Бернхард Шлинк

Ольга

Bernhard Schlink

OLGA

© Г. В. Снежинская, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство Иностранка®

Часть первая

1

«Хлопот с нею немного – ей бы только стоять где-нибудь да вокруг глядеть».

Соседка, которой мать оставляла свою дочку, сначала не поверила. Но так и оказалось! Годовалая девочка встала в кухне и начала разглядывать по порядку все, что там было: стол и четыре стула, буфет, плиту, сковородки на ней, над плитой черпаки, дальше – мойку, она же умывальник с зеркальцем на стене, окно, занавески, наконец, лампу под потолком. Потом она сделала один шажок, другой и остановилась в раскрытых дверях спальни. Она так же неторопливо по очереди осмотрела все, что было там: кровать, тумбочку, шкаф, комод, окно, занавески и, наверху, лампу. Она смотрела с интересом, хотя квартира у соседки была в точности такая же и так же обставлена, как у родителей девочки. Решив, что малышка уже все осмотрела, да и много ли тут в двухкомнатной увидишь, даже уборная не в квартире, а отдельно, на лестничной площадке, соседка поставила девочку на стул возле окна.

Квартал этот был кварталом бедняков, за высокими домами были замкнутые со всех сторон темноватые задние дворы, и в них вторым рядом громоздились еще дома. На узкой, плотно застроенной улице сновали прохожие, проезжали трамваи и повозки, с которых продавали картошку, зелень и овощи, туда-сюда бродили люди, мужчины и женщины, с лотками на перекинутом через плечо ремне, – они торговали вразнос всякой мелочью, сигаретами и спичками, в толпе шныряли мальчишки, они продавали газеты, и женщины, они продавали себя. На перекрестках стояли мужчины, ждали, не подвернется ли дело, хоть какое. Каждые десять минут по рельсам бежала конка, впереди две лошади, тянувшие вагончик, и девочка хлопала в ладоши.

Став постарше, девочка по-прежнему любила стоять где-нибудь и смотреть по сторонам. Не потому, что ножки плохо ее слушались, – ходила она хорошо и уверенно. Но ей хотелось видеть и понимать, что и как делается вокруг. Родители почти не разговаривали ни между собой, ни с дочкой. Словам и понятиям девочка научилась благодаря соседке. Та любила поговорить. Когда-то она упала, покалечилась и с тех пор не работала; она часто оставалась присмотреть за девочкой, когда мать была занята. Выходя с девочкой погулять, соседка еле брела, то и дело останавливаясь передохнуть. Зато она говорила обо всем, что они видели вокруг, объясняла, учила, и девочка слушала жадно, а медлительность соседки и частые остановки ей даже нравились.

Соседка часто думала, что девочке надо бы побольше играть с другими детьми. Но в сумрачных дворах и на лестничных клетках царили суровые порядки, там спуску никому не давали: чтобы с тобой считались, нужно было уметь постоять за себя, нужно было бороться, а кто не боролся, того все шпыняли и обижали. Игры детей были не столько забавой, сколько подготовкой к будущей жизненной борьбе. Девочка не была ни робкой, ни слабенькой. Просто она не любила эти игры.

Читать и писать она научилась еще до школы. Сперва соседка не хотела ее учить: ведь потом в школе девочке будет скучно. Но все-таки научила, и девочка читала книжки, которые нашлись у соседки, – «Сказки» братьев Гримм, «Сто пятьдесят нравоучительных рассказов для маленьких детей» Франца Гофмана, «Судьбу куклы Вундерхольд»[1] и «Петера Неряху»[2]. Она подолгу читала стоя, у буфета или у подоконника.

Но и не умей она читать и писать, в школе ей все равно было бы скучно. Учитель, стуча указкой, вдалбливал в головенки сорока первоклассниц алфавит, букву за буквой, как эти буквы пишутся, как читаются, и все надо было повторять вслух, хором, это нагоняло тоску. А вот счету девочка училась с удовольствием – потом ведь пригодится, чтобы в лавках проверять продавцов, и петь она любила, а на уроках по истории родного края учитель водил класс на экскурсии, и девочка много узнала о городе Бреслау и его окрестностях.

2

Узнала она и то, что ее окружает бедность. Школьное здание, новое, из красного кирпича, с пилястрами и карнизами из желтого песчаника, было самым красивым в квартале, притом что другие дома вовсе не были неказисты. Школа это школа. Но вот когда девочка увидела импозантные жилые дома на широких улицах, окруженные садами виллы, пышные общественные здания, просторные площади и зеленые скверы, когда заметила, насколько легче ей дышится на набережных и мостах, она поняла, что в ее квартале живет беднота и что сама она тоже беднячка.

Отец девочки был портовым грузчиком и, когда работы в порту не было, сидел дома. Мать девочки была прачкой, обстирывала приличных людей, она приходила в хорошие дома, забирала белье и, завязав в объемистый узел, на голове несла его домой, потом, уже выстиранное и выглаженное, она аккуратно складывала белье стопкой, заворачивала в чистую простыню и, опять же примостив на голове, относила по адресу. От заказов отбоя не было, но платили за стирку гроши.

Однажды, проработав на погрузке угля несколько суток подряд совсем без сна и без отдыха, отец слег. Головная боль, головокружение, озноб – мама делала ему холодные компрессы на лоб и на икры. Через день, увидев красную сыпь у него на груди и животе, испугалась и побежала за врачом, тут у нее самой началось головокружение и лихорадка, врач поставил диагноз – сыпной тиф и отправил обоих в больницу. С девочкой они попрощались наспех.

Больше она родителей не видела. Посетить их в больнице не разрешили из-за опасности заражения. Соседка, которая на это время взяла девочку к себе, все говорила, мол, вернутся твои родители, но через неделю умер отец, а через десять дней и мать. Девочка с радостью осталась бы у соседки, и соседка с радостью оставила бы ее у себя. Однако бабушка с отцовской стороны решила забрать внучку к себе в Померанию.

Уже в те дни, когда бабушка хлопотала, занимаясь похоронами, продажей домашнего скарба, и забирала из школы документы внучки, отношения у них не заладились. Ведь бабушка не одобряла выбор сына и с самого начала невзлюбила невестку. Гордясь своей немецкой кровью, она считала Ольгу Новак неподходящей супругой для своего сына, пусть даже Ольга и свободно говорила по-немецки. Бабушка была недовольна и тем, что девочку тоже назвали Ольгой. Теперь, когда дитя под ее опекой, решила бабка, нужно подобрать внучке немецкое имя вместо славянского.

Но внучка воспротивилась. Когда бабка пыталась растолковать ей, почему немецкое имя лучше, чем славянское, Ольга смотрела на нее пустыми глазами. Когда бабка стала предлагать ей на выбор разные немецкие имена, хорошие по ее мнению, от Эдельтруды до Хильдегарды, ни одно из них Ольга не захотела взять себе. Когда же бабка объявила: все, мол, хватит, отныне Ольга не Ольга, а Хельга, то есть зовут ее почти так же, как раньше, девочка скрестила руки на груди, замолчала, на имя Хельга не отзывалась, вообще никак не реагировала. Так, в молчании, они доехали поездом из Бреслау в Померанию, так провели и первые дни по приезде. Потом бабушка сдалась. Но Ольгу с тех пор считала упрямым, невоспитанным, неблагодарным ребенком.

На новом месте все для Ольги было чужим: ведь после большого города она оказалась в маленькой деревне, вокруг которой простиралась широкая равнина; после школы для девочек, где было много классов, она попала в школу со смешанным обучением, да еще и помещалась вся эта школа в одной комнате; раньше вокруг были бойкие силезцы – теперь степенные поморяне, раньше у нее была добродушная соседка – теперь суровая бабушка; раньше она могла сколько угодно читать – теперь ей приходилось работать в поле и в саду. Она покорилась, дети бедняков с малолетства приучаются к покорности. Но она ждала от жизни большего, чем другие дети, хотела больше знать, больше уметь, большему научиться. У бабушки не было ни книг, ни пианино, и Ольга донимала просьбами школьного учителя, пока он не стал давать ей книги из своей домашней библиотеки, и органиста деревенской церкви, пока тот не показал ей, как играют на органе, и не разрешил приходить и заниматься. Как-то раз на занятиях для готовящихся к конфирмации пастор неодобрительно упомянул о книге Давида Фридриха Штрауса «Жизнь Иисуса»[3], – так Ольга и пастора упросила принести ей эту книгу.

Она всегда была одна. В деревне дети меньше играли, чем в городе, так как должны были работать. А когда они играли, то грубостей и тут хватало, однако Ольга сумела постоять за себя. Но она не стала по-настоящему своей среди них. Ее влекло к другим детям, которые тоже были не из этой компании. И такого друга она нашла. Он тоже был не такой, как все. С самого раннего детства.

3

Едва встав на ножки, он, малыш, устремился куда-то идти. Ему не нравилось ходить, это было слишком медленно, один шаг, потом другой. Не успев поставить одну ногу, он уже спешил сделать следующий шаг и падал. Он вставал, делал шаг и еще один, но так медленно он не мог и опять торопился со следующим шагом, толком не сделав первого, и опять падал. Вставал, и падал, и опять вставал – он нетерпеливо, упрямо повторял то же самое снова и снова. «Не хочет шагом идти, – думала мать, глядя на сына, – ему бы только бежать», – и качала головой.

И, даже усвоив, что прежде, чем шагнуть второй раз, надо закончить первый шаг, он все равно не хотел ходить спокойно. Он топотал, быстро-быстро перебирая ногами, вскоре родители стали водить его на помочах – это было модно, и часто смеялись, глядя, как их малыш на прогулке бежит трусцой, точно маленький пони. Но родителей смущало то, что другие дети все же лучше ходят «в упряжке», чем их сын.

В три года он бегал вовсю. Он носился по просторному дому, где было три этажа и два чердака, по длинным коридорам, по лестницам, по анфиладам комнат, с разгону выбегал на террасу, мчался через парк, из парка бежал в поля и лес. Когда его отдали в школу, он всю дорогу от дома до школы пробегал бегом. Не потому, что поздно просыпался или долго возился с чисткой зубов и прочим и боялся опоздать на урок. Просто ему нравилось бегать, а ходить шагом он не любил.

Вначале вместе с ним бегали и другие дети. Его отец был самым богатым человеком во всей деревне, и многие семьи имели заработок и хлеб благодаря тому, что он давал им работу у себя в поместье, он также улаживал споры, оказывал поддержку церкви и школе, во время выборов следил, чтобы мужчины правильно выбирали. Поэтому деревенские дети с уважением смотрели на его сына и во всем брали с него пример, однако почтительность, которую проявлял к нему учитель, а также то, что манеры, речь и одежда у него были совсем другие, – все это выделяло его среди них как чужака. Может быть, дети с радостью подчинились бы ему всей ватагой, пожелай он стать их предводителем. Но ему это было неинтересно, причем не от самомнения, а потому, что такая уж у него была своевольная натура. Пусть другие играют в свои игры – у него есть свои. Ему не нужны были никакие товарищи. И уж тем более для того, чтобы бегать!

Когда ему исполнилось семь лет, родители подарили ему на день рождения щенка. Они, англоманы, восхищались королевой Викторией, вдовой императора Фридриха[4], потому и выбрали для подарка бордер-колли, английскую пастушью собаку, – пусть бегает вместе с мальчиком и охраняет его, решили родители. Пес и бегал – всегда впереди их сына, часто оглядываясь и безошибочно угадывая, в какую сторону тот направляется.

Они носились по дорогам и полевым межам, по лесным тропкам и просекам, а нередко и по бездорожью, напрямик через заросли и луга. Сын любил открытое поле и светлый лес, а когда поля колосились, он бегал среди высоких хлебов, и ему нравилось, что колосья хлещут его по голым рукам и ногам, в лесу же он мчался напролом через заросли – здесь ему нравилось, что ветви царапают и колют, но он сумеет вырваться, если кустарник попытается его удержать. Потом бобры построили плотину, запрудив ручей, и он пробегал через неглубокий пруд от берега до берега. Ничто не могло его остановить, решительно ничто.

Он знал, когда на станцию прибывает поезд и когда отходит, он бежал к станции, бросался наперегонки с поездом и мчался, пока его не обгонял последний вагон. Он рос, и чем старше становился, тем дольше мог бежать наравне с поездом, не отставая. Но не это было важно. Он бросался за поездом, чтобы в этой гонке сердце билось и дыхание вздымало грудь так сильно и часто, что просто не бывает сильней и чаще. Он мог и в одиночку мчаться, пока не настанет этот миг предельного напряжения сил, но куда увлекательней казалось испытать его в гонке за поездом.

Он слышал свое шумное дыхание, слышал стук своего сердца. Он слышал свой бег, топот своих ног, равномерный, уверенный, легкий, и при каждом ударе ног о землю он отталкивался от земли, и каждое отталкивание было как взлет. Порой ему казалось, будто он летит по воздуху.

4

Родители дали ему имя Герберт: отец был до мозга костей военный человек, после сражения при Гравелоте[5] награжденный Железным крестом, он хотел, чтобы сын вырос «блестящим воином», ибо таково значение имени Герберт. Он объяснил сыну, что означает его имя, и Герберт своим именем гордился.

Он гордился и Германией, молодой империей, с молодым императором, гордился и своими родителями, и сестрой, и поместьем своей семьи, солидными владениями, красивым домом. Лишь асимметричность главного фасада его огорчала. Парадная дверь почему-то находилась не в центре, а правее, пять окон прямо над нею были расположены симметрично, а на последнем, третьем этаже опять-таки три окна были слева от двери и только одно справа. Никто не знал, почему при строительстве получилась такая несуразность – дому было больше двухсот лет, семья Герберта приобрела поместье не так давно.

Дед Герберта купил поместье у здешнего обедневшего дворянина в надежде, что будет пожалован дворянством, а если не он сам, то уж точно его сын, герой битвы при Гравелоте. Отец Герберта тоже надеялся получить дворянский титул – в придачу к дворянскому поместью и Железному кресту. Однако он так и остался просто господином Шрёдером, а вот Герберт позднее прибавил к своей фамилии название поместья, через черточку, ему не хотелось, чтобы его смешивали с однофамильцами, которых было немало[6].

При всех этих мечтах о пожаловании благородного звания дед и отец были людьми здравомыслящими и работящими. Они привели в порядок поместье, построили сахарный завод и пивоварню, они располагали достаточными средствами и для того, чтобы играть на бирже. Дом Шрёдеров был полной чашей, Герберт и его сестра Виктория ни в чем не знали отказа, если, конечно, желания были разумными. Так, не могло быть речи о пропуске занятий в школе или литургии в церкви, и, напротив, считалось разумным желание поехать в Берлин; читать романы – неразумно, читать книги по отечественной истории – разумно; желание получить в подарок английскую игрушечную железную дорогу с настоящим паровичком – неразумно, зато просить себе в подарок лодку и ружье – это разумно. Четыре года брат и сестра ходили в сельскую школу вместе с деревенскими ребятишками, затем перешли на домашнее обучение. У них были учитель математики и естествознания и учительница, обучавшая их языкам и предметам, расширяющим культурный кругозор. Герберт учился также игре на скрипке, а Виктория – игре на фортепиано и пению. Герберт, кроме того, выполнял некоторые поручения по управлению поместьем, для того чтобы, когда придет пора, он уже знал, чего можно требовать от управляющего и чего от батраков и батрачек.

Когда Герберт начал готовиться к предстоящей конфирмации, на эти занятия отправили и Викторию, хотя она была на год младше брата и ей еще рано было думать о конфирмации. Родители хотели, чтобы их дети ходили на эти занятия вместе с деревенскими, как раньше они посещали уроки в народной школе, но, кроме того, надо было позаботиться о том, чтобы старший брат защищал Викторию от грубости деревенской ребятни. Сама-то Виктория вовсе не боялась других детей. И брат, и сестра отличались надменным бесстрашием, столь свойственным людям, которые живут, не зная горя, и могут не опасаться бед в будущем. Впрочем, Виктории не помешало бы добавить к своим манерам очарования женской слабости, а Герберту – рыцарской мужественности и силы. Обоим их новые роли пришлись по душе. Герберт иногда нарочно провоцировал деревенских мальчишек на грубые выходки, чтобы защищать от них сестру. Но деревенские дети на провокации не поддавались. Никто не хотел связываться с господскими детьми.

Никто, кроме Ольги. Герберт и Виктория не устояли перед тем любопытством и восхищением, какие Ольга проявляла к их миру. То, что они так быстро подружились с Ольгой, свидетельствует об их одиночестве, которого сами они не сознавали.

5

На фотографии – эти трое в саду. Виктория сидит на качелях, скрестив ноги, чуть склонив набок голову, она в пышном платье и широкополой шляпке, украшенной цветами, на плече держит раскрытый зонтик. Слева от нее стоит, опираясь на качели, Герберт, он в коротких штанах и белой рубашке. Справа – Ольга в темном платье с белым воротничком. Эти двое смотрят друг на друга так, как будто без слов сговариваются разом, дружно подтолкнуть качели. На лицах у всех троих выражение серьезное, даже истовое. Может быть, они представляют здесь сцену из какой-то книжки? Герберт и Ольга прислуживают Виктории? Потому что она самая младшая? Потому что она умеет верховодить старшим братом и старшей подругой? Но что бы они ни хотели выразить, желание их серьезно и истово.

Каждому из них можно дать все восемнадцать лет, хотя на обороте карточки есть надпись – снимок сделан накануне конфирмации. Обе девушки белокуры, у Виктории пышные локоны волной ниспадают на плечи, гладкие волосы Ольги собраны узлом на затылке. У Виктории губы капризно поджаты, сразу видно, что она бывает несносной, если ее что-то не устраивает в окружающем мире. У Ольги волевой подбородок, резко очерченные скулы, широкий и высокий лоб – энергичные черты, которые тем больше радуют взгляд, чем дольше ты ими любуешься. Обе девушки выглядят вполне сформировавшимися, они готовы к семейной жизни, рождению детей, заботам о доме. Это две юные женщины. Герберт же только хочет быть взрослым мужчиной, но на самом деле он еще мальчуган, невысокий, коренастый, крепкий, стоит, расправив плечи, высоко подняв голову, а все же ростом он не обогнал девушек, да и никогда не обгонит.

И на более поздних фотографиях Герберт с удовольствием позирует; в этом он, конечно, берет пример с молодого германского императора. Виктория довольно скоро располнела – вкусная еда примирила ее с окружающей жизнью, обмякшие черты пухлого личика притушили выражение капризного недовольства и придали Виктории чувственное и детское очарование. От Ольги за довольно долгий период не осталось ни одной фотографии: только родители Герберта и Виктории могли позволить себе такую роскошь – пригласить фотографа, да и на тот единственный снимок Ольга не попала бы, не окажись она в тот день в доме Шрёдеров.

После конфирмации Виктория начала упрашивать родителей отправить ее в Кенигсберг в пансион для девиц. Однажды в соседнем дворянском поместье был праздничный вечер, и дочь хозяев рассказала Виктории о жизни в пансионе, о том, какая там во всем элегантность и роскошь, и еще обмолвилась, мол, для уважающей себя девушки непозволительно расти и воспитываться среди простых крестьян. Родителям идея дочери не понравилась, но Виктория упрямо стояла на своем. И с тем же упрямством она, уже добившись своего, утверждала, что скромная жизнь воспитанниц пансиона – это и есть жизнь благородного общества.

Ольга хотела поехать в Познань и поступить в женскую учительскую семинарию. Для этого надо было сдать вступительный экзамен по программе выпускного класса женской гимназии. Она готова была каждое утро ходить пешком за семь километров в окружной город, где была гимназия, а вечером проходить те же семь километров, возвращаясь домой. Но денег, чтобы платить за гимназию, у нее не было, а ходатайства об обучении за казенный счет Ольге не дали: деревенские учитель и священник считали, что гимназическое образование девицам ни к чему. Раз так, Ольга решила самостоятельно освоить программу старших классов гимназии.

Она пришла в гимназию узнать, какие должны быть знания у выпускниц. Большое здание, широкие лестницы, длинные коридоры и множество дверей, а еще легкость, с какой на переменах, после прозвеневшего звонка, девушки смеялись и болтали, высыпав в залу рекреации, да еще та уверенность, с какой учительницы, высоко подняв голову, шествовали в классные комнаты и по коридорам, – от всего этого Ольга оробела, да так, что забилась в угол возле лестницы и все только смотрела, не осмеливаясь выйти. Там ее и заметила после окончания уроков одна учительница. Она выслушала все, что, едва не плача, пролепетала Ольга, взяла ее за руку и привела к себе домой.

– Закон Божий, немецкий язык, история, арифметика, география и природоведение. Чистописание, пение, рисование, рукоделие. Осилишь ли ты все это?

Катехизис Ольга знала назубок благодаря подготовке к конфирмации; она читала драмы Шиллера, романы Фрейтага и «Отечественную историю пруссов» Зегертса, она знала наизусть стихи Гёте и Мерике, Гейне и Фонтане, знала и многие песни из сборника Эрка[7] «Немецкий песенный сад». Учительница велела Ольге прочитать стихотворение, спеть песню и решить в уме несколько арифметических задачек. Она повертела в руках ридикюль, который Ольга сама связала крючком, и у нее не осталось сомнений в способностях Ольги к рукоделию, а также чистописанию и рисованию. Камнем преткновения оставались география и природоведение – Ольга знала многие растения, деревья, цветы, грибы, но она слыхом не слыхала о классификации животных и растений, о Карле Линнее и Александре Гумбольдте.

Учительнице Ольга понравилась. Она дала девушке учебники по географии, по домоводству и по природоведению, сказала: «Если нужна будет помощь, милости прошу. Да! Хорошенько почитай Библию и „Фауста“!» – и с тем отпустила.

Герберт знал, что с восемнадцати лет поступит в гвардейский пехотный полк. А до этого времени надо было подготовиться к экзамену на аттестат зрелости. Он занимался с домашними учителями, учился старательно. Но сердце его принадлежало стрельбе и охоте, верховой езде, гребле и бегу. Он знал, что однажды к нему перейдут поместье, сахарный завод и пивоварня, он понимал, что отец правильно делает, посвящая его в управление и хозяйственные дела. Но он не видел себя в этой роли – владельца поместья и предприятий. А видел он широкий простор земли и неба. Когда он бегал, то поворачивал назад не потому, что силы были на исходе, а потому, что наставала темная ночь и мать дома наверняка начинала тревожиться. Он мечтал когда-нибудь пуститься бегом вслед за солнцем, бежать и бежать, чтобы светлый день никогда не кончался.

6

После отъезда Виктории прошло некоторое время, прежде чем у Герберта и Ольги, оставшихся вдвоем, снова завязалась дружба. Пойти в гости к Герберту ведь было совсем иное дело, чем пойти к Герберту и Виктории: Ольга заметила подозрительные взгляды его родителей и перестала приходить в господский дом. Герберта приводили в ярость понимающие ухмылки деревенских, когда те, случайно повстречав где-нибудь его с Ольгой, глазели на них, и он уже не приглашал ее погулять или покататься на лодке, – раньше-то втроем они совершенно спокойно гуляли и катались на лодке.

Бабушка Ольги, так же как учитель и пастор, считала, что девицам гимназическое образование ни к чему, и когда Ольга садилась готовиться к своему вступительному экзамену, не оставляла ее в покое, даже если не требовалось никакой помощи по дому. И летом Ольга со своими учебниками стала убегать на уединенную лесную опушку. Туда к ней приходил Герберт. Всегда с собакой, иногда и с ружьем. Он показал Ольге охотничью вышку, где она могла сидеть под крышей и читать, если шел дождь. Часто он приносил ей маленькие подарки: печенье, бутылку сока, яблоко или грушу.

Обычно он не приходил, а прибегал бегом, запыхавшись, бросался в траву рядом с Ольгой и ждал, пока она не оторвется от книги. И тогда первым делом он спрашивал: «Ну как? Узнала что-нибудь новое, чего утром еще не знала?»

Ольга с удовольствием рассказывала о прочитанном. Заодно она проверяла, что заучила, а что не запомнила и должна повторить заново. Больше всего Герберта интересовали география и естествознание, а еще сведения о том, как можно выжить, питаясь тем, что сам найдешь на земле.

– А лишайники можно есть?

– Можно есть исландский мох. Это целебное растение, помогает от простуды, от болей в животе, оно годится и в пищу.

– Как определить, какой гриб ядовитый, а какой нет?

– Тут надо просто знать грибы. Понимаешь, выучить все триста съедобных или все триста ядовитых.

– Какие грибы растут в Арктике?

– В тундре растут…

– Нет, не в тундре. Я про…

– Ледовую пустыню? В ледовой пустыне ничего не растет.

По ее просьбе он принес свои учебники, и она увидела, что знания у нее хорошие, стыдиться не приходится. Герберт обогнал ее только по иностранным языкам, так как учительница разговаривала с ним по-английски и по-французски, а с Ольгой-то никто не разговаривал. На вступительном экзамене знания иностранных языков не спрашивали, но Ольге хотелось когда-нибудь поехать в Лондон и Париж, об этих городах она прочитала в Энциклопедическом словаре Майера и знала о них куда больше, чем Герберт.

7

Не меньше, чем слушать рассказы Ольги о том, что нового она узнала, Герберту хотелось делиться с ней тем, что занимало его мысли. Однажды он признался ей, что стал атеистом.

Он, как обычно, примчался бегом, остановился перед Ольгой, наклонившись вперед, упершись руками в колени, и, дыша тяжело, как загнанный, выпалил:

– Бога нет!

Ольга сидела, поджав ноги, положив перед собой книгу.

– Погоди…

Он отдышался, прилег в траве рядом с Ольгой, скрестив руки под головой и глядя то на Ольгу, то на собаку, Ольга была справа, собака слева от него, временами он смотрел в темно-голубое летнее небо с быстро летящими белыми перьями облаков. И повторил, но уже спокойно и твердо, так, словно он сделал открытие или, скорей даже, как будто раз и навсегда что-то решил для себя:

– Бога нет.

Ольга подняла глаза от книги и взглянула на Герберта:

– А что же?

– Что – что же?

– Что же вместо Него?

– Ничего. – Вопрос показался Герберту смешным, он засмеялся и тряхнул головой. – Есть мир. А неба нет, и Бога нет.

Ольга отложила книгу в сторону, вытянулась рядом с Гербертом на траве, глядя в небо. Она любила небо, и синее, и серое, и дождливое, и в снежной пелене, когда смотреть на летящие сверху капли или падающие снежинки можно, лишь сощурив глаза. Бог! Почему бы не жить Ему на небе? И не появляться иногда на земле, в церкви, а то и среди природы?

– Что ты сделаешь, если Он вдруг появится перед тобой?

– Как Ливингстон перед Стэнли? Я поклонился бы, слегка, и протянул бы Ему руку. «God, I presume?»[8]

Герберт, в восторге от своей остроты, хлопнул ладонями по земле и захохотал. Ольга вообразила эту сцену: Герберт в кожаных бриджах, клетчатой рубахе и Бог в белом тропическом костюме и пробковом шлеме, оба слегка ошарашены и оба держатся предельно учтиво. Она тоже засмеялась. Но вдруг подумала, что остроты на тему Бога недопустимы. И недопустимо смеяться, если кто-то позволяет себе остроты на тему Бога. Однако в эту минуту ей больше всего хотелось спокойно продолжать свои учебные занятия. С Богом, если Бог хочет ей помочь, а если не хочет, то и без Него.

Но Герберт не оставил ее в покое. Он только что открыл для себя вечные вопросы бытия! Через два-три дня он спросил:

– Скажи, бесконечность существует?

Они снова лежали бок о бок на траве, на лицо Ольги падала тень от книги, которую она держала обеими руками, лицо Герберта с закрытыми глазами и травинкой между губ заливал солнечный свет.

– Параллельные прямые пересекаются в бесконечности.

– Это все глупости, которыми нас пичкают в школе. А вот пойдешь ты по шпалам между рельсами, все дальше и дальше, и что же, ты думаешь, когда-нибудь придешь туда, где они пересекаются?

– Вдоль рельсов я могу идти только до какого-то конечного пункта, но не бесконечно. Вот если бы я могла бегать, как ты…

Герберт вздохнул:

– Да ты не смейся. Я хочу понять, имеет ли бесконечность значение для смертных людей в их смертной жизни, имеющей конец. Или Бог то же самое, что и бесконечность?

Ольга опустила раскрытую книгу себе на живот, но из рук ее не выпустила. По правде говоря, больше всего ей сейчас хотелось продолжать чтение. Надо учиться! До бесконечности ей не было дела. Но, повернув голову, она встретила тревожный и полный надежды взгляд Герберта:

– Почему тебя так волнует бесконечность?

– Почему? – Герберт сел. – Если что-то бесконечно, значит оно недостижимо. Ведь так? Но существует ли что-то недостижимое, не только в наше время и не только нашими сегодняшними средствами, а вообще? Просто недостижимое?

– Ну достигнешь ты бесконечности. И что дальше? На что она тебе?

Герберт молчал, глядя куда-то вдаль. Ольга села. Что он там видит? Свекольные поля. Зеленая ботва, коричневые междурядья, длинные и прямые линии, но дальше, за небольшой ложбиной они плавно поднимаются и уже у самого горизонта сливаются в сплошную зеленую плоскость. Кое-где высятся тополя. Крохотная рощица буков как темный островок в светлом зеленом море. На небе ни облачка: Ольга и Герберт сидели спиной к солнцу, от яркого света все искрилось и блестело – зелень кустов и деревьев и даже бурая земля. Что он там видит?

Он обернулся к ней со смущенной улыбкой, так как не знал, что ответить, хотя и был уверен, что на его вопрос должен быть ответ и что томительная тоска влечет его вдаль не напрасно. Ольге хотелось обнять его и погладить по голове, но она не посмела. Своей беспокойной тоской он растрогал Ольгу, как малое дитя, которое всеми силами рвется в большой мир. Но Герберт уже не ребенок – в его беспокойстве, в его вопросах, в его вечной гонке она почувствовала отчаяние, им самим еще не осознанное.

Спустя несколько дней Герберт пришел к Ольге с новым вопросом: существует ли вечность?

– Бесконечность и вечность – это одно и то же? Бесконечность мы относим к пространству и времени, а вечность связана только со временем. Но как? Одинаковым ли образом они, бесконечность и вечность, выходят за пределы того, что нам дано в нашей жизни?

– Некоторых людей вспоминаешь даже спустя много лет. Не знаю, вечно или нет. Однако Ахилл и Гектор уже две или три тысячи лет как мертвы, а мы все-таки помним о них. Ты хочешь стать знаменитым?

– Я хочу… – Он оперся на руку и повернулся к Ольге. – Я сам не знаю, чего хочу. Я хочу от жизни больше, гораздо больше, чем вот это все – поля, поместье, деревня, и больше, чем Кенигсберг и Берлин и гвардия… меня ждет пехотная гвардия, да не в этом дело, – хоть бы и конная, не важно. Мне нужно что-то такое, по сравнению с чем все это мелочь. Мне нужно что-то большее. Или нет, оно не больше. А выше… Я читал, что инженеры задумали построить аппарат, на котором люди смогут летать, и я думаю… – Он посмотрел поверх головы Ольги в небо. И засмеялся. – Когда летательный аппарат построят, когда заберутся в него и полетят, он станет обычной вещью, такой же, как другие.

– Хотелось бы мне иметь некоторые вещи. Пианино, вечное перо фирмы «Зеннекен», новое летнее платье и новое платье на зиму, новые летние туфли и зимние ботинки. А комната – это тоже вещь? Если комната не вещь, то деньги-то – вещь? Я хотела бы иметь деньги, чтобы у меня была своя комната. Быть может, ты просто…

– Избалован? – Герберт еще больше повернулся к Ольге, он смотрел на нее, упираясь одной рукой в землю, а другой теребил свои волосы.

– Извини. Нет, ты не избалован. Но ты не понимаешь, каково быть на моем месте. А я не понимаю, что значит быть таким человеком, как ты. Мне кажется, тебе живется легче, чем мне. Или нет, наверное, мне было бы легче на твоем месте и если бы у меня была такая жизнь, как у тебя или у Виктории, и я могла бы без всяких сложностей поступить в женскую гимназию, а потом в учительскую семинарию. Но может быть, если бы я жила такой жизнью, как у Виктории, я тоже не хотела бы чего-то большего, кроме как стать воспитанницей в пансионе для благородных девиц. – Ольга покачала головой.

Герберт ждал, что она продолжит, но Ольга замолчала.

– Я пошел. – Он встал, мигом вскочила и собака – прежде она лежала, прижавшись к Ольге, а Ольга ее гладила. Теперь собака не спускала преданных глаз с Герберта. Он часто уходил вот так, неожиданно, Ольга давно к этому привыкла. Но каждый раз ее задевало то, что собака, минуту назад ластившаяся, вдруг бросала ее, как чужую.

Герберт уходил, собака прыгала возле него, ей не терпелось припустить во всю прыть вместе с хозяином. Но он, мягко отстранив ее, прибавил шагу. И вдруг остановился и обернулся к Ольге:

– У меня нет денег. Мне дают деньги только на что-нибудь необходимое и ровно столько, сколько эта вещь стоит. Как только у меня появятся свои деньги, я куплю тебе вечное перо.

Герберт пустился бегом, Ольга долго смотрела ему вслед. Он пробежал вдоль лесной опушки, от нее – через свекольное поле, затем свернул на дорогу, уходящую за горизонт, на которой и сам Герберт, и собака становились все меньше, меньше и наконец исчезли за линией окоема. Ольга смотрела вслед Герберту с нежной заботой.

8

Герберт и Ольга влюбились друг в друга. Быть может, этого и не случилось бы, не будь Виктории, которая разом разбила их привычные отношения. На лето пансион закрывался, и Виктория в июле приехала домой. Ольга и Герберт уже радовались предстоящим неделям, когда они будут проводить время втроем, как прежде, однако их ждало разочарование. У Виктории было на уме совсем другое. Она получила несколько приглашений на балы и праздники в соседние дворянские усадьбы и рассчитывала, что Герберт будет ее сопровождать как кавалер. Ольгу она не забыла. Пригласила ее, поскольку так принято у воспитанных людей, один раз на прогулку и на чашку чая. Но потом призналась брату, что с этой простой девушкой ей не о чем разговаривать.

– Она хочет стать учительницей! Ты помнишь фройляйн Поль, старую деву, которая давала нам уроки вместо заболевшего учителя? И такой вот хочет стать Ольга? Что ж, в дамских модах она смыслит ничуть не больше, чем фройляйн Поль. Я хотела помочь, показать ей, что надо носить рукавчики с буфами и узкие юбки, а она так на меня посмотрела, как будто услышала какую-то польскую тарабарщину. Кстати, сама-то она наверняка знает польский. У нее славянские черты лица, верно? А имя? Ольга Ранке! Это же славянское имя? И почему она так важно держится со мной? Как будто она мне ровня! Должна бы радоваться, что ее учат благородным манерам и показывают, как надо одеваться.

Герберт почувствовал обиду. Это Ольга-то недостаточно хороша? Лицом не вышла? При следующей встрече с Ольгой он внимательно вгляделся в ее лицо. Высокий и широкий лоб, резко очерченные скулы, зеленые глаза, слегка раскосые и просто чудо какие лучистые. Могли бы ее подбородок и нос быть чуть меньше или губы чуть полнее? О нет, когда на ее губах играла улыбка, когда ее губы произносили какие-то слова, они были такими живыми, такими покоряющими, и под стать Ольгиным губам были ее нос и подбородок. Вот даже и сейчас, когда Ольга, беззвучно шевеля губами, что-то заучивала.

Взгляд Герберта скользнул по Ольгиной шее, задержался на высокой груди, на едва угадывающейся под юбкой линии бедра и остановился на голых лодыжках и ступнях. Устраиваясь с учебником на опушке, Ольга снимала туфли и чулки. Герберт не раз видел ее лодыжки и ступни, однако еще никогда их не разглядывал, как и ямочку возле щиколотки, и округлость пятки, и нежные пальцы, и голубоватые жилки. Ему так хотелось прикоснуться к ее ножкам.

Ольга подняла глаза на Герберта:

– Что ты так на меня смотришь?

Он покраснел:

– Я не смотрю на тебя.

Они сидели друг против друга, оба поджав по-турецки ноги, у нее в руках была книга, у него – нож и деревянная палочка. Он опустил голову.

– Я думал, что хорошо знаю твое лицо. – Он покачал головой и срезал ножом несколько стружек с палочки. – Сейчас… – он поднял голову и посмотрел Ольге в глаза, – сейчас я хочу все время смотреть на него, на твое лицо, твою шею, и затылок, и твои… – на тебя. Никогда я не видел такой красоты.

Она тоже залилась краской. Они смотрели друг другу в глаза, словно забыв обо всем и вложив в этот взгляд всю душу. И обоим не хотелось отвести взгляд и снова стать прежними Ольгой и Гербертом. Потом Ольга улыбнулась и сказала:

– Ну что же мы делаем! Я не могу учиться, когда ты на меня смотришь. И когда я на тебя смотрю.

– Мы поженимся, и тогда ты перестанешь учиться.

Ольга, подавшись вперед, положила руки ему на плечи:

– Ты никогда не женишься на мне. Сейчас ты слишком молод для женитьбы, а позднее твои родители найдут для тебя более подходящую партию. У нас один год – до того как ты поступишь в гвардию, а я в семинарию. Год! Нам только нужно договориться, – она снова улыбнулась, – когда мы будем смотреть друг на друга и когда я буду учиться.

9

До глубокой осени Герберт и Ольга встречались наедине у лесной опушки или на охотничьей вышке. Здесь Ольга училась, сюда к ней приходил Герберт. Но в октябре похолодало, а в ноябре выпал первый снег. У Ольги были ключи от церкви, их дал ей органист, чтобы она могла заниматься игрой на органе и по воскресеньям иногда замещать органиста во время службы. И она училась в холодной церкви, которую протапливали только в часы богослужений. Здесь было теплее, чем на улице, и, как казалось Ольге, даже теплее, чем у бабушки, – у той хоть и топилась печь, но от ворчливости и суровости старухи Ольгу знобило хуже, чем от мороза. Ольга ведь не догадывалась, что бабушка тяжело переживает предстоящее прощание с внучкой, потому и держится особенно холодно и сердито; да этого и сама бабушка не понимала.

В церкви, построенной в 1830 году в стиле классицизма и круглой, почти как ротонда, имелась особая ложа с местами для попечителей общины, эта ложа вместе с попечением о церкви перешла к семье Герберта от прежних знатных владельцев поместья. Герберт терпеть не мог сидеть в ложе, где он каждое воскресенье был выставлен на виду у всей деревенской общины, пялившей на него глаза. Поэтому он не сразу вспомнил, что там есть отдельная печка, вернее, под полом проходила труба дымохода, а печка топилась под лестницей. Когда настали морозы, то и в ложе поднимался пар от дыхания. Но пол все-таки не обжигал холодом, навес наверху и невысокий барьерчик немного защищали от потоков ледяного воздуха, наплывавшего из церкви, на скамьях были мягкие подушки, а Ольга, пока читала учебники, связала длинный толстый свитер для Герберта и такой же себе. Герберт фантазировал вслух о том, что мог бы просидеть в охотничьем укрытии не один зимний день, чтобы подстрелить матерого оленя-вожака, которого отец Герберта подстерег в лесу, да промахнулся.

Он не учился, хотя Ольга была бы рада, если бы он сидел рядом с ней и занимался. Начав что-нибудь читать, он вскоре терял терпение и говорил, мол, действие развивается слишком обстоятельно, а могло бы куда быстрее прийти к цели или что автор мог бы быстрее довести до конца свое рассуждение. Его учитель упоминал о Ницше, писавшем о «смерти Бога», о сверхчеловеке и «вечном повторении», – Герберт понадеялся найти ответы на мучившие его вопросы у Ницше. Ведь для Ницше Бог умер! Ведь Ницше тоже хотел выйти за пределы человеческих возможностей! И тоже знал, как томительно монотонна деревенская жизнь! Однако и Ницше скоро показался Герберту слишком трудным, так что он лишь нахватался кое-каких сентенций, которыми при случае мог щегольнуть в разговоре. Герберт теперь нередко пускался в рассуждения о двух кастах, высшей и низшей, без которых невозможно существование культуры, о силе и красоте чистых рас, о плодотворности одиночества, об избранном человеке, о благородном человеке и о сверхчеловеке, который в своем могуществе велик и в то же время низок и ужасен. Он поставил себе цель стать сверхчеловеком, не давать себе ни покоя, ни отдыха, добиться, чтобы Германия достигла величия, пусть даже ради этой цели ему придется быть жестоким к себе самому и к другим. Ольга считала пустыми все эти громкие слова о величии. Но щеки Герберта пылали, глаза блестели, и Ольга смотрела на него с глубокой любовью.

Они встречались уже год, но между ними не было окончательной телесной близости. Сыну землевладельца никто не поставил бы в вину то, что он гуляет с девушкой из деревни, да и сами деревенские не стали бы беспокоиться, если молодой хозяин водил бы шашни с их дочерьми. Между тем Ольга не относилась к Герберту как к сыну помещика, а он не считал ее девчонкой из деревни. Их отношения были не такими, какие могли быть у сына помещика и дочери помещика, но и не такими, как у молодого человека и девушки из буржуазных семей. Они сошлись как бы на ничейной территории, неподвластной законам классового устройства. Весной и летом они уединялись на лесной опушке, зимой – в попечительской ложе, у них были все возможности стать любовниками, но они этим не воспользовались. Они не хотели спешить.

Они целовались, каждый открывал для себя другого, они согревали друг друга, они не могли друг от друга оторваться. Но лишь до той минуты, когда Ольга освобождалась из объятий Герберта, чтобы снова взяться за книгу. Если Герберт терял над собой власть и случалось неизбежное, он отворачивался, чувствуя облегчение, обессиленный, смущенный, и ощущал теплую влагу под бельем, вскакивал, опрометью бросался бежать, а зимой уносился на лыжах.

10

Под Новый год Шрёдеры устроили у себя небывалый праздник, прогремевший на всю округу. На него съехалась даже старинная дворянская знать из своих поместий, и отец Герберта, повесив себе на грудь Железный крест, вновь загорелся надеждой на пожалование дворянского титула. Праздновали не только встречу Нового года, но отмечали и достижения года минувшего – в стране был принят гражданский кодекс, установлено телеграфное сообщение с Америкой, пароход «Германия» награжден «Голубой лентой»[9], германский флаг водружен в новой колонии на Самоа, и еще праздновали то, что ни один китаец впредь не посмеет косо взглянуть на немца[10]. Наконец-то Германия по достоинству заняла подобающее ей место среди государств мира. В полночь запустили грандиозный фейерверк, приехавший из Кенигсберга пиротехник устроил целый спектакль: в черном ночном небе взрывались белые и красные ракеты, били белые и красные огненные фонтаны, было и немножко синих, потому как Англию и Францию тоже решили почтить. Разве не показала Всемирная выставка в Париже, что новое столетие предвещает великое будущее всем европейским державам? Папаша Шрёдер успешно играл на бирже, спекулируя акциями химических и электротехнических заводов, так что мог позволить себе столь экстравагантный фейерверк.

Герберт хотел пригласить на праздник Ольгу, но Виктория объявила родителям, что присутствие Ольги может повредить репутации их дочери в глазах молодых людей, отпрысков старинных аристократических родов. Герберт сказал, раз так, он тоже не придет на праздник, и оставался непоколебимым в своем решении, невзирая на слезы Виктории, просьбы матери и строгость отца, пока сама Ольга его не отговорила: незачем без нужды восстанавливать против себя родителей. А если они вообще запретят сыну встречаться с ней?

Но посмотреть на фейерверк сбежалась вся деревня, люди не остались у въезда в парк или на площадке перед господским домом, они обошли дом сзади и встали на большой террасе, где собрались гости, смотревшие, как взмывают в небо снопы искр и летят в вышину ракеты и петарды. Сначала деревенские держались поодаль от чистой публики, но уже вскоре, все позабыв при виде небывалых световых чудес, крестьяне стали мало-помалу приближаться и наконец подошли чуть не вплотную к гостям и даже смешались с ними. Гости притворились, будто не замечают этих людей, а родители Герберта – будто не видят сына с Ольгой – те стояли, взявшись за руки, и о чем-то шептались. «Счастливого нового года!»

Он и впрямь выдался счастливым. Ольга выдержала вступительный экзамен, ее приняли в женскую учительскую семинарию в Познани. Благодаря тому, что она сдала экзамены на «отлично», ей предоставили бесплатное место в общежитии для учащихся. Герберт гордился Ольгой, но ревниво смотрел на ее увлечение науками, и еще он с горечью замечал, что она стала очень самостоятельной, независимой от других людей с их мнениями и оценками и в конце концов независимой от него самого. Возможно, она и права, что они не могут пожениться, но ее доводы он пропускал мимо ушей и думал лишь о том, что он ей не нужен. Только вступив в гвардейский пехотный полк после с грехом пополам сданных экзаменов, Герберт забыл о своей ревности и отвлекся от досадных мыслей, теперь он гордился собой так же, как гордился Ольгой.

Он послал ей свой раскрашенный фотографический портрет, на нем он в синем мундире с красным воротником и красными обшлагами и в красно-синей фуражке с маленьким черным козырьком, почти как у шапочек, что носят студенты. Он послал и еще одну фотографию – на ней он в серой полевой форме, в каске с золоченой пикой. Ольга находила, что он хорош и в одном, и в другом обмундировании. Невысокий, но все же не скажешь, что коротышка, коренастый, крепко сложенный, с выражением веселой решимости в глазах, с крупными и резкими чертами лица. Ольга любила его глаза, синие и такие ясные, словно ему чужды какие-либо сомнения, однако порой его взгляд бывал мечтательным и далеким, и, когда Ольга замечала этот взгляд, ее охватывала нежность к Герберту.

С теми фотографиями он прислал и вечное перо – автоматическую ручку, черную, с надписью «Ф. Зеннекен»; перо отвинчивалось, чернила набирались вставленной в ручку пипеткой. А как она писала! Волосяная линия вверх, а вниз с толстым нажимом, и даже когда Ольга что-нибудь зачеркивала или исправляла, написанное все равно было красиво; уже скоро она стала писать Герберту письма сразу начисто, без черновика. Эту ручку он купил в подарок Ольге, как и обещал, на свое первое воинское жалованье.

Ольга тоже послала ему свою фотографию. Она в широкой черной юбке и белой тунике с красными кантами, с обнаженными руками и шеей. Это было так называемое платье «реформ», Ольга сама его сшила. Пышные волосы собраны в узел, лицо чистое, даже губы не подкрашены, лишь чуть-чуть пудры, и то потому, что у Ольги, когда она волновалась, на щеках выступали красные пятна. Смотрела она гордо, – может быть, она гордилась тем, что она не такая, как другие молодые женщины, у которых в голове только моды и мужчины.

11

Проучившись два года в семинарии, Ольга стала учительницей и осенью впервые приступила к работе. В своей старой школе – ни дирекцию, ни саму Ольгу это не устраивало, но в той деревне, куда ее должны были направить учительствовать, разразилась эпидемия оспы, а в Ольгиной школе в одночасье умер старый учитель, учивший еще Ольгу. Однако теперь ей не надо было жить у бабушки – она поселилась в учительской квартире при школе.

Она скучала по Герберту. В школе и церкви, в деревенских домах, на дорогах и в лесу – всюду жили воспоминания. Помнились неприятности и печали: как ее наказывала бабушка, как ее шпыняли и дразнили деревенские дети, как она понапрасну ходила к пастору и сельскому учителю, надеясь получить у них ходатайство, чтобы ее приняли в городскую женскую гимназию. Воспоминания о счастливых временах с Гербертом и Викторией были отравлены для Ольги обидой, после того как от нее отвернулась Виктория. Прекрасными остались воспоминания о встречах с Гербертом на лесной опушке, о часах, проведенных на охотничьей вышке и в церковной ложе, и как раз из-за этих воспоминаний она так тяжело переживала разлуку с Гербертом. С тех пор как он поступил в свой гвардейский полк, а она уехала в Познань учиться в учительской семинарии, они виделись совсем редко – раз-другой Герберт, получив отпуск, проездом был в Познани и дожидался Ольгу у дверей семинарии, раз-другой отец одной соученицы, с которой Ольга подружилась, пригласил обеих девушек на несколько дней в Берлин, и тут уже Ольга стояла возле казармы и ждала Герберта. Они оба не знали, когда доведется снова побыть вместе, встречи их были нежданными, объятия – торопливыми, слова любви – робкими.

В октябре Герберт приехал в поместье на целых три недели. Он записался добровольцем в колониальные войска, которые отправлялись в Германскую Юго-Западную Африку, и перед отъездом получил отпуск. Ольга уже приступила к работе в школе и как раз теперь, начиная профессиональную деятельность, хотела преподавать особенно хорошо, тщательно готовиться к занятиям, все прорабатывать и помогать своим ученикам, быть для них наставницей, какой у нее самой никогда не было. Она мечтала встретить среди детей способную ученицу, чтобы подготовить ее к поступлению в государственную женскую гимназию, – она внушила бы девочке необходимую решимость и позаботилась бы о бесплатном месте в гимназии. На три недели все это отступило на задний план. Важно было одно – когда, где они с Гербертом смогут встречаться, на какое время смогут уединиться… В первые две недели они встречались под открытым небом, под теплым осенним солнцем, а в последнюю неделю – у Ольги дома. Они следили, чтобы никто не увидел, когда он тайком приходил и она открывала ему дверь. В то же время их счастье было слишком огромно, чтобы их всерьез заботило, какие сплетни пойдут о них в деревне.

Три года они отдали ухаживанию и ожиданию – теперь последняя телесная близость стала такой наградой, какой не дано испытать людям, спешащим тотчас удовлетворить свои желания. Герберт и Ольга были так счастливы, когда вновь обрели друг друга после долгой разлуки и можно было не подавлять своих чувств, ни в чем не сдерживаться, что они уже ни минутой не пожертвовали ради страха перед непрошеной беременностью, который даже не могут вообразить себе люди, получившие современные средства предохранения. Все три недели Ольга словно кружилась в танце, они оба кружились, подхваченные вихрем, а потом тихо покоились, неразделимые.

Ольга не одобрила переход Герберта на службу в колониальные войска. Умом она признавала, что военные сражаются за отечество, даже погибают. Но Африка-то не отечество. На что ему Африка? Что плохого сделали ему эти гереро?

Но когда корабль отчалил в Гамбургском порту, она стояла на набережной Петерсенкай, на прощание махала рукой, вместе со всеми прокричала троекратное ура императору и вместе со всеми пела «Славься ты в венце победном!»[11] и слушала гудение пароходных сирен и свистки больших и маленьких кораблей, последние приветствия уходивших в море, которые на несколько минут заглушили все прочие звуки. Потом гудки стихли, на миг настала тишина, а когда шум порта и города вернулся, корабль уже скрылся из виду и рука Ольги сжимала смятый платочек, которым она, вообще-то, хотела помахать вслед кораблю.

12

Шли годы, Герберт находился в Германской Юго-Западной Африке, между тем Ольгу в результате интриг Виктории выжили из деревни. Виктория считала, что Ольга недостаточно хороша для Герберта, хотела разрушить их союз и упорно плела интриги, настраивая против Ольги своих родителей, родителей своих приятельниц, даже священника. Ольга это заметила и решила поговорить с Викторией, но та не приняла Ольгу и велела сказать, что ее нет дома. Наконец, через отца какой-то из своих подружек, важного чиновника областной администрации, Виктория добилась того, что Ольгу направили в Восточную Пруссию, на край света.

Эта деревня находилась несколько севернее Тильзита. Единственная проходившая через нее дорога была немощеной, в сухую погоду ее покрывала пыль, в дождливую дорога тонула в грязи. Посреди деревни был луг – выгон, и прямо на нем стояла церковь. Вдоль дороги тянулись одноэтажные грязные дома, и таким же обшарпанным было здание школы, где на задах находилась учительская квартира с садиком.

Ольга в одиночку учила детей всех классов. В школе было всего две комнаты – одна для младших, другая для старших учеников, но дети были послушные, так что Ольга могла вести урок в одной комнате, не сомневаясь, что в соседнем классе с дисциплиной все в порядке. Так как у большинства детей не было ни малейшего интереса к учению, Ольга была довольна уже тем, что они все же усваивали грамоту и счет, вместе с ней пели «Леса покоем дышат»[12]; разбирая с ними текст этого хорала, она рассказывала им о движении Солнца и Луны, о звездном небе, о смене времен года, о радостях труда и о почтении к смерти. По программе полагалось знакомить детей с историями о Старом Фрице, то есть императоре Фридрихе Великом, а он, как известно, говорил, мол, «Леса покоем дышат» – это невероятно глупые слова, но кому нравится, пусть себе поет. Ольга, рассказывая эту историю о том, как император оценил песню, разъясняла детям, что значит проявлять терпимость. Иногда она видела, что кого-то из мальчиков поспособнее можно подготовить к поступлению в гимназию, а кого-то из девочек к женской гимназии в Тильзите, и иногда ей удавалось сломить сопротивление родителей, упросить пастора написать ходатайство и в итоге добиться бесплатного места в гимназии.

При всей бедности, при всем убожестве здешней жизни, Ольга радовалась, что покинула свою старую деревню и старую школу и живет вдали от интриганки Виктории. Она работала в саду, по средам пела в церковном хоре, который сама она и организовала, по воскресеньям играла в церкви на органе, да еще стала активной участницей Союза учительниц, иногда ездила в Тильзит на концерт или на театральное представление. Она подружилась с одной семьей в соседней деревне и особенно опекала Айка, младшего из многих детей, бегавших там по крестьянскому двору.

Она пристально следила, читая «Тильзитскую газету», за событиями войны против африканского племени гереро, которую вели германские колониальные войска, и за дебатами в рейхстаге об этой войне. Депутаты от буржуазных партий верили в будущее Германии как колониальной державы при условии хорошего обращения и христианского отношения к туземцам. Социал-демократы были против захвата колоний – ибо это безнравственно, экономически убыточно и разлагает колониальное чиновничество. Столь же различную позицию занимали партии по вопросу о войне против гереро и столь же различно оценивали, по сообщениям печати, насилие и жестокость, проявляемые колонизаторами, – буржуазные партии считали, что это единичные нарушения, социал-демократы видели в этом неизбежную черту колонизаторской политики. Ольга разделяла взгляды социал-демократов, однако не могла даже вообразить себе какого-то «неизбежно жестокого» Герберта и надеялась, что весь этот морок скоро минует.

Ольга писала Герберту длинные письма и ждала ответных. Если ее одолевала грусть, когда она думала о том, что любовь из года в год сводила их с Гербертом лишь на часы или дни, она вспоминала, как много на свете людей, в чьей жизни разлука была правилом, а встречи исключением, – о военных и моряках, о тех, кто уезжал в исследовательские экспедиции или по коммерческим делам, о поляках, подавшихся на заработки в Германию, о немцах, уехавших работать в Англию. Их жены виделись со своими мужьями не чаще, чем она с Гербертом. Она убеждала себя, что любовь означает не подчинение, а драгоценный дар и даже письмо от любимого может стать чудесным подарком. Письма Герберта раз от разу делались более газетно-официозными, более велеречивыми, Ольга предпочла бы другой тон. Однако письма от него были подарком, счастьем. Что ж, если такой он, Герберт.

13

Герберт писал о плавании к берегам Африки, о своей первой встрече с черными, те оказались веселыми парнями, в порту Монровии они ныряли за монетками, которые бросал им Герберт, о потешном водном сражении, которое солдаты устроили на корабле по случаю перехода через экватор, поливая друг друга из ведер, о прибытии в Свакопмунд и о простирающихся до самого горизонта бескрайних песках. Потом он прыгнул в плясавшую на волнах шлюпку и, преодолев бушующий прибой, наконец сошел на берег, и земная твердь еще долго, казалось, раскачивалась под ногами, успевшими привыкнуть к корабельной качке.

Герберт полюбил пустыню с первого взгляда. В южной стороне тянулись песчаные дюны, высокие и круто обрывавшиеся в море, величественные и в то же время благодаря своим мягким округлым формам исполненные чувственной красоты. На востоке простиралась равнина, там пески перемежались со скалами, одни пески отливали красноватым, другие серым, а среди песков раскиданы темные лишайники и торчат пучки блеклой жесткой травы, кое-где высятся поросшие кустарником холмы, с виду как огромные венерины бугры. Герберт полюбил сочетание монотонности и многообразия, мелкие различия, которые он подмечал у камней, песков и растительности, полюбил извилистые долины, распадки и причудливые горки, которые вдруг вырастали откуда ни возьмись… Пустыня всегда оставалась безлюдной и просторной. Раньше Герберт даже не представлял себе, что на свете есть это царство раскаленного песка, пылающего солнца и дрожащего знойного марева. И о том, что великолепие пустыни бесконечно, оно всегда с тобой, хоть один день скачи, хоть два или три – оно не кончается.

Потом рота прибыла на станцию железной дороги, там надо было дожидаться подвоза снаряжения и провианта. Герберт обрадовался, увидев узкоколейку, и даже проехал немного на поезде, который с мучительным трудом тащился в гору, зато вниз с горы помчался, словно настоящий экспресс. Иной раз он замечал черные грязные фигуры перед грязными хижинами или успевал увидеть проворных молодчиков, мигом убегавших при приближении солдат; посланные вдогонку отряды нигде не могли отыскать беглецов. Он видел и женщин с короткими курчавыми волосами и толстыми губами. Иногда оказывалось, что черные фигуры, сидевшие в кустах или среди скал, не негры, а павианы.

Однажды вечером Герберта отправили в дозор, выяснить, что за зарево алеет вдалеке. Он увидел горящую степь: облака багрово-серого дыма клубились над охваченными огнем травой и кустами, в небо взлетали снопы искр. Он поскакал назад, в лагерь, но лагеря не нашел. Когда лошадь выбилась из сил, он, поняв, что надо дождаться утра, заночевал в степи. Он слышал жалобный вой шакалов, похожий на скулеж собак или детский плач. Шакалы, рыская в поисках добычи, учуяли Герберта и подходили все ближе и ближе, наконец их скулеж и вой окружили его со всех сторон, точно стеной, сердце у него сжалось, он впервые изведал страх. Герберт схватил ружье, встал, выпрямившись во весь рост, и долго вглядывался в темноту ночи, каждую минуту ожидая нападения шакалов, – их вой не умолкал, а еще, как знал Герберт, можно было ожидать нападения леопардов и гереро, тех самых, с кем он приехал воевать… Но он никого не увидел – ни шакалов, ни леопардов, ни гереро. Он видел лишь ночную тьму, столь непроницаемо-черную, как будто над ним простерся плотный покров, и уже не понимал, внушают ли ему страх внешние опасности или же что-то таящееся в нем самом.

Однако он вовсе не стремился рассказывать Ольге о своих страхах, а напротив, хотел показать себя с самой лучшей стороны. «Знаешь, что мы делаем здесь, на юго-западе Африки, для вас? Я прочитал в газете, что если мы не подавим взбунтовавшееся черное отребье, дальнейшее выделение финансовых средств на наш военный поход будет расценено как пустая трата денег и тогда будет принято решение продать Британии эту „канцелярскую песочницу“. И ты так же думаешь? Готов возразить: правительству нельзя действовать по-другому, если оно не хочет предать миссию всех белых народов и причинить вред нашему отечеству. Мы не должны потерять этот земной рай!» Герберт расписывал Ольге благодатный климат Африки, куда как более полезный для легочных больных, чем климат германской родины, писал о своих мечтах – как тут нароют колодцев, разведут плантации табака, хлопка и кактусов, насадят лесов, пробурят скважины, настроят фабрик. Для всего этого необходимо господство немцев. «Черные, – писал он, – подняли мятеж, надеясь захватить власть. Мы этого не допустим. Мы побеждаем ради нашего и ради их блага. Черные – человеческая порода, которая еще находится на низшей ступени культуры, у них отсутствуют наши высшие и лучшие качества, такие как усердие, благодарность, сочувствие, и вообще у них нет никаких идеалов. Даже если они внешне пообтешутся, души у них будут все те же. А если бы они победили, случился бы кошмарный откат вспять в жизни цивилизованных народов». Он писал о дозорах, стычках, преследованиях, о том, как он с криком «ура» мчался в атаку, и о всеобщем ликовании, поднявшемся в войсках, когда пришла телеграфная депеша от императора с похвалой офицерам и нижним чинам.

14

С особой гордостью Герберт описывал сражение при Ватерберге. Десятого августа 1904 года германские войска взяли в кольцо лагерь гереро, стоявший на горе и за горой, ночью кольцо стянули, а утром одиннадцатого августа перешли в наступление.

Рота Герберта двинулась на гереро с юга, она не поднималась на гору, а наступала по равнине. Они сразу оказались под огнем. Искали укрытия за кустами и в распадках, стреляли, выскакивали из укрытий, мчались вперед с криком «ура», опять прятались, опять вели ответную стрельбу, опять бросались в атаку, но уже без криков «ура», короткими перебежками, пригнувшись; через некоторое время они вышли на общую линию с бойцами других частей, затем ждали – такими были первые часы битвы. Когда открыли огонь пулеметы и артиллерия, рота под прикрытием огня продвинулась вперед, однако из-за сопротивления и контратак черных роте опять пришлось залечь в кустах и распадках. Когда казалось уже, что гереро отступают и бегут, вдруг раздавались громкое пение и хлопки в ладоши, это их подбадривали женщины, и тут происходил перелом, гереро останавливали наступление роты и даже оттесняли ее назад. Нужно было отрезать гереро от водоема, но это не удалось ни утром, ни в течение дня. Лишь вечером пулеметы и артиллерия открыли такой плотный огонь, что гереро пришлось отступить от своего водного источника. «Наконец-то источник был в наших руках. Начинало темнеть. Внезапно воспламенился воздушный шар, обеспечивавший радиосвязь нашего генерала, он сорвался с троса и, полыхая, словно огромный факел, медленно уплыл в вечернее небо».

Герберт вместе со всеми стрелял, бросался в атаку, сражался и все-таки не видел ни одного гереро. Он видел своих товарищей – как они сражались и гибли. А гереро – он замечал то пучок черных волос, то ловкие прыжки, когда гереро перемещались от укрытия к укрытию, продвигаясь вперед или отступая, один раз он видел, как гереро забрался на дерево, был подстрелен и кувырком полетел на землю, а один раз видел, как снарядом разнесло черных вместе с термитником, за которым они прятались, и клочья черных тел разлетелись в воздухе. При каждом наступлении он видел убитых гереро и при каждом отступлении – убитых немцев. Но в бою он ни разу не сошелся лицом к лицу с гереро – враги оставались призраками. «Если бы мы могли лучше видеть этих черных дьяволов! Как близко раздавались их голоса! И как трудно все-таки было увидеть их и поймать на мушку».

При захвате водоема немцы потеряли слишком много сил, не могли продолжать сражение, и гереро бежали на восток, угнав и свой скот. На другой день немцы пустились в погоню, и Герберт в ней участвовал. У дороги лежали умирающие и раненые, старики и дети, которые не могли уйти со всеми и теперь умирали от голода и жажды, скотина ревела от голода и жажды. Многим телятам, овцам и козам гереро перерезали глотку, чтобы напиться крови. В водных источниках было слишком мало воды, беглецам ее не хватало. Преследователям и подавно воды не осталось, так что пришлось повернуть назад.

Ни разу Герберт по-настоящему не столкнулся с гереро. В бою их удерживали в отдалении пулеметы. После боя было достаточно ружейных выстрелов, чтобы не подпускать их близко и не дать им подойти к источникам воды на краю песчаной пустыни, куда они бежали и где в конце концов тысячами умирали от голода и жажды…

Потом Герберт заразился тифом и долго пролежал больной, а когда выздоровел, его направили в караульную службу, позднее он снова стал выезжать в дозоры и участвовать в стычках и погонях. Если выдавались свободные часы, он охотился на фазанов, дроф и голубей, козлов, генетт, дикобразов, павианов, гиен, шакалов и леопардов. Два Рождества встретил он с товарищами в Африке. Из консервных жестянок они навырезали звезд, украсили блестящими жестянками куст верблюжьей колючки вместо рождественской елочки и спели «Тихую ночь, святую ночь»[13]. Все у них было душевно.

Иногда Герберту приходилось караулить пленных, и он задавался вопросом: можно ли воспитать гереро для использования на работах или все-таки стоит заменить их машинами. Ближе всего он видел гереро и лучше всего понял, что они чувствуют, когда после битвы при Ватерберге, во время преследования убегавших наблюдал, как они мучаются и умирают. Но они подыхали вместе со своим скотом и сами подыхали, как скот, они лежали на земле, а Герберт свысока смотрел на это, сидя верхом на коне.

15

Увидевшись с Гербертом после его возвращения из Африки, Ольга была так рада встрече, что не спрашивала о тех жестокостях, про которые читала. Однако и слушать о битвах и стычках, дозорах и погонях ей вскоре расхотелось. И о бескрайних просторах, о знойном мареве, о миражах и радугах, о багровом зареве и дымных клубах степных пожаров. И о том, что там однажды будут копать, выращивать, сажать, бурить и строить. «Это все фантазии! А как там сейчас?» Она хотела знать, красивы ли эти черные, мужчины и женщины, как и чем они живут, как относятся к немцам, чего ждут от будущего. Что Герберту понравилось в африканской колонии и что показалось отвратительным и думает ли он, что мог бы там жить? Что после проведенных там двух лет осталось в памяти как самое существенное?

Они сидели на берегу Немана. Ольга собрала все, что нужно для пикника. Герберт взял в аренду лошадь с коляской, они ехали около часа, сначала от деревни до реки, потом вдоль берега, пока не нашли уединенный уголок. Расстелив на траве скатерть, они пили красное вино, ели котлеты с картофельным салатом и говорили не умолкая о всякой всячине, потому что задать вопросы о главном каждый из них пока еще не решался: «Знаешь, тут много чего говорят и пишут… У тебя там была негритянка?» – «Наверное, тебе тут было одиноко, ты нашла себе кого-нибудь?» – «Твои родители подыскали тебе невесту?» – «Что с нами будет дальше?»

Они говорили не умолкая еще и потому, что обоим хотелось отвлечься от уныния, которое окрасило тот день. Серенький он был, солнце мутным светлым кружком маячило за пеленой редких облаков, зелень деревьев и лугов, синева Немана поблекли. Вокруг тишина – ни стука пароходного колеса, ни гусиного гогота, ни голосов вдалеке. Лошадь щипала траву, изредка фыркая, да слышался иногда плеск речной волны.

Ольгу не удовлетворили ответы Герберта. Что он сказал? Немцы находят непривлекательными черных широкозадых женщин, гереро живут как дикари, немцев они ненавидят, но знают, что судьба и будущее их племени в руках немцев. Самое отвратительное, что он там узнал? Болезни: тиф и малярия, желтуха и менингит. А понравились ему – Ольге уже поднадоело об этом слушать, но что ж поделаешь – простор и ширь страны.

– Посмотри-ка на тот берег! – Ольга решила поставить все точки над «i». – Это ли не простор без конца и края? Поля и леса, куда ни взглянешь. Здесь не равнина, зато взгляд так легко скользит по мягким линиям холмов. Не дальше горизонта, конечно. Но ведь и в Африке есть горизонт.

– Слева от холма деревня, за холмом еще одна, шпиль вон там – это колокольня, а если немного отъедем отсюда, то ниже на реке и мост Королевы Луизы увидишь как на ладони. Всюду люди и люди.

– Из-за людей здесь…

– Да! Из-за людей здесь нет простора без конца и края.

– Чем тебе люди-то не угодили? Без людей ничего не было бы.

– Я не против людей. Но они не должны быть везде. Лучше не могу объяснить…

Герберт рассердился, то ли на Ольгин вопрос, то ли на свою неспособность толком выразить свою мысль. Он и сам не знал на что. Но чувствовал себя так, точно его загнали в угол.

Ольге нравилось, когда Герберт чего-нибудь не понимал, не мог объяснить, выразить. Он сильный, его не запугаешь, над ним не возьмешь верх, да, вот такого мужа она и хотела. В то же время вечно чувствовать превосходство мужа – нет, это не по ней, и, значит, ей надо иметь свои козыри. Однако Герберту незачем об этом знать и тем более из-за этого сердиться.

– Когда ты бегал, я смотрела на тебя, и мне всегда казалось, ты можешь вот так бежать и бежать бесконечно. Даль без конца и края… для меня это ты. – Она положила голову ему на плечо. – Ты по-прежнему бегаешь?

– В Африке не бегал. Когда приехал в Берлин, вставал утром в пять часов и бегал в парках Тиргартена. Ни души вокруг не было, кроме меня да одного-двух верховых… – Он обнял Ольгу и потянул к земле, они лежали обнявшись и смотрели в глаза друг другу. – За два года у меня не было женщины, ни белой, ни черной. Я… иногда, оставшись один… Ну, ты сама понимаешь… Но я редко оставался один… а думал только о тебе. Я хочу быть с тобой. И я поговорю с родителями.

16

Он пробыл неделю. Ни в деревне, ни в тильзитской гостинице они не могли поселиться вместе, но на дворе было лето, в школе каникулы, и все окрестные леса и луга были в их распоряжении. «Наша любовь – лесная пташка», – смеялись они.

В последний день они сходили в гости к крестьянской семье, с которой подружилась Ольга. Хозяйство это было маленькое, как все крестьянские дворы в правобережье Немана, на площадке между домом и стойлами играли ребятишки, гордо расхаживал петух, тут же топтались свиньи с поросятами и грелись на солнышке кошки и собаки. Крестьянка Занна и Ольга встретились радостно, как старые друзья, дети не дичились, а вот Герберт чувствовал себя скованно. В своем поместье он приучил себя приветливо разговаривать с батраками и девками, однако здесь ощущал неуверенность перед этой крестьянкой и ее детьми, державшимися скромно, но без тени подобострастия.

Ольга попыталась вовлечь Герберта в свою игру с Айком. Малышу было два годика – белокурый, крепкий, коренастый, он радовался, когда они с Ольгой строили башню из деревянных кубиков, и ничуть не меньше радовался, когда ее разрушал. Они снова и снова строили башню, построив же, ее разваливали. Герберт не захотел сесть на землю и участвовать в игре, он стоял в стороне, смотрел на них и раздумывал об Ольгиных словах: «Вот таким, мне кажется, ты был, когда был маленьким!» Сам он не представлял себе, каким был в детстве. У него осталось от той поры одно-единственное воспоминание – как он нашел в родительской спальне деревянную лошадку на палочке, которую спрятали от него, чтобы потом подарить на день рождения, три года ему тогда исполнилось. Ездить верхом он, когда вырос, очень полюбил, но верхом на этой деревянной палочке невозможно было бегать, так что игрушка не пришлась ему по душе… А теперь вот ему было не по душе это бедноватое хозяйство, и это мельтешение ребятни и животных во дворе, и Ольгины забавы с этим маленьким, горластым, замурзанным мальчуганом. Хорошо хоть к вечеру домой пришел хозяин, который снисходительно внимал восторженным разглагольствованиям Герберта о грядущем освоении Германской Юго-Западной Африки.

Когда они в сумерках тронулись в обратный путь, Герберт спросил, что такого нашла Ольга в этих людях? И Ольга сказала, мол, просто для нее эти люди родные, тогда он покачал головой, но больше ни о чем не спрашивал. Так они и ехали, сидя бок о бок, молча, насупившись, пока впереди не показалась Ольгина деревня. Ольга взяла у Герберта поводья, щелкнула языком, пустила лошадь в галоп и направила по стежке, которая вела через поля к лесу. Герберт был и ошарашен, и заворожен, Ольга гнала повозку по кочкам и буеракам, не разбирая дороги, на ее лице застыло выражение упрямой решимости, волосы развевались. Такой Ольги он не знал! Такой прекрасной и такой чужой.

Они любили друг друга до самого утра, а утром Герберту надо было ехать в Тильзит, в гостиницу, затем на вокзал. Ольга полями пошла домой.

Спустя месяц он приехал с новостями. Он поговорил с родителями, но они пригрозили лишить его наследства, если он женится на Ольге. Виктория познакомилась с офицером, отпрыском старинного обедневшего дворянского рода, молодой человек хочет на ней жениться и стать владельцем поместья. Родители и Герберту присмотрели невесту, сироту, наследницу сахарного завода, мать Герберта нашла, что эта девица сможет нарожать и вырастить кучу детей, а отец говорил, мол, имея два сахарных завода, они с Гербертом со временем создадут настоящую сахарную империю. Скандал вышел, крик и слезы. В конце концов Герберт просто уехал. Одна из тетушек завещала ему кое-какие деньги, их недостаточно, чтобы жениться на Ольге и содержать семью. Но на несколько лет денег должно хватить. А потом – уже скоро, это Герберт знал точно, – он совершит что-нибудь великое, вот только не знал пока, что именно.

Как и своим родителям, Ольге он ничего не обещал, но и ни в чем не отказывал, а Ольга не донимала его вопросами и не жаловалась. Ведь было еще по-летнему тепло, школьные каникулы, правда, закончились, но на лесную пташку – любовь Ольга и Герберт находили время. Вот только Герберт был рассеян. Он считал, что у Ольги накопилось множество упреков, невысказанных, и за это молчание он злился на нее, но в то же время злился и на себя самого. Он не хотел покориться родителям и не хотел разрыва с ними. Он не знал, как быть. Через несколько дней он и от Ольги просто уехал.

17

На сей раз в Аргентину. Снова было долгое морское путешествие, но теперь он совершал его не с военными, а с немцами, которые отправлялись в эмиграцию или уже были эмигрантами и, побывав на родине, снова возвращались в эмиграцию; здесь были пастор немецкой общины Буэнос-Айреса, представители Баденской анилиновой и содовой фабрики, которые из Аргентины намеревались ехать дальше, перевалить через Анды и добраться в Чили, ученые из Института имени императора Вильгельма, задумавшие повторно пройти по маршруту экспедиции Александра фон Гумбольдта, были, наконец, и просто бездельники, любители приключений и путешествий.

Герберт не остался в Буэнос-Айресе, а сел на корабль, поднялся вверх по Паране, могучей реке, каких он в жизни не видел. Он должен был признать, что аргентинская Парана, пожалуй, превосходит Рейн или, во всяком случае, своей мощью не уступает германскому гиганту. Подступающие к самой воде дикие рощи апельсиновых деревьев и заросли ивняка, длинные узкие рукава и притоки, которым не было конца, – когда уже казалось, что они заканчиваются, они вдруг разливались, превращаясь в широкие тихие озера; на берегах не видно поселений, зато повсюду множество тайн и загадок, порой раздавались крики обезьян и пение птиц, порой воцарялась тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Прибыв в Росарио, Герберт поездом поехал в Кордову, он сидел в пустом вагоне, смотрел в окна и по обе стороны железной дороги видел лишь бесконечную равнину. Станции были покинутыми, поезд останавливался, ехал дальше, однако Герберт ни разу не слышал голосов людей. Вдоль железной дороги он много раз видел павших лошадей и коров и больших птиц, терзавших падаль и даже на шум поезда не поднимавших голову. Растущие там и сям деревья были истрепанными или сломанными, над равниной носился резкий холодный ветер, он врывался в вагон, и лицо Герберта обдавало леденящим холодом, он продрог так, что зуб на зуб не попадал.

В Кордове он купил лошадь, запасся провиантом и отправился в Тукуман. В пути он обгонял длинные караваны повозок с высокими колесами и полукруглыми крышами, эти фургоны, нагруженные зерном, тянули шестерки быков. Герберт видел и стада диких лошадей: примчавшись галопом, они некоторое время скакали рядом, потом галопом же уносились прочь. Деревни были маленькие и бедные – несколько домов с красными фасадами и белыми зубцами на стенах. Белизна бесконечных солончаков слепила глаза, а когда поднялся ветер, налетел мелкий красный песок, он проникал сквозь одежду, забивал поры, попадал в глаза, уши и рот. Вечерами Герберт разводил костер и жарил на огне то, что удавалось купить в деревнях или в усадьбах, – курицу, кусок мяса, картошку. Потеплело. И вот исчезла неизменная в своем однообразии бесконечная равнина. Из мглы на горизонте выступили высокие горы, лиловатые, с белыми вершинами. Анды!

Однажды на привале его укусила в ногу змея. Надеясь найти в ближайшей деревне врача или хоть цирюльника, он взобрался в седло, поскакал, но уже скоро ослаб и свалился с лошади. Пришел же он в себя спустя несколько часов, а может быть, и дней, вокруг него стояли женщины и дети с землисто-красной кожей, раскосыми глазами и выпирающими скулами. Индейцы. На ноге, в месте укуса, был сделан надрез и не зашит, а только перевязан, однако рана не воспалилась. Герберт отпорол край подкладки своего френча и дал индейцам несколько золотых монет, которые приберегал на крайний случай, потом он поклонился, сел на коня и уехал. Индейцы неотрывно смотрели и смотрели ему вслед, медленно поворачивая головы.

Через день он добрался до Тукумана, больной, в лихорадке. А когда выздоровел, ни времени, ни денег у него уже не осталось, надо было возвращаться, так и не побывав в Андах. Да ведь все равно его любовь принадлежала равнине, небу, огромным куполом раскинувшемуся во всю ширь окоема, и простору, где взгляд беспрепятственно устремляется вперед и теряется в пространствах. Но он жалел, что не прошел по вечным андским снегам.

Зато он побывал в снегах Карелии. Там, сразу после возвращения из Аргентины, проходило его следующее одинокое путешествие в безлюдные просторы, он снова путешествовал верхом, но теперь взял с собой собаку. Он собирался объездить всю страну летом, за две-три недели, увидеть белые ночи, убить медведя. Однако задержался надолго, так как не мог расстаться с золотом, которым солнце утром заливало стелющийся по земле туман, вечером – тихие воды озер и рек, ночью – узкую полоску на горизонте, не мог расстаться с белыми березами и прозрачными рощами, с лебедями, величаво плывшими по озерной глади, плавно взмывавшими над водным зеркалом и величаво опускавшимися на воду, не мог расстаться с лосями, этими крепкими, сильными созданиями, приверженными одиночеству, как сам Герберт. Он питался рыбой, грибами и ягодами, он примирился с тучей комаров, с утра до ночи зудевших над головой. В сентябре повсюду засверкали новые краски: ярко желтела листва берез, багровели брусничники, там и сям выступала темная зелень сосен и белые пятна лишайников.

Зима настала раньше обычного. Карелы, почуяв ее приближение, предупредили Герберта. Однако он разделял убеждение «железного канцлера»: дескать, немцы боятся Бога, и больше ничего и никого на свете, и, пренебрегая опасностями, отправился в путь. Когда выпал первый снег, Герберт укрылся в какой-то хижине. Но долго оставаться в ней было нельзя – могло завалить снегом, так что не выберешься. И он опять пошел вперед, пробиваясь сквозь метель, и за неделю добрался до почтовой станции, той самой, где его предупредили о скором приходе зимних холодов и где его уже считали погибшим. Думали, он сдался снегу и холоду! Нет, он не сдался. После Карелии он уверовал, что сможет преодолеть все на свете – нужно лишь не сдаваться.

18

Затем последовали путешествия по Бразилии, Кольскому полуострову, Сибири и на Камчатку. Везде он проводил по многу месяцев, а в Сибири пробыл почти год. В перерывах между путешествиями он приезжал к родителям, которые все-таки не оставляли своих планов – выдать Викторию за офицера и женить Герберта на богатой наследнице. Но все уже пошло по-другому. Виктория встретила молодого человека, владельца фабрики в Рурской области, который интересовался Викторией, а не поместьем ее родителей; у богатой наследницы было достаточно честолюбия и самостоятельности, она и без Герберта успешно управлялась со своим сахарным заводом. Герберт надеялся, что наследница разобидится, так как ее заставляют ждать, а Виктория выйдет замуж и уедет на Рур и тогда родители все-таки отпишут поместье ему с Ольгой. Но старики не сдавались, напротив, они наседали на Герберта и грозили всяческими карами. Чтобы избавить себя от громовых тирад отца и слез матери, он уезжал в Берлин или к Ольге.

Он вырывался то на несколько дней, то на одну-две недели. Останавливался в тильзитской гостинице, брал в аренду лошадь и каждый день приезжал к Ольге. Когда она проверяла школьные тетрадки, или шила, или стряпала, или консервировала ягоды и овощи, он, сидя рядом, смотрел на нее. И рассказывал о своих путешествиях, тех, которые уже совершил, и тех, которые собирался предпринять. Она слушала и расспрашивала о подробностях; она читала о местах, где проходили его путешествия, и много знала. Иногда Герберт нанимал лошадь с коляской, и они уезжали и устраивали пикник на берегу Немана; иногда садились в Тильзите на первый утренний поезд до Мемеля[14] и с последним поездом возвращались, весь день проведя на пляже Куршской косы.

Ольга, конечно, хотела бы, чтобы он занимал большее место в ее жизни. Хотела бы, чтобы по средам он тоже пел в церковном хоре, а в воскресенье, когда она играла на органе, был бы ее калькантом – качал бы воздух в мехи. Хотела бы, чтобы в сентябре он помогал ей устраивать детский праздник в память Эннхен из Тарау[15] и чтобы вместе они радовались, глядя, как хорошо растет Айк. Но если они появлялись вместе на людях, Герберт или очень робел, или, наоборот, держался не в меру самоуверенно, не находил с другими людьми верного тона и чувствовал себя не в своей тарелке.

Она понимала, что в жизни Герберта ей досталась роль почти как у любовницы женатого мужчины. Он живет своей жизнью, занимается своими делами, а иногда, выкроив время, маленький отрезок своей жизни проводит с возлюбленной, которая не вхожа ни в его мир, ни в его дела. Но Герберт не был женат, у него не было жены и детей, к которым он возвращался бы. Ольга знала, что он ее любит и он близок с ней настолько, насколько вообще способен быть близким с другим человеком. И знала, что он счастлив с ней так, как только и мог быть счастлив с другим человеком. Он безотказно давал ей все, что только мог дать. И был не способен дать ей то, чего ей так сильно недоставало.

В мае 1910 года Герберт выступил на заседании Тильзитского отечественного географического и исторического общества с докладом о задачах Германии в Арктике. В каком-то ресторане он случайно разговорился с председателем общества, рассказал о своих прежних путешествиях и о намеченном путешествии в Арктику и тут же получил приглашение выступить перед членами общества – заманивать докладчиков в Тильзит председателю удавалось не без труда. Актовый зал гарнизонного училища был полон, Герберт поначалу говорил медленно, неуверенно, то и дело умолкая, однако, заметив заинтересованность на лицах слушателей, воодушевился, ожил, и дальше рассказ пошел бойко.

Он рассказал, как в 1865 году Петерман попытался выйти в свободное от льдов арктическое море[16], о чем многие в те годы мечтали, об исследованиях восточного побережья Гренландии, предпринятых в 1869–1870 годах Кольдевеем на судах «Германия» и «Ганза», в той экспедиции команда «Германии» собрала важные научные данные, а команда «Ганзы», потеряв свой корабль, пережила героическую одиссею, дрейфуя всю зиму на льдине и лишь весной добралась на шлюпках до обитаемых мест. Воспитание немецкой мужественности, немецкая отвага и немецкий героизм в Арктике получили великолепное подтверждение, немцы могли бы водрузить флаг Германии на Северном полюсе, покорением которого похваляются американцы – Фредерик Кук и, оспаривая его приоритет, Роберт Пири. Однако вместо Арктики в центре интересов Германии оказалась Антарктика, – Герберт заявил, что не понимает этого и также не находит у него сочувствия неудача антарктической экспедиции Эриха фон Дригальского 1901–1902 годов. «Будущее Германии лежит в Арктике. В девственной чистоте дремлет эта земля под покровом снега и льда. Богатства, скрытые в ее недрах, охотничьи и рыболовные промыслы, Северный морской путь, который обеспечит Германии быстрое и легкое сообщение с заокеанскими колониями. Арктика не воспротивится германскому продвижению, если мы отважимся на него с верой в Бога и в самих себя».

Герберт сошел с кафедры под аплодисменты и запел «Песнь немцев», вся публика встала и, подхватив песнь, грянула: «Германия, Германия превыше всего!»

19

– Тебе это неинтересно, – сказал Герберт Ольге, отправляясь на доклад. Но она все-таки пошла, в лучшем своем платье синего бархата с глубоким вырезом и белой шелковой шемизеткой, и радовалась, замечая восхищенные взгляды мужчин. Потом она стояла у окна и дожидалась окончания приема, на котором все поздравляли Герберта и поднимались тосты за Германию и императора, за морской флот и Арктику, а также за Герберта. Он подошел к Ольге, лицо его сияло, глаза блестели, и Ольга сказала ему те слова, какие ему хотелось услышать. Разве это сияние, разве этот блеск глаз не заслужили самых горячих похвал?

Несмотря на поздний час, в конюшнях Герберту дали в аренду экипаж, и он отвез Ольгу домой. По дороге он говорил без умолку. Ему хотелось услышать от Ольги, что и она считает особенно удачными те моменты доклада, которыми он больше всего гордился: что он убедительно говорил о своем неверии в немецкие антарктические амбиции, что свои арктические мечты он представил ярко и наглядно и что теперь пора от слов переходить к делу. Ольга со всем соглашалась, но отвечала все короче, односложнее, и в конце концов он замолчал.

Месяц заливал поля белым сиянием, Ольга думала о снегах, о Северном и Южном полюсах. Но был месяц май, воздух дышал теплом, заливался песней соловей. Ольга взяла Герберта под руку, он придержал лошадь, и они завороженно прислушались.

– Говорят, если поет соловей, когда кто-то умирает, смерть бывает легкая, – прошептала Ольга.

– Он поет для влюбленных.

– Для нас! – Она прижалась к нему, он обнял ее за плечи. – Так что же тебя туда тянет?

– Мы, немцы…

– Ах нет же, не «мы немцы»! Чего ты там хочешь?

Он молчал, она ждала ответа. Ей вдруг почудилась грусть в шелесте листвы, в фырканье лошади и даже в пении соловья. Они словно пытались сказать ей, что ее жизнь – сплошное ожидание чего-то несбыточного и этому ожиданию никогда не будет конца. При этой мысли Ольга вздрогнула, Герберт, почувствовав ее дрожь, сказал:

– Мне все это под силу. Полюс и Северный морской путь. Я еще не был там, но уверен, я это одолею. – Он кивнул и повторил еще раз: – Одолею!

– И что тогда? Ты достигнешь полюса или пройдешь Северным морским путем – а дальше-то что? Что это даст? Ты же сам говорил, что на полюсе ничего нет, а Северный морской путь большую часть года непроходим для судов. Он и останется непроходимым, даже если ты один раз его пройдешь.

– Зачем ты спрашиваешь… – Он поднял на нее измученный взгляд. – Знаешь ведь, что у меня нет ответов на твои вопросы.

– Ширь? Простор без конца и края? Этого ты ищешь?

– Называй как хочешь. – Он пожал плечами. – В гвардии у меня есть друзья, так вот, они говорят, скоро будет война. Значит, пойду на войну. Но если войны не будет… Не знаю, как еще тебе объяснить…

«Ничего ты не объяснил, – подумала она. – Ничего».

20

До самой зимы он работал над своим докладом. Он понимал, что успех в Тильзите отнюдь не гарантирует успеха в Берлине, Мюнхене и других крупных столичных городах. Там публика более осведомленная и критически мыслящая. Там не умолчишь о том, что Норденшельд еще в 1878–1879 годах прошел Северным морским путем, или о том, что споры, кому принадлежит приоритет – Фредерику Куку, который якобы достиг Северного полюса в 1908 году, или Роберту Пири, покорившему полюс годом позже, – свидетельствуют, как сложно подтвердить либо опровергнуть подобное достижение. Плавание вдоль северного побережья Евразии – тут необходима большая удача и требуется немалое время. Это все знают, а что еще нужно знать? Экспедиция к Северному полюсу с неоспоримыми доказательствами достижения поставленной цели – предприятие дорогостоящее, опасное и тяжелое… Не будет ли оно в конце концов выполнено летательными аппаратами, которые совершенствуются с каждым днем?..

Герберт решил сделать доклад о Северном морском пути, – он обоснует, что немцам необходимо его исследовать и необходимо, чтобы исследовал путь он, Герберт Шрёдер. Сибирское побережье Ледовитого океана недостаточно картографировано, оно отражено на картах хуже, чем берега Гренландии и Северной Америки. Когда эти берега будут исследованы, когда будет произведена их картографическая съемка, тогда только и можно будет вынести окончательное суждение о перспективах навигации по Северному морскому пути из Европы в Азию. Когда сомкнется кольцо вокруг Арктики, тогда только станет возможно разведать ее полезные ископаемые.

Работая над докладом, Герберт также писал письма, предлагая выступить с докладом в различных научных обществах – географических, этнологических, этнографических, краеведческих, антропологических, палеографических и океанографических. Он написал Эриху Дригальскому, просил видного ученого и путешественника публично поддержать начинание, написал в берлинские и гамбургские фирмы прошения о помощи со снаряжением, одеждой, провиантом, написал издательской фирме Брокгауза – предложил напечатать открытки с видами Арктики, с тем чтобы часть выручки от продажи открыток пошла на снаряжение экспедиции. Заручившись согласием научных обществ и договорившись о своем выступлении, он разослал приглашения на свой доклад правителям и политикам, фабрикантам и банкирам, а также другим влиятельным лицам.

Ольга радовалась, так как в эти месяцы Герберт проводил с ней больше времени, чем когда-либо раньше. Он читал ей готовые страницы доклада, письма и прошения, прислушивался к ее советам. Она научила его писать доклад не весь сразу от начала и до конца, а отдельными кусками, которые потом можно будет по-разному компоновать и использовать в новых докладах. Она научила его говорить без бумажки, сначала он заучивал наизусть небольшие отрывки, потом привык обходиться короткими тезисами. Ольга репетировала с ним, при этом перебивала, делала реплики, в то время как он говорил, задавала вопросы, выкрикивала возражения. Она отучила его от привычки теребить волосы в моменты растерянности или смущения и отучила повышать голос, отвечая на критику и возражения. Она сделала из Герберта оратора.

Она растолковала ему, что если он хочет найти ходатаев и сторонников, готовых вложить деньги в экспедицию, то должен научиться обхождению с самыми разными людьми, а начать учиться этому он может хоть сейчас, в ее деревне. И он стал более обходительным. Пропала его нелюдимость. Но осталась резкость, которая зачастую выглядела как высокомерие.

Тем временем Виктория вышла замуж и уехала в Рейнскую область, а наследница сахарного завода нашла себе другого сахарозаводчика, но, несмотря на это, родители Герберта стояли на своем: Ольга не годится в жены их сыну. Деньги, полученные Гербертом от покойной тетушки, таяли, и родители надеялись, что ввиду надвигающихся финансовых неурядиц сын станет сговорчивей. Пока что результатом было лишь то, что он нашел в Тильзите гостиницу подешевле и перестал арендовать экипаж: в Шмалленингкен он ездил на пригородном поезде, от станции до деревни шесть километров шел пешком – или бежал бегом. А так как перед домом, где жила Ольга, больше не стояла пролетка с лошадью, то Герберт мог оставаться до утра, не привлекая к себе излишнего внимания.

Однажды в декабре Герберт пришел вечером уже затемно. Ольга и не ждала его так поздно. У нее гостил Айк – в той крестьянской усадьбе другие дети заболели, Занна сбивалась с ног от хлопот – всех надо было поить липовым отваром да еще делать компрессы и растирать камфарным спиртом, и Айка надо было уберечь от заразы. Ольга и Айк играли, Герберт поморщился, однако сел рядом и тоже стал играть. Вскоре Ольга занялась ужином, а он с Айком продолжал играть, все втроем они сели ужинать, после ужина Герберт и Айк еще поиграли, пока Ольга мыла посуду. Она слушала, о чем они говорят: «Приятель, не сердись», – это была новая настольная игра, обоим еще не знакомая, и оба сердились, теряя терпение, спорили, смеялись. Потом Ольга уложила Айка спать в кровати, которая, не помещаясь в спальне, стояла на кухне, и низко спустила лампу над столом, чтобы свет не мешал Айку.

Герберт читал – с почтой пришел отчет Амундсена о предпринятом им в 1903–1905 годах плавании по Северо-Западному морскому проходу. Ольга положила перед собой стопку тетрадей и открыла ту, что лежала сверху. Но она не читала. По ее щекам катились слезы.

Герберт поднял голову и взглянул на нее.

– Что с тобой? – Он встал и опустился рядом с Ольгой на колени. Он гладил ее руки и шептал: – Что с тобой?

– Это просто… – Она тоже заговорила шепотом, и тут словно прорвало плотину – Ольга разрыдалась. – Это… – От слез она не могла говорить и только качала головой.

– Что?

– Слышишь, как дышит Айк?

21

Двадцать первого марта 1911 года Герберт выступил в Альтенбурге с первым из своих докладов и обрел первого финансового покровителя в лице герцога Эрнста Заксен-Альтенбургского.

Он хотел летом 1912 года выйти в плавание и пройти Северо-Восточным морским путем, полагая, что одного года хватит на сбор денежных средств и подготовку экспедиции. Но фон Дригальский подвел – мало того что он не поддержал экспедицию Герберта, он резко выступил против, аргументируя тем, что у Герберта недостаточно географических знаний и нет ни малейшего опыта путешествий в Арктике. Гамбургские и берлинские фирмы не торопились выкладывать деньги на экспедицию, издательство Брокгауза, вначале с энтузиазмом встретившее идею о выпуске открыток, неожиданно потеряло к ней интерес. Герберту до зимы 1912/13 года пришлось мотаться со своим докладом по всевозможным городам, пока он не собрал необходимые средства. И то лишь для предварительной экспедиции, в которой предстояло испытать и проверить снаряжение, провиант, а ее участники могли бы освоиться с условиями жизни в Арктике и сплотиться в единую команду. Герберт надеялся, что успех предварительной экспедиции вызовет в обществе волну воодушевления в пользу его главного предприятия.

Намеченной целью была Северо-Восточная Земля, один из островов в архипелаге Шпицберген; этот малоизученный остров Герберт намеревался пройти из конца в конец до наступления зимы. Он запланировал выйти в поход в начале лета 1913 года, однако ввязался в переговоры о проведении лотереи для финансирования главной экспедиции, а переговоры проходили трудно и затянулись. Когда он наконец выехал в Тромсё, где должен был встретиться с другими участниками экспедиции, заканчивался июль.

Вечером накануне отъезда он простился с Ольгой. В первое время она относилась к этой экспедиции так же, как ко всем столь частым путешествиям Герберта, в которые всегда провожала его на вокзале или в порту. Но тут он попросил ее заранее приехать в Берлин и побыть с ним до отъезда. Ольга приехала; она не понимала, то ли должна радоваться: он так хочет прощальной близости, – то ли тревожиться: ведь, наверное, Герберт втайне испытывает страх.

Он встретил ее на вокзале, привез в квартиру, которую снимал здесь уже несколько месяцев, занимаясь подготовкой экспедиции, и ушел, оставив Ольгу одну, – были назначены какие-то переговоры, и он не мог сказать, когда вернется. Он был какой-то напряженный, загнанный, рассеянный. Ольга решила, что не станет поддаваться этому настроению, однако, дожидаясь его возвращения в этой квартире, она начала беспокоиться, и беспокойство ее все больше росло. Она ходила взад-вперед по квартире, от окна в кухне, откуда был виден двор, шла в коридор и гостиную, к окну в кабинете с видом на площадь с цветниками и фонтаном, – потом обратно. Она не хотела шпионить, но все-таки остановилась у письменного стола Герберта и заглянула в его бумаги: перечни, счета, проспекты, карты, выписки, письма, заметки. Здесь же был листок со стихотворением, переписанным рукой Герберта:

Семь раз отмерь – и вперед!

Силе своей верь!

Пусть жизнь твоя оборвется на взлете

В борьбе человечества смелой, –

Знай: это лучше, чем сгинуть в болоте

Обыденности замшелой!

Вот это он и хотел ей сказать? Что он уезжает, чтобы его жизнь оборвалась на взлете?! Быть может, у него на уме вовсе не переход через Северо-Восточную Землю и он вынашивает гораздо более грандиозные планы? Он хочет все-таки пройти Северным морским путем или покорить Северный полюс? И на самом деле он не рассчитывает вернуться до начала зимы?

В кухне она нашла картошку, яйца, сало и приготовила отменное «крестьянское жаркое». Нашла также шампанское, поставила бутылку под струю холодной воды, нашла и красное вино. Вернулся Герберт, они поели. Говорил он лишь об одном – что до сих пор у него нет судна, он должен зафрахтовать судно в Тромсё, а что будет, если в Тромсё не окажется нужного судна?

Потом, в постели, она сказала:

– Я прочитала твои стихи.

Он не ответил.

– Ты вернешься до начала зимы?

– Эти стихи я написал много лет назад. Никакого особенного отношения к моей экспедиции они не имеют.

– До начала зимы?

– Да.

22

Еще в августе Ольга прочитала в «Тильзитской газете» о том, что два участника экспедиции, уже прибывшие в Тромсё, покинули экспедицию и вернулись в Германию. Это могло означать только то, что Герберт решился зимовать на Шпицбергене или на Северо-Восточной Земле. Ольга ужасно расстроилась, почувствовала себя обманутой в своих ожиданиях, она даже написала Герберту гневное письмо, которое отослала в Тромсё до востребования. Не важно, если он получит это письмо лишь после своего возвращения! Ей надо было выплеснуть свой гнев. Прошло два дня, гнев улетучился, и она написала новое письмо, а на конверте сделала пометку: «Прочесть первым!» Это письмо, в котором она призывала Герберта не падать духом из-за предстоящей долгой темной зимы, он тоже мог получить лишь по возвращении. Но теперь Ольга ободряла и себя, чтобы не падать духом. И корила себя. Он же все одолеет, только не должен сдаваться… Ах, ну почему она даже не попыталась вовремя его разубедить, рассеять его карельский морок!

В январе она прочитала новое сообщение в «Тильзитской газете». Судно, которое Герберт купил и снарядил в Тромсё, застряло в паковых льдах. Герберт и еще три участника экспедиции сошли на берег раньше и отправились в поход по Северо-Восточной Земле, а судно, затертое льдами, уже не могло прийти за ними в назначенное место. Капитан и несколько человек из команды в конце концов решились пешком пройти триста километров до ближайшего норвежского поселка, капитан дошел до него, единственный из всех, и был в ужасном состоянии, с сильнейшими обморожениями и до того измученный, что несколько дней вообще не мог говорить. Все его спутники остались в снежной пустыне.

Теперь газета каждую неделю печатала сообщения о судьбах экспедиции. В январе вышла в путь норвежская спасательная экспедиция, в феврале – немецкая, в марте – еще одна немецкая, в апреле – третья и в мае – четвертая. Если не было никаких новостей, кроме сообщений об отправке новой спасательной экспедиции или о возвращении прежних, авторы статей принимались размышлять и анализировать. На Шпицбергене и на Северо-Восточной Земле кое-где стояли хижины, ранее сооруженные другими полярниками или охотниками и китобоями, – быть может, участники экспедиции Герберта нашли пристанище в одной из хижин? Но где, в какой? Куда направились те, что вышли в путь с капитаном, но потом с ним расстались и пошли без него? Какой маршрут выбрали Герберт и трое его спутников? Или им пришлось зимовать и они нашли хижину или поставили палатку, а когда зима закончится, они придут на берег той бухты, где по первоначальному плану их после перехода через Северо-Восточную Землю должно было подобрать судно? На страницах газеты выступали эксперты, настоящие и самозваные, они доказывали, что пропавших без вести найдут и спасут, или что нет ни малейшей надежды на спасение, или что все будет зависеть от влияния Гольфстрима на погодные условия Северо-Восточной Земли. О Герберте тоже писали, о том, какой он бывалый военный и опытный землепроходец, о совершенных им многочисленных путешествиях, о его энергичности и решительности, но писали и о его легкомыслии – ведь экспедиция вышла в путь слишком поздно, в июле.

Ольга читала все статьи и заметки, но ее не интересовало, какие снаряжают спасательные группы и откуда они отправляются. Одно она хотела знать – что с Гербертом. В апреле были спасены два участника его экспедиции, они вышли вместе с капитаном, но не выдержали и вернулись на судно; еще четверо умерли. Но двое выживших не имели известий о Герберте с того дня в августе, когда он отправился в переход через Северо-Восточную Землю. В июле вернулась одна из спасательных экспедиций, эти люди пытались найти Герберта и прошли несколькими маршрутами по Северо-Восточной Земле, но так и не обнаружили никаких следов. Газета напечатала о них лишь крохотную заметку. В тот день Австрия объявила войну Сербии.

Ольга не теряла надежды и писала Герберту в Тромсё до востребования. Она знала, что спасательные мероприятия уже прекращены. Но каждый раз, когда она раскрывала газету, сердце у нее сильно билось, и каждый раз она убеждалась, что снова нет сообщения о том, что Герберт неожиданно объявился в каком-нибудь лапландском или датском поселке. Ольга где-то прочитала об экспедиции датчан, которые выжили после двух зимовок в Гренландии. Где она это вычитала, она забыла, да и не важно где, она совсем не хотела снова отыскать то сообщение и, перечитав его, обнаружить, что в первый раз ошиблась и зимовка у датчан была только одна.

Она мучилась, так как не могла представить себе реальное положение Герберта. Вот Германскую Юго-Западную Африку она в той разлуке с Гербертом живо себе воображала, ведь он так ярко описывал все в своих письмах, а полевая почта работала надежно и доставляла письма регулярно. Из Аргентины и Карелии он писал довольно редко, зато потом, вернувшись, много рассказывал об этих землях; так было и после его возвращения из Бразилии и с Кольского полуострова, из Сибири и с Камчатки. Но Арктику Ольга не могла себе представить – или намеренно избегала этих мыслей? Снега и у них тут зимой хватало, и ледоход она видела на Немане, и скованный льдом Куршский залив. Но ледяные пустыни, глетчеры, айсберги, белые медведи, моржи и люди в толстых меховых шубах, стоящие в героических позах рядом с санями, лыжами и ездовыми собаками, – газетный художник сделал из фотографий лаконичные рисунки с тонкими черными линиями. На взгляд Ольги, они напоминали карикатуры. Как будто арктическая экспедиция – это повод для шуток! И упреками она себя изводила совершенно всерьез. Ну почему она никогда не обсуждала с Гербертом его проекты и планы, почему никогда не высказывала сомнений? Почему она никогда не пыталась его отговорить? Она радовалась, видя его воодушевление, живой блеск его глаз, как будто он ребенок, как будто все это – детская игра. И вот игра погубила четыре жизни. А может быть, и восемь, если Герберт и его товарищи не вернутся.

23

Германия объявила войну России. Русские заняли Тильзит, через некоторое время – оставили. Люди стояли на улице и прислушивались к грому пушек – шло сражение при Танненберге. Потом война откатилась на восток, и жизнь в деревне снова вошла в привычную колею. Осенью – сбор урожая, молотьба, вспашка на зябь, весной – удобряли, боронили, сеяли, а военным летом 1915 года пололи сорную траву, мотыжили, обирали колорадских жуков на картофельных полях – все как в мирное время.

Вот только мужчин в деревне не стало, а многие жены и матери носили траур. Остались старики и мальчишки, на их плечи легла вся работа, которую раньше делали мужчины. Ольгиным друзьям из соседней деревни повезло. Хозяин вернулся с войны, он потерял левую руку, но все-таки он вернулся. Жена ходила по деревне, сияя от радости, хотя, вообще-то, не хотела похваляться своим женским счастьем.

Ольга уже ни на что не надеялась по-настоящему. С отъезда Герберта прошло два года, и лишь мечтанием могло быть то, что Герберт на Шпицбергене продержался дольше, чем те датчане в Гренландии, – когда это мечтание настигало Ольгу, она немедленно гнала его прочь. Но смерть Герберта – нет, это тоже было нереально. Она думала о нем, говорила с ним, и все было ничуть не иначе, чем во время его прежних долгих путешествий, когда она думала о нем, и говорила с ним, и вспоминала его. Она уже давно научилась жить в разлуке с Гербертом, ведь уезжал он часто и отсутствовал подолгу. И у нее не было ощущения, что их последняя разлука слишком уж затянулась.

Но хотя он и не исчез из ее жизни, массовая гибель солдат во Франции в конце концов заставила Ольгу осознать смерть Герберта. От подруги по учительской семинарии пришло письмо, она писала о смерти двух своих младших братьев и о гибели их товарищей в крупных сражениях на Марне, во Фландрии и Шампани. Прочитав письмо, Ольга подумала: идет истребление нынешнего молодого поколения, с ним погибает и Герберт. Она не могла вообразить себе Герберта среди льдов. Ей легко было представить, как Герберт бросается в атаку, одну из тех, о которых писали газеты, – молодые бойцы шли на смерть храбро и радостно.

Осенью умерла от истощения бабушка Ольги. Она жаловалась на боли в животе, день ото дня худела, но не захотела переехать к Ольге, чтобы та за ней ухаживала: хочу, мол, умереть в своей постели. Соседи, часто заходившие проведать старушку, однажды утром нашли ее мертвой.

Когда Ольга приехала, гроб с бабушкой уже стоял в церкви. Ольга села рядом и провела всю ночь в бдении у гроба. С вечерних сумерек и до утренней зари просидела она рядом с женщиной, которая взяла ее к себе и вырастила, однако так и не полюбила. Ольга горевала не о том, что было между нею и бабушкой, а теперь вот миновало, она горевала о том, чего у них не было. Она печалилась и о непрожитых жизнях погибших на войне молодых мужчин, и о жизни, которую она никогда не проживет с Гербертом. Впервые все стало реальным: утрата, прощание, боль, скорбь. Она расплакалась и долго-долго не могла успокоиться.

24

Она по-прежнему учила детей в своей деревне, потом по Версальскому договору земли к северу от Немана были отторгнуты от Германии и перешли под управление Франции, а в 1923 году были аннексированы Литвой. Тогда Ольга стала работать в деревне на южном берегу Немана.

В те годы ее радостью был Айк. Смышленый мальчуган, он изобретательно и ловко мастерил разные поделки, построил себе лодку и деревянный самокат, вместе с тем он любил мечтать, а рассказов о дальних странах и широких морских просторах просто не мог наслушаться. Когда, прочитав Джонатана Свифта, он взялся за Даниеля Дефо, Ольга стала рассказывать ему о путешествиях Герберта, о Германской Юго-Западной Африке, об Аргентине и Карелии, о Камчатке и Сибири. Но о Шпицбергене Ольга не могла и не хотела говорить, как и о том, что Герберт пропал без вести.

В ее рассказах Герберт представал настоящим героем – не молодым провинциалом из Померании, который, переоценив свои силы, погиб от холода, а отважным искателем приключений, которого неудержимо влекли просторы и дали, который никогда не сдавался, стойко переносил величайшие трудности и не отступал перед величайшими опасностями. Герберта, который в глазах света погиб, потерпев неудачу, Ольга пыталась хотя бы одному человеку обрисовать его таким, каким он сам себя видел и каким хотел представать в глазах других людей. Она словно начисто забыла все, в чем раньше упрекала себя. Позднее она спохватилась – не дай бог, Айк заблудится в жизни так же, как Герберт, – Герберт ведь заблудился и в конце концов погубил и себя, и своих спутников. Но спохватилась поздно – она уже не имела влияния на Айка.

Благодаря своим способностям он выбрался из деревни: окончив деревенскую начальную школу, поступил в тильзитскую гимназию, затем уехал в Берлин, окончил архитектурный факультет Технического университета. Ольга иногда приезжала повидаться с ним и всякий раз восхищалась: высокий, белокурый, голубоглазый, с открытым лицом, стройный, по-спортивному подтянутый, обходительный. Вскоре он стал получать награды за свои проекты, построил универсальный магазин в Галле, отель в Мюнхене, здание германского консульства в Генуе и на много лет осел в Италии. Однажды она приехала к нему. Он показал Ольге Рим и представил ей свою подругу – эта молодая женщина, еврейка, тоже занималась строительством, она была еще обходительней и, чего Айк, похоже, не замечал, умнее его самого. Ольга прониклась к ней симпатией, надеясь, что Айк уж как-нибудь стерпится с превосходством своей подруги, и вообще было бы хорошо, если бы они поженились. Но Айк вдруг перестал упоминать о подруге в своих письмах.

Летом 1936 года Айк вернулся в Германию, вступил в НСДАП и в СС. Он разглагольствовал о немецком жизненном пространстве на территории от Немана до Урала, о черноземных почвах и просторах зеленых степей, о бескрайних пшеничных полях, простирающихся до самого горизонта, о гигантских стадах коров. В стране, созданной его фантазией, стояли немецкие военные поселения, а вообще земля оставалась безлюдной: работники, которые все же были нужны – как нужны волы, чтобы тянули плуг, или лошади в упряжке, – в его мечтах появлялись неизвестно откуда утром и неизвестно куда исчезали вечером. А он, верхом на коне, свысока командовал этим преображением славянского убожества в германское великолепие.

У Ольги это не укладывалось в голове. Ведь она же из года в год наблюдала за его интересами, его чтением, его любимыми занятиями, она обо всем говорила с ним, во всем его поощряла. А теперь – вот это? Как же он мог так переиначить и исказить все, во что она верила и чем жила? Ей даже в голову не приходило вступить в партию социал-демократов, но она всегда голосовала за ее кандидатов. Она с любовью вспоминала Веймарскую республику, в которой учителя пользовались бóльшим уважением, чем прежде, в империи имели больше прав и лучше зарабатывали. Ольга состояла в совете Всегерманского Союза учительниц вплоть до того дня, когда Союз, не дожидаясь идеологического «выравнивания»[17], принял решение о самороспуске. Национал-социализм она отвергла сразу – опять подавай им не в меру большую Германию, хотя еще Бисмарк это задумал и таки сделал ее великой! Значит, за Первой мировой войной последует вторая.

Она попыталась открыть Айку глаза, развеять его бредовые фантазии. Ну какое там земледелие и животноводство? Он же в детстве куда больше любил мастерить или книжки читать, чем помогать в поле и стойле! А когда был студентом – у него же и герань засохла, и кошка сбежала! Он же сам выбрал архитектуру, а не сельское хозяйство! С чего ему вообще это взбрело – просторы до самого горизонта и безлюдные пространства, от востока до запада, где никого и ничего нет? Ведь там живут люди, а в Германии хватает своей пшеницы и своих коров. Но она до него не достучалась. Он обходился с ней мягко-снисходительно, так разговаривают со стариками, отставшими от времени и уже не понимающими его знаков.

Летом на каникулах у Ольги поднялась температура, она подумала, что подхватила грипп, прилегла, заснула, а наутро проснулась глухой. Доктор перепробовал разные средства, позднее Ольга усомнилась: должно быть, сам доктор и не верил в возможность излечения и просто постепенно приучал ее к мысли, что она теперь глухая.

Ей было пятьдесят три года, из школы ее уволили. Дирекция и так собиралась от нее избавиться. Она не вписывалась в новые времена. По своей воле Ольга никогда бы не оставила работу учительницы, но так уж пришлось. Впрочем, она уже довольно давно поняла, что нацисты ее выгонят, и с тех пор, как поняла это, школа становилась для нее все более и более чуждой. Она отдала школе тридцать с лишним лет – ну, пожалуй, и хватит.

В Бреслау была школа для глухих, которая славилась своими успехами. Ольга поехала туда, и поскольку она всю жизнь учила детей речи и сама отличалась богатой речью с большим запасом слов, то в совершенстве выучилась читать по губам. Окончив школу для глухих, Ольга была бы не прочь остаться в Бреслау, деревенской жизнью она нажилась уже достаточно. Но все-таки уехала, так как жизнь в деревне дешевле. Ольга была одаренной и умелой портнихой, еще в учительской семинарии она все платья шила себе сама. Теперь она нашла заказчиц в Бреслау, у некоторых она работала на дому, у других брала заказ, шила дома и через пару дней относила готовые вещи заказчицам. В город ездила на поезде, час в один конец.

Она смирилась со своей жизнью. Стряпала, читала, работала в саду, ходила на прогулки, иногда к ней приезжали погостить бывшие ученицы и ученики или друзья из неманской деревни и их дети. И Айк. Каждый день она замечала, как не хватает ей музыки. Ведь в школе она пела с детьми, в церкви руководила хором и играла на органе, она любила и концерты, на которые иногда выбиралась в Тильзит. Теперь она читала партитуры и в воображении воссоздавала музыку, но это была жалкая замена. Она всегда любила звуки природы, голоса птиц, шум ветра, плеск морских волн. Ей нравилось просыпаться летом под кудахтанье кур, а зимой под звон церковных колоколов. Одна радость все же была – теперь она не слышала громкоговорителей. При нацистах мир стал крикливым, они везде понавешали репродукторов, из которых день-деньской гремели речи, лозунги, призывы, военные марши, от них некуда было деться. Но если и есть такая дрянь, которую ты рад не слышать, то из-за этого ты все-таки не хотел бы не слышать и чего-то хорошего.

25

В силезскую деревню, где жила Ольга, война пришла лишь в феврале 1945 года. Бургомистр успокаивал и призывал людей никуда не уходить, пока однажды сам не исчез. Ольга не слышала приближения фронта, но это слышали другие, и она сделала то же, что другие, – сложила вещи в чемодан и отправилась в путь. Видя военных на грузовиках и танках, она отбегала от дороги, видя летящие чуть не над самой землей самолеты, пряталась в придорожной канаве. В поезд, на который она в конце концов села, попала бомба, паровоз взорвался.

В толчее и суматохе на дороге, среди грохота и лязга танковых гусениц, пронзительного воя самолетов и треска пулеметов, среди беженцев, в панике метавшихся и искавших укрытия, среди криков раненых, взрыва, когда разорвало паровозный котел, среди злобного рева и грохота войны Ольгу окружал кокон полнейшей тишины. Паника людей была беззвучной – она видела разинутые рты, но из них не вырывался крик, в полной тишине мчались по дороге танки, самолеты, точно серые тени, скользили над толпой беженцев, пулеметные очереди прочерчивали линии на земле, поднимая фонтанчики пыли, а когда попадали в кого-то, человек беззвучно, покорно валился наземь или вдруг вскидывался над краем канавы; когда взорвался паровоз, в небо бесшумно взмыл великолепно-яркий огненный шар.

После взрыва и крушения поезда Ольга, как и другие, дальше пошла пешком. И тут начался снегопад. Вначале тихо порхали редкие хлопья, их никто и не заметил. Но затем густо повалил снег, тяжелый и влажный, вскоре его стало по колено. Каждый шаг давался с трудом, каждый шаг был мучителен. И поднялся ветер. Там, где дорога выходила из лесу и пересекала открытые пространства, ветер швырял в лицо снег, словно пригоршни иголок. Когда стемнело, впереди по-прежнему не видно было ни домов, ни огней, и многие перестали бороться. Отойдя в сторону, они опускались на снег под деревом или у пригорка, ложились на бок или навзничь, подсунув под голову рюкзак, точно укладываясь спать. Ольга читала, что замерзающие, устав до изнеможения, садятся где-нибудь, прислонившись к стволу дерева, чтобы немного отдохнуть, перестают ощущать холод и засыпают мертвым сном; читая об этом, она думала: вот, должно быть, хорошая смерть. Теперь она видела лежащих, а спят они или уже умерли, это было не важно. Они смирились. Они как бы манили Ольгу – ложись с нами, ложись с Гербертом, он тоже умер в снегу! Но при мысли, что Герберт мертв, Ольгу охватила ярость: эта глупая смерть при переходе по какому-то острову, где никто не хочет жить, или на каком-то морском пути, где никто не хочет водить корабли, или даже на пути к Северному полюсу, – да какая бы там цель ни втемяшилась Герберту в глупую голову! От ярости сил у Ольги прибавилось, она зашагала дальше. Нет, она не хотела умереть такой смертью, какой умер Герберт.

Ольга в потоке беженцев шла на запад, шла пешком, ехала на телегах, на грузовиках, на поезде. Другие уж, наверное, знают, куда идти, решила она, а еще она думала: если другие сбились с пути, то ей и подавно не найти дороги. К моменту капитуляции рейха она одолела немало – перешла Эльбу, потом Майн и добралась до города на берегу Неккара. Он не был разрушен, и здесь, после многих городов с разбитыми, сожженными, рухнувшими домами, со сгоревшими деревьями на улицах, в садах и парках, с полями развалин, где над кучами щебня торчали печные трубы или церковная колокольня или виднелась крыша бункера, с подвалами, куда люди прятались, юркнув, точно крысы, Ольга почувствовала: вот и пришла.

В службе по размещению беженцев ей выделили комнату, и всего за день она устроилась, разложив свои скудные пожитки, потом с радостным удивлением осмотрелась в городе. Проходя по главной улице, она заметила ателье фотографа и, недолго думая, зашла. На том снимке запечатлена крепкая женщина с чистым открытым лицом, с морщинками возле глаз и от носа к уголкам рта, у нее сосредоточенный взгляд и решительная линия губ. Белые, еще густые волосы стянуты узлом на затылке, та же прическа, что и на девичьей фотографии, сделанной накануне конфирмации. Теперь на Ольге черное платье с белым воротничком, не закрытое, с небольшим вырезом. Она стоит, ни к чему не прислоняясь, ни на что не опираясь, свободно, опустив правую руку и прижав к груди левую, ее поза исполнена достоинства. Ни малейшего напряжения или скованности нет в ее лице и во всей статной осанке, невозможно догадаться, что она глухая.

Она была аккуратной и работящей портнихой, так что вскоре у нее было предостаточно заказов, но, кроме них, не было никаких контактов с людьми, после бегства ее жизнь стала еще более одинокой, чем прежде. Предпринятые ею через Красный Крест розыски друзей, когда-то живших на Немане, остались безуспешными. Она интересовалась историей и политикой, регулярно, внимательно читала газеты, брала книги и партитуры в публичной библиотеке. Она открыла для себя мир кино и привыкла сама додумывать, о чем говорят актеры, если не удавалось прочесть слова по губам.

Она обшивала многие семьи, пока в начале пятидесятых годов после некоторых проволочек – из-за утраченных документов и уничтоженных архивов – не начала получать маленькую пенсию, назначенную ей как бывшей учительнице народной школы по ведомству образования Пруссии. С тех пор она шила только для нашей семьи, так как у нас она всегда чувствовала себя желанной гостьей; этого приработка в придачу к пенсии ей вполне хватало на жизнь.

Часть вторая

1

Она приезжала раз в два-три месяца и оставалась на несколько дней. Она перешивала платья, юбки и блузки, куртки, брюки и рубашки, которые нам отдавали родственники, подгоняла все это для моих старших сестер и брата, а когда брат вырастал из этих вещей, они перешивались для меня. Она латала дыры, прорванные колючей проволокой или терновой изгородью, а то и лыжной палкой, подкладывала с изнанки кусочек ткани или нашивала сверху кожаный лоскут. Износившиеся простыни она разрезала пополам, потом стачивала, соединив еще крепкие края. Она штопала чулки и носки, если на это не оставалось времени у нашей матери, которая, вообще-то, не хотела нагружать ее такой примитивной работой, не подобающей настоящей портнихе.

Когда она приезжала, из спальни родителей вытаскивали швейную машину и ставили у окна в столовой, которая заодно была еще и музыкальной комнатой, так как в ней стояло пианино. Машина была фирмы «Пфафф» – фамилия изготовителя, выложенная светлыми буквами по черному дереву футляра, ярко белела также на черном блестящем боку машины и была вплетена в орнамент из матовых чугунных завитушек, которыми под столиком машина соединялась с педалью. Моих сестер и брата машина раздражала. Из-за нее в комнате делалось тесно, а им надо было заниматься на пианино, виолончели и скрипке. А я ее любил. Мне казалось, это какая-то чудесная вещь, как в кухне старая плита с белыми эмалированными стенками и черными конфорками, или на залитых горячим асфальтом улицах паровой каток, или на площади черные старомодные такси – дрожки с бензиновым двигателем, или на вокзале черные паровозы с зелеными вагонами.

А ее шум! Тук-тук, тук-тук, тук-тук, четкое цоканье, негромкое полязгивание, шуршание, пощелкивание, они постепенно нарастали, ускорялись, делались ритмичными и ровными, как быстрый перестук паровозных колес. Через некоторое время шум замедлялся, иногда снова оживал, иногда затихал совсем. В те дни, когда приходила Ольга Ринке – мама называла ее просто Ольгой, а мы, дети, – фройляйн Ринке, – я играл в столовой. Когда меня решили отдать в детский сад, я три дня ревел не умолкая, пока мама не уступила, рассудив, что в большой семье, где есть старшие дети, а отец приходит домой к обеду и нередко приводит гостей, да еще молоденькая помощница по дому, живущая на правах члена семьи, и время от времени бывают еще квартиранты, мне сполна хватит социальных контактов и детский сад не стоит моих слез.

Под стук швейной машины я гонял вагончики по рельсам своей железной дороги, строил из деревянных кубиков дома и фабрики или сам играл в портного, садился на мамину скамеечку, раскладывал перед собой на табуретке лоскутки ткани и передвигал их, одновременно стуча пяткой по полу.

Я долго не понимал, что фройляйн Ринке глухая. Мама не раз пыталась растолковать мне, что значит быть глухим. Но все, что мог я, могли и взрослые – как же тут представить себе, что фройляйн Ринке не может слышать? Чтобы объяснить, мама велела мне заткнуть уши. Но ведь фройляйн Ринке не затыкает себе уши?

Случалось, я кричал на нее, если она не отвечала на вопрос или не обращала внимания на просьбу. Я не смел теребить ее за одежду или дергать за руки, как кого-то из членов нашей семьи, когда на меня не обращали внимания. Но я кричал все громче и громче, а она невозмутимо занималась своим шитьем или чем-нибудь еще, пока ее взгляд не падал на меня. Тогда она говорила со спокойной озабоченностью: «Фердинанд?» – и спрашивала, что со мной такое, а меня это сбивало с толку, и я уже не мог сообразить, о чем хотел попросить или какой вопрос задать.

В пять лет я заболел хроническим воспалением среднего уха. Уши болели, там что-то стучало, шумело, из ушей текло, по нескольку дней уши были забиты гноем, и любые звуки доносились будто откуда-то издалека. Мама отвела меня к врачу, тот страшными инструментами продувал мне нос и промывал уши, обе процедуры были просто ужасны, не столько из-за боли, сколько из-за грубости, когда что-то просовывали внутрь моей головы. Я отчаянно отбивался и ревмя ревел, невзирая на то что мама положила в мою красную сумочку на ремне конфету и обещала, что по дороге домой можно будет ее съесть, если у доктора я буду вести себя как послушный и тихий мальчик. После лечения я какое-то время слышал нормально, но затем уши снова забивало гноем, мой слух слабел и все звуки доносились еле-еле, словно откуда-то издалека.

2

Болел я в детстве часто, уже и тогда, когда распрощался с хроническим отитом. Хуже всего были бронхиты с высокой температурой – из-за них я неделями лежал в кровати.

Помню тишину комнаты, где я лежал, помню приглушенные звуки квартиры и улицы, обрывки скрипичных этюдов сестры и виолончельных упражнений брата, крики ребят, играющих в саду, урчание проезжающего грузовика. Помню игру света и тени на потолке моей комнаты, наколдованную ветвями деревьев за окном, и яркие желтые лучи, прорезавшие темноту, когда по улице проносился автомобиль. И помню чувство одиночества, не покидавшее меня во время болезни. Я любил читать, читал много, мама находила, чем меня занять, научила меня разбирать написанное от руки, научила распарывать старую одежду, чтобы из нее шились новые вещи, и очень следила за тем, чтобы я самостоятельно наверстывал все, что пропускал в школе. Но мне-то хотелось гостей, компании, разговоров.

Это не значит, что маме, сестрам и брату не было до меня дела. Но на маме лежала масса обязанностей по дому, к тому же, как жена пастора, она много времени проводила в женских кружках и союзах, а у сестер и братьев была школа, да занятия музыкой, да игра в оркестре, да хор, да еще физкультура. Они заглядывали на минутку и, чуть-чуть посидев со мной, убегали по своим делам. Иногда приходил проведать меня отец и, если я не успевал подвинуться, садился прямо мне на ноги, придавливая своей тяжестью. А он, обронив два-три слова, погружался в раздумья, особенно если навещал меня вечером в субботу, оторвавшись от подготовки к воскресной проповеди. Так что моими самыми надежными собеседницами были женщины, которые часто бывали в нашем доме и любили посидеть со мной.

Во-первых, уборщица, которая снова и снова говорила нам, что она, дескать, получше узнав людей, любит только животных; однако она брала меня с собой на праздничные гулянья, и мы с ней катались на цепной карусели и съезжали с «американских горок», а когда я болел, она читала мне сказки братьев Гримм, причем особенно смаковала сказки страшные и жестокие. Затем жена кистера[18], в церкви она подменяла спившегося мужа, а то бы он потерял место, а к нам приходила обсудить дела церкви и церковной общины, детей у этой женщины не было, вот она и питала ко мне нежность и неустанно просвещала меня о пагубности пьянства. Загадочной была детская докторша, к которой меня часто водили либо приглашали ее к нам домой, из всех, кого я знал тогда, она единственная была еврейка, и с медсестрой, спрятавшей ее от нацистов и спасшей от гибели в Третьем рейхе, ее связывали такие близкие отношения, каких я никогда у других женщин не замечал. Время от времени к нам приезжал эмигрировавший из Советской России друг моего отца; со свойственной русским непринужденностью, с какой они и пользуются гостеприимством, и сами гостеприимство оказывают, он по нескольку дней, а то и недель жил у нас с женой и страдающей психическим расстройством, но добродушной дочкой. Жена этого человека рассказывала, сидя у моей кровати, о жизни в Петербурге до и во время революции, о полном треволнений путешествии, когда по поручению ее отца казаки вывезли ее семью из Петербурга в Одессу и посадили на корабль, уходивший во Францию. Часто нас навещала и сестра первой жены моего отца, которая, когда он овдовел, была не прочь занять место своей почившей сестры и выйти замуж за моего отца. Вот кто меня мучил – она ставила мне банки и клизмы, но я ей прощал за прочувственное исполнение песни Шумана на слова Гейне о гренадерах.

3

Когда фройляйн Ринке, бывая у нас, видела, что некому составить мне компанию, она садилась возле моей кровати и латала дырявую одежду. Она рассказывала мне народные сказки Силезии и Померании, легенду о Рюбецале, истории из жизни Старого Фрица[19]. Как все дети, я мог снова и снова слушать одни и те же истории.

Скажем, истории про Старого Фрица и его флейту. Наслушавшись рассказов о его любви к флейте, мне захотелось научиться играть не хуже, чем Старый Фриц, и я стал заниматься музыкой дольше и старательнее – на какое-то время флейта сделалась моим лучшим другом. Ведь Старый Фриц даже в военный поход взял с собой флейту, но играть уже не смог, пальцы не слушались, потеряли подвижность из-за подагры, а после войны, когда он вернулся в Потсдам и снова взялся за флейту, опять ничего не получилось. Тогда он велел убрать ее и сказал с горестным вздохом: «Я потерял своего лучшего друга!»

Когда я подрос и зачитывался книгами о Робинзоне и Гулливере, в мечтах путешествовал вместе со Свеном Гедином[20] по степям Азии и с Руалем Амундсеном к Южному полюсу, фройляйн Ринке рассказала мне о путешествиях и приключениях Герберта. Войну с гереро она в своем рассказе опустила: Герберт, дескать, путешествовал по Африке так же, как в Аргентине, Карелии, Бразилии и прочих местах, куда его приводили странствия. Она рассказывала о пустынях, о миражах и степных пожарах, о змеином укусе, о лебедях, что величаво взмывают над золотой водой и вновь опускаются на водную гладь, о битвах со снежной стихией. Экспедицию Герберта на Шпицберген и Северо-Восточную Землю она вообще не упоминала. Когда же я спросил, где теперь Герберт, она сказала, что он не вернулся из своего последнего путешествия.

Рассказывала она живо, при этом не сводила глаз с моего лица, чтобы сразу заметить, если я захочу о чем-нибудь спросить или что-то сказать, и я знал, что мне принадлежит все ее внимание. Она не садилась на край моей кровати, а пододвигала стул и сидела выпрямившись, положив руки на колени.

Но фройляйн Ринке не только рассказывала. Если у меня был жар, она укрывала меня еще одним одеялом или клала на мой лоб холодную влажную тряпицу. Все ее движения были тихими и плавными, от нее пахло лавандой, у нее были теплые руки и вселяющая спокойствие величавость. Я любил ее близость и прикосновения ее рук, любил их и когда она касалась моей спины, или плеча, или головы при примерке, надевая на меня куртку, которую укоротила или убавила в боках, или прилаживая кожаные заплатки на вытертых локтях.

Однажды – я учился в первом или втором классе гимназии – мама попросила фройляйн Ринке пожить у нас дома несколько дней и присмотреть за мной. Сестры где-то разъезжали со своим хором, брат стажировался в сельской школе, из тех девушек, что учились в школе домоводства и были присланы к нам в семью на практику ведения домашнего хозяйства, одна уже уехала, а другая ее еще не сменила, мама же должна была вместе с отцом ехать за границу на конференцию. Мама знала французский и английский, а отец нет, а в те времена на конференциях не всегда были переводчики, так что отец без мамы не мог обойтись. К тому же вопрос о единстве евангелических церквей, который тогда обсуждался на конференциях, маму волновал не меньше, чем отца.

В доме настала тишина. У нас ведь мама играла на пианино, когда только выдавался свободный часок, – утром хоралы, вечером сонаты Моцарта и Бетховена, этюды Шопена; сестры и брат регулярно занимались игрой на своих инструментах, нередко мы музицировали все вместе, и еще мы пели. После долгих колебаний родители все же подчинились духу времени и купили радиоприемник, подписались на газету с программой передач, с тех пор важное место в наших семейных вечерних досугах стало занимать прослушивание музыкальных радиопередач. А в те дни, которые я проводил с фройляйн Ринке, ничего подобного не было. Когда я играл на флейте, мне казалось, будто звук у нее слишком громкий и неприятный, и я перестал заниматься. Включать радио, притом что фройляйн Ринке не слышит, я считал бестактным. Мы с ней разговаривали, однако это ведь была не та живая беседа, не тот бойкий разговор о том и о сем, какой в нашей семье обычно шел за столом, а сосредоточенный обмен сообщениями. Часто мы за едой молчали.

Я ощущал благожелательность фройляйн Ринке. Когда я приходил домой из школы, она готовила мне поесть. Кенигсбергские клецки, капустные голубцы, яйца под майонезом с горчицей, запеканку из макарон. И откуда только она знала, что это мои любимые кушанья! Мама считала, что детей не следует баловать, и наверняка не говорила с фройляйн Ринке о моих любимых блюдах. Должно быть, фройляйн Ринке за годы знакомства с нашей семьей сама заметила, какие кушанья я съедал, ни крошки не оставляя на тарелке.

По вечерам мы усаживались на диване, и она рассказывала. Я сидел, повернувшись к ней, иногда, обняв за плечи, она привлекала меня к себе, и мне, не избалованному теплом и лаской, была приятна ее близость.

4

Она начала рассказывать о Герберте, потому что я читал книжки о путешествиях и приключениях, – ведь он много путешествовал и пережил множество приключений. Позднее она рассказывала о Герберте, потому что я уже был в том же возрасте, как Виктория, Герберт и Ольга, когда они играли втроем. Я узнал о жизни в поместье и в деревне, о народной школе и занятиях, на которых они готовились к конфирмации, о собаке Герберта и о его увлечении бегом, об общих играх, прогулках и катании на лодке. Она рассказывала, как органист согласился учить ее игре на органе, а учитель приносил ей книги из своей библиотеки, потому что она не давала им покоя, пока не добилась своего.

Когда я подрос, у меня начались конфликты с родителями, особенно с матерью. По ее мнению, я и книги читал не те, и фильмы смотрел не те, мои друзья ходили в джинсах, курили, выпивали, я не хотел от них отставать и вместе с ними целыми днями бездельничал в бассейне или в кафе, я отлынивал от воскресного посещения церкви, успехами в школе тоже не мог похвастаться. Как я считал тогда, родители должны были понять, что я хочу испытать себя, а по их убеждению, я вел себя безответственно и неумно. Они не отличались какой-то особенной строгостью – но моя юность пришлась на пятидесятые годы, и для моих родителей фильм с Брижит Бардо был воплощением порока, пьеса Брехта – символом коммунизма, а джинсы были их сыну не нужны, во-первых, потому, что у него есть другие, приличные брюки, а во-вторых, джинсы быстро изнашиваются. Когда у меня вдобавок появились сомнения в правильности политического курса Аденауэра, за которого мои родители голосовали на каждых выборах, и я однажды попробовал завести об этом речь, отец воспринял это как атаку на тот мир, который сам он помогал построить после всех ужасов нацистского режима. Мама старалась примирить нас, говоря, что отец хочет лишь хорошего и я, мол, тоже не хочу ничего плохого. Но мы не примирились, и ссоры у нас происходили снова и снова. Мои сестры и брат были старше и благоразумнее, они не бунтовали и вообще избегали выяснять отношения.

В подобной ситуации иногда выручают дед с бабушкой, они спокойнее, чем родители, на них не возложены задачи и ответственность воспитателей, да и жизненный опыт научил их, что подростковые конфликты со временем проходят и не стоит из-за них волноваться. Но мои дед и бабушка жили далеко. Зато фройляйн Ринке, когда приезжала к нам, всегда была готова отложить в сторону шитье и сочувственно выслушать меня. По поводу курения, спиртного и джинсов она с улыбкой качала головой. Мои тогдашние суждения о политике ей наверняка казались незрелыми, однако она слушала меня серьезно, и не только потому, что она голосовала не за Аденауэра, а за Олленхауэра[21] и, уже выйдя на пенсию, вступила в профсоюз, – просто, в отличие от моего отца, она не считала, что мир пятидесятых годов очень уж ладно скроен и крепко сшит, напротив, многое в нем, как говорится, сметано на живую нитку. К тому же стихи Брехта она любила едва ли меньше, чем Гейне.

Ей, конечно, очень не нравилось, что я так запустил школу, а так как ко всему остальному она относилась с пониманием или, по крайней мере, с дружелюбным удивлением, я не мог игнорировать ее неодобрение. Она ведь рассказывала мне, что хотела поступить в гимназию для девушек и что ей не дали этой возможности, рассказывала, как подготовилась к экзамену, самостоятельно пройдя всю гимназическую программу. Образование было привилегией. Иметь возможность учиться и не воспользоваться этой возможностью – это же глупость, избалованность, самонадеянность. Нет, то, что мои дела в школе пошли хуже, решительно никуда не годилось.

5

Когда я начал интересоваться девочками, моя мама опять-таки обеспокоилась. Не дай бог, сын слишком рано влюбится и слишком рано свяжет себя брачными узами. Она проследила за тем, что я читаю, – а я то вместе с Феликсом Крулем менял женщин как перчатки, то с Жюльеном Сорелем соблазнял мадам де Реналь и Матильду де ла Моль, то с князем Нехлюдовым совращал крестьянскую девушку Катюшу Маслову… Мама пришла в ужас.

Фройляйн Ринке с интересом слушала, чем мне понравилась та или другая девушка и чем сам я старался им понравиться. Она рассказывала, как они с Гербертом ухаживали друг за другом, как искали и нашли друг друга. Ухаживание не терпит спешки, говорила она. Чтобы быть близкими, не обязательно быть женатыми, но необходимо прежде долго ухаживать друг за другом и хорошо узнать друг друга.

Я смотрел на фройляйн Ринке и пытался представить себе, какой она была в возрасте Эмилии, девушки, в которую я тогда был влюблен. Она упомянула, что не красилась, – Эмилия тоже не красилась. Она одевалась просто – так же и Эмилия. Фигура у нее более плотная, чем у Эмилии, лицо круглее, волосы светлее, – я попытался свести эти черты в единый образ, но цельного портрета не получилось. А фотографию, на которой она вместе с Гербертом и Викторией накануне конфирмации, я впервые увидел много позднее.

Мне понравилось то, что Ольга и Герберт долго встречались, прежде чем стали близки. Эмилия была недотрогой, и мне пришлось долго упрашивать, пока она наконец не согласилась пойти со мной в кино. Год прошел – лишь тогда она впервые поцеловала меня, легко, едва коснувшись губами моей щеки, и тут же вскочила в трамвай и уехала. На следующем свидании я после кино обнял ее за талию, она подняла голову, и мы целовались, стоя на трамвайной остановке, пока не подошел трамвай. Мы и потом ходили в кино, театр или на концерты, но главным были поцелуи на обратном пути, в пустом и темном школьном дворе, в парке за церковью, у реки. Мы целовались так, что распухали губы.

Мы скрывали свою любовь от родных и друзей. Мы хотели сохранить ее лишь для нас двоих. Но когда Ольга рассказала мне о том, как Герберт не смог пригласить ее на встречу Нового года и ей не пришлось побывать на празднике, наша с Эмилией скрытность стала казаться мне чем-то вроде предательства. Хайди Брюль[22] пела: «Не расстанемся мы никогда, будем вместе мы с тобой всегда», – эти слова я тихонько напевал, когда вечером, проводив Эмилию, шел домой. Я представил Эмилию моим несговорчивым родителям и любопытным сестрам и брату, а также друзьям и фройляйн Ринке. Через два года Эмилия, бросив меня, сошлась с каким-то студентом, и все меня утешали: она, конечно, милая девушка, но… Тут у каждого находилось свое объяснение, почему мы с ней не пара. И только у Ольги никакого объяснения не было: «Жизнь, – сказала она, – это череда потерь, и пора бы уж научиться принимать это спокойно».

6

Когда я был уже в старших классах, я, придя из гимназии, не уходил из дома, если фройляйн Ольга сидела у нас и занималась портновской работой. Я варил нам кофе, а она рассказывала об учительской семинарии, о своей первой школе в Померании, о следующей, в деревне на Немане, о том, каким было отношение к учительницам при Вильгельме и в Веймарской республике, а также о своей активной работе в Союзе учительниц. Она рассказывала о путешествиях Герберта и днях и неделях, которые они с ним провели вместе.

«У нас было побольше терпения, чем у вас нынешних. В наше время многие разлучались на месяцы, даже годы, а встретившись после разлуки, недолго были вместе. Мы научились ждать. Сегодня вы летаете, ездите, говорите по телефону, вот вам и кажется, что другой человек в любой момент находится в вашем распоряжении. Если это любовь, то другой человек никогда не бывает в твоем распоряжении».

Хотя фройляйн Ринке вспоминала о разлуках с Гербертом спокойно, но о его стремлении в бескрайние просторы по-прежнему отзывалась неодобрительно. В молодом Герберте это желание умчаться в дальние дали умиляло, но у зрелого человека Герберта она находила его абсурдным.

– Пустыня! В песчаной пустыне он собирался рыть колодцы и строить фабрики, а в ледяной пустыне – исследовать Северный морской путь на восток и покорить полюс! Такие великие замыслы, что дальше некуда, но все это только на словах! В пустыню он стремился не для великих дел, а чтобы в ней затеряться. Он бежал от себя, чтобы затеряться в бескрайнем просторе. Но простор – это пустота. Он хотел затеряться в пустоте.

– А вы спрашивали, почему он…

– Ах, мальчик… – так она меня называла, – ах, мальчик, до того ли нам было, чтобы разговаривать о таких сложных вещах. Когда мы были вместе, когда наконец-то выдавался случай побыть вместе, он все время был в беспокойстве. Беспокойство никогда его не покидало. В душе он все куда-то мчался, что-то гнало его, бесконечная гонка, и я должна была поспевать за ним, чтобы не отстать! Разве ж на бегу хватит дыхания, чтобы толком выразить то, что хотела сказать. – Она покачала головой.

Теперь, рассказывая о Герберте, она уже не умалчивала о том, что он погиб в плохо подготовленной и плохо проводившейся арктической экспедиции. Она не умолчала и об истреблении племени гереро, говорила и о Первой мировой войне, о том, что Герберт непременно отправился бы искать смерти на войне, если бы уже не нашел свою смерть во льдах Арктики. Она говорила и о Второй мировой. По ее убеждению, роковой поворот истории начался с Бисмарка. Это он взгромоздил Германию на громадного коня, на котором ей было далеко не ускакать, и с тех пор так и пошло, что немцы все время замахиваются на что-то великое. Бисмарк, положим, не придавал значения заморским колониям, однако Ольга считала, что именно он в ответе за фантастические колониальные бредни, которыми забивал себе голову Герберт, Бисмарк был в ответе и за арктические химеры Герберта, и за фантазии Айка о жизненном пространстве, и за мировые войны. По ее мнению, послевоенное восстановление Германии, «экономическое чудо», на деле отдает тем же стремлением к небывалому величию.

Ничего подобного не говорилось в школе на уроках истории, когда шла речь об образовании империи; также я впервые слышал о том, что в Германии все, что ни возьми, отдает стремлением к величию. Опять-таки я не знал, как должен относиться к тому, что желанием Герберта было затеряться, уйдя в пустоту, в Ничто. Мне самому было знакомо ощущение, что на свете не существует ничего такого, к чему стоило бы стремиться и чему отдавать свои труды, свою веру и любовь, действительно получая от этого удовлетворение. Это ощущение, но превратившееся в философию, и есть нигилизм, думалось мне. Но у Герберта его стремление к Ничто было, по-видимому, чем-то другим.

7

В последние годы, когда фройляйн Ринке еще приходила к нам, она порой шила что-нибудь, но чаще просто сидела за швейной машинкой, не работая. Случалось, она бралась подшить какой-нибудь подол, да все строчила и строчила, не замечая, что уже вышла за край материи, – нитки перепутывались, и она сидела, печально и растерянно уставившись на эту кудель. Или, уже вдев нить в иголку, откладывала шитье и, уронив руки на колени, смотрела в окно, на улицу, хотя ничего там не происходило. Или засыпала, низко опустив голову, потом просыпалась оттого, что заболела шея. «Пора вам подыскать себе другую портниху».

Но времена домашнего шитья миновали. Мой брат уже не вырастал из рубашек и штанов, которые после небольшой переделки донашивал я. Моя бережливая матушка нашла комиссионный магазин, где полно было подходящих для меня вещей, и портниха стала не нужна. К тому же мои сестры уже покинули родительский дом и жили отдельно, а вслед за ними и я, как только окончил школу.

Видя, что нашей фройляйн Ринке тяжело работать, мы думали, все дело в том, что она состарилась и устала. А она, перестав работать, наоборот, воспрянула духом, как будто, распростившись с шитьем, она разом стала свободной. Теперь она могла пожить для себя.

Много лет промыкавшись по съемным углам, она наконец получила собственную квартиру на пятом этаже, в доме, построенном жилищным товариществом: две маленькие комнатки, балкон, кухня и ванная. Рядом с ее домом была товарная станция железной дороги, и фройляйн Ринке полюбился открывавшийся с балкона широкий вид на убегающие вдаль рельсы, старую будку путевого обходчика и старую водонапорную башню. Летом она сидела на балконе, где устроила крохотный садик, посадив цветы в длинных ящиках.

Она наконец могла читать все, что ей уже давно хотелось прочесть: классику и современные книги, романы, стихи, рассказы о женских судьбах, книги о слепых, глухих и глухонемых, книги по истории Германской империи и Веймарской республики, а также читать ноты тех пьес, которые она когда-то играла на органе, и других, которые не играла, но хотела бы играть. Она ходила в кино, смотрела картины, выбирая те, где поменьше диалогов и побольше действия, – фильмы-балеты, боевики, вестерны. Она по-прежнему голосовала за социал-демократов, первого мая ходила на демонстрации профсоюзов, по праздникам – в церковь.

Раз в две-три недели моя мать приглашала ее на воскресный обед, я привозил ее к нам, потом отвозил домой. Один родственник подарил мне старенький «опель», который у него не приняли в счет оплаты нового автомобиля. И в другие дни я иногда заезжал за ней, и мы куда-нибудь отправлялись: в кино, на выставку, или в музей, или обедать в ресторане. Дед и бабушка, у которых я проводил свои самые счастливые каникулы, умерли, я очень любил обоих и раньше часто к ним ездил. В моей жизни зияла брешь, кто-то должен был занять их место.

Фройляйн Ринке любила ездить со мной в художественные музеи разных городов нашей округи. И смотрела всегда на одни и те же картины. Это была живопись времен ее юности, тех лет, когда она открыла для себя искусство. Ансельм Фейербах[23] и Арнольд Бёклин, импрессионизм, экспрессионизм. Одной из ее любимых была картина Эдуара Мане «Расстрел императора Максимилиана»[24].

– Почему вы так любите эту картину?

– Этот император был легкомысленный и несерьезный человек, но мы его жалеем. Художник осуждает политическую авантюру Наполеона III, однако, пытаясь критиковать, лишь превозносит ее. А сама картина эта столь велика, что могла бы вместить и нас.

Иногда во время наших прогулок мы неожиданно натыкались на что-то из прошлого Ольги. Перед витриной канцелярского магазина она вспомнила о вечном пере фирмы «Зеннекен». «Во время бегства у меня украли его, вместе с часами и кольцом. Не русские украли – немцы. Но мне еще повезло. Другие беженки пострадали больше». Когда мы бродили по рынку, навстречу попался мужчина с собакой, и Ольга остановилась и долго смотрела на этого пса, черного бордер-колли с белым «воротником» и голубыми глазами. «Вот точно такая собака была у Герберта». Она протянула ладонь, пес ее обнюхал, затем позволил себя погладить. Однажды, когда мы возвращались из кино, светила полная луна, казавшаяся необычайно большой. И тут Ольга вспомнила школу: «Мы пели с детьми „Леса давно уснули…“, но гораздо красивей другая песня: „Луна взошла, сияя…“ Да, на ее тексте я тоже сумела бы всему их научить».

Однажды, после поездки на гору Людвигсхеэ, мы сидели в кафе, на террасе, разговаривали, и вдруг Ольга замолкла на полуслове, пристально глядя на пожилую пару, сидевшую за одним из столиков: она с белыми волосами, полноватая, он лысый и худощавый, оба хорошо одеты. Ольга встала, сделала несколько шагов в их сторону, остановилась. Она стояла, как всегда, держась очень прямо, но спустя миг опустила голову и вся как-то поникла. Я вскочил, но она махнула мне рукой, мол, не беспокойся… Только сказала, что хочет уйти.

– Что случилось-то? – Я задал этот вопрос, когда мы уже сели в машину.

Она ответила не сразу, а лишь когда я подъехал к дверям ее дома.

– Та женщина – Виктория… Капризный ротик… высокомерный взгляд… – И она рассказала о том, как Виктория пыталась расстроить их отношения с Гербертом.

– А что с ней было потом?

– Да ты же ее видел. Ей все как с гуся вода – и первая война, и вторая, и бомбежки, инфляция… Она из тех, кого ничем не прошибешь.

8

Иногда мы ездили в Оденвальд или в Хардтвальд, бродили пешком. У фройляйн Ринке были туристские карты, и она заранее намечала наш маршрут – до какого места ехать на машине и куда идти пешком.

Я всегда воспринимал совместную прогулку как повод для долгой беседы. Отец два раза в год брал нас, детей, на воскресные прогулки, именно чтобы расспросить, как мы учимся, чем занимаемся, о чем думаем и что читаем. Моя мама, для которой любое событие начинало по-настоящему существовать лишь после того, как она его с кем-нибудь обсудила, никогда не имела возможности всласть наговориться с нашим отцом-молчуном, и при любой оказии – идя с нами в магазин, в гости, в церковь – она заводила разговор с нами, детьми. И на прогулках с друзьями и подругами главным были наши беседы. Но с фройляйн Ринке мы не могли поговорить на прогулке. Чтобы понимать меня, ей надо было видеть мое лицо, я должен был находиться напротив, так как она читала слова по губам.

Вот и шагали мы в молчании, она иногда тихонько напевала. Я не сразу привык к такому общению. Потом я полюбил эти молчаливые прогулки. Сколько можно увидеть и услышать вокруг, если не отвлекаешься на разговоры! Травы и цветы, жуки, пение птиц, шум ветра в ветвистых кронах… А еще был смолистый аромат свежей древесины на вырубках, прелый дух долго пролежавшего на земле дерева и осенью запах грибов и палой листвы. И было о чем поразмышлять, так как мы с фройляйн Ринке все же вели разговоры, на наш особый лад. Мы садились на скамейку не отдохнуть, чувствуя усталость, и не перекусить, а для того, чтобы сказать что-то друг другу, и случалось, мы так и переходили от скамейки к скамейке, ни одной не пропуская. Фройляйн Ринке садилась на скамейке бочком, как всадница в дамском седле, а я верхом по-мужски, лицом к ней, и мы продолжали разговор с того места, на котором остановились, когда сидели на предыдущей скамейке.

Если самочувствие не позволяло ей отправиться на дальнюю прогулку, я отвозил ее на гору Кенигштуль, которая возвышается над городом, – там много ровных дорожек, без крутых подъемов, и отовсюду открывается широкий вид на запад. Хорошо видны города по обоим берегам Рейна, дымящие фабричные трубы и градирни Баденской фабрики анилина и соды, и вдали над равниной – горы. В те времена на равнине было еще много плодовых садов, и по весне земля одевалась в бело-розовый наряд. Осенью радовала глаз яркая пестрота листвы, зимой – белизна снега. Однажды вечером равнину заволокло туманом, скрывшим города и фабрику, так что не осталось ничего, кроме горы, на которой мы стояли, а туман сплошной пеленой стлался до далеких гор, и там садилось солнце, мягким багрянцем окрасившее туманные дали. Было холодно, – видно, тот вечер был поздней осенью или в начале зимы, мы озябли, но не могли расстаться с представшей нашим глазам картиной, пока она не померкла.

9

У нее всегда находились силы, чтобы бродить по городским кладбищам, которых было около десятка. Фройляйн Ринке знала все кладбища, но некоторые любила особенно: Горное, Мемориальное, Еврейское и Крестьянское за городскими воротами. На Горном кладбище – самом большом – ей нравилось разнообразие дорожек, памятников, склепов; на Мемориальном – та его часть, что поднималась по склону горы, затем понижалась, это поле, усеянное каменными крестами, протянулось словно до самого неба; на Еврейском кладбище она любила сумрак под высокими старыми деревьями; на Крестьянском – красные маки и голубые васильки, пестревшие на краю ближнего поля. Ей и на Горном кладбище нравились цветы, но еще больше – снег, зимой покрывающий дорожки и могилы, лежащий на плечах статуй, на крыльях ангелов.

Здесь мы говорили немного – меньше, чем во время других прогулок. Фройляйн Ринке лишь изредка останавливалась, чтобы сказать что-нибудь о каком-нибудь надгробии, или имени на камне, или цветке, дереве; высказавшись, она смотрела на меня, и я отвечал. А в остальном слышались только наши шаги, птичий щебет, иногда звяканье и стук какого-нибудь садового инструмента или рев экскаватора, выкапывающего новую могилу, или тихие речи и пение пришедших на похороны людей.

Мне казалось, я знаю, почему фройляйн Ринке любит гулять по кладбищам. За свою жизнь она потеряла стольких людей, чьи могилы не могла посетить или даже не знала, где они находятся, поэтому, бродя между чужих могил, она мысленно беседовала со своими покойниками, с Гербертом, Айком, со своей соседкой, жившей в деревне на Немане, со своей бабушкой и родителями, о которых она говорила редко, однако их помнила. Это я мог понять. Я нередко приходил на могилы деда и бабушки, чтобы сказать обоим, как я им благодарен и как мне в жизни их не хватает. Но когда я поделился этим с фройляйн Ринке, оказалось, что у нее все по-другому.

Она не беседовала в мыслях со своими покойниками, когда ходила между чужих могил. Ей нравилось бродить по кладбищам, потому что здесь все равны: сильные и слабые, бедняки и богачи, любимые и отвергнутые, баловни успеха и горемыки-неудачники. И никакого значения не имеет, склеп у тебя на могиле, или статуя ангела, или высокий надгробный камень. В смерти все равны и никто уже не стремится к величию, да никто и не может быть великим, а тем более – непомерно великим.

– А как же Мемориальное кладбище, оно…

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Оно слишком большое, и слишком много там почета, и вообще они должны бы покоиться вместе – солдаты, евреи, и крестьяне, и люди, которые похоронены на Горном кладбище.

По ее мысли, всем им надлежало бы покоиться вместе, напоминая нам о том, что все люди равны – как в смерти, так и в жизни. Смерть перестанет быть страшной, если она придет не как жестокая уравниловка по окончании жизни, полной различий, привилегий и ущемлений, а будет лишь продолжением жизни, в которой все люди равны.

Я спросил, верит ли она, что души, прожив такую жизнь, после смерти обретают новую жизнь. Пожав плечами, она ответила: «Вера в переселение душ должна избавлять человека от страха смерти. Но если человек постиг истину равенства, то у него нет страха смерти».

Все это она объяснила мне на Крестьянском кладбище, когда мы сидели на скамейке под высоким дубом. И вдруг она рассмеялась:

– Толкую тут о равенстве! Давай ты будешь обращаться ко мне на «ты», как я к тебе. И зови меня просто Ольгой.

10

Для нее куда важней были наши разговоры, чем сами прогулки. Пойти погулять, сходить на выставку или в кино она могла и одна. Но поделиться с кем-то своими мыслями и чувствами она могла только в разговорах с нами, иногда – с моими матерью, сестрами и братом, но главным образом со мной.

Разговоры у нас никогда не шли как бы между прочим. Так же как на прогулках, мы большую часть времени молчали и когда ходили куда-нибудь в городе. Посмотрев фильм, мы не могли обсудить его сразу – из кинотеатра мы шли в какое-нибудь кафе и садились там друг против друга. Когда я приходил в гости к Ольге, все опять же бывало иначе, чем у нас дома или у моих друзей. Мы вместе готовили, накрывали на стол, ставили блюда, потом вместе убирали со стола и мыли посуду, но если дома у нас все это делалось весело, шумно, сопровождалось болтовней, то с Ольгой мы и готовили, и убирали со стола в молчании. Конечно, Ольга в это время могла бы говорить. Просто она не любила говорить, не видя лица собеседника, его реакций, его ответов. С разговорами следовало подождать, пока мы не сядем за стол.

Прежде всего ей хотелось говорить со мной о событиях политической и общественной жизни. Ольга была усердной и въедливой, критически мыслящей читательницей ежедневных газет.

Она внимательно следила за публикациями на тему Германской Юго-Западной Африки. Их было немного, пока не началось обсуждение совершенного немцами геноцида гереро. То ли она не хотела, чтобы это обвинение пало на Герберта, то ли она действительно собрала много сведений, говоривших против факта геноцида, – но реагировала она бурно:

– Геноцид? Им мало того, что немцы вели там ужасную колониальную войну! Так же, как и все остальные! – Она всплеснула руками. – Опять им нужно нечто великое! Первый геноцид!

Когда наметилась новая политика в отношении восточных земель Германии, Ольга была за нее. В то же время не могла примириться с мыслью, что земля, в которой она выросла, училась, учила детей, любила Герберта, опекала Айка, теперь потеряна. «Она не потеряна, – возражал я, – скоро опять можно будет туда ездить, а когда-нибудь снова можно будет и жить там». Ольга лишь молча качала головой.

К студенческим волнениям она отнеслась сочувственно – но уже вскоре стала говорить о них с иронией. Ей нравилось то, что молодежь выступила против старых традиций и стало ясно наконец, что громкие слова об образовании, свободе и справедливости на поверку оказались в резком противоречии с социальной действительностью, она была за то, чтобы разоблачали замаскировавшихся старых нацистов, чтобы люди выходили на митинги протеста против сноса домов и повышения платы за общественный транспорт. Но то, что мы, студенты, вознамерились создать нового человека и новое общество, освободить страны третьего мира и положить конец войне американцев во Вьетнаме, это, считала она, уже слишком.

– Вы и сами не лучше, – говорила она. – Нет бы решать свои проблемы, – вы хотите спасать мир. Вы тоже замахиваетесь на что-то не в меру великое. Сам-то ты не замечаешь этого?

Нет, я этого не замечал и спорил с Ольгой:

– Не в меру великое? Может быть, задача и непомерно велика. Но не активность тех, кто борется! Колониализм и империализм ужасны, несправедливы, аморальны!

– Знаю, вы поборники морали. – Она сердито нахмурилась, глядя на меня. – Поборникам морали всегда подавай нечто великое, и в то же время им самим должно быть тепло и уютно. Но никто не достигает сам того нравственного величия, которое он проповедует. А мораль – это тебе не уют и тепло.

Непомерно великое – вот из-за этого, считала Ольга, она потеряла Герберта и Айка, а в ответе за стремление немцев к величию был Бисмарк. Теперь же не в меру великая задача искушает мое поколение. Я возражал, я упрекал Ольгу, мол, у нее мелкие, ничтожные, мещанские идеалы и она сваливает в одну кучу правильные и ложные, хорошие и плохие великие идеи. Но я не переубедил ее.

11

С тех пор как я стал звать ее просто Ольгой, я уже не стеснялся задавать некоторые вопросы более конкретного, личного характера. Ее рассказы о своем детстве сопровождали мои детские годы, а когда я повзрослел, она рассказывала мне о своей взрослой жизни. Однако в основном речь шла лишь о внешних событиях, а о внутренней жизни Ольги я многое узнал позднее, когда стал расспрашивать ее об этом.

Мне хотелось больше узнать о ее любви к Герберту. Мне хотелось узнать, как уживались в ней любовь к Герберту и неприятие его фантазий, и в ответ на свои вопросы я услышал, что любовь не взвешивает хорошие и дурные качества любимого.

– Но разве не от этих качеств зависит, подходят ли люди друг другу?

– Ах, деточка, не в качествах дело, а только в любви. Если есть любовь, значит люди друг другу подходят.

Тогда я пожелал узнать, долго ли живет любовь, и долго ли живет она после смерти любимого, и что питает скорбь Ольги, ведь и спустя пятьдесят лет она горюет о Герберте.

– Я не горюю о Герберте, я живу с ним. Может быть, это оттого, что я лишилась слуха и с тех пор в моей жизни почти не появлялось новых людей. Те, кто были мне близки до того, как я оглохла, близкими и остались: бабушка, Айк, подруга из соседней деревни, один коллега да несколько учеников и учениц. Иногда я с ними разговариваю, как с живыми. И другие остаются для меня живыми: школьный советник, девушки из учительской семинарии, родители Герберта, пасторы церквей, где я играла на органе. Но с ними я не разговариваю. После смерти Герберта я и с ним долго не хотела разговаривать, я не хотела даже думать о нем. А вот когда я оглохла, он однажды снова ко мне постучался, и я впустила его.

Потом я спросил, почему после смерти Герберта она никого себе не нашла.

– Нашла? Как будто можно найти себе мужчину, точно яблочко поднять, упавшее с яблони! Как будто настоящие мужчины сыплются с деревьев, как наливные яблоки в урожайный год! Кого я нашла бы в моей деревне? Я могла бы уехать в Тильзит и петь там в хоре или участвовать в театральных постановках на праздниках в память Эннхен из Тарау и все это время надеяться, что кого-нибудь себе найду. Но много мужчин не вернулись с войны, а тех, что вернулись, старались не упустить другие женщины. Вот упади мне на колени яблочко… – Она тихонько засмеялась. И кивнула. – Так-то, деточка. Надо благодарно принимать то, что имеешь, а иначе ты никогда не сделаешь свою реальность самой лучшей.

12

Проучившись несколько семестров, я переехал в другой город и поступил в другой университет. Сменил и специальность – раньше изучал теологию и медицину, теперь перевелся на философский.

Родители, хоть и тревожились, понимая, что перспективы в смысле карьеры у меня никудышные, все-таки помогали мне деньгами. Притом что нас, детей, четверо, этих денег, разумеется, не хватало, и я подрабатывал, устроившись официантом в одном из ресторанчиков в пригороде, где тогда жил. Мне нравились посетители, одаривавшие студента-официанта своим добродушным удивлением и неплохими чаевыми, я радовался, когда научился ловко управляться с подносом, на который ставил раз от раза больше тарелок и стаканов. Случалось, кто-нибудь пытался улизнуть, не заплатив за выпивку, иногда кто-то скандалил, бывали и потасовки, приезжала полиция. Самым волнующим событием в моей официантской жизни был случай, когда один тип набросился с ножом на любовника своей жены, – пролилась кровь, и пивную пришлось на один день закрыть. Прошло несколько недель, и тот буян вместе со своей жертвой мирно попивали пиво – женщина обоим дала от ворот поворот. Я работал три вечера в неделю; этой работой, занятиями в университете и игрой в любительском оркестре и была наполнена моя жизнь.

Я навещал Ольгу в день ее рождения и еще раза три-четыре в год. Ехать на поезде из университетского города было долго, а когда я приезжал в родной город, нужно было уделить время сразу многим людям – родителям, старым друзьям и подругам, музыкантам из квартета, в котором я не один год играл на флейте. Но я всегда устраивал так, чтобы провести с Ольгой полдня и вечер. Иногда мы куда-нибудь отправлялись – Ольга была по-прежнему крепкой и живо всем интересовалась. Иногда мы день проводили у нее дома, а вечером шли в ресторан. Зимой мы сидели у нее в гостиной-столовой, устроившись в противоположных углах дивана, чтобы видеть друг друга; на стене над нами висела акварель – изображение поросшего соснами морского берега с кораблем вдали; эта картина случайно подвернулась Ольге в лавке старьевщика, и она говорила, что пейзаж напоминает ей Померанию. Летом мы сидели на балкончике, где едва хватало места для двух стульев. На товарной станции погромыхивали вагоны, посвистывали паровозы, Ольгин миниатюрный садик благоухал и привлекал пчел. Я думал – чем не идиллия? Но когда я был у Ольги последний раз, она сказала, что вид с балкона испорчен: взорвали водонапорную башню.

Когда я уходил, она всегда давала мне что-нибудь с собой: кусок мраморного кекса с шоколадной глазурью, который сама испекла, или баночку варенья, которое сама сварила, или сушеных яблок, которые сама насушила. Меня это трогало, и прощание всякий раз получалось грустным. Хоть Ольга и оставалась подвижной и крепкой, она все же разменяла девятый десяток, она могла упасть, сердце могло отказать или голова, каждое прощание могло стать последним. Мы не обнимались ни при встрече, ни при расставании, это не было заведено. Она гладила меня по голове, как в детстве. И часто называла, как в детстве, – деточка.

13

Весной – помню, был понедельник – мне позвонила мама. Ольга в больнице, при смерти, я должен поскорей приехать. Мама сказала, какой-то взрыв, тяжелые ранения, но не стала по телефону вдаваться в подробности, о них, мол, я прочитаю в газете, которую куплю на вокзале.

На первой странице газеты был крупный заголовок. В ночь на воскресенье в городском саду моего родного города совершен подрыв взрывного устройства. Взорвать намеревались памятник Бисмарку, однако памятник не пострадал, жертвой взрыва стала проходившая мимо женщина, чья жизнь теперь в опасности. По-видимому, женщина случайно спугнула злоумышленников, подготавливавших взрыв, но взрыв все-таки произошел. После попыток взорвать памятник Бисмарку в Гамбурге и памятник Вильгельму Второму в Эмсе это третье покушение такого рода. И первое, при котором пострадал человек. Передовица была посвящена вопросу о распространении идей радикализма и терроризма в студенческой среде. Когда уходит уважение к неприкосновенности человеческой жизни, следует опасаться самого худшего, и необходимо применить самые строгие меры, какие имеет в своем распоряжении правовое государство.

Моя первая мысль была: Ольга и Бисмарк! «Железный канцлер», который, как она считала, был в ответе за столь многое, теперь станет виновником ее смерти. В этом был чудовищный комизм, ирония, абсурд, я даже подумал, а не смеется ли Ольга над этой ситуацией, если, конечно, еще может смеяться. А потом я задумался о другом: откуда и куда она шла ночью, – наверное, она, не слыша преступников, не обошла их стороной, а прямо к ним и направилась; я гадал, какого рода ее ранения и мучает ли ее боль, колют ли ей морфин, сможет ли она поговорить со мной. И только тут меня, как удар, поразило сказанное по телефону мамой: Ольга при смерти.

Я ехал в поезде, бежавшем среди весенних полей, под голубым небом, среди свежей весенней зелени леса и бело-розового цветения садов, по земле, где так хорошо путешествовать или гулять. Ольга всегда так радовалась весне. Я собирался навестить ее через три недели.

Я знал, что у нее нет страха смерти. Знал и то, что она состарилась и когда-нибудь, раньше или позже, я ее потеряю и это неизбежно. Старость есть старость. Но ум у нее был живой, любопытный и способный прощать, а ее любовь ко мне была ее радостью, не искала своего, ничего не требовала[25], – такой любовью меня любили только дед с бабушкой, и, кроме них, никто – ни родители, ни друг, ни возлюбленная. Я терял то, чего никогда больше не найду. Я терял и наши разговоры, и ее лицо, и весь ее образ, и теплые ее руки, и тонкий запах лаванды. Теперь, после смерти Ольги, когда бы я ни приехал в родной город, без нее все будет уже совсем другим.

Мама встретила меня на вокзале, и мы сразу поехали в больницу. Чтобы подготовить меня, мама рассказала: взрывом Ольге разорвало бок и брюшину, внутренние органы получили такие повреждения, что остается лишь давать ей обезболивающее и ждать смерти. Она находится под действием морфина, дремлет, спит, иногда на что-то реагирует, но очень редко, она сознает, что скоро умрет, и принимает это как должное. Она была рада, узнав, что я приеду, но, вероятно, будет спать, когда я приду, и я должен приготовиться к тому, что она, скорее всего, не проснется.

14

Медицинская сестра подвела меня к кровати Ольги. Она лежала в отдельной палате, в широкое окно лился солнечный свет, за окном я увидел парковку, небольшую лужайку и ряд тополей. Ольга лежала под капельницей, сестра посмотрела, убедилась, что прозрачная жидкость поступает в вену равномерно, и ушла.

Ольга спала. На маленьком столике стоял большой букет цветов и лежала открытка – бургомистр выразил свое потрясение от случившегося, а также сочувствие пострадавшей и желал ей скорейшего выздоровления. Рядом стоял стул. Я придвинул его к кровати и сел, взял Ольгу за руку, посмотрел на нее.

На ее лице были ссадины, ярко алевшие, так как их смазали чем-то красным, но не глубокие. Кожа была серой и дряблой, рот приоткрыт, она тихонько храпела, веки ее подрагивали. Она выглядела так, словно позади у нее была бессонная ночь или изнурительные труды, однако не смертельное поражение при взрыве. Казалось, если проведет она денек-другой на солнце, хорошо поест, выспится, то все снова будет в порядке.

Ее рука, лежащая на моей ладони, была совсем легкой. Я увидел старческие темные пятна, выступившие вены, тонкие пальцы с крупными костяшками, короткие ногти. Это была правая рука – та, которой она гладила меня по голове. Я и другой ладонью прикрыл ее руку, как будто этим мог ее защитить.

Она открыла глаза. Ее взгляд, немного поискав вокруг, нашел меня, и ее лицо осветилось такой любовью, такой радостью, что я не сдержал слез. Я не мог поверить, что ее глаза так сияют, потому что видят меня, что она так любит меня и так рада мне, что вообще кто-то так любит меня и так мне радуется.

– Ах, деточка, – сказала она, – ах, деточка.

Мы немного поговорили.

– Тебе больно?

– Нет, нигде не болит.

– За тобой тут хорошо ухаживают?

– Я рада, что ты здесь.

– Я рад, что я здесь.

– Тебе мама обо мне рассказала?

– Что случилось в ночь на воскресенье?

– Не все ли равно?

– Но ты ведь не хотела умереть такой смертью.

– Это неплохая смерть.

Потом ее глаза закрылись, и я снова держал ее за руку и все смотрел и смотрел на ее лицо. Она тоже плакала – на ее щеках блестели слезы.

Я просидел до врачебного обхода. Врач бросил взгляд на спящую Ольгу, кивнул мне, кивнул сестре и ушел. Сестра заменила опустевший флакон на стояке капельницы, спросила, давно ли спит Ольга, и посоветовала мне прийти позднее или вообще завтра. Раз Ольга не проснулась, когда пришел врач, значит она проснется не скоро.

Я пошел бродить по городу, переходил мосты, шел куда-то по одному берегу, возвращался по другому; когда кончились улицы, вышел в поля. Я сидел у канала, смотрел на воду и баржи. Потом меня потянуло в городской сад к памятнику Бисмарку. Памятник был огорожен, но никто не осматривал гравий или газон в поисках следов преступления, а бюст Бисмарка крепко стоял на своем высоком постаменте. Я с детства знал этот памятник – бюст из светлого песчаника, на цоколе из темного блестящего гранита; лысина и усы у него были совсем такие, как у моего деда. Но раньше я никогда не рассматривал памятник внимательно. Кажется, он и раньше стоял, слегка покосившись? Или я фантазирую? Он только теперь скособочился? Или он был таким и раньше?

В восемь часов я снова пришел в больницу. Ольга не просыпалась, я снова сел у кровати и взял ее руку. Иногда она приоткрывала глаза или чуть поворачивала голову. Иногда ее губы издавали какой-то звук, – казалось, она силится что-то произнести, но слова не складывались, и я их не понимал. Иногда ее рука вздрагивала в моей. Медленно убывала жидкость во флаконе. Медленно сгущались сумерки за окном.

В какой-то момент я задремал. Когда я проснулся, рука Ольги в моей была холодной. Я нашел дежурную сестру, с ней мы подошли к Ольгиной кровати. Да, Ольга умерла.

15

Ее похоронили на Горном кладбище. Меня разыскал репортер, задумавший написать об Ольге, стал расспрашивать о ее жизни. Я рассказал, что она любила Горное кладбище, и он упомянул об этом в своей статье; став жертвой террористического акта, Ольга сделалась важной персоной, так что по распоряжению бургомистра ее похоронили на Горном кладбище, где хоронили не всех.

До того я был здесь только на похоронах деда и бабушки, то есть при событиях, на которые собиралась целая толпа родных и друзей, тогда все обменивались воспоминаниями о стариках и говорили добрые слова об их жизни. На похоронах Ольги присутствовали вначале только мама и я, но потом пришла представительница бургомистра, принесла большой венок, затем появились уже знакомый мне репортер и некий господин, которого я не знал. Мы стояли в часовне и слушали викария, излагавшего нам то, что моя мать рассказала ему об Ольге, потом мы постояли над могилой, опустили в нее наш букет роз, и каждый бросил лопаточку земли.

По дороге к парковке тот незнакомый господин заговорил со мной:

– Я комиссар Велькер. Не уделите мне минутку? Я не хотел бы официально вызывать вас к себе. У меня всего один или два вопроса.

Мы остановились.

– В этом теракте много загадочного. Действие взрыва, характер телесных повреждений. Создается впечатление, что целью взрыва была покойная. Вам мой вопрос может показаться странным, а впрочем, он и нам кажется странным. Но все-таки. Известно ли вам что-либо о каких-нибудь опасных историях, в которых покойная могла быть замешана по своей воле или как-либо иначе?

Я не удержался от улыбки:

– Думаю, ей было бы приятно узнать, что полиция считает ее способной на какие-то опасные действия. Но это абсолютно исключено. Вы знаете, что она была глухой?

Кивнув, он спросил:

– Как вы думаете, что она делала в городском саду в ночь на воскресенье, между двумя и тремя часами?

– Я спросил ее об этом, но она не смогла или не захотела ответить. У нее уже не было сил разговаривать, а вопрос этот она не считала важным. Она любила гулять, может быть, в ту ночь у нее была бессонница. Она не говорила об этом, но думаю, когда ей не спалось, она выходила побродить по улицам. Она ничего не боялась.

Комиссар Велькер поблагодарил и ушел. Мама слышала наш разговор.

– Если бы у нее была такая привычка, она бы когда-нибудь о ней упомянула.

Я пожал плечами:

– Я тоже так думаю. Но что мы знаем?

Я всегда думал, что знаю Ольгу. Но ее ночное появление в городском саду – это была загадка, и объяснение я нашел далеко не лучшее: привычка бессонными ночами гулять по городу.

Я переночевал у родителей, утром надо было возвращаться в университетский город. Разборка имущества, ликвидация банковских счетов, страховок и подписок, дела с участием в различных союзах и обществах – заняться всем этим было моим долгом перед Ольгой, но на носу у меня был государственный экзамен, поэтому все это взяла на себя мама. Утром мы вместе с ней пришли в Ольгину квартиру и составили список вещей, которые мне хотелось бы взять на память: акварель с морским берегом, соснами и кораблем, книги, бумаги, украшения, которые мне нравились на Ольге. Мама обещала заняться вопросом о наследстве.

Через несколько недель я получил извещение от нотариуса. Ольга назначила меня наследником. На ее сберкнижке было двенадцать тысяч марок; я не хотел тратить эти деньги, перевел счет на свое имя, положил сберкнижку к своим документам – свидетельствам о рождении и конфирмации, а также аттестатам, и забыл о ней.

16

Я окончил университет, защитив диссертацию, посвященную философско-педагогическому роману Руссо «Эмиль». В отзывах на нее мне не дали рекомендаций для дальнейшей педагогической работы, жаль, я хотел преподавать. Однако в то время озабоченные реформами министерства культуры искали для своих учреждений не только преподавателей и юристов, но и других специалистов, так что я начал служить в министерстве. Там же познакомился со своей будущей женой. Когда я получил должность чиновника государственной службы, мы поженились, потом родились наши дети, двое, и мы построили собственный дом. В нашем браке были времена беспечальные и времена трудные, дети нам приносили как радости, так и заботы, словом, жизнь шла своим чередом. Судьба была к нам милостива, мы никогда не смотрели в будущее со страхом.

Я остался на службе в министерстве и, проработав несколько лет, ведал вопросами школьной статистики, планирования, занимался организацией школ, кадрами, в том числе планированием и развитием, назначениями и увольнениями, а также работой негосударственных образовательных учреждений; на пенсию я вышел с должности министерского советника. Порой я жалел, что не стал учителем и не работал непосредственно с детьми. Впрочем, хоть и не напрямую, но я работал для них. К тому же я любил само здание, в котором протекала моя деятельность, утром я радовался, приходя на службу, вечером уходил, удовлетворенный своей работой. Но на пенсии я стал никому не нужен. В этом смысле повезло врачам и адвокатам, они ведь и на пенсии могут иногда подменять молодых коллег, пришедших на их место, повезло также менеджерам и инженерам, которые востребованы как консультанты.

Моя жена еще продолжала работать делопроизводителем, поэтому я взял на себя то, чем раньше никогда всерьез не занимался, – покупки, готовку, мытье и стирку, заботы о саде. Поначалу жена радовалась моим кулинарным достижениям и хвалила меня, замечая, что белье после стирки не полиняло, трикотажные фуфайки не растянулись, а блузки не стали жеваными. Но со временем она к этому привыкла и вечером садилась ужинать усталая, молчаливая и свою одежду доставала из шкафа молча – она принимала все как должное, в точности как сам я в течение многих лет. Видя это, я потерял кураж. Радовала меня только работа в саду. Цветы и кустарники растут, покрываются бутонами, потом приносят плоды, и этим они вознаграждают садовника, которого лишний раз не похвалит скупая на слова невообразимо уставшая от работы жена. Впрочем, я знал, что в один прекрасный день моя супруга тоже выйдет на пенсию. И тогда мы с ней разделим труды в доме и в саду, а со временем соберемся наконец в путешествия на север, о которых давно мечтали: на Гебриды, в Шотландию, страны Скандинавии, в Канаду и на Аляску.

Судьба распорядилась иначе. Когда до выхода моей жены на пенсию оставалось два-три месяца – в тот день утром мы прочитали в газете ужаснувшее нас сообщение о пожаре в каком-то лагере беженцев, – жена уехала на машине, начался ледяной дождь, она попала в аварию и скончалась в машине «скорой» по дороге в больницу. Я не смог даже попрощаться с ней.

С тех пор я живу один. Дом слишком большой для меня одного, но я этот дом люблю, все здесь привычно, и я могу содержать его в порядке. Мой сын архитектор, работает в Китае и, когда приезжает в Германию, живет со мной. Дочка учительствует в одной из соседних деревень, она замужем, у нее трое детей, и кто-нибудь из внуков всегда проводит у меня каникулы. У меня есть все основания быть благодарным судьбе за то, как сложилась моя жизнь, невзирая на боль моей утраты. Я привязчив, это касается как людей, так и определенных мест, мне по душе все прочное, долговечное, я ненавижу разрывы, я и раньше вел и сейчас веду жизнь, в которой все постоянно.

И мне постоянно что-нибудь напоминало и посейчас напоминает об Ольге.

17

О ней напоминает не только фотография, которая висит над моим письменным столом, рядом с фотографиями моих родных. Этот снимок был сделан вскоре после ее бегства с востока. Его вместе с той фотографией, которая запечатлела ее, Герберта и Викторию накануне конфирмации, я нашел в бумагах Ольги, где были также ее аттестаты об окончании учительской семинарии, школы для глухих, подписанный Айком эскиз – общий вид и план школьного здания, а также связка писем от Герберта из Африки.

Когда я бываю в родном городе – с тех пор как умерли родители, это происходит уже не регулярно, я приезжаю только на встречи одноклассников и друзей, – я всегда захожу в городской сад к памятнику Бисмарку. Я столько раз внимательно его осматривал, что убедился: он и правда стоит, слегка покосившись. Памятник Бисмарку – это, конечно, памятник Бисмарку, однако эта едва заметная косоватость делает его в моих глазах и памятником Ольге.

Я вспоминаю Ольгу, когда, выбравшись с кем-нибудь за город или на прогулку, мы некоторое время молча шагаем себе и шагаем, или когда, посмотрев кинофильм и уже выйдя из кинотеатра, мы не сразу заводим разговор и не торопимся обменяться впечатлениями. Я вспоминаю Ольгу и тогда, когда кто-нибудь радостно говорит, что он нашел наконец такого человека, с кем ему легко проводить время в молчании, так как оно не тяготит. Ведь это хорошо – чувствовать, что ты с кем-то вместе, но тебе не нужно его занимать, развлекать разговорами. И это не какое-то особое свойство, которым одни обладают, а другие нет и которое одних людей сближает, а других разделяет. Молчанию можно научиться, так же как и умению ждать, потому что одно неотъемлемо от другого.

С памятью об Ольге у меня связано и то, что я люблю гулять по кладбищам, а если это кладбище особенное – очень старое, или очень красивое, или таинственное, или жуткое, – то образ Ольги сопровождает меня на моих прогулках. Ее незримое присутствие я как-то очень явственно ощущал на одном американском кладбище, по которому любил бродить, когда проводил отпуск в США и жил там в сельской местности. Это уединенное кладбище находится в лесу и представляет собой ровную поляну, которая отлого поднимается на невысокие, поросшие травой и деревьями холмы; на холмах когда-то хоронили своих покойников индейцы, потом, в восемнадцатом и девятнадцатом веках – первопоселенцы, и лишь сравнительно недавно кладбище расширилось, и могилы теперь есть также на поляне. Никаких оград, лишь надгробия, высокие на могилах тех, кто прожил долгую жизнь, маленькие – на могилах детей; на многих камнях выбиты одинаковые фамилии, английские, голландские, немецкие, иной раз в надгробных надписях упоминалось о профессии или о похвальных качествах покойного. Помню, на одном надгробии был указан год, когда обрел свободу раб, бежавший на север из южных штатов; возле многих могил были воткнуты американские флажки в знак того, что здесь лежит военный ветеран. Все покоились вместе, от индейцев, причина смерти которых была в прошлом, до наших современников, которым смерть принесло наше время. Это кладбище было местом равенства, и здесь исчезал страх смерти.

Когда бы я ни посмотрел кинофильм, с диска или загрузив из Сети, я непременно думаю о том, как была бы счастлива Ольга, доживи она до наших дней, ведь сегодня любой фильм можно смотреть, включив субтитры. Хотя она умела читать по губам и понимать речь, больше всего удовольствия она получала от иностранных фильмов с немецкими субтитрами. И еще, когда я смотрю на картины Фейербаха и Беклина и «Расстрел императора Максимилиана» Эдуара Мане, я неизменно вспоминаю Ольгу, и я думаю о ней, если вдруг где-нибудь попадется мне на глаза автоматическая чернильная ручка или швейная машинка, особенно старая.

А еще Ольга мне вспоминается, когда происходит какое-нибудь событие, о котором она наверняка сказала бы, что вот опять получается великовато. Когда-то она насмешливо говорила, что мы, студенты, слишком широко замахнулись, ополчившись на буржуазную мораль, сегодня ее иронию вызвали бы журналисты СМИ, разучившиеся проводить расследования и подменившие их морализаторской скандальной шумихой. Думаю, она бы сказала, что здания администрации федерального канцлера, и здание бундестага, и Мемориал жертвам холокоста чересчур велики. Она бы порадовалась объединению Германии, но ей наверняка показалась бы слишком большой Европа, сильно выросшая с тех пор, да и весь глобализированный мир.

18

Кое-что порой напоминало мне и о Герберте.

Однажды в воскресенье – давно, наши дети были еще маленькими, – мы всей семьей гуляли по большому рынку старых вещей, и среди посуды и столовых приборов, латунных светильников и черных пластмассовых авторучек, потрепанных сумочек и галстуков я, роясь в ящике со старыми открытками, откопал старинный комплект «Немецкие кавалеристы в Германской Юго-Западной Африке». Это были раскрашенные рисунки, изображения военнослужащих колониальных войск, кавалеристов и пехотинцев: кто-то стоит на вершине холма, глядя на широкие просторы, кто-то засел в укрытии за песчаным гребнем; вот солдаты катят куда-то пушку или станковый пулемет, вот бегут в атаку, вскинув саблю или выставив вперед ружье с примкнутым штыком, и, наконец, несколько человек с разинутыми ртами – это они песни поют на праздновании Рождества; тут же и африканское деревцо, увешанное металлическими звездами. На двух открытках были изображены сцены боя: на одной бойцы на скалистом плато стреляют из положения лежа, над дулами ружей курятся белые облачка; на другой открытке кавалеристы атакуют нескольких гереро, те бегут, бросившись наутек, и валятся наземь. Кавалеристы германских колониальных войск молодцы как на подбор, у них песочно-серая форма и темно-серые шляпы, поля с черно-бело-красной кокардой заломлены кверху, и у всех лихо подкрученные усы. Поглядев на них, я понял: да уж, немецкие сердца, конечно, бились сильнее, когда взору представали эти удалые парни.

Читая об освободительной борьбе народа овамбо, о независимости Намибии, я вспоминал о Герберте; я думал о нем и тогда, когда американские и советские подводные лодки, взламывая лед, поднимались на поверхность у Северного полюса и когда советский ледокол за восемнадцать дней преодолел Северный морской путь. Был бы раздосадован Герберт? Была бы Ольга рада, когда история доказала, что предприятия Герберта были не нужны и напрасны?

Потом я прочитал в газете об экспедиции, отправившейся на Северо-Восточную Землю, ее целью было выяснить, какая судьба постигла Герберта. И это также дало мне повод вспомнить о жизни Герберта, о его службе в Африке и его честолюбивых планах в Арктике, о безрассудном решении пройти из конца в конец Северо-Восточную Землю, пустившись в плохо подготовленную и слишком поздно начавшуюся экспедицию, о ее неудаче и о напрасных попытках нескольких спасательных экспедиций разыскать Герберта и трех его товарищей, которые отправились в путь, намереваясь пересечь остров. В статье писали также о различных находках: так, норвежский охотник случайно нашел в 1937 году алюминиевый котелок, а немецкие солдаты в 1945 году подобрали на острове алюминиевые тарелки.

Эта экспедиция не обнаружила следов Герберта. Человек, потерявший ключ, может искать его только под фонарем – ведь только под фонарем достаточно света для поисков, – так что экспедиция могла вести поиски лишь там, где позволяли условия местности, но не на ледяных горах и глетчерах, на которых, вернее всего, и пропал Герберт. В отчете экспедиции говорилось об эффективных солнечных батареях, о встречах с северными оленями и белыми медведями, а также о переездах на нартах; почти все время люди с мучительным трудом пробивались то сквозь паковые льды, то в ледяной шуге, но в иные минуты на них вихрем налетало ощущение счастья. На фотографиях было много белого снега и синего неба, красные палатки, красные сани, ездовые собаки хаски с красными высунутыми языками и веселые, закутанные до глаз люди.

В моем представлении Арктика была совсем другой – бездной мрака, пустыней, в которую завело Герберта страстное влечение в дальние дали. В университетской библиотеке я нашел книги о его экспедиции, в них были только черно-белые фотографии, на которых все очень мрачно: снег и небо серые, люди и собаки точно темные тени, ландшафт едва различим, изрезан трещинами, бесприютен… Один из вернувшихся участников экспедиции Герберта, завершая свои записки, сокрушенно признает непостижимую власть жестокой природы, перед которой он готов склониться с молчаливым, исполненным ужаса почтением.

19

Экспедиция, не нашедшая того, что искала, и дюжина открыток, которые были напечатаны, дабы вызвать национальное воодушевление, а сегодня представляют собой лишь курьез, – какие удивительные вещи порой определяют наши пути!

Через полгода после появления статьи о безуспешной экспедиции я получил письмо от некой Адельгейды Фолькман из Берлина, просившей о встрече со мной. Отец ей рассказывал о Герберте Шрёдере и Ольге Ринке, а газетная статья об экспедиции побудила Адельгейду возобновить поиски, которые она когда-то начала, но бросила, не добившись успеха, – поиски Ольги Ринке. Теперь она обратилась в детективное агентство и нашла меня – наследника Ольги Ринке.

В те же дни пришло электронное письмо от Роберта Курца, филокартиста из городка Зинсгейм. После покупки тех открыток с немецкими кавалеристами в Африке ко мне вернулось мое давнишнее увлечение старинными открытками. Когда-то мы с женой любили гулять по вещевым рынкам, и пока она рассматривала все подряд, я шел прямиком к прилавкам, где стояли короба со старыми открытками. С тех пор я перезнакомился со всеми филокартистами и знаю, что у них существует специализация по темам, событиям и географическим ландшафтам, мне приходят сообщения о встречах коллекционеров, я знаю их журналы, интернет-страницы, чаты, я разбираюсь и в критериях, по которым определяют ценность и стоимость открыток. Но серьезным коллекционером я не стал. Серьезные коллекционеры всегда на чем-нибудь специализируются, а особенно честолюбивые мечтают составить полную коллекцию, посвященную определенной теме, скажем, надеются собрать у себя все открытки с изображением башни Барбароссы в Кифхойзере или моста Золотые Ворота в Сан-Франциско. Я же просто собирал открытки, которые мне нравились. И еще я всегда читал написанное на открытках – серьезные коллекционеры считают это ниже своего достоинства, а мне как раз нравится, когда открытки рассказывают истории.

В моей коллекции есть открытка с маяком «Бостон лайт», в сентябре 1918 года мать послала ее своему сыну в Касабланку, она пишет, что в Европе свирепствует инфлюэнца, и просит сына пока отложить возвращение в Бостон. Некий Гилберт из Белфаста в октябре 1926 года послал своему другу Хокону в Осло открытку с изображением наполненного бокала – чтобы тот не слишком задерживался в отпуске и не забыл вовремя проголосовать: я, дескать, приеду в Осло, только если норвежцы большинством голосов отменят в своей стране сухой закон. На открытке, датированной июнем 1936 года, нарисован Наполеон на острове Святой Елены: некто Джеймс посылает с этого острова привет своему брату Филу в Оксфорд и пишет о своем открытии – в почве с могилы, где был похоронен Наполеон до того, как его прах перенесли в Париж, им, Джеймсом, обнаружены следы мышьяка. И есть у меня старинная открытка с тем самым памятником Бисмарку – на ней видно, что бюст «Железного канцлера» стоит на цоколе абсолютно ровно. Однако я отвлекся.

Три года тому назад мне попалась открытка с Германским рейхстагом, дата – май 1913 года, адресат – Петер Гольдбах, адрес – Тромсё, до востребования. Продавец не помнил, откуда она у него взялась. На всех сайтах, где дают свои объявления филокартисты, я поместил вопрос: знает ли кто-нибудь продавца открыток, посланных в 1913–1914 годах до востребования в Тромсё? От ссылок, которые пришли в ответ, толку было мало, но я не сдавался и помещал свой запрос снова и снова. И через несколько дней после письма Адельгейды Фолькман с электронной почтой пришло сообщение от Роберта Курца. Он писал, что его сын недавно вернулся из путешествия по Норвегии и привез ему в подарок целую кипу открыток, которые купил в Тромсё у антиквара. Все открытки адресованы в Тромсё до востребования. Но фамилию антиквара сын Курца не запомнил.

Я нашел в Интернете страницу антикварного магазина в Тромсё и телефон, позвонил, я задавал вопросы по-английски, и по-английски мне отвечали. Нет, сын Курца не у них купил те открытки. А есть ли в Тромсё другие антикварные лавки? Только одна, но ее владелец проводит сейчас ремонт и перестройку помещения, а торговлей пока по-настоящему не занимается. К сожалению, ни фамилии, ни адреса, ни номера телефона сообщить мне не могут…

Я написал Адельгейде, предложил встретиться через две недели, сообщил ей свой телефон и адрес электронной почты. Заказал билет и спустя два дня рейсом через Осло вылетел в Тромсё.

20

Проснувшись утром в Тромсё, я увидел, что за окном темно, и сообразил, что здесь в январе иначе и не бывает. Лишь к полудню что-то слабо забрезжило. Подойдя к окну, я увидел гавань, а в ней лихтеры и прочие большие и маленькие суда, увидел также несколько гостиниц с плоскими крышами и скучными фасадами и серую от грязного снега площадь. Накануне вечером автобус привез меня из аэропорта в город, мы ехали по заснеженной местности, потом через длинный туннель, потом по ярко освещенной улице с магазинами и ресторанами; мой отель находился на одной из поперечных улиц. Ярко освещенная улица – должно быть, главная улица города, решил я, на ней, конечно, есть книжный магазин, там я куплю план города и спрошу, где у них антикварная лавка.

В книжном мне сказали, если эта лавка вообще существует, то она на какой-то из улиц на склоне. Я обошел все улицы на склоне, видел церковь, университетский кампус, офисные здания, жилые дома, цветочный магазин какого-то садоводства и бывший магазин, где уже не торговали, а люди работали за компьютерами. Я пообедал в ресторане на главной улице и снова отправился обследовать улицы на склоне. Пошел снег, я медленно и осторожно пробирался по заледеневшему тротуару, шаг за шагом.

Антиквариат отыскался, когда серенький денек уже сменился темнотой. Лавка находилась в подвале жилого дома, к двери надо было спускаться по ступенькам, окна размещались вровень с землей. На стеклах налеплены большие белые буквы Antikvariske, а за этими буквами я разглядел хозяина лавки, который расставлял книги на полках. Я вошел, поздоровался, мне ответили… И все. Других посетителей не было, однако антиквар даже не обернулся и не подумал спросить, может, я ищу что-то определенное и не надо ли помочь. Он взглянул на меня оценивающим взглядом, с холодной, подозрительной миной, и тут же снова занялся книгами.

Я прошел вдоль стеллажей, иногда попадалось знакомое имя автора и удавалось разгадать название книги, также встречались знакомые слова geografisk и historisk, но и только, я капитулировал перед чужим языком. На столе стояли коробки со старыми открытками со всего света, рассортированными по странам, я доставал одну за другой и на всех видел адрес: Тромсё, poste restante.

Я не знал, как быть. Может, просто задать вопрос, откуда у хозяина такое количество открыток, посланных в Тромсё до востребования? А что, если у него есть и письма до востребования? Попросить разрешения взглянуть на эти письма? Сколько он запросит за одно письмо? Да поймем ли мы друг друга вообще?

Заговорив по-английски, я спросил хозяина, нет ли немецких книг, он по-английски ответил, они, мол, в соседнем помещении, и указал мне полку с немецкими изданиями. Тут была специальная литература по географии, геологии, биологии, а также романы, изданные в тридцатых и сороковых годах; вероятно, эти книги остались со времен оккупации. В центре помещения стоял стол с двумя креслами, на столе тоже была коробка, но не с открытками, а со старыми письмами на адрес: Тромсё, до востребования.

Я вернулся в первую комнату:

– У вас тут много интересного.

– Рад слышать, – сказал он. – Хотелось бы иметь более богатый ассортимент, но я, видите ли, только начинаю дело.

– У вас много старинных открыток и писем.

– Да. Покупатели часто приходят именно за письмами. Не знаю, что бы я делал, не будь у людей этой страстишки подглядывать за другими и читать письма, написанные в давние времена давно забытыми людьми.

– Откуда они у вас?

Он засмеялся:

– Секрет!

– И много писем?

– Да уж, хватает. Не один год буду этим торговать.

Вот тут бы мне и завести разговор об Ольгиных письмах. Но он же не сказал, где взял письма, это, дескать, секрет, и я решил сначала поразмыслить обо всем и попробовать самому догадаться, что к чему. Как бы то ни было, теперь я знал: у него есть письма и мы с ним можем говорить по-английски. Я сказал, что еще зайду, и ушел. На двери я заметил табличку: «Apningstider 14:00–20:00».

21

Назавтра я подождал до вечера. Бродил по улицам старого центра, с деревянными домами и церквами, в порту смотрел на серое море и серый мост, большой аркой протянувшийся с острова, где расположен Тромсё, на берег. Бросал хлеб чайкам, они на лету подхватывали кусочки и улетали. Потом я перешел по серому мосту, ветер свистел в решетчатой ограде; я поднялся на гору на фуникулере, постоял в снегу, глядя сверху на город и море.

Писем, адресованных в Тромсё до востребования, хватит, чтобы торговать не один год… Что-то здесь нечисто. Я ведь был чиновником, и, по моему разумению, невостребованная почта либо сдается в почтовый архив, либо уничтожается. Какое-то другое обращение с ней раньше считали просто непорядочностью, а теперь и вовсе не допускается, так как принят закон об охране персональных данных и иной информации личного характера.

Незадолго до восьми вечера я пришел к антиквару. Он уже надевал пальто.

– Уходите? А у меня к вам разговор.

Он замешкался, хмуро посмотрел на меня, но все-таки снял пальто:

– Ладно. Есть минутка.

– Заприте магазин, и давайте пойдем во второе помещение.

Я сел в кресло у стола, вытащил из кармана бутылку бурбона и два специально купленных стаканчика, разлил коньяк. Антиквар тоже сел. Я поднял стаканчик:

– За хороший бизнес!

– Не знаю…

– Да вы пейте!

Мы выпили, и я снова заметил на его лице выражение скрытности и подозрительности, удивившее меня при первой встрече, но сегодня в его глазах вспыхнул алчный огонек.

– Не знаю, есть ли у вас то, что я ищу. Может, и не было никогда, а может, было, да уже продано. И все-таки! Возможно, то, что я ищу, найдется в вашей сокровищнице, – почтовые отправления в Тромсё до востребования? – И я рассказал ему об Ольге Ринке и Герберте Шрёдере.

– Сколько вы дадите за эти письма?

– Они у вас есть?

– Не знаю. Чтобы ответить, пришлось бы просмотреть и перебрать мою, как вы выразились, сокровищницу. Это большая работа, она займет много времени. Так повторяю вопрос: сколько дадите за письма?

– Сотню евро за каждое.

– Сотню? – Он засмеялся. – Знаете, если вы не оцениваете каждое письмо в тысячу…

– Тогда я пойду в почтовый архив. Надеюсь, служащие дадут мне ознакомиться с сокровищем, после того как его у вас изымут.

– А если не дадут?

– Значит, уйду несолоно хлебавши. Послушайте, я предпочел бы заключить сделку с вами. Но сделка должна устраивать нас обоих.

– Пятьсот.

– Двести.

Мы сошлись на трехстах евро, после чего антиквар рассказал, как к нему попало это сокровище:

– Видели старый почтамт? В его здании скоро будет новая библиотека. Там громадное хранилище. Почтари, вместо того чтобы сдавать невостребованные письма и прочее в ведомственный архив, как оно полагается, хранили все у себя, на почтамте. Так проще, да и всегда у них находились дела поважнее, чем паковать да отсылать все это добро. А когда построили новый почтамт, а старый очищали под библиотеку, заниматься этим уже было поздновато. Ну и решили избавиться от писем и открыток. Тайком, конечно. Один мой приятель служит на почте, он вызвался это сделать, вот мы с ним на пару все и вывезли. – Он встал и открыл дверь в соседнее, третье помещение. Я увидел целый склад писем, лежащих россыпью и связанных пачками, в больших и маленьких конвертах, и посылок, больших и маленьких, и открытки.

Я подошел, встал рядом с ним:

– Что, если мне тут посмотреть? У вас ведь других дел хватает.

– Ага, чтобы вы нашли двадцать писем, десять из них припрятали, а десять показали мне? По-вашему, я похож на идиота?

– Я мог бы…

– Нет, не мог бы! Мне пришлось бы всякий раз обыскивать вас! Нет уж, я сам отыщу эти письма и открытки, и если найду то, что вам нужно, вы переведете мне деньги, а я вышлю вам письма. И аванс попрошу, тысячу, на тот случай, если я ничего не найду, то есть понапрасну потеряю время. А если найду, мы эту тысячу учтем при окончательном расчете.

– Сколько времени вам понадобится?

– Две недели, месяц или два, а то и все три. Вы же сами сказали, что у меня много других дел. Но я потороплюсь.

– Плачу две тысячи, если управитесь за два месяца.

Он кивнул. Я налил нам еще по стаканчику, мы чокнулись.

На другой день я снял в банке две тысячи евро, заплатил антиквару и улетел домой.

22

Пока что я ничего не достиг. Но я воспрянул духом – все-таки съездил в Норвегию, нашел антиквара, сторговался с ним и поручил ему заняться поиском писем, причем за приемлемую цену. Выходит, прежде я жил слишком размеренно и осмотрительно, а надо бы посмелей и поактивнее?

Вспомнилась вдруг лисица в зоопарке моего родного города. Я видел ее там в детстве. Зоопарк был маленький, и маленьким был крытый вольер из проволочной сетки, где лисица без остановки бегала взад-вперед и при каждом повороте отталкивалась одной и той же лапой, упираясь в тот же пятачок на бетонном полу, уже темный, засаленный, истертый до блеска. Что же, и после меня останется такое вот темное, истертое пятнышко? Или даже этого не останется?

Но что делать, я самый обыкновенный человек, как все, и жизнь у меня самая обыкновенная. Я не совершил ничего выдающегося. Но я редко ошибаюсь относительно масштаба личности других людей, и из меня получился бы хороший биограф, если бы у меня был друг, человек фаустовского склада или даже затерявшийся высоко в гуще ветвей жизненного древа. Но не было у меня такого друга. Зато была Ольга, и воспоминания о ней для меня драгоценны – с меня довольно того, что я пишу ее биографию.

Ведь это привело меня в Тромсё и одарило встречей с Адельгейдой Фолькман.

Мы несколько раз созванивались. Как ей лучше добраться – лететь на самолете или ехать поездом? Где жить – в гостинице на набережной или в пансионе, что рядом с моим домом? Она выбрала поезд и пансион, а по каким причинам, об этом я мог только гадать. Она предпочитает более спокойный переезд по железной дороге и короткие переходы по городу? Или у нее туго с деньгами? Она бережлива или, чего доброго, скупа? Льготный билет на поезд дешевле, чем на самолет, пансион дешевле гостиницы. А какая она вообще? Голос молодой, но иногда голос у пожилых женщин остается молодым; говорила она тихо, это, возможно, признак спокойного нрава, но, может быть, просто она медлительный или скучный человек.

Я встретил ее на вокзале. Был февраль, в воздухе уже пахло весной, на террасах кафе и в пивных садах люди сидели без пиджаков, и я повез ее в садовое кафе на набережной. Солнце еще час-другой не уйдет с неба, и мы успеем выпить по чашке чая.

Мы сели. Теперь я мог лучше разглядеть ее. Морщинки у глаз и возле губ, светлые с проседью волосы, зеленые глаза, полные губы. Ей, верно, лет шестьдесят. Кожа увядшая – она курит или, может, недавно бросила курить; на лице никакого макияжа, ни даже губной помады. Когда мы шли с ней, сначала от вокзала к моей машине, потом от машины до кафе, я заметил, что она чуть ниже меня ростом и чуть полнее, но прежде всего я обратил внимание на ее решительную, уверенную походку. И так же она теперь смотрела на меня: решительно и уверенно.

– Вы недавно бросили курить? – спросил я. – Понимаете, вы доставали бумажный платочек и на секунду повернули пакетик так, как будто хотели предложить мне сигарету.

Она засмеялась:

– В самом деле? Да, я бросила курить. Сначала боялась, что без курева не смогу писать, но ничего, пишу. Пока я работала в газете, не могла обойтись без сигарет, хотя когда писала, то часто забывала про сигарету и та догорала в пепельнице. Потом у нас началось то же, что и везде: тиражи упали, реклама перестала приносить деньги, пошли сокращения, увольнения, ну я и распростилась с газетой, а заодно и с курением. Пять недель тому назад. Теперь работаю по договору и надеюсь, этих заработков мне на жизнь хватит.

Я продолжал ее расспрашивать, так что, когда мы уходили из кафе, я знал уже и как она отвыкала от курения, и о том, что пишет она о садоводстве, о здоровом питании и здоровом образе жизни, знал, что у нее есть маленький садик, что она разведена, а ее дочь и внучка живут в Америке, что она переводит английскую поэзию и довольна тем, что живет одна. В свою очередь она спрашивала меня о том и о сем, так что к концу нашего чаепития много узнала о моей жизни.

– Вы позволите пригласить вас на ужин ко мне домой? В хороших ресторанах слишком много народу, там шумно, а я не очень хорошо слышу. А вот готовлю неплохо.

Она согласилась, я отвез ее в пансион и рассказал, как от него короче дойти до моего дома.

– До вечера!

23

Ужин я приготовил заранее – суп из цветной капусты, бефстроганов, печеные яблоки, так что теперь мог посидеть спокойно и подумать. Кого мне напоминает Адельгейда Фолькман? Что в ней кажется мне знакомым? Лицо, молодой голос, тихая речь, уверенная, решительная манера? Теперь я во всяком случае знал, почему ей приходится экономить.

Я предполагал, что мы поужинаем, а потом будем говорить о деле, но она начала рассказывать уже за аперитивом:

– Мой отец вернулся из русского плена в 1955 году, в числе последних. Он женился на моей матери в 1939 году, в 1940 году у них родился мой брат, а в 1956 году мать была еще достаточно молодой – родила меня. У родителей были неважные отношения, мать пятнадцать лет смогла прожить без него, и после возвращения он не очень-то был ей нужен. А вот он пятнадцать лет был без жены, и все это время ему не над кем было поизгаляться, так что, вернувшись, вовсю наверстывал упущенное. Моего брата, который отказался от своего имени Адольф, сменил его на Дольф, отец просто на дух не выносил. Все свое внимание он сосредоточил на мне. Рассказывал мне про войну и плен и о том, почему влюбился в мою мать, и почему не надо ему было влюбляться в мою мать, и почему теперь он с ней не живет и завел роман с соседкой. Я-то уши развесила – как же, он принимает меня всерьез и любит, – лишь после его смерти я осознала, что он меня использовал. Всем этим он мне только навредил. Между прочим, он служил в уголовной полиции и в отставку вышел с должности начальника уголовного отдела, а в 1972 году умер от рака легких. – Она усмехнулась. – Курить тоже он меня научил.

Она отпила глоток, покачала головой, о чем-то задумавшись. Я хотел было предложить ужин, но тут она продолжила рассказ:

– Когда все бунтовали против родителей, я бунтовала против своего уже умершего отца – против его эгоизма, его тупой ограниченности, его хвастовства, его отношения к жене и детям, – причин хватало. Я знала, что он лгал о своем прошлом, – слишком много нестыковок было в его рассказах. Якобы он учился на архитектора, и служил в уголовной полиции, и…

– Его звали Айк?

– А, так вы что-то о нем знаете. Его родители, братья и сестры, очевидно, погибли, когда началось бегство из Восточной Пруссии. Он подавал запросы в службу розыска, но безрезультатно. Осталась в живых его названая тетя, Ольга Ринке, она была очень привязана к нему, и он к ней был очень привязан, в детстве он подолгу жил у нее, это было после Первой мировой войны, и она много рассказывала ему о своем возлюбленном Герберте Шрёдере, а он потом мне. Мой отец любил немецких героев.

– Он умер в семьдесят втором? Ольга Ринке тогда была еще жива.

– У них, по-видимому, не было контактов друг с другом. К чему? А в ее бумагах нашлось что-то о моем отце? Каким он был в детстве? В молодости? Он в самом деле получил образование архитектора? И как он этим образованием распорядился? Как он попал в уголовную полицию? Правда ли то, что он рассказывал мне о той семнадцатилетней девушке, на которой женился?

Она вопросительно смотрела на меня. Дочь Айка. Айк приезжал к Ольге уже после того, как она потеряла слух, и это было последнее, что Ольга мне рассказала о нем. Потом Айк просто исчез из ее рассказов. Но почему же меня это не удивило?

– Вы знаете, как выглядела Ольга Ринке?

Мы прошли в мой кабинет, и я показал Адельгейде фотографию. Она долго смотрела на нее, потом и на остальные, висевшие по стенам.

– Ваша жена? И ваши дети? А это кто?

Я показал фотографии жены, детей, родителей, сестер и брата, затем друзей и подруг, а также черного кота с белыми лапками, которого мы подарили дочери на день рождения, когда ей исполнилось двенадцать, и который прожил у нас семнадцать лет.

– Давайте же ужинать! – предложил я. – Мой рассказ будет недолгим, обо всем можно рассказать и за столом.

24

Начал я с Айка, с того, что о нем знал: родители, отъезд из крестьянской усадьбы сначала в Тильзит и Берлин, затем в Италию, далее он вступил в НСДАП и в СС; я рассказал и о том, какую роль играла в его жизни Ольга, и о том, что он приезжал к ней. Адельгейда попросила рассказать об Ольге и Герберте, об их детстве, их любви, о его колониальных и арктических грезах, об экспедиции на Северо-Восточную Землю, о письмах Ольги, которые она посылала до востребования. Наконец она попросила рассказать, как мы с Ольгой познакомились и подружились.

Я рассказывал – за первым блюдом, вторым и десертом. Под конец извинился за то, что так долго говорил.

– Да нет же, это я все время задавала вам вопросы! – Она передвигала туда-сюда по столу свой бокал. – Отец – член нацистской партии и СС. Лучше бы этого не было! Но что-то подобное я предполагала. Вполне в его духе. А вот то, что вы рассказали о нем и Ольге… Не понимаю! Она его любила, она о нем заботилась, – почему же я решила, что отец врал, что он долго жил у нее? У них были контакты после войны, о которых мы не знаем? Почему они это скрывали?

– Не знаю. – Я отнес в кухню лишнюю посуду. Когда я вернулся, она все так же задумчиво передвигала по столу свой бокал. – А что говорила ваша матушка? – спросил я.

– Моя мать? – Она встрепенулась. – Мать никогда не упоминала об Ольге. Об отце, пока тот был в плену, говорила редко и мало, а потом и вообще очень редко и только с ненавистью. Незадолго до его смерти она впала в старческое слабоумие. Ей надо было бросить его, и чем раньше, тем лучше. Она работала медсестрой и не нуждалась, обошлась бы и без его денег. Но развод – об этом и речи не было.

Адельгейда встала, посмотрела в окно, за которым была уже ночь, прошлась по комнате, скользя взглядом по книгам и дискам на полках, и задержалась на портрете Руссо – в меховой шапке и кафтане, копия с гравюры конца восемнадцатого века.

– У них произошел разрыв? Почему? – спросила она.

– Не спрашивайте об этом меня. В разрывах я ровно ничего не понимаю.

– Да что ж тут понимать? Если вместе уже не получается, значит не получается, и люди расстаются.

– Да. Вы ведь сказали, что вы в разводе?

Она сама ответила на вопрос, который я не решился задать:

– Он художник. Может быть, гениальный, не знаю. Сначала мне нравилась его одержимость. Но его не волновало ничто на свете, кроме его живописи, а мне надо было зарабатывать деньги, растить Яну и вести дом, старую крестьянскую усадьбу на краю Тевтобургского леса, которую муж получил в наследство, дом разрушался. Через несколько лет я не выдержала. И не могла уже выносить его, это самовлюбленное дитя, годами старше Яны, но куда труднее. Разрыв с ним я не переживала тяжело.

– Я вот не могу жить с кем-то в разрыве. Я поддерживаю контакты со всеми, с кем был связан в моей жизни, и хоть порой и потряхивало наш брак на ухабах, а о разводе я никогда не думал.

– А как Ольга переносила разрывы с людьми? Тяжело? Легко?

– Не знаю. Я думал, что знал ее. Однако я даже о ее ночных прогулках не подозревал, до самого конца. Я, конечно, знал, что она опекала Айка, но понятия не имел, что он прожил у нее несколько лет. Наверное, это было в те годы, когда деревню, где жили его родители, оккупировали французы или литовцы и он уехал в Тильзит, учиться в гимназии. В наших отношениях с Ольгой никогда не случалось разрывов, и я думал, что Ольга отличается постоянством, как и я сам. Но видимо, она такой не была.

Она кивнула. Она-то по опыту знала, что другие люди не такие, как мы думаем.

– Благодарю вас за этот вечер, и за ужин, и за все, что вы мне рассказали. Завтра с утра я еду на выставку и конкурс садоводов. Нужно. Тогда я смогу списать с налоговой базы расходы на эту поездку. Не хотите составить мне компанию?

Мы договорились, что в девять утра я приеду за ней на машине. Потом я проводил ее в пансион – он был через два квартала от меня.

25

Когда я встречаю таких уверенных и решительных людей, как Адельгейда, да еще когда оказывается, что они легко привязываются и легко расстаются, я вовсе не спешу с ними сблизиться – понятно же, что они меня бросят. Но за время поездки в Шварцвальд мы ближе познакомились, каждый рассказывал о себе, словно и в самом деле хотел раскрыться другому, мы перешли на «ты», а если мы умолкали, то молчание не было нам в тягость.

Бургомистр использовал конкурс садоводов для того, чтобы вернуть былой блеск городу, некогда видавшему лучшие времена, но потерявшему промышленные предприятия и состоятельных жителей; был восстановлен парк вокруг останков старинного замка, проложено новое русло для небольшой речки, прежде спрятанной за каменными стенами, и благоустроена прогулочная набережная. Горожане откликнулись, выставили на свои окна ящики с цветами, обещавшими к лету сделаться великолепным украшением города, иные дома сверкали на солнце свежей покраской или штукатуркой. В тенистых уголках темнели серые пятна последнего снега. Адельгейда захватила с собой камеру и фотографировала.

«Зимние заботы садоводов» – так она собиралась озаглавить свою статью для журнала «Парк и сад». Она договорилась об интервью с бургомистром, с директором выставки и с редактором местной газеты, я, сопровождая ее, видел, как хорошо она делает свое дело. Она отлично подготовилась и держалась приветливо, но умела и настойчивость проявить, когда пошли уклончивые ответы насчет дороговизны проектов и обременительных долгов. Бургомистр взял с нас обещание прийти на ужин в ресторан «Золотой лебедь», где по случаю выставки были назначены новый директор и шеф-повар, так что в кулинарно-гастрономическом плане город также ожидало сплошное процветание.

В обратный путь мы тронулись позже, чем рассчитывали. С утра было почти по-летнему тепло, как и накануне. Но после полудня погода резко изменилась, похолодало, синеву неба скрыли серые тучи. Когда мы вышли из «Золотого лебедя» и в ночной темноте направились к машине, с неба падали редкие снежинки.

Я взял хорошую скорость, так как в снегопад лучше ехать по автотрассе, чем по местным дорогам, я думал, что успею выбраться на трассу, пока снег не повалил гуще. Но вскоре он повалил так, что стеклоочистители едва справлялись, я поневоле должен был снизить скорость. Видимости никакой. Белая дорога, белые отбойники и белая обочина слились, лучи от фар упирались в снежную круговерть, встречные машины выскакивали перед капотом моей чуть ли не в последнюю минуту. Колеса проворачивались, машину заносило, но я как-то выруливал. Мы увидели съехавшую в кювет машину, водитель махнул, мол, проезжайте, не останавливайтесь, да мы, если бы остановились, потом не смогли бы тронуться, так как дорога шла в гору.

Ни Адельгейда, ни я ничего не говорили. Я, стиснув зубы, не отрывал взгляда от белого буйства и с ненужной силой сжимал руками руль. И вдруг она тронула меня за плечо и сказала:

– А мне нравится! Снаружи холод, внутри тепло, и медленно движешься вперед. Не беда, если приедем уже за полночь.

Я кивнул, однако мое напряжение ослабло далеко не сразу, и тогда я спросил:

– Что еще Айк рассказывал об Ольге? Какой она была с ним? Строгой? Заботливой? Пыталась его воспитывать или считала, что воспитанием должны заниматься только его родители?

– Я долго прощала отцу все. Думала, после пятнадцати лет войны и плена человек просто хочет жить, и если жена его отвергает, значит ему нужна возлюбленная. Уже потом, когда мать впала в слабоумие, он рассказал, что и в молодости изменял ей, вскоре после свадьбы, когда она была беременна. Он сказал, что даже не скрывал от нее свои измены. – Она вздохнула. – Но я и это отцу простила, потому что мать, потеряв рассудок, стала мне совсем чужим человеком. Лишь после ее смерти я поняла и почувствовала, как ей, молодой женщине, от него досталось, сколько зла он ей причинил и сколько она выстрадала… – Она снова вздохнула. – Но ты спросил про Ольгу. По его рассказам я представляла себе Ольгу заботливой и решительной женщиной, которая замечательно умела рассказывать, причем в ее историях всегда была мораль. Герберт среди индейцев – она рассказывала что-то о его ранении и о доверии, но я уже не помню точно. Герберт и гереро – он не смотрел на них, хотя всегда необходимо смотреть в лицо другому человеку, и чем больше этот другой не похож на тебя самого, тем зорче должен быть твой взгляд. Герберт в Арктике – великие предприятия следует тщательно планировать и подготавливать. Не знаю, всегда ли мораль в этих историях была Ольгиной, может быть, отец иной раз подменял ее своей.

Мы вернулись домой далеко за полночь. Уезжая утром, Адельгейда не сообразила, что надо попросить ключ от входной двери пансиона, ночного портье там не было, так что она согласилась на мое предложение переночевать в гостевой комнате моего дома. Она проголодалась, я разогрел бефстроганов, приготовил салат, мы поели, ни о чем серьезном не разговаривали.

– Большое спасибо за все. – Мы встали, она подошла, положила руки мне на плечи и прижалась щекой к моей груди. Я обнял ее. – Завтра я выезжаю в шесть часов. Ночь совсем короткая. Ты придешь ко мне? – Она подняла голову и посмотрела мне в глаза, а так как я не сразу ответил, снова опустила голову.

– Я… Если нам будет хорошо, я не перенесу того, что ты завтра уедешь. А если не будет хорошо, то лучше пусть ничего не будет.

– Понимаю. – Она тихо засмеялась. – Может быть, я приеду еще и тогда останусь на подольше. Или ты приедешь в Берлин. – Она мягко высвободилась, сказала «доброго сна» и ушла в свою комнату.

26

Весь март известий из Тромсё не было. Я собрался было позвонить и узнать, как дела, но раздумал. Если обещанные деньги не заставили антиквара заняться поисками, то мой звонок не заставит и подавно.

С Адельгейдой мы переписывались и перезванивались. Она прислала мне наброски своей статьи, я ей – эскиз нового дизайна своего сада. Она прислала мне фотографии Айка и своей матери, а также свои, на которых она в детстве и в юности. Мы делились впечатлениями о книгах, музыке и кинофильмах, она писала, что любит отдыхать на юге, я писал, что меня тянет на север, она писала, что хочет завести собаку, я – что мне милее кошки.

И на детских фотоснимках, и на более поздних Адельгейда кого-то напоминала мне. Кого? Одну из моих сестер? Эмилию? Мою жену, которую я не знал в детстве и в юности, но видел на фотографиях тех лет? Кого-то из детей, с кем я играл, или девушек, с кем танцевал и кем увлекался? В подвале дома у меня стояла коробка с фотографиями, я решил вытащить ее и хорошенько посмотреть все, что там есть. Но не успел – не до того стало.

В середине апреля пришло письмо из Тромсё. Антиквар нашел тридцать одно письмо и одну открытку, адресованные Герберту Шрёдеру, теперь он ждал от меня банковский перевод: за вычетом уже уплаченного надо перечислить на его счет в одном лондонском банке семь тысяч шестьсот евро. И тогда он отправит мне письма, если угодно, с курьером, но за курьера надо доплатить еще сто двадцать евро.

Сумма получилась куда больше, чем та, какую я мог бы просто выложить разом. Я стал соображать, где и как раздобыть денег, и тут вспомнил о сберкнижке Ольги. Пошел в банк – оказалось, что за все эти годы на двенадцать тысяч марок наросли проценты и я могу снять со счета шестнадцать с лишним тысяч евро. Больше чем достаточно.

Прошло еще две недели, и наконец в среду утром курьер вручил мне большой пакет. В нем оказался еще один пакет и письмо от антиквара, без даты, без обращения, без приветствия, хорошо хоть с подписью.

Сожалею, что заставил Вас ждать. Я не только был очень занят. В первое время, разгребая эту гору писем, я то и дело останавливался, чтобы прочитать хотя бы начало того или иного письма. А потом чтение чужих писем сделалось для меня тем же, что вино для пьяницы. Мне попалось письмо с историей, случившейся из-за ревности, еще одно, в котором рассказывалось о раздоре братьев, это было как наваждение, хотелось читать еще и еще. Мне попалось письмо времен оккупации, в котором разыгрывалась настоящая драма подлости и предательства, в другом письме, написанном уже после освобождения страны, его автор-коллаборационист сообщает, что намерен покончить с жизнью. Надо Вам сказать, я по образованию историк. Вот я и подумал, наконец-то разберусь с прошлым, узнаю, каким оно действительно было. Так нет же. Прочитав тридцать-сорок писем, я сам себе стал противен: нельзя так алчно копаться в чужой жизни. История – это не прошлое, каким оно действительно было. Она – форма и облик, какой мы придаем прошлому. Надеюсь, Вам, в отличие от меня, чтение Ваших писем принесет больше радости.

Аксель Хелланд

27

Сверху в пакете лежала связка писем Ольги к Герберту. Еще не развязав тонкую синюю веревочку, я увидел, что там двадцать пять писем за 1913–1915 годы, они были сложены в хронологическом порядке, внизу самые старые, наверху последние по времени. Но как же я удивился, когда нашел и другие письма Ольги к Герберту, написанные в тридцатые, пятидесятые и семидесятые годы! Было также письмо Герберту от отца, датированное 10 августа 1913 года, и открытка от друга, посланная в январе 1914 года, с видом венского Хофбурга. Вот ее текст:

Старина! Эрвин сказал, тебя носит где-то в снегах и льдах. Черт, какая осечка! А меня перевели в Вену. Уже вовсю идут балы, каждый кавалер на счету. Бросай-ка ты своих эскимосских красавиц, приезжай да здесь покажи, каков ты танцор!

Твой старый друг Мориц

Письмо от отца, в плотном конверте, на плотной бумаге с печатным логотипом, яркое свидетельство о тщете запоздалого раскаяния.

Сынок!

С тех пор как ты покинул нас, уехав в Берлин, твоя мать хворает. У нее и прежде были слабые легкие, и воспалением легких она страдает не в первый раз. Но еще никогда лихорадка, одышка, жестокий кашель и боли в груди не мучили ее столь жестоко. Боюсь, она при смерти. Я не отхожу от нее ни на час.

Она почти не говорит, говорит же лишь о тебе. Возвращайся! Вступишь во владение поместьем и заводом, женишься, пойдут дети. Дай нам, старикам, напоследок порадоваться юной жизни. Иногда человек начинает что-то понимать лишь после того, как на него обрушится тяжкий удар. Вот и мы поняли наконец, что важны не наши желания, а лишь то, чего хочешь ты сам.

Скорее приезжай!

Твой отец

Это письмо написано черными чернилами, почерк прямой, крупный, перо кое-где царапнуло бумагу, оставило крохотные чернильные брызги, а на подписи рука, видно, сорвалась, и вышла закорючка. Отец Герберта писал, находясь в сильном волнении? Или в большой спешке, надеясь, что письмо, если его немедленно отправят, еще застанет Герберта в Тромсё, до ухода в плавание к берегам Северо-Восточной Земли?

Я не слишком хорошо представлял себе родителей Герберта. Судя по рассказам Ольги, они были привязаны к Герберту. Но – к нему самому или к будущему наследнику их фамильного достояния? И одинаково ли отец с матерью смотрели на планы своего сына? Отец не подписал письмо «твои родители», а четко указал: «твой отец», может быть, он уже давно относился к желанию Герберта жениться на Ольге иначе, чем мать, и просто шел у нее на поводу?

Могло ли это письмо, если бы оно застало Герберта, изменить его судьбу и судьбу Ольги? Согласилась бы Ольга стать неугодной снохой? Захотела бы она, выйдя замуж за Герберта, жить с ним, а затем и с детьми под неусыпным взором свекрови и свекра? А Герберт? Он оставил бы свои мечты и сделался домоседом-помещиком и владельцем завода?

Что могло бы получиться, случись то-то или то-то… Никакой роли это не играло. Не этим определялось, был ли жизненный выбор Ольги правильным, или она всю жизнь заблуждалась. И все-таки это занимало мои мысли.

28

За Ольгины письма я взялся не спеша. Веревочка на связке была завязана бантиком, я хотел его развязать, дернул за конец, но только затянул туже и, не сразу это заметив, затягивал узел все крепче. Но я не взял нож или ножницы, долго возился, расправлял петли и концы, пока наконец узел не развязался и ленточка не вытянулась длинной и тонкой синей нитью.

Я разложил письма на большом обеденном столе: пять рядов по пять писем в каждом. Все конверты белые, почерк с тонкими соединительными линиями и толстым нажимом, все письма написаны синими чернилами и той самой авторучкой фирмы «Зеннекен»; разного цвета марки с аллегорическим рисунком «Германия», одна красная марка за десять пфеннигов или несколько серых или коричневых марок за два, три или пять пфеннигов. В верхнем левом углу штамп; на письмах до июля 1914 года он на французском языке: «poste restante», потом на немецком: «до востребования». Первое письмо было от 29 августа 1913 года, последнее – от 31 декабря 1915-го. На втором письме, от 31 августа 1913 года, сделана пометка: «Прочесть первым!» Отдельно, шестым рядом, я положил письма с тридцатых до семидесятых годов.

Я принес из кухни острый нож с длинным тонким лезвием, чтобы вскрывать конверты, не разрывая их. Я начал с последнего по времени письма, вскрыл конверт, вынул письмо и разгладил листок; когда я вскрыл самое первое письмо, все конверты и исписанные листки были аккуратно сложены двумя стопками на столе.

Из одного конверта выпала фотография. Ольга сидит на стуле, руки сложены на коленях, она улыбается; рядом стоит мальчик лет десяти с широко открытыми, испуганными глазами. Я знал две другие фотографии Ольги, на одной она юная девушка в саду, на другой зрелая женщина, после бегства из Восточной Пруссии. Теперь я впервые увидел, какой она была в молодости. Не хорошенькая, в ее лице не было ни миловидности, ни прелести, однако оно было открытым, а взгляд – ясным. И верно заметила Виктория: широкие скулы придавали лицу Ольги что-то славянское. Волосы у нее и на этой фотографии стянуты в узел.

Но отчего-то я не стремился немедленно приступать к чтению. Было странное ощущение: словно мы с Ольгой договорились о встрече и скоро она придет, но надо немного подождать. И я ждал, раздумывая о девушке и молодой женщине Ольге, с которыми никогда не был знаком, о фройляйн Ринке, игравшей со мной, когда я был совсем маленьким, сидевшей у моей кроватки, когда я болел, хорошо понимавшей меня, когда родители меня не понимали; я думал и об Ольге уже старой, о наших встречах и вылазках на природу и об установившейся между нами близости. Я вспоминал ее степенную осанку, звук ее голоса, ясный взгляд ее зеленых глаз.

Я пошел в кухню, наполнил термос чаем и с термосом вернулся за стол, к разложенным письмам. День еще не клонился к вечеру, светило солнце, и за окном пели птицы.

Я взял первое письмо и начал читать.

Часть третья

29 августа 1913 г.

Как ты мог так лгать мне? Я спросила, приедешь ли ты до начала зимы, и ты ответил «да», и это было в нашу последнюю ночь, мы любили друг друга, мы были близки, – о, если даже в такой момент правда для тебя не священна, то когда? Когда она для тебя священна? Или ты и раньше все время меня обманывал? По-твоему, я несмышленое дитя и можно морочить мне голову какими-то сказками? Или раз я женщина – значит глупа и где уж мне понять твои великие мужские мысли! Ты хотел меня пощадить? Нет, ты себя пощадил – не меня. А сказал бы правду, так и я тебе сказала бы правду. Вот она. Ты думаешь, если в Карелии ты все преодолел, то и теперь все преодолеешь? В Карелии тебе повезло. Тебе вообще всегда везло в жизни. Удачи вскружили тебе голову, лишили тебя способности мыслить здраво.

Двое покинули твою экспедицию. Их ты тоже обманул. Ты хотел быть как Амундсен? Объявить о своей великой цели только тогда, когда уже нет пути назад и остается выбор – победить либо погибнуть? Амундсен хотел опередить Скотта – а ты-то кого хочешь опередить? Кого, кроме тебя, интересует Северо-Восточная Земля и Северо-Восточный проход да, в конце концов, и сам Северный полюс? «Пусть жизнь твоя оборвется на взлете!» – ты говорил, что к экспедиции эти стихи не имеют отношения. И это тоже была ложь! Ты хочешь стать героем ценой своей гибели. Раз так, то и… Нет, нет, не возьму греха на душу. Но не обольщайся, не воображай, что там, на севере, погибнешь как герой. Герои отдают жизнь за великое дело. А ты погубишь свою жизнь ни за что. Не в «борьбе человечества смелой», не ради блага человечества. Ты просто замерзнешь.

Как ты мог? Ты же отбросил меня, нашу любовь, нашу жизнь, все – ради какого-то никчемного жеста! Знаю, обывательское прозябание – это не для тебя, я никогда этого и не требовала. Но мы прожили целую жизнь вместе – пусть и с разлуками, какие вынуждены переносить мужчина и женщина, когда она остается дома, а он покидает ее, потому что он воин, или исследователь, или моряк. Такой была наша жизнь. Да, в разлуке мы оба тосковали друг без друга, когда ты уезжал, да, тебя не оставляла тоска по дальним странствиям, когда ты был со мной, – но мы были счастливы. Счастье было неровное, как ухабистая дорога, однако оно было настоящее. Наше счастье. И для тебя оно меньше значит, чем красивый жест, ради которого твоя жизнь «оборвется на взлете»? Да что за пошлость твое стихотворение! «Пусть жизнь оборвется на взлете!» Никто и ничто не неволит тебя идти погибать «в борьбе человечества смелой». Человечество начинается с отдельных людей, тебя и меня.

Каждый раз я поддавалась твоим колдовским чарам, блеску твоих глаз, когда ты строил планы, когда о чем-то рассказывал, когда ты уезжал и когда возвращался. Ты был как ребенок, который потрясен открывшимся ему огромным миром и самой жизнью. Но дети никогда сознательно не играют своей жизнью. Они доходят до крайней черты, но не переступают ее. В этом отчасти и состоит детское очарование. А твое очарование – теперь я вижу: оно – морок и гиль.

Ты обманул меня, вдвойне обманул. Если бы ты сказал мне о своем замысле, я с тобой воевала бы, я бы кричала, плакала, упрашивала, я бы испробовала все, лишь бы тебя отговорить. И если бы я ничего не добилась и ты настоял на своем, наверное, у нас все-таки не дошло бы до разрыва. Может быть, я сумела бы понять тебя и за мороком никчемного жеста и громких слов разглядеть правду.

В первые дни я была в ярости. Теперь на душе у меня только грусть. Ты разбил все, что у нас было. Почему? Один ответ хуже другого: трусость помешала тебе сказать правду или нежелание обеспокоить себя, или ты просто ни на минуту не задумался о том, к каким бедам приведет твоя ложь. Не знаю, как теперь быть нам с тобой.

31 августа 1913 г.

Герберт, любимый!

Ведь это письмо ты читаешь первым? Другое не читай! Когда я узнала, что впереди у тебя зима в ледовой пустыне, я сходила с ума от страха за тебя. В том письме я осыпала тебя попреками. Ты поставил на карту свою жизнь и наше счастье – это меня ранило. Но я больше не буду тебя укорять. Ты хочешь испытать себя, своих товарищей, свое снаряжение, ты хочешь быть готовым совершить великое деяние. Или ты уже вышел в путь, чтобы его совершить? Я хочу в тебя верить. С тобой моя надежда и моя молитва. Я надеюсь, что у тебя все в надлежащем порядке с одеждой и провиантом, что ты находишь общий язык с командой и не теряешь уверенности в себе. В газете пишут, что ты вышел в путь слишком поздно, так как скоро настанет зима. Теперь я понимаю, что, с твоей точки зрения, это было не поздно. Ты не боишься зимы – ты ее ищешь.

Я не тебя упрекаю, а только себя. Сколько я тебя знаю, ты всегда много на себя берешь, а после Карелии ты поверил, что для тебя ни в чем и нигде нет преград. Ты весь светишься, когда говоришь об этом. Я люблю твою всегдашнюю готовность воодушевляться, щедро отдавать свои силы, бороться с трудностями, преодолевая препятствия, люблю блеск твоих глаз. Уж такой ты есть. Разве можно любить тебя таким и в то же время ждать от тебя благоразумия? Это мне свойственно благоразумие. Я должна была пытаться отговорить тебя от зимовки во льдах. Вряд ли ты меня послушал бы. Но как знать, может, и удалось бы тебя отговорить.

Эти строки ты прочтешь, когда все уже будет позади. Как бы мне хотелось, чтобы мои письма всюду следовали за тобой и ты все время получал бы их: в тот день, когда придет твой корабль, и когда вы отправитесь в путь, и когда на острове устроите свою стоянку. Вижу как наяву: ты читаешь письмо и то хмуришься, недовольный из-за моих тревог, то улыбаешься, дойдя до тех строк, где я пишу, что люблю видеть, как ты весь светишься, а то сердито супишь брови, прочитав, что мне вздумалось возражать против твоей зимовки во льдах. Мне надо помнить, что письмо, которое я пишу, еще долго будет лежать на почте. Если ты его читаешь, значит ты уже вернулся в Тромсё, послал мне телеграфную депешу и я больше не тревожусь. Как только ты точно узнаешь, когда – через день или через два дня твой корабль придет в Гамбург, сразу телеграфируй мне, я прибегу на причал и буду ждать тебя. Скучаю по тебе каждую минуту, и когда ты будешь читать эти строки, я тоже буду скучать по тебе, пока ты ко мне не вернешься.

Мои мысли и моя любовь повсюду следуют за тобой. Не знаю, сколько еще времени ты проведешь в плавании и когда достигнешь Северо-Восточной Земли. Представляю себе снега, льды, айсберги и скалы, снежные наметы, нагромождения льдин, изрезанные трещинами ледники, и над всем этим – черное небо, на котором солнце появляется лишь на несколько часов и едва озаряет край горизонта. А как представлю все это – страх берет. Я молюсь за тебя. Но чувствую, с горечью, что Бог не слышит меня, словно Он так же далеко, как ты, где-то на севере, среди снегов и льдов. Ах, да и хорошо, что Он там, где сейчас ты. Господи, спаси и сохрани моего любимого!

Твоя Ольга

21 сентября 1913 г.

Герберт, о тебе моя первая мысль утром и о тебе моя последняя мысль вечером, когда я засыпаю.

Нынче воскресенье. Церковная служба и моя игра на органе позади, уроков в школе нет, так что все свои мысли я могу посвятить одному тебе. У нас стояли теплые солнечные погоды, но сегодня воздух уже дышит осенью, а посмотрев на деревья, я замечаю первые желтые листочки. Всякий раз, когда бы я ни обратила внимание на погоду, я тут же вспоминаю тебя: прошу Бога послать тебе благоприятные дни. Три недели назад начался новый учебный год. Как обычно в начале учения, на первой неделе дети в душе и мыслях еще не распрощались с каникулами, на уроках никому не сиделось спокойно, а на переменах малыши бегали и возились, совсем как щенята. Многим, конечно, хочется не сидеть за партой, а по-прежнему работать на уборке урожая – я видела, как они тяжко, до пота трудились в полях. Спустя неделю детки стали тихими и молчаливыми, видно, пали духом, – в этом тоже нет ничего необычного. А на третьей неделе они ожили, так что теперь уж взялись за учение всерьез. Каждый сентябрь я на второй неделе пугаюсь, как бы не остались дети такими вот тихими и молчаливыми. Однако каждый раз дело спасает третья неделя.

К счастью, тайный советник, попечитель школ нашего округа приехал к нам с проверкой только на третьей неделе. Смотрел он строго, и, когда под конец своего посещения он стал дирижировать хором детей, они молчали, точно проглотив язык, пока он не выронил из глаза монокль и сам не запел вместе с ними. Со мной он держался приветливо. Сказал, мол, у них были некоторые опасения, когда меня перевели в округ Гумбинен. Якобы ходили какие-то слухи, администрация, разумеется, не интересуется слухами, однако она обязана своевременно распознавать и предотвращать опасные явления. Как бы там ни было, урок я дала хорошо, и он сказал, мол, рад видеть меня среди учителей нашего административного округа. Я спросила, что же это были за слухи. Ах, оставьте, ответил он, в ваших бумагах ничего такого не значится.

В то время я знала только, что Виктория наговорила каких-то гадостей обо мне нашему священнику. Должно быть, наговорила также отцам своих приятельниц, которые из военных, или из дворян, или имеют высокую чиновничью должность в провинциальной администрации. Я не понимаю Викторию. Не понимаю, почему недавно она не приняла меня, велев сказать, что ее нет дома. Потом я ее подстерегла, и она убежала от меня, да-да, бегом пустилась по улице и скрылась за забором, что возле школы. Я видела, где она спряталась, и окликнула ее, но она не ответила и не вышла из-за забора, а вытаскивать ее силком я не стала. Может, и надо было вытащить.

Но почему, Герберт? Потому что я уже не бедная сиротка, благодарная за те крохи, что доставались мне с ее стола? Потому что я получила образование? Вот и в правлении школ тоже есть люди, не тот тайный советник, а другие, которые указывают мне мое место, мол, не воображай, что ты какая-то особенная, если получила образование. Ты, мол, обыкновенная учительница. Знаешь ли, я вспомнила, как ходила на твой доклад, и отправилась в Тильзитское Отечественное общество послушать доклад о подготовке к Олимпийским играм, которые в 1916 году будут проводиться в Берлине. Хотела задать докладчику вопрос, – так меня будто не замечали! Тогда я взяла и встала, но тут объявили, что время заседания истекло. Неужели мало того, что я не имею избирательного права? Что мое жалованье меньше, чем у мужчин-учителей? Что мне никогда не быть директором школы? Им мало того, что они выказывают нам пренебрежение, – надо еще и унижать нас?

Я никогда не говорила с тобой об этих вещах. И даже о Виктории. Гордость не позволяла. И боялась я, так как не знала, что ты ответил бы. Я ведь знаю, тебе не по душе было то, что я поступила в учительскую семинарию и стала учительницей. Ну а кем еще я могла бы стать? Если бы пошла в прислуги или нанялась работницей на фабрике, то разве могла бы я быть с тобой рядом как твоя спутница в те недели, когда ты хлопотал о снаряжении экспедиции? Как прекрасна была та осень! Ты писал доклад и прошения разным доброхотам, вслух читал избранные места, и мы с тобой их обсуждали! Ты сидел на одном конце стола, я на другом, с шитьем или вязаньем в руках, или наклеивала этикетки на банки с вареньем, которое мы с тобой наварили. Помнишь?

Скучаешь ли ты по нашей тихой комнатке? А когда ты вернешься из студеных краев, найдешь ли ты в ней столько тепла и уюта, что утихнет твоя неуемная тяга к дальним странствиям? Возвращайся домой, любимый мой, возвращайся!

Твоя Ольга

19 октября 1913 г.

Вот я и снова с тобой, Герберт. Да иначе и не могло быть – чуть не весь день я с тобой, и мы варим варенье.

Вчера я поехала поездом в Мелаукен и собрала в лесу семь фунтов малины. Могла бы и больше, да пошел дождь и зарядил надолго. Холодный осенний дождь, всю ночь и весь сегодняшний день он стучал по крыше сарая. Теперь все стихло. В кухне жарко, я распахнула дверь, надо впустить свежий воздух.

Ты помнишь? Я сыпала сахар в холодную воду и на медленном огне помешивала сироп, пока он не делался совсем прозрачным. Потом – помнишь? – перекладывала малину в таз с сиропом и, осторожно помешивая, варила варенье, снимая пенки, пока варенье не начинало густеть. Ты всегда смотрел во все глаза, как я работаю. В прошлом году варенье засахарилось, так что нынче я взяла сахару поменьше. Восемь фунтов на семь фунтов малины. Вышло целых двадцать две банки! Как было бы прекрасно, если бы ты окуривал серой банки и крышки, как тогда. Помнишь? Ты щипчиками держал горящую серную нить и по очереди окуривал перевернутые банки, потом я наполняла банку вареньем и наливала сверху чайную ложку спирта, и наконец мы накрывали банку крышкой и сверху влажной пергаментной бумагой. Без твоей помощи я поневоле работаю быстро и аккуратно, как машина. С вареньем я управилась, но мне опять не хватало тебя. Мне не хватает тебя всегда, когда я занимаюсь чем-то, что мы раньше делали вместе, а теперь я делаю в одиночку. Но и занимаясь чем-то, чего мы не делали вместе, я всегда думаю: вот этим мы тоже могли бы заниматься вместе.

Только и есть хорошего в нашей разлуке – то, что я могу писать тебе о том, как сильно по тебе скучаю. Когда мы вместе и я говорю, как сильно по тебе скучала или буду скучать, ты морщишь лоб, тебе не нравится об этом слушать. Ты думаешь, я хочу тебя привязать, не дать тебе снова уехать. Но я тебя не держу. Я понимаю, ты не можешь не уезжать. Просто я по тебе скучаю.

Я радуюсь варенью, которое сегодня сварила, оно подсластит мне зиму. А когда даже на донышке последней банки ни капельки не останется, ты вернешься.

Твоя Ольга

Первый адвент[26] 1913 г.

Ноябрь был ужасный. Айк заболел дифтеритом, врач не сразу распознал болезнь. Все началось с болей в горле, Айк стал вялым, потом пожаловался на боли в животе, и его вырвало. Ничего страшного, подумали мы и не испугались даже, когда у него немного поднялась температура: детям нельзя гулять в сырые и холодные осенние дни, как будто на дворе еще лето. Но у Айка начался жар, и тогда доктор пришел к нему. Пожилой человек, спокойный и внимательный, он живет в Шмалленингкене, пользует жителей окрестных деревень, он тут всех младенцев принял и всем умершим закрыл глаза. Доктор старается, делает что может. Он плохо слышит и плохо видит, но пока еще никто из-за этого не был в претензии. Обоняние у доктора тоже отсутствует – он не почувствовал скверного гнилостного запаха изо рта Айка. А я сразу это заметила, но я ведь не знала, что это признак дифтерии.

Как мучился Айк! Он надрывно кашлял, вначале только ночью, но потом и днем, он совсем не мог глотать, почти не говорил, почти не дышал и весь горел, да еще боли, да страх задохнуться… Дети не должны так страдать, о, я бы с радостью взяла на себя все его страдания. Каждый день после школы я спешила к нему, делала ему компрессы на горло и на икры, протирала личико холодной водой, давала гоголь-моголь из красного вина с желтком, поила настоем рудбекии и чеснока. И чувствовала себя совершенно бессильной ему помочь. Господь Бог, казалось, не слышал моих молитв, словно Он и правда был где-то в неведомых далях, словно и в самом деле, вняв моим мольбам, был с тобой, а не с Айком, защищал мужчину, которого я люблю, а не ребенка. Когда я не дежурила у постели Айка, я плакала, а если засыпала, то лишь на несколько минут и вскоре просыпалась.

Подозрение, что доктор чего-то не распознал, погнало меня в Тильзит, в библиотеку. Я нашла описание дифтерии, и, когда я указала врачу на ее симптомы, он не обиделся, а, напротив, прислушался к моим словам. Время было упущено – в первые три дня после начала болезни следовало вводить Айку противодифтерийную сыворотку. Но не все было потеряно, и как только Айку начали колоть сыворотку, дело пошло на поправку. Он пока слаб и еще долго не окрепнет, ему запрещены любые усилия, нельзя даже садиться в кроватке. Но какое счастье выхаживать его, уже не опасаясь, что болезнь его одолеет.

Сегодня – первый день, когда я могу оставить Айка одного. Первый день, когда снова могу подумать о школе, о починке крыши и о запасе угля на зиму, который еще не привезли. И о тебе я думаю – но я все эти дни думала о тебе. Твое место было со мной, возле кроватки Айка. Тебе этого не понять, я знаю, и разум подсказывает, что укорять тебя мне не за что, а все-таки мое сердце переполнено упреками.

Я вижу тебя, как наяву, – как ты посмотрел бы, если бы меня выслушал: не вполне понимая, чего я от тебя хочу, и обиженно, потому что ты не сделал ничего такого, за что заслужил бы упреки, и виновато, потому что ты любишь меня не так, как я тебя люблю, и с надеждой, что скоро опять все будет хорошо.

Ты ребенок, Герберт.

Твоя Ольга

Второй адвент 1913 г.

Мой милый Герберт!

Наверное, если бы ты не поставил на карту свою жизнь, я хранила бы молчание и впредь. Но ты это сделал, и прежде невозможное стало возможным, а несказанное да будет сказано.

Айк твой ребенок. Я думала, ты это почувствовал, когда увидел его в первый раз, а если не в первый, так позднее. Я думала, ты непременно узнаешь свою кровь и плоть. Он удивительно похож на тебя, у него так много твоего: осанка, решимость и бесстрашие, и беззлобный эгоизм, из-за которого он причиняет боль другим, хотя вовсе не хочет кому-то причинять боль, – он просто не замечает других людей. Если его что-то восхищает или манит, если что-то ему удается, он весь светится, совсем как ты.

Через несколько недель после твоего отъезда в Африку я поняла, что забеременела. И впервые мне открылось, что значит «благословенно чрево твое…», несмотря на некоторую растерянность, в моем новом положении. И такое же чувство у меня сегодня: Айк – благодатный дар всей моей жизни.

Мне посчастливилось. Занна – сестра моей подруги по учительской семинарии. Она помогла мне при родах, и она же зарегистрировала Айка как найденыша и приняла в свою семью, а чиновники и рады, что ребенок устроен. Я даю Занне, сколько могу. Она делает это не ради денег. Мы с ней подружились. Она растит Айка не так, как своих детей, не усыновила Айка, да я и не хотела бы этого. Она сказала Айку, мол, она его нашла, он ей понравился и поэтому она оставила его у себя. Айк знает, что она его любит, и знает, что его люблю я, подруга Занны, как бы «тетя».

Я много чего боялась. Боялась, что заметят мой живот. Что схватки начнутся как раз во время моего переезда сюда. Что роды начнутся до того, как Занна приедет ко мне. Что во время родов я буду кричать. Но все обошлось. Я сшила себе платья, какие мне тогда нужно было носить, я в нужный момент послала за Занной, и я не кричала. Айк родился на следующий день после моего переезда сюда.

Почему не сказала тебе? Сказала бы непременно, если бы ты, увидев Айка, узнал в нем пусть не своего сына, но мое счастье. Но ты не узнал, а значит, Айк мой и только мой. И теперь я хочу лишь одного: чтобы ты, когда вернешься, понял, кто я. Не только та, кого ты знаешь, и не только та, кто любит тебя. Я мать Айка.

Иногда, проснувшись, я чувствую, что ты не вернешься. Иногда, проснувшись, чувствую, что ты вернешься, а меня уже не будет. Какие странные игры играет с человеком страх! Но если это и в самом деле случится, ты должен помогать Занне. Без требований, без каких-то ожиданий и самое лучшее – без слов.

Все-таки – как прежде,

твоя Ольга.

Рождество 1913 г.

Все белым-бело. Так же было и когда я писала прошлое письмо, но я ни на что не обращала внимания. Да и было тогда еще не так красиво, как нынче. Вчера утром начался снегопад и не прекращался до сегодняшнего утра. Вчера я пошла в церковь, на последнюю спевку хора перед сочельником, вышла из дому засветло, но снег валил так густо, что я насилу находила дорогу. Когда я возвращалась, уже стемнело и я миновала свой дом. Вскоре он отыскался – не слишком много у нас тут домов, однако на какой-то момент я совсем затерялась в снегах, стуже и мраке. Как ты.

Сегодня небо синее, светит солнце, и снег сверкает. После богослужения я навестила Айка, но вскоре пришлось уходить. Сосед дал мне свою санную упряжку, так как пешком бы я не дошла, но после обеда лошадь и сани были нужны самому соседу. А то я подольше осталась бы с Айком или вволю покаталась бы на санях по снежным полям. Сейчас я сижу за столом и смотрю на широкое поле за окном. Белизна слепит глаза. Высоко в небе кружит канюк. Иногда он камнем бросается вниз и выхватывает из-под снега полевку, – решительно не понимаю, как ему это удается. Не тот ли это канюк, которого мы видели во время нашей последней поездки на пикник?

Где же ты, любимый? На своем корабле среди громадных льдин? Или в хижине? Я читала, что на островах архипелага Шпицберген рыбаки, охотники и исследователи севера построили хижины. Ты живешь в иглу? Я читала об этих домиках из снега и льда, их строят эскимосы; надеюсь, и вы не хуже сумеете построить. В этом году мы оба без рождественской елки. У тебя ее нет, ну и я не захотела ставить себе елку. Но у тебя, наверное, есть свет – свечка или фонарь. Я зажгла толстую красную свечу, которую мы купили в прошлом году, ее еще надолго хватит. На следующее Рождество мы с тобой опять зажжем ее вместе.

Ровно три года назад в этот день ты спросил меня, пойду ли я за тебя замуж, и был неприятно удивлен, когда я ответила «нет». Я ответила так не только потому, что, выйдя замуж, я потеряла бы место учительницы, – а в таком случае чем бы я занималась во время твоих путешествий, от которых ты не откажешься ни за что на свете? И я ответила «нет» не только из-за страха, что ты не простил бы мне, если бы твои родители разорвали с тобой отношения и лишили тебя наследства. Или из-за страха, что мы останемся без средств к существованию, когда закончатся деньги, которые ты получил от покойной тетушки. Причина – Айк. Мы не могли бы открыто признать его нашим сыном – в этом случае нас ждал бы позор, судебный процесс и тюрьма. Мы не смогли бы и взять его на попечение – детей не передают без всякой нужды от одних попечителей другим. И остался бы единственный выход – мы жили бы как супруги, а он, наш сынок, отдельно, не с нами. Но жить в такой лжи – этого я бы просто не вынесла.

И еще одна вещь. Как тосковала я в детстве по семье, где бы меня любили и поддерживали, могли бы за меня постоять! Не было у меня семьи, все мне приходилось делать в одиночку. Так я и Айка родила, так и заботилась о нем. Все сама, все в одиночку. Я все одолела и этим горжусь. А теперь уже поздно учиться жить вместе так, как устраивает вас, мужчин. Я не стану приспосабливаться, подчиняться. Мог бы ты научиться жить с такой женщиной? Хотел бы ты этого?

Иногда я мечтаю о такой жизни. О том, что ты вернешься и спросишь меня о том, о чем никогда не спрашивал: как я хотела бы жить, не предпочла бы я заниматься чем-то другим, чем учить детей, у которых нет охоты учиться, и что бы мне хотелось посмотреть на белом свете, куда поехать и где пожить и как ты мог бы во всем этом помочь мне. Даже в Пруссии женщин теперь принимают в университет, а значит, в Цюрих не надо ехать, а можно учиться тут рядом, в Берлине.

Привет тебе от твоей замечтавшейся

Ольги.

Новый год 1914 г.

Дорогой!

В новогодний сочельник я гостила в усадьбе Занны, там и заночевала, а сегодня утром пешком пришла домой. В дни от Рождества до Нового года потеплело, снег чуть подтаял, потом снова ударил мороз, снег покрылся ледяным настом, и сегодня утром кристаллы льда сверкали на солнце так ярко, так красиво – я никогда не видела ничего подобного. Ах, если бы и ты мог полюбоваться этой картиной!

Айк вчера вечером был резвым и веселым, как до болезни. Старшим детям Занны позволили не ложиться спать до полуночи, Айка же и младших детей после гадания, когда в воду льют олово, отправили спать, к его сильнейшему негодованию. Однако он едва опустил голову на подушку, как тотчас же и заснул. Спрошу доктора, не надо ли Айку еще поберечься. Если надо, то так оно и будет, хоть и нелегко заставить его сидеть спокойно.

На будущий год у меня большие планы. Я хочу пианино и хочу разучить все сонаты Бетховена. Хочу велосипед, чтобы проще и быстрей добираться к Айку и чтобы в Тильзите бывать на тех концертах и публичных лекциях, которые заканчиваются так поздно, когда поезд к нам уже не ходит. На обе покупки, даже если найдутся подержанные пианино и велосипед, нужны деньги. Мы с Занной решили: летом наварим побольше варенья и она будет продавать его на рынке в Тильзите. А я заведу кур и козу; на козье молоко я раньше и смотреть не хотела, сама не знаю почему, а теперь вот попробовала, – оказывается, оно очень вкусное. И я хочу прочесть «Божественную комедию» Данте.

Я хочу о многом поговорить с тобой. Может быть, я не права. Может быть, если спросить юриста, он скажет, что мы можем признать Айка своим ребенком и взять его к себе и никто нас не посадит в тюрьму за невесть какие преступления. Наверное, мы все-таки можем пожениться. Если я потеряю работу в школе – возьмусь написать книгу о твоей экспедиции, надо только, чтобы ты мне все рассказал. Книга будет иметь успех, и нам хватит на жизнь, когда закончатся деньги твоей тетушки. А может быть, твои родители все-таки одумаются. На что им поместье, если они не отпишут его тебе?

Ах, Герберт, вчера на окончание старого года – резвый и веселый Айк, сегодня в начале нового – сияющее утро! У меня так много надежд. Быть может, 1914-й – это наш с тобой год!

Твоя Ольга

2 января 1914 г.

Сегодня в «Тильзитской газете» напечатали, что ваш корабль замерз во льдах. До того ты с тремя спутниками сошел на берег и вы двинулись дальше по суше, но судно уже не могло прийти в назначенное место, чтобы там вас встретить. Капитан покинул корабль и с огромным трудом добрался до какого-то поселка.

Где же ты, любимый? Ты зимуешь в хижине? Или вернулся на корабль и зимуешь на борту? Или ты тоже добрался до какого-то поселка и уже скоро я прочту в газете о тебе, как сегодня прочитала о вашем капитане? Он совершенно истощен и едва не замерз насмерть. Знаю из книг: сначала отмерзают пальцы на ногах, но ведь и без пальцев можно ходить, даже бегать и танцевать, а если ты будешь чуть меньше бегать и чуть больше времени станешь проводить со мной, то это даже неплохо, а как бы ты ни был истощен, уж я тебя выхожу и поставлю на ноги. Танцевали мы с тобой редко, да в общем-то всего один раз, на празднике по случаю освящения церкви в Ниде, ты сначала не хотел танцевать, зато потом кружил меня в танце так задорно, задорней и не бывает. А танцевали мы лендлер. Мне бы хотелось танцевать с тобой вальс, но прежде надо пойти поучиться в школе танцев, ведь я не умею вальсировать, и ты, наверное, тоже.

Чего мне только не хотелось бы! Танцевать с тобой, кататься на коньках, на санях, ходить по грибы, собирать бруснику, читать тебе вслух и слушать твое чтение, засыпать и просыпаться рядом с тобой, и путешествовать, то на поезде, то в карете, и жить в гостиницах, как богатые люди. Я не хотела бы совершить с тобой путешествие в Арктику. Но вот сейчас я хотела бы очутиться рядом с тобой, даже если там страшный холод – на корабле, или в хижине, или в палатке, или в ледяной пещере. Мы согревали бы друг друга.

Твоя Ольга

17 февраля 1914 г.

Любимый!

Вчера искать вас отправилась германская спасательная экспедиция. В январе, сразу по возвращении капитана, снарядили норвежскую спасательную команду, однако из-за страшных буранов она вскоре была вынуждена вернуться. Немецкая спасательная экспедиция уверена в успехе. Но ты тоже был уверен в успехе, немцы всегда уверены в успехе, между тем лучше всех знают тамошние условия норвежцы. Тревога не дает мне спать.

Моя тревога стала еще сильней после прихода твоего отца. Да, ты прочитал верно: сегодня сюда приезжал твой отец. Он ждал меня около школы. Я сразу его узнала, хотя не видела несколько лет. Он очень постарел, ходит с палкой, волосы у него совсем белые, а на лице старческие темные пятна. Он ничуть не горбился, стоя там, на грязно-сером снегу возле школы, в своей шубе и высоких шнурованных ботинках. Он держится прямо, хотя видно, что это дается ему нелегко, и говорит по-прежнему громким голосом, а палка у него с серебряным набалдашником.

Он спрашивал, что мне известно о твоих планах. Твои родители ожидали, что ты вернешься до наступления зимы, – этого ждала и я, – теперь они недоумевают: то ли ты их обманул, так как с самого начала предполагал зазимовать на Северо-Восточной Земле, то ли у тебя и вовсе какие-то другие планы, о которых они не знают, – исследовать Северный морской путь, пойти на Северный полюс. Твой отец намерен хлопотать об отправке новой спасательной экспедиции, которая выйдет в путь в марте, когда погода улучшится и надежд на успех будет больше. Но где должна вести поиски эта экспедиция?

Мы шли, увязая в рыхлом грязном снегу, сначала по улице, потом по той дорожке, что ведет к моей квартире за школой, а позади ехал автомобиль твоего отца, хотя там идти-то десяток шагов. В моем доме он осмотрелся удивленно, словно ожидал увидеть неказистое бедняцкое жилище, а вопреки ожиданию оказалось, что у меня уютная и располагающая обстановка. Шубу он не снял, однако от чая не отказался, и за чаем я поделилась с ним той малостью, которая мне известна. Он выслушал, затем некоторое время сидел, не говоря ни слова, только несколько раз кивнул.

Твой отец никогда не держался со мной надменно, в отличие от твоей матери и особенно сестры, – он всегда лишь соблюдал некую дистанцию. Требуя от других почтения и вежливости к себе, он и со мной, девчонкой, обходился вежливо и уважительно. Мне кажется, в иные минуты ему претила излишняя фамильярность наших отношений, которую, признаю, я проявляла, и тогда он обходился со мной холодно, однако с неизменной учтивостью. Решительно нельзя более светски указать на ту пропасть, что разделяет помещика и буржуазку, или кем уж там я являюсь.

Он поднял голову, и тут я увидела, что он плачет. Слезы бежали по его лицу, он крепко зажмурился и сжал губы, плечи его тряслись. «Мне очень жаль, – повторял он снова и снова, – мне очень жаль». Я подошла и хотела его обнять, утешить, как я утешаю малышей в школе, да и не только малышей, но и больших мальчиков, однако он покачал головой. Затем он ушел. Я проводила его до угла, посмотрела, как он сел в автомобиль и уехал.

«Мне очень жаль» – эти ужасные слова звучат у меня в ушах, как будто он говорил о твоей смерти, как будто он и я скорбим об утрате. Но это, конечно, не так, он верит в твое спасение и хлопочет о поисковой экспедиции. Если же тут что-то другое, то что? Чего ему очень жаль? И зачем ему было приезжать? Я могла бы написать ему обо всем, что знаю, если бы получила от него письмо с такой просьбой.

Мысли мои в смятении, и от смятения усиливается моя тревога. Будь стойким, если ты в пути к ближайшему поселку. И если ты вынужден зимовать в хижине, выдержи все, дождись, когда снова сможешь идти или прибудет спасение.

Да поддержит тебя моя любовь.

Твоя Ольга.

8 марта 1914 г.

Весна пришла! Вчера я заночевала у Занны, а сегодня рано утром полями возвращалась домой. Если ты подойдешь близко и посмотришь на кусты и деревья, зеленых почек еще не увидишь. Но вот солнце поднялось высоко, и небо засияло, и вовсю защебетали птицы, – весь серо-бурый лес окутала нежная зеленоватая дымка. На форзициях у входа в церковь уже желтеют бутоны.

Весна придает мне отваги. Пока у нас тут стояла зима, ты виделся мне в окружении зимы. А нынче мне все кажется, будто и у тебя уже настает весна, снега и льды тают, там и сям проглядывают скалы, бегут ручейки. Помнишь, когда-то давно ты спросил меня, что растет в ледяной пустыне? В ледяной пустыне ничего не растет, но на Северо-Восточной Земле есть растительность тундры, и весной кое-где появляется зелень, даже расцветают мелкие цветочки. Я знаю, тепло приходит к вам позже. Но когда потеплеет и ты увидишь первый цветок – ты вспомнишь обо мне? Да, я уверена, вспомнишь.

Что такое тоска? Иногда она совсем как какая-то вещь, которую постоянно замечаешь, да никуда ее не уберешь, она мешает пройти, но из комнаты ее не выставишь, и я к ней привыкла. Но порой тоска обрушивается как удар, так что я едва удерживаюсь от крика.

Я не хочу тебя торопить, да и как бы я могла? Когда вернешься, тогда и вернешься. Но тогда уж я просто не дам тебе снова уехать.

Твоя Ольга

15 марта 1914 г.

Муж мой!

Ибо ты мой муж, а признан наш брак государством и церковью или нет, никакого значения не имеет. Ты отец моего ребенка, ты мой муж.

Мы с Айком были в Тильзите, и, когда проходили мимо фотографического ателье Вильгельма Нагельхорта, я не удержалась – зашла и сфотографировалась с Айком. Посылаю тебе карточку. Можно было сделать фотографию на фоне разрисованного полотна, например пейзажа с высокой песчаной дюной или с дубовой рощей, даже со средневековым замком. Но ничего этого я не хотела. Я хотела, чтобы на фотографии были только мы с Айком – я на стуле, он рядом. Он немножко оробел – большие картины вокруг, всякий реквизит, в том числе львиная шкура с косматой головой, и маленькая пушечка, и лошадка-качалка с настоящей конской гривой и кожаной уздечкой. Да еще большой фотографический аппарат на высокой треноге и, наконец, сам Вильгельм Нагельхорт, вдруг нырнувший с головой под черное покрывало. А вспышка магния! Мы объяснили Айку, что будет ослепительно-яркая вспышка, и все-таки он испугался, дернулся и застыл как столб. А то все стоял, прижавшись ко мне, и это было мне так приятно.

Он теперь уже не любит прижиматься или ходить за ручку. Растет настоящий мальчуган. Он напоминает мне тебя. У него твои глаза – голубые, ясные. Думаю, он вырастет более высоким, чем ты, но таким же крепким и сильным. Бегать он не любит. Однако и его, непоседу, все время куда-то тянет, только он не знает куда.

Видят ли другие люди в нем твои черты? Я-то вижу. Замечаю их – и сразу накатывает счастье. И печаль. Если бы ты был здесь и я могла сказать тебе: посмотри, Айк упрямится и топает ногой совсем как ты! И ты засмеялся бы и ответил, мол, я упрям, потому что у меня упрямый подбородок, а у Айка мой подбородок. Мы бы заспорили, у кого больше упрямства, и Айк не сообразил бы, что мы спорим понарошку, и, огорчившись, прибежал бы и постарался нас помирить, и мы все втроем обнялись бы.

На Северо-Восточную Землю отправили новую спасательную экспедицию. Говорят, ее снарядил за свой счет граф Цеппелин. Экспедиций так много, – это должно придать мне мужества? Нет, это повергает меня в страх.

Ты мой, а я

твоя Ольга.

5 апреля 1914 г.

Герберт, любимый!

Сегодня Вход Господень в Иерусалим, мы пели «Осанна в вышних, благословен грядый во имя Господне», и я думала: эх, был бы у меня большой хор и оркестр! Но и в моем хоре есть сильные голоса, а орган – чем не замена оркестру? Я дирижировала, играла, пела, и пастор, который обычно ничего не говорит, сегодня меня похвалил.

У нас резко похолодало, в газете пишут, что таких морозов в апреле не бывало с 1848 года, то есть от начала записи метеорологических наблюдений. Морозы побили расцветшие плодовые деревья, неимущие семьи ломают головы, как наскрести денег на покупку угля. У меня топится печка, в чайнике горячий чай, но мне совестно, что я так хорошо живу. Надеюсь, коварство погоды тебя не затронет.

Герберт! Минуту назад я, отложив письмо, подошла к буфету, а там, за банками с сахаром и медом, обнаружила твои записи. Неужели ты спрятал их от меня? Или ты подыскал им укромное место, чтобы я не сердилась, нечаянно натыкаясь на них? Да разве могу я сердиться из-за твоих записей!

Да. Все-таки могу. Я прочитала их и рассердилась. Волшебство далей, просторы африканской пустыни и Арктики, томительная тоска, влекущая тебя неведомо куда и зачем, твои колониальные фантазии – ну что за воздушные замки! Понимаю, ты строишь их не в одиночку. Недели не проходит, чтобы я не прочитала о великом будущем, которое, дескать, ждет Германию на морях, в Африке и в Азии, о значении наших колоний, о мощи нашей армии и флота, о величии Германии. Можно подумать, мы выросли из своей страны, как вырастают дети из одежек, и теперь нам нужна новая страна, побольше.

Твои мечтания долгое время были честнее, чем у всех остальных. Ты любил пустоту – пустоту африканских равнин и – ее ты еще не знал, но она тебя манила – пустоту Арктики. Потом ты стал мечтать о плантациях, фабриках и рудниках в пустыне и о Северном морском пути – так ты прикрывал свою любовь к пустоте, подобно тому как политики и газеты прикрывают свою любовь к пустоте разными экономическими и военными выгодами. Но дело не в целях. Они – хвастливое мальчишеское пустозвонство, и величие Германии тоже хвастливое мальчишеское пустозвонство. Иногда я слышу или читаю в газетах, что скоро будет война. Если война, то ничего, ровным счетом ничего из колоний не удастся удержать, никто не оставит Германии эти пышные одежды, которые ей вовсе и не нужны.

У французов, англичан и русских – у всех давно есть свое отечество, тогда как отечество немцев долго существовало лишь в мечтах самих немцев, да и не на земле оно, а на небесах, – почитай об этом у Гейне. А на земле немецкий народ был раздроблен, разорван. Когда Бисмарк наконец создал немецкое отечество, фантазирование уже вошло у немцев в привычку. Они уже не могут остановиться в своих фантазиях. Теперь они мечтают о величии Германии, о ее великих победах на морях и на далеких континентах, грезят об экономических и военных чудесах. Эти фантазии устремляются в пустоту, и то, что вы любите, чего вожделеете, – пустота. Ты пишешь о самоотверженной преданности великому делу, однако это означает лишь устремление в пустоту, в небытие. Мне страшно при мысли о небытии, куда тебя неудержимо влечет. Этот страх даже сильней моего страха, что с тобой может случиться несчастье. Раньше, когда ты писал обо всем этом, я не принимала твои писания всерьез. Они были мне чужды, но я думала, это все не беда – ведь ты был рядом, близко. А теперь ты далеко. В записках, которые я прочитала, мне предстает незнакомый, чужой человек, и я осознаю, что ты и раньше, когда писал все это, был мне чужим.

Отчаянно пытаюсь тебя удержать.

Твоя Ольга

6 апреля 1914 г.

Любимый!

Все, что я вчера написала, правда… И все же!

Я люблю сияние твоих глаз, твою решимость, твое упорство. Когда на тебя сваливается неудача, ты стряхиваешь ее – так собака, выскочив из воды, отряхивается, и брызги летят во все стороны. Ты никогда не умел меня утешить, если я была чем-то расстроена и грустила, – ты стоял рядом и смотрел, как беспомощный ребенок. Но чуть позже у тебя появлялась идея развеять мою грусть какой-нибудь несуразной выходкой, каким-нибудь дурачеством. И когда мы были детьми – помнишь, однажды я страшно горевала, так как бабушка спрятала мои книжки? – и ты нарисовал себе усы и выкрасил волосы сапожной ваксой, чтобы разыграть перед бабушкой разбойника и отобрать книжки. А потом уже, мы однажды сидели на берегу Немана, и я была в расстройстве, так как не могла направить моего любимого ученика в тильзитскую гимназию для дальнейшего обучения, – ты тогда залез на тополь, невообразимо высоко, чтобы я убедилась: кто по-настоящему хочет наверх, тот наверх заберется. Твоя фантазия безмерна, и твоя устремленность вдаль безмерна, но и твоя фантазия, и твоя устремленность достойны лучших целей, нежели те, какие предлагает наше время.

Может быть, ты их еще найдешь.

Но наряду с безмерностью у тебя есть и другая особенность, которую я люблю ничуть не меньше. Наверное, я люблю ее даже сильнее. Это привязчивость твоего сердца. Я никогда не спрашивала, и ты никогда не давал мне каких-то заверений, но я знаю: у тебя не было близости с другими женщинами, ни в борделях Берлина, как у других офицеров, ни во время твоих путешествий. Приезжая ко мне после короткой или долгой разлуки, ты спрашивал, хорошо ли мне с тобой, не разлюбила ли я, не остыла ли, – спрашивал не потому, что совершил проступок, за который мог бы лишиться моей любви, а потому, что моя любовь – чудо, в которое тебе трудно поверить. Когда ты уезжал, то говорил: «Не забывай меня», как будто я могу тебя забыть! И я далеко не сразу поняла, что ты просто хочешь занимать в моем сердце такое же постоянное место, какое мне принадлежит в твоем. Ты чуточку робок с людьми, даже если и не признаешься в этом самому себе, но ты не робкий – ты страстный любовник, и в то же время ты деликатен и нежен. У тебя были свои жизненные ожидания и планы, у меня – свои. Однако пространство любви мы создали вместе, и в нем нет такого уголка, где я была бы сама по себе, а ты сам по себе. В любви ты принадлежишь мне так же, как я тебе. Ах, дорогой мой! Когда ты вернешься, уж я сумею сладить с обеими сторонами твоей натуры. Представь, будто ты стоишь рядом со мной во время исполнения «Песни немцев» и для тебя прежде всего важно то, что «Германия превыше всего», но ты все-таки восхищаешься немецкими женщинами и немецкой верностью, ты улыбаешься мне и мне пожимаешь руку.

Твоя Ольга

11 апреля 1914 г.

Герберт, любимый!

Снова газета полна сообщений о вас. Четыре норвежца, участники твоей экспедиции, пришли в поселок, тот самый, куда в конце прошлого года добрался ваш капитан. О тебе норвежцы не имели сведений; они зимовали на корабле, зажатом паковыми льдами, и ушли с корабля весной.

Все же они выдержали зиму. Газета пишет, раз возможна зимовка на судне, то она возможна и в хижине или даже в палатке, при условии, что она установлена прочно и в правильно выбранном месте.

Может быть, и ты с твоими спутниками уже вернулся на судно, ведь прошло немало времени. Как пишут, есть надежда, что в ближайшие месяцы вы тоже объявитесь в поселке или вас найдет одна из посланных на розыски экспедиций.

Двенадцатого мая будет четыре года с того дня, когда ты выступил в Тильзитском Отечественном географическом и историческом обществе с докладом о задачах Германии в Арктике. Общество 12 мая проведет заседание, посвященное годовщине твоего доклада. Люди надеются, что смогут не только воздать должное твоим заслугам, но и поздравить тебя с возвращением. Говорят, в настоящее время есть шансы на твое спасение.

Нет, не буду снова начинать о твоей неуемной тяге дальних странствий. Но вот какая мысль меня занимает. Я почти не выезжаю дальше Тильзита. Поездка в Познань на юбилей выпуска нашей учительской семинарии стала самым далеким моим путешествием за многие годы. Я не рассказывала тебе об этом юбилее, потому что тебе это неинтересно, да и теперь не хочу об этом рассказывать. Это было в начале школьных каникул, так что после празднования я смогла еще на денек задержаться в Познани. Когда я гуляла одна по городу, который все-таки люблю, в церквах звонили колокола, в домах один за другим зажигались огни, и меня охватила тоска по моей убогой деревне и моему неказистому домику при школе. Может, и смешно прозвучит, а все-таки ты послушай! Дело не в том, что, находясь в моей убогой деревеньке и в неказистом домике на задах школы, я всем довольна. Часто меня тянет покинуть их, ведь так хочется посмотреть большой мир, увидеть Париж, Рим, Лондон, и Альпы, и океан. Меня влекут дальние края. Эта тоска по дальнему выражается в точно тех же ощущениях, что тоска по дому: сосет в груди, дышать тяжело, в горле комок – это слезы, они не проливаются, они меня душат.

Может быть, в твоей томительной жажде простора и пустоты таится неотделимое от нее желание наконец вернуться домой. Ведь у немцев как? – они и по пустоте томятся, и по родному уюту. Я никогда не домогалась от тебя откровенных признаний о твоих мыслях и чувствах. Но когда ты вернешься, я хочу, чтобы ты перестал прятаться от меня, отговариваясь тем, что ты, мол, не способен объяснить, что у тебя на душе.

Возвращайся скорей!

Твоя Ольга

13 мая 1914 г.

Любимый!

Ровно месяц минул с того дня, как я отослала свое последнее письмо. Меня было покинула вера. Я долго верила, что своими письмами могу хранить твою жизнь, оберегать, защищать. В последние недели я перестала в это верить. Когда я садилась к столу и писала письмо, на бумагу не изливались ни мужество, ни сила – лишь чернила…

Но сегодня мне лучше. Вчера в Тильзите состоялось заседание в твою честь, а в ближайшие дни за тобой отправят новую спасательную экспедицию. Речи на заседании были полны оптимизма, как и посвященная заседанию статья в газете. Правда, автор статьи умолчал о критических высказываниях – говорили, что ты выступил в путь слишком поздно, – однако он удостоил похвал твою силу воли и энергию, привел также слова одного исследователя о том, что успех экспедиции определяется на пять процентов ее снаряжением, на пять – выбранным для нее временем и на девяносто процентов – личностью руководителя. Мне тут не все понятно, и об исследователе, который это сказал, я никогда не слышала. Зато я знаю, что как руководитель ты совершенно безупречен.

Заседание завершилось пением: «Германия, Германия превыше всего», как и тогда, четыре года назад. Как будто Германия вернет мне тебя! Скорей уж надежда на мужественных и сноровистых норвежцев. Все было слишком громко. Я же думала о тебе, и в моих мыслях тебя окружала полнейшая тишина, беззвучно падал снег, окутывая всю землю белым покрывалом. Из-за них мне стало страшно – из-за покрывала и тишины.

Накануне заседания я была в Тильзите на общем собрании учителей, устроенном чиновным руководством школ. На нем тоже говорили о тебе, одни превозносили тебя, другие бранили, и все невпопад. Я вступилась за тебя; от этого на душе у меня полегчало. Был там и тайный советник, тот самый, что в сентябре приезжал с проверкой в нашу школу, он поддерживал меня под руку и был со мной по-отечески добр, как будто знал о нас с тобой и хотел выказать мне свое участие. Возможно ли, что он знает о нас с тобой?

На общем учительском собрании я была впервые. Много чего узнала: оказывается, среди учителей существуют разногласия по вопросу о том, как относиться к желанию родителей посылать своих детей работать в поле, вместо того чтобы отдавать их в школу. Я всегда боролась против этого. И вот теперь нам разъяснили, что начиная с этого года учителям следует считаться с родительской волей. Молодой коллега, сидевший рядом со мной, сказал: «Значит, все-таки будет». До собрания мы с ним поговорили и обнаружили, что взгляды наши во многом совпадают, вот я и спросила, что «будет». Война, сказал он. Мы, мол, должны готовить детей к тому, что им придется работать в поле вместо отцов.

Я познакомилась со многими молодыми коллегами; оказывается, нас больше, чем мы думали, теперь мы будем встречаться и неофициально. Мне предстоит также уделять больше внимания делам нашего союза учительниц народных школ. Я не хочу ограничивать горизонт своей жизни пределами одной деревни.

Я скопила денег, скоро наберется столько, что хватит на покупку подержанного велосипеда – или подержанного пианино. Надо сделать выбор. Наверное, куплю велосипед – я не хочу сиднем сидеть в деревне. К тому же, пока нет пианино, в моем распоряжении все же есть орган в деревенской церкви.

Вот такой была моя жизнь в этом месяце. Я думаю о тебе, не проходит и пяти минут, чтобы я не думала о тебе, нет ни одного вечера, когда бы моей последней мыслью перед сном не был ты, и ни одного утра, когда бы я не просыпалась с мыслью о тебе. Да будут они, мои мысли, поддержкой тебе!

Твоя Ольга

16 июня 1914 г.

Герберт, Герберт, любимый!

Май у меня был плохой. В мае германо-норвежская экспедиция достигла вашего судна и спасла двух немцев, которые вынесли зимовку на борту. Ни ты, ни твои товарищи на корабль не возвращались, а эти двое ничего о вас не знают. Еще одна экспедиция пока не вернулась. Она разыскивает вас на восточном побережье Северо-Восточной Земли. В газете пишут, что поиски следовало бы вести на западном побережье. В газете пишут также, что за истекшее время вы уже должны были добраться до поселка. Травмы или обморожения могли задержать вашу группу. Но если бы хоть один из вас мог идти, он бы двинулся дальше и дошел, а если ни у кого уже нет сил идти и вы вынуждены оставаться в хижине или палатке, то искать вас – это, мол, все равно что искать иголку в стоге сена. В газете упоминают об одной датской экспедиции, которая выдержала две зимовки в Гренландии. Но датчанам оказали помощь эскимосы, а на Северо-Восточной Земле нет ни эскимосов, ни лапландцев.

Когда я писала тебе о своей жизни, мне казалось, что ты смотрел на меня или везде за мной следовал. Да, ты далеко, однако я не ощущала этой дали. А теперь вот чувствую, как ты далеко. Долетают ли к тебе, в твою дальнюю даль, мои слова? Когда я пишу о тебе, о твоем судне, твоих товарищах и об экспедициях, снаряжаемых для вашего спасения, ты мне так близок. А все, что я рассказываю о своих буднях, словно проваливается в трещину, которая пролегла между нами.

Я не хочу этой трещины. Я хочу, чтобы ты оставался со мной. Айк интересуется экспедициями. Занна не получает газет, и он читает газеты у меня, недавно он прочитал о тебе и спрашивал, кто такие эскимосы и лапландцы. Я ходила на встречу с коллегами – одним учителем и семью учительницами, мы познакомились на общем учительском собрании; другие учителя-мужчины предпочли встречаться без женщин-учительниц, а какие-то учительницы не приехали на нашу встречу, опасаясь вызвать недовольство школьного начальства. Мы сразу условились, что не будем обсуждать свои личные дела – только школьные занятия и учеников, в этот раз мы советовались о том, как нам убедить родителей и пастора, чтобы они отправили мальчика или девочку в гимназию. По этой части у меня в последние годы было больше успехов, чем у моих коллег. Под конец мы все-таки поговорили о своих личных делах: одна учительница хочет выйти замуж, однако заработков ее нареченного не хватит на содержание семьи, заработков их обоих могло бы хватить, однако, выйдя замуж, она должна будет оставить работу в школе. Учителю, который участвовал в этой встрече, от кого-то в наследство достался велосипед, сам он не ездит, так как велосипед дамский, и готов продать его мне, цена приемлемая. Мы с Занной наварили варенья и, как задумали под Новый год, продадим его на рынке в Тильзите. Муж Занны построил у меня во дворе курятник, через неделю мне дадут цыплят, а там, глядишь, заведу и курочек, так что задуманное под Новый год исполняется.

Помнишь ли ты, как четыре года назад ночью, после твоего доклада, мы слушали соловья? Нынешним летом я слушаю соловья каждую ночь. Я люблю щелканье и посвистывание, но больше всего – когда соловей заливается долгими трелями, они проникают в самую глубину сердца. Лето нынче теплое, и мне так хотелось бы лежать с тобой на берегу Немана или у моря, мы бы провожали уходящий вечер, и встречали ночь, и смотрели на небо, сначала оно светлое, потом все больше и больше темнеет, мы отыскиваем звезды, то одну, то другую, пока взгляд не затеряется в глубинах неба. Соловей поет о любви и смерти, о нашей любви, о нашей смерти.

Перед отъездом ты не знал, что ответить на мой вопрос: что тянет тебя в Арктику? А теперь ты нашел ответ? Ты сказал тогда: или в Арктику – или на войну, и еще сказал, мол, у тебя есть друзья, которые говорят, что скоро будет война. Вот и старая Мина говорит, мол, ей привиделись три всадника.

Часто мне кажется, что сил больше нет, что уже слишком много всего: любви, страха, надежды, отчаяния, близости, отчуждения. Иногда охватывает такая ярость на тебя, что сердце чуть не разрывается, а в следующую минуту начинаются жестокие угрызения совести. Вернись! – я зову тебя снова и снова: вернись! – но ты не слышишь. Услышь меня! Вернись!

Твоя Ольга

1 июля 1914 г.

Мой дорогой Герберт!

Июнь тоже был плохой. Вернулась последняя экспедиция, которая еще искала тебя. Они не нашли ни твоих следов, ни записки, оставленной под пирамидкой из камней, как это делают полярные путешественники, ни покинутой палатки, ни брошенного снаряжения. Ваше судно уже пришло в гавань на западном Шпицбергене, льды отпустили его из плена, и участники экспедиции привели в гавань.

Новых спасательных экспедиций не будет. 28 июня в Сараеве какой-то серб застрелил австрийского престолонаследника Франца Фердинанда и его супругу. Одни говорят, Австрия объявит войну Сербии, другие опасаются, что за Сербию вступится Россия. Так оно будет или иначе, но ни денег, ни людей для новой арктической экспедиции никому теперь не набрать. Тебе остается рассчитывать лишь на себя самого.

В той газетной статье, где пишут о возвращении последней спасательной экспедиции, высказываются соображения о том, что ждет тебя и твоих товарищей. Ваших запасов и запасов, оставленных в хижинах и на стоянках прежними экспедициями, а также охотниками и рыбаками, может хватить надолго. Но, пишет газета, полагать, что вы, все четверо, подорвавшие свое здоровье, за лето окрепли и вскоре объявитесь где-нибудь, – это несбыточно. Никогда, мол, нельзя терять веру и надежду, люди подчас способны на то, что превосходит человеческие возможности, в этом им, дескать, помогают высшие, чудесные силы. Но, пишут дальше, нужно с любовью подумать о тех, к кому вы не вернулись и, должно быть, никогда не вернетесь.

Нет, я не теряю веры и надежды, и я ни о ком не думаю с любовью, кроме тебя. В эти месяцы ты иногда и правда был от меня далек. Но теперь ты от меня не дальше, чем был до возвращения последней экспедиции, и не дальше, чем до ее отправки. Меня не интересует, что о тебе пишут. Ты по-прежнему в моем сердце, я надеюсь вместе с тобой, верю в тебя, люблю тебя и остаюсь

твоя Ольга.

8 августа 1914 г.

Мой дорогой!

Германия объявила войну России, затем Франции, затем Англия объявила войну Германии.

41-й пехотный полк уходил на фронт, и я с детьми была в Тильзите. Играла музыка, всюду цветы. Мужчины махали шляпами, молодые женщины не противились, когда солдаты их обнимали, и провожали солдат на вокзале. На поездах надписи: «Прокатимся в Париж!» и «Французу – штык в пузо!»

В деревне у нас никакого воодушевления нет. Когда кого-то забирают в армию, это больно бьет по хозяйству и семье. Добровольцами пошли воевать несколько юношей, с которыми их отцы обращались хуже, чем с батраками. Один паренек зашел со мной попрощаться, он сказал, что войны боится, но своего отца боится куда больше.

Война хороша для городских, но не для крестьян. И детей. Младшие и слабые должны в играх представлять сербов и англичан, а остальные бросаются на них с криками: «Сербия, вот смерть твоя!» и «Боже, Англию накажи!». Крестьяне опасаются за свои запасы и потому больше боятся вторжения русских, чем горожане, сохранившие добрые воспоминания об офицерах российского гарнизона в Тауроггене, где они посещали «Hotel de Russie».

Представляю себе, как бы ты поспешил явиться в свой полк. На минуту я, глупая, даже обрадовалась, что на севере ты избавлен от этой напасти.

Твоя Ольга

13 сентября 1914 г.

Мой дорогой!

Вчера наши разбили русских. Русская пехота и казаки занимали Тильзит с 26 августа, и все у них шло хорошо. Однажды отряд казаков объявился в нашей деревне, они погарцевали перед разинувшими рот детьми, отдали должное пиву, которое им поднес бургомистр, и ускакали. Крестьяне спрятали своих жен, дочерей и батрачек в погребах и амбарах, но казакам не было дела до женщин.

Знаю, надежды на твое возвращение нет. Но ведь уже год, как я пишу тебе, и сегодня, спустя год, ты так же не отвечаешь на мои письма, как не отвечал и до сих пор, – иначе говоря, ничего не изменилось. Ты недосягаем, но ты и прежде был таким. Вижу тебя, как наяву: ты весь закутан, твое лицо почти целиком скрыто под отороченным мехом капюшоном, ты идешь на лыжах, руками в толстых рукавицах держишь лыжные палки, на плечах у тебя ремни от саней, которые ты тянешь за собой. И это ведь ты – кто-то среди белизны снега и льда, далеко-далеко, на лютом холоде… таким я вижу тебя. И я уже не знаю, смогла бы я отогреть тебя своим теплом, если бы ты был со мной. Ты исчез, скрылся. Но не умер, для меня – нет.

Иногда я рассказываю Айку о твоих путешествиях. Читаю ему твои старые письма, кое-что приукрашивая, а кое-что пропуская; в глазах Айка ты великий искатель приключений. Он помнит тебя и гордится, когда я говорю, что он такой же сильный и мужественный, как ты. Мне бы предостеречь его. Я не хочу, чтобы Айк пропал, как пропал ты. Но никак не могу собраться с духом. Мы сидим рядышком, я рассказываю, его глазки блестят, а если рассказ мой обрывается на каком-нибудь увлекательном месте, он не соглашается ждать до завтра или до послезавтра – схватив меня за руки, просит-упрашивает рассказать, что было дальше. Как мне тепло в такие минуты.

Храни тебя Бог, Герберт, где бы ты ни был и что бы с тобой ни сталось. Люблю тебя!

Твоя Ольга

11 ноября 1914 г.

Мой дорогой!

Что ни день, приходят известия с фронта, и, если это сообщения о победах, у нас звонят колокола и развеваются знамена. Двое из нашей деревни погибли, и я теперь, слыша сообщения с фронта, не могу думать ни о чем, кроме жертв, которых требует каждый день войны и каждая победа.

Сегодня в газете написали о молодых бойцах, которые вчера атаковали противника под Лангемарком[27]. Они грянули хором: «Германия, Германия превыше всего» и, невзирая на вражеский огонь, взяли высоту и захватили французские позиции. Цвет нашей молодежи полег, скошенный огнем, так пишут, но мы гордимся немецкими юношами, невзирая на всю боль утраты, и боль эта, мол, священна.

Я вижу тебя в рядах этих юношей. Вижу, как ты бежишь в атаку. Ты в серой полевой форме и в каске с дурацкой пикой, матерчатый чехол на каске тоже серый, на спине у тебя ранец, в руках ружье с примкнутым штыком. Коричневый ранец тоже стал серым, и лицо твое, и руки, а вокруг серая трава и серые деревья, и даже небо – все серое. Вы бросаетесь вверх по склону, ты бежишь, падаешь, поднимаешься, опять бежишь, и я не понимаю: ты падаешь, потому что споткнулся, или тебя ранили? И не понимаю: ты снова бежишь, потому что смог подняться, или ты бежишь вопреки тому, что ты уже мертв… Вокруг тебя другие, они тоже бегут и тоже падают, но они больше не поднимаются и не бегут дальше. Ты один встаешь и бежишь все вперед, но тебе не достичь вершины, ты остаешься на склоне, и ты бежишь, бежишь, но не можешь закончить свой бег, достигнув этого французского поселка, и не можешь закончить свой бег в объятиях смерти.

Я вижу тебя словно во сне и знаю: этот сон будет сниться мне еще много ночей подряд, снова и снова, пока ты не вернешься, пока не кончится война. Во сне я ни единого разу не видела тебя в Арктике, я пыталась вообразить тебя среди снегов и льдов, но так и не смогла вообразить тебя в Арктике, ни во сне, ни наяву. Иногда мне снилось, что тебя куда-то увозит автомобиль, или поезд, или корабль; ты стоишь на платформе грузовика, или в вагоне, или на палубе, обернувшись ко мне, но не машешь рукой, только смотришь, и от меня ты все дальше и становишься все меньше. Сны расставания, от них я пробуждаюсь с печалью в сердце и с глубокой нежностью к маленькому человечку, который становится все меньше. Но если в моем сновидении ты бросишься бегом вверх по склону, то петь ты не будешь. Никто не будет петь. Эти смертоубийства творятся в тишине.

Твоя Ольга

Рождество 1914 г.

Мой дорогой!

В минувшем году ты предполагал вернуться домой к Рождеству, в этом году солдаты говорили, мол, мы к Рождеству будем дома. На вас, мужчин, ни в чем нельзя полагаться.

Рождество. У нас тут дожди и слякоть, ни снега, ни синего неба. Но церковь украшена, а я с хором пела Quempas[28]. На моей памяти еще никогда в церкви не собиралось столько народу – даже старики и хворые, обычно остающиеся дома, захотели вместе со всеми быть в церкви в нынешнее военное Рождество. Люди теснились друг к дружке, точно овцы в овчарне, когда в поле воет волк. Уже четыре семьи носят траур. Когда пастор возносил молитву о Господнем благословении для нашего воинства, все со страхом затаили дыхание.

Иногда я тешусь фантазиями, будто бы ты не остался на Северо-Восточной Земле, а уже вышел в поход на лыжах и санях, направившись Северным морским путем, чтобы разведать, где там можно летом пройти на судах. Ты достиг северного побережья Сибири, встретил туземцев, они дали тебе приют на зиму и весну, а летом ты решил ехать через Москву в Берлин и в первом же разговоре с русскими чиновниками узнал, что идет война. Тогда, опасаясь, что тебя интернируют, ты бежал назад, к туземцам, которым нет дела до войны и мира. У них ты и живешь, не имея возможности прислать мне весточку. Но ты жив и, как только война закончится, вернешься ко мне.

Каких только планов не было у меня на этот год! Мы с Занной наварили варенья и заработали денег, я наконец купила велосипед. Но кур передушила лисица, я приуныла и раздумала заводить козу. Деньги на покупку пианино я смогу накопить в самом лучшем случае еще через год, первая часть «Божественной комедии» – это «Ад», а мне совсем не хочется читать про страдания, муки и смерть. Читать мне вообще не хочется – от веселых книг на душе становится так же тяжело, как от печальных.

Образ из моих сибирских фантазий, греза моей любви и мой ночной кошмар, мой свихнувшийся, заблудший, замерзший, погибший муж, никудышный отец моего ребенка, моя надежда вопреки всем доводам рассудка, мой возлюбленный! Я не могу и не хочу от тебя отречься. Оставайся моим, как остаюсь твоей я,

твоя Ольга.

11 июля 1915 г.

Герберт!

Сражения этим летом были ужасней всего, что мы до сих пор знали о войне. Число убитых не называют, но у одной из моих коллег есть знакомые в Швеции, так, по их сведениям, убиты сотни тысяч. Мы все чаще видим женщин в трауре. Мы все чаще видим раненых. Для кого-то война уже закончена – вот и Занна счастлива, ее муж вернулся домой. Он потерял руку, а Занна говорит, нет руки, ну и обойдемся. Она не желает признать, что ее муж потерял куда больше – он не говорит об ужасах войны, однако на его лице явственна их печать.

Война истребляет мужчин моего поколения. Погиб молодой коллега, участник нашей учительской встречи, тот самый, что получил в наследство и продал мне дамский велосипед. Иногда я думала: если ты не вернешься, я – как знать? – могла бы с ним найти свое счастье. Мы ни о чем таком не договаривались, только посмотрели в глаза друг другу, и, может быть, я прочитала в его взгляде то, чего там вовсе и не было. Но этого мне хватило, чтобы подумать: а ведь моя жизнь еще не кончена. Да, все идет по-старому, занятия в школе и в церкви, каждый год появляются новые ученики, девочки и мальчики. Но я не только твоя вдова или его вдова – я вдова целого поколения.

Ты принадлежишь к поколению, которое истребляют, и я начинаю осознавать, что ты умер. Ты не только невообразимо, недостижимо далеко. Ты действительно умер, и если ты предстаешь мне как живой, то твой явственный, как в жизни, образ – это лишь порождение моих воспоминаний и моей тоски. Ты для меня всегда как живой, и раньше так было, и теперь так, я все время должна напоминать себе: ты умер. Мне необходимо научиться жить с этим – со знанием, что это правда.

Научиться не писать тебе о лете, об июне, который выдался необычно жарким, об июле, когда резко похолодало, о русских пленных, которые работают на крестьянских дворах и порой заменяют своих хозяев не только во дворе и стойлах, о детях, которые видят, что мир сорвался и летит под откос, военные победы не приносят мира, а старуха с косой загостилась в наших домах и не собирается восвояси и что отечество, героическая смерть, честь и верность – лишь громкие слова. Я должна научиться не рассказывать тебе о своей жизни. Но я ведь давно уже рассказываю все меньше и меньше. Не я сама, но какая-то часть моей души давно начала осознавать, что ты умер.

Ольга

9 октября 1915 г.

Умерла моя бабушка. Она долго болела, и я предложила забрать ее к себе и ухаживать за ней здесь. Но она сказала, мол, хочу умереть в своей постели. Или она не хотела, чтобы рядом с ней была я. Она вырастила меня, но так и не полюбила. Как будто я принесла ей разочарование или напоминала о чем-то тяжелом.

Когда я приехала, она уже умерла. Она лежала в открытом гробу, поставленном в холодной церкви. Я взяла из дома шерстяное одеяло, принесла стул и села рядом с гробом. Когда стемнело, зажгла свечу.

Ей не успели вовремя закрыть глаза и подвязать челюсть. Ее глаза не только были открыты – они уже узрели лик смерти и были вытаращены в ужасе и страхе, а рот скалился беззубыми деснами словно в беззвучном крике. В церкви стояла глубочайшая тишина, и я слышала этот беззвучный крик, пока не надвинула на гроб крышку.

Однако бабушка осталась со мной, и я ощущала ее неприязнь, как и всегда раньше. Случалось, она била меня и еще чаще набрасывалась на меня с руганью. Но даже когда ничего такого не было и она даже не бранила меня, ее неприязнь, точно запах, разносилась в воздухе. И вот я сидела в церкви и снова ощущала такой знакомый и такой ненавистный запах.

Раньше я все гадала, откуда эта неприязнь, всеми силами старалась угодить бабушке и обижалась, потому что она всегда была чем-нибудь недовольна, или я возмущалась, потому что она наказывала меня, хотя мне совершенно не в чем было себя упрекнуть. А теперь вот я не чувствовала ничего подобного – только печаль. Я подумала об Айке. Как хорошо было бы для самой бабушки, если бы она растила меня, девочку, и как было бы полезно мне, если бы мной руководила зрелая опытная женщина. Я бы ее любила, если бы она позволила себя полюбить. А каким счастьем было бы быть любимой! Гёте пишет: «И все ж любить – какое счастье!»[29], способность любить он ставит превыше счастья быть любимым. Так мог написать человек, абсолютно уверенный в том, что он любим. У меня никогда не было этой уверенности, никогда.

Иногда я принимаюсь себя жалеть, ведь я выросла без любви, и с тобой я тоже не могла безоглядно отдаться любви. Теперь же я думаю о тысячах и тысячах убитых солдат, об их непрожитых жизнях и невоплотившейся любви, и когда я думаю о них, моя жалость к себе вмиг исчезает. Но остается печаль.

Сидя возле гроба, я расплакалась, да так, что не могла унять слезы. Все, что могло быть между мной и бабушкой, и между мной и тобой, и между павшими солдатами и их женами и детьми, – как же это вынести? И чему теперь мне остается радоваться? В эту ночь ты умер снова, не знаю, в который раз. Но еще никогда с твоей смертью не приходила такая пустота.

Наплакавшись у гроба, я встала и пошла бродить по церкви. Посидела за органом, на котором так много играла, потом – в ложе, где так часто сидела с вязаньем или готовила уроки и где мы любили друг друга. Я сидела там и плакала, от воспоминаний было мне невыразимо больно, однако я не могла остановиться, вспоминала, вспоминала и вспоминала, и ты словно был рядом со мной, и в то же время я с тоской сознавала, что тебя нет.

Когда за окнами посветлело, я ушла. Через поля добрела до нашего места на опушке леса. Там все пока без изменений. Я стояла там, смотрела, чего-то ждала, сама не зная чего, и за лесом взошло солнце и озарило своим светом деревья, сначала верхушки, потом целиком, а потом и поле. То было чудесное зрелище.

Твоя, не спрашивай, как это может быть, – все еще твоя

Ольга.

31 декабря 1915 г.

Любимый, это последнее письмо, больше я не буду тебе писать. Простимся! Новый год я начну без тебя. Я больше не хочу, чтобы ты был со мной рядом и в моем сердце. Ты мертв, ты давно уже мертв, а я все еще разговариваю с тобой, и когда разговариваю, я вижу тебя, как наяву, и слышу твой голос. Ты не отвечаешь, но ты смеешься, или недовольно хмыкаешь, или мычишь одобрительно. Ты рядом. Я слышала, бывают фантомные боли у солдат, которым отняли руку или ногу. Руки нет, а она все равно болит, как будто ее не ампутировали. Тебя нет, но боль такая, как будто ты здесь.

Если я люблю тебя, несмотря на то что ты умер, так же как любила раньше, когда ты был жив, – не означает ли это, что ты всегда был фантомом? Что я всегда любила лишь образ, который сама нарисовала? Образ, который существует независимо от того, жив ли ты еще или умер.

Я не изгоняю тебя из своей жизни. У тебя всегда будет свой уголок в моем сердце, будет священный ковчег, твой и только твой, и над ним я иногда буду предаваться воспоминаниям и мыслям о тебе. Но потом я должна запереть ковчег и отвернуться от него. Иначе мне не вынести этой боли.

Помнишь ли ты, как мы в первый раз были близки? Мы собрались на прогулку, но дошли только до нашего места на опушке, где мы часто встречались, разговаривали, учились и где впервые поняли, что друг без друга не можем. Мы обнялись и легли на траву, и все было так, словно иначе и не могло быть, и все же это было удивительно. Мы были невообразимо счастливы. Потом настал вечер, у вас в имении гостил какой-то твой начальник, друг твоего отца, и тебе надо было домой. Я смотрела тебе вслед, а ты обернулся и посмотрел на меня. Потом ты скрылся.

Уходи, мой любимый, оглянись напоследок и все-таки уходи.

Ольга

27 июля 1936 г.

Айк. Он хочет посмотреть Олимпийские игры, – так он написал мне, и, по его мнению, он уже достаточно долго поработал в Италии, теперь такое время, когда надо жить в Германии. Он неделю провел у Занны, на выходных был у меня, а сегодня уехал в Берлин. Увидит он Олимпийские игры. И останется в Германии. О том, что он член НСДАП и служит в СС, он сказал в самую последнюю минуту, когда мы прощались на вокзале в Тильзите. Высунулся из окна вагона и сказал – как будто вспомнил вдруг о каком-то пустяке и решил быстренько сказать о нем.

Как же вы, мужчины, трусливы! У тебя не нашлось мужества сказать мне о своей дикой авантюре с зимовкой, а у него – о своем политическом безумии. Вы оба понимали, что я стану спорить, а споров вы не выносите. Снега и льды, оружие и война – на это у вас, мужчин, храбрости хватает, а отвечать на вопросы женщины вы трусите.

В последние годы я часто задумывалась: как бы ты отнесся ко всему, что тут у нас? По моему разумению, нацисты не увлекаются колониальными или арктическими мечтаниями, и это, может быть, спасло бы тебя от них. Но им во всем подавай величие, а когда слишком широко замахиваются, бредовые фантазии не заставят себя ждать. И может быть, ты захотел бы внушить им колониальные и арктические мечтания.

Я ожесточилась против Айка и против тебя. Он плоть от плоти твоей и кровь от крови. Он такой же глупец, как ты, и такой же трус. И способен быть таким же ласковым, как ты. Но ласковость – это одно, а глупость и трусость – совсем другое.

Ольга

29 июля 1936 г.

Вслед за первым письмом – сразу же второе, так уже было у нас, я помню. Но в этом письме я не отказываюсь от того, что написала в первом, и ты должен прочитать не только второе, но оба письма. Сказанное Айком меня так потрясло, что я просто не могу не написать об этом тебе. Тебе, моему мужу, отцу Айка. Он твой сын, так же как мой, однако он больше мой сын, чем твой, и об этом я со стыдом подумала, читая письмо, которое получила от Айка. Он написал его еще в поезде, в письме он оправдывается. Пишет, мол, это я привила ему любовь к приключениям, к дальним странствиям, к жизни среди необъятных просторов. Этого он искал и это нашел, – его слова. Германии не нужны заморские колонии. Жизненное пространство немцев, так он пишет, – это территория от Немана до Уральских гор. Вот там, дескать, и ждут его сверстников приключения, вот туда он намерен отправиться, чтобы там обосноваться и жить.

Я упрекаю не тебя, а себя. После войны он, пока учился в гимназии, часто приезжал и подолгу жил у меня. Значит, мне следовало лучше его воспитывать. Надо было рассказывать о тебе по-другому. Рассказывать не о том, какой ты герой, а показать тебя Дон Кихотом, которому нельзя подражать, так как сам рыцарь печального образа растратил всю свою жизнь на подобное подражательство. Ты захотел стать вторым Амундсеном, если не Амундсеном, то Скоттом, вместо того чтобы прожить свою собственную жизнь. И вот Айк теперь тоже намерен жить такой жизнью, которая решительно не для него. Она не оборвется среди снегов и льда, но приведет его на войну.

Как странно! Для меня ты остаешься таким же, как двадцать лет назад. И ты не постарел с тех пор, но я-то постарела, – казалось бы, пора и успокоиться, но нет, не получается… Может быть, я пишу тебе, потому что я одинока. Германия стала мне чужой. И многие, кто был мне близок, теперь уже не близки, в деревне, в церкви, в хоре. Старый школьный советник озабоченно покачал головой, когда я отказалась преподавать расовую теорию, сменивший его новый начальник хочет убрать меня из школы.

В церковь я хожу все реже. Только ради игры на органе и хора. Священник вступил в ряды Немецких христиан[30], это убивает всякую охоту ходить в церковь. Я и так-то не верю в небеса и ад и в жизнь после смерти. Ты живешь только в моем сердце, и в сердце я шлю тебе привет.

Твоя Ольга

26 июля 1939 г.

Герберт, любимый!

Последний раз я писала тебе три года тому назад. Вскоре затем я серьезно заболела и после болезни потеряла слух. Из школы меня уволили, я окончила в Бреслау курсы для глухих, теперь зарабатываю на жизнь шитьем. Но я не поэтому пишу тебе. Я пишу из-за Айка.

Раз в два-три месяца он приезжает ко мне в гости, он ласковый и заботливый. Не была бы я гордячкой, он дал бы мне денег и избавил меня от портновской работы. Чем он занимается на службе, Айк не рассказывал, а я не спрашивала. Так было до его последнего приезда, но тут тщеславие не позволило ему промолчать: он служит в Главном управлении имперской безопасности, был принят на службу два года назад, делает карьеру, в прошлом году получил повышение, в этом году – тоже.

В подвалах Главного управления имперской безопасности пытают арестованных. Я это знаю, все это знают. Он сказал, так надо, а я, мол, этого не понимаю, потому что не понимаю нового времени.

О нет, напротив, я слишком хорошо понимаю новое время. Не новое оно, а старое, просто Германия в этот раз должна еще больше возвеличиться, у нее теперь еще больше врагов, и ей нужно еще больше побед. Такой ор поднялся, что я его слышу, хоть я и глухая теперь.

Я терпела тирады Айка про кровь, и почву, и судьбу. Но не могу стерпеть то, что он сидит себе за письменным столом в бельэтаже их здания, а в подвале пытают людей. Ходит ли сам он в подвал? Я написала ему, что больше не хочу его видеть. Однако он все равно пришел, я все ему сказала, а он сидел и смотрел на меня зло и упрямо. Мне вспомнились дети в школе – как я хотела отучить их от какой-нибудь гадости, и они знали, что я права, но все-таки не переставали делать гадости. Если бы речь шла о менее важных вещах, то его ребяческое упрямство меня тронуло бы.

Я научилась жить без тебя – научусь жить и без Айка. Больно мне.

Ольга

1 апреля 1956 г.

Герберт!

Ты должен это узнать: Айк жив.

В прошлом году его отпустили из русского плена, в числе последних десяти тысяч.

Он написал мне и приехал. В письме тон у него был плаксивый, зато при нашей встрече – безапелляционный. Когда я его увидела, исхудалого, с испитым лицом, седыми волосами, меня охватила жалость, и я его обняла. Потом мы стали разговаривать, и он не мог говорить ни о чем другом – только о несправедливости, которая постигла его самого и всю Германию. Он чужой мне, даже более чужой, чем до войны. У него есть сын, а скоро родится еще один ребенок, жена беременна, я хотела бы с ней познакомиться, однако это будет мне дозволено лишь при условии, что я не стану вмешиваться в воспитание детей и прочие семейные дела. Он сказал, мол, и без меня может обойтись, обходился же целых пятнадцать лет. А говорить с ним так, как раньше, он, дескать, теперь не позволит.

Он, конечно, теперь и пальцем не шевельнет, чтобы снова со мной встретиться. Так же и я. Я живу одна и привыкла так жить. В семье, которую я обшиваю как домашняя портниха, я немножко подружилась с младшим из детей. Его зовут Фердинанд, он напоминает тебя и маленького Айка, и я рассказываю этому мальчику о твоих приключениях. Но смотрю в оба, как бы он не вообразил, что жизнь – это приключение.

Общительные люди живут сегодняшним днем, одинокие – воспоминаниями о прошлом. Я часто думаю о тебе и так живо представляю себе наше с тобой прошлое, как будто мы с тобой вместе состарились. Но было бы так прекрасно вместе с тобой вспоминать о чем-нибудь. Мы сидим на скамейке возле дома, тебе что-то вспомнилось, я слушаю и припоминаю еще какую-то деталь, потом мне что-то вспоминается, и тогда ты продолжаешь мой рассказ.

Еще я часто думаю о тебе, когда занимаюсь какими-нибудь повседневными делами. Тогда я говорю с тобой; все лучше, чем если бы я разговаривала лишь сама с собой.

Ты мой спутник, ты рано стал им и остался им навсегда. Я сержусь на тебя и спорю с тобой, но как раз потому ты и остаешься моим спутником жизни, и я рада, что ты у меня есть.

Твоя Ольга

4 июля 1971 г.

Герберт, мой дорогой, верный спутник!

Мне доводилось читать о людях, создающих безымянные произведения, так что никто не знает, кем эти творения созданы. Бывает, их создания никто никогда не увидит и не услышит. Такие люди, найдя где-нибудь в горах ямку в земле, вымытую ручьем, и выкладывают на ее дне орнамент из цветных камешков. Или в скалах, где дуют ветры, они находят щель и втыкают туда стеклянную трубочку, а то и две или три, и при ветре в них возникает музыкальный тон или созвучие. Во время отлива эти художники рисуют на песке картины, которые спустя несколько часов стирает прилив. Или не стирает, а уносит с собой? Вот уже несколько недель, как взорвали водонапорную башню, которую было видно с моего балкона. Высокая, выше многих домов, стройная, с широким резервуаром наверху, она была сложена из кирпича, а над резервуаром у нее была полукруглая шиферная крыша, и на ней – совсем маленькая башенка, тоже с полукруглой шиферной крышей. Красивая была башня. Но никому уже не нужная.

О запланированном сносе башни я прочитала в газете и, когда начались работы по подготовке взрыва, пошла туда и поговорила с мастером-взрывником. Старой женщине не отказывают в каких-то пустяках, вот и он охотно объяснил мне, каким образом устроит падение башни. Она не рухнет плашмя, а как бы сложится, надломившись сразу в нескольких местах. Взрыв поднимет тучу пыли, но не вызовет никаких разрушений вокруг. На другой день я опять ходила к башне, и в день взрыва тоже. Мастер-взрывник и рабочие меня уже знали, мой интерес был им приятен, так что они ничего не заподозрили, когда я подошла к уже открытым ящикам с динамитными шашками.

Теперь у меня есть три динамитные шашки, а вместо бикфордова шнура я возьму шерстяную нитку и намочу ее бензином. У меня есть все, что нужно.

Я взорву Бисмарка. С него все началось. Ты считаешь, что он сделал хорошее дело, – нет, это неправда. Может быть, люди задумаются об этом, когда он будет взорван. Но может быть, никто и не заметит жалкую кучку обломков и мусора, которая от него останется. Как не замечает никто орнамента на дне ручья или рисунка на прибрежном песке. Этим произведениям не нужны зрители – все равно они прекрасны и правдивы. Так же и поступки. С кем я могу поделиться своим замыслом? Только с тобой. Фердинанд хороший мальчик, я его полюбила, но он немного скучный. Они все теперь такие. У них есть готовые моральные суждения о прошлом и о настоящем, и, хотя их жизнь ограждена от опасностей и иметь нравственные принципы ничего им не стоит, они считают себя мужественными и этим кичатся. Мне бы хотелось, чтобы Фердинанд лучше распорядился своей жизнью, чем ты – своей и Айк – своей. Да только и его поколению тоже подай что-то не в меру великое.

А ты ведь и думать не думал, что я способна воровать динамит и взрывать памятники? По-твоему, я иду на безумную авантюру? Ты рад, что я затеяла безумное дело и теперь ты не один такой? Я пока не знаю, когда все совершу. Но с тех пор как я решилась это совершить, у меня все хорошо.

И я близка тебе.

Твоя Ольга

Я дочитал последнее письмо и увидел ее, как наяву: даже в глубокой старости она держалась прямо, когда медленно проходила улицу за улицей под темным небом, в свете уличных фонарей, она несла сумку, в которой лежал динамит, зажигательный шнур и спички, затем, остановившись перед памятником, немного повозилась у его подножия. Я ощущал тишину, окружавшую ее, и слышал, как она говорит сама с собой, как тихонько напевает. Я услышал взрыв.

Я гордился ею. Какое счастье, когда жизнь, которой живет человек, и безумство, которое он совершает, находятся в гармонии, как мелодия и контрапункт! Тем более когда сводит их вместе сам человек!

Мелодией всей жизни Ольги была ее любовь к Герберту и сопротивление ему – исполнение надежд и разочарование. После сопротивления безумствам Герберта – безумный жест, в конце тихой жизни громовой удар – завершающий аккорд образовал собой контрапункт к главной мелодии ее жизни.

Не стану скрывать, последнее письмо Ольги сначала меня обидело. Я, значит, скучный? Но ведь она не написала, что со мной ей было скучно. Она написала, что моя жизнь была ограждена от всех опасностей, и я знаю, что оно так и было. Может быть, я жил в тепличных условиях, однако это уже досужие размышления.

Вот и последние строки. Но я не прощаюсь с Ольгой. Я никогда с ней не распрощаюсь. Когда приедет Адельгейда, мы вместе поедем в мой родной город и навестим могилу Ольги на Горном кладбище. Конечно, я понял теперь, что внучка мне напоминает свою бабушку. Как хорошо, что в чертах Адельгейды я снова узнаю черты Ольги!

Сноски

1

Сказочная история Антонии Космар (1806–1870) – переложение французской сказки Луизы Д’Олне. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Сказка в стихах немецкого врача-психиатра Генриха Гофмана (1809–1894), написанная им для маленького сына; в России известна в анонимном переводе 1849 г. как «Степка-растрепка».

3

Двухтомный труд немецкого философа, теолога и публициста Давида Фридриха Штрауса (1808–1874) «Жизнь Иисуса» (1835) произвел чрезвычайно сильное впечатление и на богословов, и на публику, хотя написан трудным для неспециалистов языком. Согласно Штраусу, Евангелия несут в себе элементы ненамеренного мифотворчества, возникшего после смерти Иисуса. Штраус признает существование Бога как источника природных законов, что исключает признание чуда как враждебного законам природы, а значит, и воле Бога. Книга вызвала ожесточенную полемику, была одним из толчков к разделению школы Гегеля на правых и левых гегельянцев; она же послужила исходным пунктом для создания тюбингенской философской школы, а также навлекла гонения на своего автора.

4

Виктория (1840–1901) – королевская принцесса Британской империи, впоследствии императрица Германии и королева Пруссии, жена Фридриха III, императора Германии и короля Пруссии (1831–1888).

5

Битва при Сен-Привá (Гравелóт) 16 августа 1870 г. – одно из самых крупных и тяжелых сражений Франко-прусской войны, принесшее победу Пруссии.

6

В историю германских географических исследований он вошел как Герберт фон Шрёдер-Штранц (1884–1912), немецкий офицер, служивший в колониальных войсках, участвовавший в подавлении восстания туземных племен, затем путешествовавший по Кольскому п-ву и Карелии; с 1905 г. занимался организацией экспедиции по исследованию Северного морского пути, которая вышла на маршрут в августе 1912 г.

7

Людвиг Кристиан Эрк (1807–1883) – немецкий собиратель народных песен, педагог и композитор.

8

23 октября 1871 г. шотландский путешественник, исследователь Африки Давид Ливингстон был вынужден, не завершив свою третью экспедицию (поисков истоков Нила), вернуться в Уджиджи (Западная Танзания); обессиленный и больной, он долгое время не давал о себе знать. Неожиданно ему пришла на помощь экспедиция, возглавляемая журналистом Генри Мортоном Стэнли, посланным на поиски Ливингстона американской газетой «Нью-Йорк геральд». Стэнли приветствовал Ливингстона фразой, которая впоследствии стала всемирно известной: «Доктор Ливингстон, я полагаю?» (Dr. Livingstone, I presume?) Стэнли привез жизненно необходимые продукты и медикаменты, в конце 1871 г. Ливингстон смог вместе со Стэнли продолжить путешествия и исследования в Африке.

9

В 1900 г. океанский лайнер «Германия» удостоился международной награды за рекорд скорости при пересечении Атлантики.

10

27 июля 1900 г. Вильгельм II принял решение об отправке германских войск в Китай на подавление Ихэтуаньского (Боксерского) восстания (1898–1901) против иностранного присутствия в Китае. Напутствуя войска, он, в частности, сказал: «Как некогда гунны под водительством Аттилы стяжали себе незабываемую в истории репутацию, так же пусть и Китаю станет известна Германия, чтобы ни один китаец впредь не смел косо взглянуть на немца».

11

Императорский гимн в Германской империи с 1871 по 1918 г.

12

Хорал И. С. Баха, основанный на девятистрофной «Вечерней песне» Пауля Герхардта (1647).

13

Одно из самых известных и широко распространенных по всему миру рождественских песнопений; автор слов Йозеф Мор, музыка Франца Грубера; создано в 1818 г.

14

Совр. Клайпеда.

15

Эннхен – Анна Неандер (1615–1689), родилась в деревне Тарау в семье пастора. После смерти родителей от чумы воспитывалась опекуном, вышла замуж за пастора Иоанна Портациуса, посещавшего поэтический кружок «Ревнителей бренности»; участниками кружка были поэт Симон Дах (1606–1659) и музыкант Генрих Альберт (1604–1651), они сочинили песню к свадьбе Анны и Иоанна. В 1646 г. муж Анны скончался, и по традиции того времени она вышла замуж за его преемника, пастора Кристофа Грубе. Через шесть лет Кристоф Грубе скончался, и Анна вышла замуж за его преемника, пастора Иоанна Бейльштайна. В 1676 г. скончался и он. Анна переехала к сыну в Инстербург. Один из потомков Анны – Эрнст Теодор Амадей Гофман. Посвященная ей и ее первому мужу песня стала одной из любимейших народных песен о верности и взаимоуважении супругов, смирении любящей жены, послушной мужу.

16

Немецкий географ и картограф Август Генрих Петерман (1822–1878) в 1865 г. выдвинул гипотезу о «теплом» северном полярном море и о существовании в Центральной Арктике суши, разделяющей Северный Ледовитый океан на две части. Две полярные экспедиции (в 1868 и 1869–1870 гг.) под командованием капитана Карла Кольдевея (1837–1908), проведенные по поручению Петермана, не принесли результата.

17

В фашистской Германии – политическая унификация государственных, политических и общественных учреждений и организаций во исполнение закона о единой для всех национал-социалистической идеологии.

18

Кистер – причетник лютеранской церкви.

19

Так прозвали в народе короля Пруссии Фридриха II Великого (1712–1786).

20

Свен Андерс Гедин (1865–1952) – шведский путешественник, географ, писатель; в 1886–1934 гг. предпринял ряд экспедиций в Тибет и Среднюю Азию.

21

Эрих Олленхауэр (1901–1963) – в 1952–1963 гг. председатель Социал-демократической партии Германии.

22

Хайди Брюль (1942–1991) – немецкая актриса и певица.

23

Ансельм фон Фейербах (1829–1880) – один из наиболее значительных немецких исторических живописцев XIX в.

24

Очевидно, речь идет о крупноформатной картине, хранящейся в мангеймском музее Кунстхалле; на ней изображена сцена казни правителя просуществовавшей менее четырех лет Второй Мексиканской империи. Максимилиан получил титул императора Мексики при поддержке Наполеона III во время французской интервенции в Мексику 1861–1867 гг. Встретив значительное сопротивление со стороны войск, лояльных свергнутому президенту Бенито Хуаресу, Наполеон III был вынужден отвести Французский экспедиционный корпус, что привело к падению Второй Мексиканской империи. Максимилиан был захвачен в плен и по приговору военного суда расстрелян 19 июня 1867 г.

25

Парафраз слов апостола Павла: ср. 2 Кор. 13: 4, 5.

26

Предрождественское время, начинается с четвертого воскресенья до Рождества.

27

10 ноября 1914 г. в битве близ бельгийского селения Лангемарк германские войска провели атаку, которая поразила мировую общественность своей бессмысленностью и пренебрежением к человеческой жизни: на пулеметы противника были брошены подразделения, набранные из необстрелянных молодых людей – добровольцев и студентов. Атака захлебнулась в крови, погибли почти все; сражение вошло в историю как новое «избиение младенцев».

28

Известные с XV в. рождественские песнопения на латинском языке. Название происходит от первых слова и слога начальной строки: «Quem pastores laudavere» («Кого славят пастыри…»).

29

И. В. Гёте. Свидание и разлука. Перевод Н. Заболоцкого.

30

В Третьем рейхе немецкая евангелическая церковь разделилась на Немецких христиан – пронацистское объединение, стремившееся создать «арийское христианство», и оппозиционную им Исповедующую церковь.

Content

Бернхард Шлинк
Ольга

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть третья

Сноски