[862].

В трудах А. Ю. Попова последовательно и концептуально раскрываются основные направления зафронтовой деятельности органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны. Автор выявил и систематизировал нормативные правовые акты, регулирующие деятельность чекистов на оккупированной советской территории; дал анализ роли органов госбезопасности в системе органов власти советского государства накануне и в годы Великой Отечественной войны; показал систему подготовки органов госбезопасности СССР к работе на территории, контролируемой противником, в 1930-е гг.; изучил особенности оккупационного режима и борьбу гитлеровских спецслужб против партизан; определил место и роль чекистских органов в партизанском движении; раскрыл содержание разведывательно-диверсионной, контрразведывательной и специальной деятельности органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории в различные периоды Великой Отечественной войны[863].

А. Ю. Попов доказывает, что деятельность органов госбезопасности СССР на оккупированной советской территории проводилась всем комплексом сил и средств, которым располагала эта советская спецслужба. В ходе борьбы чекистских органов в тылу противника появлялись свои проблемы, выявлялись порой серьезные недостатки, но в целом сотрудники органов, действовавшие на оккупированной территории, внесли существенный вклад в дело победы Советского Союза над гитлеровской Германией.

В работах В. С. Христофорова, посвященных зафронтовой деятельности органов государственной безопасности СССР, на новых, ранее не вводившихся в научный оборот архивных документах показана героическая деятельность советских чекистов, действующих за линией фронта на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны. Ценность этих работ заключается в том, что в них представлен уникальный материал, раскрывающий разведывательно-диверсионную деятельность органов НКВД-НКГБ СССР в тылу немецко-фашистских войск на территории РСФСР, Белоруссии и Украины[864].

Монографии А. Ю. Попова

В последние годы возрос научный интерес к проблеме деятельности советских органов госбезопасности на оккупированной территории отдельных регионов СССР. В этой связи следует отметить монографию М. Ю. Литвинова и А. В. Седунова, в которой охарактеризована работа чекистов в тылу противника на оккупированном Северо-Западе РСФСР[865]. Исследование интересно тем, что основано на ранее недоступных источниках — документах ВКП(б) и органов госбезопасности указанного региона.

В одном из разделов монографии С. Г. Веригина на основе документов архива Управления ФСБ России по Республике Карелия раскрывается деятельность органов государственной безопасности по организации разведывательно-диверсионной работы в тылу финских войск в 1941–1944 гг.[866] Одной из особенностей оккупационного финского режима автор выделяет сложность работы карельских чекистов в тылу врага, лишенных поддержки местного русского населения, ввиду того, что практически все оно находилось в концентрационных и трудовых лагерях[867].

В книге А. В. Сафронова «Храня на сердце ненависть врагу» показана деятельность тульских чекистов в годы Великой Отечественной войны, в том числе и на оккупированной территории Тульской области. В работе использованы документы архива Управления ФСБ России по Тульской области, которые доказывают беспрецедентную работу органов госбезопасности в тылу противника[868].

А. Ю. Попов

Источниковая база деятельности советских органов госбезопасности в тылу противника в годы Великой Отечественной войны

Основополагающими источниками по истории зафронтовой деятельности органов госбезопасности на оккупированной советской территории в 1941–1944 гг. являются документы и материалы ВКП(б), нормативно-правовые акты Советского правительства и Государственного Комитета Обороны, регулирующие деятельность советских партизанских формирований. К ним относятся постановления, директивы, приказы.

Боевой программой мобилизации всех сил советского государства на разгром врага стала директива Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 г. «Партийным и советским организациям прифронтовых областей»[869]. В ней предусматривались мероприятия, направленные на превращение страны в единый боевой лагерь. В занятых врагом районах страны директива требовала «создать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия»[870]. Основные положения директивы были изложены в выступлении по радио И. В. Сталина 3 июля 1941 г.

В директиве записано, что органы госбезопасности играют важную роль в обеспечении широкого развития партизанского движения, в организации боевых дружин, диверсионных групп, которые должны организовываться из числа участников Гражданской войны, тех, кто уже проявил себя в истребительных батальонах.

Директива СНК СССР и ЦК ВКП (б) конкретизировалась в последующих решениях партии и правительства. Вопросы, касающиеся организации и развертывания народной борьбы в тылу врага, получили дальнейшее развитие в специальном постановлении ЦК ВКП(б) от 18 июля 1941 г. «Об организации борьбы в тылу германских войск»[871]. В этом документе подчеркивалось, что в войне с фашистской Германией, захватившей часть советской территории, исключительно важное значение приобрела борьба в тылу германской армии. В постановлении ставилась задача придать всенародной войне в тылу оккупантов планомерный и целеустремленный характер. ЦК ВКП (б) потребовал от ЦК компартий республик, обкомов и райкомов партии возглавить народную борьбу на оккупированной врагом советской территории.

Следует отметить одну важную деталь. В начальный период войны в этих документах была лишь обозначена проблема партизанской борьбы, в целом же они носили декларативный характер, призывали к изначально невыполнимым действиям. Так, создавать в тылу молниеносно продвигавшейся германской армии партизанские отряды было практически некому в связи с тем, что программы партизанской борьбы в случае нападения агрессора накануне войны в СССР не существовало по причине принятой в 1934 году военной концепции — «война малой кровью на чужой территории»[872]. Жечь леса — было прямым безумием, так как скрываться партизанам тогда было бы просто негде. Несмотря на это, именно эти документы явились основой для борьбы советского народа на оккупированной территории СССР.

Значимым источником по теме исследования является постановление ГКО № 1837сс об объединении руководства партизанским движением в тылу противника и его дальнейшем развитии. В этих целях был создан Центральный штаб партизанского движения. Возглавил его П. К. Пономаренко[873]. Характерно, что из созданных шести периферийных штабов партизанского движения четыре возглавили чекисты, в остальных двух стали заместителями[874].

В последующем появляются документы, ставящие конкретные и, самое главное, реальные задачи перед партизанскими формированиями. Как пример, можно привести приказ народного комиссара обороны Союза ССР № 00189 от 5 сентября 1942 года «О задачах партизанского движения»[875]. В частности, в нем говорилось о повсеместном истреблении воинских гарнизонов, штабов и учреждений противника; уничтожении его складов, баз и вооружений; физическом истреблении и захвате в плен фашистских политических деятелей, генералов, крупных чиновников и изменников Родины. Особое внимание приказ уделял разведке партизан, в том числе и агентурной.

Важными источниками в области развертывания борьбы в тылу врага являются документы органов НКВД-НКГБ СССР. К ним относятся приказы, указания, директивы, докладные записки, справки, отчеты и т. д.

Так, приказом НКВД СССР № 00882 от 5 июля 1941 г. для выполнения специальных задач командования, в том числе и на территории, контролируемой противником, началось формирование полноценного войскового соединения, получившего впоследствии наименование «войска Особой группы при Наркоме НКВД». Они состояли из двух бригад, делили свои батальоны на отряды, а отряды на спецгруппы. В октябре 1941 г. войска Особой группы были переформированы в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) НКВД[876].

ОМСБОН был призван вести разведывательные и диверсионные действия на важнейших коммуникациях противника, ликвидировать вражескую агентуру, действуя отдельными подразделениями, мелкими группами и индивидуально. Развитие событий выдвинуло еще одну, не менее важную задачу: оказывать всестороннюю помощь в развитии и расширении партизанского движения, создании подполья, сплочении патриотов в тылу врага.

Ведомственные нормативные акты позволяют увидеть недостатки, которые имелись при формировании чекистами партизанских отрядов. Так, в Директиве народного комиссара государственной безопасности СССР от 16 июля 1941 г. за № 222 отмечалось, что в организации партизанских отрядов, предназначенных для действия в тылу противника, допускался целый ряд упущений: отряды комплектовались наспех из людей неопытных, не знающих местных условий и не владеющих орудием. Партизаны, посылаемые на боевую работу, достаточно не инструктировались.

В директиве УНКГБ и УНКВД по Калининской области № 807 начальникам ГО, РО НКВД и МРО НКГБ «О недостатках в руководстве партизанским движением и мерах по их устранению» от 29 июля 1941 г. говорится о недопустимости и преступности организации перебрасываемых в тыл противника неподготовленных диверсионных групп и партизанских отрядов.

25 августа 1941 г. приказом НКВД СССР № 001151 оперативные группы местных органов госбезопасности, призванные противостоять парашютным десантам и диверсантам противника, были преобразованы в 4-е отделы Управлений НКВД прифронтовых республик, краев и областей, оперативно подчиненные Особой группе при НКВД СССР[877]. Тем же приказом было объявлено Положение о работе 4-х отделов и штатное расписание[878].

3 сентября 1941 г., в связи с расширением объема работ, Особая группа была реорганизована в самостоятельный 2-й отдел НКВД СССР, в оперативное подчинение которого вошли 4-е отделы территориальных Управлений НКВД.

Приказом народного комиссара внутренних дел Союза СССР № 00145 от 18 января 1942 г. для осуществления широкомасштабной разведывательно-диверсионной зафронтовой работы против Германии и ее союзников как на советской территории, так и в оккупированных странах Европы, на Дальнем и Ближнем Востоке, а также для оказания содействия советским и партийным органам в организации и боевой деятельности партизанских отрядов и диверсионных групп в тылу врага, 2-й отдел НКВД СССР был преобразован в 4-е Управление НКВД СССР[879]. В составе наркоматов внутренних дел Украины и Белоруссии создавались собственные 4-е управления. Образованные ранее 4-е отделы УНКВД краев и областей были переподчинены 4-му Управлению Центра и соответствующим управлениям наркоматов внутренних дел УССР и БССР. На 4-е Управление возлагались разведывательные, диверсионные и контрразведывательные задачи на оккупированной советской территории.

О конкретной боевой деятельности чекистов можно узнать из отчетных документов партизанских отрядов и оперативных групп органов госбезопасности — разведсводок, сообщений, спецсообщений, отчетов, донесений, записок, справок и т. д. Эти источники представляют собой колоссальный массив документов, дающий достаточное представление о борьбе советского народа на оккупированной территории.

Начиная с первых месяцев боевых действий с гитлеровскими оккупантами, органы госбезопасности стали получать донесения о разведывательно-диверсионной, контрразведывательной и специальной деятельности своих оперативных групп, действующих в тылу противника. Из этих донесений можно сделать вывод, что немцы контролируют только крупные населенные пункты и дорожные коммуникации. Исходя из этого, на значительной территории оккупированного СССР имелись резервы для борьбы с врагом.

Разведсводки представляли собой лаконичные конкретные сведения об оперативной обстановке на оккупированной территории, полученные агентурным и другими путями[880]. Соответственно, в Центральном штабе партизанского движения скапливалась разведывательная информация, которую начальник ЦШПД П. К. Пономаренко докладывал непосредственно И. В. Сталину. Верховный Главнокомандующий каждый раз внимательно изучал ее. Известен случай, когда П. К. Пономаренко и его заместитель по разведке майор госбезопасности С. С. Бельченко, отсортировали, по их мнению, «ненужную» развединформацию и представили отчет в лаконичной форме. И. В. Сталин поинтересовался, почему папка с разведсводками такая «тощая». Узнав, в чем дело, председатель ГКО в резкой форме отчитал начальника ЦШПД, сказав, чтобы такой самодеятельности больше не было, и разведсводки представлялись ему в полном объеме[881].

Более подробная информация содержалась непосредственно в отчетах о проделанной работе оперативных групп и партизанских отрядов. Что очень важно, рассекреченные документы доносят до нас информацию о негативных явлениях в некоторых партизанских формированиях и роли чекистов в их устранении[882].

Докладные записки представляют собой документы, содержащие информацию как о деятельности противника, так и недостатках партизанской борьбы[883]. В них содержится ценная информация о непосредственной боевой деятельности оперативных групп органов госбезопасности и партизан.

Более критично подойти к изучаемой проблеме позволяют трофейные документы гитлеровцев и их союзников — инструкции по борьбе с партизанами, указания по обращению с перебежчиками, приказы, доклады и т. д. Образ оккупанта в отечественной историографии представлен достаточно подробно. Вместе с тем нельзя забывать, что некоторые гитлеровские военачальники понимали, что нельзя применять по отношению к местному населению только репрессии. Так, в 4 пункте «10 основных положений для немецкого солдата по борьбе с партизанами» прямо указано — «Не мародерствовать»[884]. Это касалось местного населения, ну, а партизан, согласно этому документу, после допроса следовало расстрелять[885].

Интересные сведения о специальных формах и методах борьбы с партизанами можно почерпнуть из различного рода указаний по борьбе с ними. В частности, как проводить допрос пленных, на какие категории населения опираться в борьбе с партизанами[886].

Не менее значимые сведения доносят до нас документы гитлеровцев о формах и методах борьбы советских партизанских формирований[887]. Довольно много в трофейных документах говорится об агентуре чекистских органов, использующей яд для отравления немецких офицеров и солдат[888].

Определенное место в формировании источниковой базы проблемы занимают публикации на страницах советских газет очерков о борьбе советского народа на оккупированной территории. Так, уже 22 июля 1941 года в газете «Правда» была напечатана статья первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии П. К. Пономаренко «Разгорается пламя партизанской войны в Белоруссии», а 25 июля — статья секретаря ЦК КП (б) Украины М. А. Бурмистенко «Партизанская война против немецких фашистов на Украине».

Немаловажное место на страницах печати заняло освещение боевой деятельности партизан и подпольщиков. Только в течение шести военных месяцев 1941 г. «Правда» поместила более 100 статей и очерков о партизанском движении и военно-политическом положении на оккупированной врагом советской территории, а в 1942 году — более 230 публикаций[889]. Такое же внимание вопросам народной борьбы в тылу врага уделяли и другие газеты.

Газеты публиковали также материалы о конкретной деятельности чекистов, работающих в тылу противника. Так, 12 февраля 1942 г. газета «Правда» опубликовала уже изданный материал в газете ОМСБОН «Победа за нами» о действиях партизанского отряда Д. Н. Медведева в тылу врага. Мало кто тогда в стране знал о будущем Герое Советского Союза и его РДР № 4/70[890].

Материалы газет доносят до исследователя информацию о конкретных подвигах сотрудников органов госбезопасности, действующих на оккупированной советской территории. Так, в газете «В бой за Родину» 9 мая 1942 г. была напечатана статья о лейтенанте войск НКВД А. А. Рогове, воевавшем 4 месяца в партизанском отряде. Перечислялись его заслуги, за которые он был награжден орденом Красной Звезды. В газете «Дзержинец» от 25 мая 1942 г. опубликована статья о действиях в тылу противника старшего сержанта НКВД И. О. Ширнина, лично уничтожившего 27 гитлеровцев[891].

Представляют интерес статьи и брошюры, опубликованные на эту тему секретарями республиканских и областных партийных организаций, а также руководителями органов госбезопасности СССР[892]. В их работах содержались сведения об организации и руководстве партизанским движением, героических буднях партизан.

Немаловажным историческим источником являются напечатанные подпольщиками и партизанами листовки[893]. Наряду с газетами большое значение в политической работе среди населения оккупированных противником районов страны придавалось листовкам — самому доступному виду массовой печати. Их издавали и распространяли партийные подпольные органы, политорганы фронтов, непосредственно сами партизанские формирования.

Для анализа оперативной обстановки на оккупированной советской территории следует изучать и издания противника — газеты гитлеровцев и различных националистических формирований. На оккупированной советской территории шла борьба «за умы». В настоящее время для объективного изучения проблемы нельзя не учитывать и эти источники.

В годы Великой Отечественной войны командование германскими армиями создавало на оккупированной территории агитационно-пропагандистский аппарат. В основном он состоял из радиостанций и печатной прессы. В его составе значительную роль играли газеты. В Белоруссии, Прибалтике, Молдавии и на Украине, на оккупированной территории РСФСР создавались газетные издания. Они выпускались на русском, белорусском, украинском, молдавском, латышском, литовском, эстонском и других языках народов СССР. Среди них особую роль играли русскоязычные газеты[894]. Они издавались на занятой немцами территории РСФСР и восточной Украины. Среди них выделялись: «Донецкая газета», «Мариупольская газета», «Речь» (Орел), «Колокол» (Курск), «Курские известия», «Новая газета» (Рославль), «Голос народа», «Новое время» (Вязьма), «Пятигорское эхо», «Смоленский вестник», «Харьковский вестник» и др.

Значимую информацию о деятельности органов госбезопасности в гитлеровском тылу можно почерпнуть из мемуаров чекистов — непосредственных участников изучаемых событий. В настоящее время эти воспоминания продолжают являться ценным источником по теме исследования[895]. Характеризуя этот вид источника, хочется отметить, что наряду с определенной долей субъективности, в мемуарах содержатся данные, раскрывающие разведывательно-диверсионную, контрразведывательную и специальную деятельность органов госбезопасности на оккупированной советской территории. Мемуары, в большинстве своем, написаны хорошим литературным языком, наполнены фактами и подробностями, которые опущены в официальных документах.

Интересные взгляды на партизанскую борьбу можно найти в воспоминаниях гитлеровских военачальников. Так, Альберт Кессельринг, описывая партизанскую войну в Италии, выделил три направления, которые были характерны и для партизанского движения в СССР. Первым направлением Кессельринг называет хорошо подготовленные небольшие разведывательные подразделения. В СССР это были разведывательно-диверсионные резидентуры (РДР) органов госбезопасности. Вторым направлением он считает собственно партизанские отряды, отмечая, что ими контролировались целые районы и практически все местное население им помогало. И третьим направлением Кессельринг выделяет отряды, выдающие себя за партизан, а на самом деле состоящие из уголовного элемента[896].

Шеф внешней разведки фашистской Германии Вальтер Шелленберг в своих мемуарах признает, что «НКВД нанесло нам чувствительный урон», засылая своих агентов в организации и учреждения на оккупированной территории[897].

Достаточно значимое место в источниковой базе исследования занимают сводки Совинформбюро. Уже 25 июня 1941 г., на четвертый день войны, советские люди получили возможность познакомиться с первой оперативной сводкой. С того дня сообщения о положении на фронтах, работе тыла, партизанском движении, о героической борьбе Советской Армии и советского народа ежедневно приходили к миллионам читателей и слушателей. Сводки Совинформбюро публиковались в газетах, расходились миллионными тиражами листовок, распространялись за рубежом. Их слушали по радио в окопах и блиндажах, принимали в партизанских землянках, переписывали от руки. Без преувеличения, в годы войны это была самая желанная, самая долгожданная информация. Данный вид источника был изначально самым доступным, носил в большей мере пропагандистско-информационный характер, однако точных сведений о событиях на оккупированной территории не отображал. Так, например, 29 ноября 1941 г. в вечернем сообщении прозвучало о разгроме партизанскими отрядами штаба немецкого корпуса, в ходе чего было уничтожено 600 солдат и офицеров противника, 120 автомашин и 4 танка[898]. Ни место сражения, ни фамилии командиров отрядов не были указаны. Это было общее правило для такого рода сообщений. И только спустя определенное время, сопоставив дату и статистические данные с документами архивов, можно было сделать заключение о том, что речь шла об Угодско-Заводской операции чекистов-партизан Подмосковья, проведенной под командованием Карасева В. А., Бабакина В. Н. и Жабо В. В. К концу войны большая часть сообщений Совинформбюро была опубликована[899].

Помимо архивных материалов существенный интерес представляют опубликованные источники, затрагивающие направления деятельности органов госбезопасности СССР на оккупированной советской территории в 1941–1944 гг.

В 1990–2010-х гг. в Академии ФСБ России была проведена большая работа по публикации ранее секретных материалов, касающихся проблем участия органов госбезопасности в Великой Отечественной войне[900]. Это уникальный массив источников, раскрывающий многогранную деятельность чекистских органов по достижению победы над гитлеровской Германией. В данных сборниках представлены документы, в полной мере показывающие разведывательно-диверсионную, контрразведывательную и специальную деятельность органов госбезопасности на оккупированной советской территории.

В 2001 году при участии Управления ФСБ России по г. Москве и Московской области были опубликованы документы и материалы, рассказывающие об участии московских чекистов в разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. Большое количество документов посвящено деятельности чекистов в тылу противника. Уникальность этого издания заключается в том, что в нем содержатся документы, впервые доступные для исследователей. Вместе с тем в качестве критики хочется отметить, что ссылок на первоисточники, в частности, хранящихся в архиве ФСБ, в сборнике нет.

Следует отметить, что основной массив документов по истории зафронтовой деятельности органов госбезопасности СССР хранится в Центральном архиве ФСБ России. До сегодняшнего дня для большинства исследователей работать там является проблематично в связи с тем, что пока не снят гриф секретности с большинства документов. Однако эта проблема решаема. Дело в том, что документы в архиве ФСБ России хранятся экземпляром за № 1. Экземпляр № 2 можно найти в рассекреченном фонде Центрального штаба партизанского движения, хранящегося в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ).

Материалы, затрагивающие ряд направлений деятельности чекистов в тылу врага можно обнаружить в Российском государственном военном архиве (РГВА), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Центральном архиве Министерства Обороны Российской Федерации (ЦАМО РФ).

Определенную ценность представляют документы, хранящиеся в регионах, территория которых была оккупирована в годы Великой Отечественной войны, прежде всего в областных архивах ФСБ России и бывших партийных архивах.

Интересные документы имеются в фондах руководителей партизанского движения в годы Великой Отечественной войны, хранящихся в различных архивах г. Москвы. Например, материалы о разведывательно-диверсионной деятельности органов госбезопасности СССР на оккупированной советской территории можно обнаружить в фондах генерал-лейтенанта П. К. Пономаренко и полковника И. Г. Старинова.

Работа в архивах с различными по степени важности документами и материалами позволит исследователю по каким-то эпизодам найти документы разных ведомств. При их сравнении появится возможность с большей степенью достоверности отобразить реалии изучаемой проблемы.

О. А. Андрусь

О некоторых документах органов безопасности в годы Великой Отечественной войны

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне (1941–1945 гг.) — тема весьма широкая и многогранная. Работ по различным аспектам данной темы огромное множество. Несмотря на достаточно большое количество исследований, нельзя сказать, что тема себя исчерпала и полностью изучена. С полной уверенностью можно констатировать, что она и впредь будет востребована как из-за ввода в научный оборот новых данных, так и из-за важности ее для истории нашей страны и общества.

Новым стимулом к дальнейшему изучению истории органов государственной безопасности в войне стала широкая публикация исторических источников, осуществленная в предшествующие двадцать лет. Это прежде всего многотомное издание «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне»[901], кроме того, сборники документов, посвященные битве за Москву[902], Сталинградской битве[903], Курской битве[904].

Документы, представленные в сборниках, несут в себе колоссальный потенциал для исследователей, так как их полный и всесторонний анализ может дать множество новых данных. Кроме того, необходимо интегрировать содержащуюся в документах информацию в известную нам канву событий Великой Отечественной войны. Полученные результаты могут дать неожиданный, а зачастую и новый взгляд на события войны. Рассмотрим указанный тезис на конкретных примерах.

В сборнике «Огненная дуга: Курская битва глазами Лубянки» опубликовано достаточно много документов об оперативной работе подразделений «Смерш» Центрального фронта (командующий К. К. Рокоссовский). В июле-августе 1943 г. фронт вел активные боевые действия, принимая участие в Курской стратегической оборонительной (с 5 по 11 июля) и Орловской стратегической наступательной операциях (с 12 июля по 18 августа 1943 г.).

Согласно данным докладной записки, направленной в ГУКР «Смерш»[905] с 1 по 28 июля 1943 г., на Центральном фронте органами «Смерш» арестовано: шпионов — 29 чел.; диверсантов — 3; террористов — 6; изменников Родине — 56; за изменнические настроения — 80; дезертиров — 78; членовредителей — 102; трусов и паникеров — 20; антисоветского элемента — 114; участников контрреволюционных организаций — 2; за бандитизм — 1; пособников оккупантов — 6; за другие преступления — 20 чел. Всего — 517 чел.

В этой же записке приводятся данные, что за тот же период осуждено 384 чел., из них к высшей мере наказания — 65 чел.

В другом документе, докладной записке[906] начальника Управления контрразведки «Смерш» Центрального фронта об агентурно-оперативной работе органов «Смерш» Центрального фронта в июле 1943 г., говорится следующее. Путем усиления заградительной службы, как за боевыми порядками, так и в тылу частей, в июле 1943 г. задержано 4501 чел. Из них арестовано — 145 чел.; передано в прокуратуры — 70 чел.; передано в органы НКГБ — 276 чел.; передано в спецлагеря — 14 чел.; направлено в воинские части — 3303 чел.

В этой же записке приводятся данные — кем являлись задержанные на участке одной из армий Центрального фронта в июле 1943 г. Задержанные распределяются по следующим категориям: бывшие старосты — 35 чел.; бывшие полицаи — 59 чел.; служившие в немецкой армии — 34 чел.; бывшие в плену — 87 чел.; подлежащие призыву в Красную Армию — 777 чел.

Таковы цифры, характеризующие работу Управления и отделов «Смерш» Центрального фронта в июле 1943 г. во время ожесточенных боев на Курской дуге. Из цифр видно, что люди, упомянутые в документах органов «Смерш», являются как военнослужащими, так и невоеннослужащими, находясь на фронте и в прифронтовой полосе, в том числе на освобожденной территории после перехода Центрального фронта в наступление (15 июля). Также виден порядок цифр, характеризующий количество задержаний, арестов и осуждений по делам, ведущимся органами «Смерш».

Для создания полной картины необходимо рассмотреть другие данные. Сейчас, благодаря проекту по оцифровке архивных документов, а именно сайту «Память народа», появилась возможность работать с рассекреченными документами Центрального архива Министерства обороны РФ. В частности, со сведениями «О численном и боевом составе боевых частей Центрального фронта» за июль-август 1943 г. с детализацией вплоть до дивизий и полков.

Согласно этому источнику, в боевых частях Центрального фронта на 5 июля 1943 г. имелось 464 179 бойцов и командиров (2-я танковая армия — 21 005 чел.; 13-я армия — 133 715 чел.; 48-я армия — 60 752; 60-я армия — 60 716; 65-я армия — 71 395; 70-я армия — 73 113; части резерва фронта — 43 483 чел.)[907]. Общее количество личного состава было 711 575 чел.[908]

Таким образом, военная контрразведка Центрального фронта осуществляла контрразведывательное обеспечение частей составом более 700 тыс. военнослужащих, которые вели напряженные боевые действия. В ходе Курской битвы Центральный фронт получал маршевое пополнение, ряд соединений убыло из его состава на другие участки советско-германского фронта.

Для создания полного представления о балансе нужно привести данные о потерях в результате боевых действий, которые вел Центральный фронт. В боях с немецко-фашистскими захватчиками только с 5 по 10 июля 1943 г. Центральный фронт потерял: 31 651 чел. (8427 убитых, 16 402 раненых, 6154 пропавших без вести, 668 по другим причинам)[909]. Потери фронта за всю Курскую битву (с 5 июля по 18 августа 1943 г.) составили 198 939 чел. (безвозвратные потери — 63 107 чел.; санитарные потери — 135 832 чел.)[910].

Победа в Курской битве, как видим, нелегко далась советским войскам. Боевые действия носили ожесточенный и кровопролитный характер.

Сравнение данных о численном составе и потерях, вместе с цифрами, характеризующими работу военной контрразведки, показывают реальные масштабы работы военной контрразведки «Смерш» на примере такого крупного войскового объединения, каким являлся Центральный фронт.

Анализ приведенных данных позволяет опровергнуть заявления, которые иногда можно услышать от либерально настроенных деятелей, выступающих в средствах массовой информации и позволяющих себе высказывания, что основной задачей советских органов госбезопасности являлась «борьба с собственным народом». Данные антиисторические посылы находят свой отклик при написаниях сценариев к современным фильмам и сериалам о войне, а через них проникают в сознание населения, особенно молодежи.

Подобные подходы опровергаются фактическими, документированными данными и не соответствуют реальности. Более тщательные изыскания в этом направлении и доведение их результатов до граждан нашей страны могли бы дать несомненную пользу с точки зрения консолидации современного общества.

Рассмотрим еще один пример того, как опубликованные документы органов безопасности позволяют существенно уточнить картину исторических событий. Разбираемые события происходили во время летне-осенней кампании 1943 г. на советско-германском фронте.

В сборнике «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне» опубликован документ, представляющий из себя сообщение начальника 4-го полевого отдела 5-го (шифровального) Управления НКГБ СССР начальнику штаба Южного фронта[911]. Суть сообщения заключается в следующем: советские органы госбезопасности получили информацию о дешифровании немцами переговоров советского командования войсковых соединений фронта.

15 сентября 1943 г. пленный перебежчик немец Дюваль Фридрих, переводчик дешифровальной службы 12-й радиоразведывательной роты 549-го полка связи 6-й немецкой армии показал, что немецкая радиоразведка 6-й армии летом 1943 г. дала германскому командованию весьма ценные данные. В частности, советскими органами безопасности было выявлено, что немецкой радиоразведкой успешно перехватывалась двух-, трех- и четырехзначная шифропереписка советских 5-й ударной, 2-й гвардейской и 51-й армии.

В результате дешифрования материала германская радиоразведка устанавливала нумерацию войсковых соединений и частей указанных армий, намерения советского командования и т. п. Особенно легко поддавались дешифрованию двух-, трех-, четырехзначные коды. На дешифрование требовалось сначала до двух часов, а по мере дальнейшей работы — 5–10 минут.

О проводимом ранее наступлении Южного фронта германскому командованию стало известно из материала дешифрования, в особенности из материалов минометных частей — «Катюш», которые, согласно дешифрованным сообщениям, ранее получали по половине боекомплекта, а в период подготовки наступления стали получать до 7 боекомплектов.

Далее пленный показал, что немецкая радиоразведка легко дешифрует переговоры советского командования войсковых соединений по кодированным картам, которые после кодировки для уточнения координат часто указывали населенные пункты, таким образом, карта становилась легко читаемой немецкой разведкой.

В документе делается вывод, что показания пленного вполне соответствуют действительности, и делается предложение, чтобы все кодовые таблицы, выпускаемые войсковыми частями, утверждались специалистами шифровальной службы, а для крупных войсковых соединений для проверки устойчивости кода привлекать специалистов дешифровальной службы[912].

Для последующего анализа необходимо сказать, что составители сборника относят данные сведения к проведению Южным фронтом Донбасской стратегической наступательной операции (13 августа — 22 сентября 1943 г.), ориентируясь прежде всего на дату показаний пленного немца (15 сентября). Между тем внимательное изучение показаний пленного позволяет заключить, что они относятся к значительно менее известной войсковой операции, а именно наступательной операции на реке Миус (17 июля — 2 августа 1943 г.). Проводилась она несколько раньше.

События разворачивались следующим образом. Наступление советских 5-й ударной, 51-й и 28-й армий началось 17 июля 1943 г. с форсирования реки Миус. Вскоре в бой был введен второй эшелон, 2-я гвардейская армия. Были захвачены плацдарм и высоты за Миусом. Немцы спешно подтягивали резервы: 16-ю моторизованную дивизию, 111-ю и 336-ю пехотные дивизии. В разгар боев под Курском, для отражения советского наступления немцы из-под Курска перебросили на Миус 3-ю и 23-ю танковые дивизии, а также отборные моторизованные дивизии СС «Рейх» и «Мертвая голова». После подхода дополнительных сил немцы организовали контрудар по плацдарму. Советские войска после ожесточенных боев 2 августа оставили занятый ранее плацдарм за р. Миус.

Схема наступления на реке Миус

Советской стороной операция оценивалась как неудачная. Начальник штаба Южного фронта С. Бирюзов относил неудачу за счет нерешительных действий 2-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Я. Г. Крейзера и поспешности введения ее в бой по приказу командования фронта[913].

Однако современные исследования, после ввода в научный оборот новых исторических источников, в том числе немецких, дают высокую оценку действиям советских войск в данной операции и роли наступления на р. Миус в боевых действиях на советско-германском фронте летом 1943 г.[914] В частности, высоко оценивается значение данной операции Южного фронта в прекращении наступления германской армии под Курском (операции «Цитадель»). Убытие немецких дивизий на р. Миус, в том числе с направления главного удара под Курском («Рейх» и «Мертвая голова»), — без сомнения, весьма важный фактор.

Сведения, приведенные выше из документа 5-го Управления НКГБ СССР о дешифровании немцами переговоров советского командования войсковых соединений Южного фронта, полностью подтверждаются данными из немецкого отчета 6-й армии о боевых действиях в июле 1943 г. на р. Миус.

Вот как это описывает германский отчет. «На уровне ниже штабов дивизий в радиоэфире русских был очень низкий порядок. Как следствие этого, 14 июля радиоразведка 6-й армии (и дальнего, и ближнего действия) перехватила большую часть советских радиосообщений, что позволило нам оценить и закодированные сообщения, и те, что передавались свободно. Указания по радио позволили нам определить место расположения важнейших штабов Красной Армии. Например, то, что сразу за 5-й ударной армией находилась 2-я гвардейская. Мы также обнаружили, что 5-я ударная и 28-я армии создали свои собственные оперативные минометные группы, переместив средства со спокойных участков, каждая из которых равнялась двум или трем гвардейским минометным полкам»[915].

Как можно увидеть, информация из сообщения 5-го Управления НКГБ и из немецкого отчета 6-й армии говорит примерно об одном и том же. Упоминаются даже гвардейские минометные части «Катюш». Посмотрим далее.

Из того же отчета: «Радиоперехваты также обеспечили 6-ю армию информацией с все более возрастающей точностью об оперативном построении советских сил, развернутых перед нами. 1 июля мы впервые определили, что 41-й стрелковый корпус и 221-я стрелковая дивизия относятся к 5-й ударной армии. Через два дня стало возможным приписать 347-ю и 271-ю стрелковые дивизии 2-й гвардейской армии. {…} 15 июля наши операторы перехватили первые указания, в которых от 2-го гвардейского механизированного корпуса требовалось провести рекогносцировку в Дмитриевке, Степановке и Артемовке (предполагаемом направлении последующего удара). Эта информация согласовывалась с внезапным и достаточно заметным отсутствием передвижения всех солдат по нашему фронту, которое было замечено 14 июля и неизбежно привело к заключению, что для завершения сосредоточения советских войск требовалось пять дней — ровно столько, сколько предсказывала наша разведывательная служба. {…}

Необходимо еще раз подчеркнуть: в связи с тем, что для воздушной разведки условия оставались неблагоприятными на протяжении почти всего периода, за детальную информацию, которую получал штаб 6-й армии, следует хвалить наземную разведку и радиоразведку. Этот пример доказал особую надежность и важность этих двух видов разведки даже для операций достаточно большого стратегического масштаба»[916].

Немецкая разведка (прежде всего радиоразведка) вскрыла подготовку войск Южного фронта к наступлению, были выявлены состав и расположение войск, направление главного удара. Таким образом, причины не совсем удачного исхода боев советских войск на Миусе становятся понятны.

Упомянутый документ советских органов госбезопасности позволяет значительно четче обрисовать события на Южном фронте в июле 1943 г. Документ «не играл» потому, что был неверно локализован, а именно был отнесен к Донбасской стратегической наступательной операции (13 августа — 22 сентября 1943 г.), когда советские войска удачно прорвали германский фронт и развили наступление, полностью освободив Донбасс от захватчиков.

Как писал современный зарубежный историк, занимающийся этими событиями: «Через три недели русские атаковали снова — на этот раз с подавляющим численным превосходством, — раздавив оборону Холлидта[917], как яичную скорлупу. Окружение, прорыв и отступление его армии в направлении Днепра сразу же затмило предыдущий триумф»[918].

Схема Донбасской стратегической операции

Несмотря на традиционную западную «клюкву», т. е. русские атакуют непременно с «подавляющим численным превосходством», описание достаточно яркое.

Поэтому в рамках успешной наступательной операции по освобождению Донбасса, документ о том, что радиоразведка немцев что-то там дешифровала, не дает чего-либо существенного. Однако более тщательный анализ содержания документа органов госбезопасности, в том числе сравнение его с немецким источником, позволяют говорить, что документ сообщает о событиях июля 1943 г. (наступление на Миусе), а не августа-сентября (Донбасская наступательная операция).

Наступление Южного фронта в июле 1943 г. не являлось чем-то локальным и малозначительным. Как и наступление Юго-Западного фронта под г. Изюмом, оно оказало существенное влияние на военные события лета 1943 г., в том числе на решающую битву под Курском[919]. Таким образом, документы органов безопасности дают новые данные к анализу событий советского наступления на реке Миус.

Подводя итоги, можно с уверенностью утверждать, что документы органов безопасности времен Великой Отечественной войны, опубликованные за предыдущие годы, вполне заслуживают глубокого и внимательного анализа, который после его проведения может дать достаточно серьезный результат.

На первом примере, рассмотренном в очерке, показано, что данные документы могут послужить как иллюстрацией реальной работы военной контрразведки «Смерш», так и инструментом против заблуждений, присутствующих в обществе, а также против злонамеренных фальсификаций и искажений, связанных с историей органов госбезопасности.

Как можно увидеть при сопоставлении цифр, характеризующих оперативную и следственную работу органов «Смерш» Центрального фронта в Курской битве с боевым и численным составом советских войск фронта, эти цифры составляют сотые доли процента от общего числа участников. Установление подобных цифр необходимо для опровержения мифа о гиперболизированной кровожадности органов «Смерш». Подобный миф, не имеющий отношения к действительности, часто встречается в средствах массовой информации.

На втором примере, рассмотренном в статье, показано, что сопоставление содержащейся в документах информации с известной нам канвой событий Великой Отечественной войны позволяет значительно детализировать и уточнить ряд аспектов, в частности, дать новые данные по боевым операциям на советско-германском фронте.

Так, не вполне удачный исход боев в июле 1943 г. при попытке прорыва обороны немцев на «Миус-фронте» был обусловлен, в том числе, успехами немецкой радиоразведки. Причина, однако, была вскрыта органами НКГБ примерно через два месяца, т. е. в сентябре 1943 г.

Таким образом, кроме ввода в научный оборот новых исторических источников, необходимо не забывать и такой важный методологический аспект, как глубокий анализ ранее известных документов. Подобный анализ может служить как для детализации сложившейся исторической картины, так и отправной точкой для новых исторических исследований.

Воспоминания. Сообщения. Интервью

Н. М. Долгополов

Она была живой легендой

Героем Советского Союза партизанская разведчица Надежда Троян стала в 22 года. А до этого Надя была студенткой медицинского института.

Тогда же, в 1943-м, Гитлер объявил Троян своим личным врагом: это она участвовала в операции по уничтожению наместника фюрера в оккупированной Белоруссии палача Вильгельма Кубе.

Надежда Викторовна Троян не служила в свои юные годы ни в НКВД, ни в родственных этому наркомату ведомствах. Но ее с полным основанием можно назвать настоящей разведчицей. Молодая девушка, студентка медвуза во время войны быстро осваивала совсем иные университеты — партизанский отряд стал для нее настоящей школой разведки, которую она закончила экстерном и с золотой звездой Героя Советского Союза.

Н. В. Троян и Е. Г. Мазаник

Неслучайно именно Надежда Троян вместе с Еленой Мазаник и Марией Осиповой совершили невозможное: уничтожили фанатичного палача Вильгельма Кубе, за два года правления которого было убито на территории Белоруссии более 400 тысяч белорусов, русских, евреев.

Кубе был не только убежденным нацистом — протеже Гитлера превратился с настоящего изувера. Публично повторял, обращаясь к своим: «Надо, чтобы только упоминание одного моего имени приводило в трепет русского и белоруса, чтобы у них леденел мозг, когда они услышат „Вильгельм Кубе“. Я прошу вас, верных подданных великого фюрера, помочь мне в этом».

Н. В. Троян — медицинский работник

Закончилась война, и Надежда Викторовна Троян начала жизнь сначала. На нее смотрели с верой и ожиданием. И Герой не могла подвести фронтовиков, партизан, разведчиков, медиков — всех тех, кто были ее друзьями, однополчанами, коллегами.

Учеба в 1-м Московском медицинском институте имени Сеченова, защита диссертации на сложную и тогда редкую для медицины тему. Проректор родного института, доцент кафедры госпитальной хирургии, директор крупного НИИ.

Но война не отпускала, привязала накрепко, и Троян успевала работать, как умела и любила, — спокойно, с доброжелательной улыбкой, но с полной отдачей в Комитетах ветеранов войны и Защиты мира. Как председатель Исполкома Союза Обществ Красного Креста и Красного полумесяца, подняла эту организацию на высоту небывалую.

Все получалось. Так бывает у талантливых людей, и Надежда Викторовна никогда не обижалась на обывательский вопрос: «Как вы только все это успеваете, как?»

Приходилось успевать. Потому что после всего главного, в 22 года совершенного, ей надо было начинать с самого начала. Жизнь — это такая штука, где ничего нельзя сделать раз и навсегда. Фронтовичке, Герою предстояло еще только доказать, что первый, Геройский рубеж, был взят не только успешно, но и совсем-совсем не случайно.

И судьба Надежды Троян меньше всего похожа на праздничную хрестоматию, где главное действующее лицо получает все, законно ей причитающееся, в заранее оговоренные и точно установленные сроки. Жизнь подбрасывала незаслуженно тяжелые испытания. В 1964-м умер израненный муж-фронтовик, и врач Троян осталась с двумя маленькими сыновьями, которых было растить и растить. Через несколько лет Надежда Викторовна едва не погибла в автомобильной катастрофе. Достигнув высоченных государственных должностей, общаясь с шахами и королевами, была оболгана людьми из высшей партийной верхушки, которых с заведомой наивностью считала не способными на ложь и подлог. В 1989-м на ее глазах в 41 год скончался от сердечного приступа старший сын Александр. За полтора часа борьбы с этой трагической смертью она поседела.

Почему именно ей, столько нам всем отдавшей, приходилось так непросто? За что?

Я искал некоего душевного понимания с Троян. Найти его пишущему о человеке, которого видел разве что по телевидению, всегда нелегко. А без этого понимания контакт, сердечное доверие между персонажем и автором невозможно, что всегда сразу же понимает тот главный, кому и предназначен этот рассказ, — говорю о тебе, читатель.

К счастью, человек, с которым я долгие годы вместе шел по жизни, хорошо знал Троян. Мой учитель, строгий, скупой на похвалы, требовательный, иногда слегка жестковатый, умеющий выжимать из друзей и недругов все до самой-самой последней капли, всегда отзывался о Надежде Викторовне с огромным уважением. А ему, с ней относительно долгое время проработавшим, можно было верить. Жаль, но учителя давно не стало.

Так что теперь еще об одном, пусть несколько тривиальном. Пролетело всего несколько лет после ухода Надежды Троян, и выяснилось: ее современников — и друзей, и, быть может, недругов — на этой земле осталась горсточка. Да, написано немало статей. Есть книги, в основном повествующие о совершении акта возмездия.

Но все так мимолетно, сиюминутно. И оскомину набившее «надо было при жизни, при жизни» здесь так уместно. И как навсегда упущено.

Судьба Надежды Троян, начавшаяся подвигом, подвергнутая испытаниям, выдержала все труднейшие проверки. Долгая жизнь удалась: до 90-летия, которое отмечалось 24 октября 2011-го, Троян не дожила меньше двух месяцев.

Знакомство с сыном Троян — Алексеем Васильевичем Коротеевым, потомственный медиком, известным кардиохирургом, — меня поразило. Не в нынешних наших правилах, когда родственные отношения черствеют быстрее вчерашнего хлеба, так трогательно и с подобной любовью относиться к родителям. Значит, было за что. И наша работа с Алексеем Васильевичем Коротеевым-Трояном это доказала.

Ему и слово.

* * *

— Давайте вместе перелистаем наш семейный альбом, — предложил Коротеев. — О моей маме есть что рассказать. Иногда меня спрашивают: что это за фамилия такая — Троян? Троя, Троянский конь, древняя династия… Но нет, ничего общего с древними родами у нас нет. Троян — в переводе с белорусского — всего лишь вилы с тремя зубцами. Мама очень гордилась тем, что она белоруска.

Вот первая фотография. Наде Троян — четыре года. Родилась в маленьком городке Дрисса Витебской области. Теперь город переименовали в Верхнедвинск.

Это фотографии маминых родителей. Моей бабушке Дусе — Евдокии Григорьевне Троян — здесь за 40. Наш дед, Виктор Троян, был участником Первой мировой войны, кавалером Георгиевского креста. После выучился на бухгалтера и работал на различных предприятиях. В 1920–1930-е годы в поисках хоть какого-то нормального заработка семья с двумя детьми — Надей и ее младшим братом Женей — вынуждена была частенько переезжать из города в город. Где они только не останавливались — и в Иркутске, и в Канске, и в Воронеже, даже в Грозном. Поэтому Надя за время учебы сменила немало школ.

А в 1939 году семья переезжает в Красноярск. И Надежда поступает в школу имени 20-летия комсомола. Название было символичным: в дальнейшем с комсомолом было в ее жизни много чего связано. Стала секретарем комсомольской организации. Участвует в школьных спектаклях. Организует встречи со знатными людьми. А еще очень любит со школьными друзьями ходить в походы. Места там красивейшие. И вот они с одноклассниками разжигают лесной костер. Собирались, отмечали какие-то праздники, разводили костер, строили шалаши, причем никто из ребят не предполагал, что навыки походной жизни многим из них пригодятся совсем скоро и совершенно в других, далеко не мирных условиях.

А это интересная надпись на обороте фотографии: «Перед испытаниями по алгебре — 1939 год». Тогда экзамены называли испытаниями. Никто из них не подозревает, какие испытания ждут их всех всего через два года.

Когда Надя жила в городе Грозном, в параллельном классе учился Боря Галушкин — энергичный, веселый парень, занимался спортом, ходил в аэроклуб. После школы судьба их развела, с тем чтобы они вновь встретились при совершенно неожиданных обстоятельствах. Весной 1943-го мама была в диверсионно-разведывательном отряде «Буря», входившем в состав «Бригады Дяди Коли». База располагалась рядом с озером Палик, что недалеко от города Борисов. Как-то маме нужно было перейти через овраг, по которому тек ручеек. Шла осторожно, по свалившейся в воду березе. Вдруг на противоположном краю оврага появляется какой-то парень и начинает раскачивать этот шаткий мостик, пытаясь привлечь внимание симпатичной девушки. Мама удержалась, дошла до берега, собиралась отчитать паренька, как она умела. Тут и выяснилось: это же ее школьный друг Боря Галушкин. А на его защитной гимнастерке — орден Боевого Красного Знамени.

Он, как и многие ребята, студенты из московского инфизкульта, прошел специальную подготовку, стал бойцом ОМСБОНовского отряда и был десантирован в то самое подразделение, где сражалась мама. Борис погиб, посмертно ему присвоено звание Героя Советского Союза. Именем Бориса Галушкина названа одна из московских улиц. До сих пор в его московском институте физкультуры (теперь он именуется университетом) проходят соревнования на призы Бориса Галушкина.

Мама была интересной, на мой взгляд, даже красивой, очень красивой. И было у нее немало поклонников. Училась только на отлично. И вдруг в десятом выпускном классе неожиданно получает двойку за контрольную по математике. Как, что такое? Ведь написала все правильно. И тут в первый раз пошла в школу моя бабушка Дуся: что, собственно, происходит? Проведенное ею «следствие» установило, что в школе появился молодой учитель математики, который был бы не прочь проводить дополнительные занятия с десятиклассницей после уроков. И решился ради этого на то, чтобы влепить отличнице Троян «двойку» за контрольную. После воспитательной беседы с матерью ученицы пришлось ему поставить Наде Троян отличную оценку.

Закончила школу с красным аттестатом, который позволял без экзаменов поступать в любой институт. Она выбрала московский 1-й медицинский, санитарно-гигиенический факультет. Почему именно «сангиг»? Да потому, что на этом факультете была возможность попасть в общежитие, а на лечебном факультете — нет.

Но второй курс пришлось начинать в Минске. Незадолго перед войной отец нашел работу на знаменитой шоколадной фабрике «Большевичка», она до сих пор радует минчан, да и меня тоже, конфетами. И семья воссоединилась. Надя перевелась в Минский медицинский институт.

Вот интересная фотография. На обороте надпись: «День рождения Петра». Кто такой Петр, я не знаю, но карандашиком дописано «суббота, 21 июня 1941 года». Смотрите: за окном темно, а в июне темнеет поздно. Следовательно, ориентировочно это — часов 11–12 ночи. Ребята радостно отмечают день рождения, и никто не подозревает, что через несколько часов их жизнь круто изменится.

Семья оказалась в оккупированном Минске. Помню мамин рассказ о первой реакции на известие о начале войне: воскресенье, 22 июня, — значит, завтра, в понедельник 23-го, последнего экзамена по физиологии в успешно сдаваемой студенческой сессии не будет. Люди нападения не ждали, жили мирной жизнью. А всего через семь дней, в субботу, передовые части немецких войск вошли в Минск.

Мама сразу же начала свою борьбу. Оружием студентки мединститута были находчивость, решительность, смелость. Еще в школе прекрасно выучила немецкий. Это ей потом не раз помогало. Говорила без акцента, и немцы принимали ее за фольксдойче. Была у нее врожденная способность к языкам. Не правда ли, напрашивается аналогия с легендарным разведчиком, уроженцем далекого села Талица Николаем Кузнецовым, освоившим даже немецкие диалекты?

Уже в первые дни войны немцы устроили концлагерь на том самом месте, где Надя любила отдыхать с ребятами из института. Она знала, как туда подобраться незамеченной, да и фашисты в то время еще не были напуганно-осторожными. И мама с подругами подкрадывались к колючей проволоке, перебрасывали через нее куски хлеба, тряпки, смоченные водой, чтобы пленные могли хоть как-то утолить жажду. А когда они с девчонками набрались опыта — не знаю уж каким образом, но помогли нескольким военнопленным бежать из концлагеря.

Дома оставался радиоприемник, и она слушала сводки Совинформбюро. Писала от руки листовки, расклеивала их на минских улицах. Делала примерно то, с чего начинали краснодонцы из «Молодой гвардии». Никакой серьезной организации не было.

В 1942 г. семья переезжает в небольшой городок Смолевичи километрах в сорока от Минска. И мама устраивается в контору Торфозавода. Знала, что в тех местах действует партизанский отряд, народ об этом уже поговаривал. Но как установить связь с партизанами? Чувствовала, догадывалась, что ее знакомая, медсестра Нюра Косаревская, каким-то образом с партизанским отрядом связана. Но та на расспросы не отвечала, молчала.

Вдруг однажды мама случайно услышала разговор между двумя немцами: запланирована карательная операция по уничтожению отряда. Мама все бросила, побежала к этой Нюре: «Слушай, можешь мне верить, можешь — нет, но попробуй предупредить ребят, что вскоре здесь будут каратели». Подруга интереса никак не проявила, но на следующий день, когда приехало несколько грузовиков и солдаты, выстроившись в цепь, начали прочесывать лес, то обнаружили там только погасшее партизанское кострище.

Через неделю Нюра подошла к Наде: «С тобой хотят познакомиться партизаны. Ты должна будешь подойти на поляну на краю города в лесочке, встать около большого дуба и три раза свистнуть». Сюжет прямо из пушкинского «Дубровского».

Мама добралась до поляны на велосипеде. Свистеть не умела, и прихватила милицейский свисток. Стала перед дубом и три раза свистанула — тишина. Походила-побродила, свистнула еще три раза. Решила: что-то перепутала, села на велосипед, чтобы ехать обратно.

И прямо перед ней зашевелился куст. Вылезает парень чуть постарше ее и спрашивает: «Ты чего здесь делаешь?» Отвечает: «Гуляю». А он: «Ты прямо соловей-разбойник, нас всех перепугала. Думали, это полицейская облава». Так мама познакомилась с бойцами партизанского отряда «Буря», который входил в разведывательно-диверсионную «Бригаду дяди Коли». Ее возглавлял старший майор госбезопасности и будущий Герой Советского Союза Петр Григорьевич Лопатин.

Раньше было принято считать, что партизанские отряды — образование стихийное. Но теперь-то мы знаем, что движение координировалось образованным Центральным штабом партизанского движения, который возглавлял Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. И было у партизанского движения два направления. Тем, что создавалось в первые месяцы 1942 года знаменитым ныне 4-м Управлением НКВД СССР, руководил из Центра генерал Павел Анатольевич Судоплатов — фигура в советских спецслужбах заметная. Главная задача — разведка и диверсии. Большинство военных фильмов о разведчиках — и «Фронт за линией фронта», и «Фронт без флангов», «Часы остановились в полночь» (он о казни Кубе), и множество других кинокартин, книг — как раз о бойцах этого самого 4-го Управления.

В Москве, в районе Измайловского парка, в учебных лагерях готовились разведчики-диверсанты. Они забрасывались на территорию врага. Помимо разведки и диверсий задачей радистов, подрывников, бойцов, владевших всеми видами оружия, было создание серьезных партизанских отрядов из местных жителей с твердой воинской дисциплиной.

К примеру, в момент высадки в немецком тылу в отряд Петра Лопатина входили 12 человек. Ядро — из чекистов, пограничников. Затем отряд превратился в огромную бригаду, состоявшую из нескольких подразделений.

Ну и, назовем это вторым направлением, стихийно возникали партизанские отряды — в них местные жители, сбежавшие из плена или попавшие в окружение солдаты и командиры. Их тоже постепенно брал под опеку Центральный штаб партизанского движения.

В один из лесных отрядов «Бригады дяди Коли» — перешла вслед за мамой и вся семья Троян, включая и маминого брата Женю. Бабушка моя в свои тогдашние 40 лет стала кашеваром. Дедушка помогал по хозяйству, выпускал партизанскую газету, оба воевали.

Пишут, что мама была медсестрой, но из ее рассказов я понял: в 1942-м, это уж точно, оказалась она вторым номером пулеметного расчета. Участвовала в боевых операциях.

Одной из важнейших задач, поставленных перед партизанскими отрядами, была так называемая «рельсовая война». Подрыв вражеских эшелонов с военной техникой и живой силой. Каждый эшелон — это десятки танков, артиллеристских орудий, снарядов и сотни солдат. За два с половиной года разведывательно-диверсионная «Бригада дяди Коли» под руководством Лопатина пустила в Белоруссии под откос 328 немецких эшелонов — получается, что несколько дивизий.

Но какой же это был колоссальный риск! Если кто сейчас мирно едет в Минск на поезде, то сразу видит: в двухстах метрах от железной дороги — лес молодой, а дальше — высокий, старый. Немцы леса вырубали, не давали партизанам подойти близко к железнодорожному полотну, его берегли, тщательно патрулировали. Перед проходом важного эшелона обязательно проверяли — заминировано полотно или нет, пуская дрезину. А прямо перед эшелоном шла платформа с пулеметчиками. Делали все, чтобы предотвратить партизанские диверсии.

Поставить мину было реально единственным способом — только под носом у врага. Мины были двух видов — контактные и те, что взрывались при поджигании бикфордова шнура.

Мама рассказывала, что в отряде «Буря» воевали крепкие молодые ребята лет 25–30. Командир Михаил Скоромник — косая сажень в плечах. А комиссаром отряда был худенький, невысокий Лев Гольдберг. Товарищи беззлобно над Левой посмеивались и на первых порах не очень-то серьезно к нему относились. И вот холодной зимой группа разведчиков-диверсантов получила боевое задание: любой ценой уничтожить состав с новыми немецкими танками, который должен был пройти в районе Борисова. Подготовили партизаны бикфордов шнур, который сгорает со скоростью примерно один метр в секунду. Разведчики дождались, пока обходчики, осматривавшие рельсы и шпалы, ушли. До появления состава оставалось минут десять. Партизаны быстро заложили заряд под рельсы, размотали бикфордов шнур и снова укрылись в кустарниках.

Из-за поворота появился фашистский поезд. Впереди состава — платформа с пулеметчиками, которые должны уничтожить любого, кто попытался бы подобраться к рельсам перед идущим поездом.

Партизаны подожгли бикфордов шнур… До взрыва считанные секунды. Уже никакая силы и никакие тормоза не смогут остановить состав, вот-вот он подорвется на мине и десятки танков рухнут под откос. Горящий огонь быстро приближался к рельсам. И тут произошло непредвиденное: бикфордов шнур на белейшем снегу вдруг погас! А как же задание, если вражеские танки доставят до фронта?

Выход единственный: снова поджечь бикфордов шнур. Но для этого надо было выскочить из укрытия, добежать до погасшего шнура, чиркнуть спичкой и все это — в каких-то ста метрах от надвигающихся ближе и ближе немецких пулеметов. Все партизаны понимали: это верная смерть, шансов уцелеть, отыщись вдруг такой смельчак, ноль. И потому лежали в окопчике, не шевелились. Никто не хотел умирать.

Внезапно из окопа выскочил кто-то маленький, худой. Да это Лева Гольдберг. Кубарем понесся к насыпи. Попал под шквальный огонь, но перед самым носом у немцев успел снова поджечь шнур. Взрыв — и состав с танками идет под откос!

Пуля пробила шапку у отчаянного комиссара отряда, но остался он цел, даже не ранен — вот в чем было чудо. После этого эпизода, рассказывала мама, отношение бойцов к своему комиссару резко изменилось: стали считать его настоящим храбрецом. Тихий, скромный и застенчивый еврей потом, в 1980-е годы, перебрался в Израиль. И как тепло о нем вспоминали.

Я не знаю, слышали ли вы, что в феврале 1943-го во многие партизанские отряды была послана сталинская директива: уничтожить наместников Гитлера — на Украине палача Коха и Кубе, бесчинствовавшего в Белоруссии. Этот приказ был поставлен и перед двумя советскими спецслужбами — разведкой Генерального штаба, что теперь ГРУ, и перед разведкой госбезопасности — 4-го Управления, перед Центральным и Белорусским штабами партизанского движения.

На Украине на Коха охотился отряд Медведева. К Коху совсем близко подбирался Николай Иванович Кузнецов. Сделал он несколько попыток привести приговор в исполнение. Но не удавалось, и Кох, избежав возмездия, дожил до глубокой старости, умер в польской тюрьме, где содержался в удивительно мягких условиях. Выходил на прогулки, смотрел телевизор. Ему было разрешено получать письма, выписывать газеты. Возмездия так и не свершилось.

А в Белоруссии с февраля 1943 года все разведки, все партизанские отряды, подполье стремились уничтожить Вильгельма Кубе.

Выпало участвовать в этом и моей маме.

Кубе был не просто гауляйтером, но и лицом, приближенным к Гитлеру. Это личным приказом фюрера Кубе, уничтожавший людей в концлагере Дахау, назначен 17 июля 1941 года генеральным комиссаром генерального округа Белоруссия в рейхскомиссариате Остланд. На нескольких фото он запечатлен рядом с Гитлером и почти всей фашистской верхушкой — Герингом, Геббельсом, Гиммлером, Шахтом.

Для белорусов Кубе — воплощение дьявола. В первых числах июля в концлагерь рядом с Минском немцы поместили больше 140 тысяч человек — не только военнопленных, но и мужчин — жителей города и соседних с ним сел. Быть славянином, русским ли, белорусом, считалось преступлением.

А в еврейском гетто томилось 80 тысяч человек. Одной из наиболее бесчеловечных в мировой истории можно считать операцию с кощунственным названием «Волшебная флейта». С согласия гауляйтера арестовали около 52 тысяч жителей Минска. Большинство из них были зверски убиты. Повторю еще раз трагическую цифру — за два года правления Кубе уничтожено 400 тысяч населения Белоруссии. Был такой концлагерь Тростенец, ассоциировался он со словом «смерть». В нем погибли 206500 человек. Из всех лагерей стран Европы только в Освенциме, Майданеке и Треблинке убито больше.

Сожженная, уничтоженная гитлеровцами и бандеровцами белорусская деревня Хатынь превратилась в трагический памятник мужества простых людей и фашистской безжалостности. Были мы там с мамой холодной зимой, незадолго до открытия мемориального комплекса. Приехали в деревню, когда уже наступили сумерки. Мороз ой-ей-ей, народу — никого, только перезвон колоколов на ветру. Впечатления — на всю жизнь.

Кубе — не какой-то тупоголовый исполнитель чужой воли. Это он отдавал приказы на уничтожение людей и внимательно следил за их выполнением. Присутствовал на казнях, а однажды демонстративно вышел на площадь, мимо которой вели на расстрел длиннющую колонну людей.

Да, ликвидация Кубе была актом возмездия. Но не только. Его уничтожение должно было показать не одним фашистам, всему народу, что такие, как Кубе, — совсем не хозяева на временно оккупированной белорусской земле. На это были нацелены оперативно-разведывательные группы ОМСБОНа и Разведуправления Генштаба, партизанские отряды, созданные и действовавшие с их помощью.

По данным историков, за Кубе охотилось больше десятка различных групп, спецподразделений… По моим подсчетам, на Кубе совершено около дюжины тщательно подготовленных покушений. Немцы называли его везучим.

Мне кажется, дело не только в везении. Гауляйтер окружил себя профессиональной охраной, которая знала: случись что с Кубе, им тоже не сносить головы. Передвижения палача могли бы показаться хаотичными. Нет, они были тщательно продуманны. Он сознательно опаздывал на назначенные встречи. Переносил их, никого не предупреждая. Менял маршруты. Назначал важные мероприятия и не приезжал на них.

Тут была не одна лишь осторожность. Звериное чутье тоже. Кубе знал, на что шел, понимал: на него объявлена охота. Однако зверского насилия, введенного им в Белоруссии, отменять не собирался, действовал с вызывающей жестокостью. Понимал ли он, что не безнаказан? Да. И умело избегал расставленных смертельных ловушек.

Однажды партизаны передали информацию на Большую землю: Кубе должен в точно назначенные день и час приехать в Прилуки. И туда, взвесив все риски и отбросив сомнения, направили дальнюю бомбардировочную авиацию. Провели по существу войсковую операцию. Груз бомб был сброшен, цели поражены точно. Но Кубе в Прилуках не оказалось.

В его машину пытались въехать на заминированном грузовике.

Были намерения отравить гауляйтера. Однажды казалось, что с Кубе покончено, но он каким-то чудом не выпил приготовленную для него отраву.

В феврале 1943-го все было готово, чтобы уничтожить его на охоте, куда он уже отправился. Ждала в лесу палача засада. Люди подполковника государственной безопасности Кирилла Орловского хорошо подготовились к встрече Кубе и всей сопровождавшей его верхушки. Шквалом огня «охотники» были уничтожены, весь кортеж машин изрешечен пулями. Завязался бой, во время которого Орловский получил ранения обеих рук, практически потерял слух. К счастью, убитых у группы не было, и она сумела добраться с раненным командиром до партизанской базы. За эту героическую вылазку и за другие подвиги Орловскому впоследствии было присвоено звание Героя Советского Союза. Готовилась радиограмма в Центр об уничтожении мерзавца. Но Кубе, не доехав трех километров до точки охотничьего сбора, возвратился в Минск. Изворотлив, хитер, жесток был Кубе — как заговоренный.

В. Кубе (посередине)

А чуть позже пожертвовать жизнью ради того, чтобы исчез Кубе с лица белорусской земли, поклялся агент группы «Местные» Куликовский. Группа называлась так неслучайно. Входили в нее в основном белорусы, жившие раньше на территории Западной Белоруссии, где их звали «местными». Командир «Местных» опытнейший разведчик и будущий Герой Советского Союза Станислав Ваупшасов поговорил с Куликовским по душам. Тот, тесно связанный с партизанами, руководил у немцев отрядом самообороны. Имел все необходимые пропуска, чтобы проникнуть даже в Генеральный комиссариат. Но выйти оттуда шансов у Куликовского не было ни единого. Об этом честно сказал ему Ваупшасов. Куликовский оставался непреклонен. Спокойно зашел в комиссариат, предъявил аусвайс и уселся в ожидании приезда Кубе. Но то ли тревожным жестом, то ли какими-то нюансами поведения насторожил гитлеровцев. Они окружили его, потребовали сдать оружие. И герой предпочел смерть плену. Убив двух немцев, пустил в себя пулю.

«Местные» во главе с Ваупшасовым провели еще одну операцию. Подготовили ее тщательно, привлекли для этого немало помощников. Кубе не мог не приехать на городской вокзал, где ждали специальный поезд, возвращающийся с фронта. В поезде только высший командный состав и офицеры. Людям Ваупшасова удалось немыслимое. Они заминировали днем и ночью охранявшийся вокзал. Взрыв прогремел в точно назначенный час, уничтожив множество фашистских офицеров. Но не Кубе. Тот появился на вокзале гораздо позже.

С. А. Ваупшасов

И еще одна попытка. Из минского подполья дошла до партизан проверенная информация. Гауляйтера ждут на заводе, где полно разбитой немецкой техники. Кубе хотят показать, как умело ее ремонтируют в главном цехе. Его и заминировали. Быстро, однако, понятно, на скорую руку. Впрочем, подпольщики справедливо рассчитывали, что до прибытия Кубе и до взрыва оставался час, ну, полтора, и следов минирования заметить никто не успеет. А уж после будет не до того. «После» не наступило. Непонятно почему, но гауляйтер так и не приехал. Цех пришлось все равно взрывать, весь завод надолго вышел из строя.

Он должен был быть казнен 10 июня 1943 г. по дороге на Слуцк. Группа военной разведки подготовила засаду и уничтожила немало соратников Кубе. А его самого в длинном кортеже машин не оказалось.

Кубе хотели подорвать в театре 22 июня, где немцы отмечали начало войны. Взрыв уничтожил десятки немецких офицеров, но Кубе в театр не пришел.

Вроде бы удалось подобраться к его имению под Минском. По некоторым данным, он как-то заезжал туда с неизвестной женщиной, вероятно, любовницей. Вроде бы должен был приехать туда еще раз все с той же незнакомкой. Его ждали вооруженные мстители. Но, нет, и здесь не получилось: больше в имении гауляйтер не показывался.

Чудом удалось заложить мину в машину Кубе. Но автомобиль отправился в поездку без хозяина. Тот в последний момент изменил решение и остался в своем особняке.

В сентябре 1943 года Кубе был приглашен на банкет в офицерскую столовую. Дал согласие, и его терпеливо ждали. Прогремевший взрыв уничтожил три десятка фашистских офицеров. Но гауляйтер на банкет не явился.

В «Бригаде дяди Коли» непосредственное руководство операцией поручено было майору госбезопасности Ивану Федоровичу Золотарю. Он был командиром оперативной группы госбезопасности «Артур». Они с мамой после войны встречались в Москве, и на фотографии он написал: «Моему боевому товарищу Надюше Троян от майора госбезопасности Ивана Золотаря». А в отряде «Буря» отвечал за операцию по уничтожению Кубе начальник разведки подразделения Володя Лапин — настоящее имя, по-моему, Владимир Рудак.

В бригаде решили пойти по другому пути. Более сложному, исключительно рискованному, однако, как подтвердило время, единственно верному: во что бы то ни стало искать подходы к особняку, где жил Кубе. Кстати, этот особняк до 1970-х стоял в Минске, и находилось в нем Правление Союза писателей Белоруссии. Затем его снесли, место сравняли с землей.

1943-й год, Минск на осадном положении. У всех казарм, домов, где располагаются немцы — опорные точки с охраной, а в квартале, где жил Кубе, строжайшие проверки. На улицу с домом Кубе можно было выйти, только располагая специальным документом. Даже многочисленной обслуге Кубе, его жене Аните и маленьким сыновьям, чтобы попасть в зловещий особняк, надо было пройти две проверки. Сначала всех тщательно обыскивали нижние чины, а при входе в сам дом — дежурные офицеры.

А мама поддерживала связь с минским подпольем. Думаю, что Иван Федорович Золотарь перебрал несколько возможных вариантов, тщательно все взвесил, прежде чем остановил свой выбор на Наде Троян. Поручил именно ей самое сложное задание. Поставил перед ней задачу: сначала собрать сведения о распорядке жизни Кубе, найти из немалого числа обитателей дома Кубе надежного человека.

Золотарь одним из первых понял, что гауляйтера можно уничтожить только так: привлечь к акту возмездия кого-то из тех, кто обслуживал хозяина. Ведь тут суперосторожный Кубе ошибся, допустил роковой для себя просчет. Забывшись, пренебрегая предупреждениями охраны, купался в роскоши. Завел слишком много челяди. По самым приблизительным подсчетам, обслуживали дом около сотни человек. И, что особенно важно, местных жителей тоже. Среди них, как верили в специальной группе «Артур», входившей в «Бригаду дяди Коли», мог, должен был отыскаться кто-нибудь, кто бы решился помочь партизанам.

Если бы верный человек был найден, присмотрен, предварительно определен, надо было его завербовать и затем любым способом проникнуть в дом.

Почему Золотарь остановил свой выбор на совсем молоденькой Наде Троян? Понял, что у нее врожденные способности разведчика. Во-первых, великолепная способность владеть собой в экстремальных ситуациях, уникальное самообладание, быстрая реакция и, что очень важно, умение располагать к себе, находить контакт с любым человеком. Да, была Надюша Троян удачлива, осторожна, и с людьми сходилась не просто умело, а легко, искренне. Вот на эти качества, которые потом помогали маме и в дальнейшей жизни, обратил внимание Иван Федорович. Кроме того, знал, что Надя хорошо говорит по-немецки — это тоже имело большое значение.

Маме сделали документы, и она переселилась в Минск под своей фамилией. Стала резидентом группы «Артур», получив оперативный псевдоним «Канская». Может, сама его и придумала: до войны одно время жила в городке Канске. Вспоминая мамины рассказы, всплывает, что она даже заключила фиктивный брак, чтобы в случае чего объяснить этим свой переезд в Минск. Молодой человек, выбранный в «мужья», догадывался, что невеста — подпольщица. Поэтому и помог. Брак был оформлен официально. Вот такая история.

Начала мама искать подступы и обнаружила, что в особняке Кубе работает горничной Татьяна Калита — бывшая студентка медицинского. Она на несколько курсов старше мамы, потом преподавала в том же институте. А с ее мужем мама была знакома: учились в одной группе.

Связалась с Татьяной Калитой. Выяснила у нее, что среди обслуги, убирающей дом, трудно найти подходящего для партизан человека. Гестапо хотя и без обычной своей въедливости, но людей проверяло. Однако тут Кубе тоже допустил определенный просчет. Если ему нравилась какая-то молодая женщина-официантка, увиденная в казино или в офицерской столовой, он приказывал брать ее к себе в обслугу. И с мнением охраны не считался. Многие у Кубе работавшие, советскую власть действительно ненавидели, так что попробуй подойти с предложением помочь. Донесут мигом.

И все же, намекала Калита, есть среди прислуги народ порядочный. У некоторых родственники до войны работали в государственных учреждениях — партийных, военных. Появилась и новая категория обиженных немецкой властью — втихую, однако презирающих фашистов и того же Кубе. А выделяется своей честностью и достоинством только одна горничная — Галина Мазаник. Настоящее ее имя — Галина, но зовут ее почему-то Еленой.

Есть несколько версий того, почему Мазаник была допущена в дом Кубе.

По одной из них, 55-летний гауляйтер к ней особо благоволил. Елена Григорьевна была женщиной достаточно интересной. Плюс сложились у нее очень хорошие отношения с женой Кубе — Анитой. Привязались к Елене, которую в доме Кубе называли «Большой Галиной», и дети. Более того, Анита со временем собиралась забрать Галину в Германию.

Но даже «Большой Галине» не разрешалось убираться в спальне Кубе. Эти обязанности выполняла другая горничная, преданно служившая немцам. Искать подходы к ней — бесполезно: точно продаст и мгновенно.

Эти переданные Надей сведения в Центре проверили. И подтвердилось, что немцы не досмотрели. Мазаник до войны служила… в НКВД. Правда, всего лишь в столовой. А вот ее муж — шофер минского НКВД и сейчас, работая там же, находится в Москве.

Почему гестапо допускало подобные элементарные просчеты? Мерили весь народ по себе. Не приходило и в голову, что чувство ненависти может пересилить страх. Считали, что сопротивление на местах подавлено. Наслушавшись собственной пропаганды, и сами уверовали, что жители Белоруссии превращены в послушных рабов. Но и те, что пришли служить ради спасения собственной жизни, чтоб не умереть с голоду, натерпевшись и насмотревшись, имели теперь к гитлеровцам свои счеты.

И еще одно, что помогало: исход войны не был в те дни до конца предрешен. Но и до колебавшихся, сомневавшихся начало доходить, что просто так отсидеться, а тем более вкалывать пусть и по хозяйству, но все равно на фашистов, не получится.

Вот отрывки из письма, которое белорусские партизаны отправили одному из таких, то ли предавших, то ли надеявшихся пересидеть, но со временем прозревших. Специально не меняю ни стиля, ни орфографии. Хотя тут и менять ничего:

«Гражданин Малюшкевич!

Мы получили сведения, что Вы недовольны немецкой властью, беззастенчивым грабежом Вашей Родины, неслыханными издевательствами над нашим народом.

Приятно слышать, если наши сведения верны, что Вы еще сохранили совесть честного человека. Но одного пассивного недовольства теперь мало. Нужна активная борьба с теми, кто пришел незваным гостем на нашу родную белорусскую землю, нужна решительная помощь тем, кто уже теперь с оружием в руках борется с немецкими захватчиками.

Ваше общественное положение, Ваши знакомства и связи, доверие, которое немцы оказывают Вам, Ваше безупречное по отношению к немцам поведение до последнего времени могут дать Вам возможность оказать нам, партизанам, неоценимую помощь в борьбе с врагом. Вместе с тем, Ваша помощь партизанам дает Вам и Вашей семье полную возможность спасти свою жизнь от неминуемой расплаты, которая в самом недалеком будущем ожидает Вас и Ваших коллег по работе. И не только спасти свою жизнь, но еще заслужить почет и уважение в случае, если Ваша помощь будет достаточно эффективной.

Германия, которой Вы служили до сих пор, (надеюсь, Вы не настолько наивны, чтобы думать, что служите „незалежной Беларуси“) стоит уже на пороге поражения. Катастрофа Наполеона повторится и для Гитлера, но в еще более широких размерах.

Во время летне-осенней кампании 1943 г. (обычного сезона для немецкого наступления) Красная Армия не только отбила немецкое наступление, но сама перешла в контрнаступление, которое ведется и сейчас все более ускоренными темпами, освободила уже несколько сотен тысяч квадратных километров территории… Наши войска находятся менее чем в 70 км от Киева; скоро вся левобережная будет очищена от немцев…

Мог бы продолжить перечень подобных фактов и дальше, но думаю, что Вам и без того ясно, куда клонятся события.

Мы, партизаны, предлагаем Вам связь с нами и надеемся, что трезво взвесив факты, Вы согласитесь на наше предложение. Если Вам дорога своя жизнь и жизнь Вашей семьи, Вашей жены и детей, если в Вас жива совесть честного человека, если гуманность, любовь к Родине и свободе доступны и дороги Вашему сердцу, Вы, как всякий честный интеллигент, будете работать с нами.

Перед Вами два пути: или позор и репрессии Вам и Вашей семье или честная и радостная работа на благородном поприще воспитания юношества после войны. Мы думаем, что Вы изберете второй путь.

Человеку, передавшему Вам это письмо, Вы дадите ответ на наше предложение. Если Вы хотите встретиться с нами, сообщите точное место и время встречи. Если немедленная встреча не представляется для Вас возможной, сообщите о Ваших возможностях, а мы в свою очередь дадим Вам ряд заданий.

Если же Вы не согласитесь на наши предложения и попытаетесь выдать человека, передавшего Вам это письмо в руки немецких властей, смерть Вам и всех членов Вашей семьи будет единственной расплатой за Ваше предательство. Заверяю Вас в этом честном слове партизана. Письмо уничтожите тотчас после прочтения.

Секретарь Борисовского Горкома комсомола — Владимир Б.».

Да, многим, вступившим по собственной ли воле или чаще в силу обстоятельств в связь с гитлеровцами, надо было что-то предпринимать, причаливать к выбранному берегу. И если в 1941-м желанный берег виделся далеким, подчас уже недостижимым, то сейчас приближался, был относительно близок и притягателен. Особенно если оттуда, со своего берега, можно было увидеть протянутую руку.

А партизанам надо было торопиться эту руку протянуть. Случай как раз и представился. Моей маме с трудом, но удалось выйти на Елену Мазаник. Было несколько встреч. Из дома Мазаник отпускали редко, и она, чтобы приходить к маме, придумала, будто у нее болят зубы. Записывалась к врачу, выходила за территорию обнесенного проволокой района, где обосновался Кубе, и мама эти моменты использовала. Тоже записалась к тому же зубному врачу, надеясь на встречу с Мазаник.

Но не сразу, далеко не сразу Елена Григорьевна, ставшая после войны близкой подругой, согласилась сотрудничать с партизанами. Поначалу боялась, требовала доказательств, что мама действительно выполняет поручение командира партизанского отряда.

Мама передала в отряд всю полученную информацию. Партизаны смогли получить простенький, зато очень полезный рисунок расположения комнат. На нем была обозначена спальня Кубе. Чертежик по просьбе мамы подготовила Елена Мазаник.

18 августа 1943 года между Мазаник и мамой состоялся разговор. Смелая и убежденная в правоте молодая женщина поставила перед другой, в которой больше не сомневалась, сложную задачу: надо убить Кубе и только в его доме. Иного пути нет. Как нет у них двоих и права на отступление. Согласие Мазаник дала твердое. Начались уже вполне конкретные обсуждения, как практически осуществить акт возмездия.

Так что именно молодая разведчица Надя Троян была первой, вышедшей на Мазаник и, назовем вещи своими словами, ее завербовавшей. Так операция по уничтожения Кубе вступила в решающую стадию.

А дальше выскажу свое предположение. Думаю, две организации — военная разведка и разведка НКВД — свою работу в какой-то степени координировали. Есть на это и определенные ссылки в воспоминаниях начальника партизанского штаба Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко. Мама сообщила о вербовке в свой чекистско-разведывательный отряд. Где-то и кто-то передал информацию о шагах мамы в «Отряд дяди Димы» — его действия контролировала военная разведка. В нем была и Мария Осипова. В распоряжении двух разведок были магнитные мины английского производства с часовым механизмом.

И получилось так, что в сентябре 1943-го Осипова передала мину Мазаник. А та прикрепила эту мину к пружинам постели Кубе. В три часа ночи 22 сентября произошел взрыв. Кубе был убит, у него оторвало левую часть тела.

По некоторым рассказам, Анита Кубе находилась рядом с мужем, но чудом совершенно не пострадала. По другим — Елена Григорьевна посоветовала ей, беременной, спать в другой комнате. Были у них доверительные отношения.

Вот интереснейшая, не раз слышанная мною от главных действующих лиц, версия. «Большая Галина» знала, что между ждущей ребенка Анитой и Кубе нет согласия, и сжалилась, пожалела молодую немку. А та, вняв то ли предупреждению, то ли совету, спала отдельно от мужа — и уцелела.

Что не помешало ей, дожившей в Германии до глубокой старости, всячески обелять своего супруга. В своей книге Анита рисовала мужа одновременно и верным солдатом фюрера, и чуть ли не покровителем славян и евреев. Чушь полная!

Ну, Аните Кубе это как-то простительно. Или, сформулируем точнее, поведение Аниты объяснимо. Но есть и другие «адвокаты», которые, особенно в последние годы, пытаются представить палача неким защитником белорусского народа, спасавшим от казни даже евреев. Увы, подобная белиберда тиражируется, распространяется и в нашей прессе. Ее даже пытаются обманом выдать за официальную российскую точку зрения.

Но вернемся к акту возмездия. Моя мама, еще не зная о взрыве — после него прошло всего несколько часов, — пробиралась в уже оцепленный город, чтобы передать мину той же Мазаник. Запрятала точно такую же мину, которая была у Марии Осиповой, в торт и благополучно проскочила через все посты. Ее и проверяли, и обыскивали. Но, безусловно, мама обладала хладнокровием уникальным, к тому же была человеком чрезвычайно общительным. Заговорила охранников и мину пронесла.

Когда подошла на то самое место, где договорилась встретиться с Мазаник, выяснилось, что по всему этому району ищут совершившего покушение. И мама поняла, что надо как можно скорее в лес.

Палач уничтожен, но выйти из города практически невозможно. Да еще с миной. Ее потом часто спрашивали, ради чего ставила жизнь на карту, проходила сквозь кордоны, снова рискуя попасться с этой самой английской миной: город-то блокирован. Разве нельзя от мины избавиться? Ведь Кубе казнен, акт возмездия совершен.

Но не выбросила, объясняла мне: не хватало партизанам таких вот английских миниатюрных мин. Выбросить — это как избавиться от боевого, лично тебе доверенного оружия. Все-таки понятия о чести у того боевого партизанского поколения были высочайшие и чистейшие. И когда на выходе из города маму проверяли, то она поняла, что хоть оцепление в немецкой форме, а речь совсем не немецкая, с акцентом. Заговорила, оказалось — чехи и словаки. Она с ними нашла контакт, и они ее выпустили из Минска. Так что мину сумели использовать по назначению. А через несколько дней в партизанский отряд пришло несколько чехословаков из того подразделения.

Для фашистов уничтожение Кубе стало огромным ударом. Поняли, что на чужой земле они не хозяева. Объявили траур. По-моему, траур объявлялся в Германии еще только после разгрома под Сталинградом. По приказу Гитлера в Минск прислали самолет с гробом для Кубе.

Немцы провели следствие. Довольно быстро выяснили, кто совершил операцию. И Гитлер объявил всех ее участниц своими личными врагами. Были у него в личных врагах подводник Маринеско, художник Борис Ефимов…

Тетю Лену Мазаник и Марию Осипову одним кружным путем, а маму другим доставили на далекий хутор в «Отряд дяди Димы». Пришлось понервничать, дожидаясь самолета из Москвы. Нельзя им было оставаться в белорусских лесах.

И после войны, по крайней мере, мама и Елена Мазаник опасались мести со стороны недобитых. Однажды, по-моему, где-то в конце пятидесятых годов или начале шестидесятых, позвонила нам Елена Григорьевна Мазаник: «Надя, в Минске появился какой-то немец Кубе. Как думаешь, что делать?» Потом выяснилось, что немец — спортсмен, приехал в составе футбольной команды. Но все равно какие-то опасения существовали. Может, всем трем Героям — участницам акта возмездия дали соответствующие инструкции? Знаю, что нашего домашнего номера в телефонном справочнике не было.

Кстати, приведу еще один интересный факт. Уже десятилетия спустя в Минске появился настоящий родственник Вильгельма Кубе. Его внук работал в Белоруссии в представительстве одной немецкой фирмы.

А осенью 1943-го смерть Кубе фашисты попытались использовать для развязывания еще более жесткой войны на уничтожение. Пошли по Минску облавы. Невиновных ни в чем людей арестовывали на улицах, врывались в дома. 2000 человек были убиты.

И опять раздаются сегодня трусливые голоса. Не надо было трогать гауляйтера. Все равно немцев погнали бы. Но знали ли об этом все те, кто в 1943 мучился в концентрационных лагерях, страдал в тюрьмах в ожидании расстрела? Кто рисковал жизнью, метр за метром освобождая нашу землю от оккупантов и приближаясь к Минску? Или насмерть дрался с фашистами в партизанских отрядах? Известие о казни Кубе мир встретил как акт справедливого возмездия.

Немцы тоже поняли, что безнаказанно творить преступления на чужой земле им никто не позволит. Народ, стонущий под фашистом, распрямил плечи. Гитлеровская теория о бесполезности действий одиночных фанатиков была разбита и рассыпалась в клочья вместе со взрывом мины в спальне палача. Ясно, что акт возмездия совершен отлично организованными, подготовленными бойцами, которые твердо понимали, что для них, отстаивающих свою землю, нет ничего невозможного. Никто и не утверждает, будто подобные операции прямо влияют на ход военных действий. Но моральное состояние немцев было подавлено. Пришла растерянность. Если добрались до Кубе, то будут карать и других. Кто следующий?

Между тем маму с подругами доставили в Москву на специально присланном самолете. И тут ей, полагаю, как и Мазаник с Осиповой, пришлось пройти сложную процедуру долгого, детального, однако, если можно так сказать, дружелюбного или, скорее, беспристрастного, допроса.

В Москве долго обсуждали, как и чем награждать трех основных участниц успешнейшей операции. Итог дискуссиям подвел Сталин, произнесший: «Надо дать Героя трем смелым девчонкам».

29 октября 1943-го, в день рождения комсомола, Надежде Троян, Елене Мазаник и Марии Осиповой присвоено звание Героев Советского Союза за геройский подвиг, проявленный при выполнении боевого задания.

Если не ошибаюсь, за все годы со дня учреждения высшей награды этого звания удостоились лишь 95 женщин, из них трое — за уничтожение Кубе.

А Золотые звезды Героев маме, Мазаник и Осиповой вручал в Кремле всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин.

Вот короткий рассекреченный документ:

«СПРАВКА

на Героя Советского Союза ТРОЯН Надежду Викторовну

ТРОЯН Н. В., 1921 года рождения, уроженка дер. Дрисса Витебской области, белоруска, до Отечественной войны училась на 2 курсе Медицинского института в г. Минске.

С первых дней немецкой оккупации Минской области ТРОЯН установила связь с партизанским отрядом Героя Советского Союза тов. ЛОПАТИНА П. Г. и выполняла ряд важных специальных заданий командования этого отряда. Она неоднократно проникала в расположения воинских частей противника и дважды внедрялась в административные органы оккупантов, где собирала необходимую разведывательную информацию и передавала ее в отряд. Принимала непосредственное участие в подготовке операции по ликвидации палача белорусского народа Кубэ.

За боевую деятельность в тылу противника, проявленное мужество и героизм в борьбе с немецкими захватчиками в годы Великой Отечественной войны ТРОЯН Надежде Викторовне присвоено звание Героя Советского Союза.

НАЧАЛЬНИК ЦЕНТРАЛЬНОГО АРХИВА КГБ при СОВЕТЕ МИНИСТРОВ СССР — полковник

Подпись (расшифровка подписи)

5 мая 1965 года».

Далее от руки:

«Справку и фото в 1 экз. получил

Подпись (расшифровка подписи)

5/V-65 г.»

На справке — пометки от руки: Группа «Артура».

И еще одна деталь, которая удивила. На «Справке» значится номер страницы — 345 (!). Сколько же всего совершено! О чем, возможно, никогда не узнать. И о чем, бесспорно, были осведомлены мамины друзья партизаны и чекисты.

А мама до последних дней жизни тети Лены Мазаник с ней дружила. И Елена Григорьевна, когда приезжала в Москву, часто останавливалась и жила у нас. Мы ездили к ней в гости в Минск. Боевые подруги между собой созванивались, переписывались. В Минске Мазаник долгие годы работала заместителем директора библиотеки Академии наук Белоруссии.

С Осиповой они обе контактировали гораздо меньше. Не знаю, почему так получилось. Может, та была постарше. И как-то построже. Конечно, встречались, но дружили мама и Мазаник. Что тут скажешь? Так сложились взаимные симпатии. Или, может, все-таки сказывалась принадлежность к различным спецслужбам — разведке и ГРУ, к которой относилась Осипова?

Но вернемся в военное время. Вся мамина семья — родители и брат Женя — по-прежнему оставалась в лесу. Моя бабушка Дуся всю жизнь гордилась, что ее наградили медалью «Партизану Великой Отечественной войны».

Об участии в удачном покушении на Кубе заявили представители сразу нескольких отрядов. Одному из их командиров, приписавших этот подвиг «своим», пришлось после расследования даже понести наказание.

Хотела мама вернуться в лес. Но ее туда по понятным причинам не пустили. Было очень рискованно. И так на всех, кто имел хоть какое-то отношение к уничтожению гауляйтера Кубе, фашисты объявили охоту.

Сразу после прилета в Москву маму и Мазаник с Осиповой поселили на служебной даче в Серебряном бору. Полагаю, писали отчеты, отвечали на вопросы. Но это — лишь мои предположения. Подробностей о том периоде никаких. Да, жили в Серебряном бору — и все.

Вообще мама не любила рассказывать о боевых эпизодах, о том, что принимала участие в спецоперации. Об этом я постепенно, с годами узнавал от ее товарищей, а она все больше молчала.

После Серебряного бора мама обосновалась в Москве в служебной квартире рядом с Крымским мостом. У нее часто останавливались ребята, которых должны были забросить в тыл врага.

Как они к этому готовились. По всем законам, чтобы десантников не обнаружили, выброску собирались провести в пургу, в метель, чтобы прошло все незаметно, чтобы следы были заметены. Только снега все не было и не было.

Однажды начальство порадовало тех, кому предстояло рискнуть жизнью, билетами в Большой театр на «Снегурочку». Пригласили и маму. И казалось, что будущие партизаны, в первый раз в Большой попавшие, были полностью увлечены происходившим на сцене. Вдруг по ходу действия на сцене пошел снег — сработала бутафория. И тут один из парней как закричит: «Ребята, снег, снег пошел!» У всех у них прочно сидела в сознании мысль о том, что нужно дождаться снега, и как он пойдет — быстрее в самолет и в тыл врага.

Абсолютно, на 100 процентов уверен, что, идя на риск, никто из них ни о каких наградах не думал. Главное — выполнить задачу.

Иногда меня спрашивают, переживала ли мама, что не ее мина разорвала Кубе? Да, Господи, не в этом было дело! Важно, что палач уничтожен, и какая там разница, чья мина сработала.

Кстати, я часто задумываюсь над тем, что существует, наверное, два вида героизма, два вида мужества, скажем так. Один, когда солдат поднимается в атаку под огнем. Это — геройский поступок, он длится секунды, ну, может, минуты. А есть мужество разведчика: отдавать себе отчет в том, что любое неверное движение, любая ошибка в поведении, неточно произнесенное слово — и все, погибаешь или моментально, а еще хуже в мучениях. И последняя мысль, что доберутся до твоей семьи, уничтожат и ее. Но все равно человек шел на осознанный риск.

Для чего, почему, что было мотивом? И как это не просто прозвучит, мне кажется, основным мотивом был патриотизм. Заезженное слово? Для некоторых. Однако не для всех. Убежден, многие люди того поколения были настоящими патриотами, готовыми отдать жизнь за страну, за Родину. Вот что было самым важным. И не надо упреков в банальности.

А Надежда Троян становится студенткой третьего курса 1-го Московского медицинского института. Там работали и преподавали такие светила! Может, для людей, с медициной впрямую не связанных, фамилии Абрикосова, Збарского, Семашко, хирурга Ахутина, лечащего врача Сталина Виноградова говорят не слишком много. А медики произносят их с трепетом. К примеру, Збарский бальзамировал тело Ленина. Мама гордилась, что давал ей рекомендацию в партию сам Семашко. Были они ее преподавателями.

Как я предполагаю, больше всего ей нравились акушерство и педиатрия. Была она обычной, нормальной студенткой. В 1947-м сдала на отлично госы и получила красный диплом.

Однако учиться, а потом и работать врачом ей было сложно, потому что, начиная с этого времени, забот — множество. Во-первых, учеба и работа, во-вторых — семья и, в-третьих, общественная деятельность. Вот по этим трем линиям и шла жизнь.

В 1944-м пригласили ее в Ташкент на 20-летие советского Узбекистана. И мама рассказывала, что вместе с ней был летчик Ляпидевский, спасший в 1934 году челюскинцев. За это ему первому в нашей стране было присвоено звание Героя Советского Союза. И мама очень гордилась знакомством, продолжавшимся долгие годы.

День Победы застал ее в Баку на праздновании 20-летия Азербайджанской СССР. Победы так ждали. И когда объявили о подписания Акта о капитуляции, весь город вышел на улицы. По словам мамы, редко приходилось видеть ей такую всеобщую радость, такое единение.

Была в комсомоле, и, как всегда, активной. И в ноябре 1945-го года Центральный Комитет комсомола включает ее в состав делегации на Первый всемирный конгресс молодежи в Лондоне. Делегаты, несмотря на высокие награды и должности, — это вчерашние мальчишки и девчонки. Только многого уже добившиеся, столько испытавшие. Позади война, подвиги, тяжелая работа в тылу. Но шутили, разыгрывали друг друга. Вели себя так, как и надо вести молодым. Война закалила, но не озлобила.

Собрали в основном бывших фронтовиков. И они пришли в гимнастерках, в бушлатах, в военных шинелях. Тут женщины-фронтовички, среди них и летчицы (немцы звали их «ночными ведьмами»), которые служили в бомбардировочной авиации. Смотрите, кто в составе делегации. Герой Советского Союза, белорусский партизан Петр Миронович Машеров — будущий многолетний руководитель республики. Секретарь подпольного обкома комсомола Михаил Васильевич Зимянин — вскоре он станет одним их заметных партийных работников.

Но ехать-то в Англию, значит, требуется советским представителям соответствующий вид. И выдали им костюмы, которые почти всем показались шикарными, а для многих вообще стали первыми в жизни.

Надежда Викторовна Троян

Среди тех, кто помогал приодеться, был и комсомольский завхоз. Парень доброжелательный, к которому все хорошо относились. Но, скажем так, не очень много завхоз этот читал книжек. Собрал всю группу, человек двадцать, спрашивает: «Ребята, вроде все одеты-обуты, все есть. Может, чего не хватает?» А ему в ответ: «Спасибо, но вот эмоций у нас маловато». Завхоз не понял: «Чего-чего? А сколько вам надо?». Уже знали, что чего у завхоза не попросишь, всегда давал, только уменьшал в два раза. И мама попросила: «Знаешь, а если килограммчиков десять?» Завхоз заупрямился. Сошлись в итоге на пяти.

Встречали их в Лондоне хорошо. Делегация — солидная, давали пресс-конференции, было множество встреч. На Конгрессе приняли очень важный документ — обращение к молодежи всего мира: «В войне мы были едины. В мире мы должны оставаться объединенными. Мы также как и вы хотим мира, свободного от войны и страданий. И он будет у нас. Вперед за наше будущее. Ноябрь 1945 года».

В Лондоне зашел с иностранными сверстниками разговор о героизме. И мама поведала делегатам о Зое Космодемьянской. Потом рассказывала мне, что в первый раз услышала о подвиге Зои еще в Минске в 1942-м. Говорили о партизанке, как ни странно, немецкие солдаты. Чуть позже историю о погибшей разведчице Зое довелось услышать в «Бригаде дяди Коли». Мама подружилась с Любовью Тимофеевной Космодемьянской, матерью Зои и Александра — двух Героев Советского Союза. У меня и моего старшего брата книга о Зое и Шуре, написанная и подаренная нам их мамой Любовью Тимофеевной, была среди любимых.

А начались нападки на Зою, когда сам ее подвиг ставили под сомнение, — и мама поддержала журналиста, писателя Георгия Николаевича Фролова, долгие годы собиравшего материал о Космодемьянской, других молодых партизанских разведчиках. Понятно, что близка была ей эта тема.

На том же Конгрессе 1945-го в Лондоне был в составе делегации Герой Советского Союза Виктор Ливинцев, командовавший 1-й Бобруйской партизанской бригадой. Это он впоследствии напишет книгу еще об одной молоденькой разведчице Елене — Леле — Колесовой, посмертно, как и Зоя, удостоенной звания Героя.

А жизнь — обыкновенная, без торжеств и литавр, — шла своим чередом. И в 1947 г. Надежда Викторовна Троян выходит замуж за Василия Игнатьевича Коротеева.

Отец мой — Василий Коротеев — фронтовой журналист, военный корреспондент «Красной звезды». Познакомился с такими же, как и он, военкорами «Звездочки» Константином Симоновым и Михаилом Шолоховым. Естественно, общался с необычайно популярным тогда главным редактором «Красной звезды» генерал-майором Давидом Ортенбергом.

Прошел отец всю войну и всегда — на передовой. Первая короткая заметка о 28 панфиловцах, совершивших свой подвиг под Москвой у разъезда Дубосеково, подписана Василием Коротеевым. Воевал в Сталинграде, откуда он и сам родом. До войны был главным редактором «Сталинградской правды». Отца ранили, но в родную газету, он, перевязанный, заходил. А дошел до Берлина, расписался на рейхстаге.

В военные годы сдружились они с Константином Симоновым. И эта фронтовая дружба сохранилась, крепла.

После войны работал в «Литературке», был собственным корреспондентом «Известий» в Египте. Встречался с президентом страны Гамалем Абделем Насером. Освещал визит Хрущева. Написал несколько книг. Одна из наиболее известных — о капитане «Варяга» Рудневе.

Жили мы в доме на Беговой, где давали квартиры многим журналистам. Это недалеко от улицы Правды, на которой в огромном сером здании и располагались все центральные газеты.

В 1949-м году родился мой брат. Первенца назвали Сашей. В 1954-м к нему присоединился я. Вот такая дружная веселая семья. Но в конце 1950-х отец тяжело заболел. Не поднимался с больничной койки. Оперировали его в Научном центре хирургии, где я долгие годы работал. А в 1964-м папа умер.

Тут вдруг все как-то стихло. Раньше много друзей, полный дом, а после ухода отца — тишина. Мама — врач на кафедре госпитальной хирургии — остается с двумя детьми. Брала какие-то дополнительные дежурства, подработки. Жить-то надо было. Наступил непростой период.

И приходит к нам Константин Симонов. Говорит маме без всяких предисловий: «Надя, у меня вышла книга, там и о Василии. Хочу поделиться гонораром». Дал он маме тысячу рублей. По тем временам, да для нашей семьи — сумасшедшие деньги.

А однажды пригласил меня в свой рабочий кабинет, тут, недалеко от метро «Аэропорт». Подписал мне книгу «Разные дни войны». И тогда, мальчишкой, понял я разницу между понятиями «хороший знакомый» и «друг». Симонов — друг и настоящий.

Моя мама была богатым и счастливым человеком. Богатство измерялось не деньгами-бриллиантами, а тем, что ей довелось встречаться и дружить с замечательными людьми. Сейчас в моде словечко «элита». Вот кто был элитой нашей страны, входил в ее созвездие, созвездие Героев Советского Союза. Первые Герои Советского Союза — летчики, спасавшие экипаж парохода «Челюскин»: Михаил Водопьянов, Анатолий Ляпидевский, о котором уже поминал, Николай Каманин. Летчики Георгий Байдуков и Александр Беляков — они вместе с Валерием Чкаловым впервые перелетели в Америку через Северный полюс на самолете АНТ-25. Человек-легенда летчик-истребитель Алексей Маресьев — герой книги «Повесть о настоящем человеке». Первые полярники — Петр Ширшов и Эрнст Кренкель. Разведчица Надежда Троян. Трижды Герой Советского Союза летчик-истребитель Иван Кожедуб. Маршал Советского Союза Иван Конев… Героическое время и его героические люди…

Благодаря маме мне посчастливилось познакомиться с некоторыми из этой плеяды Героев. Однажды, было мне тогда лет шесть-семь, мама сказала, что ее пригласили в Вену на Всемирный конгресс по разоружению. «Что тебе привезти оттуда?» — спросила она. Я не понимал, что означает слово «конгресс» и что такое «Вена», да и представление о «разоружении» у меня было довольно своеобразным. Почему-то представлял, что соберутся бородатые дядьки, обвешанные пулеметами, саблями, гранатами, станут в круг и начнут кидать в кучу свое оружие. «Мама! Когда дяденьки начнут разоружаться, ты возьми, пожалуйста, маленькую саблю и привези мне», — попросил я.

Венским вечером после заседаний мама вышла из здания, где проходил конгресс, и заскочила в ближайший магазин игрушек, чтобы на скромные командировочные купить сыну пластмассовую сабельку. Вдруг дверь магазина отворилась, и на пороге появился руководитель советской делегации маршал Семен Константинович Тимошенко. «Надя! Ты что здесь делаешь?» — спросил он. «Да вот сыну Алешке саблю покупаю. Он о ней мечтает». Маршал даже обиделся: «Слушай, Надя, что ты парню какую-то ерунду покупаешь! Я ему настоящую саблю подарю». Мама подумала, что маршал чудит, и купила мне пластмассовую игрушку.

Прошла пара недель. И вот, в один из январских дней, когда я сидел дома один, в дверь позвонили. В то время детям не запрещали открывать дверь даже, когда они оставались в квартире без взрослых. Передо мной стоял военный в папахе. «Ты Алексей Троян?» — спросил он меня. «Да», — ответил я. «Ну, поехали со мной. Маршал приказал привезти тебя к нему». Мы сели в большой черный ЗИМ и по заснеженной дороге добрались до маршальской дачи в поселке Архангельское. На веранде деревянного дома меня встретил мой ровесник — внук маршала Тимошенко. «Хочешь, покажу, что у меня есть?» — спросил он и подвел к шкафчикам, в которых хранились настоящие сокровища для любого мальчишки — всамделишние ружья и винтовки. Я попал в сказку…

Тут за мной спустился уже знакомый военный. «Пойдем. Маршал велел тебе прийти к нему в кабинет». По деревянной скрипучей лестнице мы поднялись на второй этаж и вошли в комнату маршала. Окна занавешены тяжелыми занавесками, темно, и только на письменном столе стояла лампа с зеленым абажуром, ярко освещавшая листы белой бумаги, с которыми работал Тимошенко. Он был одет в военную форменную рубашку. Встал из-за стола, нагнулся и, улыбаясь, пожал мне руку. Затем адъютант принес ему настоящую саблю — точь-в-точь такую, с которыми офицеры ходят на парад. Сабля большая — примерно в мой мальчишеский рост. Я не верил своему счастью — настоящая сабля!!! «Тебе на память», — сказал Тимошенко, вручая подарок, который и сегодня является одной из моих самых ценных реликвий.

Вроде бы крошечный эпизод, а как много говорит о характере Тимошенко. Маршал, занятый сотнями государственных дел, не забыл данного вроде бы мимоходом обещания. Вот что значит слово маршала. И каким было его уважение к матери маленького мальчишки.

Мама дружила с Алексеем Петровичем Маресьевым. Для меня, как и для всех, он был настоящим человеком-легендой, воплощением мужества и смелости. Алексей Петрович нередко бывал у нас на даче — в обычном деревенском доме, стоявшем на самом берегу Пироговского водохранилища. Приезжал на лодке-моторке, за штурвалом которой, наверное, чувствовал себя как в кабине истребителя.

— Дядя Леша! А как мне стать летчиком? — спросил я его однажды.

— Ну, старик, самое главное — это воспитать силу воли, — ответил Маресьев.

— А как ее воспитать?

— Ты конфеты любишь? — спросил летчик.

— Да. Особенно «Мишку в лесу», — признался я.

— А домашние задания по арифметике любишь делать?

— Терпеть не могу, — врать Герою, мне, второкласснику, было невозможно.

— Тогда возьми конфету и положи ее прямо перед собой. И скажи себе, что сможешь съесть ее только, когда закончишь арифметику. И вот так понемножку давай себе все более и более сложные задания. Делать зарядку по утрам, обливаться холодной водой… И скоро увидишь, что можешь управлять собой. А это сложнее, чем управлять самолетом, — наставлял меня Алексей Петрович Маресьев.

Надо сказать, что эти простые советы крепко запали мне в душу, и я очень благодарен за них знаменитому летчику.

И другой эпизод, участником которого снова стал Маресьев. Было мне лет десять. На майские праздники мы с мамой и старшим братом поехали отдыхать в пансионат «Пахра», что на берегу реки. Стояли теплые деньки, и по берегу ползало множество маленьких ужей, которые сворачивались в клубочки и грелись на солнышке. Тогда я их совсем не боялся. Вместе с приятелем мы поймали несколько змей и, никому ничего не сказав, спрятали их в тумбочку, стоявшую в нашей комнате. В этот самый день к нам приехал Алексей Петрович.

— Дядя Леша! Хотите, я вам тайну покажу? — спросил я своего кумира.

— Да, старик, пошли, посмотрим, — бодрым голосом ответил человек-легенда.

— А вы маме не скажете? — на всякий случай поинтересовался я.

— Ну что ты! Тайна есть тайна! Слово летчика, — ответил дядя Леша. Мы вошли в комнату и подошли к тумбочке.

— Откройте тумбочку, — сказал я.

Ничего не подозревавший Алексей Петрович открыл и оттуда разом выползло с десяток ужей… При этом, соскучившись по свободе, они яростно зашипели. «Настоящий человек», живая легенда, воплощение мужества и героизма, испуганно закричал и отскочил от тумбочки. Мы с приятелем никак не ожидали такой реакции. Мы-то хотели порадовать гостя своим маленьким зоопарком, а он чего-то так испугался… Алексей Петрович заставил нас с другом закрыть тумбочку, завязать ее веревкой и оттащить на берег реки, где несчастные ужи обрели нежданную свободу. Оказалось, что и герои иногда чего-то в жизни могут бояться.

Кстати, у мамы, очень смелой, решительной, тоже была слабость: боялась мышей. А мне как раз мыши были очень нужны для мальчишеских экспериментов, когда запускал их в полет на самодельной ракете. И я пришел к маме в институт, чтобы попросить достать мне лабораторную мышку. Видно было, что даже просто разговор о мышах не вызвал у мамы большой радости. Она взяла телефонную трубку, позвонила в лабораторию и сказала, что сейчас туда придет сын за маленькой мышкой. Спокойно разговаривала со своей подругой, работавшей на другом конце Пироговской улицы. Вдруг, та, которая тоже боялась мышей, закричала в телефонную трубку: «Мышь!!!» Увидела, что одна из подопытных мышек выскочила из клетки. Услышав этот крик, Герой Советского Союза в мгновение ока инстинктивно запрыгнула на стол. Ничто человеческое героям было не чуждо…

В нашем доме на Беговой жил Борис Николаевич Полевой, написавший «Повесть о настоящем человеке». Пожалуй, один из наиболее известных в те годы писателей. И вот в начале 1960-х к подъезду, где он жил, подкатило несколько больших «правительственных» лимузинов. Мы, мальчишки, возвращались из школы, и я, как сейчас помню, грустно нес в своем портфеле дневник с «двойкой» по чистописанию. И вдруг из казавшихся нам длиннющими черных машин вышло очень много серьезных, одетых в почти одинаковые пальто и шапки дядей. И лишь один из них был совсем не похож на других, на наших. И тут нас всех осенило и прорвало радостным криком: «Товарищ Фидель, да здравствует Фидель Кастро!» Фидель — вождь Кубы — символ движения вперед, свободы, победы над американцами и прочими, кто нам угрожал, но кого мы ни капельки не боялись, приехал в гости к Борису Полевому.

Может, и была с Фиделем какая-то охрана, но к нам, к вопящей от радости ребятне, она отнеслась очень лояльно. Мы окружили крепкого, мощного бородача и наперебой кричали: «Автограф, автограф!» И кубинец оценил наш порыв. Остановился, терпеливо ставил подпись на листочках бумаги. У меня в портфеле лежал только дневник со злополучной «парой» по чистописанию. Нечего мне было терять, и я протянул его вождю кубинской революции. Потом выбрался из толпы, и увидел в дневнике аккуратно выведенное заглавными русскими буквами «ФЕДЯ». Дома с гордостью показал дневник с автографом маме с папой. О «двойке» они, да и я, даже не вспомнили.

Из детских воспоминаний сложилось впечатление, что всегда дом был полон гостей и друзей. Вечно у нас кто-то оставался ночевать, жили в Москву командированные фронтовики.

Признаюсь вам, что мама, а благодаря ей и я, были знакомы с некоторыми разведчиками. Хорошие отношения сложились с Павлом Анатольевичем Судоплатовым, руководившим в годы войны 4-м Управлением. У меня дома хранится фото Надежды Троян с Судоплатовым. Снимок сделан около стадиона «Динамо», тут бойцы ОМСБОН.

С особенным уважением Надежда Троян относилась к разведчикам-нелегалам. Она дружила с Анной Федоровной Камаевой и ее мужем Михаилом Ивановичем Филоненко. Эта семейная пара встретилась во время войны, когда Анна и Михаил были сотрудниками IV (разведывательно-диверсионного) управления НКВД.

Мало кто знает, что если бы Москва была захвачена фашистами и окажись Гитлер в нашей столице, Анне Камаевой было бы поручено уничтожить фюрера. Она должна была выдать себя за представительницу религиозной общины, радостно встречающей Гитлера, и, подойдя к нему с приветствием, подорвать спрятанную под одеждой гранату, обрекая себя на неминуемую гибель. После того, как фашистов отогнали от Москвы, Анна стала бойцом ОМСБОНа, где познакомилась со своим будущим мужем.

С мамой они сдружись, но после войны довольно быстро, году в 1947-м, куда-то исчезли. Теперь-то можно вспомнить их историю. Стали нелегалами, работали сначала в Чехословакии, затем перебрались в Латинскую Америку. В 1950–1960-е годы Михаил Иванович Филоненко был резидентом нашей разведки в одной из латиноамериканских стран. За границей у них родилось трое детей: два сына и дочь, которые даже не подозревали о том, кем на самом деле являются их родители.

Я верю в рассказ Анны Федоровны о том, что писатель Юлиан Семенов использовал некоторые эпизоды ее жизни для создания образа советской разведчицы — радистки Кэт из фильма «Семнадцать мгновений весны». И годы спустя Анна Федоровна признавалась, как боялась, что в момент родов может закричать по-русски и тем самым выдать себя и мужа. Но кричала она совсем не по-русски.

Когда Михаил Иванович серьезно заболел, пришлось после многих лет нелегальной работы за кордоном срочно добираться через полмира до Москвы, Как же тяжело далось это и ему, и Анне, на которую легли все обязанности — и матери, и жены, и разведчицы. А дети, только в Москве поняв, куда так рвались мать с заболевшим отцом, сказали им: «Теперь мы знаем, кто вы. Вы — русские шпионы». На родном не говорили.

Здоровье Михаила Ивановича было изрядно подорвано многолетним хроническим стрессом, и мама всячески старалась ему помочь. Прекрасный хирург Бураковский сделал Михаилу Ивановичу Филоненко аорто-коронарное шунтирование. Сегодня — это рабочая операция, хотя тоже весьма непростая. Тогда она была связана с большим риском. Помимо этого у Филоненко был рак поджелудочной железы.

Маму поражало, насколько бескорыстными были эти герои, которые всю свою жизнь служили Родине. В Латинской Америке пара «работала миллионерами», по крайней мере, были они людьми очень обеспеченными, А зарплату офицеров разведки, которая шла им на счет в Москве, перечисляли в Фонд Мира. Когда приехали, денег — немного, а хороших продуктов достать трудно. Возникли проблемы: требовалось диетическое питание.

Помните это словечко «достать»? И мама специально ходила к Андропову. Он помог.

Но продукты нужны были постоянно. И когда мама стала руководителем советского Красного Креста, то получила право на талоны в закрытую столовую на Грановского. И однажды она нас с братом огорошила: половина талонов — нам, половина — Филоненко. Каким же дефицитом были тогда хорошие продукты…

Михаил Иванович умер от злокачественной опухоли. Он был госпитализирован в Московский онкологический институт имени Герцена в 1-м Боткинском проезде, и мы часто навещали его во время болезни. Так получилось, что мне пришлось беседовать с Михаилом Ивановичем за несколько часов до его ухода из жизни. Сидели в садике Института Герцена, и Михаил Иванович, будто предчувствуя скорую кончину, говорил мне очень серьезные и важные вещи: о том, что главным стержнем для настоящего человека должна быть любовь к Родине и стремление жить во имя нее. Я навсегда запомню эту беседу. На редкость откровенным получился тогда разговор. Это сегодня, как врач, я понимаю, что уже было у него предчувствие — ночью нелегал Филоненко умер.

А 20 декабря 1967 года, в день 50-летия создания ВЧК-КГБ, маму пригласили на торжественное заседание в клуб КГБ. Она сидела в президиуме рядом с полковником Рудольфом Ивановичем Абелем. Познакомились, и, выходя из зала после заседания, мама попросила его оставить автограф на пригласительном билете. Абель поставил подпись и кроме этого подарил маме небольшой кусочек ватмана, на котором нарисовал маленький домик на лесной опушке: это была его подмосковная дача. Подарив свой рисунок, Абель спросил маму, не хочет ли она, чтобы на пригласительном билете оставил автограф и подтянутый представительный мужчина средних лет, который стоял с ними рядом. Мама, конечно, согласилась и тот, улыбнувшись, написал по-английски: Lonsdale. Это был легендарный разведчик Конон Трофимович Молодый, о котором снят фильм «Мертвый сезон».

Вообще этому пригласительному билету цены нет: на нем оставили автографы многие легенды советской разведки. Так, расписалась на нем полковник Зоя Воскресенская. В те годы она была известна как писательница, которая писала детские книги с рассказами о Ленине. А как разведчице ей пришлось работать в Швеции и Финляндии. Сколько она сделала в военные годы для внешней разведки.

Но и выполняя свою основную задачу, Зоя Ивановна между делом собирала материал для своих будущих книг. Узнавала, как жил Ленин в эмиграции в этих странах. А так откуда бы взяться уникальным материалам, вошедшим в книги, издававшимися миллионными тиражами?

Еще мама рассказывала мне, что когда приходила на стадион «Динамо» в праздники, то всегда встречала Сергея Игоревича Иванова. Он возглавлял наш российский МИД. Его отец был одним из командиров отряда ОМСБОН.

Мама же еще в 1947-м поступает ассистентом на кафедру госпитальной хирургии. Эта та самая, что впоследствии стала Институтом Петровского. Работала она с моим будущим профессором Иваном Захаровичем Козловым, со ставшим затем академиком, ректором Первого мединститута Владимиром Ивановичем Петровым — все только что вернулись с фронта.

Надо было двигаться вперед, изучать языки, читать иностранные медицинские журналы, за что они все и взялись. И однажды мама похвасталась: «Слушайте, мужики, я тут одного такого в журналах хирурга обнаружила. О нем и статьи, и даже некоторые издания в честь него названы. Фамилия его Серджери (по-английски — «хирургия». — Авт.). Что ж, посмеялись, и продолжили языковой штурм.

Кстати, и я потихоньку к языкам приобщался. Сейчас я, врач-кардиолог, довольно легко перевожу с английского многие специальные статьи и книги, касающиеся кардиологии, и делаю это, смею думать, профессионально, не без пользы.

В 1950-м году пришел на кафедру госпитальной хирургии Первого меда Борис Васильевич Петровский. Великий врач, с которым у мамы до последних его дней сохранялись и дружба, и взаимное уважение. Был он прекрасным учителем, и мама защитила диссертацию по сложной, мало тогда у нас разработанной теме, и в 1965-м ее утвердили в звании доцента по кафедре хирургии.

Была способным хирургом. Помогали ей опять-таки быстрота реакции, способность к самоконтролю. Относилась с огромным уважением к Борису Васильевичу, считая его в хирургии первым после Бога. Петровский тоже выделял Надю среди своих учеников.

Что я хочу всем этим сказать. Звание Героя, партизанское прошлое, фронтовые подвиги, конечно, значили многое. Но никак нельзя было останавливаться. Требовалось идти вперед. И люди, у которых, казалось, война отобрала силы, нервы, здоровье, прекрасно это понимали. Ни то что «Герой должен быть примером». Это — схема, но за ней было стремление построить и новую жизнь так, чтобы оставаться первым в профессии, работать достойно, осваивать новое. На прежних заслугах никто не почивал. Не такой закалки были эти люди. И почти все мамины друзья по отряду, по войне в этой жизни не затерялись.

Мама работала на кафедре долго. И отношение к Первому меду, как к родному дому, у нее оставалось всю жизнь. Гордилась и учителями, и своими студентами, среди которых тоже был Герой Советского Союза — медик, летчик-космонавт Борис Борисович Егоров.

По пятницам Борис Васильевич Петровский проводил конференции, на которых отчитывался каждый заведующий. Это людей воспитывало, объединяло. И мама, даже когда уже работала в других местах, обязательно по пятницам туда приезжала.

Приходилось подниматься и на высокие трибуны. И мама Первый мед представляла достойно. Выступала в Кремлевском дворце съездов.

Была дружна с писателями. О Константине Симонове я уже говорил, познакомилась с Сергеем Смирновым, одним из первых взявшимся за открытие неизвестных героев Великой Отечественной. Знала многих артистов. Любила цирк и его людей.

И никогда не замыкала этих знаменитостей только на себе. Всегда старалась поделиться радостью общения с коллегами по работе. Приходил в Первый мед Сергей Сергеевич Смирнов, ее усилиями появлялись в стенах вуза другие популярные и всем симпатичные личности. Насколько мне известно, первый, что называется, выход в свет маршала Георгия Константиновича Жукова, который довольно долго был в опале, произошел при мамином участии, когда встретился он с врачами Первого меда.

Бывало, шла мама на некоторые уловки. Однажды накануне Дня Советской армии 23 февраля около нашего дома на Беговой, рядом с булочной, останавливается «Волга» и выходят из нее два Героя Советского Союза. Один в летной форме полковника, другой — в гражданском. И мама пригласила их к нам домой попить чайку. Оказалось, это легендарные летчики Владимир Илюшин и Георгий Мосолов. И стали они друзьями и частыми гостями Первого мединститута.

В праздники считала мама своим долгом выступить перед сотрудниками нашей военной кафедры. И как она умела рассказывать! Не сыпала заученными фразами. От горького, трагического вроде бы невзначай переходила порой к смешному. Эпизоды рисовала яркие, война у нее не превращалась в сплошной бой, постоянный подвиг. Не стеснялась говорить о людских слабостях. Не клеймила тех, кто вынужден был работать при оккупации на немцев, а ведь это еще долгие годы после войны считалось чуть не предательством. А мама называла предателями лишь тех, кто на ее вопрос «придут наши, что им скажешь?» отказывались помогать партизанам и подпольщикам. Этих она презирала.

Ее стараниями установлен в институте памятник павшим медикам работы знаменитого скульптора Льва Кербеля.

Приходившие почтить память старели. Покидали этот мир. Но традиция перед 9-м мая возлагать цветы оставалась, и мама поддерживала ее долгие, долгие годы. А за ней шли и другие.

Не изменила этой традиции и когда вышла на пенсию. Наверно, только мы с мамой знали, как нелегко давались ей последние годы жизни. Но считала это своим долгом, готовилась, тщательно и со вкусом одевалась и шла на такие встречи как на праздник. В 2008-м, когда отмечалось 90-летие комсомола, помогала к этому торжеству готовиться. И пришла в свой МОЛМИ на встречу с комсомольцами разных лет. А скольких это ей сил стоило, никто не догадывался.

Но это я забежал вперед. Работала она всегда много. В 1967-м министр здравоохранения Петровский назначает Надежду Троян директором Центрального научно-исследовательского института санитарного просвещения. Минздрава СССР. Занимался этот ЦНИИ продвижением или, как тогда говорили, пропагандой здорового образа жизни.

Как выбрала эту дорогу? Объясняла всем, что по-прежнему любит хирургию. Но вот что ответила однажды на этот нередко задававшейся ей вопрос — почему?

— Хирург, как и врач любой другой специальности, может помочь десяткам, сотням больных людей. А санитарное просвещение — это профилактика в ее наиболее полном выражении, предупреждение болезней. Разве мы с вами иногда не становимся свидетелями того, как молодые, здоровые люди своим неразумным поведением сокращают собственные годы? Как по недомыслию вынуждены отрекаться от плодотворного, творческого труда и вести существование неполноценного, пораженного болезнью человека? Задача нашей службы санитарного просвещения и состоит в том, чтобы убедить каждого в необходимости беречь здоровье — свое и окружающих.

И ЦНИИ под новым руководством заработал на полную мощь. Да, были связи, прямые выходы на людей, от которых зависело решение порой застывших, годами не затрагиваемых проблем. Но что плохого, если деловые связи использовались ради всеобщего блага? Цели были выбраны точные. Охрана материнства и маленьких детей, школьников, студентов, рабочих промышленных и сельских предприятий, защита населения от эпидемий, улучшение условий труда.

Старалась привлечь к работе как можно больше заинтересованных. Силами одного НИИ, пусть и центрального, справиться с серьезнейшими этими задачами было невозможно. Установили связи со многими медицинскими институтами и не только московскими. В ЦНИИ открыли специальную лабораторию по гигиеническому обучению студентов. А потом к деятельности лаборатории подключились и другие похожие на ЦНИИ медицинские учреждения страны. Но мама пошла еще дальше. Пригласила к сотрудничеству гигиенические учреждения стран Восточной Европы.

Удалось ей устраивать крупные всесоюзные конференции, на которые съезжались специалисты этой отрасли со всей страны. Им обязательно давали слово, ученые и специалисты из регионов не чувствовали себя оторванными от московских коллег. И директор считала своим долгом выступить, всегда эмоционально подвести итог конференции.

Как-то я прочитал в газете, что французы отказались от проведения международной конференции по пропаганде санитарно-гигиенических знаний. Честно признались, что у них с этим обстоит хуже. Так что более справедливо будет провести конференцию в СССР. Там есть что рассказать, чем поделиться, а гостям — чему поучиться.

Знаете, что меня, всматривающегося в это уже относительно далекое прошлое, удивляет? Маме удалось внедрить некоторые методы пропаганды или продвижения, к которым мы обратились лишь десятилетия спустя. Называйте это как хотите, пусть и пиаром. Что плохого в создании в ЦНИИ специальной телевизионной группы, которая готовила сюжеты о передовых, на практике применяемых методах.

В то время считалось, будто социальных болезней в СССР уже не существует — давно избавились. А мама, не слишком вступая в полемику с чересчур уверенными в своей правоте идеологами, яростно боролась за оздоровление условий не только труда, но и быта, доказывая всем конкретной работой, что профилактика — спасительна.

Не собираюсь утверждать, будто все это было единственной панацеей. Но как раз в те годы в Советском Союзе росла рождаемость, уменьшалась смертность, увеличивалась продолжительность жизни.

И всегда мама пыталась привнести в работу живинку, чтоб интересно было, без формализма. Ездила по всей стране. Бывала в колхозах. Ее волновало, что в деревнях, небольших городах медицинскую помощь оказывали не всегда вовремя. И она буквально билась за то, чтобы открывались повсюду хотя бы небольшие больницы. Старалась обеспечить направленных туда специалистов, обычно молодых, всем необходимым и с сугубо профессиональной, и с бытовой точки зрения.

Встречалась с врачами из Африки — тогда многие из них выбирали Советский Союз местом учебы. Налаживала контакты с чехословацкими специалистами. Полагаю, мало кому известно, что Надежда Викторовна Троян была избрана вице-президентом Международного Союза санитарного просвещения.

Устраивала чаепития. 8-е марта — всеобщий праздник, а не только женский. Приглашала артистов. И никогда не отказывала ей Майя Кристалинская.

В 1971-м году Надежду Викторовну Троян избирают председателем исполкомов Союза Обществ Красного Креста и Полумесяца СССР. В мамино время была эта организация мощная, с функциями самыми разными. Высокая должность приравнивалась к министерскому званию. Часть задач теперешнего МЧС, а еще минздравовских и внешнеполитических.

К примеру, случались в далеких и небогатых государствах стихийные бедствия, разыгрывались эпидемии, обрушивался голод, и они через Красный Крест обращались к нам за помощью. Летели в далекие страны советские самолеты с медиками, лекарствами, разворачивались госпитали. Делалось все сноровисто, быстро. В советском Красном Кресте мама сумела создать и сплотить умелую команду, действовавшую мгновенно и профессионально. Примерно то же самое происходило и при вооруженных конфликтах, которых в зарубежье возникало больше, чем мы можем сегодня представить. Тут надо было всегда быть в форме, находиться в курсе абсолютно всех международных событий. И реагировать решительно, как в военное время. Не было ни единого человека, который бы сомневался в том, что советскому Красному Кресту и его председателю это удается. Передвижные, хорошо оснащенные группы медиков и гуманитарная помощь доставлялись в самые далекие уголки земли с огромной скоростью и безвозмездно. Уважение к нашему Красному Кресту было всеобщим, его значение — общепризнанным.

Мама общалась по линии Красного Креста с министром здравоохранения СССР Петровским, первой женщиной-космонавтом Валентиной Терешковой, с врачом-космонавтом Василием Лазаревым, с другом семьи Симоновым.

Накануне 8-го марта жены генеральных секретарей проводили девичники и приглашали известных женщин страны. Среди приглашенных — Надежда Троян, Валентина Ивановна Гагарина, Герой Советского Союза летчица Марина Чечнева. С душой вела эти встречи Виктория Петровна Брежнева. Произносила тосты, знала всех присутствовавших. И отплясывали они тогда весело. Особенно любили летку-енку.

Ну и, понятно, визиты в зарубежье, встречи со многими иностранцами в Москве. Общалась с публикой самой разной, к примеру, с фрейлиной Ее Величества Елизаветы II. Ведь королева входит в состав Международного Красного Креста. Чтобы было понятнее, скажу, что по представительности Красный Крест не уступает Международному олимпийскому комитету, в который избрано немало особ королевской крови.

А Надежда Викторовна Троян была вице-президентом Международного Красного Креста. Думаю, в значительной степени избирали и уважали ее за качества чисто человеческие, душевные. И имевшие с ней дело — неважно, были то лица высокопоставленные или люди простые — чувствовали искренность, доступность. Использовала она и свое женское обаяние. Могла вовремя отпустить шутку, даже язык показать. Человеком всю жизнь оставалась очень веселым.

Я уже упоминал, что говорила по-немецки, учила в свои годы и английский, что пришлось весьма кстати. Встречалась не только с королевой Великобритании, но и с президентом Соединенных Штатов Никсоном, королем Эфиопии, иранским шахом Пехлеви и его супругой.

В Иране тогда находился крупный госпиталь Красного Креста, и вскоре встреча с четой Пехлеви состоялась уже в Москве.

Работая в Международном комитете Красного Креста, маме приходилось часто бывать за рубежом, встречаться с главами государств, вести ответственные переговоры. Рассматривая тогдашние фотографии, замечаю, с каким восторгом смотрит на красивую женщину с Золотой Звездой Героя король Эфиопии, как восхищается ею шах Ирана Реза Пехлеви… Естественно, что мама должна была достойно одеваться, чтобы представлять нашу страну. И всю одежду она покупала и шила только в Москве, при этом специально просила сделать так, чтобы была видна маленькая нашивочка «сделано в СССР» или «в Белоруссии». Наручные часы, которые носила мама, были только советскими, которые тогда выпускались на Первом или Втором часовом заводе. Мама специально хотела продемонстрировать иностранным коллегам, что в нашей стране могут шить красивую одежду и делать отличные часы. Мелочь, конечно, но и еще один штришок характера…

Одной из задач Красного Креста было постоянное привлечение доноров. И мама старалась заинтересовать работой Красного Креста тех, кого спасла донорская кровь. Приходилось ей и для этого тоже немало ездить. Тут, естественно, и гремевший в ту пору БАМ, и встреча, уже скорее дипломатическая, с президентом Международного Красного Креста.

Пожалуй, главным качеством мамы было ее стремление помогать людям. Умела и любила выручать в беду попавших. До конца дней это было прямо какой-то потребностью. В первую очередь старалась помочь тем, у кого возникали проблемы со здоровьем. Делала все, чтобы определить заболевших друзей и знакомых в лучшие клиники, постоянно узнавала, как у них дела, навещала и поддерживала. В определенной степени это было важным смыслом ее жизни.

В 1980-е она работала проректором I МГМУ имени И. М. Сеченова. Так назывался наш МОЛМИ. И сколько сил отдавала работе! Иногда даже я, привычный к ее образу жизни, поражался. Общалась со студентами, консультировала врачей. И постоянно общалась с молодежью. Быть может, в общении с молодыми черпала силы? Без сомнений, это содружество было полезно обеим сторонам.

Даже в весьма преклонном возрасте мама вела очень активную жизнь. Часто подолгу засиживалась в Комитете ветеранов войны, где отвечала за воспитательную работу с молодежью. Так она много сделала для поддержки движения поисковиков, которые занимаются розыском не захороненных останков солдат, павших в боях за Родину, стараются установить, кто были эти погибшие герои, и сообщить об этом их потомкам. В поиске участвуют множество людей самых разных возрастов и профессий, которые испытают чувство долга и благодарности перед павшими солдатами Великой Отечественной. И мама всячески помогала этим патриотическим отрядам. В свою очередь, они считали маму своей наставницей и учителем, относились к ней с искренним уважением.

Часто бывала в школах, рассказывала о войне. Старалась пробудить в молодых людях интерес к изучению истории их семей, к тому, что те знали или постарались узнать, как и где воевали их близкие. В каждой семье, считала мама и убеждала в этом собеседников, есть свой герой, пусть не всегда отмеченный орденом или медалью. «Будете гордиться своими предками — будете гордиться Родиной», — повторяла она.

Как и многих фронтовиков, ее мучило чувство вины. Вины за то, что она выжила, а десятки ее боевых товарищей-разведчиков погибли совсем молодыми. Старалась сделать все для увековечения памяти павших. От нее бегал тогдашний мэр Москвы Лужков. Ведь мама стала одним из инициаторов того, чтобы станцию метро «Измайловский парк» переименовали в «Партизанская». Лужков почему-то упрямился. Но, в конце концов, Надежда Троян этого добилась. В годы войны неподалеку от этой станции находились учебные лагеря, там перед отправкой за линию фронта и готовились будущие разведчики-диверсанты.

Поэтому в вестибюле станции установлены скульптуры партизан. Однако на них долго не было никаких надписей, и многие пассажиры не знали, кто именно изображен на этих памятниках. Недосмотр во многом благодаря маме исправили. Перестала оставаться безымянной скульптура Зои Космодемьянской. Выгравировали фамилии и на постаментах других героев Великой Отечественной, до этого безвестных.

А еще в 1973-м маму наградили орденом Красной Звезды. Был он получен в мирное время, но за подвиги и дела сугубо гражданские такой награды не давали. За что получила ее мама? Думаю, за работу по линии Красного Креста и каких-то специальных смежных организаций. Вероятно, определенную роль в такой закрытой стране, как Иран, играл для соратников мамы и госпиталь Красного Креста. Тут возможны и сбор информации, и контакты, которые при совместной работе было сложно контролировать даже иранской спецслужбе САВАК, известной своей всепроникаемостью, жестокостью и тотальной слежкой за каждым иностранцем без исключения.

Ушла ли мама из разведки? Да, из партизанской. Ну, а из другой? Не уверен. Знаю только, что были у нее до самого последнего времени кураторы, помощники, на которых она, да и я, как сын, всегда могли рассчитывать.

Надежда Троян всегда была доброжелательна, спокойна. И красива.

У нее было немало наград. Помимо Золотой Звезды Героя Советского Союза и ордена Ленина она с гордостью носила орден Отечественной войны, ордена Красной Звезды и Дружбы народов, два ордена Трудового Красного Знамени.

Имя Надежды Викторовны Троян присвоено московской школе № 1288. Здесь же — музей, ее посвященный. На здании Музея истории 1-го Медицинского института установлена мемориальная доска в память о Троян, а в самом музее — рассказывающая о ней экспозиция. В Центральном музее Великой Отечественной войны на Поклонной горе установлена витрина с экспонатами, посвященная женщине, ставшей одной из легенд советского, нашего времени.

* * *

А теперь я хотел бы предоставить слово самой Надежде Викторовне Троян.

Широкая известность, внимание прессы ее не очень-то и волновали. Интервью она давала немного. Не слишком было это принято в ту пору, да и отличалась Герой Советского Союза некой совсем не замкнутостью, а скромностью.

Все же немногочисленные записи отыскались. Хочется привести их, не затрагивая стиль, манеру разговора, ограничившись лишь определенными сокращениями.

И обратите внимание: повествование, к примеру, о первых днях оккупации Минска, идет без всяких прикрас. Порой узнаем и о том, о чем говорить было как-то не принято. Или откровеннейшие признания Нади Троян о том, как готовилось покушение на Вильгельма Кубе и как ей пришлось действовать после того, как акт возмездия свершился.

— Начну с детства. Родилась в Витебской области Белоруссии. Но семья была вынуждена постоянно переезжать с места на место. Отец искал работу, и я чуть не каждый год поступала в новую школу. Я к этому даже привыкла: Иркутск, Канск, Грозный и еще много других городов. Жили там, где требовались счетоводы.

Но школу в селе Водопьяново Воронежской области, куда 1-го сентября поступила в 8-й класс, помню хорошо. В октябре мои одноклассники вступали в комсомол. Принимали только отлично учившихся, участвовавших в общественной работе. С этим-то у меня было все в порядке. А волновалась и переживала потому, что до четырнадцати лет мне не хватало двух дней. Могли справедливо предложить вступить в комсомол попозже. К счастью, на эту маленькую формальность не обратили внимания. Меня приняли и сразу избрали комсомольским секретарем.

Помимо учебы делали мы немало. Наш драмкружок бурно развивался: вечерами репетировали и успевали ставить спектакли. Сначала показывали их только в Водопьянове, потом наша популярность возросла настолько, что стали приглашать «на гастроли». Ездили по ближайшим селам и получали в благодарность аплодисменты не слишком избалованных зрелищами колхозников.

Вроде сельская школа, а физкультурой занимались серьезно. Понятно, что никаких закрытых спортзалов, зато соревновались на воздухе и зимой, и весною. Обычно бегали кроссы вдоль берега Дона. И тут я нередко выигрывала. Любила я бег, бежалось мне хорошо, да и усталости особой не чувствовала.

А в девятый класс пошла уже в Красноярске. Там и закончила школу имени 20-летия Комсомола. Учеба давалась, честно скажу, довольно легко. Немало времени оставалось на регулярные занятия стрельбой в тире, в танцевальном кружке. Иногда по выходным ходили на стройку помогать строителям.

И весь класс у нас подобрался дружный, к наукам способный. Считался он лучшим в городе. И вот в 1938-м году нас премировали поездкой в Москву. Представляете, каких мы набрались впечатлений! До сих пор помню.

Может, поэтому и задумала я продолжить учебу в Москве. В школе я получила аттестат, как тогда называли, «с золотой каемкой». Теперь это круглый отличник с золотой медалью. «Золотая каемка» давала официальное право поступать в любой институт страны без экзаменов. Выбор большой. Я подумывала о Томском медицинском, о железнодорожном институте в Новосибирске — профессия железнодорожника считалась почетной.

Но так тянуло в Москву! Тут тоже был выбор между Тимирязевкой и Первым медицинским. И я решила: в мед, где студентам санитарно-гигиенического факультета давали общежитие.

В Москве прожила год. Учиться было интересно, подружилась со многими однокурсниками. Но было мне, молодой девчонке, одиноко. Семья к тому времени обосновалась в Минске и тоже скучала без дочери. И я перевелась в Минский медицинский институт на второй курс.

Для нашего народа Великая Отечественная война началась внезапно. 22-е июня, воскресенье, у нас в Минске открытие Комсомольского озера, к устройству которого и мы, комсомольцы, приложили крепкие свои руки. До последнего экзамена летней сессии — три дня. До этого все сдавала на отлично. Но тут решила немного передохнуть. Гладила нарядное платье: хотела прийти на торжественное открытие водохранилища при полном параде. Радио у нас дома не было, и вдруг отец прибегает с работы необычно рано со страшным известием. По радио выступал товарищ Молотов: началась война.

Мы, комсомольцы, без всяких призывов и приказов рванули в институт. Народу к вечеру там собралось ой как много. Мы же будущие врачи, и решили уже в понедельник готовить учебные аудитории к приему раненых. Хотя настроение было такое: разобьем мы этих фашистов, перейдем границу, и рабочий класс Германии нам здесь еще как поможет.

Но благие планы остались планами. В понедельник пошли такие страшные бомбежки!.. Впечатление, будто город наполовину разрушен. И дальше организованная на высшем мирном уровне деятельность комсомола как-то закончилась. Большинство из нас не верили, что Минск возьмут, однако о быстром продвижении немцев мы знали. И тут каждый действовал так, как подсказывали сердце и совесть.

Неделя — и в Минске появились первые эсэсовские части, мчались по улицам танкетки, из которых выходили сытые, довольные эсэсовцы. В те дни, конечно, еще сильные, загорелые, в себе уверенные. Вокруг них вились ребятишки, а немцы — да, было так — угощали их конфетами, печеньем. И постоянно играла музыка.

Ну, а мы, постарше, — нам было непонятно, зачем эти к нам пришли? Оказывается, чтобы нас освобождать. От кого? От большевиков, от коммунистов, от русских. Глядя на свои часы, говорили:

— Через несколько дней, очень скоро, наш фюрер Гитлер будет на Красной площади принимать парад победы.

Здесь все мы, их слушавшие, уже были встревожены. Как это так, через несколько дней, и эти фашисты в Москве? Не может быть!

Но пленных наших гнали через Минск десятками тысяч. Немцы оградили хорошо мне знакомое место на берегу реки Свислочь колючей проволокой. Мы раньше туда ходили в турпоходы, костры разжигали, а теперь оккупанты устроили там концлагерь. Людей свезли столько, что бедные наши красноармейцы стояли буквально прижавшись друг к другу. А жара в начале того июля установилась страшная. Только кто-то из пленных тянулся к воде, как конвой стрелял без предупреждения. И без промаха: вода в реке была от крови алая.

Мы с девчонками пытались хоть чем-то нашим помочь. Места эти знали наизусть, подползали, перекидывали через колючку тряпки, пропитанные речной водой, иногда и хлеб — тогда еще голода в городе не было.

А мы с соседкой Зиной и еще одной подругой решили во чтобы то ни стало помочь хотя бы двум-трем пленным бежать. Спасибо моей красноярской учительнице и классной руководительнице Ольге Александровне Малышевской, до чего умело преподавала она немецкий! И я его по школьной программе освоила, говорила бойко. Слыша немецкую речь, что-то понимала. Иногда читала на немецком, и словарный запас постепенно пополнялся, что в годы оккупации и партизанской борьбы здорово помогало.

Начали со сбора гражданской одежды. Собрали по-тихому что и как смогли. В вечерних сумерках подошли к лагерным воротам. Я заговорила с часовыми. Зина, по-моему, именно она, прикормила немецких собак, а третья наша подруга сумела передать вещи пленным. Трое наших переоделись, проползли под проволокой, и мы быстро добрались до города. Там ребята сначала прятались в разрушенном здании, потом ушли.

Немцы приказали срочно сдать все радиоприемники. Но народ посмелее разбирал их на детали, тщательно прятал. А пришло время, и умельцы эти радиоприемники снова собирали. Слушали сводки Совинформбюро — записывали все, что только удавалось. Типографий никаких не было, да какие типографии, даже до пишущих машинок не добраться. И мы писали листовки от руки, расклеивали по городу. Рисковали: когда немцы таких как мы ловили, расстреливали безжалостно.

И все равно рождалось повсюду в народе освободительное движение. Тут уж или бояться или биться за свое, родное. Сначала было подполье, в последующем — партизанские отряды. Яростное сопротивление возникало везде. Захватчики не чувствовали себя хозяевами на оккупированной ими земле. Буквально из-за каждого угла, из-за каждого куста их подстерегала месть. И стреляли в них, и в плен захватывали — не только рядовых солдат, попадались и офицеры.

Вскоре на всех еще сохранившихся минских домах висел приказ: каждый житель города должен зарегистрироваться на бирже труда. Не зарегистрируешься — могут угнать в Германию.

Отец уехал из Минска в район Смолевичей. Там было пять торфо-заводов, и отец устроился счетоводом. Так попала в Смолевичи и я.

Немцы заводы объединили, и руководила всем немецкая организация «Тодт». Она — не военная, скорее хозяйственная, но в ней те же гитлеровцы, которые обирали нашу страну, увозили любую годную для них продукцию в рейх. Контора начальника управления пяти торфозаводов помещалась в Смолевичах.

Обиралам потребовался помощник, который бы знал их язык. И немцам сказали, что вот Надя, она хорошо говорит по-вашему. Вызвали они меня, предложили, но я сначала подумала, что работать на этих — ни за что! Как же это — идти работать к врагу.

Но была у нас подпольная девчачья комсомольская организация. Мы доставали медикаменты, собирали боеприпасы и припрятывали их в тайниках. Пригодятся и нам, и партизанам.

Мы с девушками посоветовались, и решили предложение немцев из «Тодта» принять, потому что это место работы могло оказаться полезным. И действительно не ошиблись. В распоряжении переводчицы «фройляйн Нади», как они меня называли, была теперь пишущая машинка с немецким шрифтом.

Стали мы размножать листовки, которые сбрасывались с советских самолетов — в них обращение к немецким солдатам. А распространяли их, поверьте, три пионерчика из нашей комсомольской организации — два Володи и Гена. Один Володя, Косаревский, к сожалению, уже позже погиб в бою.

А как они распространялись? Собирали ягоды, землянику, чернику — и в кулечки. На дно клали листовку, а сверху ягоды. И когда проходили немецкие поезда на восток, предлагали солдатам эти ягоды.

Те брали, иногда давали взамен хлеб, сахар, ну и мы рассчитывали, что, съев ягоды, прочитают они советское обращение.

В лесах действовал партизанский отряд «Сталинская пятерка». В лес ушли в основном рабочие с торфозавода. Мы пытались им помогать. Установили, как именно охраняются водокачка и особенно железнодорожная станция. Когда происходит смена караула. Партизан интересовало, какие поезда и с чем идут на Запад, а еще больше — что и кого везут они из Германии к нам, в Белоруссию, и дальше.

Был в Смолевичах полевой телефон, как и на остальных торфозаводах, куда устроились работать верные люди, и мы могли обмениваться с помощью понятных только своим фраз информацией. Например, предупреждали: нагрянут через два дня в деревни Николаевичи и Заболоти угонять молодежь в Германию. И кто мог, уходил в лес. Или завтра приедут забирать скот — и люди уводили коров.

«Тодтовцы» хотели, чтобы завод работал в несколько смен. А чтобы не арестовывали рабочих в введенный фашистами комендантский час, выдавали бланки с уже проставленной печатью жандармерии и нужной подписью, куда необходимо было впечатать только фамилию рабочего. И были эти бланки в моем распоряжении.

Мне почему-то в «Тодте» пока доверяли. Старалась действовать аккуратно, не вызывать никаких подозрений. Можно было несколько бланков забрать, передать партизанам, чтобы они могли беспрепятственно приближаться к железной дороге.

Но однажды из Минска приехали инженеры. Заинтересовала немцев деревня Трубичино неподалеку от Смолевичей. Якобы при исследовании почвы там обнаружили чуть ли не нефть. Туда и собрались визитеры. Потребовался переводчик, и я поехала. Надеялась, что, может, узнаю что-то полезное.

Добрались до деревни, а там староста сразу немцам: «Господа, я выполняю все приказы, все распоряжения, но работать тут будет нельзя, потому что здесь партизаны. Но мы с сыном их выследили, и отряд этот можно окружить». Инженеры от слова «партизаны» вздрогнули. Согласились, что нужна облава, обещали прислать в деревню отряд полицейских, чтобы староста точно навел их на отряд.

Возвратились в Смолевичи, я скорее на велосипед — и к Нюре Косаревской. А Нюра тоже студентка нашего медицинского, только двумя курсами старше. Работала в больнице медсестрой, вместе с хирургом Тихомировым помогали раненым красноармейцам. Переодевали их в гражданское, лечили и переправляли в лес.

Мы к Нюре несколько раз обращались: помоги нам связаться с партизанами, но она говорила, что никого и ничего не знает. А перед этим у нее маму арестовали, бросили в тюрьму и казнили за связь с партизанами.

Я решительно так к Косаревской: «Знаешь ты кого-то — не знаешь, а как-то сообщить об облаве нужно». Здесь Нюра не выдержала, на грудь мне, мы расплакались, расцеловались, и она отправила своего братика-пионерчика Вову Косаревского, чтобы предупредить партизан.

Ну, а через несколько дней прислали в ту деревню полные машины полицейских, жандармерии. Только ушли оттуда партизаны, а лагерь свой сожгли. И достались полицейским одни еще горячие головешки.

Тогда еще не было у них достаточно боеприпасов и оружия, чтобы встретить полицаев соответствующим образом. Так что пришлось сжечь лагерь и уйти.

А вскоре, обосновавшись на новом месте, они захотели встретиться с девушкой, которая их обо всем предупредила. Сказали мне пароль. Я должна была приехать в лес, к деревне Николаевичи, и несколько раз свистнуть. Только свистеть я до сих пор не могу — не научилась. Но вышла из положения, прихватила милицейский свисток в рукав, под резиночку. Приехала в лес, поставила велосипед, даю два свистка, а никто не выходит. Еще свисток — и никого. Наконец, откуда не возьмись два парня, говорят: «Ты что здесь рассвистелась?» Я им от неожиданности: «Я тут гуляю!» Короче, ребята за мной давно наблюдали, но оговоренный и переданный мне пароль не совсем совпадал. Вот так установилась связь с отрядом «Буря», который перешел через линию фронта и влился в бригаду «Дяди Коли». Командиром отряда был Миша Скоромник.

С той поры я регулярно появлялась в отряде. А бригадой командовал Дядя Коля — так звали Петра Григорьевича Лопатина. Его бойцы отслеживали все передвижения немцев, взрывали железнодорожные пути и поезда. Такая вот тяжелая работа. И условия в партизанском отряде тяжелые, особенно зимой, когда ребята получали обморожения. И еще мозоли — прямо бич для партизан. И я, все-таки начинающий медик, лечила их чем и как могла.

Приходилось мне очень нелегко. Днем работала в конторе торфозаводов, а вечером, ночью надо было пробираться к партизанам, иногда передавать информацию на словах, иногда тащить с собой припасенные боеприпасы, гранаты, да все, что у нас было. Не только я, но и другие наши девчонки вот так «путешествовали». Недалеко была деревня Родковщина, которую потом сожгли гитлеровцы и полицейские, деревни Поколин, Колос, население которых нам помогало. Без этой помощи, без поддержки простых людей не смогли бы партизаны сделать столько. И уж, во всяком случае в Белоруссии, была поддержка настоящей.

Однажды мой начальник-немец с торфозавода подарил мне большой чемодан. Поехали мы с ним в отдаленный район по каким-то делам, и я этот чемодан захватила. Немец думал — набью саквояж наменянными в деревне продуктами. Как он мог догадываться, что ждал меня там свой человек, собравший для партизан кое-какое оружие и много патронов. Удалось мне от начальника из «Тодта» подувильнуть: наврала, что иду на хутор, где поменяю одежду на огурцы и картофель. Возвратилась с чемоданом, набитом совсем не овощами. И хозяйственный немец меня даже похвалил. Проверить, что в чемодане, который я еле тащила, ему и в голову не пришло. И слава Богу.

Со временем совмещать работу и ночные походы в партизанский отряд стало физически невозможно. А меня из конторы все не увольняли. Без увольнения никак, потому что если я просто уйду, сбегу, то пострадают и родители, и друзья.

Хотя родители все понимали. У нас дома — явочная квартира. Отец с матерью еще молодые, а мама сама тоже ходила к партизанам. Относила в лес все, что только можно было.

Однажды мама нашла у брата наган и семь патронов, и это с отцом ее страшно взволновало. Почувствовали мы все: начали за нами чужие люди следить, приглядывать — за братом, за мной и родителями. Надо было уходить в отряд. Но так, чтобы никто не пострадал. Пришлось выискивать серьезную причину, по которой я уезжаю из Смолевичей якобы в Минск.

И вот однажды в Минске я вдруг вижу знакомое лицо. Сидит парень на корточках около театра. Подошла, поздоровались. Да это студент с нашего потока, с которым я еще перед войной несколько месяцев проучилась в минском институте, переведясь из московского.

И я вдруг сделала ему решительное предложение: «Знаешь, мне очень нужно срочно выйти замуж. Давай?» Он спрашивает: «А в документах отметки не будет?» И пошла я на святую ложь, говорю, что, по-моему, сейчас не ставят никаких штампов. Пришли мы в городскую управу, нас поздравили, зарегистрировали и бухнули ему печать в паспорт. «Мужу» на минуточку стало плохо. Зато нам выдали пасвечанне, то есть удостоверение о браке. Как оно мне пригодилось! Показала его шефу, объяснила, что вышла замуж и нужно мне к мужу. Но и тут никак меня не отпускают, потому что скоро приедет на замену какая-то фрау из рейха, а пока кто-то же должен работать. В конце концов фрау эта приехала, и я ушла в отряд.

Попала в бригаду «Дяди Коли». Уже после, на большой земле, мне стало известно, что входили в нее бойцы ОМСБОНа — Отдельной мотострелковой бригады особого назначения. Командир — Петр Григорьевич Лопатин, будущий Герой Советского Союза, «Дядя Коля». Одним из отрядов, входивших в эту бригаду, был отряд «Гром» Федора Федоровича Озмителя и отряд командира Бориса Галушкина. Им двоим звание Героя Советского Союза было присвоено посмертно, Они вместе были десантированы как раз на площадку бригады «Дяди Коли». Мы их там встречали, с Борисом Галушкиным я была знакома еще до войны. Но что они омсбоновцы, я тогда не догадывалась. И вообще мне, как и моим ровесницам, в целях конспирации не рекомендовалось вести расспросы. Так было безопаснее, надежнее для всех.

Служил в отряде Володя Рудак, перешедший линию фронта еще вместе с «Дядей Колей». И был он, как я скоро поняла, мастером по изготовлению всяческих документов. Сделал один такой и мне: муж мой работает в Бобруйске, и благодаря этому я могла и в Минск ездить, и в Смолевичи. Удостоверений на меня выписали много и на разные фамилии. Я сама тоже прихватила чистые бланки из немецкой конторы, так что были мы на документы богаты.

Ну, а зачислили меня в пятый отряд «Буря». Я обрадовалась. О начальном моем образовании не забыли, стала я медсестрой.

Но не только. Научилась стрелять из пулемета, и сделали меня пулеметчицей, вторым номером. Это значит, на мне висел диск с патронами. А пулемет партизан дядя Саша Мороз вытащил из танка. Починил, и так мы с ним разбогатели. Столько у нас потом было приключений с этим пулеметом! Даже тонули мы вместе с ним, но спасались с нашим боевым другом и верным помощником, а в нужный час он нас ни разу не подводил.

Начали потихоньку привлекать меня и к выполнению заданий, которые можно было назвать и разведывательными. Однажды, на встрече с товарищами из подпольного комитета на кладбище в районе Сторожевки, не помню уже по какому поводу, мы обменялись паролями, обо всем поговорили. Но мне, конечно же, захотелось получить какую-то новую информацию, чтобы потом поделиться с девочками из отряда. И товарищ из подпольного комитета мне на это сказал: «Хочешь действительно быть полезной, будь в курсе только того, что тебе необходимо для дела. Об остальном постарайся знать как можно меньше. Потому что если попадешься, то там пытают так, что дерево может заговорить».

Вот это я запомнила на всю жизнь, хотя некая обида, что мне не доверяют, сохранилась надолго. И помню, когда мы прощались, подпольщик спрашивает: «Ну, а звать-то тебя как?» И я урок восприняла, «отомстила», назвавшись Людмилой. Потому и немцам приходилось сложно: партизанские тайны хранились крепко.

Сражались с фашистами, кто как мог. Были у нас девчонки — связные. Ими и был взят в плен гитлеровский офицер. Вздумалось ему поухаживать за нашими девушками. Они его завлекли, пригласили на пикник, предварительно договорившись с партизанами, которые наблюдали в лесу за этим праздничком. Немец выпил, расслабился. Тут его и взяли.

Пленный офицер Курт Вернер оказался важным и полезным для нас человеком. Переправили его в Москву, и там он дал очень интересную информацию. Служил в инженерных войсках и располагал, как выяснилось, ценнейшими документами: в них — о готовящейся битве в районе Курска, той, что получила название Курской дуги.

Война, постоянная борьба, кругом смерть, разруха, а случались забавные ситуации. Однажды мои подруги воспользовались обычным своим приемом. Фельдфебель из какого-то хозяйственного отдела приударял за одной нашей девушкой. Его пригласили в гости, напоили самогоном и потащили бесчувственного в лес. Неподалеку от партизанской базы на эту живописную группу случайно натолкнулся командир отряда. Быстро разобравшись, что фельдфебель никакой оперативной ценности не представляет, а фрицы затеют поиски, приказал тащить толстяка обратно. И потащили. Оставили где-то в кустах на окраине.

Так что хозяевами, ничего не боящимися, завоеватели себя не чувствовали. Напряжение с двух сторон было сильным — оккупанты столкнулись с народным сопротивлением. Бились с фашистами партизаны, урон им наносили тяжелый. Как немцы ни охраняли железнодорожные магистрали, а и их выводили из строя на несколько часов, а то и дней. Жизнь у гитлеровских фашистов и солдат вермахта была незавидной.

Генеральным комиссаром приехал в 1941-м в Минск Вильгельм Кубе, личный друг Гитлера. Уверен был, что ему удастся навести порядок. Но ничего не получалось, и он зверствовал. Просто так, ни за что хватали по его команде людей на базарах, на улицах, сгоняли в дома, обливали здания бензином. Выбегавших, спасавшихся от пожара, расстреливали. Так было в Хатыни, но если бы только там… Убивали стариков, детей, женщин — всех. И понял Кубе: главная угроза исходит в тылу от партизан. Объявил охоту за засланными из Москвы, устанавливал денежные награды за их поимку или даже за то, что предатели из местных показывали, где и у кого те скрывались. Бороться с разросшимися, набравшими сил и опыта крупными партизанскими отрядами немцам стало сложно. И они жестоко отыгрывались на городских жителях. Сколько же облав по приказу Кубе устраивали в Минске!.. Его жителей, очень часто к партизанскому движению никак не причастных, ловили и расстреливали, вешали прямо на улицах города.

В своей ненависти и в желании истребить народ Кубе превратился в изверга рода человеческого. И рождался приговор — Кубе должен быть уничтожен.

На гауляйтера охотились подпольщики, партизаны, все патриоты.

До охраняемого круглые сутки Кубе было трудно дотянуться. Но вело к нему немало тропинок. Нигде не мог он чувствовать себя в безопасности — ни дома, ни в загородной резиденции, ни на стадионе «Динамо», где любил смотреть футбольные матчи, ни в театре, куда ходил с молодой женой. Многие патриоты шли на то, чтобы иногда ценою своей жизни привести в исполнение вынесенный извергу приговор.

Впервые, помню, задание по Кубе я получила еще в сорок втором году, в партизанском отряде «Сталинская пятерка», где командиром был Василенко Яков, а отряд, как уже говорила, состоял из рабочих торфозавода имени Орджоникидзе в Смолевичах.

Не знаю, как и откуда, но передали командиру информацию, что на праздник «Дожинки» в деревню, в Смолевичи, должен приехать Кубе. Родился у партизан план: там палач и должен быть уничтожен. Все решили, все продумали.

Поручил мне командир Василенко пойти в Комаровку. Дал пароль, и приказал рассказать, что и как предполагается сделать. Хотели в печь положить тол, бутылки с зажигательной смесью, подвести бикфордов шнур, вывести его наружу и грохнуть. Были и другие детали. И все это я, добравшись до Минска, рассказала товарищам из подпольного комитета. Но Кубе не приехал.

Он вообще часто менял адреса и маршруты. Чувствовал, что месть его подкарауливает, настигает.

Пришел снова мой черед попытаться совершить возмездие. Однажды вызвали меня из расположения нашего отряда в штаб бригады «Дяди Коли». Идти было недалеко, и я почему-то подумала, что речь пойдет о Кубе. Почему — не знаю. Есть, говорят, у разведчиков предчувствие. Меня оно не обмануло.

Для начала заместитель командира бригады Иван Федорович Золотарь спросил, как ориентируюсь в Минске. Жила я там недолго и честно призналась, что город знаю, но немножко. Спросили о моем немецком. Вижу, не ожидали, что и говорю, и понимаю.

Тогда дали мне задание: пробирайся, Надя, в Минск. Найди улицу, где особняк Кубе. Посмотри, как он охраняется и кто у него работает. Может, найдешь каких знакомых — только надежных, не кого попало. Если сможешь, установи с прислугой связи. Короче, отправили меня в разведку. Объяснили: это очень важно. И я поехала.

Наши ребята-автоматчики сопровождали меня до шестнадцатого километра, до деревни Слободчина. Жили в ней хорошие люди, у которых оставляла мой велосипед, переодевалась — и дальше, уже в Минск. А партизаны ждали моего возвращения в лесу у деревни.

А один раз не успела уехать, как нагрянули в деревню полицейские. Хозяева не растерялись. Кинули мне старенькую юбку, платок, сунули в руки серп и — беги быстренько, Надя, с нашими девчатами на поле жать картофельную ботву! И тут я получила «ранение». У меня до сих пор на пальце остался шрам от той работы, потому что серп взяла в руки в первый раз.

Ездила я несколько раз в Минск, искала пути-подходы к Кубе. Выдали мне маленький браунинг.

И вот однажды я узнала, что у Кубе то ли работает, то ли раньше работала красивая женщина, блондинка с огромной косой вокруг головы, голубоглазая белоруска Татьяна, Татьяна Никитична, Тала Калита. Я ее немножко знала потому, что муж Талы Гриша Грингауз учился со мной в группе в минском медицинском. Как-то он прихворнул, и мы, группой, пошли его навестить. Только раз была я в той квартире. Но ниточка от его жены Талы тянулась к Кубе, и пошла я искать их дом.

Нашла с трудом, только Талы уже там не было, жила она где-то в другом районе. И я все равно ее на новом месте отыскала. Тала Калита меня вспомнила. Поговорили мы о ее муже, о жизни, и я осведомилась, правда ли, что она работает у Кубе. Калита сказала, что ушла, просто не могла там находиться. И под благовидным предлогом удалось ей уволиться. Вроде мама у нее совсем старенькая, беспомощная, и как же все силы она сможет отдавать на работе, когда дома тяжело больной человек.

Я расстроилась. Столько поисков, надежд… И вдруг Тала говорит, что там, у Кубе, осталась у нее хорошая подруга Галя Мазаник. Тогда, во время войны, ее звали Галей, а вообще-то она — Елена Григорьевна Мазаник. Пообещала постараться и с Галей меня познакомить. Договорились, как именно произойдет знакомство, и задумка наша сбылась.

Галя-Лена, к счастью, обитала на той же улице, только на другой стороне. Жила со своей сестрой Валей Шуцкой и с двумя Валиными маленькими детишками.

Стали встречаться. Сказала я Гале о цели моего к ней прихода. Не все у нас с Галей поначалу складывалась. Была она, что понятно, подозрительной, отнеслась ко мне настороженно. Но от встречи к встрече, как это бывает в разведке, отношения укреплялись и прояснялись. Не без больших трудностей, но поняли мы друг друга. Я была твердо уверена: Галя не подведет. С ней можно говорить начистоту. И Золотарь мои действия одобрил.

Я бы не называла это «вербовкой». Все же не тот случай. Просто два человека одних патриотических взглядов нашли общий язык, преодолев вполне естественные барьеры. Обычно в разведке подобная ситуация длится подольше. Но у нас времени на обычную раскачку не оставалось. Да, приходилось торопиться.

Начали мы разрабатывать всякие варианты уничтожения Кубе. Была Галя женщиной молодой, крупной, сильной, очень интересной и ну очень эмоциональной. Говорит мне:

— Знаешь, у Кубе бывает много генералов. Вот если их бы сразу, может быть, как-то одним ударом!..

Я насторожилась. Это уже нечто другое. Ведь меня «Дядя Коля» — Лопатин и Иван Федорович Золотарь наставляли по-иному. Никаких самостоятельных действий, цель — уничтожение гауляйтера, и все ваши действия, пожалуйста, согласовывай, чтобы вы сами не пострадали. И чтобы не получилось так, что вы уничтожите генералов, которые едут на фронт — их, да, тоже надо уничтожить, — но главное Кубе, а когда вокруг много фрицев, то у палача большой шанс ускользнуть, прикрыться, выжить.

Поэтому все варианты акта возмездия, которые у нас с Галей рождались, мы обсуждали. Остановились на таком: к нему в кровать, под перину, должна быть заложена мина с часовым механизмом.

Но мины-то пока и не было. Хотя «Дядя Коля» и Иван Федорович обещали, что мина будет, скоро ее в отряд доставят. Но я тогда, понятно, не знала, откуда и как, не догадывалась, что такая связь с Москвой возможна. Опять вспоминаю о конспирации. Наверное, моим командирам и не нужно было мне обо всем этом рассказывать. Потому что, действительно, я ежеминутно и ежечасно рисковала попасть в лапы врагу.

И вот, наконец, мина пришла, ее мне быстренько передали, и я с этой миной приехала в Минск. Велосипед, корзинка, на дне ее — мина, сверху — торт и цветы. Подъезжаю со стороны Свислычи на улицу Энгельса к Лене-Гале и вижу, что улица какая-то пустынная, нет на ней людей. Это меня насторожило. И тут выходит из дома какой-то полицейский и говорит мне: «Сегодня ночью взорвали Кубе». Я, конечно, была потрясена.

Оказывается, по линии Лениной сестры, Вали, на нее тоже вышли разведчики из другой бригады — «Дяди Димы». И использовали тот же наш вариант с миной.

Партизаны сами потом долго разбирались, кто и как уничтожил Кубе. Но все мы радовались. После стольких стараний, жертв, неудач приказ с Большой земли выполнен.

А я со своей драгоценной миной, лежавшей в корзинке, должна как-то выехать из Минска, вернуться в отряд. Найдется еще фриц, на которого ее нужно будет использовать.

Поехала на Логойск. Причем на грузовую машину с моими велосипедом и корзинкой подсадили, подняли меня немецкие солдаты. Поговорили мы с ними на немецком. И вдруг слышу — они между собой, что впереди какая-то засада и не пропускают только молодых женщин. Спрашиваю, в чем девушки перед ними провинились, а мне в ответ: «Несколько женщин в ночь накануне проявили себя разбойницами». Чуть вперед проехали, и я, придумав что-то правдоподобное, из грузовика вылезла.

И вот уже еду на велосипеде по другому шоссе, ведущем на Москву. Но и там, перед Урочи, то же самое. Всех останавливают, мужчин отпускают, а всех поголовно женщин — в одну сторону, в грузовики и в Минск. Потом я узнала, что везли в гестапо и в жандармерию.

Боже мой, куда же мне? Ведь стою я в этой, обреченной по меньшей мере на допросы толпе. Со мной велосипед, корзина, мина. Делайте что хотите, с миной расстаться не могу. Знаю, как она дорого моей бригаде досталась и как здорово она еще может ей послужить. Но выбраться из этого скопища, уйти, скрыться никак не могу.

И вдруг слышу рядом славянскую речь. Я обернулась, заговорила на русском. В итоге выяснилось, что это чехословацкие солдаты, служившие в вермахте. Я к ним, прошу: «Ну, помогите мне как-нибудь отсюда выбраться. У моего шефа день рождения, везу ему торт, цветы — поздравить». Показываю удостоверение, что работаю секретарем, переводчицей. Они говорят, что никак и нигде сейчас здесь не пройти, это невозможно. Я молю: «Ну что же мне делать, ну помогите, пожалуйста!» Один предлагает остановиться на время у чехословацких солдат, живущих вон там, с правой стороны. А когда стемнеет и снимут этот пост, то «вы будете продолжать свое путешествие дальше». Мое положение безвыходное, и я соглашаюсь. Какой-то солдат проводил меня в дом, где жили чехи и словаки. Заходим, а в комнате приемник, из него музыка.

Я сразу: «Вы и Москву, наверное, слушаете?». И тотчас настроили на Москву. Ко мне у них тоже был интерес, сразу посыпалось: «А правда, что есть поблизости партизаны?» Я им: «Есть. Как стемнеет, они появляются то здесь, то там». Заинтересовались: а можно ли с ними встретиться? Уверила, что можно.

Беседовали мы, беседовали и в итоге договорились, что стемнеет и мы, вместе с их солдатом Иваном, постараемся с партизанами встретиться. И действительно выехали, встретили нас наши ребята, которые меня сопровождали и ждали там, где мы и уговаривались.

Ну, а уже в лагере ждал меня, ревущую, Золотарь Иван Федорович. Обрадовался, что я вернулась, да еще с миной, и не понял: «Ты чего ревешь?» Я ему честно: «Не наша мина взорвалась». Иван Федорович улыбается: «Но Кубе-то взорван! Готовили операцию мы. Дело сделано, приговор приведен в исполнение».

Немцы всегда нас боялись. Мы, партизаны, подпольщики, держали в таком напряжении, в таком страхе всех фашистов, что Гитлер вынужден был даже издать приказ не употреблять слово «партизан». Боялся, и не зря, что одно лишь слово оказывает на его войско тяжелое психологическое воздействие. Солдаты готовы были ехать на самые страшные участки фронта, только не на борьбу с партизанами. Вот что такое партизаны, и какой вклад они внесли в дело победы!

Иногда меня спрашивают, а как нам присвоили звание Героя Советского Союза? Наивные люди. После казни Кубе по всей Германии фашисты объявили траур. Нас записали в личные враги Гитлера. Оставаться нам в лесу было никак нельзя.

И через какое-то время прислали самолет, вывезли нас в Москву. Летели через линию фронта. По самолету стреляют, а я смотрю в окно и странное чувство — прямо совсем рядом, чуть не у самого фюзеляжа трассирующие очереди. Понимаю, что каждая может стать смертельной. Но не могу оторваться — красиво.

Приземлились на внуковском аэродроме, и нас встречают, ждут. Вскоре мы уже писали на служебной даче в Серебряном бору отчеты, как это все было, как мы вели подготовительную работу. А 29-го октября 1943-го года вышел указ о награждении большой группы партизан и подпольщиков, совершивших акт возмездия. И трем женщинам — Елене Мазаник, Марии Осиповой и мне — было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. И уже 4-го ноября состоялось награждение. Звездочки вручал нам в Кремле Михаил Иванович Калинин.

Здесь, в Москве, я чувствовала себя на своей земле. Были у партизан такие понятия — Большая земля и земля малая, где пока пытаются хозяйничать оккупанты. Но вся эта земля была нашей Родиной. И мы знали, что чужим на ней нет места. Иногда выходила я в поле, и приходили ко мне слова знакомой песни: «Надо мною поле, небо голубое, небо Родины моей». Небо у нас было общее, и земля — тоже, никогда мы не сомневались в том, что победа все-таки будет за нами.

Иногда меня спрашивают: Надежда Викторовна, как же это у вас все удалось? Ну, Мария Осипова получила какие-то навыки в военной разведке. Но вы-то с Мазаник делали все с чистого листа. Бывает, люди годами учатся, и то не всегда получается. Знаете, может, прозвучит немножко наивно, но у меня сложилось такое впечатление, что в каждом белорусе, оказавшемся под немцем, в каждом советском человеке, в каждом патриоте в такой обстановке пробуждались какие-то навыки разведчика, если хотите, чекиста. Потому что перед нами был враг, и его нужно было изгнать, уничтожить. И вот эти качества разведчика были в нас заложены. Да, меня нигде не готовили. Единственное, что можно без натяжек считать подготовкой, так это сдача норм в Красноярске на значок БГТО — «Будь готов к труду и обороне». И еще прошли в школе специальный курс на другой значок — ГСО — «Готов к санитарной обороне». Знали, как оказать первую медицинскую помощь. Изучили химзащиту. Среди нас было немало ворошиловских стрелков. Занимались спортом, а в беге я даже занимала какие-то призовые места на школьных соревнованиях. И все это оказалось нужным, очень пригодилось в годы войны.

Единственное, чего не умею до сих пор и боюсь, так это плавать. Сколько ни училась, все равно тонула, тянуло меня ко дну.

Зато в характере воспитывалось нечто такое, что потом помогало: мы готовы были сражаться вместе. На первое время и этого было достаточно.

А когда я уже была на Большой земле, то узнала, что нами очень тактично, деликатно, издалека руководили люди, которые прошли хорошую подготовку в Москве. Это были омсбоновцы, заброшенные в тыл врага для того, чтобы помогать партизанам.

Порой в партизанские отряды, которые создавались самостоятельно, вливались отлично подготовленные бойцы ОМСБОНа. И шли они дальше на запад — в Польшу, Чехословакию.

Долгие десятилетия ветераны-омсбоновцы собирались и собираются сейчас ежегодно на «Динамо» восьмого мая. На этом стадионе и формировался ОМСБОН. На эти встречи приходил потом генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов, которого я узнала уже в Москве.

Но тогда, в 1943-м, когда в отправке в партизанский отряд мне было решительно отказано, времени терять не хотелось. Конечно, учиться. Но тут оказалось все не так просто. Пришла в I МОЛМИ, а тут принимать меня отказались. Время военное, строгое, и, понятно, потребовали с меня документы. Откуда ж их было взять? Все потеряно еще в партизанском отряде.

И я обратилась с просьбой помочь к врачу И. Г. Булкиной и знаменитому академику Н. А. Семашко. Они меня поддержали, написали ходатайство, и меня зачислили сначала условно на второй курс, потом перевели на третий. Своих поручителей не подвела. Училась, получила красный диплом, вступила в партию.

Ну, а дальше — кафедра госпитальной хирургии, аспирантура, защита диссертации, руководство научно-исследовательским институтом…

По моей просьбе о военных подвигах людей, казалось, совсем далеких от разведки, размышляет автор многих публикаций о спецслужбах Олег Матвеев:

— Надежда Троян 1921 года рождения; на момент уничтожения Кубе ей двадцать два года. Но я бы не стал здесь размышлять о молодости. Для войны — боевой возраст. Много солдат было и помоложе.

Война — это экстремальная ситуация для любого. Как правило, в этих экстремальных ситуациях и раскрывается личность. Скрытые возможности и таланты порой проявляются сразу. Иногда человек добивается чудес в таких сферах, которые в обычной жизни для него недоступны.

Н. В. Троян после войны

История войны и история спецслужб в военные годы полны примеров, когда люди совершенно гражданских профессий, не имевших никакого отношения к разведке, к контрразведке, оказывались удачливыми зафронтовыми агентами. Находясь в тылу врага порой по несколько месяцев, а то и лет, внедрившись в различные разведывательные, контрразведывательные органы или спецшколы противника, они проявляли чудеса находчивости и героизма. Я могу привести примеры из числа учителей, военных тыловиков — тех, кто вышел из профессий совсем мирных. Но они становились отличными зафронтовыми агентами, которые по три раза переходили туда-сюда с различными заданиями. Естественно, некоторые из этих людей перед заброской за линию фронта получали определенную подготовку. Как правило, ускоренную.

Судьба же Надежды Викторовны Троян сложилась несколько по-иному. Потому что, скажем так, она не работала среди немецких спецслужб. Вся ее деятельность была направлена на то, чтобы уйти от их преследования, не попасться.

И здесь тоже нужны еще какие находчивость, смелость! Ведь Троян действовала в условиях весьма специфических. Находилась то в партизанском отряде, то в прочно оккупированном городе. Соответственно, надо знать обстановку и в ней ориентироваться, надо было не выдать себя, не привлечь внимания. Это требовало смекалки, сноровки.

Надежда Троян — одна из трех женщин, устранивших гауляйтера Кубе. Он был палачом, кровавым, беспощадным. Как раз тот случай, когда над извергом, как и над другими, ему подобными, должен был быть совершен акт возмездия.

С первых недель войны усилия руководства страны, партии, Государственного комитета обороны были направлены на то, что земля должна гореть под ногами оккупантов. Сразу же после начала войны принято несколько постановлений партийных органов и директив наркомата обороны о том, как организовывать партизанское движение за линией фронта. И задача устранения немецких сановников, чиновников оккупационных администраций, предателей, нацистских пособников стояла с самого начала. По мере того, как поступало все больше и больше информации о массовых злодеяниях оккупантов, о зверствах фашистского режима, эта цель становилась все более и более актуальной.

Акцент был сделан на первых лицах оккупационной администрации. И уже летом 1942-го на временно занятую территорию Украины под Ровно направили отряд «Победители» под командованием Дмитрия Николаевича Медведева. Цель поставлена четко, конкретно — уничтожение рейхскомиссара Украины Эриха Коха. К сожалению, задача не была решена, несмотря на то, что отряд практически два года находился в лесах под Ровно. Основная проблема — постоянное отсутствие Коха в городе: он был и рейхскомиссаром Украины, и гауляйтером Восточной Пруссии, где и проводил большую часть времени. Точно такая же задача ставилась и по руководителю оккупированной Белоруссии, гауляйтеру Вильгельму Кубе.

Ведь злодеяния в оккупированной Белоруссии начались сразу же. Сейчас кое-кто пытается навязать иную точку зрения. Якобы, Кубе не был таким палачом, и занявший его место Курт фон Готтберг уничтожил еще больше народа.

Статистика свидетельствует о совершенно обратном. Убийства евреев в Минске началось сразу же после оккупации города. И в 1941 году именно по решению Гитлера Кубе назначили гауляйтером оккупированной Белоруссии. Признаться, не знаю, чем при этом руководствовался фюрер. Кубе на фоне той фашистской элиты, где было очень много выходцев из мелких лавочников, выглядел породистым человеком. Он из известной семьи, с хорошей родословной, выпускник исторического факультета Берлинского университета, увлекался историей.

Исповедовал фашистские взгляды. Уже в ноябре 1941-го были уничтожены несколько десятков тысяч человек. Всего за период правления Кубе только в Минском гетто убиты 90 тысяч. Подчеркиваю: только в оккупированном Минске и только в одном гетто. А его приемник Готтберг добил еще двадцать тысяч. Но запустили теорию, что Кубе был чуть ли не защитником еврейского народа. Это же оскорбительно для им уничтоженных.

Сюда не входят партизаны, подпольщики, жители сожженных на всей территории Белоруссии деревень. Та же Хатынь, ныне всемирно известная, была уничтожена 22 марта 1943 года, в период, когда Кубе находился у власти. Поэтому утверждения типа он «был не такой», очень любил белорусский народ, пытался воздействовать на него методами перевоспитания, переобучения, видел в белорусах некие арийские корни, абсолютно голословны. Количество убитых при Кубе людей исчисляется сотнями тысяч человек. Я не знаю, откуда вообще появилась иная точка зрения.

Запущена даже абсурдная версия, будто Кубе был уничтожен по плану, разработанному одним из столпов рейха Борманом. Но откуда такая ерунда?! Помимо всего прочего Борман был партийным руководителем. Спецслужбами он никоим образом не ведал.

Нет, Кубе уничтожили наши. И если по Эриху Коху на Украине работал только один спецотряд НКВД-НКГБ СССР, то на Кубе были ориентированы порядка десяти партизанских формирований. Большинство из которых — отряды органов государственной безопасности. Помимо НКВД и НКГБ по нему работали спецотряды Разведывательного управления Красной армии и отряды, подчиненные Центральному штабу партизанского движения.

Да, покушений было не одно. Каждый из командиров этих отрядов выбирал свой путь для достижения поставленной цели. И возможности у них были разные. Кубе можно было уничтожить на пути следования куда-либо, и такие засады ставились. Установили место, где он любил охотиться, и на этом шоссе не раз выставлялись засады. К сожалению, они не достигли своей цели. Его пытались уничтожить во время различных торжественных мероприятий, собраний, совещаний, которые проводились в оккупированном Минске и где предполагалось его участие. Но все время получалось так, что либо Кубе уходил с них раньше, либо вообще не присутствовал.

Во всяком случае, одну из последних акций партизаны провели буквально за несколько дней до его уничтожения, когда взорвали офицерскую столовую, где отмечалась очередная важная для гитлеровцев дата.

Чтобы понять, как был уничтожен Кубе, надо отталкиваться от того, что по этому палачу работало, как я уже говорил, несколько отрядов спецслужб органов безопасности и разведуправления, использовавших в своей работе агентурные методы. Одной из задач было приобретение агентуры в окружении Кубе, с помощью которой можно было бы его ликвидировать.

И выход на Мазаник, как потенциального исполнителя, осуществлялся с нескольких сторон. Ведь Мария Осипова заходила со стороны, главным образом, отряда «Гром», с которым тогда работала. Троян — из бригады «Дяди Коли» отряда одного НКГБ, а Николай Хохлов, который сделал к Мазаник подход следом за Троян, представлял уже третий отряд — Мануила Куцина. И каждый из руководителей этих партизанских формирований видел потенциал именно в этой женщине, в Елене Мазаник.

Попробуем поставить себя на место самой Мазаник. Сегодня на нее выходит один человек, предлагает ей ликвидацию Кубе, завтра другой… Но первой на нее вышла Троян, которая представилась подпольщицей и предложила совершить эту акцию. Мазаник ее не отвергла, но и доверия тоже не испытывала. Можно сказать, что тот, первый подход, был, да, в какой-то степени неудачным. Но, с другой стороны, все-таки была обозначена готовность Мазаник к акции.

Вторым, буквально через несколько дней после Надежды Троян, стал Николай Хохлов — один из агентов партизанского формирования НКГБ. Был Хохлов достаточно опытным агентом, которого готовили еще на случай сдачи Москвы. В составе агентурной группы должен был совершать в столице террористические акты в отношении немецких сановников. И в тот момент он уже работал в оккупированном Минске, действовал в форме немецкого офицера полевой жандармерии. Но Мазаник предполагала, что немецкая контрразведка, возможно, ее проверяет, опасалась провокаций и на всех вступающих с ней в контакт лиц смотрела, естественно, под этим углом. Мазаник ему не поверила, боялась и себя погубить, и свою сестру с малолетними детьми. Здесь Мазаник можно в какой-то степени понять. Хохлов был изгнан. Хотя в своих мемуарах и пишет, что именно он завербовал Мазаник, во всяком случае, принимал в этом самое непосредственное участие. Она, на самом деле, от него отказалась. Словно что-то чувствовала. Вот ведь судьба! Офицер-разведчик Хохлов после войны сбежал, стал предателем-невозвращенцем. Умер сравнительно недавно в Штатах.

Надо сказать, что Мазаник вообще здорово везло. При поступлении на работу к Кубе ее не очень-то проверяли. Во всяком случае, в биографию не сильно залезали. А если бы залезли, то возникли бы вопросы. Муж — в НКВД, хоть шофер, но ведь сотрудник. И сама служила в аппарате высших органов власти, пусть и на технической должности. Поэтому мог бы за ней и потянуться шлейф подозрительности. Но пронесло.

Мы немного отвлеклись. Был и третий подход со стороны Марии Осиповой. Ее, опытную сотрудницу военной разведки, представил Елене Мазаник человек, которому горничная достаточно глубоко доверяла. К тому же она смогла перепроверить информацию: ее сестра Валентина добралась до партизан Николая Федорова, встретилась с руководством отряда, удостоверилась, что имеет дело с настоящими партизанами, а не провокаторами СД.

Ну, и надо признать, что вербовка Мазаник со стороны Марии Осиповой была достаточно жесткой. Осипова заставила ее согласиться на совершение этого акта возмездия. Потому что когда Мазаник начала вроде бы колебаться, Мария Осипова достаточно резко сказала, что фронт уже приближается, и скоро наступит время, когда каждому придется отвечать за то, что он делал здесь во время оккупации. Кто сражался в подполье, а кто стелил постель гауляйтеру. Признаем, в разговоре прозвучали некие элементы угрозы. И Мазаник, наконец, согласилась.

Здесь я бы хотел обратить внимание, что при вербовке Мазаник сказался, безусловно, и возрастной фактор. Первой на нее вышла Троян, девчонка, двадцать два года, маленькая, хрупкая, а на тот момент Мазаник — двадцать девять. А Осипова уже взрослая зрелая женщина тридцати пяти лет. Именно ее жесткие доводы сыграли свою роль в вербовке.

Обязательно добавлю, что то была не просто акция по физическому устранению. Акт народного возмездия превратился в публичную акцию, имеющую большой международный резонанс. Фактически то была настоящая казнь за злодеяния, совершенные при оккупационном режиме Кубе. Подготовка к ней была на контроле у руководства страны. Акт возмездия показал, что и на оккупированной территории фашисты не могут чувствовать себя спокойно.

Пытающиеся уже в наше время переписать историю и здесь попытались превратить смельчаков в антигероев. Обвинили их в том, что убийство Кубе повлекло за собой череду массовых облав, расправ, казнь заложников. Да, жертвами фашистов стали безвинные люди. Но как можно измерить подвиг и злодеяния гитлеровцев? Я думаю, этот акт возмездия в своем роде стал переломным. Доказал, что палачам от наказания не уйти. Имело устранение Кубе и международный, политический, информационный резонанс. Даже до самоуверенных руководителей рейха дошло, что и на оккупированной территории СССР они не хозяева.

Теперь о несколько ином. Не взорвись мина, еще неизвестно, как бы сложилась судьба палача Кубе. Потом, после войны, с руководителями оккупационных администраций обошлись достаточно мягко. Эрик Кох до 1948 года жил в Западной Германии под чужим именем, да еще получал пособие по безработице. Англичане сцапали его только потому, что он публично выступил на собрании таких же, как он, недобитков. Британцы отдали его нам, а мы почему-то передали полякам. Те сначала приговорили палача к смертной казни. А затем, вдумайтесь, сославшись на состояние здоровья Кубе, заменили казнь на пожизненное заключение. Он отбывал срок в камере, напоминавшей уютную комнату. Смотрел телевизор, почитывал журналы. И умер своей смертью от старости.

Не пострадала семья Вильгельма Кубе. Жена Анита даже не была ранена при взрыве. Родила сына, уехала в Германию. Дожила до глубокой старости и скончалась в возрасте далеко за 90 в доме для престарелых.

Немцы же в 1943 году мгновенно взялись за расследование. И сразу, с первых дней поняли, что имеют дело не с каким-то самостийным партизанским движением, а с советской спецслужбой. Они видели этот почерк и осознавали: здесь работают НКГБ и разведупр Красной армии.

Если же обратиться к техническим деталям, то обсуждались два варианта ликвидации Кубе: первый — отравление и второй — с помощью мины замедленного действия. От яда Мазаник, не раздумывая, отказалась, потому что очередности принятия пищи в резиденции Кубе как таковой не было, как не было и гарантии, что он съест эту пищу первым. В основном раньше вставали дети, и была вероятность, что воздействию яда подвергнется его семья, а не он сам. И тогда остановились именно на мине замедленного действия английского образца, которая была доставлена из Москвы.

Точнее, мин было две. Они параллельно двигались в оккупированный Минск из партизанских отрядов. Одна — в корзинке под ягодами у Марии Осиповой, а вторая в коробке из-под торта у Надежды Троян. И так получилось, что мина Марии Осиповой «добралась» до Минска первой. Поскольку была она получена в отряде разведуправления Красной армии, то и пальму первенства за эту акцию разделили разведуправление и органы безопасности. Награды были достаточно адекватно вручены представителям этих двух спецслужб.

Часто спрашивают, что же это была за мина? В ее металлический корпус небольшого формата вставлялся взрыватель. Пружина взводилась на определенное время. По рассказам самой Мазаник, когда она эту мину получила, и Осипова объяснила, как с ней обращаться, они с сестрой уже после ухода Марии вместе начали приводить устройство в боевое положение. Оказалось, что взрыватель не очень-то вставляется в дырочку, которая для него предназначена. Женщины ее расковыряли пошире ножичком, вставили туда взрыватель.

Потом проверили мину, можно сказать, в боевых условиях. Положили под матрас, полежали на ней, попрыгали. Только после этого перевели мину на боевой взвод. С этой миной Елена Мазаник и двинулась в сторону резиденции гауляйтера.

Надо было пройти охрану. И хотя Мазаник работала в доме уже давно, пришлось ей все равно трудно. Внутренняя охрана резиденции Кубе насчитывала около полутора десятков полицейских. Елену Мазаник хорошо знали, она пользовалась доверием, тем более как человек, наиболее близко из всей обслуги подходивший, скажем так, непосредственно к семье Кубе. Поэтому ее досмотр был несколько условный. Так ей удалось спрятать мину у себя под одеждой и пронести в здание.

А вот дальше, внутри дома, она проявила находчивость. Отвлекла внимание офицера, который охранял непосредственно спальню. Мазаник предложила ему спуститься вниз, позавтракать, и когда тот ушел, прошмыгнула в спальню, куда вход ей был запрещен. Быстро приладила мину между пружинами матраса. В этот момент открылась дверь, и вошел тот самый офицер, который набросился на нее с бранью: «Что ты, русская свинья, здесь делаешь?» Но и тут Мазаник нашла способ оправдаться: искала нитки, чтобы заштопать детские штанишки. Охранник ее из спальни выгнал, посмотрел под подушкой, в тумбочке, не взяла ли или не подложила ли чего. Успокоился, и на этом эпизод закончился. Мазаник покинула дом.

После этого оставалось ждать, чтобы Кубе лег спать до того момента, когда сработает взрывное устройство. Именно так и случилось.

Но для всего этого надо было абсолютно точно знать распорядок дня гауляйтера. Хотя и здесь все тоже было условно. Сегодня Кубе улегся в двенадцать, а завтра в час. Эти полчаса-час могли сыграть роковую роль. В данном случае обстоятельства сыграли за организаторов акции.

А до этого удача улыбнулась Осиповой. Когда она несла мину под ягодами, полицейский не стал досматривать ее корзинку. А ведь просил высыпать ягоды, но Мария взмолилась: «Нет, я все помну!» Откупилась жареной курицей и пошла дальше. Это и было первой удачей.

Вторая удача, что бомба не взорвалась в квартире Мазаник, когда ее ковыряли ножичком, вставляя взрыватель. Череда счастливых обстоятельств и упорства привела к общему успеху.

А когда Кубе был уничтожен, в Москву понеслись депеши по линии радиосвязи приблизительно десяти партизанских структур, в основном органов безопасности, о том, кто же это совершил. И здесь начались межведомственные разборки, во-первых, между органами безопасности и разведуправления Красной армии, ну и, во-вторых, межличностные тоже. Поскольку работали несколько структур, то каждая из них, по большому счету, могла с достаточным основанием говорить: именно ее агентура сработала и как раз их план успешно приведен в действие.

В Минске же после совершения этой акции был резко ужесточен режим. Из города никого не выпускали и никого не впускали. Объективная информация не могла быстро дойти до отрядов через, как это обычно бывало, связных и информаторов. Сведения — на уровне догадок. Некоторые руководители, рискнувшие выдать эти догадки за действительность, поплатились и достаточно серьезно. Так, командир оперативной группы «Мстители» Семен Юрин сообщил в Москву, что это дело рук его агентуры. Информацию доложили еще выше, вплоть до Сталина. А когда выяснилось, что сработали не «Мстители», командир был отозван, на самолете доставлен в Москву и осужден на шесть лет лишения свободы за дезинформацию. Правда, потом удалось этот срок скорректировать, сократить до полутора лет, но, тем не менее, человек был реально осужден за дезинформацию.

Но пришла в отряд Мазаник, вернулась Осипова, вырвалась из Минска Троян, и все стало, наконец, ясно. Акцию возмездия успешно провели эти три молодые женщины.

Вывезли всех трех в Москву и начали разбираться, как все произошло. Допрашивали на наркомовском уровне — нарком госбезопасности Меркулов, заместитель Берии по наркомату внутренних дел Кобулов и начальник разведуправления Красной армии Кузнецов. Эта серьезная троица вела допрос и выясняла, что произошло на самом деле и какова роль каждой из них во всей этой истории.

И оценили высоко, не мелочились. Все трое были удостоены звания Героя Советского Союза. Понятно, решили так, что без участия каждой из них общий успех был бы невозможен.

Изредка, однако, звучат голоса, будто Надежда Викторовна Троян осталась в стороне. Да, ее мина не дошла, но, во-первых, она с огромным риском пронесла ее в Минск. Во-вторых, именно она первой вышла на Мазаник и от нее прошла информация, что, в принципе, Мазаник можно склонить к осуществлению акции, с ней можно работать. А это, согласитесь, дорогого стоит. Уже то, что Мазаник не пошла и не сообщила в СД об этом подходе, было очень большой победой. И представляете, как рисковала Троян — не только собой, но и своей семьей. Если Мазаник и Осипова смогли уйти из города до взрыва, то Троян туда пришла уже после ночного переполоха, утром. Она не знала об удавшемся покушении, попадала в облавы, выбиралась их них, испытала на себе все предпринимавшиеся меры безопасности. И, заметьте, не расставалась с коробочкой, под которой спрятала мину. Оказалась в исключительно сложной ситуации и смогла из нее выйти с честью, даже мину вынесла.

А против партизан работали профессионалы. Надо признать, что немцы достаточно быстро и объективно разобрались в этой ситуации. Они вычислили всю цепочку, поняли, как все осуществлялось, и кто были основными исполнителями. За исключением трех девушек, которым удалось вырваться из Минска, почти все остальные участники из городского подполья, которые помогали осуществлять эту акцию, были выявлены и казнены.

Есть и опубликованный немцами итоговый отчет. В нем нет приговора, но имеются некоторые намеки, что, мол, этих мы предлагаем сурово осудить. А вот этих можно отпустить, они ни при чем. Проверили всю обслугу, искали, кто прав, кто виноват. Потом по Минску, по Белоруссии начались карательные операции. Для фашистов, страшно говорить, то была обычная практика, когда за каждого убитого они расстреливали невиновных.

В этой истории есть еще одна важная сторона, о которой говорят не часто. Но у нас привыкли думать, будто чуть ли не всех, оказавшихся волею судьбы на оккупированной территории, после изгнания фашистов записывали если не в предатели, то брали под подозрение.

Давайте обратимся к судьбе Мазаник. Она могла бы сложиться по-всякому. Когда Минск освободили, ей бы могли припомнить, что она все-таки, как бы там ни было, служила в рейхскомиссариате. И после подвига Мазаник в одночасье из фактически немецкой пособницы, каковой бы ее могли признать, превратилась в Героя Советского Союза. Надо отдать должное политическому руководству страны, что оно на это сознательно пошло. Вынужденное темное прошлое было перечеркнуто именно совершенным подвигом, за который Мазаник получила высшую награду страны.

Таких примеров немало. Агентов немецких спецслужб, которые приходили с повинной, перевербовывали, они получали задания и шли обратно на ту сторону. Выполняли поставленные задачи и когда возвращались домой, к нормальной жизни, то получали за это боевые ордена. И это несмотря на то, что на них, работавших на чужую разведку, автоматически заводились уголовные дела по измене Родине. Делалось это независимо от того, поймали агента, которого перевербовали, с помощью розыска или он сам явился с повинной.

Вдумайтесь, на человеке уголовное дело, однако перед ним ставили задачу, он шел на ту сторону и выполнял ее, возвращался, его дело прекращалось, и он получал боевую награду. Все-таки справедливость была и при тоталитарном, как его называют, сталинском режиме.

Многие операции хранились под грифом «секретно» и десятилетия после войны. Очень много новой информации о войне появилось где-то в середине 1960-х, в 1965-м, к двадцатилетию Победы. Здесь и по линии органов безопасности стали раскрывать зафронтовых агентов, которые работали в тылу в различных немецких формированиях. Стали неизвестных, забытых героев как бы воскрешать и вручать им неврученные награды. На мой взгляд, двадцатилетие Победы превратилось в данном случае в краеугольную дату.

Ну, и открытые тогда герои понимали, что они теперь публичные люди. Им предстоит о подвигах рассказывать, правильно и в нужных местах расставлять акценты и точки. Я не думаю, что все эти партии были официально расписаны, а версии утверждены. Но герои заняли свои места. Например, о Мазаник говорится, что она советская разведчица. При всем к ней уважении, она не разведчица, а уж если на то пошло, то агент-боевик, которым она была всего неделю до исполнения акта возмездия.

Тут еще один сложнейший момент. Мы смотрим на героев и осуждаем других людей, ими не ставших, с позиции мая 1945-го, с позиции выигранной войны. А давайте посмотрим на ситуацию их глазами, да не из 45-го, а из лета 1942-го, когда немцы уже дошли до Волги и еще совсем неизвестно, каким будет май 45-го, насколько долго продлится оккупация. А может, навсегда.

Люди попали в оккупацию. Не остались, а, к несчастью, попали. Многие эвакуировались, некоторым это не удалось. Надо как-то жить и выживать в той жути, в которой они оказались. Попробуем же не чересчур осуждать их за те мотивы, которые заставляли браться за любую грязную, физическую работу, лишь бы выжить и не предать. Да, даже соглашались на сожительство с немцами, такова была жизнь. Иначе не выжить семьям, детей которых приходилось как-то поднимать, выкармливать. Здесь не вопрос заработка. Даже если с ними расплатились картофельными очистками, это было уже кое-чем. Для некоторых в оккупации и это было много, считалось спасением. А надо было еще избежать облавы и угона в Германию, не очутиться в гетто. Да просто не попасться под горячую недобрую руку или вдруг не понравиться какому-то фашисту. Могли застрелить и стреляли только потому, что не так посмотрел или ухмыльнулся.

А Троян я узнал в 2005-м году, когда мы ее снимали для Останкино. Удивительно интересная женщина. Хрупкая, маленькая, росточка небольшого. Но сколько было в ней внутренней силы.

А. Ю. Попов

Форпост на западной границе — Белосток

(одна из бесед автора с генерал-полковником С. С. Бельченко)

В предвоенные годы Сергей Саввич Бельченко являлся одним из руководителей УНКВД-УНКГБ по Белостокской области.

Его биография схожа с судьбами тысяч выходцев из рабоче-крестьянской среды, которым советская власть дала возможность сделать военную карьеру. С. С. Бельченко родился 4 октября 1902 г. в с. Соленое Екатеринославской губернии. С марта 1924 г. был призван в РККА и направлен по комсомольскому призыву в Севастопольскую приморскую крепость, где служил в береговой артиллерии.

В 1925–1927 гг. Бельченко учился в Киевской военно-политической школе, после окончания которой был командирован на политработу в Среднеазиатский пограничный округ. В Средней Азии молодой командир начал служить политруком, затем командиром кавалерийского взвода маневренной группы 47-го погранотряда (г. Керки, Туркмения), а затем — в 48-м погранотряде в г. Сарай-Камар (Таджикистан). С 1929 г. — инструктор Отдельной Сурхан-Дарьинской погранкомендатуры в Термезе (Узбекистан).

В 1930 г. Сергея Саввича направляют служить на Памир — помощником коменданта отдельной погранкомендатуры в г. Калай-и-Хумб. Через год он стал комендантом указанной комендатуры. Принимал непосредственное участие в боевых действиях против басмаческих банд Ибрагим-бека, Утан-бека, Мулло Шерифа, Фузаиль Мак-сума и Глом Хасан-хана.

В 1932 С. С. Бельченко стал слушателем командно-политического курса Высшей пограничной школы ОГПУ в Москве. Продолжая учебу, с 1933 г. он назначается начальником клуба и преподавателем ВПШ ОГПУ-НКВД. Читал курс лекций по истории Гражданской войны.

С. С. Бельченко

С 17 июня 1937 г. С. С. Бельченко назначают инспектором политотдела Главного управления пограничных войск НКВД СССР, с 26 апреля 1939 г. заместителем начальника отдела культпросветработы политуправления ГУПВ НКВД СССР, а затем заместителем начальника Управления погранвойск НКВД БССР.

В связи с присоединением к СССР западных областей Украины и Белоруссии 2 ноября 1939 г. Сергей Саввич назначается заместителем начальника Управления НКВД по Белостокской области.

Немецко-фашистские войска теперь стояли на границе с Советским Союзом. Фашисты не собирались откладывать надолго свои агрессивные планы. Об этом можно было судить хотя бы потому, что их разведывательные органы самым активным образом и в широких масштабах проводили агентурную, наземную и воздушную разведку в нашей пограничной полосе и в глубинных районах.

В этих чрезвычайно сложных условиях советские пограничные войска и приграничные территориальные органы государственной безопасности приступили к охране государственной границы, образовавшейся в результате включения в состав СССР воссоединившихся с советскими республиками Западной Белоруссии и Западной Украины. От пограничников и чекистов требовалось в самое короткое время проделать огромную работу, чтобы выполнить указание партии и правительства — надежно закрыть границу от любых происков потенциального противника.

Понимая всю сложность складывающейся военно-политической обстановки, партия и правительство принимали необходимые меры, чтобы в максимально сжатые сроки укрепить охрану и оборону наших западных рубежей. Успех дела во многом решался правильным подбором и умелой расстановкой кадров.

Пограничные заставы, комендатуры и отряды укомплектовывались опытными красноармейцами, хорошо подготовленными командирами, политическими и оперативными работниками.

И. А. Богданов

Начальником управления пограничных войск Белорусского округа был генерал-лейтенант И. А. Богданов. Он прошел путь от рядового красноармейца до генерал-лейтенанта, стал высококультурным, образованным военным специалистом. До назначения на должность начальника пограничных войск округа И. А. Богданов служил начальником штаба Высшей пограничной школы, затем находился на руководящей работе в Главном управлении пограничных войск. В период Великой Отечественной войны генерал Богданов был заместителем командующего Резервным фронтом, потом заместителем командующего 39-й армией. В боях с гитлеровскими захватчиками 22 июля 1942 года И. А. Богданов пал смертью храбрых, похоронен он на центральной площади в Калинине (ныне Тверь).

С выходом на охрану новой границы возникли немалые трудности. Надо было незамедлительно создать хотя бы элементарные условия для размещения личного состава. Только большой опыт командиров и политработников, умение быстро ориентироваться в обстановке помогли подобрать помещения для застав, комендатур, отрядов и соответствующих служб. Граница изучалась одновременно с несением службы. Быстрыми темпами оборудовались дозорные тропы, создавались простейшие средства сигнализации, строились наблюдательные вышки и т. д.

Следует сказать, что в предвоенный период правящие круги Польши много поработали над тем, чтобы посеять ложь в умах людей, извратить советскую действительность, запугать их мнимыми ужасами НКВД. Активно участвовала в этой работе католическая церковь, ее священнослужители — ксендзы.

Через костелы правительство Польши на протяжении долгого времени проводило политику ополячивания белорусов, украинцев и русских, проживавших там. Действовал закон, что если православный принимал католическое вероисповедание, он механически становился поляком.

С. С. Бельченко, как руководящему работнику органов госбезопасности, часто приходилось бывать на границе и совместными усилиями с пограничниками проводить сложные чекистско-войсковые мероприятия, направленные на укрепление охраны границы. У них с генералом Богдановым была единая точка зрения, что до тех пор, пока не будет создан крепкий агентурный аппарат, надежной охраны границы не будет.

Следует сказать, что настроенная просоветски часть местного населения, замечая враждебную деятельность некоторых элементов, часто информировала об этом органы госбезопасности. Именно из этой части людей и создавался в первоначальный период негласный аппарат. Все чаще и чаще приходили люди на заставы, в комендатуры, в горрайаппараты НКВД-НКГБ с заявлениями о появлении в их селах и хуторах подозрительных лиц. Были случаи, когда враждебные элементы жестоко мстили им за помощь советским войскам и органам безопасности. Убивали, сжигали их дома и хозяйственные постройки.

Наибольшую активность противники советской власти развили в Августовском, Граевском, Ломженском и других пограничных районах.

В результате улучшения разведывательной и контрразведывательной работы, проводимой чекистскими органами и пограничниками, увеличилось количество задержаний нарушителей. Только с 1 ноября 1940 года по 1 апреля 1941 года на участках 86-го, 87-го, 88-го пограничных отрядов было задержано около 1200 человек. За этот период пограничниками применялось оружие в 62 случаях, в результате чего было убито 22 нарушителя, ранено 19 нарушителей.

В числе задерживаемых нарушителей границы разоблачалось все большее и большее число германской агентуры. Данные следствия показали, что органы гитлеровской разведки проявляют большой интерес к вопросам дислокации и нумерации воинских частей Красной Армии, их вооружению, к местоположению складов и баз, к строительству аэродромов и посадочных площадок, наличию самолетов, танков, артиллерии, а также оборонительных сооружений.

Большой интерес проявлялся также к политико-моральному состоянию наших бойцов и командиров, к настроению различных слоев населения и их отношению к органам Советской власти и Красной Армии. Отдельным их агентам давались задания выявлять интимные связи советских военнослужащих с местными женщинами и девушками, чтобы впоследствии через некоторых из них собирать интересующую развединформацию. В конечном итоге ставилась задача прямой вербовки таких лиц.

Германской агентуре давались задания всевозможными путями и средствами добывать информацию о местонахождении органов государственной безопасности, выявлять фамилии официальных работников этих органов и их домашние адреса. Особенно вменялось выявлять и брать на учет лиц из местного населения, замеченных в связях с НКВД-НКГБ.

Наиболее квалифицированной агентуре германская разведка давала задания внедряться на службу в органы государственной безопасности, в погранвойска, в милицию, в подразделения и части Красной Армии на любые, даже самые маленькие должности, такие как уборщица, конюх, сторож и т. д. Вражеская разведка понимала, что эти должности будут комплектоваться, естественно, за счет местного населения, а лучшие из них будут выдвигаться и на более серьезную работу.

Почти каждый день то на одном, то на другом участке границы возникали сложные ситуации, требовавшие оперативных решений.

Германская разведка день ото дня действовала все энергичнее и наглее. Руководство органов госбезопасности понимало, что от того, насколько быстро нам удастся организовать разведывательную и контрразведывательную работу, зависит, удастся ли нам вовремя разгадать замыслы противника и нанести удар по его агентуре. Положение осложнялось еще и тем, что в течение 1939–1940 годов через границу по различного рода пропускам и разрешениям передвигалось очень много людей.

Возрастало количество случаев нелегального перехода границы. Спасаясь от фашистских репрессий, на советскую сторону переходили некоторые жители оккупированных стран (поляки, французы, голландцы, бельгийцы, норвежцы и другие). Нелегальные переходы вызывались и тем, что новая граница нарушила родственные и иные связи между людьми. Возникало серьезное опасение: массовый поток населения через границу мог быть использован гитлеровской разведкой для ведения широкой разведывательной и подрывной деятельности против нашей страны.

Напряженной была атмосфера в пограничных и прилегающих к ним районах западных областей. Враждебную позицию занимало и католическое духовенство. В этой обстановке большое значение имела политическая работа среди населения, а также осуществление мер по улучшению материально-бытовых условий жизни бедняцко-середняцкой массы.

Собирая разведывательные данные, вражеская агентура стремилась установить связь с антисоветски настроенными лицами, чтобы склонить их к активному сотрудничеству. Один из разоблаченных органами госбезопасности агентов показал, что он шел на связь с руководителем подпольной организации в Гродно. Этот факт и другие данные свидетельствовали о том, что гитлеровская разведка имела прямую связь с антисоветским подпольем и всячески активизировала его деятельность.

От пограничных войск и органов НКВД требовалось огромное напряжение сил, большое мастерство, чтобы пресекать деятельность вражеской агентуры, разгадывать ее замыслы. Потенциальный противник ни скрывал своих намерений, и было практически всем ясно, что опасность нападения на СССР возрастает. Население западных областей лучше, чем кто-либо, чувствовало эту угрозу.

Зимой 1940 года С. С. Бельченко приехал в Гродно, чтобы помочь начальнику городского отдела НКВД разобраться в обстановке. Речь шла о том, что поступил сигнал о существовании в городе глубоко законспирированной антисоветской организации, имеющей типографию и в большом количестве оружие. Как раз в это время в Гродно и других населенных пунктах появлялись листовки антисоветского содержания. Начальник горотдела показал С. С. Бельченко записку, в которой автор, не называя своей фамилии, просил в условленном месте организовать ему встречу с начальником областного управления НКВД.

К записке был приложен билет на последний сеанс в один из кинотеатров, уточнялось, что автор ее будет сидеть справа от С. С. Бельченко и на его вопрос: «Интересная картина?» — ответит: «Говорят, интересная». Через полчаса он поднимется и пойдет к выходу, а С. С. Бельченко следует, не теряя его из виду, выйти из кинотеатра и идти за ним до угла переулка, там, минуя его, сесть в свою машину, а он через несколько минут тоже сядет в эту машину.

Приняв необходимые меры, чтобы избежать неприятностей, если все это окажется ловушкой или провокацией, был выполнен план действий автора записки с той лишь разницей, что в машине поджидать неизвестного остались С. С. Бельченко с начальником райотдела, а в кинотеатр в сопровождении двоих сотрудников пошел один из оперативных работников.

Через сорок минут в машине сидел мужчина лет 45, интеллигентного вида, хорошо говоривший по-русски, но с польским акцентом. Он сказал, что хотел бы знать, с кем будет разговаривать, и попросил предъявить документы. О себе сообщил, что в Гродно он проездом, за принадлежность к Коммунистической партии Польши долго сидел в тюрьме, освобожден Красной Армией, а фамилия его Седловский. Он сказал, что мог бы назвать себя любой фамилией, тем более что никаких документов у него не было. Седловский добавил, что его политические убеждения заставили искать связи с чекистами. Далее он подробно рассказал о тех силах, которые не могут примириться с новыми порядками и, смыкаясь с гитлеровцами, ведут подрывную работу против Советской власти. В частности, он попросил обратить внимание на девушку по имени Марыся, проживающую по адресу, который был тоже назван. Седловский сообщил, что эта девушка ведет подозрительный образ жизни, часто на несколько дней отлучается из дому. Советовал присмотреться к ней.

Через некоторое время были получены данные, характеризующие Марысю. Она оказалась молодой, красивой девушкой, недавно приехавшей в Гродно якобы из Варшавы. Стало известно, что она часто ездит по железной дороге из Гродно во Львов, в пути на некоторых станциях встречается с какими-то молодыми людьми, ведет с ними накоротке разговоры, что-то получает от них и что-то передает им. Иногда она отклоняется от железнодорожного пути и тогда пользуется попутными подводами, а то и как будто специально поджидающими ее повозками.

Молодые люди, встречавшиеся с Марысей, как оказалось, тоже часто отлучались из дому и в свою очередь встречались с другими людьми. Таким образом, вырисовывалась цепочка какой-то организованной связи. Время не терпело, и Марысю задержали.

На первом допросе Марыся категорически отрицала какую бы то ни было свою принадлежность к подпольной организации. После длительных препирательств она заявила, что эти поездки и связи носят чисто личный, интимный характер, короче говоря, она сказала, что «проституцией зарабатывает на жизнь». Можно было бы ей и поверить, так как Польша не отставала по этому социальному злу от других западных стран, а если говорить объективно, то шла даже впереди некоторых из них.

Словом, для советских органов власти с первых дней освобождения западных областей встали вопросы борьбы с проституцией. Трудоустройство проституток считалось главным средством этой борьбы. Женщин с черным паспортом, торговавших своим телом в официально существовавших в Польше домах терпимости необходимо было в кратчайший срок приобщить к полезному труду.

Чекистам больше, чем кому-либо другому, было известно, что проституток часто использовали для вербовки западные разведки.

Но найти этим женщинам рабочие места в западных областях Белоруссии было невозможно, так как массовая безработица была главным бичом рабочего класса довоенной Польши. Поэтому по истечении некоторого времени было принято решение трудоустраивать проституток в восточных районах СССР, где ощущалась острая нехватка рабочей силы ввиду бурного развития промышленности и сельского хозяйства.

В последующих беседах с Марысей С. С. Бельченко почувствовал зыбкость ее убеждений. Правда, свои националистические антисоветские взгляды на будущее Польши она не скрывала и даже пыталась убедить его в своей правоте. Приводя неопровержимые и доходчивые факты, опытный чекист объяснил ей, что буржуазно-националистическое подполье — это агентура гитлеровцев и что свобода и независимость Польши зависят от того, как скоро польский народ пойдет по пути социалистического развития.

После нескольких бесед (а не допросов) у Марыси появился интерес к ряду проблем, стали возникать вопросы, и С. С. Бельченко предоставил ей возможность самой находить на них ответы. Постепенно она начала проникаться сознанием ошибочности и пагубности своих взглядов. Вскоре Марыся рассказала о широкой сети глубоко законспирированной подпольной антисоветской организации. Организация приобретала оружие, боеприпасы и хранила все это в надежных местах, о которых знали очень немногие, наиболее надежные люди. Гродненская организация была связана с организациями других городов, в том числе и Львова. Во главе каждой из них стоял так называемый комендант. Руководящие указания шли из варшавского центра, направляемого, очевидно, гитлеровскими спецслужбами в Польше.

Наиболее активная часть руководящей верхушки организации, дабы избежать арестов на случай провала, находилась на нелегальном положении. Между отдельными звеньями организации связь осуществлялась посредством курьеров, подобранных из наиболее стойких и преданных людей. Каждый из членов подполья имел свою кличку и знал только второго или третьего человека. Все указания и директивы шли сверху и донизу только в зашифрованном виде. Враг номер один был для них — большевизм.

Марыся рассказала, что в организации идет борьба двух течений из-за тактики. Одна часть организации выступает за немедленные, активные диверсионно-террористические действия против партий-но-советских органов, а также за беспощадное истребление всех тех, кто в той или иной степени помогает Советам. Другая, большая часть за то, чтобы не предпринимать до поры до времени таких активных действий, так как они повлекут за собой ответные репрессии и преждевременные потери необходимых для будущей борьбы сил.

И до этих показаний было совершенно ясно, что убийства партийно-советского актива и отдельных военнослужащих являются организованными и заранее спланированными действиями враждебных элементов. Для своих оперативных мероприятий чекисты сделали некоторые выводы, особенно в плане дальнейшей работы по разложению враждебных организаций.

Существование подпольной организации было вполне очевидно. Необходимо было проникнуть в самое ядро организации, выявить основных ее руководителей, места их пребывания, явки, пароли и т. д. Только доверенное лицо организации могло помочь нам собрать эти сведения. Марыся дала согласие попытаться сделать это. С. С. Бельченко пошел на риск. А вдруг все ее поведение была лишь игра, вызванная стремлением любой ценой освободиться и спасти организацию от провала? Такое могло быть, но он решил действовать, как задумал.

С. С. Бельченко предоставил Марысе возможность искупить свою вину. Через некоторое время он убедился, что не ошибся, поверив девушке. Благодаря ее умелой и самоотверженной работе органам госбезопасности удалось найти хороших помощников и, действуя через них, собрать достаточно материалов, изобличавших руководителей организации и ее актив в подрывной антисоветской деятельности и в связях с гитлеровской разведкой. Оперативными органами совместно с пограничными и внутренними войсками была проведена чекистско-войсковая операция. Среди арестованных оказались некоторые руководители и актив буржуазно-националистического подполья во главе с крупным эмиссаром Стефаном, состоявшим, как показало следствие, одновременно на службе у двух разведок — немецкой и британской. При обысках было изъято много документов и немало иностранной валюты.

Войсковыми силами удалось нанести удар по местам базирования банд. Бандиты были вооружены пистолетами, винтовками, автоматами, гранатами, ручными и даже станковыми пулеметами и минометами. Характерно, что многие образцы захваченного оружия оказались германского происхождения. Это лишний раз доказывало, что фашистские органы разведки помогали антисоветскому подполью на советской территории. В этой операции удалось выявить целую систему схронов — мест укрытия бандитов и их руководителей.

Ход следствия по делу арестованных показал, что противник пользовался гибкими формами и методами своей подрывной работы, что во главе всех звеньев подполья стояли очень опытные конспираторы, готовые долго и упорно бороться за возвращение своих утраченных богатств и привилегий. Ничем не брезгая, умело используя промахи и ошибки советской власти, идя на самые гнусные провокации, руководители антисоветского подполья стремились посеять недоверие среди народа к органам Советской власти.

Агентурная работа являлась одним из важных направлений деятельности органов государственной безопасности в присоединенных областях Западной Белоруссии. С. С. Бельченко самому приходилось заниматься вербовкой агентов. Но контингент, с которым он контактировал, несколько отличался от того, с кем работали рядовые оперработники.

Дело в том, что существует категория людей, которые, возможно, и не против оказывать негласную помощь, однако из-за своего, как правило, высокого положения соглашаются работать только с равными по статусу, как им это кажется, сотрудниками госбезопасности.

Показателен случай вербовки польского ксендза, служившего в одном из костелов Белостока. Это был уже немолодой, видевший много на своем веку священнослужитель. С. С. Бельченко знал, что, несмотря на лояльность, он настроен антисоветски. Однако оперативная обстановка требовала в то время не карать, а привлекать к сотрудничеству подобных людей.

У С. С. Бельченко была уверенность, что только на солидных компрометирующих материалах этого ксендза можно было привлечь к сотрудничеству. И вскоре такой материал нашелся. В органы госбезопасности попали кинопленки, запечатлевшие похороны солдат периода советско-польской войны 1920 года. Кинохроника была не из приятных: в предместьях Варшавы хоронили солдат польской армии с почестями, а красноармейцев побросали как попало в общую могилу. И каким-то образом ксендз оказался на этой пленке. Он выступал на траурном митинге и проклинал «захватчиков».

По приказу С. С. Бельченко в один из вечеров этого ксендза привезли в кинозал Управления НКВД по Белостокской области. Беседа проходила наедине. Сначала говорили об общих вопросах, затем Сергей Саввич пригласил его посмотреть кадры этой кинохроники. Во время просмотра ксендз сильно нервничал, потом долго молчал и потом промолвил, что он поляк и работать против своего народа не сможет.

Когда же разговор коснулся тяжелого положения поляков на территории, оккупированной немцами, между собеседниками появилась невидимая связующая ниточка. В конце беседы С. С. Бельченко убедил его в том, что встречаться им все-таки придется. Никакой подписки он с него не взял. Да и вряд ли он бы ее дал.

Начав сотрудничать, ксендз показал себя отличным конспиратором. Да это и неудивительно. Удалось выяснить, что он одно время сотрудничал с австрийской разведкой. Встречи проходили строго конфиденциально, хотя, учитывая сложную обстановку, С. С. Бельченко страховали один-два вооруженных оперработника.

В результате улучшения организации розыска и преследования нарушителей значительно повысилось количество задержанных за незаконный переход границы. Так, 19 ноября 1940 года на участке 7-й заставы 86-го погранотряда нарядом на командном пункте (КП) были обнаружены следы девяти человек, которые вели в советский тыл. Одной из оперативных групп пограничников уже 20 ноября были задержаны трое вооруженных нарушителей и убит один участник банды, у которых изъято 2 револьвера, 2 гранаты «Мильс», крупная партия сахарина и другой контрабандный товар. В результате настойчивой работы по розыску остальных нарушителей 28 ноября были задержаны еще трое, причем двое из них оказали вооруженное сопротивление.

Жизнь границы в тот период изобиловала подобного рода случаями. Главное же заключалось в том, чтобы не допускать безнаказанных нарушений границы, и, несмотря на сложность всей оперативной обстановки, подавляющее большинство начальников застав под руководством комендантов участков и начальников отрядов на протяжении длительных сроков времени не допускали таких безнаказанных нарушений.

Сложность оперативной обстановки требовала совершенствования чекистского мастерства со стороны личного состава территориальных органов, пограничных и внутренних войск НКВД.

Чекистским органам и пограничным войскам, поставленным партией и правительством на самые острые участки классовой борьбы, надо было особенно следить за тем, чтобы не допускались нарушения революционной законности. С. С. Бельченко и подчиненные ему руководители периферийных органов часто отчитывались о своей работе перед бюро обкома и бюро райкомов партии. Они органически были связаны с работой партийных органов и тем, что сами являлись членами бюро: С. С. Бельченко — Белостокского обкома партии, а начальники городских и районных аппаратов — соответствующих комитетов партии.

Когда органы госбезопасности получали данные о наличии активно действующего против советской власти буржуазно-националистического подполья, они подходили к реализации материалов в зависимости от обстоятельств. Были изолированы от общества, прежде всего из состава руководителей и актива, выходцы из враждебных классов. Что же касается лиц из среды интеллигенции и среднего чиновничьего сословия довоенной Польши, то к ним был применен сугубо индивидуальный подход с учетом конкретно содеянного. Выходцев из рабочих и крестьян профилактировали, требовали прекращения этой деятельности и предупреждали о серьезной ответственности, если они будут ее продолжать. Как потом было установлено, многие поняли свои заблуждения и отошли от этого, и только незначительная часть не прислушалась к этим советам и в результате была привлечена к ответственности.

Руководитель подполья, раскрытого с помощью Марыси, Стефан, показал, что кроме центра, которым он руководил, есть еще запасной центр, но ни его состава, ни места пребывания он не знает. Он сообщил, что такие же запасные штабы, один или даже два, существуют во всей структуре подполья снизу доверху. Если проваливается один, на смену ему вступал автоматически другой.

Чтобы узнать, что это именно так, долго ждать не пришлось, националистическое подполье после некоторого относительного затишья продолжило работу. Террористические и диверсионные акты устраивались чаще, чем до провала. Наряду с этим подполье резко усилило сбор разведданных (чекисты в большей и большей мере начали располагать такими фактами). Здесь явно чувствовался почерк гитлеровской разведки.

Было совершенно ясно одно: что, не имея активной материальной и моральной поддержки извне, антисоветские элементы не в состоянии были бы долго продержаться и тем более вести себя агрессивно в условиях, когда все мероприятия Советской власти одобрялись народом западных областей и получали его широкую поддержку.

Надо было найти и надежно закрыть каналы, через которые они получали помощь. Понятно, что пограничникам в решении этих задач отводилась исключительно важная роль. Правильно сочетая войсковую охрану с оперативными мероприятиями и привлекая в помощь себе местное население, можно было многое сделать в этом направлении.

Но этого было недостаточно. Необходимо было своевременно узнавать о замыслах врага за кордоном с тем, чтобы предотвратить их и, более того, обратить против него же самого. Надо было создать такие условия, при которых можно было бы вводить врага в заблуждение, дезориентировать его. Поэтому разведывательные службы пограничных войск совместно с чекистскими аппаратами Белостокской области прилагали все свои усилия на приобретение и воспитание верной им закордонной агентуры и внедрение ее в разведывательные и контрразведывательные органы врага и другие буржуазно-националистические центры, действовавшие против нас из-за границы и находившиеся на службе империалистических разведок.

К этому времени чекисты уже располагали данными, что в числе руководителей варшавского и других центров находились опытные резиденты германской разведки. Таким образом, фашистская разведка получала возможность непосредственно влиять на подпольные антисоветские формирования, и даже руководить ими. Со временем стали поступать все новые и новые данные о том, что уцелевшие организации буржуазно-националистического подполья взяли направление на сбор разведывательных данных для германской разведки.

В августе 1940 года пришло сообщение, что на участке Августовского пограничного отряда в последней декаде месяца должен быть переброшен на советскую территорию человек с очень важной миссией. Пограничники организовали усиленную охрану границы на направлениях вероятного движения нарушителя.

Ночью нарушитель был задержан и усиленным конвоем доставлен в Августовский отдел НКВД. Задержанного тщательно обыскали. Кроме сахарина, у него ничего не оказалось. Но внешние данные человека совпадали с сообщенными заранее приметами нарушителя. Переход границы задержанный объяснил желанием обменять сахарин на жиры, поскольку фашистские оккупанты забирали у польского населения продукты и люди голодали.

Это звучало правдиво. Но, проведя тщательный повторный обыск, удалось обнаружить в воротнике рубашки маленький клочок папиросной бумаги с непонятным текстом. Задержанный начал давать сбивчивые и противоречивые показания, утверждая, что рубашку он купил недавно на рынке у одного человека и об обнаруженной записке никакого понятия не имеет.

Наконец, чувствуя, что все больше и больше запутывается, он сказал, что сообщит правду, если его не расстреляют. Нарушитель дал очень важные показания. В частности, подтвердились сведения о том, что гитлеровская разведка использует против СССР изменников Родины, которые, в свою очередь, вербуют на нашей территории агентов из числа уголовных преступников, морально опустившихся людей.

Обнаруженная шифрованная записка адресовалась находившемуся в подполье главарю антисоветской организации в Белостоке. Адресату предлагалось оказать всемерное содействие курьеру в выполнении задания. Хозяева за границей были недовольны ходом антисоветской подрывной работы и, чтобы активизировать ее, направили своего уполномоченного. Полученные сведения навели на мысль С. С. Бельченко завлечь на советскую территорию деятелей руководящего центра, организовать в подходящем месте совещание с участием всех активистов подполья и задержать их.

Начало операции было многообещающим, но потом получилась заминка. У руководителей вражеской разведки появились, очевидно, какие-то сомнения или подозрения. Они решили послать нового связного. Переход его на нашу территорию, встреча с первым уполномоченным проходили под наблюдением чекистов. Новый связной, убедившись, что все в порядке, убыл за кордон. А спустя две недели через специально подготовленную якобы подпольем переправу связной вывел на нашу территорию крупного эмиссара, прибывшего для оказания помощи антисоветскому подполью.

Вскоре на одном из глухих хуторов собралось «запланированное» чекистами совещание комендантов уездных антисоветских организаций и руководителей буржуазно-националистического подполья. Операция по захвату участников совещания развертывалась по заранее намеченному плану. Во время подготовки к ней в Белосток приехал заместитель наркома внутренних дел Белоруссии Духович. Ознакомившись с планом оперативных мероприятий, высокий гость предложил изменить расстановку сил по своему усмотрению. Но люди уже были на местах. До начала операции оставалось около трех часов, и изменить что-либо было просто невозможно. Поэтому С. С. Бельченко, как руководителю операции, пришлось объяснять замнаркома, что его требования невыполнимы. Тогда Духович, рассердившись на него за строптивость, тут же по телефону доложил в Минск, в наркомат, что его здесь не слушают и чуть ли не игнорируют.

Однако его звонок уже не смог повлиять на ход операции. Она прошла успешно. Были захвачены около десятка бандитов, документы, подтверждавшие их связь с закордонными хозяевами, оружие, снаряжение.

Следствие по делу этой группы дало возможность чекистам нанести очередной удар по разгромленным, но еще не ликвидированным врагам советского государства. Были получены неопровержимые доказательства того, что все польские буржуазно-националистические элементы готовы использовать помощь любого государства и применять в борьбе с СССР самые страшные и самые изощренные методы и способы. Террор, диверсии, шпионаж, вредительство, провокации и шантаж.

К утру, когда операция уже была в стадии завершения, прибыл Л. Ф. Цанава — нарком внутренних дел Белоруссии. Он отстранил С. С. Бельченко от должности начальника Управления НКВД (а он только несколько недель как был назначен) за невыполнение распоряжений вышестоящего руководства.

Однако в начале 1941 года в чекистском ведомстве произошла серьезная реорганизация, в результате которой НКВД разделили на два наркомата — внутренних дел и государственной безопасности. Соответственно и в областных центрах вместо одного управления появилось два. И Л. Ф. Цанава назначил С. С. Бельченко на должность начальника Управления НКГБ по Белостокской области.

Как уже отмечалось, информацию о бандформированиях органы госбезопасности получали постоянно. Так, в один из дней командование 86-го и 87-го погранотрядов донесло, что, по их данным, в крупном лесном массиве в стыках их отрядов базируется неизвестная банда, которая терроризирует советский актив и совершает диверсионные акты. Точно такие же данные были получены и от начальников горрайаппаратов городов Августов и Ломжа.

Бандиты были хорошо вооружены. Так, на участках 86-го и 87-го погранотрядов были ликвидированы контрреволюционные националистические повстанческие организации, которые были связаны с заграницей. При ликвидации одной из них на участке 87-го погранотряда было изъято 8 станковых пулеметов, 1 миномет и другое оружие.

В процессе допроса один из арестованных указанной выше группы на вопрос, что ему известно о местонахождении этой банды, показал, что якобы в Августовском районе в лесном урочище «Бжезувка» базируется банда, именуемая «Батальон смерти». Дальнейшими оперативными мероприятиями чекистам удалось установить, что ряд других банд и диверсионно-террористических групп действует под таким же названием. Прошло немногим более недели, и удалось установить, в каком именно месте «Бжезувки» укрывается эта банда, ее примерную численность и вооружение.

Место это находилось вдали от населенных пунктов, в густом, труднопроходимом, болотистом лесу. Лагерь был оборудован землянками и хорошо подготовлен на случай круговой обороны, тщательно охранялся.

Ликвидация этой банды, численностью доходящей временами до 500 человек и расположенной в таком труднодоступном месте, требовала серьезной подготовки. Для дальнейшей ее разработки посредством внедрения агентуры времени не было. Надо было действовать быстро и решительно.

Переодевшись в крестьянскую одежду, С. С. Бельченко вместе с генералом Богдановым на повозке выехали к урочищу «Бжезувка». Лагерь банды находился далеко от проселка, по которому они ехали и проводили рекогносцировку. Лично ознакомившись с местностью, им не трудно было расставить свои силы так, чтобы в ходе оперативно-чекистской операции иметь как можно меньше потерь.

Задача состояла в том, чтобы скрытно от местного населения подтянуть участников операции и окружить предполагаемое место банды. План был тщательно проработан на карте. В нем были предусмотрены меры, чтобы свои не перестреляли друг друга.

15 сентября 1940 года было решено нанести удар по банде. Хорошо продуманная организация, строжайшее соблюдение секретности, высокая дисциплина и отличное знание всех своих обязанностей участников операции обеспечили успех этой акции.

Внезапность появления чекистов и пограничников ошеломила бандитов. Бой был коротким. Со стороны банды было убито 16 человек, ранено около 20. Всего захвачено в плен около 80 бандитов. Таким образом, банда оказалась меньшей численности, чем предполагалось. Захваченные бандиты показали, что за несколько дней до этого 20 человек под руководством некоего Полубинского ушли из лагеря в неизвестном направлении. Во время захвата были изъяты три повозки оружия и боеприпасов. Руководил бандой подполковник бывшей польской армии Вонсач. Свою принадлежность к германской или британской разведкам он категорически отрицал, а трое участников его банды показали, что их вожак связан с этими разведками.

Вонсач, давая показания, рассказал, что Полубинский был сыном органиста Августовского костела, давно состоял в подпольной антисоветской организации, имел свою группу, хорошо вооруженную, преимущественно немецким оружием, и считал главной задачей всех участников подполья совершение террористических актов против партийных и советских работников, командиров и красноармейцев, актива из местных жителей, а также совершение диверсионных актов на железных дорогах и шоссе, на промышленных предприятиях, изготовлявших продукцию для СССР.

Сбор разведывательных данных об обороноспособности пограничных и приграничных районов также входил в число первоочередных задач всех антисоветских формирований. Вонсач также сообщил, что Полубинский имеет прямые контакты с германской разведкой и часто в сопровождении наиболее доверенных лиц отлучался на значительное время из лагеря для связи и передачи разведматериалов лицам, прибывающим из-за границы, а также для совершения террористических актов. Он располагает своей подпольной организацией и называет ее «Батальоном смерти», а его отряд тоже так именуется. Он высказал также предположение, что Полубинский в сопровождении 2–3 человек ушел недавно за границу, а своих людей послал «на дело» и на побывку домой.

Встала первоочередная задача — во что бы то ни стало установить и задержать этого Полубинского. Вскоре чекистами был задержан один из его помощников, который подтвердил, что Полубинский действительно ушел за границу и должен через неделю вернуться в район города Августов.

В одну из ночей на этом участке нарядами нескольких застав было задержано четверо нарушителей, среди них оказался и Полубинский. Он был опознан быстро, так как на всех заставах имелся хороший словесный портрет этого подпольщика. Сразу же его доставили в Августовский райотдел НКВД. Он начал рассказывать о своей преступной деятельности и заявил, что хочет искупить свою вину. Ему было 21–22 года. Он сказал, что готов выдать списки участников подполья, оружие, крупную сумму денег, полученную из-за границы, пароли и явки. Полубинский сказал, что все это хранится в тайнике на колокольне костела здесь, в Августове, и что он готов показать это место.

Двое молодых оперработников, допрашивавших его, решили, что, пока начальник райотдела НКВД вернется (он был в отъезде), они сами проведут изъятие и «порадуют» руководство проявленной инициативой. Костел, где находился тайник, был совсем рядом. Оперработники зашли внутрь колокольни и решили, что один из них поднимется вверх по крутой лестнице, держа на прицеле Полубинского, а другой останется внизу и будет обеспечивать безопасность. Как только задержанный встал на последнюю верхнюю ступеньку лестницы, последовал внезапный сильнейший удар ногой прямо в лицо конвоиру, тот камнем полетел с большой высоты вниз и всем своим весом обрушился на стоявшего там товарища. Оба оказались на какой-то миг в шоковом состоянии, так как были серьезно травмированы.

Полубинский же, выросший здесь при своем отце-органисте и знавший в костеле все до деталей, схватил в руки канат, свисавший от колокола к земле, пулей спустился на землю и бросился бежать. Когда конвоиры, придя в себя, выбежали на улицу, Полубинский уже скрылся.

Все оперативные силы были подняты на ноги, но безрезультатно. Виновные были строго наказаны, подробное описание этого позорного случая доведено до каждого оперработника, командира, политработника и красноармейца. Казалось, все было сделано, чтобы в будущем исключить подобные случаи.

Изучая связи Полубинского, чекисты обратили внимание на девушку, проживавшую на одном из хуторов в Августовском районе. Было известно, что он ее навещал и оставался там на ночь. Эта девушка и другие наиболее интересные его связи были взяты под скрытое наблюдение.

Вскоре были получены агентурные данные о том, что Полубинский находится на советской территории и скоро появится у своей девушки. Здесь чекистами были приняты все меры, чтобы арестовать его и исключить возможность его побега. Была создана группа захвата из числа наиболее опытных оперработников и пограничников во главе с заместителем С. С. Бельченко А. Ф. Сотиковым. Полубинский был захвачен спящим в доме по этому адресу.

Показания его представляли большой интерес. Не отрицая, что он является резидентом германской разведки, подтвердил, что подпольные формирования, носящие названия «Батальон смерти», созданы от начала и до конца органами фашистской разведки. Все другие буржуазно-националистические формирования, независимо от того, как они себя называют, верно служат гитлеровской Германии. Полубинский заявил, что его личные наблюдения во время пребывания на той стороне дают полные основания сделать вывод, что Германия усиленными темпами готовится к нападению на Советский Союз. Это он подкрепил сведениями о происходящей концентрации живой силы и техники вдоль советских границ. В силу этих обстоятельств все возможности и средства были направлены Германией на сбор разведывательной информации об СССР.

В связи со складывающейся оперативной обстановкой на границе с Германией, когда уже было совершенно ясно, что эта страна форсирует подготовку нападения на СССР и широко использует антисоветские элементы в своих интересах, советским правительством было принято решение о выселении этой части населения из западных областей Белоруссии. Это было осуществлено буквально перед самой войной. Думается, что если бы это было сделано значительно раньше, чекистские органы и пограничные войска получили бы куда больше возможностей для усиления своей разведывательной и контрразведывательной работы против фашистской Германии, так как не отрывали бы ежедневно столько своих лучших сил для борьбы с бандами, буржуазно-националистическим подпольем и другими антисоветскими проявлениями.

Фашистская Германия с октября 1939 года вела авиационную разведку на территории Западной Белоруссии, причем активность этой деятельности заметно возрастала из месяца в месяц. С. С. Бельченко лично пришлось несколько раз беседовать с экипажами (допрашивать запрещалось) «сбившихся с маршрутов» самолетов и доносить об этом руководству. Истинные цели этих полетов не вызывали сомнений, но, дабы не вызывать обострений и провокаций, каждый раз самолеты вместе с экипажами приходилось передавать Германии, оформив это надлежащим актом.

С первых месяцев 1941 года увеличилось количество забрасываемых на советскую сторону агентов. Отличительной чертой агентуры того периода являлось то, что она была более квалифицированной, а легенды ее — более тонко продуманными. Гитлеровское командование активизировало воздушную разведку, все чаще поступали сведения, свидетельствующие об усиленной подготовке фашистской Германии к наступлению на Советский Союз.

В течение весны 1941 года гитлеровское командование сосредоточило на границе с СССР в районе белостокского выступа большое количество войск. Имелись данные, что то же происходит и на других участках западной границы и что основные группировки германских войск создаются в Восточной Пруссии, восточнее Варшавы и в районах Хелма, Грубсшува и Томашува-Любельски. Наблюдалось строительство траншей, ходов сообщения, блиндажей и других военно-инженерных сооружений, а с середины мая до 18 июня фиксировалась работа многочисленных рекогносцировочных групп во главе с генералами и офицерами германской армии.

Гитлеровцы усилили наблюдение за советской территорией, вели фотографирование местности, топографическую съемку, измерительные работы на пограничных реках и т. п. В первой половине июня пограничники наблюдали подвоз тяжелых орудий и установку их на огневых позициях. По ночам доносился шум усиленного передвижения германских войск на границе. Немцы усилили охрану границы полевыми войсками.

В ночь на 17 июня С. С. Бельченко позвонил генерал-лейтенант Богданов и сообщил, что в районе Ломжи пограничники задержали 8 вооруженных диверсантов. Диверсанты были одеты в форму чекистов, командиров и политработников Красной Армии, имели хорошо оформленные фиктивные документы. На допросах они показали, что им дано задание скрытно войти в район города Барановичи и, как только начнется война, приступить к активным действиям: портить телефонную связь; ракетами и другими способами указывать немецким самолетам районы сосредоточения наших войск, военной техники, а также аэродромы; сеять панику среди советских людей, убивать чекистов, работников милиции, командиров и политработников Красной Армии, распространять ложные, клеветнические слухи и т. п.

Задержанные подтвердили, что к нападению на Советский Союз у фашистов все готово: войска находятся на исходных рубежах и ждут только сигнала, танки — в укрытиях, артиллерия — на огневых позициях, горючее и боеприпасы в большом количестве спрятаны в лесах.

21 июня с сопредельной стороны удалось прорваться одному из агентов госбезопасности. Он сообщил, что гитлеровские войска получили приказ начать наступление на рассвете 22 июня.

Обращало на себя внимание то, что забрасываемая в мае и начале июня 1941 года на советскую территорию германская агентура не имела при себе радиостанций, так как должна была вернуться обратно не позже 15–18 июня. Это лишний раз подчеркивало то, что день нападения приближался.

Простая логика подсказывала, что надо было найти способ эвакуировать семьи пограничников, партийных и советских работников приграничных районов и семьи офицерского состава частей Красной Армии, дислоцированных вблизи границы. Но этого не случилось. Факты убедительно говорили о том, что Германия вот-вот нападет на СССР, а развернувшееся в широких масштабах строительство укреплений вдоль новой границы, которое началось в 1940 году, было еще далеко до завершения.

В соответствии с решением правительства органы госбезопасности провели большую работу по очищению от враждебных элементов освобожденных районов Западной Белоруссии и Украины. За несколько дней до начала войны органы госбезопасности осуществили высылку из Белостока враждебных элементов из числа местных жителей. Была проведена большая операция по их аресту. Арестованных поляков погрузили в вагоны и отправили на восток. Эта мера была крайне необходимой. Более того, арестованным полякам вскоре предоставили возможность или вступить в Армию Людову, сражающуюся с гитлеровцами на стороне СССР, или быть переданными через Иран англичанам.

Накануне войны связь управлений УНКГБ и погранвойск области с заставами и районными и городскими аппаратами была непрерывной. 21 июня в 24.00 C. С. Бельченко закончил разговор по телефону с начальниками пограничных райаппаратов НКГБ. Несколько позже пошли донесения, что на сопредельной стороне слышны шумы моторов, усиленный лай собак и другие необычные явления. С. С. Бельченко связался по телефону с находившимся в это время в Белостоке секретарем ЦК КП Белорусии Малиным, с первым секретарем обкома товарищем Кудряевым и доложил об этих данных.

Вскоре на границе разыгрались трагические события. Первый удар артиллерия и авиация противника нанесли по пограничным заставам, штабам пограничных комендатур и отрядов, узлам связи, резервным частям и подразделениям. Особенно сильному удару подверглись линейные заставы. Большинство зданий было тут же разрушено или охвачено пламенем. Там, где оборонительные сооружения находились в непосредственной близости от застав, пограничники понесли большие потери. Все узлы и линии проводной связи сразу вышли из строя, заставы лишились возможности связаться с командованием. Многие семьи пограничников, находившиеся на заставах, разделили участь воинов.

Из допросов пленных гитлеровских офицеров, участвовавших в боях на границе, и из трофейных документов выяснилась тактика противника в этих первых боях. С началом артиллерийской подготовки советскую границу перешли специальные ударные отряды и разведывательные подразделения, усиленные танками, артиллерией и саперами. Перед ними стояла задача уничтожить советские пограничные заставы. Вслед за ударными отрядами шли танковые и моторизованные части войск первого эшелона.

Гитлеровское командование рассчитывало одним ударом уничтожить советские пограничные заставы. Однако противник встретил упорное сопротивление. Все заставы белостокского направления к моменту нападения противника заняли свои оборонительные сооружения и в бой вступили организованно. Пограничники ряда застав не только оборонялись, но и переходили в контратаки, наносили противнику чувствительные удары. Ни одна застава не оставила своих позиций без приказа. На ряде участков первые атаки фашистов захлебнулись. Ударные отряды противника намного превосходили пограничников по численности, а заставы на границе не имели ни артиллерии, ни противотанковых средств.

За то время, пока пограничные заставы дрались с превосходящими силами противника, части прикрытия Красной Армии сумели выйти на оборонительные рубежи и на ряде направлений контратаками и контрударами сдерживали рвавшегося вперед врага.

Но, как и на других участках фронта, на белостокском направлении обстановка для войск Красной Армии складывалась неудачно. Части 10-й армии вынуждены были отступать.

Около 6 часов утра собралось бюро Белостокского обкома партии, на котором наряду с решением других неотложных вопросов было принято постановление о создании чрезвычайной комиссии для немедленной эвакуации семей военнослужащих, гражданского населения, а также ценного имущества и секретных документов. Во главе комиссии был поставлен начальник управления НКВД К. А. Фукин.

К. Д. Голубев

В районе Гродно были уже фашисты, с левого фланга Белостокской области также двигались вражеские танки. С большим трудом С. С. Бельченко удалось связаться с командующим 10-й армией генералом К. Д. Голубевым. Он ответил, что противник обходит армию с флангов и оборонять Белосток армия не в состоянии, что у них главная задача — оторваться от нападающих гитлеровских войск и закрепиться на более выгодных рубежах.

Вернувшись в управление НКГБ, С. С. Бельченко собрал оставшихся на месте сотрудников, выслушал их краткие доклады о новых данных обстановки, полученных от агентуры, от пограничников, с которыми держал непрерывную связь, информировал всех о решениях обкома партии, дал дополнительные распоряжения.

Так на белостокском направлении началась боевая деятельность в Великой Отечественной войне будущего генерал-полковника С. С. Бельченко.

Н. С. Кирмель

Командировка в шесть веков назад

Укрощение строптивых

В полдень зависающее в зените солнце выжигало все живое на земле. Выгорела трава, на деревьях желтели листья, умолкали и куда-то прятались птицы, даже война приостановилась на несколько часов, давая людям передышку между боями.

Сидя в своем кабинете и утоляя жажду ароматным чаем, майор Владимир Бугреев просматривал поступившие донесения. Не успел он дочитать бумаги, как на пороге появился офицер афганской контрразведки:

— Шурави, третья рота 18-го пехотного полка вышла из повиновения. Солдаты выгнали своих командиров и заняли оборону в крепости.

— Соберите офицеров. Сейчас выезжаем, — распорядился советский контрразведчик.

Спрятав в сейф документы, Владимир Иванович привычным движением забросил на плечо неразлучный АК-74 и, прихватив с собой несколько запасных магазинов, быстро вышел из кабинета.

Натужно ревя задыхающимися от жары моторами, два уазика карабкались по петляющей в горах дороге. Майор Бугреев ехал вместе с переводчиком-таджиком, афганскими солдатами — водителем и охранником. Уже не одну сотню километров исколесили они по опасным дорогам войны, рискуя попасть в засаду или наехать на мину. Каким-то чудом всегда уходили невредимыми от минометного обстрела. Везло, наверное. А может быть, всемогущий аллах берег от гибели. Трудно сказать.

Глядя через окошко на выжженную землю, майор Бугреев с грустью вспомнил оставшихся в Союзе мать, жену, двоих детей и младшую сестру. Перед командировкой даже с семьей попрощаться как следует не успел. Оставил дома Надежду Анатольевну с пятилетним сыном и трехлетней дочерью.

…Нахлынувшие воспоминания прервал легкий толчок остановившегося автомобиля.

— Кажись, приехали, — прокомментировал переводчик.

Офицеры и солдаты увидели со всех сторон окруженную бэтээрами мрачную глиняную постройку, чем-то напоминающую крепость. А вокруг стояла зловещая тишина…

Владимира Ивановича и его спутников встретили несколько знакомых офицеров из штаба афганской дивизии, командир взбунтовавшейся роты и сразу ввели в курс дела. О ЧП в дивизии было доложено в Кабул, руководству МО Афганистана. В период войны не церемонились. От командования афганской армии поступил приказ: в случае отказа подчиниться — роту уничтожить. Зная эти обстоятельства, майор Бугреев предложил послать парламентера из числа солдат. Тот скоро вернулся и передал требования бунтовщиков: «Будем разговаривать только с русским офицером. Пусть приходит без оружия».

Советник и переводчик сложили в машине автоматы и гранаты, на всякий случай оставив при себе лишь пистолеты. Каждый хорошо знал: живым лучше не попадаться.

Пришедших молча впустили в крепость. Ворота сзади зловеще заскрипели, и два автоматчика остались за спиной.

Внутри двора стояли и сидели, по-мусульмански скрестив ноги, грязные, заросшие щетиной солдаты. У некоторых автоматы лежали на коленях, а самые недоверчивые направили стволы на вошедших. Было необыкновенно тихо. На приветствие «Салям аллейкум» никто не проронил ни слова.

— Плохо дело, Владимир Иванович, — шепнул переводчик, — ни ответа, ни привета, сесть не предложили. Это дурной знак.

Понимая, что Восток — дело тонкое, Бугреев начал осторожно говорить о войне, воинском братстве, боевых традициях дивизии и погибших за дело революции товарищах. Три часа длился монолог перед бунтовщиками. Переводчик, блестяще знающий язык и обычаи афганцев, старался подробно переводить все, что говорил советский офицер. В ходе разговора контрразведчик поинтересовался;

— Почему вы взбунтовались?

Солдаты зашевелились, загудели, и один из них, наверное, самый смелый и решительный, встал и откровенно произнес:

— Две недели рота в боях без отдыха. Нам даже негде и некогда умыться, постирать одежду. Командование как будто забыло о нас. Даже в пятницу заставляют воевать (у мусульман пятница — святой день)…

За ним встал второй солдат:

— В последнем бою душманы захватили в плен командира роты, а три наших товарища, — он указал на них рукой, — освободили его. Им за это даже спасибо не сказали.

— А как вы относитесь к своему командиру? — спросил Владимир Иванович.

Солдаты наперебой рассказали, что их командир — храбрый, бесстрашный, как все афганцы, офицер, перед пулями никогда не кланяется, за что они его очень уважают.

— Ваш любимый командир сейчас за вас переживает, верит вам, — сказал взволнованно советник. Потом добавил: — Я советский офицер, и у меня нет ни денег, ни наград. Но разрешите мне чисто по-человечески выразить вам свою благодарность.

Майор подозвал к себе троих чумазых, грязных солдат и по мусульманскому обычаю, по-русски, сердечно каждого обнял. И делал это искренне, от всей души. Афганцы даже растерялись. У них ведь не принято, чтобы офицер, по их понятию — господин, так просто общается с солдатами.

Переводчик, поняв всю важность момента, захлопал в ладоши, потом переводчика поддержали присутствующие. Уставшие, измученные лица солдат немного потеплели. Но скоро погас огонь в глазах людей. Все поняли, что за подобного рода проступок в военное время их ждет суровое наказание. Как быть?

— Я обещаю решить все ваши проблемы. И даю слово советского офицера, что к вам не будут применены меры наказания.

Солдаты поверили русскому майору. Когда парламентеры покинули крепость, ворота остались открытыми… Владимир Иванович свое слово сдержал — роту не расформировали, никого не арестовали.

Потом третья рота храбро сражалась с душманами и ни разу не подвела командование.

Трагедия замка Тадж-Бек

Олимпийская Москва жила празднично. По чистым и ухоженным улицам города гуляла нарядная публика, люди радостно и счастливо улыбались. Еще бы! В какой магазин ни зайди — всего полным-полно. На каждом углу продавались апельсины, бананы, мандарины. Ешь — не хочу. Перед приехавшими иностранцами столица предстала образцовым коммунистическим городом. Островом благополучия и счастья на земле. Единственное печальное событие тех дней — смерть и похороны Владимира Высоцкого. Такой запомнил Белокаменную майор Бугреев, улетая в секретную загранкомандировку.

Несколько часов лета с промежуточной посадкой в Ташкенте — и контрразведчик попал в совсем другой мир. В Кабульском аэропорту стояло жаркое лето 1359 года (по афганскому летоисчислению) и чувствовалось дыхание войны: взлетали и садились боевые самолеты и вертолеты, в горах гремела артиллерийская канонада. Приятной неожиданностью была встреча в аэропорту с бывшим своим начальником — полковником Александром Александровичем Марейчевым, находившимся в Афганистане около 2-х лет старшим советником управления военной контрразведки афганской армии. Было принято решение направить майора в 25-ю пехотную дивизию 3-го армейского корпуса, место дислокации которой в округе Хост провинции Пактия.

Из Кабула в Хост можно было долететь только военно-транспортным самолетом Ан-12. В связи с задержкой рейса Бугреев провел три дня в Кабуле. Офицер КГБ, участник штурма дворца Амина, предложил Владимиру Ивановичу посмотреть резиденцию свергнутого правителя.

Дворец Тадж-Бек, величественно возвышаясь на холме, поражал своим великолепием и красотой. Несмотря на разбитые окна и следы нуль, внутри просматривались остатки былой восточной роскоши. Сопровождающий майора очевидец тех событий показал место, где находился в последние минуты своей жизни полковник Г. И. Бояринов — командир группы спецназа КГБ, первый офицер, получивший звание Героя Советского Союза в Афганистане.

Дворец Тадж-Бек

Полгода назад дворец Тадж-Бек стал местом очередного переворота, где парчамист Кармаль с помощью советского спецназа сверг своего политического противника халькиста Амина.

На положение в стране существенное влияние оказывали внутренние противоречия в Народно-демократической партии Афганистана (НДПА). Два ее течения, парчам (знамя) и хальк (народ), соперничали между собой, шла борьба и кипели страсти. Когда халькисты, состоявшие в основном из простонародья, сражались за революцию, часть парчамистов, представлявших зажиточные слои населения, отсиживались за границей или скрывались в бандах. А при ставшем у руля Кармале всякого рода проходимцы занимали важные посты и передавали ценные сведения бандам моджахедов. Эхо трагедии докатилась до самых дальних уголков страны.

Если в центре на высших партийных, государственных и военных постах находились парчамисты, то в отдаленных провинциях и дислоцирующихся там войсках, как правило, халькисты.

В 25-й пехотной дивизии, где советником военной контрразведки был майор Бугреев, комдив, начальник политотдела и начальник контрразведки принадлежали к фракции халькистов. Этим и осложнялось их положение. Всегда находились «доброжелатели», пытающиеся при помощи клеветы отстранить их от командования.

Неожиданно прилетели из Кабула полковник Горюнов и два его афганских коллеги. Оставшись наедине с Владимиром Ивановичем, сообщили о цели своего секретного вояжа:

— В службу безопасности поступило анонимное донесение, что командир дивизии, начпо и начальник контрразведки замышляют перелет в Пакистан.

Для майора Бугреева это сообщение прозвучало, как гром среди ясного неба. Ведь советник знал их как храбрых, надежных офицеров. Но, кроме веры, имелись основания, позволяющие отвергнуть обвинения и гнусную клевету.

Как-то в районе Хоста был перехвачен посланник Гульбеддина Хекматияра к командиру дивизии. В контрразведке негласно прочли письмо с предложением перейти на сторону моджахедов, отпустили душмана и стали ждать.

Через несколько дней комдив в беседе с майором Бугреевым, возмущаясь, рассказал о письме:

— Нашел дурака. Здесь я уважаемый человек, командир дивизии. А этот бандит предлагает мне надеть чалму, отрастить бороду и сидеть в пещере.

Звал к себе командира дивизии и главарь банды Диншабаз — «командующий Хостинским фронтом» — на должность своего заместителя.

Эти эпизоды мгновенно промелькнули в памяти советника. За других он тоже мог поручиться.

— Даю голову на отсечение, это клевета. Офицеры — верные делу революции люди.

Афганцы остались довольны ответом Владимира Ивановича. Провокация была сорвана… После этого случая авторитет майора Бугреева в глазах командования дивизии возрос многократно.

Генерал без знаков различия

На второй или третий день пребывания в Кабуле полковник Марейчев предложил майору Бугрееву выехать во дворец Тадж-Бек для представления руководству оперативной группы Министерства обороны СССР.

Вошедшим в кабинет большого начальника офицерам бросилась в глаза простота и скромность обстановки: стол, два стула и металлический ящик для документов. Навстречу контрразведчикам поднялся пожилой человек в афганской форме без знаков различия. Это был генерал армии Ахромеев.

Сергей Федорович поздоровался ровным, тихим голосом, открыл ящик, достал карту, расстелил ее на столе и стал спокойно и неторопливо доводить обстановку.

— Товарищ майор, вы направляетесь в 25-ю пехотную дивизию, которая дислоцируется в округе Хост провинции Пактия, что на юго-востоке страны, на границе с Пакистаном. По мнению советского и афганского командований, она является наиболее боеспособным соединением. Уже два года ее части действуют в окружении троекратно превосходящих сил противника и постоянно подвергаются обстрелу. Сообщение только по воздуху, потому что две ведущие к ней дороги перекрыты душманами. Попытка афганских частей очистить путь не имела успеха. Они потеряли полк в полном составе вместе с техникой и вооружением. Граница не охраняется, и банды беспрепятственно проходят туда и обратно.

В конце беседы он перешел на «ты», пожал на прощание Бугрееву руку и по-отечески сказал:

— Счастливо. Будь там поосторожнее…

Много лет прошло с тех пор. Больше их жизненные пути никогда не пересекались. Трагично оборвалась жизнь Маршала Советского Союза Сергея Федоровича Ахромеева. Но его теплые слова напутствия до сих пор живы в памяти Владимира Ивановича.

Смех сквозь слезы

Прилетев в Хост, майор Бугреев приступил к выполнению обязанностей советника начальника отдела военной контрразведки дивизии и остался один на один с афганцами, их непривычными для европейцев укладом жизни и восточными нравами. Теперь, лишившись связи с руководством, придется все решения принимать самому и брать за них полноту ответственности.

Первое время каждый день преподносил какие-то сюрпризы и открытия. Зайдя в кабинет начальника отдела военной контрразведки капитана Искандера, не увидел необходимых решеток на окнах. В незапертом столе лежали десятки тысяч афганей и досье на агентов, работающих на спецслужбу.

— Ну и дела! — возмущенно удивился советник. — У вас же деньги украдут, досье прочтут. Вы так людей погубите!

— У нас воровать не принято, — улыбаясь, говорил капитан, — а из солдат никто читать не умеет.

… В кабинете Искандера стояли два афганца.

— Кто ты? — поинтересовался майор Бугреев.

— Я — агент, — гордо сказал один из них и постучал себя кулаком в грудь. — А это мой брат, он тоже хочет быть агентом…

Пришлось удивляться не только безалаберности агентов, но и полнейшей некомпетентности в вопросах конспирации сотрудников контрразведки. Да и откуда могли знать бывшие строевые офицеры премудрости секретного мастерства. Был порыв души, желание сражаться с врагами, но опыта никакого. На каждом шагу они совершали ошибку за ошибкой.

Работающий в банде агент контрразведки явился на доклад вместе с родственниками. Позже его самого и всех родных уничтожили душманы. Открыто приходил к Искандеру информатор по кличке Дельсуз. Потом он внезапно исчез, и только через месяц стало известно, что его долго пытали и убили вместе со всей семьей, не пожалев даже шестерых маленьких детей…

Были и забавные случаи. Однажды на утренний доклад прибыл молодой контрразведчик артполка Абдул Бари и с возмущением стал рассказывать, что в период посещения полка обнаружил под охраной в яме (используемой в качестве гауптвахты) своего агента из числа солдат, которого арестовал за какую-то провинность замполит полка. Разгневанный контрразведчик освободил агента, а в яму приказал посадить замполита. Замечание Владимира Ивановича о расшифровке агента было воспринято с трудом…

Восстановление законности

При Амине без суда и следствия в 25-й пехотной дивизии были расстреляны 120 человек. Жуткое время — наш тридцать седьмой год…

Владимир Иванович Бугреев решил восстановить законность и полностью исключить из практики контрразведки физическое воздействие на пленных…

— В чем вина задержанных? — спросил советник у капитана Искандера.

— Они враги революции. Замышляли в дивизии поднять мятеж и агитировали солдат уйти в Пакистан.

— Откуда вам это известно?

— Агент сообщил.

Доносчик с первого взгляда не понравился майору: невзрачная, тщедушная внешность, бегающие по сторонам жадные глазки. На вопросы отвечал сбивчиво, постоянно путался. Две недели потратил советский офицер, прежде чем доказал невиновность людей, арестованных по доносу и признавшихся в «измене» под пытками. До сих пор помнит их искрящиеся благодарностью глаза. А у командира роты даже навернулись слезы. Хотя афганцы далеко не сентиментальный народ.

А как же можно забыть до отчаяния смелый поступок молоденькой жены дуканщика! Спасая арестованного мужа, она пришла в кабинет к советскому офицеру, встала перед ним на колени, держа одной рукой шестимесячного ребенка, а другой подняла паранджу и, с мольбой глядя в глаза, что-то лепетала на своем языке. От неожиданности капитан Искандер вскочил со стула и прижался спиной к стене. До того был обескуражен поступком афганки, открывшей лицо перед «неверным». А узнай об этом ее муж, наверное, убил бы, не вынеся позора.

Буквально через два часа майор Бугреев доказал всем, что дуканщика спровоцировали по дешевке купить патроны и донесли в контрразведку.

Владимир Иванович прежде всего своим примером показывал афганским коллегам, как избежать ошибок и напрасных жертв. Советник проводил с ними занятия, планирование операций, вместе со своими подопечными встречался с агентурой, давал ей задания и получал нужную информацию. И делал это тактично, чтобы ненароком не задеть самолюбие гордых афганцев.

Советский офицер по нескольку раз в день встречался и здоровался по-мусульмански (щека к щеке) с афганцами, в том числе и с арестованными моджахедами. Видел в них прежде всего простых, забитых и несчастных людей, таких же бедных дехкан, как и солдат правительственных войск. Офицер при допросах по-человечески обращался с пленными. Ведь, выйдя на свободу, они наверняка поделятся своими впечатлениями с соплеменниками, расскажут, как с ними обращался русский офицер. Наверное, потом многие по-иному будут смотреть на наших военнослужащих, не считая их своими врагами. Хотя не всегда было взаимопонимание. Был случай, когда на допросе в контрразведке арестованный душман спросил Владимира Ивановича:

— Господин, сколько у тебя жен?

— Одна.

— А у меня — четыре, старшей 56 лет, младшей — 13. Чем же ваш социализм лучше?

Как афганцу убедительно ответить, если у него собственное представление о жизни?..

Мусульмане непредсказуемы и загадочны. Например, обращение на повышенном тоне — для нас обычное дело, а афганец это воспринимает болезненно.

На совещании в контрразведке анализировали действия старшего лейтенанта Зар Маида, который, получив информацию о складировании душманами мин в населенном пункте, отложил захват на следующий день. Под утро моджахеды забрали мины и заминировали дорогу, на которой потом подорвалась боевая техника и автобус с детишками.

Негодуя, Владимир Иванович в присутствии сослуживцев за отсутствие оперативности в работе и последствия назвал афганца контрреволюционером. Через два дня Зар Маид забрал семью, оружие и ушел в Пакистан, оставив записку: «Прошу меня не винить. Родине я не изменю, но моя гордость не позволяет смириться с оскорблением».

Время шло. Майор Бугреев познал нравы и обычаи афганцев. Советский офицер в рот спиртное не брал, а мусульманам Коран запрещал. Но командование дивизии втайне от солдат вкушало запретный плод. И на дне рождения советника комдив с тонким намеком предложил гост:

— За единственного мусульманина среди нас!

А ларчик просто открывался

В то время в Хосте действовала сильная контрреволюционная организация, занимающаяся вербовкой военнослужащих дивизий с целью получения информации, совершения террористических актов и перехода в Пакистан.

В результате поисков контрразведчикам удалось выявить и арестовать ее главаря — местного муллу-учителя. Крепкий оказался орешек. На допросах ловчил, хитрил, отвергал даже очевидные факты. Ничего другого не оставалось, как провести дома обыск и найти там неопровержимые улики, заставившие бы муллу признаться.

— Там же жены! — растерялся капитан Искандер. — Посторонним нельзя входить.

— А вы возьмите его с собой. Пусть вызовет женщин на улицу, и вам никто мешать не будет, — подсказал выход из положения майор.

— Как же я сразу не догадался! — хлопнул себя по лбу афганец.

Контрразведчики, используя инструктаж Владимира Ивановича, в деревянной тумбе для умывальника обнаружили тайник, где лежали отчет для отправки в Пакистан и задание за подписью офицера разведки этой страны…

… На прощание комдив вручил советнику самый дорогой для любого мужчины на Востоке подарок — оружие (английский карабин), которое, к сожалению, было нельзя провезти домой. Афганцы просили Владимира Ивановича остаться на второй срок. Видимо, он сумел подобрать ключ к сердцам этих непокорных людей, ведущих непонятную войну друг против друга.

Бросив прощальный взгляд из иллюминатора на знакомые кварталы Кабула, майор Бугреев возвращался из командировки в 1981 год. Ведь мусульманский календарь «отставал» от европейского почти на шесть веков.

В Афганистане стояла жаркая весна 1360 года…

Эпилог

— Мне довелось служить во многих местах бывшего Советского Союза, — говорит Почетный сотрудник контрразведки генерал-лейтенант Владимир Иванович Бугреев, — на Кавказе, на Украине, в Германии, Средней Азии, в Забайкалье, дважды на Дальнем Востоке, действовать в условиях чрезвычайного положения в Фергане и Душанбе, на территории Чеченской Республики, но наиболее яркие впечатления оставил Афганистан.

…И сегодня, спустя годы, генерал-лейтенант Бугреев не испытывает угрызения совести за свой Афганистан, потому что не уронил офицерской чести и сполна исполнил свой долг воина-интернационалиста…

11 декабря 2008 года в Культурном центре ФСБ России прошел торжественный вечер, посвященный 90-летию образования военной контрразведки.

Генерал-лейтенант Бугреев с женой, Надеждой Анатольевной, кстати, полковником спецслужбы, приняли участие в торжественных мероприятиях. Очередной приятной неожиданностью была встреча с генерал-майором Марейчевым, проживающим в настоящее время в Санкт-Петербурге. В свои 85 лет Александр Александрович прекрасно себя чувствует, бодрый и жизнерадостный. Владимира Ивановича представлял с гордостью своим друзьям и ветеранам как своего ученика и «афганца», что вполне закономерно и справедливо.

Память жива, и жизнь продолжается…

Заключение

Перевернута последняя страница книги, но нам не хотелось бы расставаться с нашими читателями, у наших авторов есть еще что сказать. Л. Февр верно заметил: «История — это наука о прошлом и наука о будущем». Познание прошлого позволяет не только понять настоящее, чем довольствовался Н. М. Карамзин, но и предсказать будущее. И то, что еще вчера было будущим, сегодня уже становится настоящим, а завтра станет прошлым. И в этом смысле историческая наука неисчерпаема.

Инициативная группа, начавшая издавать «Тайную стражу России», рассчитывает продолжить публикацию исследований и материалов по истории отечественных органов государственной безопасности, превратив нашу книгу в ежегодник, и надеется на сотрудничество с авторами, проводящими научные изыскания или располагающими материалами по данной проблематике. Направляйте предложения, тексты исследований и материалы в редакционную коллегию на электронный адрес: taynayastrazha2018@mail.ru

Обращаем также внимание исследователей, что удобной площадкой для апробации результатов исследований может стать конференция «Исторические чтения на Лубянке», которая проходит ежегодно во второй половине ноября в Москве в Культурном центре ФСБ России. Просим заблаговременно, не позднее сентября, высылать заявки на участие и тезисы выступлений на вышеуказанный электронный адрес. По итогам конференции публикуется отдельный сборник тезисов, а наиболее интересные исследования будут опубликованы в сборнике «Тайная стража России» в объеме, значительно превосходящем предложенные к рассмотрению тезисы.

Ждем интересных предложений!

А. С. Королев

Список сокращений

АРА — American reliefe administration («Американская администрация помощи»)

АОУ — Административно-организационное управление а/с — антисоветский

БНД — Служба разведки ФРГ

БФФ (Ведомство по охране конституции) — Служба контрразведки в ФРГ

ВВ — взрывчатые вещества

ВГК — Верховный главнокомандующий

ВГУ — Второе главное управление

ВГШ — Всероссийский главный штаб

ВЖУ — Временное жандармское управление

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков)

ВЛКСМ — Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи

ВМБ — Военно-морская база

ВМС — Военно-морские силы

ВНОС — воздушное наблюдение, оповещение и связь

ВОХР — военизированная охрана

ВРК — Военно-революционный комитет

ВСНХ — Высший совет народного хозяйства

ВСО — военно-статистический отдел

ВСЮР — Вооруженные силы на Юге России

ВУЧК — Всеукраинская чрезвычайная комиссия

ВЦИК — Всероссийский центральный исполнительный комитет

ВВС — Военно-воздушные силы

ВЧК — Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем

ВШ КГБ — Высшая школа КГБ

ГАПО — Государственный архив Псковской области

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

Гестапо — тайная государственная полиция гитлеровской Германии

ГДР — Германская Демократическая Республика

ГЖУ — Губернское жандармское управление

ГКО — Государственный комитет обороны

ГО — городской отдел

ГПУ — Главное политическое управление

ГРУ — Главное разведывательное управление

ГЭС — гидроэлектростанция

ГСВГ — Группа советских войск в Германии

ГСОВГ — Группа советских оккупационных войск в Германии

ГУГБ — Главное управление государственной безопасности

ГУ ГВФ — Главное управление гражданского воздушного флота

ГУГШ — Главное управление Генерального штаба

ГУЛАГ — Главное управление исправительно-трудовых лагерей и трудовых поселений

ГУРКМ — Главное управление рабоче-крестьянской милиции

ГУПВО — Главное управление пограничной и внутренней охраны

ГУПО — Главное управление пожарной охраны

ГШ — Генеральный штаб

ГФП — полевая полиция гитлеровской Германии, военный аналог гестапо

д. — дело

ДВК — Дальневосточный край

ДП — Департамент полиции

ДМ — Департамент милиции

ДРА — Демократическая Республика Афганистан

ЖПУЖД — Жандармское полицейское управление железной дороги

ИНО — Иностранный отдел

ИНФО — Информационный отдел

ИТЛ — исправительно-трудовой лагерь

КАО — Карачаевская автономная область

КБ АССР — Кабардино-Балкарская Автономная Советская Социалистическая Республика

КГБ — Комитет государственной безопасности

КВЖД — Китайско-Восточная железная дорога

КИ — Комитет информации

КО — Калининская область

КОВО — Киевский особый военный округ ком. — командир, комиссар

Комуч — Комитет членов Учредительного собрания

к/р — контрреволюционный; контрразведывательный

КРиВКС — Контрразведывательная и военно-контрольная служба

КРО — Контрразведывательный отдел; до революции 1917 г. — контрразведывательное отделение

КРП — контрразведывательный пункт

КРЧ — контрразведывательная часть

КПСС — Коммунистическая партия Советского Союза

л. — лист

ЛВО — Ленинградский военный округ

ЛО — Ленинградская область

ЛШПД — Ленинградский штаб партизанского движения

МВД — Министерство внутренних дел

МГБ — Министерство государственной безопасности

МЗД — мины замедленного действия

МИ-АЙ-ДИ (MID) — Департамент военной разведки (США)

МИД — Министерство иностранных дел млн — миллион

ММД — мины мгновенного действия

МНР — Монгольская Народная Республика

МО — Московская область

МОЦР — «Монархическая организация Центральной России»

МРО — межрайонный отдел

МТС — машинно-тракторная станция

НАТО — Организация Североатлантического договора («North Atlantic Treaty Organisation»)

НДПА — Народно-демократическая партия Афганистана

НВК — Нижне-Волжский край

НКГБ — Народный комиссариат государственной безопасности

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

НКВМФ — Народный комиссариат военно-морского флота

НКВТ — Народный комиссариат внешней торговли

НКМФ — Народный комиссариат морского флота

НКО — Народный комиссариат обороны

НКПС — Народный комиссариат путей сообщения

НМ — неизвлекаемые мины

НСПКБ — «Национал-социалистическая партия кавказских братьев»

НКХП — Народный комиссариат химической промышленности

НЦ — «Национальный Центр»

НЭП — Новая экономическая политика

об. — оборот

ОББ — отдел по борьбе с бандитизмом

ОВ — отравляющие вещества

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление

ОКДВА — Особая Краснознаменная Дальневосточная армия

ОКЖ — Отдельный корпус жандармов

ОКРВК — Отдел контрразведки и военного контроля

ОКХ — Главное командование сухопутных сил Германии

ОМСБОН — Отдельная мотострелковая бригада особого назначения

ОО — особый отдел

ООГО — Особый отдел государственной охраны

оп. — опись

ОПКБ — «Объединенная партия кавказских братьев»

ОСОАВИАХИМ — Общество содействия обороне и авиационно-химическому строительству СССР

ОСО — Особое совещание

ОУН — «Организация украинских националистов»

ПГУ — Первое главное управление

ПД — пехотная дивизия

ПОВ — «Польская организация войскова» (польская националистическая разведывательно-подрывная организация)

ПП — полномочное представительство

ПС ВНОС — пост службы воздушного наблюдения, оповещения и связи

ПСЗРИ — Полное собрание законов Российской империи

РАН — Российская академия наук

РВС — Революционный военный совет (Реввоенсовет)

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории

РГВА — Российский государственный военный архив

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив

РДР — разведывательно-диверсионная резидентура

РКИ — Рабоче-крестьянская инспекция

РК — районный комитет

РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия

РКП(б) — Российская коммунистическая партия (большевиков)

РО — районный отдел

РОА — «Русская освободительная армия»

РОВС — Русский общевоинский союз

РСДРП — Российская социально-демократическая революционная партия

РП — ручной пулемет

РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

РСХА — Главное управление имперской безопасности в фашистской Германии

РУ — разведуправление

СВК — Средне-Волжский край

СЕИВк — Собственная Его Императорского Величества канцелярия

СЕПГ — Социалистическая единая партия Германии

СД — служба безопасности гитлеровской Германии

сд — стрелковая дивизия

ск — стрелковый корпус

СМЕРШ — («Смерть шпионам») — советская военная контрразведка в годы Великой Отечественной войны

СНК — Совет Народных Комиссаров с/о — секретный осведомитель

СОУ — Секретно-оперативное управление

СОУ — Союз освобождения Украины

сп — стрелковый полк с/с — секретный сотрудник

СС — охранные отряды нацистской партии и войска особого назначения в фашистской Германии

СССР — Союз Советских Социалистических Республик

СТО — Совет труда и обороны

США — Соединенные Штаты Америки

ст. — статья

ТБ-3 — тяжелый бомбардировщик-3

ТВД — театр военных действий

ТО — транспортный отдел

ТПП — Торгово-промышленная палата

ТУ — транспортное управление

ТЦ — «Тактический центр» (антибольшевистская военная организация в период Гражданской войны).

УГБ — Управление государственной безопасности

УД — управление делами

УДААБО — Управление делами архивов администрации Брянской области

УК — Уголовный кодекс

УНКГБ — Управление Народного комиссариата государственной безопасности

УНКВД — Управление Народного комиссариата внутренних дел

УПА — Украинская повстанческая армия

УПК — Уголовно-процессуальный кодекс

УР — укрепленный район

УРУ — уголовно-розыскное управление

УССР — Украинская Советская Социалистическая Республика

Ф. — фонд

ФЛА — Фронт литовских активистов

ФРГ — Федеративная Республика Германии

ЦА ФСБ России — Центральный архив ФСБ России

ЦВРБ — Центральное военно-регистрационное бюро

ЦИК — Центральный исполнительный комитет

ЦИАМ — Центральный институт авиамоторостроения

ЦК — Центральный комитет

ЦКРО — Центральное контрразведывательное отделение

ЦОВК — Центральное отделение военного контроля

ЦРБ — Центральное регистрационное бюро

ЦРУ — Центральное разведывательное управление

ЦЧО — Центрально-Черноземная область

ЦШПД — Центральный штаб партизанского движения

ЧГНСПО — «Чечено-горская национал-социалистическая подпольная организация»

ЧИ АССР — Чечено-Ингушская Автономная Советская Социалистическая Республика

ЧК — Чрезвычайная комиссия

ШПД — штаб (штабы) партизанского движения

ЭВМ — электронно-вычислительная машина

ЭКО — экономический отдел

ЭКУ — Экономическое управление

ЮМЖД — Южно-Маньчжурская железная дорога

ЯВМ — Японская военная миссия

Примечания

1

Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. М.: Алгоритм, 2017.

2

Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 41.

3

Устинов С. М. Записки начальника контрразведки (1915–1920 гг.). М., 2014. С. 28–29.

4

Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1946. С. 49.

5

Там же. С. 51–52.

6

Заварзин П. П. Работа тайной полиции // «Охранка»: воспоминания руководителей охранных отделений. Т.1. М., 2004. С. 416–417.

7

Устинов С. М. Записки начальника контрразведки (1915–1920 гг.). М., 2014. С. 27–28.

8

Удилов В. Н. Записки контрразведчика. (Взгляд изнутри). М., 1994. С. 206.

9

Гераскин Б. В. Военная контрразведка и армия. Записки ветерана органов военной контрразведки. М., 2011. С.9.

10

См.: http://top.rbc.ru/society/31/10/2013/886046.shtml (дата обращения 06.04.2018).

11

Плугин В., Богданов А., Шеремет В. Разведка была всегда. Серия: «Россия. Исторические расследования. «Армада», 1998. 368 с.

12

Ветхий завет. 4-я Книга Моисеева. Числа 13:1–34;14:1–30) //См. Библия. Книги священного писания ветхого и нового завета. Юбилейное издание, посвященное тысячелетию Крещения Руси. М.: Изд. Московского патриархата, 1988. С. 141–143.

13

Алексеев М. Военная разведка России от Рюрика до Николая II. Книга I. М.: ИД «Русская разведка»: ИИА «Евразия +», 1998. С. 8, 9.

14

Российское законодательство X–XX веков. В девяти томах. Т. 4. Законодательство периода становления абсолютизма. М.: Юрид. лит., 1986. С. 351.

15

Маслоу А. Теория иерархии потребностей. Цитировано из: http:// infomanagement.ru/lekciya/teoriya_potrebnostei_maslou (Последняя дата обращения 26.01.2017)

16

Минаев В. Из прошлого русской разведки // Военная мысль. 1944. № 8–9. С. 85–96.

17

ПСЗ. Собр. 1. Т. 32. № 24971. С. 45.

18

Алексеев М. Военная разведка … С. 60.

19

Алексеев М. Военная разведка … С. 82, 83.

20

Матузов Н. Н., Малько А. В. Теория государства и права: Учебник. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Юрист, 2005. С. 93.

21

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 373.

22

РГВИА. Ф. 2000 с. Оп. 15 с. Д. 18. Л. 98.

23

Яковлев Л. С. Контрразведка в системе обеспечения безопасности России (вторая половина XIX века — октябрь 1917 года). Монография. М.: ИМПЭ им. А. С. Грибоедова, 2008. С. 32–33; 87–89.

24

См.: Разведка и контрразведка в лицах: Энциклопедический словарь российских спецслужб / Автор-сост. А. Диенко; Пред. В. Величко. М.: Русскiй мiр, 2002. С. 276.

25

РГВИА Ф. 400. Оп. 327 с. Д. 323. Л. 1–1 об.

26

Там же. Д. 18 Л. 20.

27

Там же. Д. 20. Л. 89.

28

Там же. Д. 109. Л. 13–14.

29

Термин «контрразведка» стал употребляться в теории разведывательного искусства России немного позже, после окончания русско-японской войны.

30

РГВИА. Ф. 846 с. Оп. 4 с. Д. 101. Л. 123–123 об.

31

Никитинский И. И., Софинов П. Г. Японский шпионаж в царской России. С. 183–186.

32

Высочайший указ от 30 июля 1903 г., ст. 1–4 // ПСЗ. Собр. 3. Т. 23.

33

РГВИА. Ф. 846 с. Оп. 4 с. Д. 101. Л. 90, 166–166 об.

34

Там же. Л. 96, 97.

35

Основной обязанностью службы начальника этапов являлось конвоирование в тыловые районы военнопленных и подозрительных лиц, задержанных в расположении боевых частей.

36

Временное жандармское полицейское управление на Китайской восточной железной дороге было образовано согласно приказу по отдельному корпусу жандармов за № 67 от 7 июля 1904 г. См.: ГАРФ. Ф. 162 ДП. 1-е д-во, 1904. Д. 134. Л. 20–20 об.

37

Павлов Д.Б. Российская контрразведка в годы русско-японской войны // Отечественная история. 1996. № 1. С. 14.

38

В Иркутском военном округе отчетное отделение, согласно датируемым архивным документам, существовало еще в июне 1907 г.

39

РГВИА. Ф. 20000. Оп. 15 с. Д. 93. Л. 23–23 об.

40

РГИА. Ф. 6 с./102. Д. 282. Л. 156169. Стеклографический экземпляр.

41

РГВИА. Ф. 2000 с. Оп. 15 с. Д. 92. Л. 7.

42

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. Д. 356. Л. 135 об — 136.

43

РГВИА. Ф. 2000 с. Оп. 15 с. Д. 92. Л. 13.

44

ГАРФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 316. Д. 356. Л. 138.

45

Никитинский И. И. Из истории русской контрразведки. С. 37–39.

46

РГВИА. Ф. 2000 с. Оп. 15 с. Д. 18. Л. 99.

47

ПСЗ. Т. 31. Отд. 1. 7 апреля 1911 г. № 35018.

48

Эта сумма примерно в 3 раза превосходила ранее выделяемые денежные средства на секретные расходы военному ведомству. См.: Звонарев К. К. Указ. соч. С. 64.

49

Под ликвидацией в данном случае понималось применение гласных мер пресечения шпионской деятельности: обыски, аресты, выемки.

50

В Петербургском окружном КРО помощник не предусматривался, а в Хабаровском КРО предусматривались две должности помощников начальника отделения.

51

РГВИА. Ф. 2000 с. Оп. 15 с. Д. 153. Л. 122.

52

Там же. Л. 121, 122.

53

Никитинский И. И. Из истории русской контрразведки. С. 300.

54

«Комсомольская правда», 20 декабря 2000 года. Директор Федеральной службы безопасности России Николай Патрушев: Если мы «сломаемся» и уйдем с Кавказа — начнется развал страны / Цитировано по (http://www.alt.kp.ru/daily/22458/7028/)

55

РГВИА. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 15. Л. 18–19.

56

Там же. Л. 14, 132, 168, 214.

57

Там же. Л. 15.

58

Там же. Л. 18–19.

59

Там же. Л. 18, 19, 63, 97, 98.

60

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 15. Л. 142–144.

61

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 15. Л. 152–155.

62

Там же. Л. 158, 210.

63

Там же. Л. 152, 154 об.

64

Там же. Л. 153.

65

Там же. Л. 154об.

66

Там же.

67

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 15. Л. 280–283.

68

Там же. Л. 135.

69

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 13. Л. 2–4.

70

Там же. Л. 13.

71

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 631. Л. 161, 162.

72

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 631. Л. 1.

73

Там же. Л. 2, 5.

74

Там же. Л. 22–31.

75

Там же. Л. 61–65.

76

Там же. Л. 72.

77

Там же. Л. 76–77.

78

Там же. Ф. 461. Оп. 5/929. Д. 631. Л. 169, 194.

79

Там же. Л. 132–135.

80

Там же. Л. 150.

81

Там же. Л. 180–186.

82

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 631. Л. 81–88.

83

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 631. Л. 93–102.

84

Там же. Л. 232.

85

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 630. Л. 1.

86

Там же. Л. 4, 5.

87

Там же. Л. 7, 8, 10.

88

Там же. Ф. 401. Оп. 5/929. Д. 630. Л. 14.

89

Там же. Л. 15–16.

90

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 206. Л. 62; Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. СПб., 1992. С. 2.

91

Там же. С. 2.

92

Там же.

93

Спиридович А. И. Записки жандарма. М., 1991. С. 50.

94

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 206. Л. 62об.

95

Троицкий Н. А. Царизм под судом прогрессивной общественности. 1866–1895 гг. М., 1979. С. 37.

96

Овченко Ю. Ф. Провокация на службе охранки // Новый исторический вестник. М., 2003. № 1 (9). С. 35–37.

97

Жухрай В. Тайны царской охранки. М., 1991. С. 12.

98

Троицкий Н. А. Указ. соч. С. 38.

99

Там же. С. 37.

100

Овченко Ю. Ф. Указ. соч. С. 37.

101

Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия. М., 1991. С. 189.

102

Там же.

103

ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1902. Д. 825. Л. 126 об.

104

Там же. Л. 209об.

105

Меньщиков Л. П. Охрана и революция. Ч III. М., 1932. С. 35–48.

106

Там же. С. 42.

107

Там же. С. 35.

108

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 206. Л. 1.

109

Там же. Л. 2.

110

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 206. Л. 3.

111

Там же. Л.2.

112

Кантор Р. К. Провокатор Степан Белов // Каторга и ссылка. 1924. № 3. С. 143.

113

Перегудова З. И. Указ. соч. С. 217–218.

114

Там же. С. 220.

115

Осоргин М. А. Охранное отделение и его секреты М., 1917. С. 4.

116

Членов С.Б. Московская охранка и ее секретные сотрудники. М., 1919. С. 25, 26.

117

«Еженедельник чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». М. 1921. № 3.

118

Возный А. Ф. К вопросу об ответственности за провокацию преступления. // Сборник материалов и статей адъюнктов и соискателей М.: ВШ МВД СССР. 1967. С. 94–102.

119

Столыпин П. А. Указ. Соч. С. 189.

120

Гейфман А. Три легенды вокруг «дела Азефа». / Николаевский Б. История одного предателя. М., 1991. С. 352–390.

121

Дело бывшего директора Департамента полиции Лопухина в Особом присутствии Правительствующего Сената. Отчет. СПб., 1910. С. 5.

122

Герасимов В. А. На лезвии с террористами. М., 1991. С. 133.

123

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 47.

124

Письмо С. В. Зубатова к А. И. Спиридовичу по поводу выхода его книги «Социалисты-революционеры и их предшественники» // Каторга и ссылка. М., 1923. № 2. С. 281–282.

125

Rogger Н. Russia in the age of modernisation and revolution / 1881–1917. Lon-don and New York. 1983. p. 115.

126

Гуль P. Азеф. М., 1991. С. 34.

127

Перегудова З. И. Указ. соч. С. 209.

128

Там же. С. 212.

129

Там же.

130

Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. СПб., 1992. С. 2.

131

Меньщиков Л. П. Охрана и революция. М., 1923. Ч. III. С. 78.

132

ГАРФ. Ф. 102. Oп. 230. Д. 825. Л. 21З.

133

Спиридович А. И. Указ. Соч. С. 47.

134

Алексеев И. В. Провокатор Анна Серебрякова. М., 1932. С. 18.

135

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 193.

136

ГАРФ. Ф. 1693. Oп. 1. Д. 40. Л. 1–20.

137

Ушерович С. Смертные казни в царской России. Харьков. 1933. С. 213

138

Там же.

139

Щеголев П. Е. Охранники и авантюристы. Секретные сотрудники и провокаторы. М., 2004. С. 8–15.

140

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 194.

141

«Николай Эрнестович Бауман». Сб. статей, воспоминаний и докладов. М., 1937. С. 83.

142

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 261. Д. 70. Л. 2.

143

Там же. Ф. 102. Оп. ОО. 1898. Д. 2. Ч. 1. Т. 2. Л. 280.

144

Там же.

145

Спиридович А. И. Указ. соч. С.50.

146

ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1898. Д. 2. Ч. I. Лит «Г». Л. 66 об.

147

Меньщиков Л. П. Указ. соч. Ч. III. С. 56.

148

Членов С. Б. Указ. соч. С. 8.

149

Вестник ВЧК. М., 1921. № 3. С. 4.

150

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 133

151

Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. СПб., 1992. С. 15.

152

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 58.

153

Меньщиков Л. П. Указ. соч. Ч. III. С. 123.

154

ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1898. Д. 5. Ч. 22. Т. 1. Л. 77об.

155

Там же. Ф. 1723. Оп. 1 Д. 367.

156

Троицкий Н. А. Подвиг Николая Клеточникова // Прометей. М., 1972. № 9. С. 57–76.

157

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 141.

158

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 55.

159

Перегудова З. И. Указ. соч. С. 184–193.

160

Спиридович А. И. Указ. соч. С. 54, 56.

161

В тексте ошибка. Должно быть: Василий Васильевич Ратко.

162

ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1902. Д. 825 Ч. 23. Л. 19–20

163

Там же. Ф.102. Оп. ОО. 1904. Д. 1777. Л. 95.

164

Там же. Л. 128, 151.

165

Там же. Ф. 102. Оп. 261. Д. 205

166

Климов. Курсовые записки о применении грима в сыскном деле. Кельцы. 1911. С. 1–6.

167

Спиридович А. И. Указ. Соч. С. 56.

168

ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1902. Д. 825. Л. 168об.

169

Там же. Л. 122 об.

170

Письма Медникова к Спиридовичу // Красный архив. 1926. Т. 4 (17). С. 195.

171

Там же.

172

Письма Медникова к Спиридовичу // Красный архив. 1926. Т. 4. (17). С. 194.

173

Перегудова З. И. Указ. Соч. С. 172.

174

Там же.

175

Бороздин А. Школа филеров // Былое. 1917. С. 40–67.

176

Перегудова З. И. Указ. соч. С. 177.

177

Там же. С. 178.

178

Герасимов А. В. На лезвии с террористами. М., 1991. С. 179, 180, 181.

179

Распутин в освещении охранки // Красный архив. 1924. № 4. С. 270–288.

180

Шестернин С. П. Пережитое. Иваново, 1940. С. 175; Троицкий Н. А. Царизм под судом прогрессивной общественности. М., 1979. С. 31.

181

Гессен В. М. Исключительное положение. Спб. 1908. С. 29.

182

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. эксп. 1880. Д.786. Л. 1.

183

Там же. Л. 13.

184

Попов А. Руководство для чинов корпуса жандармов при производстве дознаний. СПб., 1893. С. 168.

185

Дерюжинский В. Ф. Полицейское право. Пг., 1917. С. 247.

186

Там же. С. 255.

187

Отчет о ревизии Бакинской губернии сен. Кузьминского // Право. 1906. С. 919.

188

Гессен В. М. Исключительное положение. Спб., 1908. С. 245.

189

Записка прокурора Харьковской судебной Палаты С. С. Хрулева в материалах Особого совещания гр. Игнатьева. XI. С. 10.; Гессен В. М. Указ. Соч. С. 245–246.

190

Дерюжинский В. Ф. Полицейское право. Пг., 1917. С. 257.

191

Лопухин А. А. Из итогов служебного опыта. Настоящее и будущее русской полиции. М., 1907. С. 7.

192

Рябинин А. Д. Руководство практических сведений по части: а) уголовного законодательства; б) судебной реформы 20 ноября 1864 года; в) обязанностей общей полиции; г) закона 19 мая 1871 г. Спб. 1872. С. 214.

193

Овченко Ю. Ф. Московская охранка на рубеже веков // Отечественная история. 1993. № 3. С. 199.

194

ЦГИА г. Москвы. Ф. 46. Oп.1. Д. 1374. Л. 127–133 об.

195

ГАРФ. Ф. 102. Оп. ОО. 1903. Д. 2145. Л. 1.

196

Там же. Л. 2.

197

Там же. Д. 2145. Л. 51.

198

Там же. Ф. 102. Оп. ОО. 1898. Д. 2. Ч.1. Л.72–84об.

199

Там же. Л. 64.

200

Там же. Ф. 102. Оп. ОО. 1898. Д. 2. Ч. 1. Л. 7Зоб.

201

Там же. Л. 74.

202

Щеголев П. Е. Охранники и авантюристы. Секретные сотрудники и провокаторы. М., 2004. С. 334–364.

203

Кон Ф. Я. В лапах охранки и суда. М., 1932. С. 21.

204

Там же.

205

Санников Г. З. Большая охота. М., 2008. С. 187.

206

Там же. С. 178.

207

Овченко Ю. Ф. Безопасность империи. (Политический розыск — средство обеспечения безопасности Российского самодержавия. 1880–1917 гг.). М., 2012. С. 203.

208

Там же.

209

Гартинг был убит революционными солдатами в Царском селе в 1917 г.

210

Санников Г. З. Указ. соч. С. 183–186.

211

Кон Ф.Я. Указ. Соч. С. 28–29.

212

Дерюжинский В. Ф. Полицейское право. Пг., 1917. С. 251.

213

ГАРФ. Ф. 63. Оп. 1882. Д. 602. Л. 2–7.

214

Гессен В. М. Указ. Соч. С. 10.

215

Там же. С. 11.

216

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 1890. Д. 1091.

217

Там же. Ф. 63. Оп. 1882. Д. 602. Л. 2об-3.

218

Там же. Ф. 63. Оп. 1882. Д. 602. Л. 4

219

Там же. Ф. 63. Оп. 1882. Д. 602. Л. 4.

220

Там же. Л. 6 об.

221

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 55. Л. 14.

222

Россия под надзором. Отчеты III отделения 1827–1869. Составители М.В. Сидорова, Е.И. Щербакова. М. 2006. С. 552–553.

223

Там же. С. 203, 205.

224

Там же. С. 201.

225

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 255. Д. 54. Л. 31.

226

Там же. Л. 32, 38, 44, 92, 92 об., 100, 110, 125.

227

Там же. Л. 92. об.

228

Там же. Л. 55 об.; Д. 55. Л. 53.

229

Там же. Л. 37.

230

Там же. Л. 41.

231

Там же. Л. 50.

232

Там же. Л. 87.

233

Там же. Л. 54.

234

Там же. Л. 1 об.

235

Там же. Л. 55 об. — 56.

236

Там же. Л. 62.

237

Там же. Л. 57.

238

Там же. Л. 7.

239

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 55. Л. 1 об., 6.

240

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 55. Л. 5.

241

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 54. Л. 67 об., 69.

242

Там же. Л. 2, 5.

243

Там же. Л. 73.

244

Там же.

245

Там же. Л. 5.

246

Там же. Л. 14.

247

Там же.

248

Там же.

249

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 55. Л. 14.

250

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 55. Л. 62. об.

251

Там же. Ф. 102. Оп. 255. Д. 55. Л. 62 об., 75.

252

Там же. Л. 53, 62 об.

253

Там же. Л. 78 об., 102.

254

Там же. Л. 203 об.

255

Там же. Л. 250.

256

Россия под надзором. Отчеты III отделения 1827–1869. Составители М. В. Сидорова, Е. И. Щербакова. М. 2006. С. 198.

257

Васильев И. И., Зданович А. А. Генерал Н. С. Батюшин. Портрет в интерьере русской разведки и контрразведки // Батюшин Н. С. У истоков русской контрразведки. Сб. док. и мат. М.: Кучково поле, 2007. С. 10.

258

Абрамов В. Контрразведка. Щит и меч против Абвера и ЦРУ. URL: http:// bungalos.ru/b/abramov_kontrrazvedka_shchit_i_mech_protiv_abvera_i_tsru/1. (дата обращения: 13.04.2016).

259

ГАРФ. Ф. 110. Оп. 2. Д. 18655. Л. 35–36, 48.

260

Там же. Оп. 3. Д. 3716. Л. 289; Д. 3718. Л. 132 об.

261

Батюшин Н. С. Тайная военная разведка и борьба с ней. (Б. м.) ООО «X-History», 2002. С. 81.

262

ГАРФ. Ф. 110. Оп. 2. Д. 18652. Л. 28.

263

Там же. Оп. 3. Д. 3718. Л. 92–93.

264

Бусько С. И. Структура и кадровый состав губернских жандармских управлений на территории Беларуси (конец XIX — начало XX в.) // Працы гістарычнага факультэта БДУ: навук. зб. Вып. 5. Мінск: БДУ, 2010. С. 12–13; Спиридович А. Записки жандарма. 2-е изд. М.: Худож. лит.: Фонд творч. инициатив, 1991. С. 30.

265

ГАРФ. Ф. 110. Оп. 2. Д. 18652. Л. 320; Оп. 17. Д. 359. Л. 950–953.

266

Там же. Л. 266, 306; Оп.3. Д.3715. Л. 38.

267

Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М., 2000. URL: http://militera.lib.ru/research/grekov/02.html (дата обращения: 07.05.2015).

268

Колпакиди А., Север А. Спецслужбы Российской Империи. Уникальная энциклопедия. М.: Эксмо, 2010. С. 320.

269

Каширин В. Б. Бухарестские гастроли русской контрразведки: неизвестный эпизод истории войны спецслужб в 1915 году // Государственное управление. Электронный вестник. Выпуск № 49. Апрель 1915 г. С. 270.

270

Зданович A. A. Отечественная контрразведка (1914–1920): Организационное строительство. М.: Издательство «Крафт+», 2004. С. 67.

271

Васильев И. И., Зданович А. А. Указ. соч. С. 9.

272

Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам! М.: Воениздат, 1958. URL: http:// militera.lib.ru/memo/russian/bonch-bruevich_md/05.html (дата обращения: 06.03. 2016)

273

Курлов П. Г. Гибель Императорской России. М.: Современник, 1992. URL: http://militera.lib.ru/memo/russian/kurlov_pg/04.html (дата обращения: 30.06.2016).

274

Цит. по: Зданович А. А. Свои и чужие — интриги разведки. ОЛМА-ПРЕСС, ЗАО «Масс Информ Медиа», 2002. С. 54–55.

275

ГАРФ. Ф. 110. Оп. 2. Д. 18652. Л. 295 об.

276

Романов К. С. Департамент полиции МВД России накануне и в годы Первой мировой войны (1913–1917 гг.): дис… канд. ист. наук. СПб, 2002. С. 157.

277

ГАРФ. Ф. 110. Оп. 5. Д. 1221. Л. 1.

278

Там же. Оп. 4. Д. 4320. Л. 13 об.

279

Каширин В. Тайная война на Пруте. URL: http://www.rg.ru/2015/03/18/ rodina-prut.html (дата обращения: 04.09.2016).

280

ГАРФ. Ф. 110. Оп. 2. Д. 18656. Л. 162, 270.

281

Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1915. Д. 356. Т. 1. Л. 328–329.

282

Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 200. Л. 203.

283

Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 200. Л. 7.

284

Зданович А. А. Контрразведка царской России в Первой мировой войне: организационные и правовые проблемы функционирования // Великая война. Сто лет. М.; СПб, 2014. С. 45.

285

Романов К. С. Указ. соч. С. 157.

286

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 200. Л. 3–5.

287

Хутарев-Гарнишевский В. В. Отдельный корпус жандармов и Департамент полиции МВД: органы политического сыска накануне и в годы Первой мировой войны, 1913–1917 гг.: дисс… канд. истор. наук. М., 2012. С. 19–20.

288

Романов К. С. Указ. соч. С. 199.

289

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 200 прод. Л. 181.

290

Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 19.

291

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 13. Д. 1. Л. 101.

292

Глобачев К. И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М.: РОССПЭН, 2009. URL: http://lib.rus.ec/b/322389/read (04.08.2015).

293

Зданович А. А. Отечественная контрразведка… С. 66–67.

294

Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 350.

295

Там же.

296

РГВИА. Ф. 2000. Оп.13. Д. 1. Л. 97.

297

Перегудова З. И. Политический сыск в России (1880–1917 гг.). М.: РОССПЭН, 2000. С. 216–238.

298

Егизаров А. Г. Организационно-правовые основы деятельности органов военной контрразведки Российской империи и ее особенности на Кубани: дисс… канд. юрид. наук. Краснодар, 2010. С. 120.

299

РГВИА. Ф.2110. Оп.6. Д. 48. Л. 50–90; 92–205; 207–235

300

ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1152. Л. 1–94, 424, 427–435.

301

Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 250.

302

ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1153. Л. 78.

303

Там же. Ф. 110. Оп. 4. Д. 3626. Л. 9.

304

Устинов С. М. Записки начальника контрразведки (1915–1920 гг.). Белград, 1922. С. 32–33.

305

ГАРФ. Ф. 4888. Оп. 5. Д. 266. Л. 28; Д. 267. Л. 28; Д. 268. Л. 25; Д. 269. Л. 24.

306

Там же. Ф. 239. Оп. 1. Д. 11. Л. 7.

307

Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1915. Д. 38 Т. 2 А. Л. 50 об, 57 об, 61, 67.

308

Устинов С. М. Указ. соч. С. 33–34.

309

Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 261.

310

ГАРФ. Ф. 4888. Оп. 5. Д. 265. Л. 2, 3, 13, 15.

311

Там же. Ф. 58. Оп. 16. Д. 33. Л. 911; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1868. Л. 45, 49, 53.

312

Там же. Ф. 124. Оп. 69. Д. 194. Л. 1, 3–4.

313

Звонарев К. К. Агентурная разведка. Книга вторая. Германская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг. URL: http://istmat.info/node/29931 (дата обращения: 05.05. 2014).

314

ГАРФ. Ф. 58. Оп. 16. Д. 35. Л. 515

315

Там же. Л. 234.

316

Седунов А. В. Проблемы безопасности и деятельность штаба Северного фронта в годы Первой мировой войны// Первая мировая война в истории Беларуси, России и мира: Материалы Международной конференции 28–29 апреля 2011, г. Могилев. М., 2011. С. 154.

317

Там же. С. 155.

318

ГАРФ. Ф. 58. Оп. 16. Д. 36. Л. 38.

319

Там же. Ф.76. Оп. 1. Д. 35. Л. 384.

320

Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 39. Л. 13–14.

321

Центр хранения документации новейшей истории Иркутской области (ЦХДНИИО.) Ф. 6695. Оп. 3. Д. 81. Л. 50–51.

322

РВГИА. Ф. 1468. Оп. 2 доп. Д. 695. Л. 17, 18, 21, 199, 204–206, 208, 323, 473.

323

Там же. Л. 206–207.

324

ЦХДНИИО. Ф. 6695. Оп. 3. Д. 81. Л. 59, 86.

325

Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. URL: http://militera.lib.ru/research/ grekov/03.html (дата обращения: 08.05.2014).

326

Никитинский И. И., Софинов П. Немецкий шпионаж в России во время войны 1914–1918 гг. М., 1942. URL: http://how-much.net/publ/edki/9-1-0-854 (дата обращения: 03.05. 2014).

327

ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1146. Л. 12.

328

РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2 доп. Д. 711. Л. 354–357.

329

Там же. Ф. 683. Л. 35–36.

330

Греков Н. В. «Шпиона по роже видать» // Родина. 2014. № 08. С. 100.

331

Там же.

332

Надтачаев В. Н. Военная контрразведка Беларуси: судьбы, трагедии, победы… Минск: Кавалер, 2008. С. 37.

333

Лор Э. Русский национализм и Российская империя: Кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2012. URL: https://www.e-reading.by/chapter.php/1034196/31/ Lor_-_Russkiy_nacionalizm_i_Rossiyskaya_imperiya.html (дата обращения: 20.04.2018).

334

РГВИА. Ф. 1468. Оп. 2. Д. 683. Л. 164.

335

Соболев Г. Л. Тайный союзник. Русская революция и Германия. 1914–1918. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2009. С. 84–85.

336

Лор Э. Указ. соч. URL: https://www.e-reading.by/chapter.php/1034196/31/ Lor_-_Russkiy_nacionalizm_i_Rossiyskaya_imperiya.html (дата обращения: 20.04.2018).

337

Греков Н. В. «Шпиона по роже видать»… С. 100.

338

Зверев В. О. Иностранный шпионаж и организация борьбы с ним в Российской империи (1906–1914 гг.): монография. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2016. С. 77.

339

РГВИА. Ф. 2031. Оп. 4. Д. 62. Л. 79–80.

340

Там же. Л. 82.

341

Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905–1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы. М.: МОНФ, 2000. URL: http://militera.lib.ru/research/ grekov/03.html (дата обращения: 10.03.2015).

342

РГВИА. Ф. 2031. Оп. 4. Д. 62. Л. 51.

343

Кудряшов С. Немецкий шпионаж в России // Родина. 1993. № 5–6. С. 93.

344

РГВИА. Ф. 2000. Оп. 15. Д. 710. Л. 78–79.

345

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1921. URL: http://militera. lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/1_23.html (дата обращения: 10.01.2016).

346

Лемке М. К. 250 дней в царской ставке 1914–1915. Мн.: Харвест, 2003. С. 272.

347

Термин «мазепинцы» был введен в 1884 г. российским историком Н. И. Костомаровым в книге «Руина. Мазепа. Мазепинцы». Мазепинцами в книге назывались все сторонники гетмана Мазепы в борьбе против русского царя Петра І. В данном случае термин применялся для обозначения сторонников украинского сепаратизма и сторонников.

348

Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 501–515.

349

Там же. С. 512.

350

Цит. по: Бердник М. Пешки в чужой игре. Тайная история украинского национализма. М., 2014. URL: http://bookz.ru/authors/miroslava-berdnik/pe6ki-v-_315/page—4-pe6ki-v-_315.html/ (дата обращения: 15.12.2015).

351

Цит. по: Тверитин И. М. Митрополит Андрей Шептицкий и Униатская церковь в России в годы Первой мировой войны. 1914–1918 гг. URL: http://www.bankreferatov.ru/referats/C325729F00717F7B43257B0B0005D 219/Митрополит%20Андрей%20Шептицкий%20и%20Униатская%20церковь%20в%20России%20в%20годы%20Первой%20мировой%20 в. doc.html (дата обращения: 15. 12.2015).

352

Бердник М. Указ. соч. URL: http://bookz.ru/authors/miroslava-berdnik/ pe6ki-v-_315/page—4-pe6ki-v-_315.html/ (дата обращения: 15.12.2015).

353

Бахтурина А. Ю. Политика Российской Империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М., 2000. С. 146.

354

Там же. С. 146, 147.

355

Там же. С. 147, 148.

356

Чукарев А. Г. Губернская жандармерия в последнее десятилетие царизма. URL: http://www.adm.yar.ru/fsb/BOOK/gl27.html (дата обращения: 10.10.2015).

357

Бердник М. Указ. соч. URL: http://bookz.ru/authors/miroslava-berdnik/ pe6ki-v-_315/page—4-pe6ki-v-_315.html/ (дата обращения: 15.12.2015).

358

Пришва Р. Как зарождалась Украина: австро-германский след и тайная миссия профессора Грушевского// хвиля. url: http://hvylya.net/analytics/ history/kak-zarozhdalas-ukraina-avstro-germanskiy-sled-i-taynaya-missiya-professora-grushevskogo.html (дата обращения: 17.12.2015).

359

Бахтурина А. Ю. Указ. соч. С. 154.

360

Федюшин О. Несостоявшаяся украинская держава, 1917–1918: планы германского Генерального штаба по аннексии Юга России. М., 2014. С. 50.

361

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 316. 1916. Д. 39. Л. 163.

362

Ваджра А. Рождение Украины из «Drang nach Osten» // Альтернатива. URL; http://alternatio.org/articles/item/94 (дата обращения: 17.12.2015).

363

Бахтурина А. Ю. Указ. соч. С. 211–212.

364

Макаревич Э. Политический сыск: офицеры и джентльмены. М., 2002. С. 97.

365

Там же.

366

Каптелов Б. И., Розенталь И. С., Шелохаев В. В. Дело провокатора Малиновского. М., 1992. С. 58–59.

367

Макаревич Э. Указ. Соч. С. 97.

368

Там же. С. 102.

369

Дунаева А. «За господом крестоносцем нельзя идти без креста» // Родина. 2010. № 3. С. 105–109.

370

Макаревич Э. Указ. соч. С. 108.

371

Зданович А. А., Измозик В. С. Сорок лет на секретной службе: жизнь и приключения Владимира Кривоша. М., 2007. С. 204.

372

Зубов Н. И. Ф. Э. Дзержинский. Биография. М., 1965; Кон Ф. Дзержинский. К пятой годовщине его смерти. М.-Л., 1931; Тишков А. В. Первый чекист. М., 1968.

373

Бударин М. Е. Были о сибирских чекистах. Омск, 1968; Пластинин В. Н. Коммунист Кедров. Архангельск. 1969; По особому заданию. Очерки о чекистах. Саратов, 1967; Чекисты. Сборник. М. 1970.

374

ВЧК. 1917–1922. Энциклопедия. М., 2013; Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУНКВД-НКГБ-МГБ-КГБ. 1917–1991. М., 2003; Чекисты: История в лицах / Г. Э. Кучков, А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: Кучково поле, 2008.

375

Мозохин О., Гладков Т. Менжинский. Интеллигент с Лубянки. М.: Яуза, Эксмо, 2005; Плеханов А. М. Дзержинский. Первый чекист России. Москва: ОЛМА Медиа Групп, 2007.

376

Абрамовский А. А. История госбезопасности России в лицах. Первые чекисты Урала. Челябинск, 2008; Березин Ф. Я. Секретарь Московской ЧК. Москва: Галерия, 2006.

377

Гимпельсон Е. Г. Советские управленцы. 1917–1920 гг. М., 1998. С. 110–111, 158–160; Капчинский О. И. Гвардейцы Ленина. Центральный аппарат ВЧК: структура и кадры. М.: Крафт +, 2014; Санковская О. М. Формирование кадров всероссийской чрезвычайной комиссии, 1917–1922 гг.: На материалах центрального аппарата ВЧК: диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук: 07.00.02. Архангельск, 2004.

378

Санковская О. М. Указ. соч. С. 183.

379

Симбирцев И. ВЧК в ленинской России. 1917–1922. М.: Центрполиграф, 2008. С. 57; Тепляков А. Г. Процедура исполнения смертных приговоров в 1920–1930-х годах. М.: Возвращение, 2007. С. 35.

380

Красный террор в годы гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков / Ред. – состав. Ю. Г. Фельштинский. London, 1992.

381

Красный террор в годы гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков / Под ред. Ю. Г. Фельштинского и Г. И. Чернявского. М.: Терра – кн. Клуб, 2004; Он же. 3-е изд., доп. М.: Терра: Книжный клуб Книговек, 2013.

382

Там же. С. 16–17.

383

Леви Дж. Биография и история // Современные методы преподавания новейшей истории: Материалы из цикла семинаров при поддержке TACIS. М., 1996. С. 197, 198.

384

ГАРФ. Ф. 3524. Оп. 1. Д. 10.

385

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 9; Там же. Ф. 124. Оп. 1.

386

ВЧК. 1917–1922. Энциклопедия. Указ. соч.; Капчинский О. И. Указ. соч.; Петров Н.В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД, 1934–1941: Справочник. М.: Звенья, 1999; Скоркин К. В. Обречены проиграть. (Власть и оппозиция 1922–1934). М.: ВивидАрт, 2011.

387

Капчинский О. И. Указ. соч. С. 69.

388

РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1041. Л. 1.

389

Там же. Л. 9.

390

Скоркин К. В. Указ. соч. С. 619.

391

РГАСПИ. Ф. 124. Оп.1. Д. 1692. Л. 7об.

392

Там же. Ф. 17. Оп. 9. Д. 856. Л. 110–110 об.

393

Там же. Д. 1673. Л. 195–195 об.

394

Скоркин К. В. Указ. соч. С. 688, 689.

395

РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 2243. Л. 2.

396

Скоркин К. В. Указ. соч. С. 511.

397

Петров Н. В., Скоркин К. В. Указ. соч. С. 244, 245.

398

Дьячков В. Л., Протасов Л. Г. Политики российской провинции начала XX века: опыт изучения электронной базы данных // Политические деятели Российской провинции от эпохи Николая II до Сталина / В. Л. Дьячков (и др.). – Тамбов: Издательский дом ТГУ им. Г. Р. Державина, 2013. С. 35.

399

Васяев В. И., Дробижев В. З., Закс Л. В., Пивовар Е.И, Устинов В. А., Ушакова Т. А. Данные переписи служащих 1922 г. о составе кадров Наркоматов РСФСР. М.: Изд. МГУ, 1972. С. 51.

400

Петров Н. В., Скоркин К. В. Указ. соч. С. 93–94; РГАСПИ. Ф.17. Оп. 9. Д. 1606. Л. 128–128 об.

401

РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1954. Л. 8.

402

Дьячков В. Л., Протасов Л. Г. Указ. соч. С. 41.

403

Отчет ВЧК за четыре года деятельности. Организационная часть. М.: Издание ВЧК-ОГПУ, 1922. С. 272.

404

Капчинский О. И. Указ. соч. С. 225.

405

Дьячков В. Л., Протасов Л. Г. Указ. соч. 2013. С. 38.

406

Васяев В. И., Дробижев В. З., Закс Л. В., Пивовар Е.И, Устинов В. А., Ушакова Т. А. Указ. соч. С. 64.

407

Капчинский О. И. Указ. соч. С. 165.

408

Отчет ВЧК за четыре года деятельности. Указ. соч. С. 267.

409

Васяев В. И., Дробижев В. З., Закс Л. В., Пивовар Е.И, Устинов В. А., Ушакова Т. А. Указ. соч. С. 64.

410

РГАСПИ. Ф.17. Оп. 9. Д. 1589. Л. 250–250 об.

411

Скоркин К. В. Указ. соч. С. 854, 855.

412

Архив ВЧК. Указ. соч. С. 663, 680–682, 695, 708; РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1256. Л. 6; Чекисты: История в лицах / Г. Э. Кучков, А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М.: Кучково поле, 2008. С. 15.

413

Капчинский О. И. Указ. соч. С. 195.

414

Отчет ВЧК за четыре года деятельности. Указ. соч. С. 273.

415

РГАСПИ. Ф. 124. Оп.2. Д. 421. Л. 5.

416

Там же. Оп.1. Д. 252. Л. 3.

417

Там же. Д. 1071. Л. 4.

418

Там же. Д. 1107. Л. 5.

419

Там же. Ф. 124. Оп. 1. Д. 252. Л. 3.

420

Там же. Д. 1136. Л. 2.

421

Там же. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1954. Л. 9.

422

Там же. Д. 190. Л. 4.

423

Там же. Д. 252. Л. 4–5.

424

Там же. Д. 1970. Л. 6.

425

Там же.

426

Там же. Л. 6 об.

427

Жертва рокового времени (Варвара Яковлева) // Бережков В., Пехтерева С. Женщины-чекистки. СПб.: «Издательский дом «Нева»»; М.: «ОЛМА-ПРЕСС Образование», 2003. С. 6.

428

РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 729. Л. 1.

429

Березин Ф. Я. Указ. соч. С. 7.

430

Мозохин О., Гладков Т. Указ. соч. С. 10.

431

РГАСПИ. Ф. 124. Оп.1. Д. 1803. Л. 2.

432

Фраучи В. Х. Уникальный человек // О Михаиле Кедрове. Указ. соч. С. 176.

433

РГАСПИ. Ф. 124. Оп.1. Д. 1692. Л. 6.

434

Березин Ф. Я. Указ. соч. С. 9.

435

РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 252. Л. 5–6.

436

Там же. Д. 1136. Л. 4.

437

Там же. Д. 1625. Л. 4–5; Д. 1968. Л. 1; Д. 2131. Л. 5–9.

438

Цит. по: Рыжиков А. В. Чрезвычайные комиссии Верхней Волги. 1918–1922 гг. – М.: Кучково поле, 2013. С. 182.

439

См.: Красный террор. № 1. 1918 г. // ВЧК уполномочена сообщить… Жуковский; М.: Кучково поле, 2004. С. 276.

440

Лацис М. И. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. Указ. соч. С. 13.

441

Там же. С. 13.

442

Там же. С. 9.

443

Там же. С. 16.

444

Лацис М. И. Два года борьбы на внутреннем фронте. Указ. соч. С. 38.

445

Там же. С. 13.

446

Там же. С. 68.

447

Там же. С. 48.

448

Там же. С. 22.

449

Военно-революционные комитеты создавались при местных советах и были важнейшим органом власти, призванным проводить в жизнь идеи диктатуры пролетариата. В приграничных и прифронтовых районах, как правило, сосредотачивали в своих руках многочисленные функции.

450

В конце 1917 – первой половине 1918 гг.

451

ЦГА СПб. Ф. 143. Оп. 1. Д. 31. Л. 23–24.

452

Цит. по Николаев П. А. Интервенция Германии // Интервенция на северо-западе России 1917–1920. С. 91.

453

Северная Правда. 1918. 15 февраля.

454

ГАПО. Ф. 590. Оп. 1. Д. 28. Л. 17–17 об.

455

Декрет СНК «Социалистическое отечество в опасности!». Листовка. Машинопись. 21 февраля 1918 года.

456

РГВА. Ф. 7150. Оп. 1. Д. 9. Л. 2.

457

ГАПО. Ф. 590. Оп. 1. Д. 21. Л. 42–43.

458

Петров М. Н. ВЧК-ОГПУ: первое десятилетие. С. 23.

459

Петров М. Н. ВЧК-ОГПУ: первое десятилетие. С. 24.

460

РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 11. Л. 5.

461

Там же. Л. 6.

462

Там же. Д. 12. Л. 4.

463

Псков был захвачен 25 февраля 1918 года.

464

РГВА. Ф. 7150. Оп. 1. Д. 9. Л. 95–96.

465

Как немецкие оккупанты угнетали и грабили наш народ. М., 1941. С. 14.

466

РГВА. Ф. 7150. Оп. 1. Д. 9. Л. 73–74.

467

Там же. Ф. Л. 75, 75 об.

468

Седунов А. В. Кандидат права // Псковские хроники История края в документах и исследованиях. Псков. 2002, вып.2. С. 23–28.

469

ГАПО. Ф. 626. Оп. 3. д. 1748. Л. 17.

470

Там же. Л. 18–19.

471

Яров С. В. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-Запада России в 1918–1919 гг.: политическое мышление и массовый протест. СПб.: Дмитрий Буланин. 1999.

472

РГВА. Ф. 6. Оп. 4. Д. 16. Л. 41.

473

ЦГА СПб. Ф. 142. Оп. 2. Д. 145. Л. 2.

474

ГАПО. Ф. 590. Оп. 1. Д. 334. Л. 65–67.

475

Седунов А. В. Основные документы по истории ОВД земли Псковской. // Очерки истории органов внутренних дел земли Псковской. Псков, 2002. С. 469–470.

476

ГАПО. Ф. 626. Оп. 3. Д. 1748. Л. 17.

477

Там же. Ф. 590. Оп. 1. Д. 334. Л. 31.

478

Там же.

479

Там же. Д. 234. Л. 93.

480

Без учета уездных ЧК и полка ГубЧК, численностью до 100 человек. (ГАПО, Ф.827, Оп. 1, Д. 14, Л. 70–73). Декреты советской власти. Т. III, С. 267.

481

ГАПО. Ф. 590, Оп. 1, Д. 334, Л. 66–67.

482

Интересные материалы о деятельности Порховской ЧК в 1918 году содержатся в статье Марковой М. Т. Чрезвычайный налог на «буржуазию» 1918–1919 гг. // Правоохранительная деятельность в Псковской области, Псков, 1999. С. 31–35.

483

ГАПО. Ф. 590, Оп. 1, Д. 334, Л. 66–67.

484

Корнатовский Н. А. Борьба за Красный Петроград. Москва: АСТ, 2004. С. 40.

485

Там же.

486

ГАПО. Ф. 609. Оп. 1. Д. 43. Л. 48.

487

Николаев П. А. Указ. соч. С. 127–129.

488

ГАПО, Ф. 590, Оп. 1, Д. 343, Л. 11.

489

Псковский набат. 7 декабря 1918 г.

490

Николаев П. А. Указ. соч. С. 135.

491

Псковский набат, 10 января 1919.

492

ГАПО. Ф. 590. Оп. 1. Д. 334. Л. 47.

493

Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ в годы новой экономической политики (1922–1928 гг.). М. 2006. С. 74–75.

494

Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК-ОГПУ. М. 1977. С. 357.

495

Экономическая жизнь. 1922. 4 ноября.

496

Официальный отдел «Вестника путей сообщения». 1923. № 319.

497

Хромов С. С. Ф. Э. Дзержинский на хозяйственном фронте. 1921–1926 гг. М. 1977. С. 91.

498

Зенькович В. Итоги работы по проверке и чистке личного состава в органах юстиции // ЕСЮ. 1923. № 17. С. 396.

499

Ф. Э. Дзержинский – председатель ВЧК-ОГПУ. М. 1977. С. 388–392.

500

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 9495с. Оп. 1. Д. 19. Л. 118–119а.

501

Зданович А. А. Ц-МО информирует Берлин // Армия. 1992. № 1. С. 66.

502

Шкаренков Л. Наваждение белых миражей (О судьбах и утраченных иллюзиях русской эмиграции) // Переписка на исторические темы. М., 1989. С. 286.

503

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 5853. Оп. 1. Д. 12. Л. 256.

504

Голдин В. И. Солдаты на чужбине. Русский Обще-Воинский Союз, Россия и Российское Зарубежье в XX–XXI веках. Архангельск, 2006. С. 21.

505

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов: документы и материалы. Т. 1. Кн. 2. М., 1998. С. 535.

506

ГАРФ. Ф. 5826. Оп. 1. Д. 22. Л. 7–8.

507

Там же. Д. 3. Л. 9–10.

508

Русская военная эмиграция 20-х – 40-х годов. Документы и материалы. Т. 1. Так начиналось изгнанье. 1920–1922 гг. Кн. 1. Исход. М., 1998. С. 351.

509

Ленин В. И. Полное собрание сочинений Т. 44. М., 1970. С. 39–40.

510

Струков Б. Г. В начале противостояния: российская политическая эмиграция и советские спецслужбы после окончания Гражданской войны // Исторические чтения на Лубянке. 1998 год. М., Великий Новгород, 1999. С. 118.

511

Шинин О. В. Деятельность дальневосточных органов государственной безопасности по добыванию информации о политическом, военном и экономическом положении приграничных государств в межвоенные годы (1922–1941) // Исторические чтения на Лубянке: 1997–2007. М., 2008. С. 228–229.

512

Струков Б. Г. Борьба ОГПУ против российской политической эмиграции // Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. М., Великий Новгород, 2000. С. 94.

513

Струков Б. Г. В начале противостояния: российская политическая эмиграция и советские спецслужбы после окончания Гражданской войны // Исторические чтения на Лубянке. 1998 год. М., Великий Новгород, 1999. С. 122.

514

Симбирцев И. Спецслужбы первых лет СССР. 1923–1939: на пути к большому террору. М., 2008. С. 121.

515

Граф Г. К. На службе императорскому дому России. 1917–1941. Воспоминания. СПб., 2004. С. 287.

516

Зданович А. А. Бывшие морские офицеры как объект оперативного воздействия органов ВЧК-ОГПУ (1918–1931) // Исторические чтения на Лубянке: 1997–2007. М., 2008. С. 111.

517

Голдин В. И. Лихолетье. Судьба генерала М. В. Фастыковского: русский офицер, секретный агент, узник НКВД. Архангельск, 2006.

518

Русская военная эмиграция 20–40-х годов. Т. 4. М., 2007. С. 434.

519

Осокина Е. А. Борец валютного фронта Артур Сташевский (1890–1937) // Отечественная история. 2007. № 2. С. 35.

520

Струков Б. Г. Борьба ОГПУ против российской политической эмиграции // Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. М., Великий Новгород, 2000. С. 98.

521

Лубянка 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 2000. С. 183.

522

ГАРФ. Оп. 4. Д. 90. Л. 96–99.

523

Ларионов В. А. Боевая вылазка в СССР. Записки организатора взрыва Ленинградского центрального партклуба (июнь 1927). – Париж, 1931.

524

Возрождение. Париж, 1930. 4 июня.

525

Миллер Е. К. «Повстанческая работа в Советской России». Из материалов на Е. К. Миллера, хранящихся в Центральном Архиве ФСБ России // Политическая история русской эмиграции. 1920–1940. М., 1999. С. 51.

526

Прянишников Б. Незримая паутина ВЧК-ГПУ-НКВД против белой эмиграции. СПб. 1991. С. 128–129.

527

Линдер И. Б., Чуркин С. А., Абин Н. Н. Диверсанты. Легенда Лубянки – Павел Судоплатов. М., 2017. С. 436.

528

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Том 1. Накануне. Книга первая (ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г.) А/О «Книга и бизнес» Москва 1995. С. 406–407.

529

Басов А. В. Флот в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1980. С. 78.

530

Золотарев В. А., Козлов И. А. Три столетия Российского флота. 1941–1945. СПб.: Полигон, 2005. С. 274, 263–265.

531

Военно-морской флот Советского Союза в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Научно-исторический труд: 2-е изд. Том 1. Северный флот. СПб.: Морской Петербург, 2005. С. 56, 71.

532

Там же. С. 57–60.

533

Вайнер Б.А. Северный флот в Великой Отечественной войне. М., 1964. С. 24.

534

Военно-морской флот Советского Союза в Великой Отечественной войне… С. 72; 74.

535

Там же. С. 56.

536

Указанные функции были возложены на посты Кольского района службы наблюдения и связи (далее – СНиС), которые в связи с отсутствием техники воздушного наблюдения не могли обеспечить наблюдение за воздухом, ограничившись пределами видимости поста.

537

Госбезопасность – наш долг. Сборник очерков, рассказов, воспоминаний, статей научного характера. Мурманск: ОАО МИПП «Север», 2007. С. 309.

538

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 6. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Кучково поле, 2013. С. 357.

539

Христофоров В. С., Черепков А. П., Хохлов Д. Ю. Контрразведка ВМФ СССР 1941–1945 гг. М.: Вече, 2015. С. 118.

540

Черепков А. П. Советская военно-морская контрразведка в начале войны // Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. Отв. ред. В. С. Христофоров. М.: Издательство Главного архивного управления города Москвы, 2011. С. 513.

541

Козичев М. В. В общем строю за Великую Победу // 50 лет победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Информационный бюллетень Управления военной контрразведки ФСБ РФ. Специальный выпуск. М.,1995. С. 6.

542

Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка. 1918–2010. М. Молодая Гвардия. 2011. С. 268–269.

543

Христофоров В. С., Черепков А. П., Хохлов Д. Ю. Указ. соч. С. 117.

544

Там же. С. 121.

545

Там же. С. 207.

546

Ваенга – прежнее название города Североморска.

547

Русский архив: Великая Отечественная: Приказы и директивы народного комиссара ВМФ в годы Великой Отечественной войны. М: ТЕРРА, 1996. С. 50.

548

Русский Архив: Великая Отечественная: Приказы и директивы народного комиссара ВМФ в годы Великой Отечественной войны. Т. 21 (10). М: ТЕРРА, 1996. С. 177.

549

Флотоводец. Материалы о жизни и деятельности Наркома ВМФ адмирала Советского Союза Н. Г. Кузнецова. М.: Издательство Садовое кольцо. 2001. С. 122.

550

Христофоров В. С., Черепков А. П., Хохлов Д. Ю. Указ. соч. С. 124.

551

Там же. С. 124–125.

552

Там же. С. 221–222.

553

Там же. С. 223.

554

Там же. С. 223.

555

Там же. С. 223–224.

556

Там же. С. 225.

557

Там же. С. 226–227.

558

Там же. С. 227.

559

Там же. С. 227–228.

560

Совместно с флотами союзников была обеспечена доставка грузов из союзнических стран. Через порты Мурманск и Архангельск завезена четвертая часть всех импортных грузов. В советские северные порты прибыло 40 конвоев в составе 740 транспортов общим тоннажем более двух миллионов тонн. (Военно-морской флот Советского Союза в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: научно-исторический труд. 2-е изд. Т. 1. Северный флот. – СПб.: Морской Петербург, 2005. С. 324.)

561

Пономаренко П. К. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков 1941–1944 гг. М.: Наука, 1982. С. 187.

562

Старинов И.Г. Мины замедленного действия. М.: Вымпел, 1999. С. 123.

563

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 2. Кн. 2. М.: Русь, 2001. С. 136.

564

Коровин В. В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Русь, 2003. С. 162.

565

Там же. С. 163.

566

Попов А. Ю. Диверсанты Сталина. М.: Вече, 2018. С. 263.

567

РГВА. Ф. 40973. Оп. 1. Д. 28. Л. 18.

568

Там же.

569

Зевелев А.И., Курлат Ф.Л., Казицкий А.С. Ненависть, спрессованная в тол. М.: Мысль, 1991. С. 223.

570

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 702. Л. 10.

571

РГВА. Ф. 40973. Оп. 1. Д. 25. Л. 56.

572

Там же. Л. 48.

573

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Указ. соч. С. 225.

574

Ивлиев Е. А. Крест и маузер // Динамовцы в боях за Родину. Кн. 3. М.: ФИС, 1985. С. 118–119.

575

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Указ. соч. С. 226.

576

Калашников Б. В. Подрывник Хазов // Динамовцы в боях за Родину. Кн. 3. М.: ФИС, 1985. С. 95–96.

577

Там же. С. 229.

578

Там же.

579

Ивлиев Е. А. Были огненных лет. М.: ДОСААФ, 1983. С. 29–30.

580

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны М.: Кучково поле, 2013. Т. 6. С. 594.

581

Там же.

582

Там же.

583

Там же. С. 596.

584

РГВА. Ф. 40973. Оп. 1. Д. 110. Л. 11.

585

Там же. Л. 13.

586

Там же.

587

Там же. Л. 12.

588

Там же.

589

Там же. Л. 2.

590

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Тайная война… С. 596.

591

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Указ. соч. С. 230.

592

Ваупшасов С. А. Партизанская хроника. Минск: Беларусь, 1971. С. 288–290.

593

Там же.

594

Пономаренко П. К. Указ. соч. С. 278.

595

Ковалев И. В. Транспорт в Великой Отечественной войне. М., 1981; История Великой Отечественной войны. М., 1961, Т. 2. Азясский Н. Ф., Князьков А. С. Партизанская операция «рельсовая война». М., 1985, и др.

596

Старинов И. Г. Мины замедленного действия. М.: Вымпел, 1999. С. 162.

597

РГВА. Ф. 38693. Оп. 1. Д. 60. Л. 9.

598

Там же.

599

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Указ. соч. С. 241.

600

Там же.

601

РГВА. Ф. 38693. Оп. 1. Д. 60. Л. 38.

602

Там же. Д. 98. Л. 3.

603

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 5. В 2 кн. Кн. 2. М., 2007. С. 17–18.

604

Там же. С. 19.

605

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Тайная война… С. 601.

606

Имеются в виду оставшиеся в живых после сталинских «чисток» специально обученные в 1929–1933 гг. диверсанты.

607

РГВА. Ф. 40973. Оп. 1. Д. 28. Л. 22.

608

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А.С. Указ. соч. С. 278.

609

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Тайная война… С. 614.

610

Зоя Воскресенская вспоминает: «Я спросила Василия Михайловича, не согласится ли он взять под свою опеку двух разведчиков, которые не помешают ему выполнять долг архипастыря, а он „прикроет“ их своим саном. Василий Михайлович не сразу согласился, подробно расспрашивал, чем они будут заниматься и не осквернят ли храм Божий кровопролитием. Я заверила его, что эти люди будут вести тайные наблюдения за врагом, военными объектами, передвижением воинских частей, выявлять засылаемых к нам в тыл шпионов». Цит по: Управление Федеральной службы безопасности России по Тверской области. 90 лет: презентационное иллюстрированное издание (сборник статей). Тверь, 2008. С. 53.

611

Более подробно об Локотском окружном самоуправлении см.: Ермолов И. Г. История Локотского округа и Русской освободительной народной армии // Орел: История русской провинции, 2008; Христофоров B. C. Коллаборационисты отдельно взятого Локотского округа // 65 лет Великой Победы: В 6 тт. М., 2010. Т. 4: Другое лицо войны. С. 181–213.

612

Мероприятие по ликвидации Власова именовалось «Осуществление специальных мероприятий над „Вороном“». См.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. Т. 5. В 2 кн. Кн. 1. М., 2007. С. 370–371, 375.

613

Волокитин Сергей Иванович (1912-?), начальник отделения 4 Управления НКГБ СССР, командир опергруппы «Дружина», действовавшей о февраля по июль 1944 г. на территории Литовской ССР.

614

Вацлав Козловский, редактор «Белорусской газеты», длительное время участвовал в борьбе с советской властью. Активно сотрудничал со спецслужбами Германии. За активное участие в националистическом движении и помощь гитлеровцам Козловский награждался немцами медалью «Отличие белорусов».

615

См. подр.: Попов А. Ю. 15 встреч с генералом КГБ Бельченко. М.: Олма-пресс, 2002. С. 258–260.

616

Попов А. Ю. Деятельность органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории (1941–1944 гг.). Дисс. на соис. уч. ст. докт. ист. наук. М., 2007. С. 352–353.

617

Там же.

618

Там же.

619

Там же.

620

Вацлав Ивановский, профессор, активный националист, в начале войны по заданию фашистских спецслужб организовал в Варшаве т. н. Белорусский комитет доверия, создание которого было инспирировано гитлеровцами при генеральном комиссариате.

621

Попов А. Ю. Деятельность органов государственной безопасности СССР … С. 353.

622

Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Указ. соч. С. 282.

623

Гладков Т.К. Легенда советской разведки. М.: Вече, 2001. С. 342.

624

Покушение на Коха хотя и тщательно планировалось, но по различным причинам так и не состоялось.

625

Лукин А.А. Приговор приведен в исполнение // Партизанские дни. М., 1971. С. 92.

626

Там же.

627

Там же. С. 94.

628

Г. П. Мищенко, Г. П. Мигрин. Указ. соч. С. 142.

629

Командир отряда – капитан государственной безопасности П. Г. Лопатин.

630

Золотарь И.Ф. Под маской бургомистра. // Партизанские дни. М.: ДОСААФ, 1971. С. 9–32.

631

Мищенко Г. П., Мигрин Г. П. Указ. соч. С. 121.

632

РГАСПИ, Ф. 69. Оп. 1. Д. 153. Л. 297.

633

Попов А. Ю. Деятельность органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории (1941–1944 гг.). М., 2007. С. 363.

634

«Таутининку саюнга» («Союз националистов»). Фашистская партия в основном опиралась на кулацкую верхушку деревни, а также на городскую буржуазию, чиновничество и офицерство, насчитывала до 12 000 членов и кандидатов. В 1926 г. «таутининки» совершили правительственный переворот и находились у власти до июня 1940 г. С момента установления Советской власти в Литве «таутининки» вели активную антисоветскую работу, принимая участие в подпольных формированиях повстанческого характера, ориентировавшихся на Германию.

«Шаулю саюнга» («Союз стрелков»). Полувоенная, полуполицейская националистическая организация, насчитывавшая до 30 000 членов. Основную массу членов составляли сельская и городская мелкая буржуазия и чиновничество. «Союз» подчинялся министерству обороны, оказывал помощь полиции в производстве арестов и разгоне рабочих демонстраций. С установлением Советской власти в Литве члены «Шаулю саюнга» при помощи германской разведки развернули активную антисоветскую работу по созданию повстанческих групп и организаций в Литовской ССР.

«Яунои Лиетува» («Молодая Литва»). Союз литовской националистической молодежи, полувоенная фашистская организация, созданная правящей партией националистов («Таутининку саюнга») в 1927 г. и насчитывавшая к 1940 г. около 40 000 членов. Характер и методы работы «Яунои Лиетува» целиком заимствованы у немецкого «Гитлерюгенда». После установления Советской власти в Литве часть активистов союза перешла на нелегальное положение и вела антисоветскую работу среди молодежи и интеллигенции.

635

«Крестьянский союз» – правящая партия латвийской буржуазии и крупного кулачества. В марте 1934 г. «Крестьянский союз» выдвинул на пост премьер-министра своего лидера Карла Ульманиса, который в ночь на 16 мая при помощи фашистских отрядов «айзсаргов», отдельных фашистски настроенных воинских частей захватил власть в свои руки, объявил военное положение, закрыл сейм, разгромил все рабочие и левые социал-демократические организации, арестовал свыше 2000 человек и установил фашистскую диктатуру. Государственная власть целиком перешла к «Крестьянскому союзу». «Крестьянский союз» насчитывал в своих рядах около 2000 человек.

«Айзсарги» («Охранники»). Под политическим руководством «Крестьянского союза» находилась 40-тысячная военно-фашистская организация «Айзсарги», созданная в 1919 г. из числа кулацких слоев населения и городской буржуазии. Организационная структура «Айзсарги» строилась по территориальному и военному принципу, члены организации объединялись во взводы, роты, батальоны и полки. Всего в Латвии было 15 полков, которые имели на вооружении самолеты, танкетки, станковые и ручные пулеметы. Каждый член организации имел на вооружении личное оружие – винтовку, браунинг и 50 шт. боевых патронов. После установления Советской власти в Латвии организация «Айзсарги» была распущена, руководящий актив ушел в подполье и вел активную борьбу против Советской власти. В составе ряда вскрытых в 1940–1941 гг. контрреволюционных организаций в Латвийской ССР были в основном члены организации «Айзсарги».

«Перконкруст» («Гром и крест»). Национал-фашистская организация «Перконкруст» создана в 1931 г. по инициативе группы руководящих работников, распущенных по решению латвийского сейма националистических организаций «Тевияс саргс» («Страж отечества») и «Угунскруст» («Огонь и крест»). К осени 1934 г. она насчитывала в своих рядах около 5000 человек, объединяла выходцев из семей крупной и мелкой буржуазии, помещиков и кулаков.

636

Аграрная партия «Изамаалиит» (Отечественный союз). Это одна из старых буржуазных партий Эстонии, по своему составу и идеологии представляла интересы кулачества, крупного финансового капитала и военных чиновников, владевших лучшими участками земли. По имеющимся данным, в «Изамаалиите» насчитывалось около 6000 членов – представителей крупной буржуазии. Самой крупной организацией этой партии была таллинская в количестве 1500 человек. С момента установления Советской власти в Эстонии члены «Изамаалиита», особенно в деревне, начали вести антисоветскую работу, объединяя вокруг себя антисоветские элементы.

«Кайтселиит» («Союз защиты»). Опорой правящей партии «Изамаалиит» в Эстонии являлась полувоенная организация «Кайтселиит», созданная в 1918 г. правительством Эстонии. Практически руководство организацией «Кайтселиит» осуществлялось военным министерством, а средства на ее существование давало правительство. К июню 1940 г. организация насчитывала (вместе с секцией молодежи) свыше 60 000 человек. Они имели свою форму и были хорошо вооружены. В первые дни установления Советской власти в Эстонии они готовили вооруженное нападение на советские гарнизоны, а после решения народного правительства о роспуске «Кайтселиита» договорились не сдавать оружие и сохранять между собой связь. Органами НКВД и НКГБ Эстонской ССР вскрыт ряд контрреволюционных формирований, созданных членами «Кайтселиита» и готовивших вооруженное восстание с целью свержения Советской власти в Эстонии. Как правило, при ликвидации этих формирований отбирались оружие и боеприпасы.

«Вабс» («Союз участников освободительной войны»). Наиболее крупной из всех существовавших в Эстонии политических организаций, предшествовавших диктатуре Пятса, являлась организация «Вабс», созданная в 1918–1919 гг., а окончательно она оформилась только в декабре 1934 г. Численность организации «Вабс» к концу 1934 г. достигала 100 000 человек, финансировалась она Германией. НКГБ Эстонской ССР в основном изъял центральный руководящий аппарат перечисленных выше организаций, однако известно, что большое количество активистов перешло на нелегальное положение.

637

Речь рейсляйтера А. Розенберга в узком кругу по проблемам Востока 20 июня 1941 г. // Россия XXI. Общественно-политический и научный журнал, М., 1994. № 6–7. С. 158–174.

638

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Т. 2. Кн. 1, М., 2000. С. 525–526, 529–536.

639

Лейхманс А. Е. осужден 22.04.53 г. Военным трибуналом Прибалтийского военного округа по ст. 58–1 «а», 58–11 УК РСФСР к ВМН.

640

Шибайла во время сметоновского режима в Литве являлся активным членом военно-фашистской организации «шаулистов» («стрелков»). В период временной оккупации территории Литовской ССР немецкой армией работал учителем в Укмергском районе. В 1944 г. при отступлении немцев перешел на нелегальное положение и возглавил вооруженные националистические банды на северо-востоке Литвы. Шибайла был одним из организаторов руководящего центра литовского националистического подполья – «Президиума ЛЛКС», в котором возглавлял т. н. «общественную часть», ведавшую вопросами антисоветской агитации и пропаганды, организовывал выпуск подпольных националистических газет и листовок, которые бандитами распространялись среди местного населения.

641

Штраус Николай – руководитель группы, 1920 г.р., до ареста работал комсоргом ремесленного училища № 20. Его отец – Штраус Кристап в прошлом являлся участником военно-фашистской организации «Айзсарги»; и Розе Фрицис – связник с вооруженной бандой, в прошлом участник военно-фашистской организации «Айзсарги», до ареста работал монтером связи Курмальской волости. Штраус на допросе признал, что при помощи Розе Фрициса в конце 1947 г. он установил связь с вооруженной бандой Хофманиса (разыскивается), действующей в лесах Кулдигского уезда, и по заданию банды вел подготовку взрыва уездного комитета партии и исполнительного комитета. В этих целях, как показал Штраус, он намеревался использовать взрывчатое вещество, хранившееся в тайнике у его отца Штрауса Кристапа, собранное последним во время войны. Розе Фрицис, Штраус Кристап и другие арестованные на следствии подтвердили свою связь с бандитами и признались, что вместе со Штраусом Николаем подготовляли диверсионно-террористический акт в г. Кулдига. Розе Фрицис 17 декабря 1948 г. Военным трибуналом войск МВД Латвийской ССР по ст. 58–14 УК РСФСР осужден на 8 лет ИТЛ. Освобожден 25.05.55 г. По определению Прибалтийского военного округа от 6.05.55 г., ст. 58–14 УК РСФСР переквалифицирована на ст. 182 ч. 1 УК РСФСР – 5 лет лишения свободы с применением Указа от 24.03.53 г. со снятием судимости.

642

В числе арестованных: Рабацис Харий – руководитель организации, 1929 г.р., студент Цесисского педагогического института; Озолиньш Ансис – секретарь организации, 1928 г.р., студент Приекульского сельскохозяйственного техникума; Сеглиньш Эдгарс – активный участник организации, 1928 г. р., студент Цесисского педагогического института. Следствием и изъятыми при аресте документами установлено, что антисоветская молодежная организация «Маленький латыш» была создана Рабацис в начале 1948 г. из трех разрозненных антисоветских групп и состояла в основном из детей кулаков. Руководители организации вербовали новых лиц из числа националистических элементов, оказывали помощь бандитам и снабжали их оружием, продуктами и медикаментами. Сеглиньш Эдгарс 19 октября 1948 г. Военным трибуналом войск МВД Латвийской ССР по ст. ст. 58–1а, 58–11 УК РСФСР был осужден на 25 лет лишения свободы. Освобожден 26.05.56 г. по постановлению Комиссии, созданной на основании Указа ПВС СССР от 24.03.56 г.

643

Лапса И. В. 18 декабря 1948 г. Особым совещанием при МГБ СССР по ст. 58–10–11 УК РСФСР был осужден к 10 годам ИТЛ. 7.03.49 г. Верховным судом Латвийской ССР по Закону от 7.08.52 г. срок определен 20 лет лишения свободы. Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 24.05.56 г. срок снижен до 12 лет 6 мес. лишения свободы. Освобожден 2.03.57 г. по отбытии срока с применением зачетов рабочих дней.

644

Сестулис Я. Е. 12 марта 1949 г. Особым совещанием при МГБ СССР был осужден к 25 годам ИТЛ. Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 28.08.56 г. срок определен 20 лет лишения свободы. Определением Верховного суда Мордовской АССР от 5.08.60 г. срок определен 15 лет лишения свободы. Освобожден 23.06.63 г. по отбытии срока наказания.

645

Бруверис Николай 29 января 1949 г. Особым совещанием при МГБ СССР за участие в националистической банде и террористическую деятельность по ст. ст. 58–1а, 58–8, 58–11 УК РСФСР был осужден к 25 годам ИТЛ. Освобожден 21.08.64 г. по определению Верховного суда Мордовской АССР от 20.08.64 г. в соответствии с Указом от 25.04.60 г.

646

В Гулбенском районе была ликвидирована банда Гарайса, совершившая несколько террористических актов над местными советско-партийными активистами, а также ряд ограблений советских учреждений и магазинов. При ликвидации банды было убито 12 и арестовано 245 бандитов и активных бандпособников. Изъято оружие: пулемет, 5 автоматов, 5 винтовок, 3 пистолета, 2 гранаты и около 1000 патронов. В процессе проведения мероприятий по ликвидации банды через агента МГБ удалось установить местонахождение двух бандитских бункеров, которые оперативной группой МГБ были блокированы. Находившиеся в бункерах 12 бандитов оказали вооруженное сопротивление и в завязавшейся перестрелке все были убиты. В числе убитых главарь банды Гарайс, 1912 г.р., находившийся на нелегальном положении с 1945 г. Вскоре после этого были разысканы и арестованы остальные участники банды и активные бандпособники в количестве 24 человек.

В Акнистском районе была ликвидирована националистическая банда Инданса в количестве 18 человек. Этой бандой в 1949 г. было совершено несколько убийств местных жителей, а также ряд ограблений торговых предприятий и других учреждений.

Агентурным путем было установлено, что банда Инданса скрывается в лесоучастке «Ромула», куда была выброшена чекистско-войсковая группа. В результате боя 11 бандитов было убито и один захвачен. В числе убитых: Главарь банды Инданс, 1912 г.р., сын кулака, бывш. полицейский, на нелегальном положении находился с 1945 г.; заместитель главаря банды Граверсонс, 1916 г.р., бывш. полицейский, во время временной оккупации немцами Латвии участвовал в расстреле советских граждан, нелегал с 1945 г.

По показаниям захваченного бандита и с помощью агентуры разысканы и арестованы остальные 6 участников банды. Изъято оружие: пулемет, автомат, 8 винтовок, 3 пистолета и около 5000 патронов.

647

Фридрихсон Куртс, 1911 г.р., по профессии художник. В период оккупации Латвийской ССР работал в отделе пропаганды немецкой армии. В 1943–1944 гг. по заданию так называемого «Латвийского центрального совета» занимался переброской националистов в Швецию. В 1945 г., боясь ответственности за совершенные преступления, пытался бежать за границу. Работая преподавателем в художественной школе, пропагандировал безыдейность в искусстве, обрабатывал учащихся в националистическом духе и группировал вокруг себя враждебно настроенных к советской власти преподавателей. Фридрихсон К. Я. осужден Военным трибуналом войск МВД Лат. ССР. 30.06.1951 г. по ст. ст. 58–1а, 58–10 ч. 2 УК РСФСР к 25 годам лишения свободы. Определением военного трибунала военного округа от 5.04.1955 г. срок изменен до 10 лет лишения свободы. Постановлением комиссии, созданной на основании Указа ПВС СССР от 24.03.1956 г. срок сокращен до 7 лет лишения свободы. Освобожден 26.06.1956 г. из мест заключения.

Раценис Рольф, 1904 г.р., по специальности инженер-кораблестроитель. Длительное время проживал в США. С 1937 по 1940 год работал в немецких, шведских и английских фирмах в Латвии. В период немецкой оккупации Латвийской ССР являлся агентом «СД», выдал немцам группу советских парашютистов и партизан. Поддерживал связь с бандитами и изготовлял им фальшивые документы. Раценис Р.Я. осужден Военным трибуналом Прибалтийского военного округа 6.07.1951 г. по ст. ст. 58–1а, 58–10 ч. 1 УК РСФСР к ВМН. Приговор приведен в исполнение 5.09.1951 г.

Биргес Ява, 1916 г.р., преподаватель иностранных языков Рижского театрального института. В период немецкой оккупации Латвии состояла членом нелегального «Союза латышских националистов». В 1950 г. установила переписку с проживающими за границей латышскими националистами, которых в клеветническом духе информировала о событиях в Советской Латвии, а также сообщила сведения о ряде лиц, интересовавших зарубежных националистов.

Стерсте Эльза, 1884 г.р., поэтесса. В период немецкой оккупации Латвии писала антисоветские стихи в фашистских журналах и газетах. За сборник стихов в 1944 г. получила от немцев денежную премию и звание лауреата так называемого «культурного фонда». Укрывала на своей квартире нелегалов-националистов, оказывала им материальную помощь и помогала доставать фальшивые документы.

648

5 февраля 1952 г. военным Трибуналом войсковой части 99378 по ст. ст. 58–1«а», 58–11 УК РСФСР осужден к ВМН. Приговор исполнен 29 мая 1952 г.

649

Агент «Раба» возглавлял легендированную националистическую группу, дислоцируемую в Антславском районе Тартуской области, в которую входили агенты-боевики «Андрей» и «Якоб». Эта группа обосновалась в одном ими обнаруженном хорошо замаскированном зимнем бункере, расположенном в лесу. «Раба» наладил доверительные отношения с активными бандпособниками бандгруппы Хеска, путевым обходчиком железнодорожной станции Куренурме – Лаана Эльмаром и Рехкли Михкелем, которые снабжали его группу продуктами питания.

Агенты-боевики «Яан» и «Наполеон», действуя по заданию МГБ на территории Килинги-Ныммеского района Пярнуской области, 20 ноября 1952 г. ликвидировали бандита Сауль Юханнеса Пеедовича. Согласно разработанному плану агент «Наполеон» после выполнения указанного задания включился в легендированную бандгруппу по розыску бандитов Кару Лембита Хендриковича и Туру Олева Юханесовича, скрывающихся на территории Вяйке-Марьяского района, Таллинской области. Кроме агента «Наполеон» в группу вошли агент-боевик «Киви» и агент «Маро», которые были переведены на нелегальное положение. Мероприятия по розыску бандитов были построены на сближении спецгруппы с близкими связями Кару Лембита – Ляль Юханесом и его женой, снабжающих его продуктами питания.

Агент-боевик «Лиив» в 1952 г. использовался продолжительное время по линии спецотделения, затем был включен в спецгруппу агентов и направлен в Выруский район Тартуской области. В паре с агентом «Каск» «Лиив» при помощи литера «Нептун» обеспечили задержание бандита-террориста Калласте, совершившего в 1952 году террористический акт над Линд Августом.

650

Согласно докладной записке ЦК КП (б) Украины в ЦК ВКП (б) за время с начала освобождения Украины от немцев и по 1 июня 1945 г. было убито 90 275 чел., взято в плен 93 610 чел., а 47 395 оуновцев явились с повинной.

651

Как говорилось в одном из отчетов Бюро ЦК ВКП(б) по Эстонии в мае 1945 г., со стороны партизан «каких-либо активных выступлений не предпринимается, но каждый раз при обнаружении их в лесах и болотах они оказывают вооруженное сопротивление».

652

«Смерть шпионам!» Военная контрразведка СМЕРШ в годы Великой Отечественной войны. М., 2012.

653

Д. Бурдс. Советская агентура: очерки истории СССР в послевоенные годы (1944–1948). Москва – Нью-Йорк: «Современная История». 2006. 296 с.

654

Модин Ю. И. Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья М.: ОЛМАПРЕСС, 1997. С. 54.

655

Веденеев Д. Одиссея Василия Кука. М.: Издательский дом «КИС», 2007. С. 29–32.

656

Игнатов В. Д. Агентура НКВД-МГБ против ОУН-УПА. М.: Вече, 2015. С. 290–291.

657

Лаар М. Забытая война. Движение вооруженного сопротивления в Эстонии в 1944–56 гг. Таллинн: Гренадер, 2005. С. 22–27.

658

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., ОЛМА-ПРЕСС. 1997. С. 289–294.

659

Iльюшин I. I. Протистояння УПА i АК (Армии Крайовой) в роки Другоi Свiтовоi вiйни на тлi дiятельностi польського пiдпiлля в Захiднiй Украiнi / Вiдп. ред. С. В. Кульчицький. НАН Украiни. Iнститут iсторii Украiни. К.: Iнститут iсторii Украiни, 2001.

660

Полищук В. Горькая правда. Престуления ОУН-УПА (исповедь украинца). Донецк, 1995.

661

Мудрик-Мечник С. Служба безпеки (ОУН). Тернополь, 1994.

662

Игнатов В. Д. Агентура НКВД-МГБ против ОУН-УПА. М.: Вече, 2015. С. 296–298.

663

Савчин М. Тысяча дорог. Воспоминания. Летопись УПА. Т. 28. 1995.

664

См.: Ульянов Н. И. Украинский сепаратизм. М.: Эксмо; Алгоритм, 2004. 416 с.

665

Игнатов В. Д. Агентура НКВД-МГБ против ОУН-УПА. М.: Вече, 2015. С. 302–307.

666

Веденеев Д. Одиссея Василия Кука. М.: Издательский дом «КИС», 2007. С. 59–61.

667

Лысяк-Рудницкий И. Между историей и политикой / Под ред. Д. Фурмана, Я. Грицака. М. – СПб.: Летний сад, 2007.

668

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., ОЛМА-ПРЕСС. 1997. С. 29–33.

669

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., Гея, 1996.

670

См.: Сухомлинов А. В. Кто вы, Лаврентий Берия? М., 2003. С. 333–334.

671

См.: Зубкова Е. Ю. «Лесные братья» в Прибалтике: война после войны // Отечественная история. 2007. № 2. С. 78.

672

См.: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1с. Д. 413. Л. 109.

673

См.: Дюков А. Р. Милость к падшим: Советские репрессии против нацистских пособников в Прибалтике / Фонд «Историческая память». М., 2009. 176 с.

674

См.: Крысин М. Ю., Литвинов М. Ю. Органы государственной безопасности против буржуазных националистов Прибалтики / М., Вече, 2017. С. 244–245.

675

Прибалтийский национализм в документах НКВД, МВД и МГБ СССР / Сборник документов / Сост. Владимирцев Н. И., Комиссаров В. М., Кривец В. Д. и др. М., Объединенная редакция МВД России, 2011. С. 148–150.

676

См.: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1с. Д. 756. Л. 57–61.

677

Теория и практика западноукраинского национализма в документах НКВД, МВД и МГБ СССР / Сборник документов. Составители: Владимирцев Н.И., Кривец В.Д., Некрасов В.Ф., Сойма В.М., Степанов А.С., Штутман С.М. М., Объединенная редакция МВД России, 2010. С. 369.

678

См.: Доклад народных комиссаров внутренних дел и государственной безопасности Литовской ССР И. М. Барташунаса и А. А. Гузявичюса народному комиссару внутренних дел СССР Л. П. Берия об итогах борьбы с националистическим подпольем в Литве за 1944 год. См.: ГА РФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 92. Л. 39–40.

679

См.: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1с. Д. 764. Л. 22, 28.

680

Например, 22 марта 1945 г. Л. П. Берия и В. Н. Меркулов подписали совместный приказ НКВД СССР и НКГБ СССР № 00224/00156 «О мероприятиях по усилению борьбы с антисоветским подпольем и ликвидации вооруженных банд на территории Латвийской ССР».

681

Паршев А. П., Степаков В. Н. Когда началась и когда закончилась Вторая мировая. М., Эксмо, Яуза, 2007. С. 130–131.

682

«Зеленый черт» – Мисюнас Ионас, 1910 г.р., бывший вахмистр литовской пограничной стражи, один из лидеров литовского националистического подполья, руководитель округа «Великая борьба».

683

См.: Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. 1940–1953 / М., Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2008. С. 215–217.

684

НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956) / Сборник документов. Составители: Владимирцев Н. И., Кокурин А.И. М., Объединенная редакция МВД России, 2008. С. 442–443.

685

См.: Антонов В. Жизнь по «легенде». М., ООО Издательство Вече, 2013.

686

См.: Мозохин О. Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности. (1918–1953). М., Кучково поле, 2006.

687

См.: Крысин М. Ю., Литвинов М. Ю. Латышские «лесные братья» и немецкие спецслужбы 1941–1956. М., Вече, 2015.

688

См.: Иванов В. А. Органы государственной безопасности и массовые репрессии на Северо-Западе в 30–50-е годы (историко-правовой обзор репрессивной документалистики). СПб., 1996. С. 51.

689

Бауэр Т. Красная паутина // Литературная газета. № 35, 30 августа 1989; Bower, Tom. The Red Web: MI6 and the KGB Master Coup. London: Aurum press, 1989.

690

Hess, Sigurd. The Clandestine Operations of Hans Helmut Klose and the British Baltic Fishery Protection Service (BBFPS) 1945–1956 // The Journal of Intelligence History. Münster: LIT Verlag, 2002. № 1. Vol. 2. P. 169–178.

691

См.: Паршев А. П., Степаков В. Н. Когда началась и когда закончилась Вторая мировая. М., Эксмо, Яуза, 2007. С. 70–72.

692

См.: Там же. С. 78–79.

693

«Борис» был задержан на станции Абрене 29 октября 1952 г. Он дал согласие на сотрудничество с органами госбезопасности (оперативный псевдоним «Капитан»).

694

См.: Литвинов М. Ю. Седунов A.B. Шпионы и диверсанты. Борьба с прибалтийским шпионажем и националистическими бандформированиями на Северо-Западе России. Псков, 2005.

695

15 октября 1944 г. была освобождена столица Латвии город Рига. В марте 1944 г. наркомом государственной безопасности Латвийской ССР назначили А. А. Новика, с 14 февраля 1953 г. министром госбезопасности был назначен Н. К. Ковальчук. После образования КГБ Латвийской ССР с 1 апреля 1954 г. его председателем был назначен Я. Я. Веверс.

13 июля 1944 г. был освобожден город Вильно (Вильнюс), а 1 августа 1944 г. – город Каунас Литовской ССР. С 12 июля 1944 г. наркомом государственной безопасности Литовской ССР был назначен А.А. Гузявичюс, с 3 января 1946 г. – Д.А. Ефимов, с 20 апреля 1949 г. министром государственной безопасности Литовской ССР стал П.М. Капралов, с 31 марта 1952 г. – П.П. Кондаков. Председателем КГБ Литовской ССР 27 марта 1954 г. был назначен К.Ф. Ляудис.

22 сентября 1944 г. был освобождена столица Эстонской ССР город Таллин. 29 марта 1944 г. наркомом государственной безопасности Эстонской ССР был назначен Б.Г. Кумм, с 28 января 1950 г. министром госбезопасности стал В.И. Москаленко. Председателем КГБ ЭССР с 27.03.1954 г. являлся Карпов И.П.

696

См.: Бурдс Д. Борьба с бандитизмом в СССР в 1944–1953 гг. // Социальная история: Ежегодник: М., 2000. С. 169–190.

697

Таннберг Т. Балтийский вопрос в Кремле в последние месяцы 1944 г.: как бороться с вооруженным движением сопротивления? // Tuna. Тарту-Таллинн, 2010. С. 123–125.

698

НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике (1939–1956) / Сб. док-в. Сост. Владимирцев Н. И., Кокурин А. И. М., Объединенная редакция МВД России, 2008. С. 439.

699

Таннберг Т. Балтийский вопрос в Кремле в последние месяцы 1944 г.: как бороться с вооруженным движением сопротивления? // Tuna. Тарту-Таллинн, 2010. С. 118.

700

НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом … С. 469.

701

С 22.04.47 до 03.01.51 начальником этого отдела и заместителем начальника 2 ГУ МГБ СССР являлся генерал-лейтенант Я. А. Едунов.

702

На примере МГБ Эстонской ССР.

703

С 1 марта 1947 г. до 4 октября 1948 г. начальником управления 2-Н и заместителем министра госбезопасности Литовской ССР работал бывший начальник УББ МВД Литовской ССР генерал-майор П. М. Капралов. С 4 октября 1948 г. до 20 октября 1951 г. начальником управления 2-Н работал полковник И. Б. Почкай, а с 20 октября 1951 г. до 16 марта 1953 г. – подполковник Т. Н. Жупиков.

704

1 отдел НКГБ Литовской ССР был создан в мае 1945 г., но работал недостаточно эффективно. В МГБ Латвийской ССР 1 отдел был создан в начале 1952 г.

705

Л. П. Берия был арестован 26 июня 1953 г. за «антисоветскую деятельность и шпионаж».

706

Начальник управления – генерал-лейтенант Н. С. Сазыкин, заместители начальника управления – генерал-лейтенант Д. Г. Родионов и генерал-майор Г. В. Утехин.

707

В марте – апреле 1953 г. 2 отдел 4 управления МВД СССР возглавлял генерал-майор И. И. Матевосов, а с 7 мая 1953 г. – генерал-лейтенант Г. С. Жуков.

708

См., например: Лубянка. Органы ВЧК-ОГПУ-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник. Под ред. акад. А. Н. Яковлева; авторы-составители А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М.:МФД, 2003.С. 684–687.

709

Цит. по: Государственная безопасность России: история и современность / Под общ. ред. Р. Н. Байгузина; Саратов. гос. соц. – экон. ун-т, Ин-т обществ. мысли. М., РОССПЭН (Рос. полит. энцикл.), 2004. С. 637.

710

НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем на Западной Украине, в Западной Белоруссии и Прибалтике. Сб. док-в…С. 440.

711

Летом 1945 г. нарком госбезопасности Литовской ССР А. А. Гузявичус был ранен и в сентябре 1945 г. ушел в отставку. Инспекция проводилась в связи с назначением нового народного комиссара. – Д. А. Ефимова.

712

Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. Справочник…С. 688.

713

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 559. С. 47, 157.

714

Там же. Д. 40. С. 202.

715

Там же. Д. 558. С. 36.

716

Там же. Д. 319. С. 144. Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль. 1940–1953. М., РОССПЭН; Фонд Первого Президента России Б. Н. Ельцина, 2008. С. 230.

717

Зубкова Е. Ю. Прибалтика и Кремль…. С. 230.

718

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 459. С. 1–3, Д. 460. С. 8–11, Д. 464. С. 16–18.; Зубкова Е. Прибалтика и Кремль. С. 224–226.

719

Laar M. The Armed Resisteanse Movement in Estonia from 1944 to 1956 // The Anti-Soviet Resistance in the Baltic States. Vilnius: Pasauliui apie mus, Genocide and Resistance Centre of Lithuania, 2006. P. 209–141; Jürjo I. Operations of Western Intelligence Services and Estonian Refugees in Post-War Estonia and the Tactics of KGB Counterintelligence // The Anti-Soviet Resistance in the Baltic States. Vilnius: Pasauliui apie mus, Genocide and Resistance Centre of Lithuania, 2006. P. 242–271.

720

См.: Tininis, Vytautas. «Kolaboravimo» sąvoka Lietuvos istorijos kontekste // Lietuvos gyventojř genocido ir rezistencijos tyrimo centras. Электронный ресурс. URL: http://www.genocid.lt/Leidyba/9/vytautas.htm. (дата обращения 14.04.2018).

721

Цит. по: НКВД-МВД СССР в борьбе с бандитизмом… С. 442–443.

722

В конце 1945 – начале 1946 гг. спецгруппы создавались преимущественно из бойцов истребительных батальонов – местных русских, хорошо владевших латышским, литовским или эстонским языком. Они действовали под видом националистических банд, с однотипными легендами о том, что они скрываются от преследования и ищут связи с более крупными формированиями. Иногда такие спецгруппы действительно наталкивались на связи националистов, доходили до мелких националистических соединений; были случаи, когда спецгруппы самостоятельно ликвидировали мелкие бандгруппы, но до штабов и руководства они доходили из-за быстрой расконспирации. Причинами расконспирации являлись: плохая подготовка, незнание бандитского жаргона, нерешительность. Помимо этого, практически все спецгруппы занимались кражей вещей и продуктов у местного населения, чем возбуждали подозрение, так как бандиты мелкими кражами не занимались, а организованно собирали продукты через своих пособников.

Поэтому подобные спецгруппы к маю 1946 г. были практически все распущены. С этого времени спецгруппы стали формироваться из агентов-боевиков – бывших националистов, завербованных органами госбезопасности. См.: ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 605. С. 13–14.

723

Так, например, в 1948 г. в ходе разработки националистической организации «РВЛ» в Эстонской ССР в банду был передан специально подготовленный пулемет, ствол которого должен был взорваться при первом же выстреле.

724

Зубкова Е. Прибалтика и Кремль. 1940–1953. С. 246.

725

Однако многие легализовавшиеся националисты впоследствии продолжили борьбу с советской властью и были привлечены к уголовной ответственности.

726

ГАРФ. Ф. 9478. Оп. 1. Д. 394. С. 80.

727

Согласно архивным документам, за период с июня 1944 г. по 1 января 1952 г. органами госбезопасности только в Литве было арестовано за враждебную деятельность 342 ксендза. По состоянию на 15.07.1952 г. в Литве имелось 675 действующих костелов, 735 ксендзов, 1 духовная семинария и около 200 монахов и монахинь.

728

Оперативная игра // Википедия. Электронный ресурс. URL: http:// ru.wikipedia.org/wiki/ (дата обращения 14.04.2018).

729

Цит. по: Зубкова Е. Прибалтика и Кремль. 1940–1953. С. 252.

730

Специальные курсы по подготовке советников со знанием восточного языка были созданы в 1981 г. при Высших курсах повышения квалификации кадров КГБ СССР в г. Ташкенте.

731

Например: Военные контрразведчики / Сост. Ю. В. Селиванов. М., 1978; Остряков С. З. Военные чекисты. М., 1979; Воронин А. И. Щит и меч Сталинграда. Волгоград, 1982; Горынин Н. К. Затянувшаяся командировка // Сб. Чекисты Балтики. Л., 1984.

732

Зданович А. А. Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК-ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934). М., 2008.

733

Черушев Н. С. Невиновных не бывает… Чекисты против военных (1918–1953 гг.). М., 2004. С. 12.

734

Христофоров В. С. Сталинград: Органы НКВД накануне и в дни сражения. М., 2008. С. 7.

735

Там же. С. 83.

736

Тарасов Д. Большая игра. М., 1997; Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки 1933–1945. М., 1999; Толстых Е. А. Агент Никто: Из истории «Смерша». М., 2004.; Телицын В. Л. «Смерш»: операции и исполнители. Смоленск, 2000.

737

Барышников В. Я., Тарасов Д. П. Радиоигры. М., 1964.

738

Макаров В. Г., Тюрин А. В. Лучшие спецоперации Смерша. Война в эфире. М., 2009; Макаров В. Г., Тюрин А. В. «Дуэт» с абвером // Новая и новейшая история. 2010. № 3.

739

Тарасов Д. П. Большая игра Смерша. М., 2010.

740

Макаров В. Г., Тюрин А. В. Так начинался «Опыт» // Военно-промышленный курьер. 2007. № 37 (203).

741

Макаров В. Г., Тюрин А. В. Смерш. Гвардия Сталина. М., 2009.

742

Там же. С. 6.

743

Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011.

744

Великая Отечественная война. 1941 год: исследования, документы, комментарии / отв. ред. В. С. Христофоров. М., 2011.

745

Вместе с флотом. Советская морская контрразведка в Великой Отечественной войне: исторические очерки и архивные документы / авт. колл. Христофоров В. С., Черепков А. П., Хохлов Д. Ю. М., 2010.

746

Там же. С. 59.

747

Христофоров В. С. История страны в документах архивов ФСБ России: Сборник статей и материалов. М., 2013.

748

Тайная война. Разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2013.

749

Коломыц Д. М. Отстаивая принципы научности и объективности: критические мысли о некоторых книгах «нетрадиционных» военных историков // Военно-исторический журнал. 2007. № 4. С. 3–6; Никифоров Ю. А. Сколько дилетантов-«историков» – столько и исторических сенсаций // Военно-исторический журнал. 2007. № 11. С. 3, и др.

750

Зданович А. А. «Смерш» на пути к победе. М., 2014. С. 14.

751

Богданов А. А., Леонов И. Я., Муратов А. А. Военная контрразведка Петроградского – Ленинградского военного округа. 1918–1998. С. 114–143; Смирнов Н. Смерш и «Багратион» // Минский курьер. 2004. 26 июля. № 376; Кононов С. Смерш. Моменты истины. М., 2009; Ленчевский Ю. С. Смерш без грифа «Секретно». М., 2009; Макаров В. Г., Тюрин А. В. Смерш. Гвардия Сталина. М., 2009; Терещенко А. С. Смерш в бою: Смерть шпионам! М., 2010.

752

Белоусов М. А. В те трудные дни…// Сб. Военные контрразведчики. М., 1978.

753

Лубянка, 2: Из истории отечественной контрразведки. М., 1999.

754

Богданов А. А. и др. На защите безопасности Отечества. Контрразведка Петроградского – Ленинградского военного округа в годы войны и мира (1918–1998). СПб., 2000.

755

Там же. С. 228.

756

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб 1919–1945. Кн. 2. Т. 1. С. 532.

757

Там же. С. 560.

758

Там же. С. 529.

759

Там же. С. 537–538.

760

Телицын В. Л. «Смерш»: операции и исполнители. Смоленск, 2000.

761

Телицын В. Л. «Волкодавы» Смерша. М., 2009.

762

Коровин В. В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 2003.

763

Там же. С. 68.

764

«Смерш»: исторические очерки и архивные документы. М., 2005.

765

Абрамов В. Смерш. Советская военная контрразведка против разведки Третьего рейха. М., 2005; Абрамов В. Смерш. М., 2005.

766

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: сборник документов. Т. 1–6. М., 1995–2014, и др.

767

Абрамов В. Смерш. Советская военная контрразведка против разведки Третьего рейха. М., 2005. С. 79.

768

Абрамов В. Абакумов – начальник Смерша. Взлет и гибель любимца Сталина. М. 2005.

769

Чертопруд С. НКВД-НКГБ в годы Великой Отечественной войны. М., 2005.

770

Смыслов О. С. Генерал Абакумов. Всесильный хозяин «Смерша». М., 2005.

771

Баранов В. И. «Смерш» – будни фронтового контрразведчика. М., 2008; Линдер И. Б. Загадки для Гиммлера. Офицеры Смерш в абвере и СД. М., 2008; Лузан Н. Н. Военная контрразведка: тайная война. М., 2010.

772

Толстых Е.А. Агент «Никто». Из истории «Смерш». М., 2004.

773

Иванов Л. Г. Правда о «Смерш». М., 2007.

774

Фактически та же работа Иванова Л. Г. вышла под наименованием «Смерть диверсантам и шпионам!: правда о Смерше». М., 2010.

775

Матвеев А. И. 1418 дней и ночей Великой Отечественной войны. М., 2002; Гуськов А. М. Под грифом правды. Исповедь военного контрразведчика. Люди. Факты. Спецоперации. М., 2004; Устинов И. Л. Крепче стали. М., 2005; Ивановский О. Г. Записки офицера «Смерша». В походах и рейдах гвардейского кавалерийского полка. 1941–1945 гг. М., 2006; Шумилин Г. М. За Волгой для нас земли нет; Его же. Со специальным заданием М., 1995; Гололобов М. Ф. Воспоминания военного контрразведчика. Иваново, 2000.

776

Надтачаев В. Н. Военная контрразведка Беларуси: Судьбы, трагедии, победы… Минск. 2008.

777

Там же. С. 198.

778

Военная контрразведка. История, события, люди. Кн. 1 / В. С. Христофоров и др.; ФСБ России. М., 2008.

779

Север А. «Смерть шпионам!» Военная контрразведка Смерш в годы Великой Отечественной войны. М., 2009.

780

Там же. С. 572.

781

Бондаренко А.Ю. Военная контрразведка 1918–2010: История советской и российской военной контрразведки: становление и развитие спецслужбы. М., 2011. Данной публикации предшествовали работы этого же автора. См.: Бондаренко А., Ефимов Н. На острие. Военная контрразведка. Рассекреченные страницы. М., 2009; Бондаренко А. Ю., Ефимов Н. Н. Военная контрразведка. От «Смерша» до контртеррористической операции. М., 2010.

782

Терещенко А. С. Как Смерш спас Москву. Герои тайной войны. М., 2013.

783

Терещенко А. С. Чистилище Смерша. Сталинские «волкодавы». М., 2011.

784

Сыромятников Б. Как «Смерш» взял «Цитадель» // Красная звезда. 1996. 5 сентября; Иванюк И. Столичный почерк контрразведки // Красная звезда. 2001 г. 20 дек; Мы помним своих героев // Красная Звезда. 2003 г. 18 апреля; Хинштейн А. Смерч по имени «Смерш» // Московский комсомолец. 2003. 23 апреля; Мостовой В. «Смерть шпионам» // Гривна СВ. 2003. 10 мая. № 19; Смирнов Н. «Смерш» и «Багратион» // Минский курьер. 2004 г. 26 июля; Кодачигов В. Смерть шпионам // Независимая газета. 2004 г. 24 апреля; Его же. Смерш на японском фронте // Независимое военное обозрение» 27.02.2004; Его же. «Смерть шпионам!» // Независимое военное обозрение. 2003. 25 апреля. № 15; Сафронова А.И. Огненные мили // Альманах военной контрразведки. Выпуск первый. Морской. М. 2007; Цветков А.И. Органы безопасности в Сталинградской битве // Обозреватель-Observer. 2012. № 3 (266). С 75–84.

785

Лазарев В. И. Деятельность органов военной контрразведки в начальный период Великой Отечественной войны // Исторические чтения на Лубянке. 2000 год. Отечественные спецслужбы накануне и в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.; Великий Новгород, 2001. С. 40–44.

786

Веригин С. Г. Борьба советской контрразведки против финской разведки на Карельском фронте в 1941–1944 гг. // Исторические чтения на Лубянке. 2012 г. М., 2013. С. 129.

787

Журавлев Е. Н. Мероприятия органов военной контрразведки по борьбе с бандитизмом в период битвы за Кавказ // Исторические чтения на Лубянке. 2012 г. С. 168.

788

Зданович А. А. «Повести беспощадную борьбу со шпионами, предателями, диверсантами, дезертирами и всякого рода паникерами и дезорганизаторами». Роль Государственного комитета обороны в руководстве чекистскими органами в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 2012. № 12. С. 32–35.

789

Зданович А. А. В руководстве было немало евреев // Комсомольская правда. 2013 г. 13 июня.

790

Parrish M. Soviet security and intellegency organizations, 1917–1990: A bibliogr. dictionary a. review of literature in English / With a forew. by Conquest R. N.Y.; L., 1992.

791

профессор Indiana University in Bloomington.

792

Robert W. Stephan. Stalin’s Secret War. Soviet Counterintelligence against the Nazis, 1941–1945: University Press of Kansas, 2004. P. 199.

793

Абалкин Л.И. Экономическая безопасность России: угрозы и их отражение // Вопросы экономики. 1994. № 12. С. 4–24; Глазьев С. Ю. За критической чертой: о концепции макроэкономической политики в свете обеспечения экономической безопасности страны. М., 1996; Экономическая безопасность (производство, финансы, банки) / Под ред. В. К. Сенчагова. М., 1998 и др.

794

См.: Биленко С. В. На охране тыла страны: Истребительные батальоны и полки в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1986; Горьковчане в Великой Отечественной войне: Словарь-справочник / Сост. В. П. Киселев, Л. Г. Чандырина. Горький, 1990; Комаров H. Я. Государственный Комитет Обороны постановляет…: Документы. Воспоминания. Комментарии. М., 1990; Крах блицкрига: урок милитаристам и агрессорам. М., 1987; Куманев Г. А. Война и железнодорожный транспорт СССР. 1941–1945. М., 1988; Советский тыл в первый период Великой Отечественной войны. М., 1988; Советский тыл в период коренного перелома в Великой Отечественной войне. Ноябрь 1941–1943. М., 1989; Урал – фронту / П. Г. Агарышев, М. Н. Евланова, А. Г. Наумова и др.; под ред. А. В. Митрофановой. М., 1985; Оружие Победы / И. В. Бах, И. И. Вернидуб, Л.И. Демкина и др.; редкол.: В.Н. Новиков и др.; Под общ. ред. В.Н. Новикова. М., 1987; Пономарев А.Н. Конструктор С.В. Ильюшин. М., 1988; Конструктор боевых машин. Л., 1988; Волков Ф.Д. Тайное становится явным: Деятельность дипломатии и разведки западных держав в годы второй мировой войны. М., 1989; Экономическая история СССР: Учеб. для экон. вузов / В.Т. Чунтулов, Н.С. Кривцова, А.В. Чунтулов и др. М., 1987 и др.

795

См.: Агапова А. А. Борьба Свердловской областной партийной организации за перестройку работы промышленности. 1941–1942. Свердловск, 1960; Бараховский С. А. Куйбышевская партийная организация во главе перестройки промышленности. 1941–1942. Куйбышев, 1960; Васильев А. Ф. Мобилизация партийно-промышленных ресурсов Урала на разгром фашистской Германии. М., 1972; Он же. Парторганизация Южного Урала во главе перестройки промышленности на военный лад. М., 1960; Горьковская партийная организация в годы Великой Отечественной войны (1941–1945): Сб. док. и мат. Горький, 1975; Лихоманов М. И. Организаторская работа партии в промышленности в первый период Великой Отечественной войны (1941–1942 гг.). Л., 1969; Митрофанова А. В. Рабочий класс Советского Союза в первый период Великой Отечественной войны (1941–1942). М., 1960; Цирков А. П. Промышленность Поволжья в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.). Саратов, 1969; Шестернева Т. Д. Организаторская работа коммунистов Свердловска по восстановлению эвакуированных предприятий в 1941–1942 гг. Свердловск, 1964 и др.

796

Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Великой Отечественной войны. М., 1948.

797

Анисков В. Т. Деятельность партийных организаций Сибири и Дальнего Востока по руководству сельским хозяйством в период Великой Отечественной войны: Дис… д-ра ист. наук. Барнаул, 1966; Васильев А. Ф. Мобилизация партией промышленных ресурсов Урала на разгром фашистской Германии (1941–1945 гг.): Дис… д-ра ист. наук. Л., 1972; Винокуров В. Я. Руководство партийных организаций Западной Сибири промышленным строительством в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): Дис… канд. ист. наук. Новосибирск, 1980; Мотревич В. П. Трудовой подвиг колхозного крестьянства Урала в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.): Дис… канд. ист. наук. Свердловск, 1983; История советского рабочего класса. Т. 3. М., 1984; История советского крестьянства. Т. 3. М., 1987.

798

Гордон Л. А., Клопов Э. В. Что это было? Размышления о предпосылках того, что случилось в 30–40-е годы. М., 1989; Осмыслить культ Сталина. М., 1989; Курашвили Б. П. Историческая логика сталинизма. М., 1996 и др.

799

Советские немцы: история и современность. М., 1990; Земсков В. Н. Спецпоселенцы // Социологические исследования. 1990. № 11; Швецов А. В. Новый взгляд на проблему трудовой дисциплины в промышленности СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны // История Советской России: новые идеи, суждения. Ч. II. Тюмень, 1991 и др.

800

Корнилов Г. Е. Уральская деревня в период Великой Отечественной войны. Свердловск. 1990; Он же. Уральское село и война (Проблемы демографического развития). Екатеринбург, 1993; Мотревич В. П. Колхозы Урала в годы Великой Отечественной войны. Свердловск, 1990; Антуфьев А. А. Уральская промышленность накануне и в годы Великой Отечественной войны. Екатеринбург, 1992.

801

Палецких Н.П. Социальная политика Советского государства на Урале в период Великой Отечественной войны: Дис… д-ра ист. наук. Челябинск, 1996.

802

Анисков В. Т. Жертвенный подвиг деревни. Крестьянство Сибири в годы Великой Отечественной войны. Новосибирск, 1993.

803

Хаиров А. Р. Становление и функционирование военно-промышленного комплекса от зарождения до окончания Второй мировой войны: Дис… канд. ист. наук. Ярославль, 1995; Кочадзе Д. В. Военно-экономическая политика Советского многонационального государства накануне и в начальный период Великой Отечественной войны, 1938–1942 гг.: Дис… канд. ист. наук. М., 1997; Черепанов В. В. Всенародная помощь фронту в годы Великой Отечественной войны (Историограф. исслед.): Дис… д-ра ист. наук. М., 1994; Викмеев М. А. Военный вклад Башкортостана в победу в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Дис… канд. ист. наук. Уфа, 1997.

804

Вклад сибиряков в Великую Победу: Тез. докл. научн. – практ. конф., г. Красноярск, 28 апр. 1995 г. Красноярск, 1995; Великая Отечественная война: уроки и проблемы. Научн. – практ. конф.: Тез. докл. Пермь, 1995; 50-летию Победы: Тез. докл. научн. – практ. конф. Челябинск, 1995; Урал в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Екатеринбург, 1995.

805

Пузевич Н.И. Военная перестройка промышленности Восточной Сибири: 1939–1943 гг.: Автореф. дисс… канд. ист. наук. Братск, 2004; Ермолов А. Ю. Народный комиссариат танковой промышленности СССР в период Великой Отечественной войны. Организация и деятельность. 1941–1945 гг.: Автореф. дисс… канд. ист. наук. Москва, 2004.

806

Земсков В. Н. ГУЛАГ: историко-социологический аспект // Социологические исследования. 1991. № 6. С. 10–27; Его же. «Кулацкая ссылка» накануне и в годы Великой Отечественной войны // Социологические исследования. 1992. № 2. С. 3–26; Бугай Н. Ф. Депортация народов СССР. М., 1992; Мотревич В.П. Переселение на Урал: 1941 – начало 50-х гг. // История Советской России: новые идеи, суждения. Тюмень, 1991; Славко Т. И. Кулацкая ссылка на Урале: 1930–1936. М., 1995.

807

Верт Н. История Советского государства. 1900–1991. М., 1992; История России. XX век. // Боханов А. Н., Горинов М. М., Дмитриенко В. П. и др. М., 1996; Национальная политика России. История и современность. М., 1997 и др.

808

Кириллов В. М. История репрессий на Урале, 1920-е – начало 50-х гг.: (На материале Нижне-Тагильского региона): Дис… д-ра ист. наук. Н. Тагил, 1996.

809

История репрессий на Урале в годы Советской власти: Тез. научн. конф. 25–26 октября 1994 г. Екатеринбург, 1994; Политические репрессии на Дальнем Востоке (20–50-е гг.). Первая Дальневосточн. научн. – практ. конф. Владивосток, 1997; История репрессий на Урале: идеология, политика, практика (1917–1980-е годы): Сб. статей. Н. Тагил, 1997.

810

Берия: конец карьеры. М., 1991; Антонов-Овсеенко А. В. Лаврентий Берия. Краснодар, 1993; Берия С. Мой отец Лаврентий Берия. М., 1994; Ковалев В. Два сталинских наркома. М., 1995; Некрасов В. Ф. Тринадцать «железных» наркомов. М., 1995; Млечин Л.М. Председатели КГБ. Рассекреченные судьбы. Секретная папка. М., 1999; Карпов В.В. Расстрелянные маршалы. М., 1999.

811

Так сражались чекисты (Сборник). Волгоград, 1974; В поединке с абвером. Документальный очерк о чекистах Ленинградского фронта. 1941–1945. Л., 1974; Долганов Ю. Б. Война без линии фронта. М., 1981; Чекисты Карелии: статьи, очерки, рассказы. Петрозаводск, 1986; Продолжение подвига. Книга о смоленских чекистах. Смоленск, 1988, и др. Кубанская ЧК: Органы госбезопасности Кубани в документах и воспоминаниях. Краснодар, 1997; От ЧК до ФСБ: Документы и материалы по истории органов государственной безопасности Тверского края. 1918–1998. Тверь, 1998; Лубянка: ВЧК-ОГПУНКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ, 1917–1960: Справочник / Сост. Кокурин А. И., Петров Н.В. М, 1997; Лубянка, 2. Из истории отечественной контрразведки. М., 1999; Верой и правдой. ФСБ. Страницы истории. Ярославль, 2001; Щит и меч российской государственности. Саратов, 2002.

812

Алексеев Е. Е. Признаю виновным…: Служба безопасности Республики Саха (Якутия): Истор. очерк. М., 1996; Лукин Е. На палачах крови нет. Типы и нравы Ленинградского НКВД. СПб., 1996; На страже безопасности России (Сборник): Об истории и совр. деятельности Сарат. Упр. органов гос. без-ти / УФСБ по Саратов. обл. Саратов, 1997; Персонал и повседневность Новосибирского УНКВД в 1939–1946 гг. // Минувшее: Историч. альманах. Вып. 21. М., 1997. С. 40–79; Буяков А. М. Репрессии среди сотрудников органов НКВД Приморья во второй половине 30-х гг. XX в. // Политические репрессии на Дальнем Востоке (20–50-е гг.). Владивосток, 1997. С. 65–83 и др.

813

Кутузов В. А., Степанов О. Н. Органы госбезопасности на защите Ленинграда // Народ и война. 50 лет Великой Победы. СПб., 1995. С. 214–232.

814

Бобренев В. А., Рязанцев В. Б. Палачи и жертвы. М., 1993.

815

Исторические чтения на Лубянке. 1999 год. Отечественные спецслужбы накануне и в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.; Великий Новгород, 2000; Исторические чтения на Лубянке. 2000 год. Отечественные спецслужбы накануне и в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М.; Великий Новгород, 2001; Материалы исторических чтений на Лубянке. 1997–2000. Российские спецслужбы. История и современность. М, 2003.

816

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник док-в. М., 1995. Кн. 1; Кн. 2.

817

Судоплатов П. Разведка и Кремль. М., 1996; Шрейдер М. НКВД изнутри. Записки чекиста. М., 1995; Удилов В. От Сталина до Горбачева // Диалог. 1998. № 12. С. 61–67.

818

Белая книга российских спецслужб. М., 1995; Воронцов С. А. Правоохранительные органы. Спецслужбы. История и современность. Ростов-на-Дону, 1998; Коровин В. В. История отечественных органов безопасности: Учебное пособие. М., 1998; Майданов И. И. Органы государственной безопасности в 20-х годах: (На материалах БССР): Дис… д-ра ист. наук. М., 1994; Петров М. Н. Формирование и деятельность органов ВЧК-ОГПУ, 1917 – середина 1920-х гг.: Дис… д-ра ист. наук. Новгород, 1995; Мардамшин Р. Р. История Башкирской чрезвычайной комиссии, 1917–1922 гг.: Дис… канд. ист. наук. Уфа, 1995.

819

Смирнов П. А. Борьба войск НКВД СССР с диверсионно-разведывательными силами противника в первом периоде Великой Отечественной войны, 1941–1942 гг.: Дис… канд. ист. наук. М., 1994; Овчинников С. А. Контрразведка Поволжья в системе государственных органов и общественно-политических структур безопасности СССР в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945 гг.: Дис… д-ра ист. наук. Саратов, 1995; Мартианов В. Е. Органы НКВД Краснодарского края накануне и в годы Великой Отечественной войны, 1937–1945 гг.: Автореф. дис… канд. ист. наук. Краснодар, 1998.

820

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). М., 1997.

821

Верютин Д. В. Деятельность органов НКВД на территории Центрального Черноземья накануне и в годы Великой Отечественной войны: Дис… канд. ист. наук. Курск, 2002.; Бондарева А. В. Органы государственной безопасности советской провинции в годы Великой Отечественной войны (на примере Курской области): Дис… канд. ист. наук. Курск, 2004.

822

Степашин С. В. Теоретико-правовые аспекты обеспечения безопасности Российской Федерации: Дис… д-ра юрид. наук. СПб., 1994; Агафонов Ю. А. Организационно-правовые основы деятельности органов государственной безопасности в предвоенные годы: (Ист. – правовой аспект): Дис… канд. юрид. наук. СПб., 1997; Романовская В. Б. Репрессивные органы и общественное правосознание в России XX века: (Опыт филос. – правов. исслед.): Дис… д-ра юрид. наук. СПб., 1997; Рассказов Л. П. ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД в механизме формирования и функционирования политической системы советского общества, 1917–1941 гг.: Дис… д-ра юрид. наук. СПб., 1994.

823

Вольхин А. И. Деятельность органов государственной безопасности Урала и Западной Сибири в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг.: Дис… д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2001.

824

Сталин И. Вопросы ленинизма. 11-е изд. М., 1939; Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. 5-е изд. М., 1946; Ленин В. И. КПСС о борьбе с контрреволюцией. М., 1978; Куйбышев В. В. Избранные произведения: В 2-х т. М., 1988; Орджоникидзе Г. К. Статьи и речи: В 2-х томах. М., 1988; О культе личности и его последствиях: Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза 25 февраля 1956 года // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. C. 128–160; Фрунзе М. Единая военная доктрина и Красная армия // Красная Новь. 1921. № 1. С. 94–106 (http://www.patriotica.ru/history/frunze_doctrine.html 19.11.08).

825

См.: Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза; Вознесенский Н. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948; Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1990; Новиков В. Н. Накануне и в дни испытаний. Воспоминания. М., 1988; Ванников Б. Л. Записки наркома // Знамя. 1988. № 2. С. 133–159; Воронин А. И. Щит и меч Сталинграда. Волгоград, 1982; Гинзбург С. З. О прошлом для будущего. 2-е изд., доп. М., 1986; Устинов Д. Ф. Во имя Победы. М., 1988; Шахурин А. И. Крылья победы. 3-е изд., доп. М., 1990; Чуянов А. С. На стремнине века: Записки секретаря обкома. М., 1976; Яковлев А. С. Цель жизни: Записки авиаконструктора. 5-е изд., перераб. и доп. М., 1987 и др.

826

См.: Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 г. М., 2000; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 2. Начало. 1 сентября – 31 декабря 1941 г. М., 2000; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 1. Крушение «Блицкрига». 1 января – 30 июня 1942 г. М., 2003; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 3. Кн. 2. От обороны к наступлению. 1 июля – 31 декабря 1942 г. М., 2003; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 1. Секреты операции «Цитадель». 1 января – 30 июня 1943 г. М., 2008; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 4. Кн. 2. Великий перелом. 1 июля – 31 декабря 1943 г. М., 2008; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 5. Кн. 1. Вперед на запад. 1 января – 30 июня 1944 г. М., 2007; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 5. Кн. 2. Границы СССР восстановлены. 1 июля – 31 декабря 1944 г. М., 2007; Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 6. Победа. 1 января – 9 мая 1945 г. М., 2014.

827

Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР (1938 – июль 1956 гг.). М., 1956; Важнейшие решения по сельскому хозяйству за 1938–1946 гг. М., 1948; Комаров Н. Я. Государственный Комитет Обороны постановляет: Документы. Воспоминания. Комментарии. М., 1990; Сборник нормативных актов. Выпуск 1. М., 1992; Советские органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне: Сборник документов и материалов. Т. 1–6. М., 1992.

828

Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993.

829

XVIII съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б), 10–21 марта 1939 г.: Стенографический отчет. М., 1939; XX съезд Коммунистической партии Советского Союза, 14–25 февраля 1956 г.: Стенографический отчет. В 2-х т. М., 1956. Т. 1; Т. 2; XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза, 17–30 октября 1961 г.: Стенографический отчет. В 3-х т. М., 1962. Т. 1; Т. 2; Т. 3.

830

О культе личности и его последствиях. Доклад Первого секретаря ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С. XX съезду Коммунистической партии Советского Союза 25 февраля 1956 г. // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3; Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов / Под общей редакцией А. Н. Яковлева. М., 1991.

831

Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы / Под ред. А. Н. Яковлева; сост. В. Наумов, Ю. Сигачев. М., 1999; Последняя антипартийная группа: Стенографич. отчет Пленума ЦК КПСС // Исторический архив. 1993. № 3–6; 1994. № 1–2.

832

См.: Засухин В. Специальное задание // Фронт без линии фронта. М., 1975. С. 113–135; Золотарь И. Ф. Записки десантника; Его же. Под маской бургомистра // Партизанские дни. М., 1971. С. 9–42; Королев Н. Ф. Отряд особого назначения. М., 1968; Курлат Ф. Л. Бригада особого назначения // Динамовцы в боях за Родину. Кн. 3. М., 1985. С. 10–24; Лукин А., Гладков Т. Николай Кузнецов. М., 1971 и др.

833

См.: Клоков В. И. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских оккупантов на Украине 1941–1944: Историографический очерк. Киев, 1978; Азясский Н. Ф., Князьков А. С. Вооруженная борьба советских патриотов на оккупированной территории СССР в годы Великой Отечественной войны: Историографический обзор // Историография Великой Отечественной войны. М., 1960; Красюк А. И. Страницы героической летописи: Вопросы историографии партизанского движения в годы Великой Отечественной войны. Киев; Одесса, 1984; Логунова Т. А. Советская историография народной борьбы в тылу немецко-фашистских войск. 1941–1945. М., 1985 и др.

834

Киселев В. К. Партизанская разведка. Сентябрь 1943 – июль 1944. Минск, 1980; Его же. Борьба партизан с подрывной деятельностью фашистских спецслужб в Белоруссии // Вопросы истории. 1984. № 3. С. 42–56; Мищенко Г. П., Мигрин Г. П. Задача особой важности. Киев, 1985.

835

См.: Зинченко Ю. И. Боевое взаимодействие партизан с частями Красной Армии на Украине, 1941–1944. Киев, 1982; Долготович Б. Д. В одном строю – к единой цели. Минск, 1985; Азясский Н. Ф., Князьков А. С. Плечом к плечу: Советские партизаны в период подготовки и в ходе Курской битвы (апрель-август 1943 г.). Воронеж, 1989; Курас И. Ф., Кентий А. В. Штаб непокоренных: Украинский штаб партизанского движения в годы Великой Отечественной войны. Киев, 1988; Пережогин В. А. Партизаны в Московской битве. М., 1996.

836

Пономаренко П. К. Незабываемые годы (воспоминания и некоторые размышления) // Уходили в поход партизаны: Сборник материалов научной конференции. Смоленск, 1973; Его же. Рельсовая война // Неман. 1974. № 3–5; Его же. Освобождение Белоруссии. 1944. (Сборник воспоминаний). М., 1974; Его же. Непокоренные (Всенародная борьба в тылу фашистских захватчиков в Великую Отечественную войну). М., 1975; Его же. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков. 1941–1944. М., 1986 и др.

837

См.: Пономаренко П. К. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков. 1941–1944. М., 1982.

838

См.: Андрианов В. Н. Участие чекистов в партизанской борьбе в годы Великой Отечественной войны. М., 1990.

839

См.: Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Ненависть, спрессованная в тол. М., 1991.

840

См.: Коровин В. В. Взаимодействие партизан с подпольными организациями и разведывательно-диверсионными группами НКВД в период Великой Отечественной войны (по материалам областей Центрального Черноземья) // Клио. СПб., 2007. № 2. С. 82–91; Юрьев А. Ю. В немецком тылу: Диверсанты НКВД в годы войны. М., 2005; Бондаренко А. Ю. Военная контрразведка 1918–2010: История советской и российской военной контрразведки: Становление и развитие спецслужбы. М., 2011.

841

См.: Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. В 4-х кн. М., 1995–1999.

842

См.: Коровин В. В. Советская разведка и контрразведка в годы Великой Отечественной войны. М., 1998.

843

См.: Старинов И.Г. Записки диверсанта. М., 1997; Мины замедленного действия. М., 1999; Мины ждут своего часа. М., 1964; Подрывники на коммуникациях агрессора // Вопросы истории. 1988. № 7. С. 43–49.

844

См. подр.: Азясский Н. Ф., Князьков А. С. Партизанская операция «Рельсовая война». М., 1985; Пономаренко П. К. Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков. 1941–1944. М., 1982.

845

См.: Боярский В. И. Партизаны и армия. История упущенных возможностей. Минск, М., 2001.

846

Его же. Партизанство вчера, сегодня, завтра. М., 2003. С. 221–228.

847

См. напр.: История партизанского движения в Российской Федерации в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. М., 2001.

848

Пережогин В. А. Солдаты партизанского фронта. М., 2001. С. 245.

849

Соколов Б. В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002. С. 2.

850

См.: Гогун А. Сталинские коммандос. Украинские партизанские формирования. Малоизученные страницы истории. М., 2008. С. 42–45.

851

Там же. С. 40.

852

См.: Попов А. Ю. Диверсанты Сталина. Деятельность органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны. М., 2004.

853

Гогун А. Сталинские коммандос… С. 5.

854

См.: Государственная безопасность России: история и современность. М., 2004. С. 573.

855

См.: Зевелев А. И., Курлат Ф. Л., Казицкий А. С. Указ. соч. С. 223.

856

См.: Пятницкий В. И. Разведшкола № 005. М., 2005.

857

Там же. С. 13.

858

См.: Чертопруд С. В. НКВД-НКГБ в годы Великой Отечественной войны. М., 2005; Дегтярев К. Супермены Сталина. Диверсанты страны советов. М., 2005.

859

См.: Окороков А. В. Антисоветские воинские формирования в годы Второй мировой войны. М., 2000; Соколов Б. В. Оккупация. Правда и мифы. М., 2002; Чуев С. Проклятые солдаты. Предатели на стороне третьего рейха. М., 2004; Дробязко С. И. Под знаменем врага. Антисоветские формирования в составе германских вооруженных сил. 1941–1945. М., 2004.

860

Ковалев Б. В. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–1944. М., 2004.

861

Там же. С. 59–85, 272–320.

862

См.: Колпакиди А. И. Ликвидаторы КГБ. Спецоперации советских спецслужб. 1941–2004. М., 2004. С. 29.

863

См.: Попов А. Ю. НКВД и партизанское движение. М., 2003; Его же. Диверсанты Сталина. Деятельность органов государственной безопасности СССР на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны. М., 2004; М., 2008. (2-е изд.); М., 2013. (3-е изд.); М., 2018. (4-е изд.); Его же. 15 встреч с генералом КГБ Бельченко. М., 2002; Его же. Партизаны и контрразведка в годы Великой Отечественной войны // Отечественная история. 2003. № 3. С. 123–127; Его же. Организация руководства партизанским движением в тылу врага в 1941–1943 годах // Вопросы истории. 2004. № 10. С. 145–151; Его же. Ликвидация гауляйтера Белоруссии Вильгельма Кубе. Донесение криминал-советника Бондорфа // Исторический архив. 2002. № 1. С. 45–52; Его же. Сопротивление на оккупированной советской территории (1941–1944 гг.). М., 2016.

864

См.: Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011; Его же. Разведчики и диверсанты в тылу немецких войск // Родина. 2007. № 5; Его же. Особая группа НКВД СССР – 4 Управление НКВД-НКГБ СССР // История страны в документах архивов ФСБ России. М., 2013. С. 360–364.

865

См.: Литвинов М. Ю., Седунов А. В. Шпионы и диверсанты: Борьба с прибалтийским шпионажем и националистическими бандформированиями на Северо-Западе России. Псков, 2005. С. 193–218.

866

См.: Веригин С. Г. Карелия в годы военных испытаний. Политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в период Второй мировой войны. 1939–1945 гг. Петрозаводск, 2009. С. 276–306.

867

Там же. С. 301.

868

См.: Сафронов А. В. Храня на сердце ненависть врагу. Тула, 2010. С. 46–85.

869

Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 8-е. Т. 6. М., 1971. С. 19.

870

Там же.

871

Там же. С. 23–24.

872

См. подр.: Попов А. Ю. Подготовка СССР к партизанской борьбе накануне Великой Отечественной войны // Лубянка. Отечественные спецслужбы вчера, сегодня, завтра. М., 2004. № 1. С. 32–45.

873

Пономаренко Пантелеймон Кондратьевич (1902–1984), один из организаторов и руководителей партизанского движения, партийный и государственный деятель, генерал-лейтенант (1943). Член КПСС с 1925 г. Окончил Московский институт инженеров транспорта в 1932 году. С 1937 г. в аппарате ЦК ВКП (б). В 1938–1947 гг. первый секретарь ЦК КП Белоруссии. В годы Великой Отечественной войны начальник Центрального штаба партизанского движения. С 1948 по 1953 гг. секретарь ЦК ВКП(б). Автор монографии «Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков 1941–1944».

874

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 508–510.

875

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 3, Кн. 2. С. 208–211.

876

ОСНАЗ. От бригады особого назначения – к «Вымпелу». 1941–1981 гг. М., 2001. С. 14.

877

Органы госбезопасности в годы Великой Отечественной войны. Т. 2 Кн. 1. С. 518–519.

878

ОСНАЗ. От бригады особого назначения к «Вымпелу»… С. 15.

879

Органы госбезопасности в годы Великой Отечественной войны. Т. 3 Кн. 1. С. 40–41.

880

См. напр.: РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 945. Л. 24; Д. 1103. Л. 23.

881

Запись беседы с генерал-полковником С. С. Бельченко от 17 марта 2001 г.

882

РГАСПИ. Ф. 69. Оп. 1. Д. 746. Л. 108–112.

883

Там же. Д. 748. Л. 7–10; Ф. 17. Оп. 125. Д. 164. Л. 10–11.

884

Там же. Д. 818. Л. 230.

885

Там же.

886

Там же. Ф. 17. Оп. 125. Д. 164. Л. 2.

887

Там же. Ф. 69. Оп. 1. Д. 1103. Л. 5–10.

888

Там же. Ф. 625. Оп. 1. Д. 104. Л. 126–130.

889

Война в тылу врага. О некоторых проблемах истории советского партизанского движения в годы Великой Отечественной войны. Вып. 1. М., 1974. С. 39, 58.

890

РДР – разведывательно-диверсионная резидентура.

891

Внутренние войска в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1975. С. 537.

892

См. напр.: Строкач Т. А. Партизаны Украины. Киев, 1943.

893

См. подр.: Логунова Т. А. Советская историография народной борьбы в тылу немецко-фашистских войск 1941–1945. М., 1985. С. 15.

894

Молчанов Л. А. Русская профашистская пресса на оккупированной территории СССР в 1941–1944 гг. // Вел. Отеч. война 1941–1945 гг.: опыт изуч. и препод. Матер. межвуз. науч. конф. М., 2005. С. 23.

895

См.: Агабеков Л., Иванов Е. Радирует «Запад». М., 1967; Ваупшасов С. А. На тревожных перекрестках. М., 1971; Партизанская хроника. М., I959; Засухин В. Специальное задание // Фронт без линии фронта. М., 1975. С. 113–135; Золотарь И. Ф. Записки десантника. М., 1955; Под маской бургомистра // Партизанские дни. М., 1971. С. 9–42; Королев Н. Ф. Отряд особого назначения, М., 1968; Курлат Ф. Л. Бригада особого назначения // Динамовцы в боях за Родину. Кн. 3. М., 1985. С. 10–24; Лукин А. Приговор приведен в исполнение // Партизанские дни. М., 1971. С. 71–96; Лукин А., Гладков Т. Николай Кузнецов. М., 1971. С. 36–72; Медведев Д. Н. Сильные духом. Киев, 1980; Михайлашев Н. Невидимый фронт // Фронт без линии фронта. М., 1975. С. 180–204; Прудников М. С. Неуловимые действуют. М., 1965; Особое задание. М., 1986; На линии огня. М., 1989; Судоплатов П. А. Разведка и Кремль. Записки нежелательного свидетеля. М., 1996 и др.

896

Кессельринг А. Люфтваффе: триумф и поражение. Воспоминания фельдмаршала третьего рейха. М., 2004. С. 351.

897

Шелленберг В. Секретная служба Гитлера. Киев, 1991. С. 120–129.

898

См. подр.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 2. Кн. 2. М., 2000. С. 369.

899

Сообщения Советского Информбюро. Т. 1–7. М., 1944.

900

См. напр.: Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 2, Кн. 1–2. М., 2000; Т. 3. Кн. 1–2. М… 2003.

901

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том 1. Накануне. Книга 1. Ноябрь 1938 г. – декабрь 1940 г. М., 1995. Книга 2. 1 января – 21 июня 1941 г. М., 1995.; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том 2. Начало. Книга 1. 22 июня – 31 августа 1941 г. М., 2000. Книга 2. 1 сентября – 31 декабря 1941 г. М., 2000; Том 3. Книга 1. Крушение «Блицкрига». 1 января – 30 июня 1942 г. М., 2003. Книга 2. От обороны к наступлению. 1 июля – 31 декабря 1942 г. М., 2003.; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том 4. Книга 1. Секреты операции «Цитадель». 1 января – 30 июня 1943 г. М., 2008.; Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том 4. Книга 2. Великий перелом. 1 июля – 31 декабря 1943 г. М., 2008.; Том 5. Книга 2. Границы СССР восстановлены. 1 июля – 31 декабря 1944 г. М., 2007.; Том 6. Победа. 1 января – 9 мая 1945 г. М., 2014.

902

Лубянка в дни битвы за Москву: Материалы органов госбезопасности СССР из Центрального архива ФСБ России. М., 2002.

903

Сталинградская эпопея: Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000.

904

Огненная дуга: Курская битва глазами Лубянки. М., 2003.

905

Там же. С. 86. (Документ № 29).

906

Там же. С. 129. (Документ № 45).

907

ЦАМО. Ф. 62. Оп. 321. Д. 139. Л. 39. Документ выложен на сайте «Память народа».

908

Курская битва. Под редакцией И. В. Паротькина. М., 1970. Приложение 5. С. 476.

909

ЦАМО. Ф. 62. Оп. 321. Д. 171. Л. 57. Документ выложен на сайте «Память народа».

910

Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование. М., 2001. С. 285, 286.

911

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Том 4. Книга 2. Великий перелом. 1 июля – 31 декабря 1943 г. М., 2008. С. 360 (Документ № 1608).

912

Там же. С. 361.

913

Бирюзов С. С. Когда гремели пушки. М., 1961. С. 166.

914

Исаев А. В. Прорыв Миус-фронта. Июль – август 1943 г. М., 2006. С. 57.

915

Ньютон С. Курская битва: немецкий взгляд. М., 2006. С. 384.

916

Там же. С. 385.

917

Холлидт Карл Адольф, генерал пехоты, летом 1943 г. командующий 6-й немецкой армией.

918

Ньютон С. Указ. соч. С. 381, 382.

919

Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. М., 1998–1999. Книга 2. Перелом. С. 269.

Content

Тайная стража России
Очерки истории отечественных органов Госбезопасности
Книга 2
Автор-составитель А. Ю. Попов

Введение

На страже трона

Л. С. Яковлев Зарождение и развитие в дореволюционной России отечественной контрразведки

А. И. Логинов Военная разведка и контрразведка Российской империи в 1890-е — 1902 гг.

Ю. Ф. Овченко Политический розыск в императорской России: методы и средства

Е. И. Щербакова «Неурожай от Бога, а голод от правительства» Департамент полиции и крестьянский мир

Н. С. Кирмель В годы Первой мировой…

На переломе эпох

Ю. Ф. Овченко Использование опыта тайной полиции императорской России в работе советских органов госбезопасности

А. С. Соколов Штрихи к портрету руководителя органов Всероссийской чрезвычайной комиссии

А. В. Седунов Псковский губернский отдел ВЧК в годы немецкой оккупации и Гражданской войны

Щит и меч страны советов

О. Б. Мозохин На защите экономической безопасности государства в условиях НЭПа

О. М. Тупицын Борьба ОГПУ-НКВД с военной эмиграцией в 1920–1930 гг.

Ю. Н. Тихонов Успешный дебют советской разведки на Памире (1921–1925)

Ю. Н. Тихонов Деятельность «разведки Коминтерна» в Афганистане (1920–1941)

В годы военного лихолетья

М. А. Шашерин Деятельность военно-морской контрразведки Северного флота в годы Великой Отечественной войны

А. Ю. Попов Диверсионная деятельность органов госбезопасности СССР на коммуникациях и объектах жизнедеятельности противника

А. Ю. Попов Ликвидации и похищения нацистских сановников и предателей Родины

Органы госбезопасности во второй половине XX столетия

О. Б. Мозохин Борьба органов государственной безопасности с националистическим подпольем в республиках Прибалтики

В. П. Григоренко Капкан: органы государственной безопасности против вооруженного националистического подполья

О. В. Анисимов, В. П. Григоренко Противостояние: органы государственной безопасности против западных разведок (1944–1956 гг.)

М. Ю. Литвинов Тайная война в янтарном крае (борьба с националистическими формированиями на территории Прибалтики в 1944–1956 гг.)

В. М. Топорков Участие советников КГБ СССР в организации и деятельности афганских органов безопасности в период советского военного присутствия в Афганистане (1979–1991 гг.)

Методология. Историография. Источниковедение

А. П. Шатилов Историография деятельности органов советской военной контрразведки в 1941–1945 гг.

А. М. Демидов Историография деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики

А. М. Демидов Исторические источники о деятельности территориальных органов государственной безопасности СССР в сфере военной экономики в 1941–1945 гг.

А. Ю. Попов Историография зафронтовой деятельности советских органов госбезопасности в годы Великой Отечественной войны

А. Ю. Попов Источниковая база деятельности советских органов госбезопасности в тылу противника в годы Великой Отечественной войны

О. А. Андрусь О некоторых документах органов безопасности в годы Великой Отечественной войны

Воспоминания. Сообщения. Интервью

Н. М. Долгополов Она была живой легендой

А. Ю. Попов Форпост на западной границе — Белосток (одна из бесед автора с генерал-полковником С. С. Бельченко)

Н. С. Кирмель Командировка в шесть веков назад

Заключение

Список сокращений

Примечания