Александр Афанасьев

Силовой вариант

От автора

Худшие враги получаются из бывших друзей

Бальтазар Грасиан

Эта книга, которая первоначально должна была называться «Экспансия», но стала называться «Холодная война» — это своего рода гимн. Гимн тем временам, прежде всего восьмидесятым годам, времени наивысшего напряжения двух сверхдержав, последнего десятилетия уверенного развития мира.

Холодная война закончилась — и в ней проиграли не мы, Советский союз, в ней проиграли обе державы. Соединенные штаты сейчас напоминают Римскую Империю на закате ее величия: подорванная экономика, безответственные политики, размывание морально-нравственных ценностей. США идут по пути СССР, и конец уже близок. Кто мы? — так называется новая книга американского футуролога Самуэля Хантингтона. Сильно ли это отличается от зловещих слов Ю.В. Андропова «Мы не знаем общества, в котором живем»? США — это монстр, случайно выживший динозавр родом из той эпохи — и новые хищники, злые и проворные уже атакуют его, ожидая пока динозавр истечет кровью и его можно будет начать рвать на куски. Время настает — нелегкое, жестокое время.

Какой мирный дивиденд мы получили, отказавшись от холодной войны, от сверхнапряжения сил? В столовой производителя оружия мирового класса, завода «Ижмаш» — теперь клуб для гомосексуалистов — а в США открытым гомосексуалистам разрешено служить в армии, на флоте теперь венчают гомосексуальные пары моряков прямо на борту кораблей. Мы к этому шли, мы этого хотели? Что нового мы смогли сделать за два десятилетия мира? Что нового вошло в нашу жизнь? Да ничего, по сути — развитие остановилось вместе с холодной войной. Осталось — загнивание и проедание.

Эта книга — дать памяти тем, кто воевал на фронтах той войны. Как же они отличаются от нас, нынешних… Как же отличается девятнадцатилетний пацан, беззащитный в кабине идущего на перевал Саланг КамАЗа — но все равно раз за разом выходящий в рейс — от нынешнего водилы — контрактора, который приходит к моджахедам и договаривается о том, чтобы разворовать груз, а машину поджечь, чтобы потом получить за нее страховку. Как отличается пацан, который написал домой из Афганистана «Мы — первые солдаты Третьей мировой войны» — от тех, кто есть там сейчас.

Кстати, а ведь пацан этот — был прав. И советские солдаты в Афганистане — они по факту и стали — первыми солдатами Третьей мировой войны.

Те, кто воевал на этих фронтах — были совсем другими людьми. Жесткими, не толерантными, держащими свое слово, рискующими своей жизнью и уважающими своего противника больше, чем своих политиков. Они воевали не за деньги — они воевали за идею, за правду, которую они знали.

За что мы — воюем сейчас? Кто — нибудь задумывался?

Не знаю — сколько книг будет в этой серии. Может одна, может больше. Не будем загадывать будущее, давайте лучше попробуем вспомнить прошлое. Итак, прямое продолжение дилогии «Наступление» и мой новый проект из альтернативной истории — Холодная война…

Пакистано-афганская граница. Район населенного пункта Чаман. 12 июня 1988 года

Переселение народов…

Иначе нельзя было назвать ту картину, которая открылась перед «журналистом» Джекобом Шифтом в пограничной зоне, в нескольких километрах от КП на афгано-пакистанской границе. Вместо знаменитого Хайберского прохода, сообщение через который оборвалось после ядерного взрыва в Пешаваре, унесшего до двадцати пяти тысяч человеческих жизней — теперь был южный маршрут, намного ближе к Карачи — через Кветту, Спинбулак и Кандагар, по построенной американцами дороге, которую так и звали — американка. Пограничная зона в этом месте превратилась в чудовищный цыганский табор. В Пакистане было много лагерей беженцев, много лагерей моджахедов — и все они после ядерного взрыва снялись с места и переселились на юг, ближе к основному каналу поступления гуманитарной помощи, и к крупнейшему городу страны — Карачи, в котором можно было найти работу. В Афганистан их, по понятным причинам, пускали в час по чайной ложке — вот почему временные поселения беженцев начинались уже за пятнадцать километров от границы, а последние километры перед границей на автобусе или машине можно было преодолеть лишь со скоростью беременной черепахи.

Джекоб (Яков) Шифт (Шифф) был евреем, бывшим советским, ныне американским гражданином, журналистом по документам, и агентом ЦРУ. Его родители жили в Ташкенте, во время Великой Отечественной войны их, родителей и их самих, еще маленьких, полумертвых от голода вывезли из блокадного Ленинграда сюда, в Ташкент, обратно они уезжать не пожелали, остались здесь, в этом теплом и гостеприимном краю. Мать работала учителем немецкого в школе, отец — в городской филармонии. В семидесятых, оба они, верующие евреи, решили эмигрировать в Израиль, потому что кто-то разнес слух, будто Сара Левин, их соседка, эмигрировала в Израиль и там ей выдали подъемные сто тысяч долларов США. Шиффы считали, что советское государство им катастрофически не доплачивает — а сто тысяч долларов будут им совсем не лишними. Да еще и вызов пришел по почте — причем от женщины, которую они не знали, но которая написала, что она их родственница и ждет их в Израиле. Вопреки общепринятому мнению, документы на выезд удалось выправить достаточно быстро…

Израиль стал для интеллигентных Сары и Михаэля Шиффов настоящим потрясением. Естественно, никто их не встретил в порту Хайфа с цветами, оркестром и сотней тысяч долларов подъемных. Министерство по делам эмиграции выдало небольшое, можно даже сказать нищенское пособие и ключи от временного жилья, настоящего клоповника в дурном районе Тель-Авива. Квартирка была на первом этаже, по размерам меньше, чем та, которая была у них в Ташкенте, в районе жили наркоманы, бандиты, эмигранты из Африки. Причем — через год квартиру надо было освободить, и куда они пойдут с детьми — мало кого волновало. Всех записали в ульпан — школу для изучения языка для эмигрантов, а Якова Шиффа — вдобавок еще и в ешибот[1], причем согласия его никто не спрашивал. Два месяца их таскал на допросы ШАБАК[2], проверяли, не являются ли они агентами КГБ, заброшенными на землю обетованную. Потом, слава Иисусу отстали.

Из ешибота Яков сбежал, заявив публично в классе, что Бога нет — хорошо, что это произошло уже после того, как они нашли свое жилье, не менее мерзкое, но все же свое. Иначе — бесплатное жилье могли бы отнять. Отец вместо филармонии устроился ассенизатором, мать вместо школы — прислугой в дорогой отель. Так началось житье — бытье семьи Шиффов на земле обетованной.

Яков Шифф, уже успевший проучиться несколько классов в советской школе, при появлении в школе израильской поразил учителей своими знаниями — то, что он знал по математике в Израиле вообще проходили только в институте. Ему дали стипендию, потом за стипендию же он поступил в институт, потом его отправили по программе обмена ни куда-нибудь, а в США, в Джорджтаунский университет. Большинство преподавателей этого университета сотрудничали с ЦРУ, вот почему паренька из Израиля сначала втянули в деятельности антисоветской группы в университете, а потом — предложили остаться в США и стать сотрудником американской разведки. Яков — не раздумывая, согласился.

Еще в Израиле — Яков стал завзятым антисоветчиком, и возненавидел свою Родину. А как не стать — когда все разговоры матери и отца сводятся к этому, к тому, что с ними сделал проклятый советский режим? Просто удивительно, но и Сара и Михаэль Шиффы, происходящие из семьи ленинградских интеллигентов — во всем том, что с ними произошло, винили не себя, а Советский союз! Прежде всего, потому, что СССР не потрудился дать им дипломы о высшем образовании, которые были бы признаны здесь, в Израиле. Они сами приняли решение уехать, сами наслушались разговоров о ста тысячах долларов, и как не удивительно, поверили в это, они сами собирали документы на выезд, бросили квартиру и налаженный быт — но во всем был виноват СССР. Они говорили об этом каждый день на тесной кухоньке, в которой двое помещались с трудом, они повторяли это детям — во всем виноват СССР. Иного у них просто не было — иначе пришлось бы признаваться, что во всех своих бедах виноваты исключительно они сами, признаваться перед детьми и перед самими собой. Так что — антисоветизм Якова Шиффа, переделавшего на американский манер свои имя и фамилию и ставшего Джекобом Шифтом — имел богатую почву для развития, американским вербовщикам почти не пришлось работать над ним.

В ЦРУ бывший советский паренек с университетским образованием и уникальным набором языков — английский, немецкий, иврит, русский, точики-фарси (фарси таджикского диалекта, почти дари) и узбекский — оказался настоящей находкой. Его сразу взяли государственным служащим четвертой ступени[3] с окладом в двадцать шесть тысяч долларов в год и оплаченной медицинской страховкой, меньше чем через три месяца его повысили, потом опять повысили. Карьеру он делал в отделе по борьбе с советской угрозой. Сейчас он являлся уже государственным служащим десятой ступени и, после прохождения курса подготовки на «ферме» в лесах Виргинии — агентом с правом вести оперативную деятельность…

В отделе он продвинулся наверх примерно полгода назад, когда там нашли русского шпиона и выгнали всех, кто был с ним связан. Сейчас он был начальником сектора, и именно ему — предложили ехать в Афганистан. Больше — было просто некому, кто погиб, кто был отстранен во время «охоты на ведьм», кто ушел сам. Его журналистская карточка, знание узбекского на хорошем уровне, восточная, еврейская внешность и умение вести себя как узбек — в Пакистане и Афганистане должны были послужить пропуском куда угодно…

Джекоб Шифт прибыл в Пакистан рейсом из Маската, обычным коммерческим рейсом с Востока, потому что рейсов из США в Пакистан теперь было мало, пассажиров было куда проще отследить. Самолет из Маската приземлился в Карачи, крупнейшем городе страны и крупнейшем порту региона, единственном, где продолжали действовать хоть какие то законы и нормы цивилизации. Оттуда, он сел на автобус, идущий коротким маршрутом — на Кветту и Спинбулак, к Южному переходу…

Беда чувствовалась везде. Она чувствовалась по спешно установленным во всех людных местах дозиметрах, по которым можно узнать, что беспокоиться об уровне радиации не стоит, по белым бронетранспортерам сил ООН, введенным в страну и обеспечивающим порядок до всеобщих парламентских и президентских выборов, по маскам на улицах, скрывающим лица и защищающим органы дыхания от радиоактивной пыли. Радиоактивной пыли не было — была беда. Во всем.

* * *

Четыре — ноль. Государство Пакистан проиграло четвертую в национальной истории войну. Да проиграло так, что сейчас речь шла о дальнейшем существовании пакистанской государственности…

Государство Пакистан, его создание — вообще было исторической ошибкой. В сорок девятом году рухнуло вековое британское господство над Индией, принесшее немало зла этой стране и этому народу. Одним из последних деяний британцев был раскол некогда единой Индии на мусульманскую и индуистскую части. Джавахарлал Неру и Мухаммед Али Джинна, лидеры двух основных общин, борцы за независимость лишь по несчастливой случайности не смогли договориться об условиях сосуществования в условиях независимости, и так на карте появилось государство Пакистан, который находился под британским протекторатом еще несколько лет после раздела. Раздел проходил «по живому» — и сопровождался резней, при разделе было перебито миллион человек, это только то, что известно, в некоторых местах людей вырезали целыми поселениями. Пакистан оказался разбит на две изолированные части, а местность под названием «Джамму и Кашмир» стала индийским штатом, хотя население там было преимущественно мусульманским. И то и другое — в будущем приведет к большой крови.

В государстве Пакистан изначально было много чего неправильного. Правящий класс остался в основном пробританским, это были дети аристократов и образованных людей, воспитанных британскими нянями и в британских детских садах — а детские впечатления очень живучи. Почти все они группировались около армии, потому что армия, вооруженные силы — были единственным, что позволяло им оставаться на плаву в безбрежном море нищего крестьянства. Основной религией для крестьянства был ислам — но не агрессивный, агрессивный ислам в страну принесут многим позже. Люди просто верили местным муллам и богословам — это, несмотря на то, что муллы творили харам, брали с людей последние деньги и сожительствовали с маленькими мальчиками. Была в стране и достаточно сильная, имеющая влияние среди городского пролетариата коммунистическая партия.

Три войны — Пакистан проиграл, проиграл Индии, поддерживаемой Советским союзом, причем последняя война сопровождалась территориальными потерями и была просто омерзительной. Жители Восточного Пакистана — сейчас это называется «государство Бангладеш» были в основном не мусульманами и не поддерживали генералов, рвущихся к власти в стране — тогда пакистанская армия начала войну против собственной страны. Десантные части высаживались в Восточном Пакистане и солдаты получали приказ изнасиловать как можно больше женщин, чтобы «улучшить породу» восточных пакистанцев и создать-таки единый пакистанский народ, пусть и таким вот варварским способом. Создать не удалось — Восточный Пакистан превратился в Бангладеш, а генералы, битые в бою и опозорившиеся — пришли к власти.

Во главе государственного переворота, приведшего к десятилетию военной диктатуры — встал начальник генерального штаба армии Пакистана, генерал Мухаммед Зия уль-Хак, личность примечательная. Родился в офицерской семье, отец работал в британской армейской штаб-квартире в Дели. Окончил академию в Вест-Пойнте, участник боевых действий, грамотный и инициативный офицер. Затем был направлен в Иорданию на службу королю Иордании Хусейну и там, в сентябре семидесятого года принял участие в геноциде палестинцев, позднее ставшем известным как «Черный сентябрь» — генерал чужой страны и американский агент принял командование второй механизированной дивизией иорданской армии и бросил ее против иорданского народа. В семьдесят шестом был назначен начальником генерального штаба Пакистана, в семьдесят девятом совершил государственный переворот в Пакистане, приказал повесить демократически избранного главу государства Зульфикара Али Бхутто, высказывающего симпатии к Советскому союзу и размышляющего об «исламском коммунизме». Сразу после начала событий в Афганистане занял открыто антисоветскую позицию, пригласил в страну бандитов со всего Востока, американских инструкторов, разрешил устроить в стране десятки лагерей по подготовке боевиков. Именно при уль-Хаке в стране появились проповедники из Саудовской Аравии, занесшие сюда совершенно нетипичный для Пакистана ваххабизм. В восемьдесят пятом году во время восстания в Зоне Племен приказал применить химическое оружие против собственного народа. В восемьдесят седьмом году, после переворота в Москве и эскалации противостояния в Афганистане — принял решение о вооруженном нападении на Афганистан и находящиеся там части Советской армии. Это стало роковым для него решением — генерал уль-Хак вместе со всей военной верхушкой и представителями китайской и американской военной миссии погиб при ядерном взрыве недалеко от аэропорта Пешавара. Еще один ядерный взрыв — уничтожил пакистанский завод по производству ядерного оружия. Обезглавленная и отрезанная от нормального тылового снабжения пакистанская армия потерпела тяжелое поражение, потеряв четыре пятых своего танкового парка и две третьих самолетного.

Американцы пришли на помощь гибнущему пакистанскому государству, поставив в Совете безопасности ООН вопрос об обуздании советско-афганской агрессии и жестко предупредив уже изготовившуюся к наступлению Индию. Советский союз заблокировал американскую резолюцию и поставил на голосование свою — об обуздании пакистанской агрессии против суверенного государства Афганистан. Были представлены доказательства того, что именно пакистанская армия совершила акт агрессии против суверенного государства Афганистан и вторглась на его территорию значительными силами механизированных войск.

Соединенные штаты Америки обвинили советское руководство в том, что СССР нанес по территории третьей страны ядерный удар. Советский представитель заявил, что нет никаких доказательств того, что это сделал СССР и заявил о том, что Пакистан сам разрабатывал ядерное оружие в нарушение договора о нераспространении и ядерный взрыв или взрывы могут быть следствием плохо закончившихся ядерных экспериментов или случайным взрывом готовых изделий, произведенных самим Пакистаном. Сразу же после этого представитель Афганистана положил на стол фотографии сгоревших американских танков и сбитых в афганском небе американских самолетов с авианосца и потребовал привлечь США к ответу как соучастника пакистанской агрессии. Представитель США заявил в ответ, что он не признает ни самого афганского представителя, ни его требований, потому что в Афганистане нет законной власти. Представитель США также обвинил СССР и Афганистан в убийстве законного руководства Пакистана. Представитель СССР заявил, что генерал уль-Хак, правитель Пакистана, причастен к преступлениям против человечности, в частности к актам геноцида палестинцев и пуштунов, пришел к власти в Пакистане в результате государственного переворота и убил законно избранного главу государства — поэтому его власть никак нельзя считать законной.

Препираться на дипломатическом уровне можно было долго — поэтому стороны решили разойтись примерно по нулевой ничьей. Ни Афганистан с Пакистана, ни Пакистан с Афганистана не получали никаких компенсаций, ни СССР ни США не признавались агрессорами либо сторонами, пострадавшими от агрессии. Поскольку в Пакистане отсутствовала законная власть как таковая — страна переходила под управление временной администрации ООН, во главе этой временной администрации встал югославский дипломат. Главным консультантом временной администрации и, что греха таить, наиболее вероятным кандидатом на президентских выборах, которые планировалось провести в стране в течение двух лет — стала дочь убитого Уль-Хаком последнего премьер-министра страны Беназир Бхутто. На все время до президентских выборов — в стране вводилось чрезвычайное положение.

Обеспечивать какое-то подобие порядка в стране должны были войска миротворческого контингента Организации объединенных наций, которые должны были состоять из войск государств, не входящих ни в блок НАТО, ни в блок ОВД. Таких было не так много, основой частей ООН стали солдаты армии Союзной республики Югославия, СРЮ. Они были перевезены в Карачи морем — и уже при высадке вынуждены были вступить в бой с мародерами и исламскими экстремистами, занимавшими сильные позиции в порту. Почти сразу стало ясно, что одними югославскими силами тут не обойдешься и контингент надо немедленно увеличивать.

Тогда же, на заседании Совета безопасности ООН Афганистан и СССР одержали свою единственную, пусть зыбкую — но все же победу. Афганский представитель заявил о праве территорий Пакистана, населенных пуштунами, так называемых «территорий под федеральным управлением» на самоопределение и создание независимого пуштунского государства. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы включать это заявление в итоговый текст резолюции или даже в коммюнике по пакистанскому вопросу, США мгновенно воспользовались бы правом вето. Но слова были сказаны и все, кто должен был их услышать — их услышали. Потому что договор аренды указанных территорий у Афганистана, заключенный еще между афганской и британской монархиями — истекал в одна тысяча девятьсот девяносто четвертом году.

Что же касается Афганистана — то там, после войны и измены большей части Политбюро — партия НДПА была распущена, как полностью дискредитировавшая себя на пути строительства социализма в Афганистане. К власти пришло внепартийное правительство во главе с бывшим полевым командиром Ахмадом Шахом Масудом. Первым же решением на посту председателя правительства, Масуд подтвердил неизбежность социалистического пути развития Афганистана и обратился к Советскому союзу с просьбой оказать помощь в ликвидации последствий иностранной агрессии.

Удивительно — но большей частью афганцы восприняли это спокойно. Масуд был хоть и не пуштуном — но храбрым воином, а здесь это уважали. Партийная грызня в НДПА надоела всем, когда не стало Политбюро — многие вздохнули с облегчением. Пуштуны услышали слова Масуда, когда он пообещал всеми силами бороться за восстановление единства Афганистана — и решили, что с такой властью — им точно по пути, так жестко ни один афганский правитель не выступал вот уже лет сто. К тому же — Масуд объявил свободу вероисповедания и многие этому поверили, в отличие от лицемерных заявление доктора Наджиба. Наджибуллу кстати, так и не нашли — возможно, он погиб, возможно — где-то скрывался.

Естественно, заявления Масуда не вдохновили ни остатки пакистанских властей, ни остатки групп моджахедов. Однако, Пакистан был сейчас слаб как никогда, потеряв армию как хребет, как стержень, вокруг которого строится государство, Пакистан погряз во внутренних дрязгах и разборках, а моджахеды были очень слабы. Та «новая армия», которую готовили в лагерях под Пешаваром, была деморализована, частично попала под ядерный удар, а внутренние силы моджахедов в самом Афганистане потерпели тяжелое поражение, рискнув выступить в открытую. Многие банды были уничтожены до последнего человека.

Джекоб Шифт ехал в Афганистан с миссией оценки обстановки и налаживания контактов, утерянных во время войны. Его не ориентировали на длительное залегание, миссия должна была продлиться максимум три недели. За эти три недели он должен был оценить обстановку в стране, прежде всего в Кабуле и Кандагаре, попытаться наладить контакты с агентами ЦРУ в стране и, вне зависимости от успеха последней миссии — проследовать обратно в Карачи. Там сейчас организовывалась новая опорная резидентура ЦРУ под видом миссии «Врачи без границ[4]», и там он должен был работать как минимум до конца 1991 года…

* * *

Несмотря на журналистские документы, Джекоб Шифт был одет как афганский узбек, правда цивилизованный узбек, в довольно чистую и опрятную одежду. Переоделся он в туалете, в аэропорту, «западную» одежду бросил там же, на радость уборщикам. Одежда, а, особенно обувь — здесь ценились…

Их колонну сопровождали не югославы, а румыны, еще одна страна — пария Восточного блока. Николае Чаушеску хоть и поворчал — но дивизию собственной мотопехоты и еще некоторые части сюда прислал. Усатые, небритые, расхристанные румыны в выкрашенных свинцовыми белилами касках сопровождали колонну автобусов и грузовиков по дороге, идущей на Белу, Сураб, и на Кветту, столицу федеральной территории. Колонна была просто чудовищной — больше пятидесяти одних большегрузных машин ООН в белой раскраске, автобусы, частные машины, разукрашенные как передвижные храмы. На всех на них из охраны было примерно два десятка румын в грузовике Раба и двух бронетранспортерах, примерно таких же, как у русских, но только с тремя осями вместо четырех. Уже сидя в автобусе, Шифт заметил идущих вдоль колонны румынских солдат, им водители давали деньги. Это был способ заработка: машины в белой раскраске ООН ехали бесплатно, но за плату к охраняемому конвою ООН могли присоединиться все желающие, вот почему конвой получался таким большим и разномастным, настоящий цыганский табор на марше. До того, как прибыть сюда — Джекоб знакомился с оперативной обстановкой в регионе и отметил, что румыны, похоже, здесь не столько миротворят, сколько зарабатывают. Генерал румынской армии Анастасие Виктор Стэнкулеску[5], отправленный Чаушеску командовать миротворческой миссией — открыто ездил на новеньком Даймлере…

На улицах Карачи было шумно и дымно, Шифт заметил, что многие машины выглядят побитыми, а по дороге нет — нет, да и попадается сожженное здание. Адское пламя междоусобицы полыхнуло здесь сразу же: как только все узнали, что убит глава государства и все генералы — народ ринулся жечь и грабить…

На выезде из города они миновали блок-пост, совмещенный с постом дозиметрического контроля: танк, то ли югославский, то ли румынский: мрачные люди в ОЗК[6] и с автоматами Калашникова, большая арка дозиметра, которые раньше применялись только при таможенном досмотре, огромная очередь на въезд в город, шустрые бачи, ныряющие между машинами и собирающие плату за право пройти по «зеленому коридору» без досмотра, покорные судьбе лица пакистанцев. Джекоб Шифт не знал точно, что здесь произошло, не знал истории пакистанского народа — но решил, что и здесь во всем виноваты Советы. А кто же еще?

Потом они наткнулись на свалку. Во время бунта, больше смахивающего на начало гражданской войны в стране и с трудом подавленного, жители Карачи с удовольствием жгли машины, которые им чем-то не нравились: в итоге в городе остались десятки, если не сотни тысяч сожженных машин. Их вывозили сюда, в несколько километров от города, в пустынную местность и бросали тут, превращая мирный пейзаж в апокалиптическую свалку. Сначала их свозили в порт, вроде как японцы планировали бесплатно вывезти их на металлолом, но потом пустили слух, что машины эти — из зоны заражения, и японцы вежливо отказались. Так и громоздилась здесь эта свалка, прирастающая в размерах каждый день — памятником политической ненависти и религиозному безумию.

На обочинах дорог жили люди…

Эти палаточные города простирались километров на двадцать от города по любой дороге, ведущей в сторону от Карачи, единственного крупного города, где поддерживается какое-то подобие порядка, где можно найти хоть какую-то работу или сесть на пароход и уплыть. Куда угодно уплыть, только прочь из этой страны с ее мертвой, не дающей урожаев землей, с ее диким народом, с ее радиацией, убивающей медленно, но верно.

Палатки, контейнеры, какие-то куски шифера, стали, доски, сложенные в безумного вида хижины, дети, полно детей, нищих, голодных, разутых, протягивающих руки к проходящим по дороге машинам — гуманитарную помощь не прекратили разворовывать даже перед угрозой социальной катастрофы. Такова была цена политических решений маньяка у власти. Такова была цена военного угара, охватившего страну. Такова была цена джихада, цена отказа от цивилизации во имя торжества варварства.

Джекоб Шифт вдруг подумал, что все это напоминает ему Апокалипсис. Если и не сам апокалипсис — то его преддверие. Проигранную третью мировую войну.

Когда его отправили сюда — директор ЦРУ, так же как и Шифт ненавидящий СССР до зубовного скрежета сказал ему — вы будете работать на переднем крае. На самом переднем крае. Мы проигрываем войну Советам. Наша страна, наши ценности, весь наш образ жизни, вся западная цивилизация — под угрозой.

Теперь он видел, что это значит на самом деле.

Потом палаточные лагеря и свалки кончились, и пошла земля. Где-то распаханная — но большей частью нищая, урожаев не дающая. Здесь, больше чем на сто миллионов человек — приходилось меньше акра пашенной земли на каждого.

Колонна шла по дороге, встречая другие колонны — пустые, спешащие в порт на погрузку грузовики под белым флагом ООН. Здесь была, без преувеличения — дорога жизни для миллионов людей…

Шли очень медленно. Кое-где останавливались, часть машин уходила из конвоя, часть — принимали.

К утру следующего дня, преодолев примерно несколько сот миль, они прибыли к самому жерлу ада. Погранпереход на границе Афганистана и Пакистана. Южный переход, после прорыва крупных сил моджахедов и пакистанцев афганцы здесь все заминировали, выставили сторожевые посты. Каждый день несколько десятков человек подрывалось на минах в самоубийственной попытке проникнуть в Афганистан — где есть советская помощь и нормальное, пытающееся быть справедливым общество. Ходили слухи, что севернее есть тайные тропы в горах, там людей проводят в Афганистан за большую плату.

Джекоб Шифт заметил ориентир — примерное место, оно было на фотографиях в досье как отправная точка его путешествия в Афганистан. Позиция пакистанского пограничного патруля, пара километров от самой границы, на холме, господствующем над местностью. Там было выстроено что-то вроде опорного поста пограничников, мини-крепость, каменная, с бойницами. Шифт знал, что это одно из любимых мест для посещения высокопоставленными американскими разведчиками во время их визитов в Афганистан: фотографии с этого места были и у бывшего директора ЦРУ Кейси и у нынешнего Одома, и у Збигнева Бжезинского и у конгрессмена Чарли Уилсона, вложившего огромный вклад в финансирование моджахедов и не раз лично бывавшего в Пакистане. По преданиям, ходившим в ЦРУ — особенно неистовствовал здесь Бжезинский: взобравшись на крышу, маленький злобный поляк обратился лицом на Запад и долго что-то орал на смеси русского, польского и английского, потрясая сухоньким кулачком. После того, что произошло в Пакистане — Бжезинский не показывался на людях, по Вашингтону ходили недобрые слухи, что он проходит лечение в закрытой психиатрической клинике…

Здесь — табор начинался километров за двадцать до таможенного и пограничного поста, дозиметры были везде, их колонна пробиралась в час по чайной ложке, а потом и вовсе встала. Потом они продвинулись вперед на несколько сотен метров — и водитель автобуса заявил, что дальше их не повезет. Дорога и впрямь была перекрыта, лучше туда было не соваться…

В отличие от обычных пассажиров автобуса, Джекоб Шифт путешествовал налегке — с дорожным чемоданом и большим баулом, здесь это было налегке. Стоило ему только сойти с автобуса — как толпа бачат осадила его со всех сторон, бачата вопили, кто-то хватался за чемодан, то ли предлагая помочь нести, то ли пытаясь украсть, кто-то откровенно лез в карман, кто-то протягивал руку, прося о помощи. Вспомнив советы более опытных товарищей, не раз бывавших в таких странах, Шифт разделил все наличные деньги, какие у него были на несколько частей, две тонкие стопки купюр засунул под стельки ботинок, еще две — в нашитые изнутри карманы безрукавки. Туда же сунул и паспорт, и карточку с аккредитацией, и рекомендательные письма, в карманах не оставил ничего. «Деньги» на фарси было «пуль», он знал фарси, и можно было бы бросить горсть медных монет, чтобы отстали — но человек, готовивший его к заброске, и сам не раз здесь бывавший, делать подобное не советовал. Ограбят уже по-серьезному, а то и убьют.

Через это людское месиво он проталкивался только полчаса, чтобы встать в конец изнывающей под солнцем очереди, стоящей к таможенному посту, там, как и везде на востоке, работой себя особо не утруждали. Взглянув в начало очереди, Шифт понял, что стоять придется часа два или три, и беспомощно оглянулся по сторонам. Несмотря на местную одежду у него не было чалмы, и можно было запросто заработать солнечный удар.

— Мистер, мистер! Товарищ! Рафик! Эфенди!

Кто-то назойливо дергал его за рукав. Посмотрев, Шифт увидел стоящего перед ним пацаненка лет десяти. В отличие от других таких же бачат, на этом были ботинки, а это само по себе было признаком. Ботинки здесь были роскошью.

— What do you want? — спросил Шифт по-английски.

— Афганистан? Афганистан? — пацаненок ткнул пальцем туда, где было начало очереди.

— Yes, Afghanistan.

— Фифти доллар! Фифти доллар — Афганистан. Афганистан — фифти доллар.

Доллары у журналиста Шифта были, но он не хотел их пока светить. Достал две сиреневые банкноты с профилем В.И. Ленина, показал их бачонку. Бачонок моментально сориентировался — показал шесть пальцев. Ага, значит, три советских рубля стоят один доллар, такой курс на границе и скорее всего, в самом Афганистане. И даже в Пакистане знают, как выглядят советские деньги и что они стоят. Интересно, интересно…

Джекоб Шифт отсчитал требуемую сумму и протянул ее бачонку, тот сноровисто, как банковский кассир пересчитал купюры, и спрятал их так быстро, что Шифт не успел понять, куда именно. Потом, вцепившись ему в рукав, потащил из очереди.

Сопровождаемыми усталыми, безразличными, а то и ненавидящими взглядами, они подошли к пакистанскому таможенному посту. Тут пацаненок потащил Шифта прямо в здание поста, и он испугался — там его могли схватить, мало ли что придумают пакистанцы, ведь они в своем поражении обвиняют и Америку тоже. Но они — всего лишь прошли темным коридором, и вышли на ничейную землю между двумя постами.

На афганском посту бачонок о чем-то коротко переговорил с одним из пограничников, судя по звездам на погонах, это был старший лейтенант или что-то подобное, соответствующее звание в афганской армии. Ничего и никого не стесняясь, протянул пограничнику купюры. В разговоре Шифт уловил проскальзывающее «Вроу». Ах вот в чем дело! Вроу — на пуштунских диалектах «брат», значит, старший стоит на пограничном посту, а младший — ищет клиентов по ту сторону границы. Пятьдесят долларов с клиента — это больше, чем среднее жалование старшего лейтенанта в афганской армии за месяц. Его предупреждали о царящем здесь разложении, причем с обоих сторон — а теперь он столкнулся с этим лично.

Как и прошлый раз — бачонок провел его через афганский пост, никакие документы с него не спрашивали и не досматривали. Вывел — уже на афганскую землю.

— Ташаккор, бача… — поблагодарил бачонка Джекоб Шифт.

— Бамона хода[7], мистер — отозвался бачонок, и со всех ног припустил обратно, к афганскому посту.

Агент ЦРУ Джеком Шифт только что «порвавший нитку», «инфильтровавшийся», «заброшенный с заданием» в Афганистан за сто пятьдесят советских рублей — вздохнул и пошел вглубь афганской территории. Где-то тут должна была быть стоянка такси, автобусов, или что-то в этом роде, что позволит ему доехать до Кандагара и дальше.

* * *

Пограничник, только что получивший от своего маленького брата шесть сиреневых купюр по двадцать пять рублей, прошел в здание пограничного поста, в узком и темном коридоре столкнулся с советским военным советником, который учил их работе на границе. Шесть сиреневых купюр — незаметно поменяли хозяина…

* * *

Автобусная станция конечно же была. Рядом стоял в беспорядке целый выводок такси, машин пятьдесят, не меньше, но Шифт решил ехать на автобусе. Ему рекомендовали пользоваться именно общественным транспортом, потому что так меньше шансов погибнуть или быть похищенным. Кроме того — он справедливо подозревал, что водители такси, возящие клиентов от самой границы — все как один стучат в ХАД, а в толпе — намного проще затеряться.

В этом он был прав.

На автобусах были надписи, куда они едут — на пушту, на дари (фарси) и к его счастью — на русском, который он знал. Пройдя мимо длинного ряда автобусов — это были советские ПАЗ, венгерские РАБА и чешские Шкода, разваливающиеся на ходу, он нашел автобус, на котором по-русски было написано Кандагар, потом подошел к группе шоферов, куривших около соседнего автобуса. Пушту — а это были пуштуны — он знал, но немного.

— Салам алейкум — сказал он.

— Ва алейкум ас салам… — нестройно ответили водители.

— Ин отобус кей херокад миконад?[8]

— Ен саад, эфенди[9] — отозвался один из водителей, он говорил не на чистом фарси (дари) а на каком-то диалекте.

— Коджа ман харидан белит?[10]

Расставшись с шестьюстами афганями — довольно дорого — агент Шифт стал обладателем билета, который продал ему один из водителей, здесь все было по-простому. Оставался еще час до отправки — и можно было осмотреться по окрестностям, не слишком, в общем, отходя от автобусной станции…

* * *

Агента ЦРУ Джекоба Шифта сотрудники КГБ СССР взяли под контроль сразу при прохождении границы. Только один из офицеров был в форме — форме пограничных войск, он был военным советником при афганской пограничной страже и контролировал непосредственное прохождение американским агентом границы. Этот офицер находился здесь не просто так: КГБ контролировало здесь «лаз» через границу, которым могли воспользоваться иностранные разведчики — не подозревая, что с момента прохождения лаза они попадают под контроль советской разведки. Деньги, которые ему передал «коррумпированный» афганский пограничник — советский офицер положил в пакет — с очередным вертолетом, он отправит эти купюры в Кабул, чтобы там поискали отпечатки пальцев, возможно, так удастся точнее идентифицировать пришельца. Немаловажно было узнать и то, являются ли эти деньги подлинными, или фальшивыми, напечатанными в лабораториях ЦРУ. Когда прошел обмен крупных купюр — американцы лишились огромных сумм, накопленных в подвалах швейцарских и американских банков для того, чтобы в нужный момент, в сотрудничестве с врагами народа выбросить их на потребительский рынок, вызвав инфляцию. Теперь эти деньги можно было выбрасывать — но советская разведка получила информацию, что американцы наладили печать двадцатипятирублевых купюр, чтобы компенсировать потери. То, что у иностранного агента оказались именно двадцатипятирублевые, пусть и потрепанные купюры — было интересно.

Когда американский агент прошел границу и направился к находящейся тут же стоянке автобусов и такси до Кандагара и даже до Кабула — офицер дал условный сигнал рукой (по-иному было нельзя, не исключено, что с той стороны пересечение границы обеспечивалось радиотехнической разведкой противника, и любой радиовсплеск был бы засечен) выводному — агенту, который должен был начинать слежку. Выводной, одетый как пуштун провел американца несколько десятков метров и остановился, передав его двум другим агентам, сам же он направился к стоявшим неподалеку такси. Один из агентов прошел к автобусам, вслед за американцем, и купил билет на тот же автобус, что и он. У агента были два больших баула с бытовой техникой — он купил ее подешевле здесь, чтобы довезти до Кабула и продать там, на базаре с наценкой. Когда пассажиры в автобус набились как сельди в бочку, водитель автобуса, усатый афганец — этнический таджик — завел двигатель и выехал со стоянки. Проехав примерно с километр, он пристроился к хвосту большой колонны, которая шла в Джелалабад под конвоем Советской Армии. Такие колонны ходили каждый час, место в них стоило недорого, и для торговцев это было намного выгоднее, чем терять товар в нелегальных караванах.

Агент, который купил билет вместе с американцем, сидел сзади, это был невысокий и жилистый, загорелый, бородатый мужчина, обнявший объемистую сумку с товаром, и настороженно смотрящий по сторонам, как будто кто-то хотел отнять у него сумку с товаром. В сумке был дорогой и не слишком крупный товар, так называемые «вокмены», небольшие магнитофоны, которые надо было подвесить на пояс, и они играли музыку со стандартной кассеты, последний писк моды кабульских базаров, на которых стало меньше шурави, но сами афганцы стали жить лучше и покупать больше. Тридцать девять вокманов, которые этот человек купил здесь, в приграничье, ровно тридцать девять и один точно такой же, который он привез с собой и положил в ту же сумку. Потому что где лучшего всего спрятать дерево — как не в лесу.

В нескольких машинах от автобуса к колонне присоединился пикап, в нем сидели еще двое пуштунов…

Ровно в одиннадцать часов по местному времени — колонна тронулась.

Афганистан, Кандагар. Аэродром. 12 июня 1988 года

Аэродром Кандагара, почти полностью уничтоженный во время афгано-пакистанской войны — быстро восстановили, но не до конца. Старое здание управления полетами решили не трогать, построили новое. На нем, почти разрушенном — теперь была грубо сработанная плита из афганского мрамора, на которой были выбиты имена погибших здесь, в жестоком и неравном бою с душманами и солдатами регулярной пакистанской армии. Теперь — это был памятник, и в развалинах — всегда стоял накрытый кусочком хлеба стакан с техническим спиртом, который сливали с самолетов. Это было именно то, что пили покойные при жизни, этим поминали их и в смерти…

Уаз — 469 батальона аэродромного обслуживания выкатил на залатанную военными строителями полосу нечто странное. Это был самолет, размером примерно с Як-52, только без кабины. Тот же самый движок от Яка, длинные крылья, позволяющее самолету дольше оставаться в воздухе, фюзеляж, в котором место пилота занимало топливо. На самолете была разведывательная аппаратура последнего поколения и аппаратура, позволяющая передавать данные (в том числе видеосигнал) либо на самолет — ретранслятор, либо на наземный пост управления, размещавшийся в обычном КУНГе с антеннами.

Это и был аппарат «Ворон», произведенный МОЭПО, Московским опытно-экспериментальным производственным объединением, созданным при поддержке людей из ЦК КПСС на московском заводе «Знамя труда», производящем самолеты Миг. Началось все с того, что нескольким молодым инженерам попал в руки аппарат, который упал в расположении сирийских войск в восемьдесят втором году, во время войны с Израилем. Тупая советская привычка все засекречивать обходилась дорого — если бы не настойчивость одного из выпускников МАИ, искавшего тему для дипломной работы — этот аппарат так бы и пролежал в спецхранилище без толку. Советские инженеры просто не понимали, зачем советской армии нужен разведывательный аппарат, который можно сбить удачной очередью из пулемета — им подавай сверхвуковой «Ястреб» Туполева, который запускался с четырехосной машины. Урок долины Бекаа, когда благодаря наведению с таких вот аппаратов была наголову разгромлена мощнейшая система ПВО — впрок не шел… по крайней мере до какого-то момента. Истратив несколько литров спирта, выпускник МАИ все же сумел ознакомиться с примитивным творением израильской военщины и сварганил примерно такой же аппарат — только на восемьдесят процентов состоящий из уже освоенных советской промышленностью компонентов. Защита дипломной работы едва не провалилась. Почувствовав опасность советские «ученые» решили дать бой неопытному в бюрократических баталиях юнцу, который тот обречен был проиграть — если бы об аппарате случайно не узнал инструктор отдела оборонной промышленности ЦК КПСС, заглянувший в МАИ. Председатель Государственной технической комиссии Юрий Дмитриевич Маслюков требовал новых разработок. Спешно организовывался в отдельный род войск спецназ, Комитету государственной безопасности по настоятельной просьбе товарища Алиева передали три мотострелковые дивизии, которые предстояло довести до ума и сделать из них три дивизии войск специального назначения КГБ СССР — все это требовало неких новых подходов к вооружению и оснащению. Дальше — все произошло примерно так же, как с ударным самолетом Скорпион, для производства которых сейчас открыли отдельный цех в Ташкенте. Поездка на Старую площадь, разговор нескольких неопытных юнцов лично с товарищем Маслюковым — и через два дня постановление ЦК КПСС о создании МОЭПО на базе завода в Луховицах с конструкторской поддержкой КБ Яковлева и Микояна. Советская бюрократическая машина была косной и неповоротливой — но в то же время, если счастливчикам удавалось добраться до самой верхушки — решения принимались быстро, жестко и правильно. Юрий Дмитриевич, успевший согнать немало толстых задниц с насиженных ими кресел — был не тем человеком, с которым можно было шутить и саботировать его распоряжения. Все на собственной шкуре убедились — расправа следовала конкретная.

Благодаря тому, что Ворон собирался почти весь из уже освоенных промышленностью узлов и агрегатов — производство удалось пустить через полгода. На последней встрече с молодыми конструкторами, которым работу по Ворону зачли как дипломную — Юрий Дмитриевич посоветовал работать и в направлении гражданской продукции, заметив, что еще Леонид Ильич Брежнев приказал, чтобы на всех военных заводах страны на один рубль военной продукции выпускалось как минимум на один рубль продукции гражданской. В Жуковском в этом году организовывали слет конструкторов — самодельщиков, которые должны были представить свои наработки в области легкой и сверхлегкой авиации — а МОЭПО должно было отобрать самые лучшие конструкции для производства как военных, так и гражданских образцов. Сейчас, на стапелях МОЭПО стояли образцы: Коршун — размером больше, чем АН-2, с бомбами, НУРСами и в перспективе с управляемыми ракетами и Воробей. Этот аппарат должен был перевозиться в машине и запускаться с руки человека. В качестве основы этой конструкции — приняли работу ребят из дворца пионеров.

Первые Вороны прибыли в Афганистан пару месяцев назад и с самого начала заслужили глубокое уважение военных. А ну-ка — идет колонна, а над ней кружит этот аппарат, в колонне идет машина управления, в ней экран и командир колонны видит, что происходит перед ней. Прямо сразу видит, в режиме реального времени! Аппарат может пролететь дальше, осмотреть склон, опасный поворот, место, где часто бывают засады, подозрительный кишлак. Если видно, что впереди засада — тут любому дураку понятно, что делать. Развернули минометы — да и накрыли место засады, корректируя огонь по тому же Ворону, по картинке, которую он дает. Или зеленка. Кружит над зеленкой аппарат, авианаводчик смотрит и передает команды летчикам или группе спецназа, действующей в зеленке. Самое главное — увидеть противника прежде, чем он увидит тебя, если увидел — шансов у душманов нет, как нет шансов у любой банды против частей регулярной армии.

УАЗ, бодро фырча мотором, вывел аппарат на полосу, там один из летных техников отцепил водило[11]. В УАЗе же находилась стартовая аппаратура контроля, ею управлял инженер.

— Предполетный контроль — громко крикнул инженер — питание!

— Есть! — отозвался техник, включая питание вручную.

— Плоскости!

На аппарате зашевелились элероны, которые были здесь как на обычном самолете.

— Норма!

— Хвостовое!

— Норма!

— Тормоза!

Техник нагнулся и осмотрел тормоза.

— Норма!

— Потребители!

— Норма, есть движение!

— От винта!

— От винта выполнил… двигатель запущен!

Двигатель — простейший, питающийся бензином, специально переделанный так, чтобы потреблять его как можно меньше — схватился «с полтолчка», уверенно зажужжал.

— На полосе чисто, предполетный выполнен… вышка!

— Мы вас видим — отозвалась вышка — есть разрешение.

— Управление!

— Принято, готовы — отозвался КУНГ, в котором находились «потребители» разведывательной информации. Как только аппарат оказывался в воздухе — управление переходило от группы запуска к группе управления…

— Принял решение произвести запуск. Обороты…

Самолет едва удерживался на месте, готовый сорваться в полет, его удерживали лишь тормозные колодки. Мотор работал ровно и стабильно.

— Полоса!

— Чисто!

— Взлет!

Самолет рванулся вперед, его начало заносить влево по полосе — но инженер парировал это ручкой управления. Пробежав сотню с лишним метров, аппаратик оторвался от земли и начал набирать высоту, превращаясь в едва заметную точку в небе…

— Так… запуск… шестьдесят три… успешно, без претензий — инженер заполнял журнал летной работы — иди, распишись. На сегодня, наверное, отмучались.

— Навряд ли… — техник служил здесь больше, чем инженер и чувствовал обстановку по только ему известным признакам — какая-то ерунда серьезная делается, если ретранслятор подняли. Не дадут нам сегодня покоя…

Самолетик, который запустили с Кандагарского аэродрома, покачиваясь в восходящих воздушных потоках, спиралью поднимался над городом. С левой плоскости уже была видна плотина ГЭС Суруби, которую тогда чудом удалось уберечь от подрыва, видна были и нитка дороги Кандагар — Кветта, запруженная транспортом. Заняв положенный эшелон, самолетик завершил последний при наборе высоты круг и полетел на восток…

Воздушное пространство Афганистана. Борт самолета Ан-12РТ 86 ОДРАЭ. Операция «Сеть». 12 июня 1988 года

Окрашенный в светло-серый цвет четырехдвигательный Антонов-12РТ, выделявшийся среди других самолетов уродливыми наростами антенн по бокам — неспешно описывал круги над пустыней, стараясь держаться на максимально выгодных с точки зрения экономии топлива высоте и скорости полета. Официально — это был самолет — ретранслятор, призванный обеспечить надежной связью все отряды и группы, действующие в приграничье, а так же нормальную связь с Кабулом джелалабадской группировки. На самом же деле — самолет принадлежал к восемьдесят шестой отдельной разведывательной эскадрилье и функции его были несколько шире…

— Береза, Береза, я Купол два, Купол два. Аппарат семь вошел в зону, мы его видим. Передавайте управление, передавайте управление.

— Купол два, передаю управление, все системы стабильны, до передачи пять четыре три два один — управление передал.

— Береза, управление принял.

Оператор на борту модернизированного Ан-12РТ покачал штурвалом, чтобы убедиться в том, что самолетик слушается — и показания авиагоризонта и других приборов подтвердили, что самолет перешел под воздушный контроль.

Управление беспилотным аппаратом с борта большого самолета было для советской военной науки и практики совершенно новым направлением — да и не только для советской. Во Вьетнаме американцы использовали небольшие самолеты — они запускались либо с земли, либо с борта С130, почти такого же турбовинтового транспортника. Разница была в том, что они летели по раз и навсегда заданному маршруту и не могли отклониться от него — а тут нужно было реализовать именно управление. Но это реализовали — в войска поступили уже три Ан-12РТ, модернизированных для управления беспилотными аппаратами с воздуха, на каждом из них было по два операторских места для управления беспилотниками. Уже были отработаны все элементы управления — и даже такие сложные, как взлет и посадка на аэродром по управлению с воздуха…

Поскольку дистанционное управление летательным аппаратом требует большого объема передаваемой информации — управление осуществлялось при помощи нескольких стандартных авиационных приборов, которые были установлены на Ан-12РТ и на которые передавались показания с Ворона и с помощью модернизированной РЛС. Она видела маленький беспилотный самолетик по установленному на нем радиомаяку и позиционировала его на карте местности, заранее загруженной в память управляющей ЭВМ. Взлет и посадку можно было осуществлять по визуальному каналу — то есть можно было на отдельном телевизоре видеть картинку с установленной в носу камеры — но в таком случае, терялась возможность получать разведывательную информацию, система просто не могла пропустить одновременно два потока информации. Впрочем, году к девяносто второму им обещали беспилотные аппараты нового поколения — способные держаться в воздухе до двадцати четырех часов. Сейчас было десять.

— Управление, системы стабильны, управление взял.

— Оператор, приступить к поиску, использовать радиоканал.

— Есть.

Перед оператором управления БПЛА были стандартные органы управления от легкого самолета, которыми он манипулировал, был телевизионный экран для получения картинки и что-то вроде экрана РЛС — для получения картинки уже в радиолокационном поле. Система боевого документирования не только записывала сигнал с обоих каналов — но и могла передавать его в штаб на земле в реальном режиме времени.

На экране РЛС не было ничего кроме зеленой мути — это и впрямь был экран от РЛС, но модернизированный для того, чтобы искать цели на земле, цели, отмеченные радиомаяками. Оператор повел аппаратик вдоль дороги — и его усилия почти сразу были вознаграждены ярко-желтой, пульсирующей точкой, появившейся на экране.

— Управление, есть радиоконтакт, контакт устойчивый, помех нет.

— Приступить к сближению.

Оператор перенаправил самолетик так, чтобы желтая точка была в самом центре экрана, потом развернул самолет и включил видеоканал. Беспилотный аппарат шел на высоте около полутора тысяч метров, день был солнечным — и чтобы увидеть его, нужно было смотреть в небо и знать, что он там.

— Сближение завершено, визуальный канал… есть визуальный канал. Даю увеличение…

Аппаратура, которая была установлена на беспилотном аппарате — была разработана Ленинградским оптико-механическим объединением и в своей основе имела наработки для самолета М55 Геофизика, который уже сходил со стапелей КБ Мясищева для летных испытаний. Это был высотный разведывательный самолет, предназначенный примерно для тех же целей, для каких был предназначен знаменитый U2, сбитый под Свердловском. Тогда советские военные эксперты предположили, что такой самолет не будет нужен, потому что он уязвим для вражеских ракет ЗРК — и жестоко ошиблись. Сейчас U2 активно переделывались в самолеты мониторинга наземной обстановки и передачи информации — то есть эти самолеты должны были контролировать «свою» территорию и обеспечивать передачу разведывательной информации наземным силам в реальном времени. Учитывая сложности с бандитизмом во многих странах, идущих по пути социализма, проблемы в Афганистане — сверхвысотный разведывательный самолет, способный длительное время контролировать территорию с огромной высоты и передавать данные в наземные штабы немедленно — нужен был и Советской армии. Постановлением Политбюро ЦК КПСС в обязанности мясищевского ЭМЗ[12] и смежников вменялось представить самолет с характеристиками, аналогичными U2 последних модификаций к испытаниям не позднее первого квартала девяносто первого года.

— Есть визуальный канал, есть максимальное приближение. Приступить к опознанию.

Линзы, которые были поставлены на этот БПЛА — были одним из того немного, что в аппарате было не советское. Завод в Йене, ГДР, знаменитый Цейс. Пока что советская промышленность не могла давать линз, через которые можно читать газету с расстояния в несколько километров. Хотя комплекс по производству таких линз с лазерной микрошлифовкой — в Ленинграде строился.

— Есть опознание. Это автобус, объект находится в автобусе.

— Совпадает, опознание завершено. Взять под контроль.

— Есть.

— Экран, Экран я Купол два, Купол два. Объект взят под контроль западнее Спинбулака, продвигается по направлению к городу в транспортном средстве. Сеть наброшена, повторяю — сеть наброшена.

— Вас понял, Купол два. Продолжайте операцию.

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР. 12 июня 1988 года

Авиабаза в Баграме, основная военная авиабаза в Афганистане с великолепной взлетной полосой, построенной американскими инженерами — в середине восемьдесят девятого года была передана, вместе со всей прилегающей территорией, в ведение только что сформированных Войск специального назначения Министерства обороны СССР. Планом предусматривалось создание здесь постоянно действующего учебно-тренировочного и оперативного центра для отработки действий в условиях горной и пустынной местностей. Этот центр должен был здесь остаться как военная база даже тогда, когда все остальные советские войска уйдут из Афганистана в связи с замирением и утратой необходимости в оказании интернациональной помощи. Уроки, полученные во время «примирения» и последующей вооруженной агрессии государства Пакистан — были поняты и усвоены.

В зале боевого управления Экран — 1 перед монитором, на который картинка передавалась с самолета — ретранслятора через кандагарский узел связи — стояли несколько человек. Выделялся среди них хорошо всем известный Герой Советского Союза, генерал-майор Валерий Востротин, который стал первым командующим войсками специального назначения Советского союза. Едва ли не самый молодой генерал во всех вооруженных силах СССР, Валерий Востротин прошел Афганистан от и до, участвовал в штурме дворца Тадж-Бек, схватывался с бандитами в зеленке чуть ли не в рукопашную, командовал воинскими частями во время проведения знаменитой Магистрали. Несмотря на то, что он ни дня не прослужил в спецназе — части спецназа, которые впервые за все время существования могли не скрываться под вывесками «отдельных мотострелковых рот» или ПСС-ников[13] — спецназовцы приняли его как командира, признали. Командиром он был жестким, но справедливым, не терпел дедовщины, особое внимание приказывал уделять тренировкам на местности с боевыми стрельбами. В состав инструкторов спецназа выделили несколько человек из спецназа ГРУ ГШ[14], которые отслужили в спецподразделениях НАТО[15] и ставили тренировочный процесс.

Рядом с ним стоял один из его замов — в форме подполковника — авиатора, у него никогда не было другой, официально он и служил в авиационном полку. Звали его Иван Васильевич и по слухам — он то, как раз и умудрился отслужить то ли в британской, то ли в австралийской САС. Иван Васильевич сейчас отвечал за тренировочный процесс в спецназе и работу с пополнением. Иван Васильевич свое особое положение в вооруженных силах подчеркивал окладистой бородой — по уставу офицер должен быть опрятен, а значит — чисто выбрит, максимум — носить усы. Но в поле это правило не соблюдалось, все зарастали бородами. И в САС — тоже многие носили бороду.

Третьим был варяг — человек, отвечавший за учебный процесс в войсках спецназа КГБ СССР. После того, как Председателем Президиума Верховного Совета СССР стал генерал госбезопасности Алиев — он добился немыслимого ранее — КГБ выделялись целых три армейские мотострелковые дивизии. До этого — КГБ на пару с МВД «владело» в Москве лишь ОМСДОН — отдельной мотострелковой дивизией особого назначения, дивизией Дзержинского. Сейчас дивизия Дзержинского была полностью передана МВД, спешно организовывались ОМОН, отряды милиции особого назначения для борьбы с особо опасными преступниками, организованной преступностью, массовыми беспорядками и проявлениями террористического характера, а КГБ, получив три общевойсковые дивизии, спешно создавал инфраструктуру для создания на их базе спецназа КГБ СССР. В Западной Германии и Франции спешно, через Финляндию закупалось спецоружие и снаряжение, в нескольких местах Советского Союза, в том числе на Иссык-Куле строились военные городки и пункты постоянной дислокации спецназа, перетряхивался, укреплялся личный состав дивизий — ставленники Алиева в КГБ пообещали новоиспеченным спецназовцам, что через два года максимум каждый офицер, которого оставят в спецназе, получит благоустроенную квартиру. Силовые министерства Советского Союза спешно вооружались, то ли против врага, то ли против друг друга, создавалась система сдержек и противовесов. Но в чем-то — это было хорошо, спецназ, доселе неизвестный и забытый, стремительно выходил из тени, и начальник строительства центра на Иссык-Куле, выходец из Вымпела, известный как «Товарищ Бек» щеголял новеньким западногерманским МР5К, который он носил по-пижонски, на груди, как немец. Это видимо, должно было показать заскорузлой армейской махре возможности КГБ по вооружению личного состава.

Четвертым — был старший офицер КГБ по имени Владимир Дмитриевич — он прилетел утром вместе с товарищем Беком. Его звали только по имени и отчеству, ни фамилии, ни воинского звания, ни должности его никто не знал.

Все трое стояли перед монитором и наблюдали за въезжающим — за несколько сотен километров отсюда — автобусом в город Кандагар…

— Первая пташка… — задумчиво проговорил Востротин, проводя рукой по саднящему от дурной бритвы подбородку.

— Будут и другие — заметил Иван Васильевич — от нас тут не отстанут…

— Установили, кто он? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Востротин.

— По нашим данным, это американец — сказал Владимир Дмитриевич — здесь под легендой журналиста.

Востротин ему не поверил — что-то эти кагэбешники насторожены, как собаки легавые на осеннем гоне. Если и американец — то не простой. Неужели — внедряют резидента? Но если так — то почему ему приказали держать под парами две группы захвата, одну в Кандагаре, другую — в Кабуле? Если это резидент — его надо тихо отслеживать вести, радоваться тому, что он попал под контроль с самого начала, смотреть, кто вступает с ним в контакт и с кем вступает в контакт он. Отслеженный резидент — это актив разведки, если его просто взять — пришлют другого и все, а этого на кого-нибудь обменяют. А ведь здесь, в Афганистане — захват может закончиться трупами, в том числе и трупом самого резидента. И что с этим делать?

Нет, нечисто что-то, нечисто…

Автобус медленно пробирался по запруженным людьми улицам южной части города, направляясь к автобусной станции и стоянке такси. Беспилотный аппарат следовал за ним как привязанный, он шел на минимальной скорости — но автобус и вовсе продвигался вперед со скоростью пешехода, отчего аппарат был вынужден выписывать огромные круги — восьмерки в воздухе, чтобы постоянно держать автобус под контролем…

— Сколько еще времени аппарат продержится в воздухе?

— Смена через три часа — ответил оператор КГБшнику, он не знал его звания и не мог обращаться по званию — в крайнем случае, поднимем еще один самолет и еще один ретранслятор, вот и все…

— Он остановился — констатировал оператор в центре Экран.

— Автобус остановился. Контролируем — раздался голос офицера управления с Ан-12РТ, позывной Купол — два.

— Купол два, это экран, внимание на картинку.

— Есть.

Из автобуса выходили люди. Почти одинаковые, с сумками, с баулами. В правом верхнем углу экрана бежали цифры — отсчет оперативного времени…

Кандагар, Афганистан. 12 июня 1988 года

— Бебахшид! Бебахшид[16]!

Афганец, толкнувший его у автобуса, отскочил в сторону, приложил руку к груди.

Джекоб Шифт молча отступил в сторону, машинально проверил, остался ли в нагрудных карманах паспорт с деньгами. Его предупреждали, что на Востоке полно карманников.

Паспорт был на месте. Деньги — тоже.

Таскаться с сумками по городу было неудобно, но делать было нечего, он не собирался заселяться в отель здесь. Ему надо было просто оставить здесь несколько меток, остальным займутся другие.

На улицах, несмотря на очень серьезные разрушения, было шумно и оживленно. Стояли самосвалы, старые, афганские и новые советские Зилы, афганцы работали — у кого-то автомат за спиной, кобура с пистолетом — но тоже работали, где-то разбирали, где-то строили, где-то работали с песней, где-то без — но работали. Торговали дуканы — базар был за городом, основные покупки делали там, а тут покупали покушать. Шифту пришло в голову, что это сильно отличается от того, что он увидел в Карачи — разгромленный, озлобленный город. Он вдруг понял, чего он не увидел в Карачи — работы. В Карачи никто не работал, не пытался ничего восстановить. Как будто город этот был — не их.

Несколько раз проверившись — за ним никто не следил — он вышел к площади пушек — она чудом не пострадала при бомбардировках и боях, ее охраняли обе стороны. Рядом была барахолка — шумное, тесное место, которое по преданиям работало даже во время боевых действий. Вдохнув воздуха, как пловец перед прыжком в воду — Джекоб Шифт нырнул в толпу.

Человек, которого он должен был активизировать — находился в ряду, где торговали коврами. В этом ряду — коврами была застелена все проходы между торговыми местами, потому что в этой части света ценятся вытоптанные ковры. Человек, который ему был нужен — владел целым дуканом, он сейчас был открыт и не пострадал от бомбардировок. У этого человека дочь вышла замуж в США, он работал за то, что американцы дали гражданство ей и пару грин-карт еще другим его родственникам. Сам он ничего не просил — здесь многие смирились с тем, что умрут на афганской земле, и умрут очень скоро.

Стоило ему только остановиться у прилавка — как к нему подскочил бачонок — зазывала, громкоголосый, босоногий, в каком-то рванье. Ни один покупатель здесь не оставался без внимания…

— Я хочу видеть эфенди Карима — сказал Шифт, проговаривая каждое слово.

Эфенди Карим вышел из задов дукана, осанистый, чернобородый, в волосах серебром проскальзывала седина. Он посмотрел на гостя, одетого как жители севера, таджики, на его только что отрощенную бороду — и сразу все понял.

— Я пришел издалека и путь мой был долог и труден — произнес Шифт заранее оговоренную фразу, подтверждающую его принадлежность американской разведке.

— Заходи, незнакомец — ответил дуканщик Карим — будь моим гостем и узнай, что такое восточное гостеприимство…

* * *

Его провели на второй этаж дукана — тут вместо стекол оконные проемы были заделаны картоном, виднелась свежая кладка из местного кирпича. Это показывало обстоятельность и состоятельность владельца дукана — у многих не было денег, чтобы привести свои жилища в порядок.

Рядом с заделанным картоном окном — прямо на полу был накрыт достархан.

Хозяин подождал, пока гость неуклюже поджав под себя ноги устроится за достарханом, потом сел и сам. Налил гостю горячего чая с молоком в нечто, напоминающее пиалу — чай здесь пили именно так. Это было выражением дружелюбности и гостеприимства. Протянул плоскую, пресную, свежую лепешку.

— Нун бухор, джахонгар[17]

— Ташаккор, эфенди Карим.

Шифт поблагодарил хозяина дома, приложив руку к груди, как благодарили в Узбекистане, потом осторожно поднес пиалу к губам. Чай был горячим и жирным, почти как бульон, молока было много, и оно было не коровьим. Возможно, козье, здесь много коз.

— Я пришел, чтобы передать вам привет от Джамили, эфенди Карим… — начал разговор Шифт.

Джамилей как раз и звали дочь Карима, которой дали американское гражданство. Она жила в Лос-Анджелесе, муж бросил ее с двумя детьми. Работала в Макдональдсе.

Джекоб Шифт положил на достархан фотографию, два чернявых мальчишки и какой-то мультипликационный герой, кажется утенок Дональд. Снимок был сделан во время посещения Диснейленда, посещение оплатило ЦРУ. У самой Джамили — на это не хватило бы денег.

Дукандор Карим взял фотографию, какое-то время смотрел на нее, лицо его ничего не выражало, глаза были сухи как колодец в пустыне. Потом он спрятал фотографию за безрукавку.

— Благодарю тебя, путник, за добрые вести о моей семье.

— Благодарить следует не меня — намекнул Шифт.

— Благодарность за добро — известная черта нашего народа — сказал дуканщик Карим — и за зло тоже.

Шифт не понял, к чему были последние несколько слов, и решил, что пора переходить прямо к делу.

— Моих друзей интересует — остались ли у них еще друзья в этом городе?

— Друзья остались… — сказал дуканщик Карим — те, кто остались в живых. Но их дружеские чувства сильно подорваны.

Шифт улыбнулся.

— Не далее чем через месяц, к вам в дукан придет человек и купит самый большой и красивый ковер, какой только будет висеть в этом дукане. И самый дорогой.

— И что этот человек захочет узнать?

— Последние новости, эфенди Карим, как всегда. Последние новости. Моих друзей всегда интересуют всяческие новости…

Дукандор Карим немного подумал. Потом — решительно достал из-за отворота безрукавки фотографию внуков, и вернул гостю.

— Боюсь, новости будут не слишком хорошими, путешественник. И боюсь, в моем дукане не найдется столь хорошего ковра, чтобы угодить твоему другу.

Шифт посмотрел на фотографию. Потом на дукандора, который сидел, недвижный, как китайский божок.

— Мои друзья будут очень расстроены, эфенди. Очень расстроены.

Дукандор пожал плечами.

— Иншалла.

— Настолько расстроены, что…

Шифт оборвал фразу, чтобы она звучала многозначительно. Несказанное слово — твой раб, сказанное — твой господин. Лицо дукандора по-прежнему ничего не выражало.

— Путешествуя по Афганистану, соблюдай осторожность, незнакомец — сказал, наконец, дукандор — Афганистан стал слишком опасным местом для гостей. Особенно, гостей издалека.

Шифт сунул руку за отворот своей безрукавки, достал какую-то купюру, бросил на достархан, расплачиваясь за стол, за который он был приглашен в качестве гостя. Это было тщательно рассчитанным оскорблением.

— Я непременно последую вашему предостережению, эфенди. Но не забывайте и вы следовать ему же.

* * *

Выходя из дукана Джекоб Шифт ожидал увидеть все, что угодно — не слишком усердно прячущихся соглядатаев, направленные на него стволы автоматов — но ничего этого не было. Все так же кричали и хватали прохожих за рукав бачата — зазывалы, все так же хазарейцы со своими телегами тащили неподъемную ношу, стуча деревянными подошвами сандалий по земле, все так же сидели важные дукандоры, несуетно и уверенно смотря на мелькающих перед ними людей. Дукандор не сдал его. И не сдаст. Потому что его провал — будет означать смерть и для него самого. За измену здесь, как и во всех государствах под советской пятой — карают особенно строго.

Шифт, повесив одну из сумок на ремне на бок — поплелся к автобусной стоянке.

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР. 12 июня 1988 года

— Вот он! Есть сигнал!

— Есть условный сигнал от агента — подтвердил и оператор Купола — два — контакт установлен, есть сопровождение. Сопровождение устойчивое.

Несколько человек, стоящих в зале боевого управления Экран — вслед за иностранцем прошли от автобусной станции до рынка, увидели то, как он остановился около одного из дуканов — а потом и зашел внутрь.

— Что там? — спросил кагэбэшник.

— Через ХАД пробьем — ответил Иван Васильевич — через пару часов будет результат.

— Через ХАД — не надо! — резко ответил кагэбэшник — мы сами!

Все трое понаблюдали за тем, как агент садится в автобус до Кабула, потом все трое вышли из зала, предоставив текущую работу операторам станции слежения. Востротин ушел еще раньше…

* * *

ППД «Экран — 1» брал свое название от легендарного в Афгане позывного «Экран», который был присвоен штабу сил специального назначения при штабе ОКСВ. Сейчас так назывались все пункты дислокации групп спецназа — Экран и порядковый номер. Баграм был Экраном — один, станции слежения располагались на возвышенности — и от них можно было наблюдать ту грандиозную картину, во что превратился ранее безраздельно отданный авиаторам аэродром, который во время вторжения пакистанской армии превратился в опорный центр всего ОКСВ, при сдаче или разрушении которого — кампания была бы полностью проиграна.

Укрепления спецназа — начинались сразу за ангарами и шли к горам, настолько, насколько хватало глаза. Спецназ зарывался в землю — Хост, Джелалабад, другие места, находящиеся под постоянным обстрелом — учили осторожности. Одновременно в нескольких местах работали экскаваторы — работы по выемке земли продолжались и сейчас, что-то то строили, то перестраивали. Заглубленные казармы — пусть не совсем уютно, но выдержит прямое попадание мины 120 миллиметрового миномета. Перекрытые в несколько накатов ходы сообщения, убежища. Зарытые на несколько метров под землю емкости с топливом, питьевой водой. Закрытые капониры для техники. Минометные позиции.

Особую гордость представлял тренировочный комплекс — с недавнего времени такие приказали копать везде, и не только в спецназе, в спецназе командовал «грунтовыми работами» Иван Васильевич. Заглубленный тир со стометровой директрисой, еще один — специально для отработки упражнений с ведением огня на триста шестьдесят градусов, лабиринты, глубиной по несколько метров с внезапно появляющимися мишенями, учебные пещеры и даже здания, с комнатами, вырытыми в земле, которые тоже надо было брать штурмом. Раньше все это проходили в Чирчике, и то не так, в основном напирали на общефизическую подготовку, выносливость. Теперь подготовка в Чирчике сократилась с шести месяцев до месяца, остальные пять месяцев готовили уже здесь, с упором на огневую подготовку. По просьбе министерства обороны для спецназа изменили срок службы — теперь служили не два года, а три, как в морфлоте. И первый год — был почти непрерывным обучением.

Гул стрельбы был почти непрерывным, это было звуковым фоном, на который никто не обращал внимания. Тренировки проводились в таких вот ямах и лабиринтах, это глушило звук, но не совсем.

Трое — двое гэбэшников и бывший САСовец — остановились у одной из таких ям, это назвалось «лабиринт».

— Сами-то строитесь? — спросил САСовец.

— Первую очередь уже пустили — ответил товарищ Бек — теперь только самые трудоемкие объекты остались. И жилье… как всегда в последнюю очередь.

— Обещают?

— Да у меня есть. У нас вроде для личного состава ДОСы[18] цивильные делают, а для инструкторов вроде как отдельные коттеджи, как у американцев.

— Да уж… гэбье бездомным не останется… — то ли в шутку, то ли всерьез сказал Иван Васильевич…

Товарищ Бек хлопнул рукой по висящему на груди автомату.

— По Сеньке и шапка…

Несмотря на то, что товарищ Бек был киргиз — по-русски он разговаривал лучше любого русского.

— Проверим? — принял вызов бывший САСовец.

— Это всегда можно…

— Подполковник… — начал москвич

— Размяться не помешает — заявил Бек — пока этот агент до Кабула едет, все равно ничего не будет.

Иван Васильевич из этого короткого диалога сделал вывод, что второй москвич выше званием, полковник, а скорее всего — уже в генеральских лампасах. Но Бек, которого в Афганистане отлично знали как бывшего военного советника пятого управления ХАД, одного из создателей афганского спецназа — ему напрямую не подчиняется. Спецназ КГБ вообще был как бы выведен в отдельное управление — потому что любой приказ относительно спецназа КГБ проходил под кодом 00 — два нуля, совершенно секретно, никто точно не знал схему управления. Подчинялся он то ли непосредственно Председателю КГБ, то ли бери выше — Председателю Президиума Верховного Совета. Финансирование спецназа КГБ проходило закрытой строкой не только в государственном бюджете — но и в бюджете самого КГБ. Но судя по словам Бека — сходу ДОСы начали строить, да еще коттеджи для офицеров — финансировали их изрядно.

Они спустились по вырубленным в каменистой земле ступеням, в один из стрелковых комплексов для быстрого прохождения. Семиметровый вырытый взрывчаткой и экскаваторами котлован, препятствия, сложенные из старых самолетных покрышек, от десяти до тридцати мишеней, прохождение на время и на точность, огонь почти в упор. Совершенно не похоже на то, как сдают стрелковые упражнения офицеры — 25 метров дистанция, стрелковая стойка, стрельба с одной руки, зажмурив глаз. Афганистан научил многому, сейчас был не сорок пятый.

Товарищ Бек привел в боевую готовность свой «фашистский» автомат. Иван Васильевич разжился АКС-74У, стандартным оружием советского спецназа для ближнего боя. Инструктор «накрыл» мишенную обстановку на двадцать мишеней…

Конечно же, победил Бек. Несмотря на свой внешне непритязательный вид — этакий замурзанный хазареец-монголоид — это был профессионал высочайшего класса, сначала постигавший науку диверсионной войны в Балашихе, а потом — в трех спецкомандировках в Афганистан. Причем все эти три спецкомандировки он провел на самом последнем крае, сначала воевал сам, в крайней — уже инструктором афганского спецназа ХАД, пятого управления. Именно они — взяли-таки здание министерства обороны Афганистана во время мятежа, и столько успели натворить в городе. Сейчас часть из них примирилась с новой властью — наказывать их смысла не было, если всех наказывать некому будет воевать, часть — просто скрылась с оружием, часть — стала костяком террористических организаций, действующих в Афганистане в настоящее время…

Да и оружие его — западногерманский МР5, который был принят на вооружение во всех странах НАТО, которым пользовались американская Дельта и Морские львы — для такой операции был лучше, чем огрызок.

— Шустрый ты… — Иван Васильевич восстанавливал дыхание, все-таки он уже был стар для активных действий, под пятьдесят, в САС с оперативной работы убирают в сорок лет, как сорок — так либо на штабную работу, либо на пенсию. Несмотря на слухи, он не служил в САС, хотя не раз сталкивался с ними во время совместных учений и оперативных действий. Иван Васильевич получил боевой опыт в Иностранном легионе Франции, в Африке, попасть туда было гораздо проще, чем в любое другое спецподразделение, а подготовка — такая же, как в НАТО. В Легионе его знали как Казимира Поплавского, поляка по национальности, сына беженцев из коммунистической Польши, осевших в Австрии. Последние звание и должность Казимира Поплавского в Иностранном легионе — сержант — шеф, второй парашютно-десантный полк, первый батальон, взвод глубинной разведки. Со своим взводом Казимир Поплавский за девять лет службы побывал в четырнадцати странах мира, в основном африканских, участвовал в подавлении восстания даяков. Официально, в Легионе он числился погибшим во время боевой операции в Африке.

— Гэбье есть гэбье — улыбнулся товарищ Бек — спуску никому не дадим.

От кунгов зала боевого управления бежал посыльный.

— Товарищ полковник! — обратился он к Ивану Васильевичу, потому что знал только его — цель отследили. Товарищ из Москвы просил вам это сообщить.

Афганистан, местность западнее Кабула. ППД «Кабул-1». 12 июня 1988 года

Белобрысый, очкастый солдат, изнывающий от духоты КУНГа в полевой форме — раздеваться до пояса можно было лишь офицерам — оторвался от черно-белого экрана, на который смотрел, как верующий на мироточащую икону, радостно доложил.

— Товарищ гвардии капитан, объект от кандагарской зоны приняли, картинка пошла.

Гвардии капитан Мельниченко, невысокий, усатый, с излишним весом и дурным характером поставил на стол, край которого был освобожден от карт и прочего нужного в деле воздушной разведки стакан с горячим чаем. Чай только что вскипятили, с помощью заводского, а не самодельного кипятильника в литровой банке. Если бы кто-то из старших офицеров увидел в этом кунге кипятильник — не миновать наказания.

Но и без чая — крепкого, с травами, исходящего ароматным парком — здесь служба не служба.

— Что на картинке?

— Автобус, товарищ гвардии капитан. Тот самый.

— Точно тот самый?

— Его до этого с земли вели. Указали точно, маяком.

Мельниченко оставил недопитый чай остывать, подошел к экрану.

Экран представлял собой стандартный советский телевизор, который кто-то разметил тонкими, едва заметными полосами с обозначением — что-то вроде грубой системы ориентирования и наведения. Телевизор был не один — их было четыре на каждом рабочем месте, и можно было выводить либо общую картинку на все, либо по отдельности на каждый свою. Все это — тоже результат «творчества юных» на выставке «НТТМ-87[19]», как и многое другое. Научно-техническое творчество теперь курировал сын Председателя Президиума Верховного Совета, товарища Алиева — и молодые с таким высоким покровительством получили невиданные ранее возможности — возможности конкурировать со знаменитыми КБ и предлагать совершенно секретные разработки для армии. Девять из десяти разработок были откровенной, наивной глупостью. Десятая — как например ударные самолеты «Скорпион» или система разведки «Ворон» — была прорывом.

На экране — была дорога. Та самая, на которой гвардии капитан неоднократно бывал, и которую не хотел больше видеть. Наскоро восстановленная после войны, узкая, опасная, перегруженная дорога Кандагар — Кабул с горелыми остовами бронетехники, спихнутой наскоро с дороги, ее вывозили, но оставалось еще много. По дороге, в числе прочего транспорта, ковылял перегруженный, с узлами на крыше, старый автобус, в котором находился объект. По крайней мере, маяк, выполненный в виде радиоприемника, сигнал от которого улавливался разведывательным самолетом — говорил о том, что агент до сих пор там.

— Долго еще до Газни?

Оператор посмотрел на карту.

— Примерно пять километров, товарищ гвардии капитан. Они почти приехали…

Интересно — куда направляется гость? Сюда? В Кабул? Куда-то дальше?

— Продолжай наблюдение. И веди журнал, как положено.

— Есть, товарищ гвардии капитан…

Мысли Мельниченко ушли в сторону — с дела, конечно же, на баб. Говорили о том, что решением Политбюро Ограниченный контингент советских войск в Афганистане к первому июня девяносто первого года должен быть сокращен еще на пять тысяч человек. Если это так — то, скорее всего, вот этих щеглов на аппаратуре, которых подбирали по всему Союзу как радиолюбителей, желающих и отслужить в Афгане, и не ходить на боевые — заменят вольнонаемные. Скорее всего, бабы. С бабами в Афганистане до сих пор было тяжело, лишь офицер от майора и выше мог твердо рассчитывать на обеспечение ППЖ, походно-полевой женой, остальным оставались лишь чекистки. Чекистки — это не достойные продолжательницы дела Феликса Эдмундовича Дзержинского — а бабы, которые приехали в Афган, и занимались проституцией за чеки. Противно, общественные плевательницы, но в его положении выбирать не приходится. А если этих щеглов заменят вольнонаемными — то в его распоряжении будут как минимум четыре бабы.

Если б я был султан, то имел трех жен…

И тройной красотой был бы окружен…

— Чего-чего?

Капитан неловко дернулся и едва не сшиб со стола самодельную кружку с недопитым чаем. Дверь центра наблюдения была открыта, и наголо бритый офицер в эксперименталке недобро смотрел на него.

— Товарищ гвардии майор…

— Отставить — заявил майор, протискиваясь в душную тесноту КУНГа — припухаешь тут от безделья, как я посмотрю. Султан невзъе…ный.

— Никак нет, товарищ гвардии майор, объект взят под контроль в пяти километрах от Газни, сопровождение устойчивое. Доложил гвардии капитан Мельниченко!

— Показывай… Мельниченко.

Майора стоило бояться. Прибыл он совсем пару месяцев назад, по документам — десант, десантно-штурмовой батальон. На самом деле — командование специальных операций, с ним несколько таких же волков. Вечером, во время показательных — майор шутя опрокинул на землю зама по физподготовке полка, который был по размерам в полтора раза больше его. Сейчас, под его чутким руководством, солдаты мотострелкового полка проходили усиленную физическую и огневую подготовку, строители недавно закончили строительство огневого комплекса — огромной ямы с мишенями, где проходила спецподготовка. Судя по интенсивности занятий с обычным мотострелковым полком, состоящим из призывников, по направленности этих занятий — готовилось что-то недоброе…

Вместе с майором, которого тут почему-то звали «эсэс» они подошли к экрану, на котором был нужный автобус. Автобус уже въезжал в Газни…

Афганистан, Кабул. 12 июня 1988 года

Кабул пострадал от боев намного меньше, пакистанская техника сюда не дошла, ее сожженные остовы перестали попадаться примерно километров за тридцать от города. Здесь тоже были видны следы восстановления, видны были даже краны. По данным ЦРУ — русским и афганцам удалось восстановить работу домостроительного комбината и сейчас планировалось возвести несколько новых микрорайонов «скворечников». Дешевое, унылого вида жилье, которое появляется в каждой коммунистической стране, этакие человеческие муравейники. Точно такие же Джекоб Шифт видел в Белграде, куда наведывался не так давно по делам.

Выйдя на автобусной станции, он поймал такси и попросил отвезти его в гостиницу Интерконтиненталь, обычное место, где останавливаются журналисты, инспектора ООН и прочие иностранцы, прибывающие в Кабул. С его документами журналиста там мог остановиться и он, денег у него хватало.

На кабульских улицах его больше всего поразил… троллейбус! Черт возьми, тут еще совсем недавно шли уличные бои — а эти парни запустили троллейбус! Рогатые машины неспешно проталкивались в оживленном транспортном потоке, в котором смешались грузовые и легковые автомобили, хазарейцы, со своими телегами с товаром, ослы и мулы, подгоняемые погонщиками, просто пешеходы. Все они текли по улице сплошным потоком, сигналя, что-то крича и не признавая никаких правил.

Для коммунистической страны — хотя черт знает, коммунистическая она теперь или нет — он видел на удивление мало красного цвета, на удивление мало коммунистических лозунгов. Он смотрел записи из старого Кабула — парад, идущие по проезжей части люди в первых рядах в европейской одежде, над демонстрацией транспаранты красного цвета, на которых диковато смотрелись надписи на местном языке, дари. Огромные портреты на улицах — сначала Тараки, потом Амина, потом Кармаля, потом Наджиба, опять какие-то лозунги — коммунисты очень любят наглядную агитацию. Теперь — за все время поездки он увидел только три плаката с лозунгами, на которые никто не обращал внимания, над некоторыми дуканами были вывешены зеленые флаги, что раньше было вообще немыслимо. Он не знал — что это так отмечают свои дуканы бывшие моджахеды, решившие заняться торговлей и таким образом приглашающие в свои дуканы своих бывших собратьев по оружию. В Кабуле теперь было сущее столпотворение — коммунисты, растерянные и разгневанные тем, что произошло, люди Масуда и Достума из таджикской и узбекской автономий на севере, пуштуны из племенных формирований. Власть сейчас принадлежала не партии, а конкретным авторитетным среди тех или иных групп населения людям, временному правительству, которое, вопреки мрачным прогнозам, худо-бедно функционировало.

Такси неспешно поднялось к отелю Интерконтиненталь — его выстроили то ли англичане, то ли американцы, и своим модерновым внешним видом он сильно выделялся среди кабульских построек, как будто он был перенесен неведомыми джиннами в это пыльное захолустье откуда-то из Латинской Америки или стран Магриба. Отель стоял на возвышении и несильно пострадал при бомбардировках — пакистанские ВВС использовали его как ориентир на местности, но сам отель не бомбили. Коммунисты тоже его не слишком-то сильно угробили — в нем были удобства, была горячая вода, и даже было кафе внизу, где примитивно, но вполне сносно кормили. Шифт убедился во всем в этом, когда заселялся в отель.

Оставив вещи в номере, он вышел на улицу, при нем был всего лишь хороший, дорогой фотоаппарат и деньги, какие у него были. Он знал, что вещи, оставленные в отеле, будет перетряхивать местная охранка… черт его знает, как она сейчас называется, но в вещах у него не было ничего такого, что могло бы его скомпрометировать или выдать его миссию. Все опасное, что у него было — находилось в его голове.

Проверившись и снова никого за собой не заметив — черт возьми, это уже становилось интересно, кабульская охранка мышей не ловит — он пошел к первой точке, которую он должен был посетить. До первой точки он решил дойти пешком, а там, если нужно будет — он поймает такси.

Беспилотный разведчик кабульской зоны — безмолвный, бесшумный, всевидящий — парил над Кабулом…

* * *

Первая точка оказалась уничтожена. От дукана, в который он должен был зайти и передать — мало что осталось, закопченные руины первого этажа и больше ничего. Очевидно, что дукан был ничьим — на соседних тоже были следы разрушений и поспешного восстановления, но соседние были восстановлены, и уже торговали, а этот — нет.

Сфотографировав разрушенный дукан — это была еще одна фотография разрушений в городе, сделанная корреспондентом, до этого он сделал семь таких же, если и изымут пленку, то пусть догадаются — он подошел к соседнему дукану, около которого сидел пожилой человек в халате и пил чай. Халат на этом человеке был узбекским, что было как нельзя кстати.

— Мир вам именем Аллаха — осторожно сказал Шифт по-узбекски. В коммунистической стране, произнося приветствие, последние два слова лучше было опустить, хотя правильно приветствие звучало именно так.

— И тебе мир именем Аллаха, путник — ответил старик — вижу, ты не из нашего племени, но ты знаешь наш язык, и знаешь, как приветствовать людей. Ты желаешь что-то приобрести в моем дукане, путник?

— Думаю, я посмотрю ваш товар позже, эфенди — уклончиво ответил Шифт — я пришел издалека, и принес добрую весть от родственников Абдаллы-эфенди, что держал торговлю рядом с вами, но вижу, я приехал в Кабул напрасно…

— Горе, горе нам, к чему слова, путник, когда твои глаза скажут лучше любых слов о постигшей нас беде. Много, много пролили мы крови в поисках истины, прогневав тем самым Аллаха, и Аллах жестоко карает нас за это. Разве могут люди решать, кто достоин жить, а кто должен умереть, если это — дело одного лишь Аллаха?! Мой дед, который вынужден был оставить скот и бежать на эту землю, не раз предостерегал всех от усобиц, говоря, что наказание Аллаха за раздоры — страшнее, чем можно себе представить. Увы, сейчас никто не слушает старших, и делают, что пожелают. Абдалла-эфенди погиб во время боев в городе, да примет Аллах его душу.

— Да примет Аллах его душу — машинально ответил Шифт

— Я торговал рядом с честным Абдаллой пять лет, но не знал, что у него есть родственники вдалеке, путник.

— Да, у него есть родственники — ответил Шифт — война сорвала с мест слишком многих, и разбросала по всему белому свету.

— Горе, горе нам, Аллах еще накажет нас за то, что мы совершили, и не раз. Ты, должно быть, устал — проходи, в моем доме всегда найдется свежая лепешка и чай для гостя.

Джекоб Шифт отказался, прижав ладонь к груди и вежливо поклонившись.

— Рад воспользоваться вашим гостеприимством, уважаемый, но, увы — дорога зовет меня в путь. Я должен доставить семье — известие о гибели их отца, да простит его Аллах и да помилует.

— Передай им, что все торговцы этой улицы молят Аллаха о прощении за честного Абдаллу эфенди, потому что он всегда торговал честно, не брал лихвы, и не делал харама. Да смилостивится Аллах над его семьей, и да пошлет он ей утешение в горе.

— Иншалла, я обязательно передам это.

— Доброго тебе пути, незнакомец — пожелал старик

— И вас пусть хранит Всевидящий…

* * *

Джекоб Шафт не заметил, как из лавки, от которой он только отошел, выскочил бочонок. Повинуясь взгляду старика — побежал за приходившим проведать соседа незнакомцем. Потом к нему присоединился еще один бачонок, и еще. Проворные, одетые в одинаковую одежду, шныряющие в толпе — их почти невозможно было заметить, если не приглядываться и не знать точно, что ты ищешь. Смеясь, они повели незнакомца дальше, по всему Кабулу…

Через два часа — один из бачей прибежал и передал старику все, что он видел. Выслушав, старик закрыл дукан, хотя время торговать еще было, начал собираться…

Активность на базаре была отслежена беспилотным аппаратом с воздуха, пускать слежку по земле было слишком опасно. Разговор агента со стариком записали — но не расшифровали и не расшифровали последующую активность. Опытный наблюдатель, несомненно, заметил бы все это — но опытных наблюдателей как раз и не было.

Северный район Кабула. Несколько часов спустя

Ковыляя по улице, старик — дукандор вызывал невольную жалость. Согбенный, дважды у него упала палка, и он вынужден был ее поднимать. Он медленно ковылял по улице, присматривался к дувалам, пару раз остановил прохожего, чтобы спросить дорогу. На самом деле — он бывал здесь не раз и до нужного места мог дойти с закрытыми глазами — но проделывал все эти трюки с палкой, и с прохожим, у которого он спрашивал дорогу исключительно для того, чтобы убедиться, что за ним никто не следит.

Старика учили спецы, из КГБ СССР — и он знал свое дело. Выждав момент, он нырнул в калитку, которая была в одном из дувалов, чтобы ее увидеть — нужно было подойти вплотную.

— Яу[20]. — сказал он, увидев направленный на него автомат.

Автомат опустился…

Последним шагом к окончательному расколу гражданского общества в Афганистане на мелкие, враждующие друг с другом группы стал мятеж генерального секретаря ЦК НДПА Мохаммеда Наджибуллы. Мятеж руководителя страны и большей части руководства против собственного народа — вероятно, до этого такое можно было наблюдать лишь в Южном Йемене, где все это закончилось резней в Адене и десятками, если не сотнями тысяч погибших. Теперь это произошло в Афганистане, окончательно расколов и запутав людей.

До этого мятежа афганская политическая элита была разделена понятно — на сторонников и противников социалистического пути развития страны. Этот водораздел был принципиальным и позволял каждому позиционировать себя в обществе. Сторонники социализма делились на халькистов и парчамистов, были мелкие партии социалистического выбора, такие как РОТА — но все они заявляли о своих социалистических ценностях. Противники социализма делились на монархистов, исламистов и откровенных бандитов, существовала пешаварская семерка и иранская восьмерка, существовали более мелкие, ни к кому не примыкающие банды бывших феодалов и священнослужителей. Теперь же — многими ненавидимый президент Наджибулла поднял мятеж против СССР и призвал изгонять советских с афганской земли, а едва ли не самый авторитетный полевой командир, Лев Пандшера, Ахмад Шах Масуд, которого восемь раз пытались ликвидировать афганские спецслужбы — порвал с бандподпольем и стал временным руководителем страны. Ликвидировали Народно-демократическую партию Афганистана как полностью дискредитировавшую себя, Масуд заявил о приверженности пути социализма — и одновременно, о свободе веры. В этом случае — раскол как обычно шел по кланам и племенам, каждый вспоминал о том, из какой нации, клана и племени он вышел и примыкал к своим, потому что политическая ориентация и власть может поменяться десять раз, а вот происхождение — уже никогда не изменится. На афганской арене начал еще активнее играть Китай, пропагандируя свой вариант социализма и клеймя советских ренегатов и ревизионистов. Так, вчерашние душманы становились самыми верными и преданными защитниками социалистического строя, а те, кто клялись в приверженности идеалам социализма на партийных конференциях — пополняли ряды террористов. Не было в Афганистане покоя. И никто не знал, когда же он наступит.

Старик прошел во внутренние покои виллы, темные, с низкими потолками, окна изнутри были заставлены мебелью. То тут, то там встречались люди с автоматами.

Перед большой комнатой его обыскали двое нафаров явно с военной выправкой. Потом — пропустили в комнату…

— Ас салам алейкум, рафик генраль — поприветствовал старик сидящего за столом, на стуле, в темноте высокого, крепкого, упитанного, с крупной головой человека. Человек был в штатском — но даже без формы и в темноте было понятно, что это старший офицер армии.

— Ва алейкум ас салам, рафик Салман — ответил генерал-полковник Шапур Ахмадзай, брат последнего генерального секретаря Мохаммеда Наджибуллы и бывший командующий президентской гвардией — ты принес мне добрые вести?

Никто не знал — после городских боев в Кабуле — кто остался жив, а кто погиб. Нашли тело бывшего министра обороны Шах Наваза Таная и установили, что он погиб в бою — лично ему верные командиры присягнули на верность временному правительству и поклялись жестоко отомстить проклятым парчамистам[21] за то, что они сделали в стране. Так и не обнаружили тел генерального секретаря, его брата, начальника разведки, командующего кабульским гарнизоном и многих других. Из личного состава полков Аль-Исра — в городских боях уцелели пятнадцать — двадцать процентов, но они разбежались по окрестностям и пошли в сторону Пакистана, а кто-то и остался бандитствовать. Поэтому точно установить кто кого убил было невозможно.

— Рафик генраль, на позиции три побывал человек. Одетый как узбек с севера — но это точно не узбек, он говорит как узбеки с той стороны границы и еще с акцентом! Это американец!

Генерал Ахмадзай положил на стол карандаш, который он нервно вертел в пальцах — привычка, перенятая от шурави.

— Почему ты думаешь, что это американец?

— Он интересовался Абдаллой Калифом. Этот человек работал на американцев здесь, у него родственники в США. Американцы восстанавливают агентуру, рано или поздно кто-то должен был появится здесь — и вот человек от американцев появился. То, что он сказал вначале — сильно смахивает на пароль, отзыв на который я не знал.

— Он был один? — задумчиво спросил Ахмадзай

— Думаю, что да. У американцев здесь не осталось возможностей. И они — никогда не рискнуть больше чем одним человеком в такой стране как наша.

— Ты послал за ним слежку?

Старик усмехнулся про себя — вот ведь дурак.

— Нет, рафик генраль. Но четыре бачонка сегодня обходят все постоялые дворы и отели Кабула, выясняя, где он остановился. Думаю, не позднее чем завтра — я буду это знать.

Генерал Ахмадзай откровенно не знал, что делать. Раньше за него — подобную работу делали другие.

— Как только найдешь этого человека — немедленно сообщи мне.

— Слушаюсь, рафик генраль.

— Иди. И будь настороже. Рассвет еще настанет.

— Так точно, рафик генраль. Рассвет — еще настает.

* * *

Когда майор Салман из пятого управления ХАД ушел, генерал Ахмадзай задумался над тем, что делать дальше. Он видел брата последний раз на третий день войны, когда над Кабулом были уже не пакистанские самолеты, а советские вертолеты и в аэропорту уже были десантники. Брат сбрил усы — надо быть пуштуном и восточным человеком, чтобы понять, что это такое, сбрить усы — и был в форме пехотного майора, точно так же переоделись и те, кто был с ним. Он обнял Ахмадзая и сказал, что они проиграли битву, но рано или поздно русские уйдут отсюда и они выиграют войну. Брат собирался идти на восток, в сторону пакистанской границы, вместе с ним собирался уходить и начальник ХАД генерал-полковник Фарук Якуби. Брат сказал, что он выйдет на контакт с американцами и китайцами, и попытается договориться с ним о совместных действиях, а он должен остаться в Кабуле и действовать по плану «Пожар». Оба брата знали, что это означает — один был начальником ХАД перед тем как стать генсеком, второй сейчас был генералом спецслужб. План Пожар — план по переходу партийных организаций столицы на нелегальное положение в случае временного захвата города моджахедами или кем-либо еще. План этот разрабатывал сам Наджибулла, ни с кем не советуясь, и они был уверен, что о плане ничего не знают советские военные советники, максимум — что он существует. Сейчас нужно было быть очень осторожными, потому что в партийных организациях был разброд и шатание, никто не знал что делать — но генерал Ахмадзай имел немало лично верных и преданных ему людей, а так же пуштунов его рода и родственных родов, которых они с братом перетащили в столицу и назначили на должности. Сам генерал, повинуясь приказу брата, остался в Кабуле и перешел на нелегальное положение. Сделать это было легко: Кабул это гигантский муравейник, в горах существуют пещеры и подземные ходы, существует даже подземный рынок, если изменить внешность и иметь чистые документы — то спрятаться вполне можно. Он сбрил усы, положил в карман два комплекта документов, один на имя дуканщика, второй — на имя мелкого партийного чиновника — и вместе с горсткой преданных лично ему людей затерялся в толпе. Постепенно, он и его люди активизировали несколько сегментов заложенной ХАД агентурной сети по плану Пожар и начали действовать. Генерал Ахмадзай хорошо знал о переговорах с американцами, их вели его брат и генерал-полковник Якуби, его к переговорам не подпускали. Он несколько раз попытался найти контакты с братом, посылал людей — без толку, брат как в воду канул. Тогда он решил действовать сам и для начала — установить контакты с американской агентурой. Пешаварской резидентуры, контакты которой он знал — больше не существовала, она сгорела в ядерном пламени. Ни контактов в Равалпинди, ни контактов в Исламабаде, ни контактов в Карачи у него не было, посылать людей впустую он не хотел. Во-первых, верных и смышленых людей у него было не так то много, во-вторых — каким образом выйти на контакт? Прийти в посольство или консульство, которое сейчас под контролем пакистанской, югославской, советской и черт знает каких еще разведок — и на обратном пути след курьера приведет преследователей к самому генералу Ахмадзаю? Просто бегать по городу и кричать, нет ли где-то здесь американской резидентуры?

Генерал Ахмадзай решил работать «от противного». По должности — он знал некоторые (как он надеялся — все) американские активы в Кабуле[22]. Если произошло то, что произошло в Кабуле — американцы должны будут рано или поздно прислать человека, который должен будет провести ревизию активов. Кто погиб, кто исчез, кто утратил разведвозможности — а кто наоборот поднялся и приумножил их. Вот с этим-то человеком генерал Ахмадзай и решило выйти на контакт и передать американской разведке просьбу выйти с ним на связь.

Точно так же, несколько дней назад, он установил контакты с китайской военной разведкой. Человек, который пришел в Кабул с востока выглядел как хазареец и знал язык, на котором говорили хазарейцы — но хазарейцем он не был. Это был полковник армии НОАК, участник еще событий на Даманском, несколько раз нелегально переправлявшийся в Советский Союз и возвращавшийся обратно, в молодости уцелевший во время чудовищных чисток культурной революции. С ним говорить было просто, потому что полковник представлял страну, заявляющую о социалистической, хотя и отличной от советской ориентации, и о стремлении построить коммунизм. Маоизм в Афганистане был широко распространен, маоистов до апрельской революции было не меньше, чем социалистов. Вот и сейчас — стороны пришли к устраивающему обе стороны решению, что все то, что происходило и происходит в Афганистане — является результатом чудовищных извращений марксистско-ленинского учения, так называемого ревизионизма и великодержавного советского шовинизма. Китай же является носителем подлинного, не искаженного русскими социализма — и чтобы в Афганистане, наконец, наступил мир, он должен порвать с СССР и начать исповедовать такой же, истинный китайский социализм. Такое решение устраивало всех, кроме советских товарищей — но мнения советских товарищей никто не спрашивал.

На этой же встрече генерал Ахмадзай и представитель НОАК договорились о процедурах связи, поставке оружия и денег и о совершении террористических актов в столице против советских представителей и новых афганских властей. Китайский офицер сказал, что было бы неплохо, если бы генерал Ахмадзай убил командующего сороковой армией генерала армии Дубынина, часто бывающего в Афганистане министра обороны, Маршала Советского Союза Соколова, командующего частями специального назначения генерал-майора Востротина и, конечно же — главу временного правительства Ахмад Шаха Масуда, который превратил свое прозвище «счастливый» в приставку к фамилии. За каждого из убитых китайский офицер пообещал большие деньги и, в случае необходимости — убежище в КНР. Террористические акты в столице уже готовились — но сначала генерал Ахмадзай хотел наладить контакты с американцами.

Для чего? Прежде всего, потому, что какие-то контакты с американцами были у его брата. Возможно — брат у них и скажет, как надо действовать. Потом — американцы контролируют пакистанское сопротивление, до сих пор имеют немалый вес в Пакистане — и без согласия американцев с новым режимом война с моджахедами вспыхнет с новой силой. Наконец — он полагал, что у американцев те же самые интересы в Кабуле, что и у китайцев и контакты с американцами позволят хорошо пополнить банковский счет.

Вот только — генерал Ахмадзай кое в чем ошибался. Он думал — что он руководитель офицерского сопротивления — а на самом деле он играл ту же роль, какую играл в своей жизни всегда — роль не слишком умного силача при своем брате, недалекого, на которого можно все спихнуть, и на которого бессмысленно обижаться. С давшего, очень давнего времени — Мохаммед Наджибулла закладывал свою личную агентуру, людей преданных ему и только ему. Одним из них был и майор Салман из пятого управления[23]. Теперь же Салман и такие как он — «играли» короля, ненавязчиво подсказывали Ахмадзаю что делать — и заставляли его принимать весь риск на себя. А истинный руководитель подполья — был не активен и оставался в тени.

Но сейчас — складывалась такая ситуация, когда надо было выйти из тени. Американцы, с кем установят первоначальный контакт — с тем и будут работать. И подставные лица — тут никак не годились. А майор Салман — вовсе не собирался сообщать генералу Ахмадзаю о том, где поселился американский агент.

Афганистан, Кабул. 15 июня 1988 года

Джекоб Шифт, агент ЦРУ и журналист устал. Так устал, что готов был бросить все и уехать к чертовой матери. Опускались руки.

Из всех точек, которые он посетил, чтобы проверить — работает она или нет — не работала ни одна. Это была катастрофа.

Четыре точки не работали вообще. Две были разрушены, еще две — пустовали. От пятой он ушел сам — ему показалось, что за точкой следит ХАД, и проверять он этого не хотел. Он был один, в чудом и враждебном городе, здесь даже американского посольства не было. После того, что произошло — Афганистан и США разорвали дипломатические отношения, интересы стран западного мира по договоренности представляло развернутое здесь на американские в основном деньги шведское посольство. Оно, да представительство ООН — вот и все, что здесь осталось.

Только сейчас он осознал всю глубину их провала на этом направлении. Провал действительно был — беспрецедентный. Короткая, но ожесточенная война, этакий гибрид обычной и гражданской, прокатившийся в регионе вал насилия — обезглавил две страны и полностью лишил ЦРУ агентуры. «Низовая агентура», обеспечение — как он сумел убедиться тоже разгромлены, причем разгромлены конкретно. Все надо восстанавливать с нуля, на это потребуется не меньше, чем год, и то если КГБ не повезет, если повезет — надо будет начинать все с начала. Страна превратилась в «черный ящик», непонятен даже расклад сил и интересов. Бывший руководитель крупнейшей банды моджахедов теперь глава правительства и заявляет о социалистической ориентации, часть армии, только непонятно какая часть, в оппозиции, вооруженной, потому что другой оппозиции в Афганистане не бывает. Пакистанская разведсеть, раскинутая по всему Афганистану, опиравшаяся на людей, у которых в Пакистане родственники и которые поэтому не могут предать — потеряна, потому что потерян сам Пакистан. На той стороне границы в разведслужбах черти что творится, там сейчас сидит Милт Уорден с чрезвычайной миссией, скупает всю информацию, все архивы, какие только появляются на черном рынке. Руководство армии и спецслужб — погибло почти в полном составе, исполнительский состав разбежался, средний офицерский состав, самые ценные носители информации — кто погиб, кто пытается выжить, кто сбежал. Во время беспорядков — в Равалпинди подожгли прежде всего штаб-квартиру ИСИ, очень грамотно перед этим уничтожив охрану. А может — не только подожгли, но и информацию вынесли… ходили слухи, что это сделали индийцы вместе с русскими…

Если русским попали данные об агентурных сетях в Афганистане — то это еще хуже. Тогда им здесь никто больше не поверит.

Агент ЦРУ Джекоб Шифт, машинально придерживая тяжелую фотокамеру — чтобы не украли — поднимался по склону холма к отелю. Он отказался и от такси, которое иностранным журналистам предоставлялось вне очереди, и от охраны — потому что и то и другое предоставляло КГБ. Сделать это оказалось на удивление легко — просто дали подписать бумагу, мол, осознаю всю тяжесть возможных последствий и тем не менее отказываюсь, в случае чего обещаю претензий к государству Афганистан не предъявлять. Такая легкость передвижения иностранного журналиста по городу насторожила Шифта, и он неоднократно за последние дни проверялся, кружил по улицам, нырял в развалины, стараясь обнаружить и сбросить идущий за ним хвост.

Но хвоста — не было.

В небо — Джекоб Шифт посмотреть не догадался. А если бы и догадался — вряд ли бы увидел, со стороны Солнца-то.

Он и сам не понял, что с ним произошло. Просто — спускавшийся с холма старый РАФ с зашторенными стеклами, который обслуживал посетителей гостиницы — вдруг тормознул рядом с ним и ударил дверью, да так, что агент ЦРУ полетел с ног. Он шел так, чтобы видеть встречные машины — но это ему не помогло. Два человека выскочили из РАФа, прежде чем Шифт успел не то, что подняться, а вспомнить, чему его учили на уроках самообороны, на ферме[24] — подскочившие с двух сторон абреки наградили его еще одной плюхой, перевернули, защелкнули на запястьях наручники и сноровисто потащили в машину. Там он попытался как-то сопротивляться, сунул кого-то ногой — ему прилетело в ответ, солидно так прилетело — а потом ему на голову накинули мешок. Мешок был пыльный и вонял козлом…

Афганистан, местность западнее Кабула. ППД «Кабул-1». Вечер 15 июня 1988 года

— Ты это видел?! Они его схватили!

— Кто? Ты чего, молодой?

Капитан Мельниченко, единственный из офицеров, ушел в столовую, на прием пищи. Ему, как дежурному операторской смены, ужин полагался только после сдачи дежурства, специально оставляли — но как офицер он, конечно же, не мог столько ждать и пошел принимать пищу со всеми, бросив пост. Остались только двое, причем на операторском месте, контролирующем передвижения объекта Турок по городу Кабулу, сидел молодой, только прибывший оператор. В молодости он увлекался радиоделом, собирал авиамодели — поэтому его определили не в боевое подразделение, а сюда, в техническую разведку. То, что он мог починить почти любой из агрегатов, на котором работал своими руками — ничего не значило, тут он был молодым, салагой, духом, и не более. А рядом — сидели деды, трое, определившиеся в КУНГ радиоразведки «по блату», и отношение их к молодому оператору — сослуживцу было соответствующим. Проблема дедовщины в Советской Армии так и не изживалась, несмотря на то, что честные офицеры с ней боролись — так Востротин как-то раз выстроил своих на плацу, вызвал дедов и начал приказывать им «зародить сигарету за минуту», или «сушить крокодила». Иногда дедовщина была просто экстремальным способом воспитания молодых, иногда она приводила к тяжелым последствиям. Как сейчас.

— Турка украли!

Один из дедов заржал. К сожалению, это был не спецназ, сюда по-настоящему серьезные армейские воспитатели еще не добрались.

— Во глюк словил.

— Товарищ сержант…

Дух прикусил язык, заполошно огляделся по сторонам — несложно было догадаться, что будет после отбоя, если он попросит дедушку сбегать за дежурным офицером, который только и имеет право принимать решения.

— Чо, боец, потерял чего-то?

Боец дотянулся до красного телефона, который связывал, уже с дежурным офицером части, но один из дедов — ловко выбил из руки уже поднятую трубку

— Ты чо, молодой? Опух?

— Там чрезвычайная ситуация. Надо позвонить дежурному.

Дед положил трубку на аппарат

— Шурши на место, молодой, и сиди как мышь. Офицеров подставлять… сопля еще. Мы тут … как у Бога за пазухой сидим, а ты не ценишь.

— Но что же делать?!

— Чо делал, то и делай. Тебя посадили сидеть и смотреть и в журнал записывать — вот и сиди как пришитый. Чмошник.

Молодой — ему ничего не оставалось, как сесть на свое место. Так и служили.

* * *

Капитан Мельниченко появился минут через двадцать, сыто отрыгиваясь и распространяя амбре выкуренной сигареты — на посту курить строго воспрещалось. Кормили сейчас хорошо, намного лучше, чем еще год назад — потому что отдаленные заставы и гарнизоны, расположенные не в стратегически важных точках снимали и выводили, переходя на преимущественно дистанционный контроль местности с беспилотников, ударных самолетов и вертолетов. Ограниченный контингент советских войск уменьшался, а возили по Салангу так же, машин теперь хватало, и проблем с подвозом не было, кормили по норме и даже с фронтовым приварком. Меньше стало гибнуть и караванов — с тех пор, как Завесу[25] стали ставить ударные самолеты Скорпион — количество серьезных нападений на колонны сократилось на порядок. Воевать было нечем и некому.

— Ну, как обстановочка? — рыкнул он голосом отца — командира, садясь на свое законное место.

— Товарищ капитан, Турок похищен.

— Не понял, рядовой? То есть — как похищен?

— Товарищ гвардии капитан, я наблюдал… его на дороге к отелю… в машину и увезли.

— Куда увезли? Вы что тут, совсем охренели?!

— Его повезли в город. Сейчас… машина стоит. Его завезли вот сюда, машина стоит.

— А какого же хрена ты не докладываешь никому рядовой! Твою мать!

Крик капитана прервал красный телефон — дежурный. Капитан хватанул трубку, вскакивая, и ударился об аппаратуру головой.

— Пост два, Мельниченко у аппарата.

— Пост два, это одиннадцатый! Вы что там, совсем охренели, мышей не ловите?! Только что дали сигнал тревоги по Сети, где доклад, вашу мать?!

Тревогу поднял оператор самолета управления, вручную, выйдя на Баграм и доложив ситуацию. По уставу это должен был сделать наземный пост.

— Товарищ гвардии майор, мы отслеживаем ситуацию…

— Чего?! Где доклад, капитан!?

Теперь кругом виноват был уже капитан — он старший поста наблюдения и должен был наблюдать за ситуацией, отслеживать ее лично. Никакие ссылки на молодняк — раздолбаев не принимались.

— Товарищ гвардии майор, мы отследили аппаратурой…

— Ублюдки. Экран объявил боевую тревогу. Пост следующей смене не сдавать, докладывать мне каждые пятнадцать минут. Не упустили?

— Никак нет, цель на экране.

— Упустите, паразиты — пойдете под суд. Раздолбаи. Держите картинку как хотите!

— Й-есть!

В трубке раздались гудки. Майор схватил журнал боевой работы оператора, начал судорожно его пролистывать.

— Ты почему ничего не отметил, рядовой?! Гнедов, сядь на его место. А ты, паразит — пиши все как положено. В дисбате сгною, если что!

В армии, как и в жизни — дерьмо всегда вниз стекает…

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

Сигнал тревоги — здесь, как и на кораблях это был колокол громкого боя — сорвал с мест бойцов дежурной группы, находившихся в небольшом домике рядом с ВПП в полной боевой «десятиминутной» готовности.

Бронежилет, совмещенный с разгрузкой — совсем новые, только завезли, шьют в Иванове на каком-то «комсомольском экспериментальном объединении» — он намного удобнее старых, накидывается и застегивается моментально. Оружие — АКМС с подствольниками, десантная СВДС, ПКМД[26], пистолеты Стечкина, которые выдали всем взамен ПМ. Перчатки на руки — они были одними из первых, кто отработал спуск по тросам при десантировании, в городах десантироваться «по-штурмовому[27]» не получается, поломаешься весь. Шлем на голову — новый, похож на мотоциклетную каску, держит пулю ПМ в упор, хотя никто это не проверял — и вперед, к вертолетам, бегом, бегом, бегом…

На площадке — раскручивают винта два Ка-29. Патрульный вариант — два пулемета, на пилонах два блока НУРС и два дополнительных бака. Борттехники считают бойцов, занимающих места в вертолете — шестнадцать, по восемь на вертолет. Стандартная досмотровая группа, натасканная инструкторами спецназа на бой в городских условиях и на действия в качестве группы захвата.

* * *

— Докладывайте. Что тут у вас за ЧП?

— Товарищ генерал-майор… — наконец подсказали, что к московскому гостю в штатском нужно обращаться именно так — Турок похищен неизвестными на дороге к отелю, машина перевезла его в Кабул, сейчас она находится в район старого рынка. Визуального контакта с Турком нет, он находится в машине.

— Когда это произошло?

— Сорок… теперь уже сорок две минуты назад.

— То есть?

— Товарищ генерал-майор, наземный пост в нарушение устава не сообщил о произошедшем. Сообщение мы получили с борт Купола — один. Я отдал распоряжение о проведении расследования и наложении взыскания на…

— Взыскивать — потом будете. Что сейчас предпринято?

— Товарищ генерал — майор, группа немедленного реагирования уже в воздухе, им осталось примерно пятнадцать минут.

— Ничего не предпринимать без моей команды.

— Так точно.

— Турок был жив при захвате? Что это за машина, откуда она взялась?

— Не могу знать, товарищ генерал-майор, данных не поступало.

— Выяснить и доложить. Связь с Москвой по ВЧ — немедленно.

— Есть.

* * *

Два вертолета КА-29 — короткие, широкие, совершенно не похожие на пронырливые милевские «головастики» — вывались из-за гор, окружающих Кабул каменными стражами, пошли над городской чертой, снижаясь. Раньше летать таким образом было опасно — пуски ракет по низколетящим бортам и даже по самолетам в секторе снижения Кабульского авиаузла — наблюдались чуть ли не каждую неделю, не помогало ни дежурство Ми-24, ни выходы «в поле» кабульской, четыреста пятьдесят девятой роты спецназначения, ни плотная агентурная сеть ХАД в столице и окрестностях, ни дежурства защитников революции. Иногда не помогали даже щедро разбрасываемые тепловые ловушки, которые разбрасывали с вертолетов, встречающих каждый гражданский борт в Кабуле. Только пролитая в прошлом году кровь, только жестокий отпор моджахедам, только действенные меры по перекрытию границы и обвальная дестабилизация обстановки в самом Пакистане — позволили решить проблему: последний пуск, одиночный был отмечен в апреле, да еще непонятно было и чего стреляли, из РПГ и ли из ПЗРК. Летать можно было — почти так же, как в самом начале 80-х, и вертолеты сейчас использовались намного активнее, чем раньше. Две камовские, выкрашенные в бурый камуфляж вертушки позли над Кабулом, в бортовые люки врывался ветер, пулеметчики в титановых шлемах — начали проверять свое грозное оружие, готовясь к подавлению целей при высадке.

— Пыль, я сто семнадцатый, до цели десять минут. Прошли городскую черту, сопротивления нет. Высадка возможна.

— Сто семнадцатый, вас понял. Приказ — к цели не подходить, уйти в зону ожидания.

— Пыль, вас понял, выполняю.

Вертолеты начали отваливать южнее, в свободный сектор, чтобы не мешать работе кабульского авиаузла.

Афганистан, Кабул. Рынок

С него грубо сдернули мешок, его похитители разговаривали на малознакомом ему пушту, но бить его больше не били. У него были связаны ноги, а туки были привязаны к туловищу толстой грубой веревкой.

— Дост — сказал американский агент, потому что это слово означало «друг» — а ему важно было показать свою дружелюбность — дост.

— Дост — сказал один из похитителей — Амрика? Амрика?!

— А, а, амрикан. Амрикан[28].

Похититель потрепал его по плечу.

— Дост. Амрикан — дост

Но развязать — так и не развязал.

Они так и сидели — верней, они сидели, а он лежал в узком проходе между сидениями. Ему было жарко, ему было страшно, он хотел пить, он кажется, обмочился, и он проклял тот день и час, когда в университете согласился на то, чтобы пойти работать в ЦРУ взаимен на стипендию и кредит для оплаты обучения. Он проклял тот день и час, когда согласился поехать в Афганистан, рассчитывая, что после этого его карьера круто пойдет в гору, может быть, его назначат помощником начальника станции, или даже начальником станции. Он проклял родителей, которым пришло в голову выехать в Израиль, и благодаря этому он оказался здесь. Вообще — за то, время пока он лежал в тесной и грязной машине — Джекоб Шифт много чего передумал.

Потом хлопнула дверь. Кто-то забрался в машину.

— Чег ша[29]

Его бесцеремонно подняли, посадили на сидение советского микроавтобуса. На сидение рядом сел человек лет сорока, в гражданской одежде. Судя по его манерам и тому, что похитители беспрекословно, даже без команды покинули микроавтобус — он был здесь главным и очень уважаемым человеком.

— Вы американский журналист?

Джекоб Шифт сглотнул от изумления — человек обратился к нему на хорошем английском.

— Да, я американский журналист и меня похитили…

Только выпалив это, почти не думая — Джекоб Шифт осознал всю глупость сказанного. Глупо жаловаться похитителю на то, что его похитили.

— Добро пожаловать в Афганистан…

— У меня есть деньги. В кармане есть деньги, немного, но это все что есть. И страховка, понимаете, страховка? Деньги, которые вам выплатят, если вы…

— Достаточно, мистер Шифт. Что вы делаете в Афганистане?

— Я журналист… откуда вы знаете мое имя?!

— Мы контролируем ситуацию.

— Ах вот как? Вы из милиции? ХАД? Это произвол, вы схватили американского журналиста, меня избили. Немедленно…

Неизвестный коротко сунул локтем в бок американскому журналисту, да так, что дыхание перехватило.

— Это… Это… — американец не мог выговорить, что это такое, от боли, от недостатка воздуха.

— Мистер Шифт, нас интересует, с какой целью вы прибыли в Кабул?

— Сделать репортаж…

— Вы лжете. Вы являетесь агентом ЦРУ и прибыли сюда для того, чтобы заниматься шпионажем, мистер Шифт.

— Я простой журналист, как вы смеете?!

— У вас два фотоаппарата. Вы ходили на базар и спрашивали там о судьбе человека, который был вашим агентом. Его дети — ушли в Пакистан, беженцами, потом вы перевезли их к себе в страну. Так кто же вы, мистер, если не шпион?

— Я просто… зашел на базар. Там красиво…

— Красиво, мистер Шифт? А в Кандагаре на базаре — тоже красиво. Там вы тоже заходили к человеку, у которого дети в эмиграции. Вам назвать его имя?

Следят! За всеми следят! Не скрыться! Проклятые коммунисты!

— Это не так! Меня просто просили передать приветы! Эти люди имеют де6тей, которые живут в нашей стране! Они узнали, что меня командируют сюда и пришли, чтобы попросить передать приветы своим родителям! Это сложно понять?

— Сложно. Тем более — что ваш кабульский агент — перед смертью все рассказал. И смерть его — была нелегко. Итак?

— Я просто журналист. Если вы меня не отпустите…

— Как знаете, мистер Шифт.

Еще раз ударив его в то же самое место, неизвестный выбрался из РАФа, начал что-то говорить тем, кто его похитил, те почтительно внимали сказанному. Парализованный от ужаса Шифт уловил в разговоре слово «важ», что значило «убить» на пушту. Волна ужаса накрыла его

Боже!

— На!!! На[30]!!!

— Молчать! Молчать!

Пуштуны тревожно озирались, один из них вскочил в кузов машины и дважды ударил американца.

— Молчи!

— Да! Я агент ЦРУ! Если вы меня убьете, вам нигде не скрыться! Вас найдут и убьют за то, что вы убили американца!

Человек в штатском — снова залез в машину.

— Это хорошо, что вы признались, мистер Шифт.

— Не убивайте меня! — сломался американец иудейского происхождения — вам за меня хорошо заплатят, если вы доставите меня к границе. Очень хорошо заплатят.

— Сколько же, если не секрет? — Шифт и не подозревал о том, что сейчас упал в глазах этих людей так низко, что даже женщину они стали бы уважать больше.

— Много. Много!

— Мистер Шифт, мы сами готовы заплатить тем, кто выслушает нас. Возможно, даже вам.

— Но кто вы?

— Скажем так… люди, которых не все устраивает. Вы ведь искали здесь оппозицию, мистер Шифт, не так ли? Мы и есть — оппозиция. Люди, которых не устраивает то, что происходит в стране. Мы — те, кого изгнали в подполье, предав революцию. Вы донесете наши слова до своих руководителей, мистер Шифт?

Джекоб Шифт был так испуган, что готов был донести что угодно и до кого угодно — только бы остаться в живых.

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

— Агент ЦРУ, проникший в Афганистан 12-го июня, установлен как Джекоб Шифт. Он же Яков Шифф, родился в пятьдесят девятом году в городе Ташкент Узбекской СССР, отец работал в консерватории, мать — в школе. Родители эмигрировали в Израиль, когда Шиффу было одиннадцать лет. После этого — Шифф учился в Израиле, находился на государственной стипендии как один из лучших учеников. Потом так же за государственный счет был отправлен в Джорджтаунский университет, в США, для стажировки…

— Учишь их, учишь… — вполголоса, в сердцах высказался кто-то

— В Джорджтаунском университете вступил в организованную на факультете советологии антисоветскую группу, принял предложение остаться доучиваться в США уже за американский счет, подписал контракт, обязывающий его после окончания университета поступить на службу в ЦРУ США. Окончил университет с отличием, получил степень PhD[31], поступил на работу в ЦРУ, в аналитический директорат. Получил документы легализации на имя Джекоба Шифта, одновременно водительские права[32] и паспорт, гражданство получил по ускоренной процедуре, через Госдепартамент США. После известных событий в Пакистане и последовавших за этим кадровых перестановок в ЦРУ переведен в оперативный директорат, в отдел по борьбе с советской угрозой, с повышением, возможно — будущий начальник одной из станций ЦРУ в Пакистане, которые сейчас вновь организуются. Прибыл в Пакистан десятого, через аэропорт Карачи, рейсом из Джибути, далее выдвинулся к пакистанской границе. Перешел границу легально, в районе южного прохода. Документы у него на имя Джекоба Шифта, его стандартный оперативный псевдоним, прикрытие — журналист, фоторепортер, прибыл с целью сделать репортаж о восстановлении Афганистана. Границу пересек под нашим контролем, с момента пересечении границы взят под плотный оперативный контроль с использованием технических средств. В Кандагар прибыл автобусом от погранперехода, купил билет до Кабула, до отправки автобуса посетил базар, он там недалеко. Отслежен один оперативно значимый контакт в одном из дуканов, сейчас проверяем его владельца, результатов пока нет. Ближе к вечеру двенадцатого прибыл в Кабул, поселился в отеле Интерконтиненталь в номере, взятом на свое настоящее имя. В промежутке с двенадцатого по пятнадцатое число неоднократно бывал в городе, нами отслежено пятьдесят шесть контактов, из них оперативно значимых — пять, один представляется перспективным, работаем. Производил съемки на фотокамеру, открыто, в том числе в районе бывшего совпосольства, президентского дворца, американского посольства…

Белобрысый солдатик с красной повязкой на руке — дежурный — заглянул в зал боевого управления

— Товарищ генерал-майор. Москва на проводе.

— Продолжайте — москвич вышел

— Два с половиной часа назад Джекоб Шифт был похищен неизвестными на дороге, ведущей к отелю Интерконтиненталь. Его ударили, бросили в машину марки РАФ и скрылись. В настоящее время местонахождение машины отслежено с помощью технических средств, машина находится в райорн базара Шар Шатта, движения нет. В воздух подняты два вертолета с группой захвата на борту, сейчас они совершили посадку в Кабульском аэропорту для дозаправки, по команде готовы взлететь. По вертолетам — у нас двадцатиминутная готовность, товарищами, вариант с выдвижением наземной группы захвата мы не реализовывали из-за опасения расшифровки наших намерений и ликвидации заложника. В здании бывшего совпосольства находится наша оперативная рота специального назначения и девятая группа немедленного реагирования КГБ СССР, они могут выдвинуться к объекту и провести операцию по захвату в течение пятнадцати минут. Контроль автомашины с Шифтом постоянный, ведется с воздуха с помощью беспилотных технических средств. Доклад окончен, товарищи…

— Брать их, и поспрошать, что к чему — азартно высказался майор в черном берете. Черный как у морской пехоты берет был символом войск спецназначения СССР, его позаимствовали у американцев[33] — но не говорили об этом.

— Вам брать, нам отвечать потом — меланхолично высказался присутствовавший тут в зале КГБшник

Смешно — но это было так. Американского агента, проникшего на территорию дружественного Афганистана — вело КГБ СССР — но если с американцем что-то случится, даже без советского вмешательства, например — похитители убьют — отвечать тому же КГБ. Не учли все факторы в процессе планирования операции… допустили… в результате чего… В общем — выговорешник с занесением светит как минимум — за иностранного агента.

— Там подготовленная группа. Через пять секунд — первая штурмовая пара будет на земле. Через десять секунд на земле будет шестнадцать человек, а первые — уже в автобусе. Через двадцать секунд повяжут всех. Или грохнут.

— То-то и оно что грохнут. Это вам не караванщиков гонять.

— Товарищи, предложения. Время уходит.

— Так и вести. Технические возможности есть.

— А если убьют?

— До сих пор не убили.

— Черт их знает, когда с катушек сорвет. Да хотя бы — когда вертолет над ними зависнет. И потом — какие технические условия, ночь на носу. Световой день будет доиться еще меньше часа, потом нам придется посадить аппарат — ночью он не работает.

— Выдвигаем семерочников[34].

— Они тебе навыдвигают. Ночью в городе — семерочникам делать нечего.

— Мое мнение — работать с земли. С вертолета потеряем время… его и так потеряли. Наземная группа уже должна была занять исходные!

— Товарищ подполковник, это же базар. Наши там будут как…

Сказать, как кто будут выглядеть русские на кабульском базаре Шар Шатта, где и впрямь было опасно — говоривший не успел. Вернулся генерал-майор без имени.

— Товарищи. Наблюдение продолжаем, реализацию не проводить до прояснения ситуации. Москва выделяет нам Скорпион, он перехватит эстафету у Ворона. Он уже готовится к взлету с Маров, выйдет к цели примерно через пятьдесят минут при попутном ветре. При необходимости — он же обеспечит огневое прикрытие группе захвата. Вопросы, товарищи?

Кто-то переглянулся между собой. Ударный самолет Скорпион для того, чтобы раздолбать проявившийся в зоне ответственности духовский укрепрайон заказывали за две недели и в драку, потому что самолет выполнял эту работу капитально и без потерь личного состава, как это было раньше. Вот только самолетов этих катастрофически не хватало. И если московский гость в течение нескольких минут получил в свое распоряжение резервный самолет — значит, операция еще серьезнее, чем казалось.

— Товарищ генерал-майор, а что делать с группами захвата?

— Какими группами захвата?

— В кабульском аэропорту, в бывшем совпосольстве.

— Аэропортовскую держите в готовности. Их вертолет можно работать в ночных условиях?

— Да, товарищ генерал-майор, там опытный экипаж.

— Тогда держите в десятиминутной готовности к взлету. И готовьте резервную группу. Все, приступаем!

Афганистан, воздушное пространство. Севернее Кабула. Тяжелый штурмовик «Скорпион-5». Ночь на 15 июня 1988 года

Огромный самолет, переделанный из тактического транспортника Ил-76 в тяжелый штурмовик Скорпион — парил над ночным Афганистаном на высоте около шести километров. Невидимый с земли, он, тем не менее, на земле видел все, так же хорошо, как днем. И не только видел — но и мог стереть с лица земли.

— Экран, Экран — я Скорпион, вышел на исходную, прием.

— Скорпион, я, Экран, подтверждаю, видим вас на радарах отчетливо, прием.

— Экран, я Скорпион, вас понял, прошу обозначить цели, прием.

— Скорпион, я Экран, цель одиночная движущаяся, войдет в твой квадрат через десять минут, через десять минут.

— Экран, я Скорпион, понял, продолжайте.

— Скорпион, я Экран, применять оружие по цели запрещаю, повторяю — не стрелять по цели. Нам нужно только наблюдение, прием.

— Экран, я Скорпион, применять оружие по цели запрещено, подтвердите.

— Скорпион, я Экран, подтверждаю, применять оружие по цели запрещается до особого распоряжения. Нам нужно, чтобы вы проследили за целью, доклад — каждые десять минут, как поняли?

— Экран, я Скорпион, вас понял, слежение, и доклад каждые десять минут.

— Скорпион, я Экран, верно, ожидайте…

Огромных размеров черный четырехдвигательный самолет выровнялся, заложил широкий вираж — восьмерку, удерживаясь в заданном квадрате.

Самолеты типа Скорпион, первый из которых был испытан в Афганистане в начале восемьдесят восьмого — теперь производились серийно в особом цехе Ташкентского авиационного производственного объединения имени В.П. Чкалова. Их было семь — семь переделанных в авральном порядке мелкосерийных самолетов, летающих над Афганистаном в основном ночью и сеющих смерть на караванных путях. Их было семь, и они были черными. Ни один самолет советской авиации не был черным: гражданские были в основном белыми, военные — либо серые, либо цвета хаки. Эти штурмовики были черными как смоль, это делалось как для затруднения визуального обнаружения, так и для затруднения обнаружения радиолокационного. Это была специальная краска, разработанная в каком-то НИИ в Москве — при ее нанесении, они снижала радиолокационную сигнатуру[35] более чем в два раза.

Этот Скорпион относился к категории М, то есть модернизированные, с этой литерой шли машины, начиная с пятого самолета. Вооружение было полностью перекомпоновано, двадцатитрехмилиллиметровая установка убрана, теперь на самолете было две доработанных мотор-пушки Грязева — Шипунова калибра тридцать миллиметров. Вместо переделанной гаубицы Д30 в качестве крупного калибра было установлено экспериментальное орудие 2А80 с унитарным боеприпасом, увеличенной вдвое скорострельностью и увеличенным вдвое могуществом осколочно-фугасного выстрела. Вдобавок — прорабатывался вариант установки на этот самолет новейших ПТУР «Штурм», которые только-только внедрялись в производство для ударных вертолетов нового поколения. Но на этом самолете — крепление для подвесок Штурма хоть и было — но пустовало. Не были пока установлены и ракеты Р-73 — для самозащиты.

Каждую ночь над Афганистаном находились по четыре, иногда даже по пять машин. Действуя ночью, нанося удары неожиданно и с больших высот, просматривая огромную территорию — они почти полностью прекратили грузопоток из Пакистана в Афганистан. Количество грузов, поступающих с караванами, сократилось на порядок, теперь грузы доставлялись мелкими партиями на склады, расположенные у самой границе, и оттуда же, их развозили буквально поштучно. Ни о каком поступлении минометов, ракетных снарядов речи теперь не шло, максимум — это снаряды к РПГ, взрывчатка и небольшое количество Стингеров. Все это перевозилось на одиночных ослах и машинах и днем, потому что любой караван ночью с большой вероятностью подвергался удару с неба. Моджахеды были вынуждены перемещаться не ночью, а днем, выбирать для транспортировки боеприпасов известные дороги — что приводило к задержаниям, перестрелкам на блок-постах, огромному расходу денег на взятки. Стало большой проблемой снабжать укрепленные районы, которые постоянно громили и обстреливали и днем и ночью, днем артиллерия, ночью — эти самолеты, которые послал сам шайтан из тяжелых орудий. Стало огромной проблемой скрываться в горах — потому что ночные охотники видели костры и наносили удары по ним, видели все перемещения. Эти самолеты ни много ни мало — отняли у моджахедов ночь, отняли чувство уверенности в себе и своей земле, поселили в сердцах страх. Не раз и не два их пытались сбить из ПЗРК — но, ни разу не было такого, чтобы сбили. Потому что ночью, черный самолет, летящий в небе на большой высоте — с большой вероятностью заметит тебя и нанесет удар прежде, чем ты нащупаешь его в небе системой наведения.

Сейчас над Афганистаном был пять ударных самолетов, один направлялся на восток для того, чтобы нанести внезапный удар по обнаруженному спецназом укрепленному району моджахедов, еще четыре — охотился на караваны. Шестой проходил техническое обслуживание — а седьмой, резервный, заказанный по звонку из Москвы — вместо того, чтобы заниматься нормальной боевой работой — выделывал восьмерки к северу от Кабула в ожидании какой-то подозрительной машины. Самолет этот привлекли в качестве платформы слежения исключительно потому, что ни одно другое разведывательное средство группировки не могло следить за машиной ночью и в течение длительного времени.

— Разведка, давайте займемся делом — сказал старший офицер, исполняющий роль офицера управления огнем — одиночная цель, идет со стороны Кабула, мы уже должны ее увидеть.

— Управление огнем… у нас что-то есть на радаре. Одиночная цель, движется… кажется по бездорожью… и медленно движется.

— Радиоканал — захват

— Есть радиоканал захват… захват произведен.

В отличие от беспилотников и самолетов ретрансляторов, где сопровождение цели обеспечивалось только умелой работой оператора — на этом самолете существовала система автосопровождения целей, поэтому один раз обнаруженная цель — вряд ли уже смогла бы куда-то скрыться…

— Визуальный канал, максимальное увеличение. Дайте изображение на мой экран.

— Выполнено.

Захваченная системой автосопровождения одиночная цель отразилась на экране, видно было плохо — но все же видно. В зеленой мути прицела машина выглядела светлой — значит, либо белая, либо желтая. Точно не УАЗ, какой-то внедорожник… гражданский.

— Экран, экран, наблюдаю одиночную цель — светлый внедорожник, движется на… северо-восток, избегая дорог. Мы прямо над ней.

— Скорпион, это цель, вы наблюдаете цель.

— Подтверждаю, цель захвачена. Приказа об атаке нет. Других отметок нет.

— Товарищ майор, еще одна машина. Только что вошла в квадрат. Идет с юго-запада.

— Экран, поправка. Еще одна цель, неопознанная, идет с юго-запада на северо-восток, получается, за целью. Дистанция?

— Примерно три километра, товарищ майор. Три сто, три сто пятьдесят.

— Экран, дистанция между машинами три сто — три сто пятьдесят километра, как поняли?

— Скорпион, вас понял, цель классифицируйте как неопознанную. Продолжайте наблюдение за обеими целями.

— Экран, вас понял, веду наблюдение

ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

— ХАД?

— А х… их знает! — в сердцах выругался ночной начальник операторской смены, этого только не хватало на нашу голову — Скорпион, Скорпион, вы слышите меня?

— Экран, мы вас слышим.

— Вы можете определить тип транспортного средства?

— Экран ожидайте… тип транспортного средства… легковая автомашина повышенной проходимости типа Нива, темного цвета. Повторяя — легковая машина повышенной проходимости типа Нива темного цвета.

— Вас понял, Скорпион, ведите наблюдение.

— Так точно.

— Будить москвича? — спросил посыльный, лысый и крепкий солдат первогодок, назначенный в ночное дежурство за то, что пытался соорудить в трехлитровой банке самодельное вино.

— Бегом. Мухой!

Москвич, прикорнувший прямо на раскладушке в коридоре, накрывшись старой шинелью, появился почти сразу, протирая красные от недосыпа глаза. Все время, пока шла операция Сеть, он спал урывками, по паре часов, на раскладушке, на стуле, где придется. Все его называли за глаза «москвич», как называли бы любого другого высокопоставленного офицера, прибывшего с проверкой в часть — но для москвича он был на удивление хорошим человеком. Не орал матом, не пытался никого строить, не возмущался меню в столовой.

— Что тут у нас?

— Еще одна машина. Дистанция чуть больше трех, идет за первой как привязанная. Нива, темного цвета.

— Она все еще там?

— Скорпион, это Экран, подтвердите наличие второй машины.

— Экран, это Скорпион, видим вторую машину, курс и скорость прежние. Первая машина проехала кишлак, контактов не было.

— Скорпион, вас понял, продолжайте наблюдение.

— ХАД?

Москвич зевнул

— Я пойду, позвоню. Если что-то будет еще — зовите немедленно.

Афганистан, севернее Кабула

Они дождались ночи — и двинулись в путь. Двинулись осторожно — но Шифт видел, что захватившие его не опасаются контроля на блок-постах. Возможно — у них машина с русскими номерами и вездеходом — так назывался специальный прямоугольный пропуск с красной чертой наискосок как на папках с секретными документами. Будучи подвешенным на стекло, он запрещал проверку машины на блок-постах.

Шифт теперь сидел, стекла были занавешены — но лобовое то стекло никак не занавесишь. ОН увидел, что на улице темно, и что они уже выехали из Кабула. Машина продвигалась по неровной, ухабистой дороге, взревывая двигателем.

— Куда вы меня везете? — задал вопрос Шифт

— Рафик командон хочет поговорить с тобой, бача — откровенно ответили ему — он же решит, что с тобой делать.

Пока все подтверждалось. Рафик командон, рафик афсар — это обращения, принятые друг к другу в регулярной армии, товарищ командир, товарищ офицер. Моджахед сказал бы «эмир» или «эфенди» и никогда не употребил бы слова «рафик», так говорили только коммунисты. Или — бывшие коммунисты.

— И сколько вас?

Нафар с автоматом на переднем сидении усмехнулся

— Зачем тебе это знать, американец?

— Мы хотим знать, с кем нам предстоит иметь дело. С кучкой офицеров — или с движением?

— Шурави, когда пригрели на груди эту ядовитую змею Кармаля, не задавали таких вопросов. Им было наплевать, что за Кармалем никто не стоял.

— Я не шурави. Я задаю такие вопросы. И мне не наплевать — сказал американец, проясняя свою позицию.

Он уже точно понял, кто это такие. Парчамисты, бывшие, а возможно и действующие офицеры. В Афганистане наступил полный бардак, халькисты, парчамисты — смешались настолько, что ведущий сотрудник по Афганистану в ЦРУ лишь приблизительно смог объяснить, в чем разница между этими двумя то ли партиями, то ли фракциями одной партии. Видимо, разница была как между Лениным и Троцким — как бы они не расходились во взглядах, но оба были комми, и этим все было сказано. Единственно, что помнил Шифт — разногласия между этими двумя партиями обернулись кровью. Очень большой кровью.

— Много. Нас много, американец.

— Сколько — много?

— У нас есть подпольные ячейки в армии. Туда входят те, кому не все равно, что дальше будет с Афганистаном.

— И сколько таких ячеек существует?

— Рафик генраль расскажет тебе об этом, американец. Когда мы приедем.

За окном пробирающейся по бездорожью машины — была беспросветная ночь…

ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

— Группам захвата — проверка готовности! — отрезал москвич, снова появившийся в зале боевого управления — что там происходит?

— Скорпион, Скорпион, я Экран, доложите, что происходит?

— Экран, обе цели продолжают движение. Неопознанных целей не наблюдаю…

— Скорпион, вы можете установить точнее автомобиль Нива?

— Экран, отрицательно, в ночное время мы можем только уничтожить его.

— Скорпион, Скорпион, отрицательно, не стрелять, повторяю — не стрелять.

— Экран, вас понял…

— Что там у вас за вторая машина?

— Товарищ генерал-майор, неопознанная машина типа Нива преследует цель. Дистанция три. Вне пределов прямой видимости. Идет без огней.

— Как же она преследует первую машину?

— Непонятно, товарищ генерал-майор. Возможно маяк.

— ХАД?

— Непонятно, товарищ генерал-майор.

ХАД, несмотря на чистки, несмотря на укрепление кадрового состава — продолжал играть в свои игры, в него пришли люди Масуда — а сам Масуд был очень и очень непрост, хоть на словах и заявлял о приверженности социалистической ориентации. Все-таки он был из богатой семьи, феодала и полковника королевской армии.

Видимо, это судьба всех спецслужьб — играть в игры, и кусать хозяйскую руку, если тот не успеет ее отдернуть. И дать нерадивому псу палки.

— Поднимайте наземную группу! — решил москвич — пусть выдвигаются в поле, не теряя времени. Наводите со Скорпиона.

— Так точно! Ефрейтор — живо поднимай дежурную группу, мухой. Сориентируешь их. Скорпион, Скорпион, это Экран.

* * *

— Тревожная группа подъем! Боевая тревога!

Тревожная группа спит в одежде, для нее выделено специальное помещение, там кровати не в два ряда, а в один, рядом металлические шкаф для оружия и снаряжения. Грохот, топот, лязг, шум, отрывистый лай команд…

Бронежилет на себя, шлем — на голову, автомат — в руки, рюкзак РД-54 — за спину. Бегом, бегом, во двор, там, где уже прогревают моторы «Муромцы». Муромец — это машина для перевозки личного состава, рама Урала и полностью бронированный кузов. Они производятся на муромском тепловозостроительном — потому и Муромцы.

— Бегом, бегом! Мать вашу!

Никакого построения, времени нет — сразу в машину. У этой машины ход удобный, не как в бронетранспортере — огромная дверь сзади, в полный рост входить можно. Внутри — сидишь не спиной к бортам, посередине кузова проходит мощная стальная плита, к ней — крепятся сидения…

Автомат с лязгом ложится в бойницу — как в БМД. Через триплекс днем то ни хрена не видно, но то что ночью — но если машина разом огрызнется из шестнадцати стволов — мало не покажется никому…

— Товарищ капитан, погрузку закончили!

С лязгом захлопывается дверь.

— Можно.

Ближайший к кабине солдат изо всех сил стучит сапогом в бронеперегородку, отделяющую водительский отсек от салона. Можно отправляться…

Афганистан, севернее КАБУЛА

По некоторым признакам — Шифт понял, что они въехали в деревню. Был какой-то шум… а потом кто-то заорал, да так, что испугались и его похитители…

— Ля иллахи илла ллаху[36]… — пробормотал тот, кто был ближе всего к нему

— Чуп ший[37]! — одернул кто-то

— Хварл! — проговорил кто-то — длта дуй[38]!

Их машина проехала еще какое-то время по улице — а потом резко свернула и остановилась. За спиной их — кто-то закрыл ворота.

Моджахеды пролезли из машины.

— Саламуна.

— Салам, вроу. Тол амрикан ди[39]?

— Кхо, кхо[40].

Джекоба Шифта вытащили из машины, подтолкнули в спину.

— Вранди. Вранди тли, амрикан[41].

Они вошли в какое-то здание, с неровными, кривыми стенами и очень низким входом. Джекоб Шифт ударился головой об притолоку, выругался. Моджахеды рассмеялись. А может — это были и не моджахеды…

— Вранди.

Один из моджахедов зажег фонарь, чтобы можно было идти в темном коридоре. Фонарь был хороший, мощный. Или аккумуляторный, или только батарейки сменили.

— Кии лас та, амрикан[42].

Джекоб Шифт не понял — и тогда его придержали рукой и толкнули в нужном направлении. Дверь он открыл сам.

Это была мужская половина дома — потолки здесь выше, но все равно даже здесь не слишком высоки. Джекоб Шифт не ощущал запаса пространства над головой, потолок давил. Довольно примитивная обстановка — мебель, сколоченная из ящиков, что-то вроде лежанки в углу, большой и широкой, стол. В углу — телевизор с маленьким экраном, непонятно, то ли работающий то ли нет и мощный коротковолновый радиоприемник, включенный на какой-то англоязычный канал. Освещение — две керосиновые лампы, в начале девяностых годов бидон керосина был одним из самых желанных подарков для афганца, равно как мешок муки и пара крепкой, желательно армейской обуви. На столе стоял чайник, исходящий парком, чашка чая и рядом прямо на столе лежал автомат АКМС со смотанными синей изолентой магазинами.

Человеку, который сидел за столом — он был одет как моджахед, причем кадровый — что-то вроде военной формы без знаков различия и платок — шемах на голове было тесно в этой комнате. Впрочем, это была не его комната и не его дом.

— Я рад приветствовать вас в моем доме.

Это был бывший президент Афганистана, точнее — бывший генеральный секретарь ЦК НДПА Мухаммед Наджибулла.

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

— Внимание на цель. Внимание на цель. Объект въехал во двор и остановился…

— Подтверждаю, объект остановился…

— Скорпион, что там у вас, докладывайте.

— Экран, я Скорпион. Цель остановилась. Микроавтобус РАФ заехал во двор и остановился. Наблюдаю движение. Двое выходят из машины. Двое выходят из дома. Трое выходят из машины. Четверо выходят… Пять человек вышли из машины, два человека вышли из дома.

— Скорпион, нам нужно опознание.

На экране — один из тех, кто вышел из дома — положил оружие на плечо картинным жестом, как в кино.

— Внимание! Наблюдаю оружие. Повторяю — наблюдаю оружие, они вооружены. Максимальное увеличение…

Картинка на экране поплыла.

— Товарищ майор, больше не можем. Будет одна муть с помехами.

Самолет шел кругом, по широкому радиусу — поэтому картинка почти не двигалась с места.

— Наблюдаю восемь человек, пятеро вооружены автоматическим оружием. Внимание… один человек, кажется, связан… восемь человек движутся к дому, они движутся, один из них по виду заложник, идет первым, впереди всех. Да, один из них заложник.

— Скорпион, принято, вопрос — заложник вошел в дом?

— Экран, подтверждаем, заложник вошел в дом, вооруженные люди вошли в дом, вооруженные люди в доме, как минимум пять вооруженных людей в доме. Вооруженные люди предположительно духи.

— Скорпион. Это Экран. Информация принята, оставайтесь над целью и ждите дальнейших оказаний. Запрос — проверьте муравейник[43] и окрестности в таком радиусе, в котором сможете. Мы ждем от вас любую информацию, какую вы только сможете нам дать.

— Экран, вас понял, приступаю.

— Скорпион — отбой.

Населенный пункт, севернее Кабула

— Приветствую вас, саиди раис, — сказал Джекоб Шифт

— Ты знаешь наши языки, американец?

Президент подозрительно смотрел на него — и Джекоб Шифт вдруг понял, что его жизнь повисла на волоске.

— Я знаю языки, Саид раис, потому что я родился в Советском Союзе, в Ташкенте. Но я давно уехал вместе с родителями в Израиль, мы бежали от ужасов большевизма. Мои родители живут в Израиле, а я сам живу в Соединенных Штатах. Я американец.

— Еврей… — с недовольством в голосе сказал президент

— Я американец, — настойчиво повторил Шифт, — я американец и гражданин Соединенных Штатов Америки.

Президент странно цокнул языком, потом указал на топчан напротив него.

— Проходи, и присаживайся, еврей, нам есть о чем с тобой поговорить.

На сей раз, Шифт не стал спорить, что он не еврей. Он знал, что согласно обычаям теперь его не убьют, по крайней мере, до того, как он не выйдет из дома. Если хозяин дома предложил преломить хлеб — значит, он считает его гостем, а убить гостя, с которым ты преломил хлеб — тягчайший из грехов…

Подали на стол. Подавал босоногий бача, по какой-то причине не женщина. Возможно, женщин в этом доме — и вовсе не было. На стол подали какое-то блюдо с мясом, немного остывшее — но все равно вкусное. Если не думать о холестерине и ожирении — оно становилось безумно вкусным.

Подали на стол и водку. Русскую водку, настоящую — плохо оформленная, простая бутылка, но сам напиток хороший, чистый. Одним из последствий русской оккупации было то, что в Афганистане от русской водки теперь не отказывались и многие правоверные.

Президент ел прямо руками, как это принято в народе. Замахнул стакан водки — но больше не стал. Для человека такого веса и комплекции, да под жирное мясо — это все равно что слону дробина.

Стакан был один. Как только президент выпил — Шифт налил себе, чтобы немного согреться — и телом и душой, хотя бы постараться избавиться от леденящего душу страха.

— Ваше здоровье господин президент.

— Ты и в самом деле рос в России, это видно, еврей. Но я не президент больше и не надо так меня называть.

— Вы единственный законно избранный глава государства Афганистан.[44]

Сказав это, Джекоб Шифт даже не задумался над тем, какую дикость он только что сказал. Политика Соединенных Штатов Америки в отношении Демократической Республики Афганистан базировалась на том, что США не признавали афганскую власть, не считая ее народной и законно избранной. Сказав то, что он сказал, Джекоб Шифт перечеркнул всю внешнеполитическую линию своего государства. Впрочем — Америка, а равно ее эмиссары всегда умели быстро ориентироваться в обстановке и менять ориентацию на 180 градусов. Не первый раз — и уж точно не последний.

Президент глодал мясо сильными, крепкими клыками, некоторые куски мяса были аж на кости.

— Кого это волнует…

— Нас, господин Президент.

— Это ничего не значит. После того, что произошло — вы изгои.

— Сэр, мы все потерпели поражение, и мы это признаем — осторожно сказал Шифт.

Президент выплюнул кость на скатерть, взял еще кусочек мяса. Мясо было жестким как подошва.

— Я — пока нет. Как бы то ни было — племя останется со мной часть пуштунов — тоже останется со мной. Что бы ни произошло — у нас на первом месте племенные интересы, на втором — все остальное. Когда я был во главе страны — я помогал своему племени, как мог — и теперь эти люди помогают мне. Но вы — теперь изгои навсегда и для всех. Пешавар будет первым, что вспомнит любой, к кому вы обратитесь. Вспомнят и то, как вы предали меня.

— Мы предали вас?!

— Вы не оказали помощь и позволили русским надругаться над Афганистаном.

— Русские взорвали в Пешаваре атомную бомбу! Погиб весь штаб! У нас сбили несколько самолетов над Афганистаном! Вы считаете — этого мало?

— Мало. Надо было сбросить атомную бомбу на русских. Это здесь поняли бы. На удар надо отвечать ударом.

Джекоб Шифт даже не нашелся, что ответить. Первое, что он подумал — если бы они были столь глупы, то сейчас Америка была бы похожа на Афганистан — точнее, то, что осталось от Америки.

— Мы не можем вести себя как русские. Мы страна цивилизованного мира.

— Вот поэтому вы и проиграете?

Президент почему-то перестал есть мясо — молча сидел, смотрел на своего гостя. Шифт брал мясо руками, облизывал пальцы и думал — сколько у него шансов выйти из этого дома живым.

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

— Товарищ майор, соединение установлено. Коробочка обозначена как Урал — десять, статус дружественный.

— Есть объект Урал — десять, статус дружественный, соединение установлено. Урал десять, это Скорпион, подтвердите контакт!

— Скорпион, это Урал — десять. Контакт подтверждаем. Выдвигаемся направлением на юго-запад, идем без огней.

— Урал десять, корректировка — прими вправо, градусов на пять. До цели восемнадцать километров.

— Скорпион, вправо пять дистанция восемнадцать, подтверждаем.

— Урал десять, в адресе подтверждено наличие семи боевиков, повторяю — в адресе семь боевиков.

— Скорпион, в адресе семь духов, принял.

— Скорпион, это Экран, доложите.

— Экран, это Скорпион. Установлен контакт с группой Урал десять, дано направление на цель и первичные данные.

— Скорпион, вас понял, что в адресе?

— Экран, в адресе тихо. Нива обходит адрес по целине, справа. Засек наблюдательную точку, установить наличие оружия не могу.

— Скорпион, вас понял, продолжайте наблюдение. Урал десять, слушай мою команду. Занять позицию севернее, примерно в двух километрах. Не обнаруживая себя.

— Экран, я Урал — десять, приказ понял.

Населенный пункт, севернее Кабула

— Теперь, когда ты сыт, американец, скажи — с какими словами ты пришел в мой дом? Твои ли это слова — или это слова тех, кто предал меня?

Джекоб Шифт решил больше не спорить. Ему не платили за споры с людьми, которые могут зарезать так же просто и обыденно, как зарезать курицу. Никакие деньги — не искупят в полной мере такого риска.

— Америка по-прежнему видит в вас сильного политического лидера, способного объединить страну.

Президент кивнул, на его усах были капельки жира. Он должен был сбрить усы, это сильно изменило бы его лицо, но тогда он потерял бы намус[45]. Тот, кто уродует свое лицо, чтобы враг не мог его узнать — достоин лишь презрения.

— А кем Америка видит Масуда?

— Масуд предатель. Он снюхался с русскими и предал народ.

— Этого предателя взрастили вы.

— Никто не застрахован от ошибок.

Шифт решил пошутить на тему, мол, с каждой президентской администрацией Америке дается своеобразное отпущение грехов — но понял, что здесь этой шутки не поймут.

— И какую же ошибку вы намереваетесь совершить на сей раз?

Шифт разозлился. В конце концов — он был представителем великой страны, разговаривающим сейчас с дикарем. С вождем — но вождем дикарей.

— Поддержать вас, мистер Наджиб. Или Наджибулла[46]… как вас называть. Вы ошибаетесь, когда думаете, что решающее сражение состоится на вашей земле, вы — всего лишь небольшое, нищее государство, не более того. Удобно расположенное — но пока вы не конвертировали это в деньги, за вами — лишь кровь. Рано или поздно русские будут вынуждены уйти отсюда — и только от вас зависит, кого мы поддержим. Мы, мистер Наджибулла, просто потому, что у нас больше денег, чем у Советов. Мы и будем решать.

— И как вы будете решать?

— По степени полезности, мистер Наджибулла. По степени полезности и ни по чему больше. Предыдущая администрация совершила в регионе массу ошибок, она давала деньги и оружие всем, кто только заявлял на словах, что готов сражаться с коммунистами и сторонник Соединенных штатов Америки. Сторонник демократии и прогресса. Мы ошиблись, мистер Наджибулла. Здесь живут жестокие и коварные люди, лукавые, хитрые и лицемерные. Мы, американцы, привыкли полагаться на слово — но с удивлением обнаружили, что слово здесь ничего не значит. Теперь мы будем смотреть только — и исключительно на дела.

— Что вам нужно, говорите яснее.

— Нам нужна ваша агентурная сеть.

— В Афганистане?

— Зачем же — в Афганистане. Афганская сеть пусть останется у вас, она вам нужнее. Нам нужна ваша разведывательная сеть в Советском союзе. Только и всего.

— Мы не имели права вести разведку в СССР. Советские советники стояли за нашими спинами в каждом кабинете.

Шифт улыбнулся.

— Бросьте, саид Раис. Сеть существует. И создали ее вы, когда заняли пост директора ХАД. А для того, чтобы ее не отследили по выделению средств — вы ведь кое-что предприняли так? В смысле самофинансирования?

Тяжелый штурмовик Скорпион — 5

— Экран, внимание. Автомобиль марки Нива остановился примерно в пятистах метрах от населенного пункта, из него высадился человек. Вооруженный человек, повторяю — наблюдаю вооруженного человека.

— Скорпион, чем он вооружен? Чем вооружен человек, докладывайте.

— Экран, мы на максимальном увеличении. Что-то длинное, возможно — снайперская винтовка.

— Скорпион, сообщите Уралу десять о новой угрозе.

— Принято. Урал десять, это Скорпион. Противник — справа, примерно пять километров от вас, снайпер. Одиночный снайпер в пяти километрах от вас, справа.

— Скорпион, принято.

Слава Аллаху — решили что-то со связью. По сравнению даже с восемьдесят пятым — восемьдесят шестым — небо и земля…

— Экран, это Скорпион. Нива движется, Нива начала движение, движется по направлению к селению. Движется на низкой скорости, не включая фар.

— Скорпион вас понял. Отслеживайте ситуацию. Будьте готовы открыть огонь.

— Экран, вас понял. Внимание по самолету — объявляю готовность один. Проверить системы, доложить по постам. Подать питание к орудиям!

Нива

Невысокий, худенький Абдалла, отличный снайпер-разведчик родом из кишлака Сорбух — сноровисто и юрко как змейка выпрыгнул с заднего сидении машины: Ниву переделали так, что второй ряд сидений стоял повернутый на сто восемьдесят градусов, а садиться в него — надо было через багажник. При нем как всегда была винтовка — отличная русская Оц-48, винтовка Мосина только в новой ложе и с инфракрасным прицелом, такие совсем недавно передали афганским специальным силам.

— Хода хафез[47], Абдалла — сказал Чинай, командир ударной группы — Иншалла, сегодня ты уничтожишь этого тирана.

— Если на то будет воля Аллаха, брат. Если на то будет воля Аллаха…

— Аллах тебе в помощь. Иди.

Абдалла с винтовкой за спиной — нырнул в ночь.

Сидевший за рулем человек — с короткой, ухоженной бородкой поежился.

— Что с тобой, Ахмед?

Водитель пожал плечами.

— Что-то не так, амер. Все слишком просто. Что-то не так.

Амер — он же командир группы особого назначения ХАД днем — протянул руку назад. Там между передним и задним сидением оставалось место — и сейчас там стояли поставленные на попа короткие, толстые, зеленые спаренные трубы, мощь каждой из которых была равна пятидюймовому гаубичному снаряду.

— С этим, Ахмед — все становится просто. Как нельзя — проще.

— А если нет?

— Тогда мы все — скоро увидим Аллаха. И никто не скажет про нас — что мы прожили жизнь зря.

Это были Бадали. Бадал — один из принципов священного для любого пуштуна закона — пуштун валай. Полное название этого — Бадал Хастыль. Ахмад Шах Масуд был хитрым и опасным человеком — и он хорошо знало, что делает — пуская с горы камень кровной мести. Основными целями в этом случае — считались как деятели прежних властей — так и моджахеды, потому что мало в каком селении не было людей, у кого не было бы счетов с моджахедами. Когда в Кабуле правили коммунисты и шурави — они были против мести, работали комиссии по примирению. Сейчас те, кто шел вырезать селения и травить колодцы с водой знали, что за их дела могут расплатиться их родные, жены, дети, расплата может настигнуть их в лагере беженцев, в другой стране — потому что тот, кто не смог отомстить за себя — теряет свой намус. Кровная месть — внешне жестокий и варварский обычай — на самом деле стабилизирует примитивное и не уважающее законы общество, потому что любой, даже самый отмороженный человек десять раз подумает над тем, что он делает — если за содеянное может расплатиться вся семья. К тому же — Масуд поощрял традиционализм и агрессивный национализм — как серьезный противовес агрессивному, но интернациональному исламу. В конце концов — агрессивный ислам пришел сюда несколько лет назад — а кодексу Пуштун Валлай насчитывалось не меньше тысячелетия.

Страшная, запущенная болезнь требовала не менее страшных методов лечения. Гражданская война, продолжающая уже десять лет необратимо искалечила афганское общество, лишило его всяческой возможности прийти к какому-либо общественному согласию, война шла не на жизнь, а на смерть. Многое стояло на карте. После пешаварской катастрофы к Афганистану автоматически переходило господство в субрегионе, его никак не могли допустить ни США, ни Китай. Стояло на кону создание пуштунского государства — Пуштунистана, и возврат значительной территории, отторгнутой по договору англичанами. Стоял на кону выбор и самого Пакистана: страна, как в шестидесятые левела, в Пакистане появились коммунисты, выступающие за конфискацию всех армейских земель и собственности[48]. Стоял на кону выбор всего региона, прорыв русских напрямую в Индийский океан. Наконец — стоял вопрос о дальнейшей судьбе самого Афганистана — в преддверие девяносто четвертого года он должен был быть сильным и единым. Масуд, счастливчик, бывший генерал армии сопротивления и нынешний временный председатель правительства страны — отлично понимал что ни о каком национальном примирении не может идти речи. Крови пролито столь много, что речь может идти только о принципиальном выборе — мы или они. Кто останется жив — тот получит Афганистан. Целиком. Кто проиграет — того похоронят и забудут.

Так появились Бадали. Они почти один в один походили на организации аргентинских офицеров, действовавшие в стране и убивавшие коммунистов и троцкистов. Маленькие, автономно действующие ячейки, никому ничего не докладывающие, не требующие никакого содержания. Ни одна из ячеек не знает состав других ячеек. Ячейки убивающие, пытающие, похищающие — только на сей раз тех, кто противник новой власти, кто взял в руки автомат и встал на джихад. Основной враг — мусульмане. Исламские экстремисты[49]. Проповедовал джихад — смерть. Нашли кассету с записью проповеди муллы — экстремиста из Хаккании — смерть. Нашли фугас — смерть. Состоишь в исламском комитете — смерть. Совершил теракт — смерть, даже если ты погиб — все равно отомстят, вырежут всю семью. Политика Масуда похожа была на политику времен Хафизуллы Амина — вот только некому сейчас было его остановить. Русские знали, что происходит — но теперь и они старались закрывать глаза. Добро стало злом. Не осталось больше добра на этой земле.

Джекоба Шифта приняли еще на дороге на Кандагар — один из сотрудников ХАД, ведущих слежку оказался бадали, членом подпольной ячейки мстителей. Второй раз — его обнаружили уже в Кабуле, это сделала другая ячейка, получившая информацию из ХАД. Используя предателей, проникших в подпольную офицерскую организацию «Спедадаг[50]» они получили достаточно информации, чтобы идентифицировать похитителей американского агента. С помощью маяка, подложенного в РАФ одним из предателей — они отследили путь машины — и он их привел в небольшое селение. Теперь — им оставалось только идентифицировать дом, где скрывается бывший генеральный секретарь ЦК НДПА и уничтожить его.

Ахмад Шах Масуд и Мохаммед Наджибулла не просто не любили друг друга — они были злейшими врагами. В свое время — Наджибулла и на посту директора ХАД и на посту Генерального секретаря ЦК НДПА сделал все, чтобы убить Масуда — а Масуд этого не забыл, он ничего не забывал. И один из них — должен был умереть.

Абдалла, ловко карабкаясь по склону, добрался до того места, откуда был виден весь поселок. В Афганистане сложно найти поселок, который не будет виден сверху — все поселки обычно строятся в горах или в низинах, на маленьких клочках пригодной для жизни земли. Выбрав для наблюдения большой валун, он начал распаковывать винтовку…

Дистанция была почти предельной, изображение плыло — но для крестьянина-пуштуна, увидевшего первый раз сложную технику — это было все равно, что волшебством, видеть сквозь ночь. Медленно, как учили его инструкторы шурави, осматривая сектор, он нашел, наконец-то, что его интересовало. С валуна была видна загнанная во двор машина.

РАФ.

Абдалла достал Алинко, трофейную рацию, хотел связаться с ожидающими в машине товарищами — но передумал. Инструкторы шурави учили его не пользоваться рацией без необходимости, потому что волну может слушать противник. Ему все равно возвращаться к машине — так пусть ашрары остаются в неведении, что они тут.

Абдалла упаковал винтовку и сноровисто припустил к машине.

Тяжелый штурмовик Скорпион — 5

— Экран, внимание. Наблюдаю снайпера, он возвращается, повторяю — он возвращается к машине. Он некоторое время наблюдал за поселком, а теперь возвращается…

В ППД Экран — 1 один из офицеров войск специального назначения — хлопнул в ладоши.

— Это ликвидаторы. Они определили цель и теперь попытаются нанести удар. Это ликвидаторы.

Все посмотрели на москвича

— Этого нельзя допустить — сказал Москвич

— Скорпион, это Экран, вы слышите меня?

— Экран, это Скорпион, слышу вас хорошо.

— Экран, боевой приказ — при проявлении враждебных действий — автомашину Нива и ее пассажиров уничтожить. Передать приказ Уралу десять — максимальный темп движения, атаковать с ходу. Докладывать по ситуации.

— Экран, вас понял. Автомашину Нива при проявлении враждебных действий уничтожить, Урал — десять максимальный темп движения, атаковать с ходу.

Тревожная группа

— Твою мать!

Старший прапорщик, сидевший ближе всего к кабине — не удержался за ручку и хряснулся головой об броню. Когда делали эти машины — солдаты контингента называли их «головастики» — из-за повышенного веса бронированного кузова поставили более жесткие рессоры. Езда на большой скорости по ухабистой местности превращалась в настоящую пытку. Хорошо, что на голове был шлем — не солдатский, спецназовский, похожий на мотоциклетный…

Прапорщик дотянулся до трубки внутреннего телефона.

— Пескарь! Ты куда гонишь, мать твою!

— Тащ старший прапорщик, с самолета только что кинули — готовность десять. Мы на подходе к цели.

— Понял.

Со второго раза прапор повесил трубку на рычаг, хлопнул рукой по кнопке, включавшей зловещее, красное, мигающее освещение.

— Готовность десять! — заорал он во всю луженую глотку — оружие в боевое!

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

— Разведка — норма.

— Боевой отсек — норма, питание к орудия подано. Индикаторы на зеленом.

— Наведение — норма, цель в захвата. Вижу коробочки, идут с северо-востока, на скорости.

— Принято.

Офицер управления огнем пощелкал клавишами стандартной компьютерной клавиатуры, заменившей приборную панель — выводя на экран прицельную сетку.

На экране — Нива уже была в селении.

— Внимание… Они останавливаются… они выводят. Они выходят.

На экране — маленькая с человеческий мизинец фигурка — что-то приняла из остановившейся машины. Офицер управления огнем вгляделся…

— РПГ! У них РПГ! Принял решение открыть огонь. Кабина, прошу вираж.

— Управление — на вираже. Контрольные индикаторы — норма.

Из машины выбрался еще один человечек — и тоже с такой же толстой, черной трубой на плече, на экране она казалась чуть толще спички.

— Есть цель, есть зона, есть готовность, есть разрешение…

Прицельная марка замерла на Ниве, внизу экрана мигал значок, обозначающий выбранную систему оружия. Большой палец оттолкнул предохранительный колпачок от кнопки.

— Огонь!

Ослепительно-белая линия на мгновение прочертила экран — и лопнула на земле раскаленными белыми брызгами, как раз в том месте, где только что была Нива. Все это длилось две секунды, не больше — но когда все это закончилось — Нивы не было и стрелков не было, а вместо них было только бурое облако…

— Попадание. Прямое попадание.

— Разведке, смотреть по сектору. Сколько до подхода головастиков?

— Пять минут товарищ майор.

— Доложить по целям. Экран, Экран, я Скорпион.

— Скорпион, Экран на связи. Доложите.

— Объект Нива уничтожен. В объекте два духа с оружием, опознал как гранатометы.

— Управление огнем — движение в секторе. Активное движение в секторе. В секторе духи.

— Понял. Экран, я Скорпион, в секторе духи. Активное движение.

— Скорпион, сколько до подхода Урала — десять.

— Экран, до подхода Урала десять примерно четыре с половиной минуты, мы их отслеживаем.

— Управление огнем, в секторе наблюдаю до десятка духов, один крупняк, один РПГ. Ведут огонь в воздух, прикрытие.

— Экран, я Скорпион. Наблюдаем до десятка духов, один ДШК, один РПГ, ведут огонь на прикрытие.

— Скорпион, я Экран. Подавлять огневые точки запрещаю, вести огонь только при прямой угрозе вашему борту. Блокировать район, открывать огонь по любым целям, пытающимся проникнуть в него за исключением дружественных.

— Экран, Прошу подтвердить — никакого огня по целям внутри муравейника? Только блокирование района?

— Скорпион, подтверждаю, огонь только для самозащиты. Мы не можем так рисковать, Урал десять войдет в адрес и зачистит его. Ваша задача — блокировать район, не допустить боевиков в зону операции.

— Экран, вас понял.

Населенный пункт, севернее Кабула

— Самофинансирования?

Шифт улыбнулся — и него было что-то вроде универсального ключа — отмычки, его сообщил ему генерал Уильям Одом, курировавший эту операцию. Замазались все — русские, восточные немцы, кубинцы. Это неправда, что русские выигрывают, они сделали ход, тактически — очень сильный ход — но стратегическим они проигрывают. То, что должно случиться — случится, и это — не остановить.

— Я имею в виду транзит. Наркотранзит. Неужели вы думали, что сможете заниматься этим без нашего ведома.

Бывший генеральный секретарь ЦК НДПА откинулся назад на стуле, обдумывая ответ

— Что было, то прошло — наконец выдал он — какое это сейчас имеет значение?

— Большое! Хоть сейчас сеть не работает — люди остались. Это — актив, и за этот актив…

На улице — что-то треснуло, так, что это было слышно даже здесь, в доме — было похоже на рвущуюся ткань, только намного громче.

Топот ног, президент вскочил, опрокидывая табурет, на котором сидел и выхватывая пистолет Стечкина.

Кто-то сунулся, с автоматом. Джекоб Шифт вскочил и прижался к стене.

— Что происходит?!

— Русские! Русские идут! Машину на улице взорвали!

Бывший генеральный секретарь — бросился к двери, Шифт кинулся за ним.

— Рафик президент…

Президент обернулся — и засветил агенту ЦРУ с разворота. Президент был боксером и ударом мог свалить быка.

— Важэл[51]? — коротко спросил офицер

— На, на. Дмха![52]

Тревожная группа

— Одна минута!

— Одна минута, мужики! На товсь!

— Твою ма-а-а-ть!

— Пескарь, что там?

— Кажись эти уроды… тащ капитан, с самолета — не стали ждать. Они нанесли удар, нанесли удар по цели. Там что-то горит.

— Свяжись с ними! Противодействие, входим по горячему!

— Скорпион, я Урал десять, мы на подходе, прошу данные.

— Урал десять, уничтожил огневую точку, гранатометчики с РПГ. В адресе до пятнадцати духов, активны. Один ДШК, сконцентрированы на северном краю деревни. Я наведу вас.

— Скорпион, вас понял, спасибо!

Две бронированные машины уже почти прошли — когда с минарета по ним упорол крупнокалиберный. Просто вмочил — случайно такой точности не бывает, тем более ночью, и из ДШК такого не дождешься. Огненная струя хлестанула по бронированному носу первой машины, броня пульт калибра 12,7 не выдержала. Три пули вдребезги расколотили бронированное лобовое стекло, провалившееся внутрь осколками, только чудом никого не задело. Лишь вскрикнул водитель, которому осколками хлестануло в лицо и лишь чудом не повредило глаза.

— Горим!

— Урал десять, мы остановлены!

Из-под капота рванулось пламя — и почти сразу же погасло, сбитое автоматической системой пожаротушения.

— Покинуть машину!

— Дым! Дым!

— Рассредоточиться! Подавить огневую точку!

— Огневая точка по фронту!

Один из спецназовцев вскинул на плечо толстую трубу огнемета. Не обращая внимания на свистящие пули — он выстрелил. Гранатомет рявкнул, там, где только что пульсировали пулеметные вспышки — полыхнуло ослепительно яркое пламя.

— Огневая точка подавлена!

— Перебежками — вперед!

Спецназовцы вынуждены были броситься на землю, не пробежав и нескольких метров — из-за дувала открыл огонь еще один ДШК.

— Слева! Слева!

— Подствольниками, огонь!

— Бес, со своими под прикрытием — вперед!

К пулемету — присоединялись автоматы, бесплодная земля предгорий вскипала разрывами.

— Экран, Экран, я Урал — десять! Бьем в металл, повторяю — бьем в металл!

Бьем в металл — было одной из кодовых фраз, обозначающих ситуацию в бою. Бьем в металл — означало, что вместо того, чтобы вбивать гвоздь в дерево, они пытаются вбить его в металл. Сопротивление намного выше расчетного — вот что это означало.

— Урал десять, вас понял. При невозможности продвижения вперед, удерживать позиции, перекрыть банде пути отхода в горы. Десантная группа будет через двадцать минут, повторяю — через двадцать минут.

— Экран, над нами Громовержец! Коего черта он молчит?!

— Урал десять, Громовержец работать не будет, в муравейнике — особо важный груз, повторяю — особо важный груз. Брать только живым…

Новая трасса распорола воздух, алый луч ткнулся в кого-то из залегших прямо на земле спецназовцев — и он покатился по земле, пятная ее кровью…

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

— Скорпион, Скорпион, мать твою, я Урал десять! По нам работают крупняки, мы под огнем, в адресе до пяти десятков духов, у нас есть двухсотый и трехсотые! Какого беса не работаете по целям, мать вашу?!

Майор мысленно выругался — до того, как сесть в кресло офицера управления огнем на тяжелом штурмовике — он летал на Су-25, был сбит, чудом уклонился от поисковых групп моджахедов, вышел к своим, был списан с летной работы на реактивных самолетах. Сюда его посадили за заслуги и за огромный опыт в работе по местным целям: как-никак под четыре сотни боевых вылетов. Он по-прежнему числился в составе боевой эскадрильи, совершал боевые вылеты, уничтожал душманов, громил опорные пункты и сжигал караваны. Но здесь, сидя в удобном кресле и тыкая пальцами по клавишам — майор чувствовал себя предателем, сам не зная почему. Согласитесь: когда ты направляешь своего Грача на искрящийся вспышками ДШК, выходишь в лоб, один на один — и когда ты сидишь в кресле, в герметизированной кабине, ночью и нажимаешь на кнопку, посылая танковый снаряд в ничего не подозревающего врага — это совсем разные вещи.

— Урал десять, у меня красный свет, повторяю — красный свет от штаба.

— А не насрать на красный свет твой, у меня там пацаны под пулями, мать твою! Ты что, там, совсем…

Абонент на другом конце линии договорить не успел — майор вдруг услыхал какой-то шум, а потом — хрип.

Твою мать…

Он посмотрел на экран — еще один ДШК! Четвертый!

Чтобы у всех этих ГБшников — х… на лбу вырос!

Белая линия протянулась от одного из домов кишлака к стоящему на окраине бронированному Уралу. Тот задымился, загорелся… попадание…

А пошли они все.

— Разведка! — заорал майор в микрофон — ты что там, совсем мышей не ловишь! Кой черт там у тебя творится — признаки применения управляемого оружия, вон следы! Нас щас тут из Стингера приземлят — а ты ворон ловишь!

Говорилось это все для аппаратуры боевого документирования. Ну, если даже и прижмут потом — все равно, прямое неисполнение приказа пришить не смогут, пенсию он себе выслужил… почти. Запихнут в какой-нибудь сраный гарнизон, там дослужит.

— Виноват… тащ майор — все понял сидящий в носу со своей аппаратурой штурман — разведчик, наблюдаю дымные следы, возможно применение ПЗРК.

Вот и все… душки поганые…

— Внимание принял решение открыть огонь… огонь в опасной близости от дружественных сил… боевой отсек… крупный калибр… заряд термобарический… готовность… наведение… есть цель, есть зона, есть готовность, есть разрешение… огонь!

Самолет едва заметно дрогнул, на мгновение сбился с ритма ровный гул двигателей… сто двадцать миллиметров это не шутка. Секретное пока орудие 2А80 выплюнуло осколочно-фугасный снаряд, который по могуществу действия у цели не уступал шестидюймовой гаубице. Снаряд проломил крышу укрепленного дома, откуда плевался огнем ДШК — и уничтожил дом вместе с огневой точкой. Только куски стен и остатки крыши — полетели во все стороны. Дохнуло пламенем — так, что показалось будто разверзся вулкан.

— Попадание.

— Подтверждаю, прямое попадание, цель уничтожена.

— Новая цель. Огневая точка, активна…

Тревожная группа

Никто из спецназовцев не попадал под удар самолета огневой поддержки Скорпион. Самолеты эти — работали в основном по ночам в приграничной зоне, в секторах ответственности, которые они окучивали — командиров предупреждали под расписку, что в такое то время будет работать Скорпион, и весь личный состав — с поля долой. Перепутать и врезать по своим — да запросто, тем более что спецназовцы часто выходили в поле в духовской одежде и на духовской технике. Массовая гибель личного состава, погоны долой и под суд — кому надо? Еще — Скорпионы использовались для того, чтобы долбать духовские укрепленные районы, они летали на высотах, почти недосягаемых для Стингеров, несли в несколько раз больше отвлекающих ловушек, чем СУ-25, несли приличной мощности станцию РЭБ и могли гвоздить район целыми часами, что днем, что ночью. Операции проводились так: советские солдаты перекрывали все отходы из района, сами находясь при этом на солидном удалении, дальше появлялся Скорпион и начинал долбить. Долбил он по часу, а то и больше, потом он уходил, и только после этого советские части входили в район, чтобы подавить остаточное сопротивление. Но никто и никогда даже не думал отрабатывать огонь в опасной близости от дружественных сил — поражение целей, находящихся в пятидесяти — ста метров от залегшего спецназа. Этот случай — стал первым.

Было и в самом деле страшно. После каждого попадания — земля ощутимо вздрагивала, и спецназовцев даже с такого расстояния окатывало жаром. Пыль, дым, летящие в разные стороны остатки дувалов — какие-то долетали и до них. Командир группы — как-то раз попал под огонь веселых, вчера отметивших чей-то день рождения артиллеристов — но и тогда так страшно не было…

Они не сразу поняли, что самолет прекратил огонь. Какое-то время — выстрелов уже не было и взрывов, сотрясающих землю — тоже не было, а они все лежали, закрыв головы руками.

Потом — кто-то поднялся. Непечатно высказался — и закашлялся. Потом поднялся еще кто-то и еще…

— Черт…

Через путь поднятой пыли и дыма — желтыми пятнами зловеще проглядывали костры. Что-то горело…

— Пошли, что ли?

— Начать… кхе-кхе… выдвижение. Разбиться на четверки, проверять каждый дом. Сулиман — остаешься с ранеными.

— Есть.

Они пошли вперед, прикрывая друг друга и сторожко поводя стволами автоматов по сторонам — видно не было ничего, но и противник, если кто-то уцелел в этом аду — тоже ничего не должен был видеть. Непонятно было — что тут могло уцелеть, в таком аду — температура около нуля, а тут — жарко. Ноги постоянно натыкались на что-то.

— Справа чисто.

— Слева чисто.

— Идем…

Один из спецназовцев пнул чудом уцелевшую дверь, ведущую во дворик — и отшатнулся от пахнувшего в лицо жара.

— Тут ничего.

В некоторых местах разрушило даже дувалы, хотя афганцы их строят — как мини-крепости.

— Стой! Дреш!

Что-то метнулось в дыму, спецназовец еле сдержал палец на спусковом крючке.

— Таслим! Ништ фаери, таслим[53]!

— Держи его!

Душман, непонятно как уцелевший — жутко выглядел, обгорелое, закопченное лицо, борода в крови, руки непонятно в чем, он кашлял. Спецназовец, который страховал своего товарища, мрачно прикинул — не жилец. Скорее всего — легочная контузия, вон кровь ртом идет. Хотя… народ крепкий, может, выживет.

Тот, кто задержал духа — связал ему руки обрезком парашютной стропы.

— Шурави шайтан…

— Караредл[54]!

— Товарищ капитан, есть один дух. Ранен.

— Оставьте. Продвигаемся вперед.

Чем дальше они шли — тем меньше были разрушения, очевидно, летчики постарались отработать так, чтобы не задеть возможное местонахождение американского агента.

— Хэа[55]!

Кто бы это не был — но две автоматные очереди скрестились на боевике прежде чем он успел бросить гранату.

— Бойся!

Все попадали на землю, где-то впереди хлопнула РГДшка. После разрывов снарядов с самолета — взрыв показался слабым и несерьезным.

— Чисто!

— Вон адрес! Дверь!

Спецназовцы, прикрывая друг друга, перебежали к неповрежденному дому — довольно большому. В отличие от остальных он вообще почти не был поврежден, если не считать частично заваленного дувала.

Где эти летуны? Козлы. Вот

— Приготовиться к штурму! На три — один — два…

На три — один ударил в дверь, прикрываясь дувалом — взрыва нет, растяжки нет. Двое — рванулись внутрь, пристроенные к цевью фонари[56] прорезали ночной сумрак в поисках целей.

— Слева чисто!

— Справа чисто!

Еще двое проскочили к двери.

— Один — два…

Удар, один из спецов заходит и сразу пытается уйти влево, но места нет и приходится продвигаться вперед, стараясь не потерять темп. Коридор. Автоматы наизготовку, пальцы — на спусковых крючках.

— Дверь! Здесь дверь!

— Таслим! Таслим!

— Хорош орать. Давай — Зарю и входим.

— Есть!

Из небольшой, размером с боевую осколочную гранату, сверху белой, снизу черной, рубчатой как эспандер — выдергивается чека.

— Бойся!

Спецназовцы едва успели отвернуться — внутри, в одном из немногих уцелевших домов кишлака — оглушительно громыхнуло. Так громыхнуло, что тот, кто стоял в цепи первым — едва не потерял сознание. Показалось — что сейчас крыша на голову упадет.

— Пошел!

Удар по двери, автомат навскидку, яркий луч фонаря режет завесу пыли и дыма. За спиной — то же самое.

— Дреш! Дреш!

Здесь было просторнее, вошедший первым спецназовец отошел в сторону, давая дорогу остальным. Через две секунды — в комнате было уже трое.

— Чисто!

— Чисто!

— На полу! На полу, осторожней!

Два луча фонаря — скрещиваются на лежащем на полу человеке, тот лежит оглушенный и ослепленный, из ушей — идет кровь.

— Дреш!

— Проверь его!

Один из спецов переворачивает лежащего на животе человека — осторожно, готовый отскочить, упасть, подать команду об опасности. Не раз и не два были случаи, когда душок из последних сил выдерживал чеку гранаты и подкладывал ее под себя — подарок ненавистным шурави.

Луч прицепленного к цевью фонаря замирает на лице — грязном, окровавленном, со свернутой набок челюстью, с жиденькой бороденкой.

— Это объект!

— Тащите его отсюда! Пошли, пошли, пошли!

На дворе — приглушенно хлопает взрыв. Спецназовцы ломятся вон из здания, один из них тащит полумертвого американца, закинув руки на плечи.

Двор. Мелькающий свет фонарей, крики и мат, кислый запах взрывчатки. Кто-то лежит на земле, командир группы с полувзгляда понимает — не жилец. Не первый год здесь кувыркается, навидался — лучше иного фельдшера понимает…

— Доклад!

— Тащ капитан, тут кяриз! Замаскированный! Младший сержант Бурятов туда пошел, а там МОНка[57], с. а!

Один из спецов все же не выдерживает — падает планка. Поминая мать и ругаясь на пушту он подлетает к пролому в земле, где взорвалась мина-ловушка, убив младшего сержанта Бурятова, сует туда ствол автомата — и жмет на спуск, продолжая орать непечатное. Подскочивший вторым прапорщик Акопян — хватает его сзади, блокируя руки, тащит его от пролома…

— Ах… б… я… вас… на кол всех… на кол…

— Молчать! Бунчук — берешь своих и отступаете к машинам! Остальные — прочесать здесь все! Связь мне, связь!

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

— Скорпион, я Экран. Боевая задача — приступить к прочесыванию местности, радиус — пятнадцать километров! Обращать внимание на признаки активности, небольшие группы и одиночных духов, движение транспортных средств, особенно малых колонн. Об обнаружении — докладывать немедленно.

— Скорпион — принял, выполняю. Группа разведки — боевой приказ, свободный поиск, радиус — пятнадцать от муравейника. Докладывать немедленно!

— Есть!

Еще года три назад — это было бы невероятно, поисковые действия на таком радиусе и ночью. Сейчас — реальность. Огромный объем фюзеляжа и грузоподъемность Ил-76 дали возможность установить предельно мощную аппаратуру разведки, связи и управления, такую, какая раньше либо использовалась только на земле либо — вовсе не была разработана. Ни самолет ни вертолет — не смогли бы ночью сделать такую работу, на которую был способен Скорпион.

Бывший генеральный секретарь ЦК НДПА. Мохаммед Наджибулла

— Важэл?

— На, на. Дмха!

Может быть, шурави увидят американца и удовольствуются эти. Может быть, если оставить его в живых — шурави этого хватит.

Они выскочили во двор, где-то рядом — что-то горело. Нельзя было медлить ни минуты, в любой момент — над домом мог зависнуть вертолет, и тогда — уже не уйдешь…

— Длта! Длта, рафик командон[58]!

Бывший президент — никогда не останавливался в месте, где не было хотя бы двух запасных путей отхода. Звериным чутьем своим он понял — по земле уходить нельзя, в воздухе — враг. Значит — уходить надо под землей…

Облицованный камнем сухой колодец. Поскрипывающая под ногами лестница. Свет фонарей и сухая, лезущая в нос пыль…

Тот, кто шел первым — это был майор Алади, прикрывающий президента уже несколько лет, и беспредельно верный ему — прицепил аккумуляторный фонарь под цевье, на самодельное крепление. Примкнул к автомату штык старого образца, длинный. Было низко, со всех сторон давила тяжелая, темная земля, идти приходилось согнувшись в три погибели. Но это еще ничего — потом придется ползти.

Кяризы! Лазы, ведущие в горы, туда, где есть вода. Карт кяризов не было ни у кого и никогда, информация о ходах передавалась от отца к сыну, от наличия кяриза зависело — будут тут жить люди или нет. Кяризники — одна из самых уважаемых профессий в Афганистане, бывало — что кяриз начинал отец, а заканчивал — уже сын. Все делалось вручную.

Сухая, холодная на глубине земля. Затхлый воздух, скорпионы и змеи, павшие в зимнюю спячку. Черные чурбаны — подпорки, подпирающие низкий, кое-как укрепленный потолок. Смертельно опасное место.

Но все равно — надо идти. Алади — опытный человек, у него нечеловеческая реакция, он приколет штыком что змею, что кого еще…

Наверху бухнуло — раз, потом еще раз. Все буквально кожей, всем телом ощутили — как дрогнула земля.

— Бомбят…

— Шайтан их забери…

В Афганистане от благодарности до проклятья — один шаг. Точно так же — один шаг от дружбы до смертельной вражды.

— Вро-вро[59]!

И в самом деле, кяриз — совершенно неподходящее место для досужего разговора. Шорох чешуек змеи по песку, негромкий стук железа о камень — все это может предупредить о наличии врага. В кяризе — можно идти даже с закрытыми глазами, если ты достаточно опытен.

Они шли, потом — встали на четвереньки и поползли подобно гадам — а наверху что-то бухало и грохотало.

* * *

— Вро-вро!

Выходы из кяризов — не обязательно были в виде колодцев, некоторые — были пологими. Этот — был пологим. Он вел на склон довольно высокого холма у самого подножья гор. Майор Алади лег на бок, осторожно оттолкнул стволом автомата заслонку, ловко, как змея пополз наружу. Остальные — замерли в ожидании. Сочащаяся в кяриз через открытый лаз ночная свежесть — была как амброзия после душного, тесного кяриза.

Каждый ждал, слыша тихие удары сердца. Наверху — их мог поджидать враг. Если так — то все, зальют керосин в кяриз и подожгут.

В люке — горела одинокая звезда на небе. Их было много — но из люка была видна только одна, холодная, молочно-белая и крупная.

Потом — звезду закрыл человек, сунувшийся обратно в лаз.

— Хиц! Чабак! Чабак[60]!

* * *

Они вылезли на склон, быстро привели себя в порядок — после путешествия по кяризу одежда будет совсем не в порядке, потому что там грязь и есть даже павшие животные. На горизонте — переливались зарницы разрывов, рокотали вертолетные лопасти. Люди старались не смотреть туда…

Осторожно, как их учили щурави — инструкторы — они растянули большое пуштунское одеяло, расстелили карту.

— Сюда — решил президент — к утру дойдем до кишлака, пересидим там день. Потом пойдем дальше.

— Нас кто-то предал. — сказал Шинмари, самый молодой из них

— С этим потом — отрезал президент — сначала уйдем, потом разберемся, что произошло, и кто предал. Выступаем — нельзя оставаться на открытой местности до утра.

Ночью в горах пройти двенадцать километров — много. Но не для воинов — пуштунов.

* * *

Майор Алади, настороженный, как всегда, мягко ступающий по земле в своих сапогах с кожаной подошвой — вдруг застыл, встал как вкопанный, смотря влево.

— Что…

— Цмлый[61]! — он прыгнул на президента, сшиб его с ног и застыл, направив ствол автомата в ночное небо.

Из-за горной гряды — с рокотом выкатились два вертолета, пулеметные очереди полоснули горный склон слева и справа от группы. Это была «караванные» вертолеты, охотники за караванами — нор у них теперь не было прожекторов, были приборы ночного видения отчего было еще страшнее. Ничего — ни яркого света, ни очертаний вертолета — лишь темные тени на фоне более светлого из-за звезд неба, рокот вертолетных винтов, который, кажется — везде, доносится со всех сторон — и громовой, перекрикивающий винты и турбины голос.

— Вы обнаружены, сдавайтесь! Сопротивление бесполезно! Сдавшимся гарантируем жизнь. Сдавайтесь.

Несколько автоматов заговорили в унисон — и, отвечая им, с одного из вертолетов ударил НУРС, пока выше группы. Лежащих на горном склоне — осыпало землей.

— Бывший президент Наджибулла, мы знаем, что вы здесь! Сопротивление бесполезно, сдавайтесь! Шансов нет!

Группа захвата

— Досмотровая группа на сброс! Обезоружить, связать, ожидать приказов!

— Шевелятся вроде еще. Может дать…

— Я тебе дам…

Один из вертолетов проходит над склоном, пока второй — страхующий — прикрывает его с дистанции, из первого — один за другим бросаются в темноту, на склон десантники Высота — метров семь — девять, но для десантника это ничто.

— Сброс произвел! Досмотровая группа на земле! Отхожу в зону ожидания!

— Бортстрелок, держи готовность!

— Есть!

На земле — группа десантников, не раз и не два ходившая на караваны — готовится к самому главному. Это все равно — что взять медведя на берлоге после того, как выследили.

— Шаповал, Абдулов! Приборы у вас?

— Так точно.

— Идете первыми. Стрелять только если они начнут. Постарайтесь брать живыми.

— Есть.

— Подолян — прикроешь его отсюда. Мамедов — давай, бери свою дуру и уходи выше. Работаешь только в самом крайнем случае.

— Есть.

Начиная с 80-х годов — американская армия превзошла советскую в возможности ведения боя ночью. У американцев вертолеты с системой FLIR, радара для полетов в сплошной темноте — появились еще во Вьетнаме — мы и в Афганистане не могли нормально обеспечить ночные полеты. А ведь караваны гоняли ночью! Сейчас, после сокращения ОКСВ в разы — проблема встала особенно остро. Но ее — решали. На БелОМО, не мудрствуя лукаво, скопировали очки ночного видения AN-PVS7, которые удалось захватить в Никарагуа, именно они были на Гвардии младшем сержанте Шаповале и Гвардии сержанте Абдулове. У остальных — на автоматах, снайперских винтовках и пулеметах были ночные прицелы. Это раньше была специальная модификация Н для автоматов и ручных пулеметов, сейчас же — в полевых мастерских под эту модификацию переделывалось все оружие СА, ночные и оптические прицелы поступали во все большем и большем количестве и в некоторых подразделениях — они были уже у каждого.

— Остальным — занять позиции. Стрелять только по команде. Шаповал, Абдулов — вперед!

— Хакарат макава! Хакарат макава[62]! — громыхнуло с вертолета

Душманы — несмотря на то, что еще недавно они были своими, сейчас они были душманами — были метрах в пятидесяти, уже — на дальности броска гранаты. Гвардии сержант Абдулов — перещелкнул предохранитель в среднюю позицию, решив — что если что — саданет очередью, и пусть потом судят. Потому что нет здесь своих — одним духом меньше и хорошо.

— Топак де пар ми дзака ки хиз де! Лаасуна портакра! Лаасуна портакра! Мукавамат макаваи[63]! — громыхало с вертолета

Один из боевиков впереди дернулся — и опережая его движение четко стукнула СВД.

— Мать… — выпустив короткую очередь, Гвардии сержант Абдулов бросился на землю.

— Не стрелять! Не стрелять! Вашу мать не стрелять! Сдавайтесь там, а то всех положим!

* * *

— Ц б каву[64]?

В темноте — отчетливо, слышимо даже через шум и вой вертолетов, через металлический голос команд — щелкнул предохранитель пистолета

— На. На. — сказал бывший президент Афганистана

Он уже все для себя — решил.

ППД «Экран-1» ВСН МО СССР. Авиабаза Баграм. 16 июня 1988 года

Бывшего генерального секретаря ЦК НДПА, Мухаммеда Наджибуллу содержали в ленинской комнате — просто больше негде было, не было свободного места. Было известно, что президент — в молодости занимался боксом и национальной афганской борьбой — поэтому, не далее чем на два шага от бывшего генсека находился зам по физподготовке базы по прозвищу Мускул. Сей субъект был знаменит на весь ограниченный контингент тем, что он выступал перед новобранцами с двухпудовой гирей. Он выходил перед строем с этой гирей, ставил ее и говорил — вот видите, это гиря. Ее можно поднять — при этих словах он ее поднимал. Ее можно поставить — при этих словах он ставил ее обратно на землю. А еще, ей можно перекреститься. И с этими словами — Мускул крестился, но не перстами, а зажатой в кулаке ручкой гири. Те из салаг, до которых еще не дошло, куда они попали — при виде этого зрелища моментально прозревали…

Сразу возник вопрос о том, кто будет обыскивать президента. Для мусульманина личный обыск — унижение, но для советского военнослужащего обыскивать кого-то, тем более того, кто еще недавно считался другом — тоже унижение не из последних. Сошлись на том, что бывшему президенту подобрали в каптерке полный комплект советской полевой формы, и попросили его переодеться, отдав одежду. Теперь — гэбье в одном из ангаров зачем-то ее перетряхивало, вскрывало швы.

Перед дверью ленкомнаты стоял пост — два солдата спецназа, вместо положенного по уставу в таком случае штык-ножа, у них было по пистолету Стечкина и по автомату Калашникова с боекомплектом, в нарушение устава при начале дежурства патрон досылался в патронник. Еще двое, вооруженных точно так же — стояли на улице под окном.

Человек в штатском, поднялся на второй этаж, сделал несколько шагов — и тут же был остановлен зловещим щелчком предохранителя пистолета. Ни положенного по уставу окрика «стой, кто идет», ни вопроса «кто здесь» — просто щелчок предохранителя.

— Свои — сказал он

— Пароль?

— Двина на сегодня…

— Можете идти…

Человек в штатском подошел к стоящим на посту часовым, предъявил красную корочку с тиснением золотыми буквами на обложке — КГБ СССР. Часовой достал блокнот, карандаш и переписал данные удостоверения. Отступил в сторону.

Человек шагнул в комнату, где содержался пленник

— Выйдите!

Начфиз Мускул удивленно посмотрел на вошедшего. Тот был среднего роста, с проседью в волосах — он был ниже президента больше чем на голову.

— Товарищ… опасно.

— Выйдите, майор!

Звание начфиза звали не все. И еще меньше из тех кто знали — прошли бы пост охраны на дверях.

— Я за дверью буду, товарищ… генерал.

Когда за Мускулом закрылась дверь, бывший генеральный секретарь — он не был связан, на нем не было даже наручников — затравленно посмотрел на вошедшего.

— Здравствуйте, рафик Мухаммед. Или саид раис[65]… как там теперь…

— Здравствуй, мушавер[66] — сказал бывший генсек — живой, значит… Не ждал я тебя увидеть, не ждал…

— В жизни всякое бывает. Догадываешься, зачем я пришел?

— Да догадываюсь… Только мне то с этого — чего?

— Жизнь.

— Вот так?

— А ты как думал, рафик, а? Ты думаешь — мы зачем тебя искали? Ты для нас — тьфу. Хочешь, в Пакистан потом отпустим? К семье? Или где она у тебя там… в Югославии…

Бывший генсек ничего не ответил

— Боишься… И правильно делаешь. Тебе, рафик командон, нужно уже не бояться. Тебе надо завещание писать. Замочат ведь тебя.

— Замочат?

— Ну, убьют. Взорвут, застрелят, голову отрежут. Замочат — это так в тюрьме говорят, набрался я там… слов разных.

— В тюрьме, значит, отсиделся, мушавер?

— В ней самой рафик, в ней самой. Добрые люди помогли, есть люди на свете. А сейчас — и реабилитировали вчистую, и на работе восстановили.

— Полковник сейчас?

— Генерал-майор.

— Вырос, значит. Была одна власть — а стала другая власть?

— Так. Знаешь, рафик, что с Крючковым стало?

— Знаю, как не знать. Угрожаешь?

— Предупреждаю. Ты ведь из-за этого переметнуться решил, а? Мятеж устроил, американцев позвал. Из-за этого?

— Из-за этого, не из-за этого… какая сейчас разница, мушавер? Говори, чего надо, и уходи, не … беспокой душу.

— По-русски правильно — не рви душу.

— А ты что, русский, мушавер? Разве так?

— Русский. Русский азербайджанского происхождения. Мы все здесь — русские. Так что, давай прямо, рафик. Говорить будешь?

— Нет.

— Почему?

— Если молчать буду — убьют только меня. Если заговорю — всю семью вырежут, до последнего человека.

— Это ту, которую ты в Югославии держишь? Хочешь, адресок назову?

Бывший генеральный секретарь ЦК НДПА хотел было броситься, но моментально понял — бесполезно. Этого убьешь, другие придут. Нет им числа.

Все замарались, все. И каждому выгребать — по делам его.

— Сам понимаешь, рафик, выбора у тебя нет. Мы, по крайней мере, тебя живым хранить будем. До последнего. Нам свидетель нужен. Я ведь догадываюсь, что там люди — которых словом не свалить.

— Их ничем не свалить.

— Ошибаешься, рафик. Крючков так думал — и где он теперь. Чебриков так думал — и где он теперь. Горбач так думал — и где он теперь? Скверну надо — каленым железом. Иначе нельзя, зараза пойдет. Так что думай, рафик, прямо сейчас думай, времени нет ни минуты. Сыграешь — дадим документы, семью поселим в тихом месте… будешь век свой коротать где-нибудь… подальше от глаз. А врагов твоих — похоронят с тремя залпами. Ну?

— Нет.

— Как знаешь. Завтра передадим тебя ХАД, как положено. Посмотрим, доживешь ли до суда. Бывай, рафик, мне еще твоего брата сыскать надо. Может, он умнее окажется, чем ты.

Москвич встал, пошел к двери…

— Стой! — не выдержал бывший генсек, когда тот уже взялся за ручку — какие будут гарантии мушавер?

— Моих слов тебе недостаточно?

— Человек хозяин своего слова. Захотел дал, захотел взял.

— А слово Председателя Президиума Верховного Совета Союза СССР тебе весомее будет? Хочешь — сейчас к вертушке пройдем?

Бывший генсек немного подумал, потом обреченно махнул рукой. Сильный и крепкий в начале разговора сейчас, он как-то сдулся, съежился, кажется, что даже стал меньше. Он сломался…

— Говори свои вопросы, мушавер. Скажу…

Москвич достал из кармана небольшой японский диктофон — чертовски удобная штука. Вставил две пальчиковые батарейки, сказал «Раз, раз», переключил и послушал как звучит. Звучало нормально. Тогда он положил диктофон на стол, поставил стул напротив.

— Сегодня шестнадцатое мая одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, шесть часов одиннадцать минут по московскому времени. Я, генерал-майор государственной безопасности Аскеров Эльхан Абдулович, находясь в помещении ленинской комнаты авиабазы Баграм Демократическая Республика Афганистан, провожу допрос задержанного Мохаммеда Наджибуллы, бывшего генерального секретаря ЦК НДПА. Назовите свое имя.

— Мохаммед Ахтар Наджибулла.

— Вы клянетесь говорить правду и только правду?

— Клянусь, мушавер, клянусь — сказал бывший генеральный секретарь.

— Тогда вопрос первый. Когда вам впервые предложили участвовать в поставках в Советский союз героина?

— В апреле восьмидесятого года это было.

— Кто предложил вам участвовать в схеме поставок?

— А то ты не знаешь, мушавер.

— Рафик генеральный секретарь, я может, и знаю, но вы должны назвать это имя сами. Вы знаете процедуру не хуже меня.

— Двое пришли. Птицын и Кулаков. Прямо в кабинет. В открытую.

— Вы имеете в виду генерал-лейтенанта ГРУ, советника при Генеральном штабе армии ДРА Птицына Владимира Александровича и полковника КГБ, главного военного советника при Корпусе погранвойск ДРА Кулакова Петра Борисовича?

— Их самых, рафик мушавер. Их самых. Только Птицын тогда еще полковником был, а Кулаков — он не просто главным военным советником при погранвойсках был. Он тут личным представителем Андропова вашего был… он и заварил всю эту кашу…

— Почему вы согласились принять участие в заведомо преступных действиях Птицына и Кулакова?

Наджибулла усмехнулся в усы

— Глупые вопросы, мушавер задаешь. Попробовал бы я не согласиться. Они ведь не просто так пришли. А от Кармаля.

— От генерального секретаря ЦК НДПА Бабрака Кармаля?

— А что, еще один Кармаль есть? От него и пришли. Если бы я отказался — на ХАД другого бы поставили, а меня… в лучшем случае в отставку. А то и… работа то опасная, в Кабуле уже тогда было неспокойно.

— Бабрак Кармаль знал о поставках героина в Советский союз?

— А как не знать? Знал, еще как знал. Только наркоту эту — не в Советский союз поставляли. В Советский союз маковая соломка шла… конопли немного. Остальное дальше шло.

— Куда шло?

— А вот этого я не скажу, мушавер. Не скажу, как не проси.

Аскеров, Москвич — не стал настаивать.

— Хорошо. Вопрос второй — откуда вы брали наркотические вещества?

— Выращивали, откуда же еще.

— Поясните, пожалуйста, смысл слова «выращивали».

— Делянки были, мушавер. Сначала немного, потом больше. Далеко… ваши солдаты туда не совались. Госхозы[67] под это дело создавались. Договорные районы. Ну а часть… конечно оттуда.

— Оттуда — это откуда? Выражайтесь точнее.

— Оттуда — это с той стороны границы.

— С кем именно вы контактировали из членов Пешаварской семерки для покупки наркотиков?

— Хекматьяр, Раббани… Они все время и грызлись из-за того, что у одних доход был, у других его не было. Обидно, понимаешь.

— Вы имеете в виду доход от наркоторговли, так? Так.

— Следующий вопрос — расскажите, каким образом были организованы поставки в Советский Союз наркотиков?

— Как… Была специальная группа в составе ХАД. У нее вертолеты были. Забирали наркотик, доставляли в Баграм. Там принимала советская сторона.

— Кто именно принимал наркотик в Баграме?

— Был тут человек… Фамилия… Сивахин, кажется. Но ты его не ищи. Убили его.

— Кто убил?

— Не знаю. У своего руководства гэбэшного спрашивай.

— Хорошо. Когда это произошло?

— В восемьдесят третьем. Октябрь… не помню.

Аскеров прикинул — примерно в это время окончательно слег в больницу Андропов. Почки… и оттуда уже не вышел. Мингазов… сволочь, признался, что отравил Андропова, и многих других, но зачем — молчит как рыба. Видимо, и у этого — семья.

С..и…

— Допустим. Кто пришел на место Сивахина?

— А никто, мушавер не пришел.

— То есть как. Поясните.

— Пришел Птицын. Сказал, что в наших услугах советская сторона больше не нуждается. Теперь он все будет делать сам.

— Когда это было?

— Да примерно — тогда же.

Решили отключить афганцев, чтобы не делиться. Возможно — из-за этого же убили Андропова… Нет, скорее — чтобы не мешал.

— Кто и каким образом передавал вам деньги за оказанные услуги?

— Птицын передавал. Прямо в кабинет приносил.

— Сколько именно?

— Немного. Наличными.

— Какими именно?

— Доллары. Американские доллары.

— А счета?

Бывший генеральный секретарь вскинул голову, прожег Аскерова ненавидящим взглядом.

— Какие еще счета?

— Обыкновенные. В швейцарском банке. Юнион Банк Свисс. Да ты не переживай так, мы все равно деньги снять не сможем. Просто знаем, что счет там есть. Сколько там?

— Достаточно.

Аскеров снова не стал настаивать.

— Какие именно суммы передавал вам Птицын и как часто?

— Десять… пятнадцать тысяч… каждый месяц.

— Долларов США? Десять — пятнадцать тысяч долларов США?

— Долларов США.

— Хорошо. Кто еще в афганском руководстве был в курсе схемы?

— Кармаль был.

— Еще?

— Не знаю. Про Кармаля знаю точно.

— Лаек?

— Не знаю, говорю же, мушавер.

— Хорошо. Кто убил полковника Кулакова?

Наджибулла усмехнулся.

— Ты еще спрашиваешь, мушавер? Ты его убил…

Аскеров покачал головой.

— Я не убивал Кулакова.

— Как знаешь — легко согласился Наджибулла — но и мы его не убивали. Не убивали мы его. Ищи у себя, кроме ваших — некому.

— Найдем. Как часто вы контактировали с Птицыным после конца восемьдесят третьего?

— Часто. Как и раньше. Он ведь мне платил.

— То есть как — платил?

— Так и платил, мушавер. Деньгами.

— Сколько?

— Семь… десять тысяч.

— Долларов США в месяц?

— Их самых. Долларов США в месяц.

Шайтан… как же просто. И какие мы все-таки дураки… Как облажались… с Амином, с Кармалем, со всеми. Никому просто в голову не приходило, что лояльность этих брехунов, рассуждающих о коммунизме как дикарь о высокой кухне — стоит ни много, ни мало — десять тысяч долларов США в месяц. Гнали сюда… стволы, муку, машины, строили им заводы на халяву. Но всё, что они стоили, все вместе, всем их головотяпистым кагалом — это десять тысяч долларов США в месяц.

Уму непостижимо.

— Кому еще кроме вас Птицын приносил деньги?

— Это не знаю, мушавер. Про себя знаю — скажу. Про других — не знаю.

Им же цена всем в базарный день — смятый трешник…

Генерал Аскеров вспомнил своего отца — тот после того, как пришел с войны устроился в милицию, дослужился до начальника РОВД. Вспомнил, как тот искреннее плакал, несколько дней плакал и скрипел зубами, и был чернее тучи, так что домашние боялись подойти — когда одного из его подчиненных поймали на взятке. Помнил радость отца и опасливое восхищение соседей, когда он, ефрейтор пограничных войск, прибыл на десятидневную побывку к себе на родину. Зеленые петлицы, значок отличной боевой и политической…

А эти… Тот же … товарищ Наджиб, как он себя называл. Когда Кармаль бежал из Афганистана — этот был послом в Иране. Тоже бежал — но не забыл с собой кассу посольства прихватить. Все — проститутки дешевые… э, кутарингесси джаляб…

Некстати подумалось — хорошо, что отец так рано умер, да простит Аллах такие мысли. Он умер с гордостью за своего сына. Он не пережил бы позора, если бы узнал, что его сына, тогда уже полковника КГБ посадили в тюрьму, он не принял бы его дома, он просто не понял бы — что ему не говори. Хотя нет… он умер бы от горя, увидев своими глазами что творится в стране…

— Сменим тему. Вопрос — назовите пункты, через которые проходил контрабандный транзит героина. Это был Ташкент?

— Какой Ташкент, мушавер… ничего то ты не знаешь. Ташкент слишком часто проверяли. Это был аэродром в Оше, там какие-то ваши авиаполки базируются. Оттуда дальше.

— Куда — дальше?

— И этого я не знаю. Я знаю, откуда ваши борты приходили. Дальше — не знаю, ищи там, мувшавер.

— Найдем. Следующий вопрос. Про кого еще из советских военнослужащих, советников, иных лиц с советским гражданством вы знаете, как об участниках схемы наркотранзита.

— А вот этого — не скажу, мушавер.

— То есть, как — не скажете?

— Так. Выполни то, что обещал — тогда поговорим.

— Запись прерывается …

Генерал Аскеров нажал на кнопку. Наджибулла старался не смотреть допрашивающему его мушаверу в глаза.

— Играешь… — неопределенно сказал москвич

— Мое дело. Пока семьи не увижу — ничего не скажу. Мне все равно — что жить, что умирать, мушавер. Если надо — так и расстреляйте меня за то, что я сделал. Семье жить дайте. Об одном прошу, мушавер, семье жить дайте. Как братьев вас прошу…

Генерал спрятал диктофон в карман, поднялся со стула.

— Вовремя ты о братстве сейчас вспомнил. Козел.

— Подожди! — Наджибулла остановил генерала у самой двери.

— Ну?

— Ты кое-что не понял, мушавер. Кое-что очень серьезное не понял. Ты думаешь, это мы все затеяли: я, Кармаль и несколько нехороших людей в командовании контингента и КГБ? Нет, мушавер, это не так. Все с верха шло, с самого верха. С вашего верха. Кармаль в Афганистан приехал — он про это уже знал, готовился это делать.

— Бред какой-то.

— Это так, мушавер, хлебом клянусь. Рафик Кармаль при мне ругался, говорил, что Советы войну затеяли и нас втравили.

— Не только он это говорил. Вы все это говорили.

— И я говорил, мушавер, но дело не в этом. Вы и в самом деле эту войну — сами затеяли. Ты сейчас пойдешь звонить — подумай хорошо, кому ты будешь звонить. Как бы не получилось так, что ты позвонишь самому злейшему врагу.

— Назови мне их, чтобы этого не произошло.

— Не могу, мушавер, да я и знаю то их не всех. Но семью в Москву привезешь — назову. Кого знаю.

— Тогда сиди. Жди. И молчи.

Генерал вышел из комнаты, аккуратно закрыл дверь.

— Никого к нему не пускать, никого. Следите, чтобы он не совершил самоубийства. Если ему принесут еду и воду — требуйте, чтобы тот кто принес, попробовал все это сам. Обыскивайте каждого, кто входит, и никакого оружия.

— Нам довели при постановке на пост… — сказал один из охранников.

— Сохраните его, ребята. Сохраните — За отвагу получите, только за то, что несколько часов тут стояли. Нет — в дисбате сгниете…

Когда генерал ушел, охранники переглянулись. Потом один из них кратко высказал все, что думает по этому поводу. Нецензурно.

* * *

Генерал зашел в центр связи базы. Когда он шел сюда в голове мелькнула мыслишка, а что если и… Но тут же — он упрекнул себя. Человек, который его сюда послал — он же его считай и из тюрьмы вытащил, и не только его — многих. Он его сюда послал и задание дал… не может быть, чтобы и он… Не на себя же охотиться.

— Покинуть помещение! — приказал генерал— Аскеров, когда настроили связь с Москвой — всем, включая дежурных операторов.

— Но… не по инструкции же…

— Кто из дежурных знает азербайджанский?

— Никто, товарищ генерал.

— Хорошо, дежурные остаются, все остальные — вон. Быстро!

Про себя он решил — если говорить на азербайджанском, те, кто будет слушать — должны будут сначала найти переводчика, потом все это перевести. Переводчика найти не так то просто. Так он выиграет хоть пару часов…

Когда лишние с поста вышли — он прервал связь, набрал на терминале другой номер. В ожидании ответа нервно постукивал пальцами по краю стола. Сейчас, сегодня — многое решится. Пан — или пропал.

Наконец — с той стороны ответили…

— Бу, Гейдар-эфенди[68]

— О мэнэ[69]? — в трубке послышался знакомый голос Председателя Президиума Верховного Совета СССР, хриплый, приглушенный аппаратурой космической связи.

— Бэли кох. О ади адлари хазирдир. Бютюн адлари[70].

— Сабит калишмишдир. Кох яхши. Мэн хошбэхт одлум. Сиз бир сей лазимдир[71]?

— Бэлитэяре вэ киса заманда. Бу, кох тэклюкэлидир[72].

— Тэйяре дерд саат сизэ оласак. Она оф онун гёзлери алмак емтеиб[73]

— Мэн хэр шэи баса дюшдюм, Гейдар — эфенди[74].

— Мэн Москвада сизин юшун беклиёрум. Эхсен[75].

Генерал Аскеров положил трубку. Машинально вытер руку об костюм — трубка скользила в мокрой от пота руке…

* * *

Самолет прибыл через четыре часа. Это был не Ан-12 или Ил-76 как можно было ожидать. Это был старый Ил-18 Салон, самолет командующего Туркестанским военным округом. Лететь — предстояло с полным комфортом.

Генерал Аскеров с удовлетворением отметил, что когда он зашел в комнату с четырьмя автоматчиками — Наджбулла дернулся. Думал, что расстреливать… мелкие они все. Как-то так получается, что на нашей стороне оказывается всякая рвань. Аскеров лично знал Масуда и был уверен — этот — не сдаст.

— Время переодеваться, Саид раис. Давай, не тяни время. Самолет ждать не будет.

Бывший генеральный секретарь снова переоделся — на смей раз в типичную для спецназа «эксперименталку», которую бывалые предпочитали всем другим видам формы. На голову — натянул шапочку с прорезями для глаз, раскатал до шеи. Поверх — накинул бронежилет.

— Дай ему — кивнул Аскеров

Один из солдат подал бывшему президенту свой автомат, тот не взял.

— Да не бойся ты, саиди. В автомате патронов нет, это чтобы ты как он был. А он — как ты — вот и посмотрим — кто кого.

Играть президента Наджибуллу — четко осознавая, что на пути к самолету он может стать мишенью для снайпера — вызвался рослый уроженец Новосибирска. Не за медаль.

Президент перехватил автомат, проверяя его на вес — а вдруг.

— Пошли.

В коридоре — не протолкнуться, парные посты, оружие у всех до единого. Генерал Аскеров идет первым, дальше — пятеро, четверо, и в центре еще один. Президент идет впереди — слева, и никто, даже те, кто сейчас стоит на постах, не знают, кто из этих пятерых — бывший президент Наджибулла.

Генерал выругал себя — он просил охрану, но никак не думал, что найдут столько свободных от работы обормотов, чтобы поставить на каждом углу. Он уже отчетливо понимал, с чем имеет дело, и какова глубина пропасти, в которую ему и его группе приходится смотреть. Пропасть, из которой не выбраться, пропасть, в которой может сгинуть и страна и весь народ. В стране растет количество наркоманов, появились героиновые наркоманы, агентура доносит о появлении в среднеазиатских республиках сетей оптового распространения наркотиков, подпольное тестирование показало, что наркомания проникла и в систему МВД. Если Наджибулла назовет имена — появится возможность накрыть если и не всю сеть разом — то, по крайней мере, ее существенную часть, выбить из цепи самое важное ее звено — советский участок транспортировки. И уничтожить всех тех, кто к этому причастен.

Они спускаются вниз. У выхода из штабного здания — попыхивает мотором БТР-80, боковой люк, чертовски неудобный — открыт.

Один за другим — все они залезают внутрь, машина с утробным ревом начинает двигаться, катится по бетонке аэродрома к посадочной площадке.

У самолета — поставлен трап, это одно из наиболее уязвимых мест сейчас — на трапе человек беззащитен от выстрела, нет никакой возможности для маневра, и если правильно выбрать позицию…

— Сидеть и ждать…

Генерал выбирается из бронетранспортера, не выключающего двигатель. Крупнокалиберный пулемет уставился своим раструбом в сторону гор. У трапа — двое, с автоматами.

— Идите отсюда. Вы нам не нужны.

— Товарищ полковник приказал…

— А я приказываю — шагом марш отсюда! Доложите полковнику, что это мой приказ.

— Есть…

Генерал осматривается по сторонам. Машины на бетонке… аэродром живет своей жизнью, идет боевая работа нельзя просто так остановить целую военную базу, ключевую в регионе.

И любой — вон хоть тот тэчист[76] у вертолета, перебирающий двигатель — любой момент выстрелить. Никто не знает — сколько людей замешано во все это. Сколько? Кто они? Как, на чем их взяли? Кто сейчас — контролирует цепь.

Генерал наклоняется к люку.

— Идем в том же порядке. По одному. По моей команде. На трапе не задерживаться. Первый пошел.

Первый — один из назначенных телохранителей — бежит. Перепрыгивая через ступеньку по трапу. Он уже понял — что дело неладно.

— Второй пошел!

Эта цепь… Не может быть, чтобы наркота шла только в Союз, в Союзе просто нет столько потребителей под нее. Наркота и в самом деле шла за границу, и те кто ее поставлял — уже перекуплены. На корню перекуплены, до последнего, они может и сами не понимают, что счет в заграничном банке — это крючок, с которого не сорвешься, всю губу раскровенишь, а не сорвешься.

— Третий пошел!

Третий — Сам. И тоже дурак. Дурак набитый, хотя… мы сами виноваты. Мы все это допустили, а афганцы… они просто не такие циничные как мы. Это сейчас они… научились, и даже нас переплевывают.

Наджибулла скрывается в салоне самолета

— Четвертый пошел!

И все-таки как легко все продаются и покупаются. Правильно Гейдар-ага тогда говорил, на дне рождения, правильно. Пьяный был — а правильно говорил, как никто правильно. Мы все — никогда не ели досыта, любого из нас купить — за кило сосисок. Поляков… генерал… Аллах, что он получил за предательство. Набор инструментов американских? Какую-то утварь? Телевизор, магнитофон? Это генерал ГРУ![77] За что людей покупают? Да ни за что, за мечту, за мишуру покупают, за дрянь всякую.

Что-то надо делать. Пока не развалилось все — окончательно. Но что?!

— Пятый пошел!

Чем берут американцы? Да очень просто — он сам в зоне шпиона встретил — мало успел сдать, да и не знал почти ничего ценного — потому не расстреляли, пятнаху сунули. Все просто — приезжаешь в Нью-Йорк, в торгпредство, и первое что ты видишь — это супермаркеты в посттаможенной зоне. А там — ассортимент, какого в наших Березках не было никогда, хоть за право пользоваться Березками — ты кому только задницу не вылизывал. Машину? В СССР ты в очереди на нее стоишь, унижаешься перед профкомом — а тут на каждом углу магазин, надо — зашел и купил. Квартиру? Какая квартира, тут в квартирах нищие живут, на митинги на машинах приезжают. А нормальные американцы в собственном доме живут.

Так и пришел — сам пришел, никто его не вербовал, за руку не тянул. Пришел в ФБР, сдал всех, кого знал, сказал, что будет работать на американскую разведку, только бы получить американский паспорт и семью перевезти. Когда — такое было у нас, когда — кто-то переходил вот так вот к нам? Не перебегал — а добром переходил. И не упомнишь… после войны еще, говорят, бывало. А у нас — как в зоне, противопобеговые мероприятия, по КГБ и ГРУ собирают людей в актовом зале и зачитывают сов секретный приказ, что мол смертные приговоры Верховного суда СССР будут исполняться в том числе и за границей. Это что — а?

Все. Теперь самому. Ступеньки… одна, вторая. Только не дернуться, только не побежать.

Прошел.

Генерал, он же Москвич — прошел в салон. Наджибулла, не снимая маски, пристегивался к креслу.

Генерал посмотрел на часы. Несколько минут… черт, что так долго.

Еще двое — тоже в масках ввели в салон самолета третьего, в маске и с наручниками. Расстегнули наручники на одной руке, приковали к креслу. Потом — сорвали маску. Человек с забинтованной головой, которому успели оказать медицинскую помочь — испуганно озирался по сторонам.

— Куда мы летим.

— В Ташкент, — ответил генерал. На душе было скверно — как плюнули.

Яков Шифф возвращался домой.

— А… а что мне будет? Меня… расстреляют?

— Пряников дадут … — сказал генерал, и добавил вполголоса — да кому ты нахрен нужен, ограш[78] такой.

— Взлетаем, товарищ генерал? — в салоне появился второй пилот.

— Взлетаем. И как можно скорее.

* * *

— Вышка, я ноль семьдесят первый, рулежку закончил, предполетные выполнил, прошу разрешения на взлет.

— Ноль семьдесят первый, я вышка. Взлет разрешаю. Ветер северный, слабый. После взлета уходите в северном направлении, занимайте эшелон четыре тысячи. Сектор свободен.

— Вас понял, спасибо.

Командир самолета Ил-18 Салон, возившего командующего Туркестанского военного округа, опытный и много повидавший подполковник — довел РУДы до нужной точки — и отпустил тормоза. Самолет покатился по бетонке Баграма, набирая скорость.

* * *

— Неладное дело…

— В чем неладное, Герасименко?

Один из офицеров спецназа, стоящих в тени ангара — отвернулся, зло сплюнул на землю.

— Товарищ полковник, добром все это не…

— Смотрите!

Самолет командующего Туркестанским военным округом уже взлетел, он уже заходил на вираж, чтобы выйти в сектор набора высоты — как вдруг что-то полыхнуло, что-то маленькое и яркое — и самолет этот — вздрогнул, как живой, как гусь, подстреленный дробью на охоте. Было видно, что все четыре двигателя работают — но из фюзеляжа — валил дым, тянулся за самолетом.

— Твою мать!

— Герасименко! Что рот разинул — тревожную группу в ружье и бегом к вертолету! По местам, по местам!

Было видно, что самолет ранен не смертельно, что экипаж пытается сделать все возможное, чтобы развернуть и посадить машину. Ему почти удалось это сделать — все-таки самолеты старых моделей делались прочно, рассчитывались на самые экстремальные условия — и даже взрыв в салоне Ил-18 выдержал. Ему уже почти удалось развернуться, на поле выли сирены, срочно освобождали все полосы, в экстренном порядке прервали заправку заправляемых бортов, навстречу уходящим в укрытия заправщикам катились, полыхая огнями сирен аэродромные пожарные машины. Но видимо — все было предопределено — Богом, или теми, кто не хотел, чтобы бывший генеральный секретарь ЦК НДПА Мохаммед Наджибулла добрался до Москвы. Самолет сорвался в самый последний момент, уже нацелившись носом на полосу — вместо более-менее плавного скольжения, он вдруг сорвался в штопор и пошел вниз, все сильнее кренясь на левое крыло.

И ударился об землю, вспыхнул погребальным костром — на виду у всей базы Баграм. Кто говорит, что рукописи не горят — горят и еще как. Рукописи, дневники, компромат и его носители — все равны перед пламенем…

Те, кто скрывал правду — добились своего. Пока.

* * *

Указ Президиума Верховного Совета СССР

О присвоении звания Героя Советского Союза

генерал — майору госбезопасности Аскерову Эльхану Абдуловичу

За успешное выполнение заданий по оказанию интернациональной помощи Республике Афганистан и проявленные при этом мужество и героизм присвоить звание Героя Советского Союза (посмертно):

Аскерову Эльхану Абдуловичу — генерал-лейтенанту.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

Г. АЛИЕВ

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

Т. МЕНТЕШАШВИЛИ.

* * *

Листовка

Правоверные! Несколько дней назад на многострадальной земле Афганистана был задержан жид Яков Шифф. Этот человек тоже приехал в Афганистан для того, чтобы делать джихад и сеять смерть. Сначала на афганскую землю незваными приходили правоверные — из Саудовской Аравии, Ирана, Алжира, из других стран. Потом незваными стали приходить безбожники — из Китая, Америки — и они говорили, что ведут джихад. А теперь на многострадальную афганскую землю вести джихад приходят уже жиды! Видано ли это, был ли когда раньше такой позор и оскорбление ислама? Разве есть в джихаде место жидам? И разве не лжецы и вероотступники те, то приглашают на афганскую землю жидов, чтобы сеять смерть?

По решению временного правительства в городе Кандагаре будет проведен суд над жидом Яковом Шиффом, который посмел явиться в Афганистан, чтобы шпионить.

Правоверные! Только от нас сейчас зависит, будет ли Афганистан жить в мире, или по-прежнему на его земле будет литься кровь. Объединяйтесь! Вступайте в отряды самообороны! Изгоняйте с вашей земли иностранцев, многобожников и жидов! Только мы, народ Афганистана, имеем право решать судьбу своей Родины!

Аллаху Акбар!

Председатель временного правительства Афганистана

А.Ш. Масуд.

Лэнгли, штат Виргиния. 17 июня 1988 года

Первая информация о провале операции в Афганистане пришла с большим опозданием: у ЦРУ в Афганистане не осталось нормальных источников, активов. Точнее — они то были, просто с ними не было нормальной связи, нужно было послать человека, который бы восстановил контакт с источниками. Его послали — как на Луну и без обратной связи. О том, что произошло — информацию передал агент, работающий в Москве, который вышел на связь с американцами совсем недавно, работал за обещание перевезти его и всю его семью в Штаты и которого не успели разоблачить. Он сообщил, что в Афганистане сотрудниками КГБ СССР при привлечении частей специального назначения (спецназ) отслежен и взят живым высокопоставленный сотрудник ЦРУ США и бывший генеральный секретарь ЦК НДПА Мухаммед Наджибулла. И тот и другой — взят живым и до сих пор находятся на советской военной базе в Афганистане.

Кстати, про инициативника. Опытный волк разведки серьезно бы задумался над ситуацией. Только что— в Штатах был арестован некий Олдридж Эймс, начальник отдела внутренней контрразведки ЦРУ, выдавший КГБ всю разведсеть в странах Восточного блока. Об этом — большую статью под названием «Охота на ведьм» написала Правда, где естественно — Советский союз открестился от каких-либо контактов с Эймсом. Но профессионалы с обеих сторон железного занавеса понимали суть игры: статья — это предупреждение тем, кто готовится предать и оплеуха врагам, мол, если у вас человек, профессионально занимающийся борьбой с проникновением в аппарат разведки шпионов сам становится шпионом — то вся ваша структура сгнила насквозь. При таких обстоятельствах, появление инициативника, да еще старшего офицера ПГУ КГБ выглядело сомнительным: он не мог не знать, что произошло и нужно было быть либо отчаянным смельчаком, либо редкостным кретоном, чтобы идти к американцам. Но в ЦРУ США работали тоже люди: они разом лишились всех своих источников, и им нужно было хоть что-то, чтобы оправдать существование гигантского департамента по борьбе с советской угрозой. Инициативника наскоро проверили: наполовину еврей (по матери, фамилия русская), обойден при продвижении по службе — есть мотив предать. Значит, сойдет. Агента назвали Трубадур и взяли на контакт.

В условиях холодной войны существовал цивилизованный способ решения проблем, подобной той, которая сейчас встала перед американской разведкой. В федеральной тюрьме томился Олдридж Эймс, советский агент — идеальный кандидат для обмена с советским КГБ, баш на баш и никаких обид. Такое делалось не раз, и не два, существовала целая процедура подобного рода действий, излюбленным местом для обмена была либо венгерско-австрийская граница, либо Западный Берлин. Но увы — только что специальным помощником директора ЦРУ был назначен некий Гас Авратакис а он при подобных случаях — разве что кипятком не писал. Узнав о том, что произошло одним из первых в ЦРУ — через секретаря Заместителя директора по анализу — Гас Авратакис приказал срочно собираться всем своим — оперативной группе по Афганистану.

* * *

— Какой придурок додумался послать туда еврея? Мать вашу, у кого хватило ума послать туда еврея?!

Гас Авратакис, руководитель специальной группы по Афганистану в ранге специального помощника директора ЦРУ в бешенстве ходил по своему кабинету на седьмом этаже здания в Лэнгли. Благодаря своей дружбе с исполнительским персоналом — ему удалось получить кабинет больше и удобнее, чем у директора. Директор сидел в угловом, зимой он продувался и по конфигурации он был неудобным.

— Сэр, это был единственный подходящий человек — робко возразил Марк Миллер — нужные языки, в том числе русский, таджикский, опыт жизни в России, и…

— Господи, он еврей! Вы можете это понять — еврей! У вас мозги совсем отказали, а? Теперь — с этим евреем, пойманным на джихаде, поднимется такая буча! Русские это знают, как вы думаете, почему они не расстреляли его, а устраивают открытый суд?!

Сам Гас Авратакис в то время, как несколько придурков устроили операцию с посылкой еврея в зону боевых действий — находился в поездке по странам Ближнего Востока, восстанавливал старые связи, завязывал новые и смотрел, что уже успели обосрать. Для того, чтобы противостоять русским, вооруженным тяжелыми штурмовиками и новыми вертолетами — нужно было принципиально новое оружие.

— Это послужило вам уроком?!

— Да, сэр — ответил Миллер, который, по правде и был во всем в этом виноват

— В таком случае, давайте подумаем, как будем вытаскивать нашего парня из лап русских…

Одной из отличительных черт Авратакиса было то, что он довольно лояльно относился к подчиненным. Его карьера была полна взлетов и провалов, и он считал, что если человек делает дело — провалы неизбежны, их не бывает только у тех, кто ничего не делает. Главное — чтобы человек искренне переживал за дело, стремился сделать его как можно лучше — и если это есть, то простить можно многое. Почти все.

Судя по виду сотрудников оперативной группы — никто из них не желал лично отправиться в Афганистан на помощь попавшему в беду агенту. Да и сам Авратакис этого не желал… он был смелым, даже храбрым — но не сумасшедшим.

— Так, парни… Мне думается, нам потребуется тяжелая артиллерия. Мне нужно два толковых парня, чтобы съездить с ними в Пентагон. Возьмите с собой все материалы по этому делу. Они нам пригодятся…

* * *

В Пентагоне — на стоянках как всегда не было место, это означало, что русские в очередной раз что-то замышляют. Приткнуть машину удалось только за КП, в неположенном месте — под стеклом оставили карточку, чтобы не нарваться на штраф. Документы у них проверили дважды: первый раз на входе, второй раз — перед входом в сектор, занятый командованием USSOCOM. Там была своя охрана, пусть из военных полицейских, как и везде — но выглядела она весьма внушительно.

Марка Вебера, один из офицеров USSOCOM, который входил в комиссию по Афганистану, и к которому всегда можно было обратиться с маленькой просьбой — они нашли в ситуационной комнате, он разговаривал с каким-то бригадным генералом внушительного вида. Авратакис подождал, пока он в очередной раз по привычке осмотрится, махнул рукой. Вебер кивнул, плавно закруглил разговор, и через несколько минут уже подошел к ним, поднявшись по лестнице.

— Что тут у вас происходит? Выглядит как улей, в который ткнули палкой

— Получены новые сведения. Русские собираются сбить американский самолет американским же ракетным комплексом Стингер в одной из стран Залива. Мы сейчас активируем все, что у нас есть, чтобы прикрыть аэропорты. А у вас что?

— У нас есть пропавший агент. Слышал?

— Да… — Вебер помрачнел

— Какого черта его никто не прикрывал?

— Это не так просто.

— Черт возьми, а что там сложного?! — взорвался Авратакис — выделить пару крепких парней на подхвате?

— Эй, а как эти парни, по-твоему, должны работать в Афганистане! Не зная языка, не имея даже нормальной исходной информации. Там сейчас осиное гнездо! По нашим данным, русские сейчас создают дивизию специального назначения. Дивизию! Люди Масуда видели многих из нас, они учились в наших лагерях и знают, как мы работаем. Черт возьми, а почему бы вам не замочить Масуда, как русские замочили уль-Хака?!

— Извини — Гас похлопал маленького спецназовца по плечу — извини.

— Да ничего. Я понимаю, что это проблема, но не надо винить в ней только нас.

— Я и не виню. Найдется кофе?

В кабинете Вебера — кофе нашлось, и даже в достаточном количестве. В углу — на стене, на пыльном пуштунском ковре, который хозяин кабинета купил на приграничном рынке западнее Пешавара в восемьдесят седьмом — висел автомат АК-74, подаренный моджахедами. Скорее всего — ни одного из дарителей этого уже не было в живых.

— Я слышал, это был еврей?

— Эмигрант из Израиля — неохотно подтвердил Авратакис — местные евреи уже трясут задницами по кабинетам.

— Почему бы им не отправить туда Саарет Маткаль[79]?

— Очень смешно…

Гас одним глотком допил кофе, стукнул бокалом об стол, намекая, что не отказался бы от еще одной порции.

— Что есть у вас? Мне надо знать?

— Немного. У нас есть кое-какие независимые от вас контакты, в частности в Карачи. Прошла информация, что в Афганистане был очень серьезный бой и захвачен американец. Живым.

Авратакис наклонился вперед

— Ты уверен, что живым?

— Ни в чем нельзя быть уверенным сейчас. Но парень, который говорил об этом — сказал, что русские взяли кого-то живьем.

Это было очень важно. Информация, которая пришла из одного источника не может считаться информацией. Для того, чтобы она считалась информацией, нужно хотя бы одно независимое подтверждение. Сейчас у Авратакиса их было два — информацию московской станции ЦРУ подтвердили источники военных и китайская резидентура в Пакистане. После того, как русский медведь проснулся и рассвирепел — Китай имел все основания опасаться за собственное будущее и шел на сотрудничество с американцами.

— Что ты хочешь от нас?

— Этого парня надо освободить. Мы слишком часто стали проигрывать.

— Как ты себе это представляешь?

— Как? Возьми несколько крутых парней, которые просиживают здесь штаны и качаются как культуристы и направь их туда. Как в Рэмбо — III.

— Это не фильм. И в Мэриленде — найдется куда больше ублюдков, без толку протирающих штаны.

— Уровень Е[80] никогда не пойдет на это.

— Тогда Управление поставит вопрос о том, какого черта специальные силы подчинены местным пердунам и для чего они созданы, если мы боимся их использовать.

Вебер внимательно посмотрел на наглого ЦРУшника. Нельзя сказать, что у них были плохие отношения, они делали одно и то же дело и стремились к одному и тому же — разрушить Советский союз. Более того — они работали в одной команде. Но сейчас — Вебер был раздражен наглым напором гражданского, ЦРУшника. Пусть и знал его не один год.

— Ты уверен, что президент встанет на вашу сторону?

— Черт возьми, Макс, о чем мы говорим вообще! — взорвался Авратакис — я тебя не узнаю! Красные трахают нас, как хотят, а мы боимся дать им как следует по морде!? Наш парень в плену и я хочу его оттуда вытащить! Вот и все, что я хочу, я пришел сюда не торговаться за бюджет или ради другой подобной хрени. Просто помоги мне, вот и все!

Майор Вебер задумался

— Есть здесь один парень… На одну ступень выше меня, но толковый офицер. Он здесь в командировке… я его приведу и потолкуете. Может быть, придется слетать в Форт Брэгг или в МакДилл[81]. Есть пара свободных дней?

Авратакис улыбнулся

— После вояжа на Восток — хоть неделя…

— Тогда он тебе позвонит. Но не сегодня.

* * *

Получив в Пентагоне скользкий и уклончивый ответ от Макса Вебера, занимающего гораздо более высокую реальную должность, чем та которая значилась в ведомости на выдачу жалования, Авратакис не пошел на кольцо Е. За то время, пока он занимался афганской проблемой он поднаторел в обхождении бюрократических рифов в Вашингтоне и знал, что это ровным счетом ничего не даст. В блоке Е обитают важные птицы — генералы, мундир которых свободно может сойти за бронежилет во фронтальной проекции, для них сотрудник ЦРУ — это нечто среднее между скунсом и хорьком, нечто такое, что стоит держать от себя подальше. Но все эти ребята, которые обожают дорогостоящие игрушки — чертовски сильно зависят от парней на Капитолийском холме, которые каждый год утверждают им бюджет. И любого из двенадцати конгрессменов, сидящих в комиссии по бюджету — они готовы носить на руках и целовать им ботинки. Вот почему — Гас Авратакис сел в полагавшийся ему по должности темно-синий бронированный Олдсмобиль-98 и отправился на Капитолийский холм, где засел главный идеолог и приводной мотор войны в Афганистане — конгрессмен от второго избирательного округа Техаса Чарли Уилсон.

В середине дня — в центре Вашингтона движение весьма затруднено, припарковаться тоже негде, и лучше было бы спуститься в метро — но Авратакис не хотел бросать машину. Пока водитель нервничал и, цедя через зубы ругательства рывками, как пехотинец от укрытия к укрытию, продвигался по запруженным транспортом вашингтонским улицам — Гас Авратакис думал. И мысли его — были весьма невеселые.

Русские предложат обмен, это к гадалке не ходи. Тот идиот, которого послали в Афганистан — он знал немного, и только по Афганистану, для русских гораздо важнее сейчас выручить Эймса. Они ткнули рожей в лужу все ЦРУ — интересно, кстати, откуда этот полурусский козел Гейтс узнал имя Эймса — а теперь ткнут еще раз. Освободив Эймса и вывезя его в СССР, они дадут всем ясный сигнал: на нас работать можно! Мы никого не оставим в беде и выручим нас в любой ситуации[82]! Так что — привычно пойдя на обмен, ЦРУ только усугубит ситуацию с предательством Эймса, дав сигнал всем остальным, что предавать можно.

Ну, Роджер, ну козел…

Сам Авратакис почти не знал Эймса: в ЦРУ был такой уровень секретности, что ни один сотрудник не знал, чем занимаются другие. Встречались пару раз на совещаниях по советской проблематике, не более. Один раз они сидели на соседних местах и Авратакис, отец которого продавал алкоголь — почувствовал буквально въевшийся в одежду Эймса запашок сивухи. Понял — пьет. Но в ЦРУ, со всеми стрессами и бесконтрольностью, с проблемами в семьях — пили многие, некоторые были готовы уже к обеду, некоторые шли в бар и напивались под вечер. И все было нормально — и только когда этот умник Гейтс, чистюля, шпарящий по-русски лучше русского, указал пальцем — тут и стало всплывать. И Ягуар на стоянке — интересно с каких грабежей. И разорительный развод, прошедший без особых финансовых потрясений. И отдых на дорогом курорте. И две дорогущие картины, которые нашли в доме.

В общем, полный набор. И даже этим разоблачением, позволившим ликвидировать не то что протечку — а настоящую дыру ниже ватерлинии — КГБ им поднасрало, ведь теперь по всему ЦРУ шли проверки, и деятельность многих отделов была просто парализована. И это в то время, когда в Москве у руля — последыши Сталина и русские — как с цепи сорвались.

Господи, может, Гейтс сам спелся с КГБ? Ведь даже вся эта вакханалия, что сейчас творится — на руку русским! Интересно — а кто сдал того парня в Афганистане, ведь не случайно он попался, к гадалке не ходи — не случайно!

Вырвавшись из цепких объятий вашингтонских пробок, Олдсмобиль свернул на закрытую стоянку Капитолия, водитель облегченно вздохнул.

— Приехали, сэр.

— Паркуй машину. Я сейчас.

* * *

В офисе конгрессмена Чарли Уилсона Авратакиса встретила ослепительная длинноногая блондинка с ангельской улыбкой — вокруг Чарли всю дорогу так и вились самые разные женщины. Ее звали… кажется Анита, а может и еще как. С помощью Ангелов Чарли — на Капитолийском холме можно было решить немало вопросов.

— Мистер Авратакис… — защебетала она, сотрудника ЦРУ здесь хорошо знали — мы рады вас снова видеть, но мистер Уилсон прилег отдохнуть и…

Опять…

— Мне можно — заявил Авратакис, отодвигая даму в сторону — сейчас разберемся.

Первое, что бросилось в глаза сотруднику ЦРУ, когда он переступил порог кабинета конгрессмена — это бутылка. Опустошенная на две трети бутылка дорогой водки Grey Goose, она нагло стояла прямо посреди стола, незакрытая и от нее в кабинете был ощутимо неприятный запах. Еще более неприятный запах исходил от конгрессмена Чарли Уилсона, мирно спавшего на диванчике и издававшего рулады носом.

— Вы что, не можете отобрать у него бутылку? Ему же нельзя.

— Сэр, мы проверяем его кабинет постоянно… мы не знаем где он ее взял.

В восемьдесят шестом году Уилсон свалился с обширным инфарктом, врачи давали ему не больше месяца жизни. Бычье, техасское здоровье бывшего морского офицера взяло свое — но врачи предупредили его, что даже одного стакана спиртного может хватить для беды. Уилсон не пил какое-то время — но после того, как русские нанесли по Пакистану атомный удар — он сорвался. Это надо было прекращать.

— Значит, так. Два стакана для хайболла. В одном минеральная вода, немного и растворимый аспирин, таблетки три. В другом томатный сок на треть и два сырых яйца. И побыстрее.

Сын торговца спиртным, Авратакис хорошо знал, как приводить в чувство алкоголиков с минимальными последствиями для их здоровья.

— Да, сэр! — сказала Анита и вылетела за дверь.

Начальник департамента ЦРУ пододвинул стул, сел поближе к дивану, на котором спал конгрессмен. Для гигантского роста конгрессмена, диван был мал и его длинные ноги свешивались за спинку.

— Чарли, Чарли… — со вздохом сказал Авратакис.

Ведь он любил этого человека. Специальный представитель директора ЦРУ был жестким и циничным человеком, он видел слишком много дерьма и грязи, чтобы любить кого-то из людей — но вот этого парня он любил. Конгрессмен Чарли Уилсон сделал намного больше, чем он был должен для защиты интересов Америки, он не предал их и не подставил даже тогда, когда в Пакистане взорвался ядерный заряд и погибли американские военнослужащие и советские предъявили всему миру обломки сбитого в Афганистане американского палубного истребителя и нескольких сбитых американских летчиков — и на них на всех обрушилась очередная Ниагара дерьма. Предложения тогда были самые разные: распустить ЦРУ, объявить импичмент Президенту. Оказалось, что американцы готовы поддерживать тех, кто почти без шансов бьется на переднем крае борьбы с наступающим коммунизмом — но не готовы, чтобы гибли американские военнослужащие. И лишь этот парень — встал с ними плечом к плечу и принял на себя весь удар. Потому и начал пить — почти все, кого он узнал за время многочисленных поездок в Пакистан — погибли. Уйти не удалось почти никому.

— Готово, сэр — вернулась Анита с требуемым.

— Поставь на стол.

Гас Авратакис долил стакан с томатным соком и желтками водкой, размешал живительную смесь коктейльной соломинкой. Потом взял кувшин с водой и бестрепетно вылил кувшин на голову конгрессмена. Тот заворочался, застонал.

— Какого черта. Анелиз…

— Давай, вставай, парень. Русские идут!

Упоминание о русских взбодрило конгрессмена: тот с трудом сел на диване, приглаживая мокрые волосы. Мутные от опьянения глаза сфокусировались на человеке перед ним

— Гас? Какого… черта.

— Такого. На, пей. Пей!

Конгрессмен с трудом поднес стакан с похмеляющим ко рту — и едва не выронил его. Зубы мелко клацали об стекло.

— Ну… ну… не пролей. Давай, пей, это надо выпить.

Конгрессмен с трудом выпил похмеляющее, потом аспирин с минералкой. Начал немного приходить в себя.

— Гас… какого черта. Ты же… в Египте…

— Узнал, что ты бухаешь, и примчался сюда. Какого черта ты опять начал, парень, ты же знаешь, что это тебя убьет!

— Я… я не могу…

— Чего?

Конгрессмен смотрел прямо на Авратакиса, в глазах стояли мутные слезы

— Они… травят меня… но дело… не в этом.

— Мне тоже несладко приходится.

— Понимаешь… Гас… мы их просто бросили. Просто насрали на них… и все… Русские проехались по ним… танками… бросили на них… атомную бомбу… а мы просто на них насрали. Понимаешь это… подлость… когда сбивают несколько самолетов… мы все орем… как резанные … а когда убивают миллион тех… кто поверил нам… нам наплевать, понимаешь, наплевать.

Авратакис вздохнул

— Вот что, Чарли. Ты знаешь, кто я и откуда я. Я видел сколько драк, сколько, наверное, видел один человек из миллиона. Двое парней, приняв на грудь, выходят из бара и чувствуют, что у них накопились проблемы, которые надо срочно решить. Но я кое-что понял. Все драки начинаются одинаково, но заканчиваются по-разному. Я видел парней, которые после того, как им врезали — лежали и хныкали как девчонки. А потом еще и вызывали полицию, чтобы та сделала то, чего не смогли сделать они. Но я видел парней, которые получали по морде, вставали — и снова лезли в драку, даже если противник был ощутимо сильнее и они делали это до тех пор, пока не теряли сознание, пока их не разнимали или пока не приезжала полиция. Таких парней было немного. Но они были. Так вот, Чарли — у нас нет полиции. Никто не приедет. Поэтому — вставай и дерись.

— А что… что случилось то? Ты как то … не в себе.

— Точно. Не в себе. Один парень сунулся в Афганистан. И попал прямиком в лапы медведя. Так что у нас проблема, парень.

Вашингтон, округ Колумбия. 17 июня 1988 года

По пути — Авратакис и Уилсон заехали в одно неприметное местечко, которое содержал парень, отец которого покупал у отца Авратакиса спиртное еще в пятидесятые. Тарелка горячего лукового супа по особому рецепту, очень жирного — окончательно привела конгрессмена в чувство.

— Что произошло? — спросил Уилсон, когда они поедали суп с сухариками

Авратакис привычно оглянулся — вроде ничего подозрительного

— Мы направили парня в Афганистан. Он должен был восстановить контакты там… после всего этого дерьма мы как ослепли.

— Это был американец?

Авратакис еще раз оглянулся

— Хуже. Еврей.

— Еврей?!

— Говори тише!

— Извини… — конгрессмен снова налег на суп

— Да, еврей, черт бы побрал всех наших кабинетных умников. В том то и дело.

— Как он оказался на такой операции?

— Сейчас разбираются, пока известно немногое. Парень — эмигрант из СССР, выехал с семьей в Израиль, потом его отправили на стажировку сюда, мы его переманили. Дали гражданство, чтоб его! Знал языки, считался надежным.

— Считался?

— Я сейчас уже ни в чем не уверен. Может, русские подбросили кукушечье яйцо в наше гнездо.

— Кто еще это знает?

— Пока никто. Не расползлось. Но по данным из трех источников — парень жив.

— Может поговорить с евреями? У меня есть там немало знакомых. Они…

— Ты что, с ума сошел?! Если евреи сунутся туда, это будет катастрофа! Русские и так орут на всех углах, что в джихаде участвуют евреи. Они явно намереваются вывести этого парня на открытый процесс и ткнуть нас в дерьмо. Ты представляешь, что будет?!

Конгрессмен Уилсон, хоть мозги его сейчас были не в лучшем состоянии, работали со скрипом — хорошо это понимал. Он помнил, как взвыли саудиты, когда он предложил покупать высокотехнологичное оружие у Израиля[83]. Это для него Советы — главный враг, а вот те, кто с ними по одну сторону баррикад — готовы схватиться друг с другом, стоит только отвернуться.

— Тогда надо задействовать наших!

— Вот именно. Мы направляемся в Госдепартамент, чтобы пнуть там пару задниц. Потом — сделаем то же самое в Пентагоне. Ты мне нужен, парень. Трезвым и живым. Понял?

Конгрессмен отвел взгляд

— Понял.

— Никакой выпивки. Ни капли!

— Да понял, я …

* * *

В Госдепартаменте самого Авратакиса, если бы он заявился туда один — принял бы в лучшем случае начальник отдела: ЦРУ и здесь не пользовалось популярностью, несмотря на то, что от него, от поставляемой им информации зависели многие дипломатические игры ведущиеся Туманным дном[84]. Но вместе с конгрессменом, который отвечал за ассигнования — их провели на самый верх, туда, где работали чиновники в ранге не ниже заместителя Госсекретаря США.

Правда, когда Авратакис увидел, куда их ведет чрезмерно любезный стажер дипломатическго ведомства — улыбка его погасла.

— Эй, парень, а куда пропал Штрассер? — напористо спросил он

— Сэр, мистер Штрассер сейчас на больничном. Дела по этому направлению принял мистер Хартман.

Черт, черт и еще раз черт!

Артур Хартман, бывший посол СССР в Москве с восемьдесят первого по восемьдесят седьмой годы — он проработал в Москве самое тяжелое и неоднозначное время и вовремя свалил оттуда — до переворота неосталинистов. Теперь его срочно дернули на дипломатическую работу — восстанавливать то, что дипломатическими методами восстановить было уже невозможно. Посол Джек Мэтлок младший все еще находился в СССР — но было признано, что с работой он не справился и его решено было отозвать. В госдепартаменте — Хартман был известен как сторонник нейтральной линии с Советами — «мы такие, а вы такие, с этим ничего не поделаешь, давайте, попробуем что-то продать друг другу». Ожидать от него действенной помощи было глупо.

Хартман, осанистый, седовласый, чем-то похожий на бывшего советского лидера Горбачева, которого убили сталинисты — c радушной улыбкой пригласил обоих в угол кабинета, где стоял стол, пара диванов и устраивали неформальные встречи. Его улыбка никого не обманывала — Авратакис знал, что этот дипломат хитер как лиса, связан с Уолл-Стрит и банкирским домом Рокфеллеров, умеет лгать, глядя в глаза. Не просто так он был в СССР послом в течении всего начала и середины восьмидесятых годов, ох не просто так…

— Слышал, вам дали новый кабинет в Лэнгли — осведомился замгоссекретаря — мои поздравления…

Все это было сказано с недоброй улыбкой патриция, поздравляющего раба с тем, что он чего-то добился в жизни. Авратакис был выходцем с самых низов — а вот у бывшего посла была почти голубая кровь.

— Да, много нынче мест освободилось. Как говорили британские офицеры, поднимая тосты в дни мира — за войну и продвижение по службе.

— Продвигаться можно и без войны.

Авратакис понял, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет.

— Советник, у нас случилась некая неприятность в Афганистане. Мы можем рассчитывать на вашу помощь?

— Смотря на какую. А что там случилось?

— Пропал один наш парень. Попал в лапы медведя, как мы считаем.

— Наш — парень? — уточнил замгоссекретаря.

— Гражданин США — подтвердил спецпредставитель.

— Что произошло? Как он попал в Афганистан? У него была легальная миссия?

— Нелегальная, в том то все и дело. В Афганистане нельзя работать в белых перчатках.

Бывший посол пожал плечами.

— И какой помощи вы от меня хотите?

— Ну, для начала неплохо выяснить бы, жив он или нет, и если жив — то где он находится. В каком он состоянии. Попытаться добиться того, чтобы к нему пустили дипработников.

— Под каким именем он был в Афганистане?

— Джекоб Шифт. Журналист.

— Как он туда попал?

— С территории Пакистана.

Бывший посол добросовестно записал все в маленький блокнот, который имели при себе практически все дипработники.

— Мы направим официальный запрос, господа, посмотрим, что получится. Должен сказать, что ситуация весьма щекотливая. Госдепартамент уже выпустил предостережение для американских граждан, Пакистан является местом, категорически не рекомендованным к посещению. Вы уверены, что он находится у русских?

— Черт, а где же он еще может находиться?!

— Ну, к примеру, в руках бандформирования моджахедов, похитившего его с целью выкупа или шантажа. Там сейчас полно бандитов, промышляющих похищениями людей — слышали, что произошло с польской гуманитарной миссией? Если это так — боюсь, нам придется обращаться к СССР за помощью, а не с претензиями.

Это стало последней каплей для и так истощенного запаса терпения конгрессмена Уилсона, до того просто молча слушавшего.

— Послушайте, мистер! — сказал он, наклонившись вперед — эти бандиты, как вы их называете на самом деле самые храбрые люди из всех, кого я только знал! Пока вы распивали коктейли в большевистской Москве — они с голыми руками шли на советские танки, оплачивая своей кровью то, чего у вас не получалось добиться болтовней! Так что имейте уважение к людям, которые погибли за интересы Америки, мать вашу!

Заместитель государственного секретаря с невозмутимым выражением лица поправил галстук.

— Мистер Уилсон, мы уважаем ваше стремление защищать интересы Америки, но методы, какими вы их защищали, привели к дестабилизации всего региона и первому со времен Хиросимы и Нагасаки — боевому применению ядерного оружия. Ваши усилия привели к тому, что люди в Советском союзе, которых мы всячески поддерживали, которые искреннее хотели разрядки международной напряженности либо уже убиты сталинистами, либо ожидают смерти, а мы — пытаемся спасти еще хоть что-то. Нельзя одной рукой гладить медведя, а другой — бить ему в нос. Этих сталинистов вызвали к жизни вы, сейчас мы имеем дело с ошалевшими от крови зверьми и одному Богу известно, чем все это закончится. Вы можете добиться встречи с государственным секретарем США — но он вам скажет то же, что скажу вам я: внешняя политика Соединенных штатов Америки определяется здесь и в Белом Доме, но никак не на Капитолийском холме. Мы сделаем все, что в наших силах, господа, чтобы выяснить судьбу пропавшего американского гражданина, задействуем возможности, какие у нас есть — но я убедительно прошу вас не вмешиваться и не усугублять и так непростую ситуацию.

— Да какие у вас к чертям возможности… — психанул и Авратакис, вставая — нет их у вас. Вы пляшете под дудку русских — и больше ничего!

* * *

— Вот скользкий ублюдок! — психанул Уилсон, когда они садились в машину — да он, не вылезая из своего офиса, судит обо всем мире! Съездил бы, посмотрел, что там творилось! Козел!

Авратакис мрачно промолчал. Никогда раньше ни один заместитель государственного секретаря не посмел бы так разговаривать с конгрессменом из комиссии по ассигнованиям. Когда их акции котировались как нельзя высоко — Чарли Уилсон устроил несколько показательных расправ с чиновниками, которые посмели перейти ему дорогу в афганских делах, утверждая в Вашингтоне мнение, что не нужно вставать на пути у Чарли Уилсона, когда он занимается афганскими делами. Сейчас, судя по тому, как их принял Хартман — у него серьезная крыша в виде госсекретаря, а то и самого президента. Отношение к афганской проблеме — коренным образом изменилось.

Но это не значит, что сдастся лично он, Гас Авратакис. Вставай и дерись!

— Поехали, Билл. Заедем в Пентагон.

* * *

В Пентагоне с парковками было полегче, не так давно они застроили под парковки несколько гектаров. На вертолетной площадке стояли несколько вертолетов — а это значило, что армия что-то затевает.

Их согласился принять только что назначенный министр обороны, бывший конгрессмен от Вайоминга Ричард Чейни[85]. Хорошего это не обещало — Дик Чейни был республиканцем, а Чарли Уилсон демократом, пусть даже он в военных вопросах кардинально расходился с политикой своей партии. В Вашингтоне Ричард Чейни считался технократом и однозначно человеком нового Президента и по тому, что он им сейчас скажет — Гас Авратакис надеялся понять позицию Белого Дома по всему этому дерьму.

— Господа! — приветствовал их Чейни, выйдя из за своего новенького стола со статуэткой какого то истребителя — рад вас видеть. Конгрессмен.

— Дик… плохо, что ты поработал у нас совсем ничего.

— Лучше не засиживаться на одном месте долго. Кофе?

— И как можно крепче. И моему другу тоже.

Расселись. Стюард в форме военно-морского флота, как в Белом Доме — принес кофе. Кофе и в самом деле был как нельзя кстати — и уставшему Авратакису и похмельному Уилсону.

— Дик, у нас проблема… — прямо заявил Уилсон, отхлебнув кофе, здесь разговор лучше было вести ему — один наш парень влип в скверную историю.

— Где?

— Афганистан.

На лице Чейни ничего не отобразилось. Он уже догадался, где и даже в общих чертах знал эту историю. Чарли Уилсон, придурок проспиртованный, начинает подпрыгивать на месте, только если речь идет, либо об Израиле, либо об Афганистане. Сам Чейни был человеком осторожным и за Афганистан — гроша бы ломаного не дал.

— Скверное место. И что ты хочешь?

— Чтобы ты продемонстрировал, что у нас еще остались вооруженные силы.

— То есть?

— Пошли кого-нибудь туда! Этого парня надо вытащить и как можно быстрее!

Чейни снял очки и положил на стол.

— Ты что, совсем свихнулся, Чарли — грубо сказал он — что ты хочешь, чтобы я сделал? Послал туда Дельту? Или пару авианосцев? Ты хоть соображаешь, о чем говоришь?! Там настоящее осиное гнездо, только вместо меда — дерьмо! Ты в нем уже по уши и хочешь, чтобы в дерьме был я?! Там русские, Чарли! А мы не воюем с русскими.

— Когда ты будешь рассказывать про русские ракеты, подводные лодки и бомбардировщики — я припомню тебе это Дик.

Дик Чейни с мерзкой улыбкой откинулся на стуле

— Сначала переизберись, Чарли — с мерзкой улыбкой ответил он — перевыборы в твоем округе скоро, а я слышал, у тебя с этим будут о-о-очень большие проблемы. Да и в Палате представителей — у вас уже далеко не большинство. Ты этого не знал?

Уилсон с шумом отодвинул стул.

— Да пошел ты! Мразь коммунистическая.

И в этот момент, Гас Авратакис понял — что политика «забыть про Афганистан раз и навсегда» — это негласная политика администрации президента и ничего с этим не поделаешь. Все равно, что долбить лбом бетонную стену. И ему — стоит притихнуть, если он хочет оставаться на своем месте и делать хоть что-то. Он не знал, что политика эта изменится на сто восемьдесят градусов и уже очень скоро.

Белый Дом. 17 мая 1988 года

Президент Соединенных штатов Америки Рональд Рейган мог торжествовать последнюю свою победу, точнее — последнюю удачную уловку, ибо везде и всюду он побеждал уловками. Русские схватили большую кувалду и долбанули со всей мочи ровно тогда, когда он «отбывал» второй срок. И он удалился — то ли в нейрохирургическую, то ли в психиатрическую больницу — оставив своего вице-президента, а теперь де-факто исполняющего обязанности президента Соединенных штатов Америки Джорджа Герберта Уокера Буша расхлебывать все это дерьмо.

Нечего сказать — удружил.

Исполняющий обязанности Президента Соединенных штатов Америки сидел за столом в положенном ему по должности овальном кабинете, схватившись за голову. Голова болела. Она начала болеть еще с момента пробуждения — видимо, от погоды и недосыпания, но после чтения «ранней пташки» — совершенно секретной разведывательной сводки, которая распространяется по Вашингтону с курьерами — робкие, затухающие аккорды боли перешли в оглушительное крещендо. Он уже выпил лекарство — и теперь сидел и ждал, пока оно подействует.

Нужно было просто сидеть, не двигаясь и ни о чем не думая — и боль постепенно уйдет. Он знал это по опыту. Первое — получалось. Второе — нет.

Джордж Буш не был злым или жестоким человеком, он был консерватором, и довольно миролюбиво настроенным игроком. Во время одного из секретных совещаний Совета национальной безопасности — он высказал серьезные опасения относительно проводимой «ястребами[86]» агрессивной политики в отношении СССР — речь тогда шла о поставках моджахедам зенитно-ракетных комплексов Стингер. Это решение далось намного тяжелее, чем это казалось непосвященным — все отлично понимали, что это будет прямым вызовом советской державе. Рано или поздно — ракеты найдут, найдут пусковые контейнеры от них, в а самом худшем случае — возможен набег спецназа через границу и захват лагеря вместе с американскими инструкторами. Опасались все. Зия уль-Хак, когда ему сказали о том, что американцы приняли решение поставить в зону конфликта Стингеры — побелел как мел и сказал: Это конец, долго нам не прожить. Опасения премьер-министра Великобритании были столь серьезны, что она подняла эту тему на личной встрече с Рейганом — она уже тогда предупредила: нельзя одной рукой гладить Горбачева, а другой бить его, это может закончиться очень плохо и для Горбачева и для всех них[87]. Опасался и Буш — в отличие от Рейгана он служил, участвовал в войне, был сбит — и знал, какие страшные вещи могут произойти. Но тогда победили консерваторы, точнее даже не консерваторы — а ястребы. Сейчас — кое-кто из них был мертв, кое-кто под судом — а ему приходилось разгребать то, что они натворили. В Кремле сидели сталинисты, внешняя политика СССР стала не в пример более агрессивной, в Пакистане творился сущий кошмар, а русские, по донесениям ЦРУ — спешно модернизировали свою армию, явно собираясь действовать. Разведсеть в СССР была утрачена полностью — а теперь еще и американский разведчик попал в руки русских в Афганистане. Очередной скандал будет как нельзя кстати…

Утром у и.о. президента уже успел побывать Скаукрофт. Генерал-лейтенант ВВС, мормон, ранее занимал высокие посты в Стратегическом авиационном командовании. Среднего роста, сухощавый, с фанатичным взглядом — Буш просто побаивался его. Скаукрофт принес ему план нанесения ответного удара в Пакистане и Афганистане — а так же на самой территории СССР. Переброска в район конфликта подразделения Дельта, спецназа морской пехоты на паре десантных кораблей, поддержка со стороны уцелевших структур пакистанской разведки и моджахедов. Планировалась серия ударов по стратегическим объектам в СССР и Афганистане, так подразделение Дельта должно было взорвать какой-то там стратегически важный тоннель, а моджахеды — каскад плотин на юге СССР. В качестве составной части плана — предусматривалось силовое освобождение американского разведчика, даже с привлечением ВВС США.

Джордж Буш не хотел этого. Это было безумием. Форменным безумием, с теми, кто сейчас сидел в Кремле, это могло закончиться нападением спецназа на территорию США, взрывом американского авианосца или американской военной базы, организованной компанией террора против американских граждан по всему миру. Только недавно — заместитель директора ЦРУ Роберт Гейтс доложил о том, что на базах по всему Ближнему востоку идет активная подготовка больших групп палестинцев с участием советских специалистов. Это и раньше не было новостью — только раньше готовили в Крыму и без особой огласки — а теперь массово и на месте.

К чему катимся…

В дверь кто-то постучал, сначала президент подумал, что это Секретная служба, они обязаны заглядывать каждые несколько минут и проверять, жив он, или уже окочурился. Но это оказался один из его секретарей.

— Господин президент, на линии Лондон. Госпожа Тэтчер…

Ее только и не хватало…

— Соединяйте.

Президент — для краткости теперь его называли именно так — твзял трубку одного из телефонов. Мельком покосился на красный, в углу

— Госпожа премьер-министр, соединение установлено — доложил мужской голос

— Спасибо… — а вот этот, резкий и властный, был хорошо знаком — Тэтчер. Как невовремя…

— Джордж…

Проклятая британская фамильярность. Если она к нему обращается по имени — значит, хочет о чем-то попросить. Он это уже знал.

— Да, госпожа премьер-министр.

— Джордж, мне только что сообщили о трагедии в Афганистане…

Вот как… Интересно — кто сообщил?

— Русские убили президента Афганистана Наджибуллу, последнего законно избранного главу государства. Они нашли его и убили, слышите Джордж?

— Да.

— Мы не должны это так оставлять. Нельзя этого так оставлять!

Голос буквально звенел в трубке, отдавался болью в висках

— Да, наверное — неуверенно согласился Буш

На противоположном конце провода — миссис Тэтчер сжала губы так, что они стали напоминать тонкую алую линию на несвежем, без косметики лице. Одной из самых больших ошибок, какую мог совершить любой политический лидер мирового уровня — была недооценка Маргарет Тэтчер как политика и как человека. Дисциплина, стальная решимость, фанатичная вера. Ирландские террористы, попробовавшие давить на нее голодовкой — умерли с голоду. Шахтеры, попробовавшие протестовать против закрытия нерентабельных шахт — были разогнаны дубинками и резиновыми пулями. Террористы — получили свой Принцесс-Гейт[88]. Аргентина — свои Фолкленды, при том, что Соединенные штаты Америки придерживались по отношению к Аргентине благожелательного нейтралитета, а Франция даже во время конфликта продолжала поставлять туда противокорабельные ракеты[89]. Сложно было найти тот момент, где Железная Леди проиграла схватку и именно в период ее правления — Великобритания очнулась от морока, накатившего на нее после разрушения колониальной империи, и уверенно пошла вперед.

Отношения с Советским союзом у нее были вначале отличные — ей удалось найти общий язык с Горбачевым, новым советским лидером. В немалой степени ей помог новый резидент КГБ в Лондоне, полковник Олег Пеньковский, который встал на путь предательства и передавал секретные данные британской разведке. Но взаимоотношения с Горбачевым нельзя было объяснить лишь тем, что Тэтчер могла видеть его карты — она искренне искала дружбы с ним и даже не раз заступалась за него перед Рейганом. Смерть Горбачева просто взбесила ее — она почувствовала себя преданной. Как и все англичане — Маргарет Тэтчер отличалась лютой ненавистью к России в любой ее ипостаси, она считала, что Россия является постоянно присутствующей угрозой всей западной цивилизации и ее надо уничтожить любыми средствами. Русские были и остались варварами, на них может быть хороший костюм и они могут знать английский — но они все равно останутся варварами. Как только Горбачев сделал несколько шагов навстречу Западу — они его зверски убили, а потом — не менее зверски расправились с Пакистаном — бывшей британской территорией. Сбросили на нее две атомные бомбы! Это решение русских, принятое и претворенное в жизнь совершенно хладнокровно, без консультаций с кем-либо — показало, что русские готовы на все. Готовы погибнуть сами — но уничтожить при этом Запад. Поэтому — задача подрыва и разложения Советского союза в британской тайной политике стала целью первого приоритета, в Пакистане нелегально действовал САС — целый эскадрон на постоянной основе и плюс — так называемое «контрреволюционное крыло». У Британии остались агенты в СССР — от них Тэтчер узнала, как погиб Горбачев и многие другие — агенты были и в Соединенных штатах Америки. По тайной директиве несменяемого советника по вопросам обороны и безопасности — Британия вела активный шпионаж против США. О том, что в Афганистане пропал, вероятно захвачен русскими кадровый американский разведчик — Тэтчер узнала едва ли не раньше, чем Джордж Буш и решила что это — шанс, который она так долго ждала. Она позвонила до обеда — стараясь ковать железо, пока оно горячо. И твердо была намерена победить и на этот раз.

— Джордж? Вы слышите меня?

Буш прикрыл микрофон рукой, постучал по столу, привлекая внимание охраны. Показал, чтобы ему принесли воды.

— Джордж!

— Я слушаю.

Господи… Только бы заткнулась…

— Мы должны что-то предпринять против Советского союза! Нельзя отдавать ему Афганистан, вы слышите!

— Что вы предлагаете?

— Надо усилить работу в Пакистане! Настоять на вводе войск!

О боже…

— Конгресс не пойдет на это. Там произошел ядерный взрыв. Никто не захочет рисковать заражением наших ребят.

— Джордж, я не говорю про большие контингенты! Часть людей пошлем мы сами! Но нам нужна помощь.

— Какого рода?

— Техническая и финансовая…

Буш прикинул. Перераспределить средства в рамках НАТО в пользу Великобритании вполне возможно. Даже не надо будет запрашивать Конгресс, все эти расходы идут по закрытым статьям. Дано что-то пообещать, иначе эта мегера не отстанет.

— Думаю, это стоит обсудить… — неопределенно сказал Буш

Чья то рука поставила перед ним поднос с бокалом с водой и двумя таблетками аспирина.

— И нам еще нужны будут люди.

Этого только не хватало…

— Совсем немного. Люди, которые умеют действовать во враждебном окружении. Такие, какие действуют у вас в Латинской Америке. Можно даже попробовать набрать людей там. Основной фронт борьбы с коммунизмом проходит не в Латинской Америке, он проходит в Пакистане, Джордж. Только там мы сможем, как следует пустить русским кровь!

Президент вспомнил, что совсем недавно он встречался с новым министром обороны — своим старым другом по Техасу Ричардом Чейни и каким-то генералом в черном берете. Генерал — был первым командующим силами специальных операций. Новым родом войск, призванным действовать в условиях локальных конфликтов, в необъявленных войнах, на территории противника, в том числе без объявления войны и без раскрытия государственной принадлежности. Никто из американцев в жизни не признал бы этого — но поводом к созданию Командования специальных операций стали действия советского спецназа в Афганистане и уровень угрозы для Соединенных штатов Америки от наличия в Советской армии такого количества подготовленных специалистов. До этого угроза спецназа, масштабных диверсий воспринималась как теоретическая — а вот в Афганистане она перешла в совершенно практическую плоскость.

Можно поговорить с Диком. Пусть решает.

— Джордж. Куда вы пропали?

— Я на месте. Думаю и это можно обсудить.

— Вот и отлично. У нас есть группа военных и гражданских специалистов, они находятся на полигоне в Нью-Мексико. Я пошлю кого-то из них, чтобы согласовать условия конкретно.

Маргарет Тэтчер была в своем репертуаре. Противника — она всегда добивала до конца.

— Да… будет неплохо.

— До свидания, господин президент. Передайте семье пропавшего разведчика мои самые искренние соболезнования.

— Обязательно передам…

— До свидания.

— Господин президент, соединение прервано по инициативе британской стороны — доложил оператор

Буш положил трубку на рычаг. Принял аспирин, поднялся со стула — и чуть не упал, схватился за стол. Но работать было нужно, кроме него — не кому. Не время, чтобы свалиться…

Президент вышел в приемную. Чертов ублюдок Ронни, сидел бы сейчас здесь и расхлебывал то дерьмо, что натворил с русскими. Империя зла, твою мать! И что теперь делать? Половина кабинета ему ни хрена не подчиняется, что хотят то и творят.

— Пригласите Дика Чейни. Через час. Нет больше никого не надо… И пока… больше я никого не приму.

* * *

Ричард Чейни — живой, деятельный, ухватистый — появился через час. Плюхнул на стол папку с документами. Ему нечего было бояться — не он облажался…

— У меня были гости — сообщил он

И.о. президента смотрел на него больными, красными глазами

— Сэр, с вами все в порядке? — забеспокоился Чейни.

— Да… все в порядке. Кто был?

— Конгрессмен Уилсон. И с ним какой-то ЦРУшник.

— И что?

— Окрестили коммунистическим сукиным сыном.

Раньше бы Буш посмеялся. Но теперь ему реально было плохо.

— Сэр…

— Вопрос по Афганистану. У ЦРУ там какой-то парень попал в переплет. Он в руках русских. И возможно — русским удалось убить последнего президента Афганистана, который выбрал свободу и пошел против них.

Чейни лишь пожал плечами — это не он облажался и не его ведомство

— Сэр, лучшее, что мы можем сделать, так это держаться отсюда подальше. Мы не можем позволить себе сейчас второй Вьетнам.

— Мы не можем пускать там ситуацию на самотек — сказал президент.

Лишь несколько дней назад — они говорили совершенно об обратном. Чейни собирался крепить стратегическую оборону: в этом был смысл: на программе СОИ можно распилить больше, чем на поставке сотни специальных вертолетов для спецназа. И неважно, что спецназ вертолеты использует каждый день — а спутники СОИ, скорее всего, превратятся в космический мусор, так и не сделав ни одного выстрела.

— Сэр, там сложная ситуация…

— Я знаю это, черт побери! — разозлился Буш — может быть, хоть ты не будешь говорить мне о сложностях, а будешь решать их!

— Варианты есть — мгновенно перестроился Чейни

— Какие?

— Думаю, остались связи, контакты. Надо их активизировать.

— Конгресс съест нас живьем — сказал Буш

Чейни лишь кивнул, показывая, что Конгресс ничего не узнает — он об этом позаботится.

— Как насчет денег?

— В разумных пределах. Только что звонила Тэтчер…

Министр мгновенно сделал выводы. Звонила Тэтчер — значит, это после разговора с ней старый друг выглядит так, что краше в гроб кладут. И готов сделать все — только чтобы эта гарпия от него хоть ненадолго отстала…

— Есть люди, которые много могут. Мы совсем недавно объединили их в USSOCOM, командование специальных операций. Это настоящие парни, серьезные. Круче морской пехоты. Если кто и сможет надрать задницу советским в Афганистане — так только они.

Буш отрицательно покачал головой

— Вопрос не в этом. А в том, что мы обосрались. И ситуация может стать еще хуже, если русские выведут нашего парня на открытый суд. Этого нельзя допустить, мы потеряем добрые контакты с Востоком. Мне наплевать на моджахедов — но шейхи вкладывают деньги в нашу экономику. А она сейчас висит на волоске. Я так понял, что этот парень не американец?

Чейни согласно кивнул

— В принципе, нет, сэр. Родился в СССР, еврей, его родители переехали в Израиле. Управление нашло и привлекло его, он хорошо знает языки. В том числе и редкие. Я не знаю всего, но мне кажется, его планировали привлечь к вещанию на мусульманские республики СССР на их родном языке с территории Пакистана. А когда все накрылось медным тазом — Управление не нашло ничего лучшего, как послать его туда без должной предварительной подготовки и подстраховки.

— Мы должны решить эту проблему — уверенно повторил вице-президент.

Одно из достоинств высшего руководящего поста — это то, что если ты не хочешь говорить что-то прямо, ты можешь не говорить это прямо. Одно из достоинств хорошо подобранной команды — это то, что собранные в нее люди понимаю тебя с полуслова, с намека.

— Проблема будет решена, сэр — моментально перестроился Чейни и кивком дал понять, что все правильно понял — мои люди умеют действовать в любых условиях и выполнять любые приказы. Это настоящие профессионалы.

— Нет, не то… — покачал головой Буш — мы не можем себе позволить еще раз рискнуть в этом регионе американцами. А что если русские схватят и их? Слишком большой риск, мы не можем себе это позволить

Перед президентскими выборами…

— Найди кого-то… кто готов поработать на нас.

Чейни прикинул — пока у него в голове ничего не было, но он знал что найдет решение. Решение всегда есть, надо только не лениться и шевелить мозгами.

— Пара дней, господин Президент.

— Хорошо. Думаю мы можем себе позволить пару дней.

— И сэр… — Чейни неопределенно повел пальцами в воздухе — нужно какое-то … законодательное закрепление.

Буш недоуменно уставился на своего подчиненного. Только что он допустил нарушение субординации и вопиющее проявление нелояльности.

— Какое еще законодательное закрепление?

— Нечто… общее, сэр, не конкретно по этому делу, а вообще. Нужно… что-то делать с законом Форда, он выбивает почву у нас из-под ног. По сути, любое действие, какое мы совершим в Пакистане — будет противозаконным. Разве что кроме раздачи денег подонкам — но мы уже нарвались на это, не так ли?

Буш прикинул — самое время соваться в оккупированный демократами Конгресс с таким…

— Решение Совета национальной безопасности тебя устроит?

— Полагаю, что да, сэр.

— Это хорошо. Потому что больше — все равно ничего не будет. И помни — тихо, без шума, без статей в прессе. И можешь мне не докладывать, что вы там делаете — обо всем узнаем из газет. Теперь — давай, по остальному, что там у тебя на подпись?

Пентагон. 17 июня 1988 года

Из Белого дома секретарь по делам обороны Чейни возвращался в хорошем настроении. В числе документов, какие он привез в Белый дом — ему удалось подсунуть документы на закупку полутора сотен новейших вертолетов по хорошим ценам и документы по лазерному оружию ПВО — развитие системы СОИ, которое шло ни шатко, ни валко. Что бы ни случилось дальше — день прошел не зря…

Вернувшись к себе в офис, в Пентагон — Чейни вызвал доверенного человека и передал ему подписанные президентом контракты для того, чтобы как можно быстрее «провести их по бухгалтерии» — то есть зарегистрировать и сделать все иные необходимые действия. Чейни никогда не брал взяток напрямую — он поступал намного хитрее. Все оборонные подрядчики — знали, к кому надо обращаться и с какими компаниями надо заключать контракты… например, на юридическое и лоббистское сопровождение своих усилий. Деньги двигались по такому сложному и запутанному каналу, что даже Служба внутренних доходов[90] вряд ли смогла бы разобраться в этом. Об этом знал только автор системы — Ричард Чейни.

Чейни был умным. Более того — он вероятно был самым умным человеком в Вашингтоне на сегодняшний день. И одним из самых богатых людей среди политиков — общественность знала менее чем о десяти процентах его подлинного состояния. Так что поговорка «если ты такой умный, то почему такой бедный» — тут была не к месту.

Своего босса, через которого он решал все свои вопросы и вопросы которого он был вынужден решать в порядке взаимной любезности — он понял правильно. Вице-президент США Джордж Буш приказал не спасти, а убить попавшего в беду агента ЦРУ. Убить, чтобы русские не вывели его на открытый суд и чтобы не испортились отношения Америки с арабскими монархиями. То что он был не американец… не совсем американец — в общем, намек был яснее некуда.

Проблема была в том, что дело предстояло сложное и опасное. С большой вероятностью провала. Раз ЦРУ не смогло нормально внедрить своего человека — у министерства обороны шансов еще меньше… или, по крайней мере, не больше. Если произойдет провал — кому то за это надо будет отвечать. Иран Контрас напугал многих, страх чувствовался до сих пор. Парочка болтунов, парочка пронырливых и наглых репортеров — и вот администрация на грани развала, а президент — на грани импичмента. Как только начнутся поиски виноватых — одним из главных, если не главным кандидатом на роль козла отпущения будет он сам. А вице-президент даже в Конгрессе — откажется признать тот факт, что он отдал приказ и скажет, что никаких приказов он не отдавал и его неправильно поняли.

Так и будет. Все дерьмо — всегда стекает вниз.

Немного подумав, министр обороны принял решение — сыграть двумя руками. Если вице-президент приказал ему предпринять спасательную операцию — он и будет ее предпринимать. Сейчас соберет совещание, поставит на нем вопрос о возможности проведения именно спасательной операции — и тем самым заручится свидетелями. Отдаст приказ готовиться какому-то из спецподразделений — и тоже к спасательной операции, а не ликвидации. Одновременно с этим найдет верного человека, одного верного человека и уже ему — отдаст приказ на ухо. Только ему, только он будет в курсе и больше никто. А пошлет он его…

Ради того, чтобы разобраться с ситуацией на месте и подготовить площадку для высадки спецподразделений. Провести первичную разведку объекта. Если потом будут копаться в документах — он подстрахует себя, указав там понятную и не противоречащую официальной цель этой миссии.

Требования к этому человеку. Первое — он должен быть сильно в чем-то замазан. Так, чтобы если он и начнет говорить — чтобы ему никто не поверил. Можно кого-то замазанного в Иран-Контрас, можно — в южноамериканских делах, там мясников полно. Хорошо бы иметь на этого человека компромат. Он должен быть офицером среднего звена, мечтающим чтобы его заметили… такой найдется. И он должен быть профессионалом, потому что лучше бы эту работу выполнить. Все таки — не хочется, чтобы вице-президент в нем разочаровался.

Человек… Один верный человек.

Его поисками он займется потом. Сейчас надо прикрыть свою задницу…

Освежившись ледяным чаем, Чейни начал обзванивать своих людей, собирая их на совещание по вопросам Афганистана.

Первым — он позвонил генералу Колину Пауэллу. Первый генерал с черным цветом кожи, он стал известен в армии, когда снялся в ролике против расизма. Наверх его поднял министр обороны Каспар Уайнбергер, сделав своим заместителем, потом Рейган был вынужден назначить советником по вопросам национальной безопасности: все более подходящие кандидатуры замазались в деле Иран-Контрас. Карту генерал читал туго, в вопросах национальной безопасности разбирался не больше чем людоед в сортах шампанского и на совещание по вопросам Афганистана не так уж и рвался. Но сказал, что пришлет своего заместителя, который и тащил всю работу за него — профессионального дипломата, сильно замазавшегося в Латинской Америке — Джона Дмитрия Негропонте. Это и нужно было Чейни — Негропонте он знал давно и хорошо — и как человека и как профессионала. Взгляды на должный миропорядок у них были совершенно одинаковыми — такими, какие сделали бы честь Гитлеру или Геббельсу.

Правильные по нынешним временам взгляды.

Второй звонок — он сделал директору АНБ, генерал-полковнику Уильяму Одому. Бывший военный атташе в Москве и ярый антисоветчик потребовался ему вот зачем: у АНБ огромный и плохо контролируемый бюджет. Если речь идет о размещении в Пакистане — то будет разумно откусить часть куска от бюджета Агентства национальной безопасности, разместив в Пакистане станции прослушивания сигналов советских войск. Под это дело — запросто можно было провести обеспечение безопасности этих станций и их персонала в виде целого батальона спецназа. Генерал Одом был занят — но обещал прислать своего доверенного человека: министр знал, что это будет полковник Клайв Пик, специалист по грязным делам, который лично пробирался нелегально на территорию Советского Союза в молодости. Выбираясь назад — он убил двоих советских пограничников и очень этим гордился — фуражка одного из них до сих пор висела у Пика в его кабинете в АНБ как напоминание.

Последним — он позвонил своему подчиненному, генералу Джеймсу Линдсею, командующему силами специальных операций. Этот звонок был единственным, который сделал не сам министр, а его помощник — остальные звонки передоверять было опасно. Сам генерал был в Форт Бреге, улаживал дела, какие обычно и бывают при организации нового подразделения… да какого там подразделения — целого рода войск! Техника, имущество, тренировочные комплексы. Его присутствие и не требовалось — достаточно было, чтобы он послал кого-то дельного из тех, кто сейчас в Вашингтоне. Генерал обещал немедленно распорядиться.

Последний звонок — секретарь Чейни снова сделал сам. И не только позвонил — но и распорядился послать машину за последним человеком, присутствие которого на совещании он считал необходимым. Это была советолог, доктор политологии, эксперт по делам Советского Союза при Совете национальной безопасности Кондолиза Райт.

Дамочка еще та… Негритянка, поступила в университет Денвера. Вовремя поняла, что на пианино играть не получится и выбрала международные отношения своей специализацией. Главную роль в ее становлении как советолога и политика сыграл профессор политологии, доктор Джозеф Корбелл, бывший советник чешского президента Бенеша и ярый антисоветчик и антикоммунист. Конди Райт неоднократно бывала дома у профессора Корбелла, где подружилась с его единственной дочерью по имени Мадлен Олбрайт. С Олбрайт они поддерживали отношения до сих пор: Олбрайт была главным экспертом по Советскому союзу при администрации Картера, фактически была одним из заместителей Збигнева Бжезинского. В это же время — Кондолиза Райт работала в антисоветской команде Б[91] ЦРУ США, созданной директором ЦРУ Джорджем Бушем — именно эта команда и ее теоретические выкладки положили начало резкому обострению напряженности между США и СССР в восьмидесятые. Сейчас — Олбрайт преподавала в университете Джорджтауна, поскольку было время республиканцев — но было известно, что у демократов она состоит в теневом кабинете.

К Советскому союзу, объекту ее изучения — Кондолиза Райт питала ненависть. Возможно, это было связано с тем, что в свое время, когда в Москве она проходила практику как стажер ЦРУ — КГБ устроило против нее провокацию и вышибло из страны. Провокация заключалась в том, что советская женщина пожаловалась в милицию на то, что пьяная американка приставала к ней с требованием секса. Конечно же, это была провокация и более ничего — как месть за то, что мисс Райт по ночам ходила считать горящие окна в здании советского Генерального штаба. Но в ЦРУ ее все равно после этого не взяли.

Конди Райт единственную из всех не пустили бы в Пентагон — даже как посетителя — поэтому, министр отправил свою бронированную машину со своим помощником и пропуском на предъявителя. Со всем уважением — туда и обратно…

Первым — в кабинете министра появился невысокий, жилистый офицер с майорскими знаками различия и именной планкой «Вебер» на груди. Он четко козырнул министру…

— Сэр! Майор Вебер явился по приказанию генерал-полковника Линдсея, сэр

— Вы специалист по Афганистану? — министр рассматривал майора и то, что он видел — ему нравилось.

— Да, сэр!

— Работаете здесь, в Пентагоне?

— Так точно, сэр, специалист по планированию

Министр вспомнил, кто это. Про него докладывали — тот самый майор, который путался в темным компаниях с ЦРУшниками и конгрессменом Чарли Уилсоном, который нахамил ему в этом самом кабинете. Но это сейчас говорило скорее в пользу майора, чем против него. Он вспомнил, что Вебера предлагали перевести на какую-нибудь дальнюю базу.

— Сэр!

Министр взглянул на часы — время еще есть, остальные так просто не доберутся — в этот час в Вашингтоне пробки

— Присаживайтесь, майор. За то время. Которое у нас есть — давайте, попробуем что-то сделать с моей безграмотностью. Итак — что происходило в Афганистане и Пакистане за последнее время, майор? Только начистоту…

* * *

Как и предполагал министр — остальные появились примерно через час. Этот час он потратил с пользой — теперь он знал, что делать и как. Что там происходило и почему. Налажали, конечно, здорово, но можно кое-что поправить.

— Джентльмены… — он кивнул одетой в строгий костюм мисс Райт, чтобы не упоминать ее — я должен сообщить вам, что вице-президент приказал действовать. Решения Совета национальной безопасности, санкционирующей нашу активность в Афганистане и Пакистане пока нет, но оно последует в самое ближайшее время. Я собрал вас здесь для того, чтобы мы вместе приняли решение — что мы будем делать и как.

Думаю, многим уже известно, а тем, кому неизвестно до тех довожу, что вчера в руки советских солдат в Афганистане попал высокопоставленный сотрудник ЦРУ, направленный туда для восстановления агентурной сети. Кроме того — по неподтвержденным данным убит последний законно избранный президент Афганистана. Русские добились своего. Президент интересуется этой ситуацией и хочет что-то сделать для афганцев.

Чейни оглядел собравшихся. Все молча сидели и слушали его. Негропонте смотрел в стол, присланный генералом Линдсеем майор чему-то улыбается, Пик как всегда держит маску.

— Конди, как считаешь, у нас есть шансы против русских?

— Шансы есть, господин министр. Но их немного, это надо признать сразу.

— Когда я выбирался от русских, у меня их было не больше — сказал Пик

— Об этом потом — подытожил Чейни — мисс Райт, что мы можем сделать? У русских есть уязвимые места?

Элегантно одетая женщина утвердительно кивнула головой

— Шансы есть всегда. Сейчас советское руководство раскололось на два клана. Первый клан — это генеральный секретарь Соломенцев и поддерживающий его Громыко. Скорее всего, ведущим в этой связке является именно Громыко, бывший министр иностранных дел, очень опытный и жесткий советский дипломат. Вторая команда — группируется вокруг Председателя Президиума Верховного совета СССР Алиева, который и является реальным главой государства. По конституции — но у русских всегда все идет не так, как по бумажке.

— То есть? — не понял Чейни — глава государства у них разве не генеральный секретарь, как Горбачев?

— Нет сэр, думать так — ошибка. У русских все очень запутанно. Есть Верховный совет СССР, он избирается всенародным голосованием. Не совсем демократично, в бюллетенях только один кандидат и он коммунист — но все же он избирается. Он двухпалатный — примерно, как у нас Сенат и Конгресс. Поскольку Верховный Совет не может работать постоянно — из числа депутатов избирается Президиум из пятнадцати человек, а Президиум — избирает из своих рядов Председателя. Юридически — председатель и является главой советского государства.

— И сейчас этим… председателем является Алиев?

— Совершенно верно, Дик — чуть подколола техасца Райт

— А кто же тогда Соломенцев?

— Глава партии. По идее, все члены Верховного совета, все члены Совета министров, который тоже избирается Верховным советом — являются коммунистами и должны выполнять руководящие указания лидера своей партии, который у них называется Генеральным секретарем. Но они могут этого и не делать.

— А почему лидер партии… не участвует в выборах? — не понял Чейни

— Почему, участвует. Лидер партии и все члены Политбюро обязательно избираются депутатами Верховного совета. Но совершенно не обязательно, чтобы лидер партии КПСС был одновременно и Председателем Президиума. Иногда так бывает, а иногда — нет.

— И что это значит, черт побери?

— Разногласия в партийном руководстве, это можно объяснить только так. Конечно, каждый лидер партии хочет одновременно занимать и должность лидера партии и должность, которая примерно соответствует должности президента в парламентской республике. Но так получается далеко не всегда. Советская власть — это всегда борьба противоборствующих группировок. Если их две и силы равны — то эти должности делятся между двумя разными людьми.

— Получается, как система сдержек и противовесов. Только иногда она работает, а иногда — нет.

— Примерно так. Как и у нас — бывает, что Президент и большинство в Конгрессе принадлежат к одной партии, а бывает, что и нет. Вы понимаете, сэр, как сильно различаются эти две ситуации.

Чейни кивнул в знак согласия. Он не слишком то хорошо понимал советскую систему управления и, как любой средний американец представлял ее в виде неограниченной диктаторской власти одного человека. Иногда плохого, как Сталин, иногда относительно нормального как Горбачев. Оказывается — что это далеко не так и советская система власти намного сложнее, и в чем-то даже похожа на их систему власти. Это не делает их меньшими сукиными детьми, но все-таки — неплохо придумано.

— Теперь, получается что у них непокорный Конгресс.

— Вероятно, да, сэр.

— И кто же по вашему … более подходящая кандидатура, чтобы искать контактов?

— Соломенцев — не задумываясь, сказала Райт — точнее, Громыко

— Почему?

— По разным причинам. Первая — Соломенцев относительно стар, равно как и Громыко. После их смерти можно рассчитывать на позитивные перемены в Советском союзе. Если победит Алиев — рассчитывать не на что. Во-вторых: Алиев — генерал КГБ, в этом качестве он курирует спецслужбы и ищет в них поддержку. Я слышала — что у него есть кабинет в главном здании КГБ на Лубянке, и он сидит там. Руководитель КГБ — его человек, из Баку, вероятно — подставное лицо, а на самом деле КГБ руководит сам Алиев. И третье…

— Да?

— Алиев — мусульманин. Единственный из советских руководителей, который мусульманин. Можно считать, что он атеист — но все же он родился в республике, в которой много мусульман. Это сильно облегчает ему работу на Ближнем Востоке, он знает мусульман и умеет управлять ими

— Где он работал? — заинтересовался Чейни

— Азербайджан, сэр. В девятнадцатом году туда ворвались русские, и немудрено — там очень много нефти. Там была одна из первых и крупнейших нефтяных провинций мира, что-то вроде Техаса, сэр.

— Черт, мне хочется познакомиться с этим парнем… — пошутил Чейни

— Возможно, это и можно как то сделать — не поняла шутки Райт

— Хорошо. Несколько вопросов. Первый — насколько опасно новое советское руководство?

— То есть? — снова не поняла, Райт

— Что от них ждать? Могут ли они, к примеру, запустить на нас ракеты, если им чего-то не понравится? Каков их порог реагирования?

Райт задумалась

— Конечно, все возможно, сэр — наконец сказала она — но я бы не стала собирать чемодан и идти в бомбоубежище. Они что-то готовят, это несомненно. Но они же не оккупировали Пакистан, хоть и могли. Они даже уменьшили численность войск в Афганистане, разве я не права?

— После того, как бросили атомную бомбу! — резко сказал Вебер.

Чейни поднял руку, требуя тишины.

— Их можно запугать?

— Не знаю. Скорее всего — нет.

— Купить?

— Наверняка нет, хотя точно сказать сложно. Горбачев был психологически слабым. Эти сильнее. Соломенцев старше и опытнее, Громыко тоже — тем более, что он был министром иностранных дел и привык противостоять нам. Алиев … ему уверенности придает то, что он имеет поддержку в спецслужбах. И вероятно то, что это он убил Горбачева и еще многих. Ему терять нечего.

— Что они будут делать, если мы продвинемся в Пакистане? Смогут нанести удар в ответ?

— Вероятно, да.

— А в другом месте.

— Наверняка, смогут.

— А применить ядерное оружие?

— Как вариант. Но это, наверное, лучше скажут военные аналитики.

— Да… ты права, Конди… извини нас…

Мисс Райт встала, одернула блузку.

— Мавр сделал свое дело, мавр может уйти…

— Я очень благодарен. Водитель отвезет тебя. До встречи…

Когда за мисс Райт — единственным гражданским и без допуска к совершенно секретной информации закрылась дверь — присутствующие подобрались как гончие перед прыжком.

— Теперь конкретно. Вы специалист по Афганистану, майор?

— Так точно.

— Что там происходит? Если можно — кратко.

— Советам удалось расколоть движение сопротивления, сэр — но при этом от них откололась часть коммунистов. Они решили делать ставку на агрессивный национализм и на национальные меньшинства. Глава государства там теперь Ахмад Шах Масуд, самый удачливый полевой командир этой войны. Русские несколько раз пытались его убить — но теперь эти планы отложены в долгий ящик. Вместе с этим русские — по непроверенным данным — сократили интенсивность коммунистической пропаганды и даже заявляют о том, что равенство трудящихся людей — угодно Аллаху.

— Они это заявляют? — резко перебил Негропонте.

Из всех из них — только он один, бывший посол в Никарагуа, понял смертельную опасность этого. Он жил в Латинской Америке, отлично знал ее — и прекрасно представлял себе, какой причудливый гибрид может получиться из христианства и коммунизма. Русские подлинные дураки, что не используют это — если бы использовали, им пришлось бы сдерживать красных в лучшем случае на мексиканских границах. Проповедь равенства, помощи бедным… извлечь можно очень многое. Чем беднее страна — тем более вызывающе ведет себя олигархия. Это и Перу и Сальвадор и Никарагуа. Если русские придумали это в Афганистане — совместить религию и свои ценности — то у них серьезные проблемы. На всем Ближнем Востоке ситуация и равенством еще похлеще, чем в Латинской Америке. И если русские объединят ислам, в который всем там верят и свои ценности — весь Восток мгновенно превратится в огромную пороховую бочку.

— Вероятно, да, сэр. Но данные не проверены.

— Надо проверить.

— Что тебя так встревожило? — спросил Чейни.

— Сама идея. Ее можно тиражировать, распространять как угодно. Можно посулить беднякам богатства местной олигархии. Тогда они пойдут и сметут все, мы получим одно огромное Никарагуа на всем Ближнем Востоке.

Чейни задумался, потом кивнул.

— Об этом потом. Продолжим. Майор…

— Да, сэр.

— Что происходит в этом регионе? Вы можете нам доложить? Только кратко.

— Да, сэр. Два ядерных взрыва на территории и тяжелое поражение, которое Пакистан потерпел в боях с афганской, а точнее — с советской армией — инициировали резкий процесс распада государственности в Пакистане по ливанскому сценарию. В отличие от Ливана — Пакистан раскололся прежде всего по национальному признаку, а не по религиозному. Основные противоборствующие силы там: это армия, многие части которой превратились в откровенные банды, афганские беженцы и джихадисты, которые в условиях резкого ослабления пакистанской государственности превратились в дестабилизирующий фактор, наподобие палестинского, сепаратисты, наподобие пуштунов в зоне племен и белуджей на юге. Основная часть пакистанского народа оказалась не столь лояльна, как это казалось — и при пошатнувшейся государственности бросилась грабить и громить, мстя прежде всего потерпевшей поражение армии[92] и добивая государственность.

В итоге — сейчас в Пакистане власти как таковой нет, страна поделена между вооруженными бандами и отрядами. Все части, оставшиеся верными переходному правительству — стянуты в район Исламабада — но они удерживают Исламабад, Равалпинди, базу Чахлала и прилегающую территорию. На остальной территории господствует беспредел. ООН там представлена миротворческими силами, которых явно недостаточно, они плотно удерживают крупнейший город — порт Карачи и пытаются контролировать основные дороги. Миротворцы представлены если и не клиентами Советского союза — то сочувствующими. Различные страны мира проводят там спецоперации, из наиболее успешных — операция ранее малоизвестного польского спецподразделения по освобождению польских граждан, захваченных вооруженной бандой. Это открытая территория, сэр, почти что ад, намного хуже, чем в Ливане — из-за того, что огромная территория и огромное население, больше трети от американского. Мы туда пять лет свозили все оружие, какое можно было достать, всех бандитов, каких только можно было вытащить из тюрем под любым предлогом. И сейчас там полигон Сатаны, сэр, возможно именно поэтому и русские и индусы отказались от намерения оккупировать Пакистан и стараются туда не лезть. Это все, сэр…

— У нас есть какие-то данные по русской группировке в Афганистане?

— Есть некоторые, сэр. Несколько месяцев назад русские начали создавать примерно то же, что у нас называется USSOCOM, командование специальных операций. Роль морской пехоты у них выполняют силы ВДВ — воздушно-десантные войска, парашютисты. Судя по последним действиям советской армии — она кардинально меняет тактику. Вместо непосредственного контроля территории — он переходит к дистанционному контролю и рейдам особо подготовленных частей, направленным на уничтожение сил борцов за свободу. Примерно наша тактика второго периода Вьетнама, сэр. Кроме того — русские стали придавать намного большее значение своим ВВС, они испытывают новые самолеты и вертолеты, в том числе особо устойчивые к попаданиям зенитных ракет малого радиуса действия. И у них теперь есть тяжелые штурмовики типа нашего АС-130, которые производят особо тяжелое разрушительное воздействие на силы сопротивления. Они действуют по ночам и практически прервали караванное сообщение между Афганистаном и Пакистаном. Мы знаем о том, что в Афганистане остается немало тех, кто готов бороться за свободу — но мы не можем поставить им оружие. Во-первых, его разграбят в самом Афганистане. Во-вторых — если оно и дойдет до границы, его уничтожат русские боевые вертолеты или ночные штурмовики.

— Весьма мрачно…

— Да, сэр, весьма. Но русские быстро учатся, они меньше чувствительны к потерям как материальным, так и людским, им наплевать на общественное мнение. Кроме того — они обработаны коммунистической пропагандой с самого детства, а потому изначально жестоки, фанатичны и безжалостны. Это как вьетнамцы — только с огромной дубиной.

— Бывали там? — заинтересовался Чейни.

— Несколько раз, сэр. Еще до того, как все там случилось.

Несмотря на некоторую неопределенность — все поняли, о чем речь. Побывал там до того, как загнанный в угол русский медведь рванул напролом, круша все на своем пути.

— И что скажете о местных? Впечатления. Только не думайте, говорите как есть, черт побери…

— Они… они настоящие, сэр. Очень примитивные, как будто из девятнадцатого или даже восемнадцатого века. Некоторые их обычаи и традиции цивилизованного человека могут шокировать[93]. Но при этом — вы не встретите лучших друзей, чем эти люди. Если вы незнакомый путник — вам будут рады в каждом доме. Если за вами погоня — они будут защищать вас, даже если не знакомы с вами. Они выходили против советских солдат с винтовками восемнадцатого века и гибли десятками — но продолжали идти. И в то же время, сэр, там есть мерзавцы, каких сложно даже себе представить, такие, какие заслуживают только смерти. Наркоторговцы, убийцы, откровенные подонки и педофилы. Я говорю про Пешаварскую семерку. Мы помогали им — но видит Бог, это были самые мерзкие из союзников, каких только можно было вообразить.

— Джон, вы что скажете? — обратился министр к Негропонте.

Тот пожал плечами.

— Я не знаком, с этим регионом, сэр. Хотя все сильно походит на ситуацию, какую мы просчитывали для Латинской Америки. Падение военного правительства в жизненно важной для нас страны в результате мятежа толпы и коммунистического воздействия. Очень схоже.

— И какие варианты решения проблемы?

— Дивизия морской пехоты.

— Это нереально — сказал Чейни — президент приказал разобраться. Но он не имел в виду — устроить второй Вьетнам.

— Я это и не предлагаю, сэр. Как вариант — спецподразделения морской пехоты.

— Спецподразделения… Пик, ваше слово?

— Ничего хитрого — ответил специалист по подрывным операциям, отправленный работать в АНБ — примерно то же самое, что у нас было во Вьетнаме.

— С какой территории? — спросил Вебер.

— С Китая. У нас там уже есть центры прослушивания, ориентированные на СССР. Китайцы ненавидят русских так, как вы себе и не представляете. Хотя они такие же долбанные коммунисты и даже отвратительнее русских.

— Как вариант. Майор Вебер, ваши предложения?

— Они не новы, сэр. Создать группы, которые будут действовать на территории Пакистана из… безопасных районов. Одновременно — налаживать контакты… точнее — восстанавливать контакты с теми, кто там остался. У нас там осталось немало… если и не друзей, то людей, которые помнят, что такое американские деньги и американская помощь. А вся прелесть ситуации в том, сэр, что хуже уже не будет. Для нас. Русские — выиграли, но теперь все что они могут делать — это удерживать статус — кво. А наши действия — будут ухудшать для них ситуацию. Небольшие, мобильные группы. Не ведущие бои против Советской армии — а просто совершающие террористические акты и заставляющие поддерживать повышенный режим безопасности. В том числе — и на территории СССР.

— СССР?

— Да, сэр. Несколько групп — нами уже забрасывались на советскую территорию.

— И как результаты?

— Скромные. Но мы и не ориентировали их на что-то масштабное. Самым большим грузом была литература.

— Какого рода литература?

— Коран на русском и местных языках. Наша[94]…

Чейни согласно кивнул.

— А что если русские захотят закончить работу? — спросил Негропонте — или поручат грязную работу индусам.

— В таком случае, сэр… — улыбнулся Вебер — и придется иметь дело с нищей, агрессивно настроенной страной, в которой проживает половина от их населения страны. Они должны будут кормить этих людей, как-то обустраивать их жизнь, их существование. А они будут ненавидеть русских и убивать их. Если русские оккупируют Пакистан — через десять лет СССР не будет.

— Это давно предсказывают — проворчал Чейни — но сукины сыны живее всех живых. На это потребуется время, чтобы укомплектовать и подготовить группы — нужно время, а у нас его нет. Нужно что-то такое, чтобы можно было реализовать сейчас. Что-то, чего эти коммунистические ублюдки не ждут.

— Нет ничего проще, сэр, — сказал Вебер. — Русские.

— Русские?

— Да, сэр, русские. В свое время — немало русских перешли на сторону моджахедов. Есть у нас и пленные русские. Можно попробовать создать группы из русских. Разведывательно-подрывные. Пусть русские разбираются с этим.

— Вы готовы этим заняться?

— Да, сэр. Но есть лучший вариант.

— Какой?

— Есть план по созданию особо подготовленного отряда, который будет разговаривать на русском языке, и ничем не будет отличаться от солдат Советской армии — спецназа, воздушного десанта. Это позволит нам тайно проникать в СССР и вести там свою деятельность. Русские очень бдительны, сэр — но там нет терроризма и своим они доверяют.

Русские. Русские…

Чейни в мгновение оценил идею. Неплохо, неплохо — можно будет утереть нос ЦРУ, которое то и дело требует увеличения бюджета.

— Подайте отдельной запиской.

— Есть, сэр.

— И готовьтесь к тому, что вам придется возглавить некое подразделение, занимающееся этой проблематикой.

— Да, сэр.

— Теперь относительно остального. Джон, тебя не обидит, если я попрошу тебя взять это дело на особый контроль в Совете Национальной безопасности и в аппарате Белого Дома. Ты прекрасно знаешь, что как только кто-то начинает заниматься делом, сразу появляются желающие вставить палки в колеса…

— Ничуть, сэр. Но нам нужен будет и человек на месте. Там.

— Этим займемся мы. И еще одно. Я знаю о наличии группы людей, в которую входят люди из ЦРУ, Конгресса и некоторых других мест. Эти люди, если дать им волю — устроят второй Вьетнам, и бросят американцев сражаться за интересы не пойми кого, и все это кончится плохо. Так вот — никаких контактов с этими людьми. Я серьезно.

— Да, сэр.

— Это касается всех.

Кто-то кивнул, кто-то сказал — да, сэр.

— Теперь вы, полковник Пик. Я хочу, чтобы АНБ и вы конкретно — проработали несколько планов разного масштаба о развертывании разведывательной деятельности на территории Пакистана. Станции наблюдения, станции прослушивания. Это должен быть объемный и хорошо подготовленный план, какой можно вынести на Совет национальной безопасности. В нем должны быть предусмотрены серьезные меры безопасности для людей, которых мы отправим в Пакистан. Очень серьезные, мистер Пик.

Пик утвердительно кивнул головой

— Я вас понял, сэр.

— План должен быть готов в срок две недели, четырнадцать суток.

— Да, сэр.

— Тогда — не смею вас больше задерживать, джентльмены. Это все.

Пентагон. 18 июня 1988 года

Построенный во времена Большой войны, Пентагон и по сей день оставался одним из крупнейших правительственных зданий мира. Тем удивительнее то, что в таком огромном здании есть всего три выхода, один из которых ведет к линии метро. А вторым — пользуются только высокопоставленные чиновники. В итоге, по утрам в предназначенном для les miserables холле — бывает не протолкнуться…

Этим утром — в числе военных и гражданских людей, осаждавших чек-пойнт службы безопасности Пентагона в надежде побыстрее попасть на свое рабочее место — был человек, которого обычно в этой толпе не бывало. Он мало чем выделялся — роста выше среднего, совершенно неприметный, без шрамов на лице, умеренно загорелый. Он спокойно стоял в толпе перед чек-пойнтом, не жалуясь и не ругаясь, держа в руке временный пропуск, который ему передали вчера вечером. Он стоял примерно в двадцати метрах от чек-пойнта и не знал, что его лицо внимательно изучают через сразу две направленные на него скрытые камеры.

* * *

— Эндрю Корти, настоящее имя Андреас Корти. Потомок итальянцев в третьем поколении, но с примесью ирландской и греческой крови. Подполковник вооруженных сил США, в настоящее время — командует 396-й особой группой военной полиции, обеспечивает безопасность и контрразведывательный режим на ядерных объектах.

— С ирландской и греческой кровью… — заинтересованно сказал министр, сидящий в своем кабинете на кольце Е Пентагона и заинтересованно смотрящий на экран подключенного этим утром монитора — тот еще коктейль.

— Совершенно верно, сэр. Отец — дослужился до бригадного генерала, мать домохозяйка. Родился в Южной Корее, затем вместе с семьей переезжал по различным базам. Отношения с отцом были крайне плохие, поэтому завербовался в морскую пехоту. Служил в ЗАПТОЗ[95] в период с 68 по 70 годы, там был взят на заметку ЦРУ, участвовал в программе Феникс вместе со спецотрядом морской пехоты, так называемым отрядом Альфа. Был легко ранен во время «наступления Тет», участвовал в боевых действиях в Сайгоне. В семидесятом году отказался работать на ЦРУ, перешел в разведотдел морской пехоты. Проходил годичную стажировку в Израиле, имеет там немало друзей. Участвовал в событиях в Бейруте, был там, когда подорвали наши казармы, сам не пострадал при подрыве, потому что находился в городе. После подрыва — устроил личную войну, успел убить нескольких ублюдков, прежде чем это пресекли. Уголовные обвинения были сняты по личному распоряжению министра обороны. Ему предложили на выбор несколько мест службы в континентальной части США с запретом на перемещения за границу. Он выбрал военную полицию, спецотдел, обеспечивающий безопасность ядерных объектов. Несколько раз подавал рапорты на возвращение в разведку или перевод в РУМО[96]. Отказано. Знает корейский, немецкий, вьетнамский, арабский, русский. По отзывам предыдущих командиров — добросовестен, но в критических ситуациях неуправляем. Обладает значительным опытом контрразведчика, опыт разведчика беднее и приходится на военное время. Стандартная контрразведывательная проверка ничего не показала — чист как новорожденный, в симпатиях к коммунистам не замечен. Ненавидит русских.

— После Вьетнама

— Вероятно, сэр, а после чего же еще?

— Кто будет работать с ним?

— Полковник Пик.

— Отлично…

* * *

Люди, которые толпятся по утрам перед чек-пойнтом Пентагона, делятся на две категории — военные и гражданские. Военных в свою очередь тоже можно разделить на две группы: в повседневной форме и в парадной. Точнее даже на три, есть небольшая, но становящаяся все больше подгруппа. Те, кто работает здесь постоянно на военных — приходят на работу в военном камуфляже BDU с рисунком «европейский лес» и с обычными знаками различия по роду войск и званию. Но есть группа военных, которые тоже носят камуфляж — но носят его либо с полевыми, незаметными знаками различия[97] либо и вовсе без знаков различия. Это спецназ, люди из Командования специальных операций, которое только что организовано и еще утрясает штатную структуру. В парадной форме сюда обычно являются те, кто приехал сюда со стороны, с одной из многочисленных военных баз США, разбросанных по всему миру. Приехал за новым назначением, награждением или пинком под зад. Эти — из всех стоящих проявляют наибольшее нетерпение и озабоченность, они смотрят на часы и думают о том, как бы не измять свою форму в людской толчее и не пропахнуть потом. Остальные — терпеливо стоят и ждут очереди…

Но в толпе — есть немало и гражданских. Их едва ли не больше, чем военных. Они одеты в обычные костюмы — двойки серого, черного, иногда темно-синего цвета, но очень редко: темно-синий цвет костюма считается в Вашингтоне негласной принадлежностью к элите, к тем, кто вершит политику. Обычно это мелкие служащие и аналитики, которые составляют доклады на тысячу страниц, которые никто не читает. Работников пера и картотеки можно узнать по локтям пиджака — они вытерты и засалены и по обуви. Те, кто занимаются действительно серьезными делами даже под парадную форму выбирают серьезную обувь: на шнуровке, чтобы не свалилась с ног при быстро беге и с максимальной толщиной подошвы и каблука. Каблук предписывается иметь максимум два дюйма, это есть в одном из полевых уставов.

Подполковник Эндрю Корти был одет как обычный гражданский служащий — черный костюм, белая рубашка и галстук светло-голубого цвета, дешевый и не слишком подходящий к костюму. У него была и повседневная форма и парадная и даже наградные планки, которые неплохо бы смотрелись на форме — но он одел гражданскую одежду, потому что не хотел выделяться. Опознать в нем опасного человека можно было лишь по ботинкам — оксфорды, но с непривычно толстой подошвой и тщательно зашнурованные и по часам. Часы были марки Ролекс, специальная модель для яхтсменов — серьезные часы. И дорогие — намного дороже, чем может себе позволить подполковник армии США, носящий обычно Булова или Таймекс. Но такие часы носили многие оперативники: они были точные, прочные, а в критической ситуации их можно было толкнуть за неплохие деньги. Своего рода неприкосновенный запас, который всегда с тобой.

Когда пришел его черед — он шагнул к хромированному турникету — как в метро, предъявил офицерское удостоверение личности и пропуск агенту службы безопасности, сидевшему на турникете. Это был молодой парень и черный как ночь — равно как и почти все его товарищи, охранявшие Пентагон. Стараясь идти в ногу со временем, военные набирали все больше и больше черных, но в подразделениях высокого уровня и в разведке их почти не было — единицы и то в штабах. Почему? А вот представьте себе — война с Советским союзом, надо набирать группу идти за линию фронта. И вот тут — как раз только черного в такой группе и не хватало…

Парень посмотрел сначала на удостоверение, затем на самого подполковника. Губы его шевелились — такое обычно бывает у мусульман, когда они читают молитву, возможно, перед тем как подорваться. И у негров, которые плохо учились в школе и читают с трудом. Возможно, и у вовсе не учившихся в школе.

Теперь понятно, почему тут по утрам каждый день такая пробка

— Подполковник. Эндрю. Корти. — раздельно прочитал агент

— Собственной персоной.

— Вы знаете, куда идти?

— Третий этаж, кольцо С. Как добраться знаю.

Негр еще какое-то время подозрительно смотрел на подполковника, словно ожидая, что тот заговорит по-русски — но потом все таки нажал на педаль и врата рая открылись, впуская подполковника в здание…

Внутреннее устройство Пентагона — значительно более рационально, чем внешнее. Для того, чтобы подняться на верхние этажи — существуют лифты и рядом — лестницы, сами кольца — а Пентагон устроен по принципу русской матрешки, из вложенных один в другой огромных бетонных пятиугольников — связаны между собой десятью радиальными линиями — коридорами на каждом этаже. Подполковник — сначала перешел на уровень С по первому этажу, только потом — зашел в лифт и поднялся наверх. Его поступок был очень рационален — в отличие от клерков, которые давились в лифте на кольце А. Что же касается подполковника — то он со времен израильской стажировки опасался толпы и старался не находиться в людской толчее, даже если для этого приходилось лишний раз пройтись пешком.

Кабинет, нужный ему, обладал стандартным номером, но на нем не было, ни таблички с указанием имени, звания и должности хозяина кабинета, ни указания на суть работы, выполняемой за этими дверьми. Подполковник предусмотрительно постучал в дверь и только потом открыл ее.

Человека, который сидел в кресле явно общего, предусмотренного для командированных офицеров, кабинета он знал…

— Проходите, подполковник

Сердце пустилось в бешеный галоп, он старался не показывать этого. Встречавший его человек был сотрудником АНБ, действовал против русских. Не исключено, что его рапорты — все же пропустили наверх и решили, что такому специалисту — негоже гнить на ракетной базе.

— Благодарю.

— Присаживайтесь.

Не спрашиваясь, полковник Пик разлил кофе по большим, керамическим кружкам.

— Немного заплесневели на ракетной базе, а Эндрю.

То, что полковник Пик назвал его по имени — означало, что можно держаться вне официальных рамок. Но это не значило, что можно расслабиться — подполковник был уверен в том, что их встречу пишут.

— Дяде Сэму пришло в голову, что на передовой мне делать нечего.

— А сам как считаешь?

Подполковник отхлебнул кофе

— Я считаю, что за период работы на ракетной базе я дважды получал воинское звание вне очереди. На передовой есть больше шансов его потерять.

— Вместе со своей задницей.

— Есть и такая вероятность.

— Так тебя начали интересовать звания? Никогда бы не подумал.

— Люди меняются. Страна тоже.

Полковник Пик понял, что соперник ему попался неприятный. Жесткий, тяжелый, самое главное — циничный.

— Ты писал рапорты.

— Да.

— Ты понимаешь, что тогда в Бейруте накосячил и сильно?

— Да.

Полковник видел — ни хрена он не понимает. Просто говорит то, что должен говорить.

— Тебя загнали на военную базу, на режимный объект из-за неуправляемости. Мы должны быть уверены в том, что ты не пойдешь все крушить, как только мы примем тебя обратно в команду.

— Моего слова будет достаточно, сэр…

* * *

— Мне этот парень не нравится — сказал министр, наблюдая за разговором. Картинка теперь была выведена с кабинета полковника Пика, звук на динамики селектора, он звучал гулко и чуть искаженно — этот парень и в самом деле неуправляем.

— Он одиночка — сказал сидящий рядом посол Негропонте.

— Он хуже, чем одиночка. Он считает, что только один он прав, а все остальные — нет. Этим он опасен.

— Дик, а что ему было делать? — спросил Негропонте, который хлебнул лиха в Латинской Америке и став от этого правым радикалом — ты вообще представляешь, где он служил и что был вынужден делать? Сначала мы отправили его во Вьетнам, при этом не обеспечили победоносным командованием, в то же время наложили кучу запретов. То нельзя и это нельзя — а тот же Вьетконг на Женевскую конвенцию с…ь хотел. Потом мы забросили его в Бейрут, где в это время шла долбанная гражданская война: его и пару тысяч пехотинцев, которые должны были разнимать озверевших от крови волков. И каким он должен быть стать, по-твоему?

— Писником, — пошутил министр, стараясь немного сбросить напряжение

— Если только, — не принял шутку Негропонте, — но тебе не кажется, Дик, что у нас и так много этого дерьма? А вот таких как Корти — не хватает.

* * *

— Насколько хорошо вы владеете арабским, подполковник?

— За своего в разговоре, конечно не примут… точнее не во всех местах примут. Но в Ливане продержусь какое-то время.

— Урду знаете?

— Нет.

— Фарси?

— Нет.

Пик прервал разговор и налил еще кофе.

— Задание, которое мы хотели бы предложить вам, подполковник, следовало бы рассматривать как добровольное. Я не хочу приказывать вам. Но я не буду скрывать, что выполнив это задание, вы имеете все шансы вернуться обратно в команду.

— Где предстоит действовать?

— Пакистан.

На лице подполковника ничего не отразилось.

— В одиночку?

— Нет, командой. Вы знаете русский? — внезапно спросил полковник Пик по-русски

— Да — по-русски же ответил Корти

— Это хорошо. В таком случае, перейдем на русский, если не возражаете. С вами будет группа, несколько человек. Русские перебежчики, сейчас работающие на нас. Степень их надежности оцените сами.

— Поддержка на месте?

— Она будет.

— Суть задачи?

— Не так быстро. Что с вашим допуском?

— Продлен два месяца назад.

— Высший?

— Сэр, а какой может быть допуск у человека, работающего на ядерных объектах? — вопросом на вопрос ответил Корти

— Тогда — кратко по сути задачи. Американский гражданин попал в беду на территории Афганистана. Наша задача — вызволить его и доставить домой.

Глаза подполковника сузились.

— Звучит несколько театрально, вам так не кажется?

— О чем вы?

— О том, что этот человек — сотрудник спецслужб. Вы его послали для того, чтобы восстановить агентурную сеть.

Теперь уже — недобрым взглядом посмотрел на собеседника полковник Пик

— Откуда вы знаете?

— Я этого не знал. Это вы сказали. Он в руках русских или афганцев?

— Русских. Они намереваются устроить показательный процесс. И до того, как вы не дадите согласие и не подпишете бумаги — больше ни слова…

* * *

— Нужно проверить, с кем в ЦРУ он связан! — министр нервно встал на ноги — только человека ЦРУ нам и не хватало.

— Он просто переиграл Пика — возразил Негропонте.

— Чушь! Корыто этих ублюдков из Лэнгли не просто протекает — там хлещет изо всех дыр! Сначала они потеряли своего агента — а теперь весь Вашингтон знает о том, что мы готовимся освобождать его!

— Интересно… Получается, мы подбираем дерьмо за ребятами из Лэнгли…

Пик доверительно и понимающе улыбнулся

— А разве когда то было по-другому? Господи, да эти парни в вашингтонском метро могут заблудиться, чего там…

— Ва бене. Моя роль?

— Нам нужен человек, который съездит в Пакистан на несколько дней и оценит обстановку. Посмотрит на все опытным взглядом. С точки зрения возможного последующего более серьезного развертывания…

— Активные действия? — у американских военных было полно таких словечек, на которые не так остро реагировали журналисты и общественность.

— Пока нет. Категорически никаких действий без санкции. Но после оценки обстановки, если мы получим добро — активные действия вероятны. Нам нужно чтобы кто-то был на месте на случай, если придется организовывать освобождение ЦРУшника по силовому варианту. Итак, мистер Корти, вы в команде?

— Буду рад вспомнить старые времена…

* * *

— Мне это не нравится. Чертовски не нравится…

Министр Чейни попал в известную и старую как мир «ловушку новичка». Он был новичком на своем посту, горел желанием все делать как надо, и то, что у более опытного председателя ОКНШ вызвало бы лишь кривую усмешку — у министра вызывало едва ли не нервный тик.

— Что именно?

— Все это дерьмо. Мы наняли человека, который странно осведомлен обо всем. Сама это история с провалом агента в Афганистане на второй же день — дурно пахнет. Не забывай, если подставимся еще и мы, про то, что натворило Лэнгли, сразу забудут и переключатся на нас. А это — совсем некстати.

Министра можно было понять. Полным ходом шел бюджетный процесс. Если облажаться во время, когда Конгресс рассматривает бюджет — последствия будут значительно хуже, чем провал одного агента или одной операции.

— Нужен еще один человек.

— О чем ты?

— Обо мне. Один человек, который выедет в Пакистан, но останется с нашей стороны баррикад. Кто сможет присмотреть за тем, чтобы не наломали дров.

— И ты поедешь? — удивился министр

— С радостью. После того, как большой босс[98] попал в больницу, в Белом доме даже не скучно работать — тошно. Вспомню старые времена.

— Никаких старых времен, — решил министр. — О'кей. Допустим, это будет политическое дело, никакой прямой операции поддержки. Ты едешь туда как официальное должностное лицо, как человек администрации. Ты встречаешься с людьми, которые там работают, с нашими разведчиками, с временными органами власти, с остатками пакистанской полиции и разведки. Выясняешь ситуацию — но при этом, ты не обещаешь им ничего конкретного. Максимум, что ты можешь сказать — американцы помнят про Пакистан и не оставят его в беде. Это все — и ничего больше. Ты так же не лезешь в любую историю, от которой пахнет чем-либо кроме роз, и не встречаешься с людьми, от которых пахнет чем — либо кроме роз. Пока мы не готовы ни к каким серьезным шагам в этом регионе и я не хочу, еще раз повторяю — я не хочу ставить Президента перед фактом. Ты меня понял, Джон?

— Вполне.

Зазвонил один из телефонов. Министр Чейни снял трубку, выслушал и помрачнел как грозовая туча, готовая превратиться в торнадо.

— Что-то произошло?

— Произошло. Один стервец из ЦРУ сейчас в Пентагоне. Разнюхивает, задает вопросы и давит на людей…

Москва Кремль. 16 июня 1988 года

Мы не знаем общества, в котором живем.

Ю.В. Андропов

— Мэн Москвада сизин юшун беклиёрум. Эхсен.

В здании, известном как «главный корпус», в одном из самых охраняемых зданий в мире, положил трубку на рычаг Председатель Президиума Верховного Совета Союза СССР генерал-майор госбезопасности Гейдар Алиев. Похоже, что дело сделано, то, к чему шли больше года — свершилось. Беглый Наджибулла был не только политическим противником, и не столько политическим противником — он был носителем информации стратегической важности. Информации о том, кто, как, когда, в каких объемах — наварился на афганской войне.

А навалились — многие.

Генерал Гейдар Алиев охотился не на водил, которые возили водку за фальшивой перегородкой бензобака, не за спекулянтами, торгующими чеками Внепосылторга и тем, что на них можно было купить в Березке[99]. Да, их было много, они были разложившимися и в какой-то степени опасности — но на его уровне они опасности не представляли. Они были всего лишь симптомом болезни общества, причем симптомом не самым опасным, справиться с ними было достаточно просто, и меры уже предпринимались. Страшнее были те, кто сидел на самом верху. Комса, партейные, погрязшие в переводе денег и ценностей за границу, торговле наркотиками, тайных сделках с оружием. Никакой подпольный воротила, пусть даже уровня Каманова[100] — не так опасен, как опасен человек ранга союзного замминистра со счетом в иностранном банке. Опасен — прежде всего своим идиотизмом и управляемостью. Если этот зажиревший ворюга думает, что его счет тайна за семью печатями для американцев — он сильно ошибается. И в нужный момент — а генерал Алиев был уверен, то момент этот настанет — все запляшут как марионетки, повинуясь умелым жестам опытного кукловода. И ради того, чтобы сохранить свою кровную тысячу, он с радостью сдаст государственный миллион… да что там миллион, миллиард сдаст!

Генерал Гейдар Алиев был уверен в том, что в Советском Союзе существует и до сих пор активно действует «пятая колонна» — подрывная сеть, имеющая целью уничтожение советского строя и разрушение страны.

Собственно говоря, это не так уж сильно било по генералу Алиеву, он в любой момент мог вернуться в собственный Азербайджан, где альтернативы ему просто не было. Он знал, что Азербайджан проживет и сам, опираясь на огромные запасы нефти на Каспии. Но заняв должность Председателя Президиума Верховного Совета, Алиев вдруг осознал, что именно он, а нем генеральный секретарь ЦК КПСС юридически является главой государства под названием Союз Советских социалистических республик. И деятельность пятой колонны — активно била прямо по нему — а он никогда не прощал и не принимал такого.

Генерал Алиев посмотрел на часы, поднял телефонную трубку, вызвал одного из своих помощников. В ожидании, пока он идет — пролистал телефонную книжку абонентов спецсвязи, нашел телефон командующего Туркестанским военным округом. Набрал короткий номер. \

— Генерал армии Попов у аппарата, — раздался напряженный голос командующего, это был его личный телефон

Алиев мельком глянул в книжку.

— Николай Иванович, это Алиев.

— Здравия желаю, Гейдар Алиевич.

— Не отвлек?

— Никак нет, оперативку провели уже. Что-то произошло?

— Произошло. У меня просьба есть. Личная.

«Попросив», а не «приказав» — хотя он мог и приказать — генерал Алиев поставил собеседника в ситуацию, когда не выполнить просьбу почти невозможно. Если тебя просят — то это значит, что ты можешь в будущем рассчитывать на ответную услугу или хотя бы доброе отношение. Залеты есть у всех, у военных особенно: групповое ЧП с жертвами на учениях, дезертирство с оружием, по пьянке что-то натворили. Если выполнишь просьбу Председателя Президиума Верховного Совета — то на индульгенцию при первом залете вполне можешь рассчитывать. Может — и при втором. Нет — комиссия, оргвыводы и привет.

— Чем сможем, Гейдар Алиевич.

— Несколько человек в Баграме. Моих людей, Их надо вывезти оттуда тихо и быстро. И доставить в Москву. Сможете?

Генерал армии Попов удивленно выдохнул.

— В течение часа. Не вопрос.

— Нет, вы не поняли меня, Николай Иванович. Никакие борты на Баграме не использовать, и вообще авиацию Сороковой армии лучше не использовать. Возможно?

Алиев просчитался — уже разговаривая, он вспомнил, что в Ташкентском КНАПО есть директорский самолет, он вообще не военный, его можно использовать как угодно, только трубку сними и номер набери. Но было уже поздно.

Генерал долго не раздумывал.

— Свой салон пошлю. Он на стоянке, в течение получаса подниму. Тихо так тихо.

— Буду благодарен, Николай Иванович.

— Да всегда рады помочь, Гейдар Алиевич. Ждем вас к себе, у нас тут…

— Обязательно приеду при первой возможности. До свидания. — Алиев прервал разговор, положил трубку. Шарахнул кулаком по столу — вот дурак! К старости — совсем умом тронулся, не соображает голова.

В дверь опасливо постучали.

— Кто там, зайдите!

Вошел Али — его все так и звали, «Али». Отца Алиев спас от обвинения в хищениях, самого Али устроил в МГИМО по азербайджанской квоте. Как и любому руководителю — Алиеву были нужны лично преданные люди и сейчас Али и несколько других людей были кем-то вроде личного оперативного штаба Алиева. Официально, Али числился в Московском УКГБ, имел звание майора госбезопасности — к двадцати девяти годам.

— Вызывали, Гейдар-мюдюрь?

— Прекрати! — разозлился Алиев — ты в Москве, а не в Баку! Чтобы я больше от тебя этого слова не слышал!

— Извините, товарищ Алиев.

— Вот так. Возьми Джахида, машину в гараже и автоматы. Встретишь борт на Кубинке, это личный борт командующего Туркестанским округом. Там будет Аскеров и еще один человек. Все втроем привезете этого человека ко мне домой, на Кутузовский. Я позвоню, предупрежу. И сидите там как пришитые. Пока вас не сменят. Все ясно?

— Ясно, товарищ Алиев

— Иди.

Когда за Али закрылась дверь, Алиев какое-то время сидел, раздраженно барабаня пальцами по столу. Потом — снял телефон, с которым можно было связаться с секретарем.

— Пусть зайдет старший смены прикрепленных.

Через несколько минут — в дверь без стука прошел невысокий, крепкий человек средних лет с профессионально цепким взглядом.

— Товарищ Алиев? — вопросительно сказал он

— Мне стало известно, что группа террористов готовит на меня покушение. Приказываю усилить мою охрану и охрану моего дома, немедленно. Ко мне домой приедет товарищ Аскеров, с ним будут три человека. Их пропустить. И больше никого. Усилить бдительность.

— Есть, товарищ Алиев

— Идите…

Все?

Нет — не все.

Генерал Алиев взялся за другой телефон, набрал домашний номер. Ответила Мехрибан — красавица, умница, жена сына. Сейчас она сидела дома с маленькой Арзу.

Гейдар Алиев невестку любил. Чувствовал, что сын сделал достойный выбор, и втайне считал, что Мехрибан намного умнее простоватого Ильхама.

— Зарифа дома?

— Нет, Гейдар Алиевич — Мехрибан моментально уловила напряжение в голосе свекра. Мехрибан и в самом деле была умной, даже очень умной, она понимала, что все, что происходит в семье — было не просто так, и то, что влиятельного свекра то в отставку отправляют, а то он — второе лицо в государстве — все это не просто так, и надо платить. Ничего в этом мире — не бывает бесплатно.

— Где она?

— Выехала за продуктами.

— Как вернется, скажи, чтобы из дома больше ни ногой. Продукты привезут, есть кому. Приготовь гостевую комнату.

— Да, Гейдар Алиевич

— Ты не дослушала. Забери Лейлу из ясель, пошли машину, как только она вернется. Нет, позвони Ильхаму и скажи, что машину посылаешь за ним, пусть он заберет Лейлу сам, на машине. Приезжайте домой, и сидите все там. Приедет Аскеров.

Мехрибан замолчала. Из трубки сочился ужас — она поняла, что это все означает. В стране может вот-вот произойти еще один государственный переворот, и если все пойдет не так, как задумано — их могут уничтожить всех, всю семью до последнего человека.

Такова была цена.

— Я все поняла… — наконец, смогла произнести она

— Не переживай — внезапно даже сам для себя сказал Алиев — всё будет в порядке. Не бойся.

И положил трубку.

Теперь — точно всё

Генерал Алиев размышлял, выстраивая стратегию игры. Как только Аскеров привезет гостя — он допросит его лично, как в проклятом тридцать седьмом, но делать нечего. Страна уже на пороге нового тридцать седьмого — и давно пора. После Горбачева чистку в аппарате ЦК не делали, вся мразь держится в креслах как пришитая. Наджибулла назовет имена… и надо срочно собирать заседание Политбюро. Решать вопрос об арестах.

Или…

Под боком — оперативный центр в Нахабино, засекреченный, еще один — в самой Москве. Там, в полной боевой — не меньше роты спецназа КГБ «Альфа». Наджибулла назовет имена… какие нужно назовет имена. После этого — оперативные группы выдвигаются в адреса, берут кого надо, кого надо исполняют на месте…

Он многое сделал для этого. Несмотря на то, что ему «вотчиной» определили разгромленный при заговоре КГБ — он демонстративно хорошо относился ко всем, у кого есть оружие. Во время посещения Кантемировской дивизии, придворной, принимали новый тренировочный полигон — прилюдно выругал министра обороны, спросив у него сколько в дивизии бесквартирных офицеров. Соколов только стоял и краснел. Тут же — приказал своим выделить деньги на два многоквартирных дома и к девяносто первому сдать… дома уже строятся, приносили фотографии. Сказал, что грохать деньги в штурмовую полосу, когда офицер с семьей живет в общежитии — позор. В дивизию Дзержинского его просто не пустили — Гуров, его купило ЦК, напрямую, он чуть ли не Соломенцеву лично отчитывается — вовремя просек, что к чему и к чему могут привести такие визиты Председателя Президиума Совмина. Сам Гуров, отодвинув в сторону министра, создает ОМОН, город за городом, набирает волкодавов, в основном отслуживших в горячих точках. Что-то вроде ударных сил милиции — для них иностранное снаряжение даже закупается. Второе детище Гурова — ОБОП — отделы по борьбе с организованной преступностью. Туда принимают волкодавов из УГРО, много отсидевших после чисток Федорчука — эти рвать зубами готовы, только «фас» скажи. Власть ненавидят — но еще больше ненавидят преступность. Это — милиция в милиции. Отменен процент раскрываемости, сквозь пальцы смотрят на незаконное применение оружия. Есть агентурные сообщения, что приказы «живыми не брать» отдаются голосом, в открытую, людей просто расстреливают на месте при малейшем к тому поводу.

Ничего… И Гурову предъявим… есть что предъявить. За этот беспредел, голубчик — на зону и пойдешь. Если против играть будешь. А если «за» играть догадаешься — значит, звезду Героя получишь. За успехи в борьбе с преступностью.

* * *

Генерал Алиев удобно сел в кресло — он его поменял, когда вселился в кабинет, терпеть не мог ободранной и неудобной мебели. Надел очки, открыл папку, которую принес ему его помощник. Это была секретная, изготавливаемая для него в одном экземпляре сводка обстановки по всему Советскому союзу, а так же наиболее важных происшествий в мире, которые прямо затрагивают советские интересы. Сводку готовила группа аналитиков в ПГУ КГБ СССР, вотчине людей Алиева, данные по криминальной обстановке в стране они получали от агентуры в МВД. Секретным приказом, новый председатель КГБ СССР дал указание вербовать параллельную сеть осведомителей в МВД и армии — и он знал, что точно такое же задание в Политбюро получил новый министр внутренних дел — вербовать осведомителей в МВД. Советские спецслужбы все теснее сближались, все крепче обнимали друг друга, норовя задушить в своих объятьях. Все сотрудничество давно уже оставалось на словах — но сейчас речь шла уже о соперничестве.

От того, что собиралось в этих папках — хотелось кричать. Если бы кто-то посмел высказать подобное вслух — его бы ждала родная сто девяностая — антисоветская агитация и пропаганда, три года, дымит паровоз, Сибирь под колесами. Трагедия была в том, что все, что излагалось в этой папке, было правдой, только правдой и ничем кроме правды…

* * *

Принятыми мерами удалось установить, что 11 марта 1987 года, находясь в служебной командировке в г Париже заместитель министра тяжелого машиностроения СССР СЛИВКО Павел Борисович во время переговоров о закупке для нужд строящихся металлопрокатных заводов оборудования у фирмы Маннесманн ФРГ закупил заведомо устаревшее оборудование по ценам, завышенным примерно на двадцать процентов от каталожной цены. При этом, общепринятой деловой практикой для сделок такого масштаба является скидка крупному покупателю как минимум десять процентов от каталожной цены. Контракт на закупку оборудования составлен таким образом, что в случае отказа от сделки советская сторона обязана будет выплатить неустойку в размере пятьдесят миллионов западногерманских марок. За действия, нанесшие существенный вред советским экономическим интересам СЛИВКО получил от западногерманской фирмы ценностей на сумму примерно шестнадцать тысяч западногерманских марок и ввез их в СССР. Данные ценности супруга СЛИВКО — СЛИВКО Изольда Иосифовна продала друзьям и знакомым по спекулятивной цене. Только прямой ущерб от сделки для СССР составляет никак не меньше сорока миллионов марок ФРГ.

* * *

10 апреля 1988 года группой лиц, среди которых были сын ПАКОВА Ивана Васильевича, заведующего сектором ЦК — ПАКОВ Павел Иванович, сын ТЕМНЯКОВА Бориса Степановича, ответственного работника Мосгорисполкома — ТЕМНЯКОВ Дмитрий Борисович, сын КАТАШОВА Дмитрия Дмитриевича, заместителя министра сельского хозяйства СССР — КАТАШОВ Александр Дмитриевич (несовершеннолетний) на улице Малый Арбат обманом была заманена в машину несовершеннолетняя КАЛЯЕВА Евгения Степановна. КАЛЯЕВА была вывезена на дачу в пос. Рождественское, принадлежащую ТЕМНЯКОВУ и изнасилована всеми указанными лицами в обычной и извращенной форме, а так же избита. После чего ПАКОВ и КАТАШОВ повезли ее в направлении г. Москвы, но были задержаны сотрудниками УГАИ МВД Мосгорисполкома. В тот же день, сотрудниками УГРО был задержан ТЕМНЯКОВ. В настоящее время ПАКОВ, ТЕМНЯКОВ отпущены под поручительство трудовых коллективов, несмотря на то, что ТЕМНЯКОВ нигде не работает. КАТАШОВ находится в больнице. Предпринимаются попытки давления на следователя, потерпевшую с целью закрытия дела.

* * *

Особой инспекцией КГБ СССР в ходе негласной проверки деятельности органов государственной безопасности Армянской ССР установлено, что ряд сотрудников Армянского УКГБ имеют давние и тесные связи с террористическими организациями армянской диаспоры за рубежом, в том числе с Армянской Секретной Армией Освобождения (АСАЛА), имеющей контакты во всех странах Ближнего Востока. Указанные действия содержат состав преступления, предусмотренного ст. 64 УК Армянской ССР (измена Родине). Имеются достаточные доказательства того, что ряд сотрудников Армянского УКГБ были прямо причастны к сокрытию разветвленной террористической сети, совершившей террористические акты в Москве в 1978 году и в Ереване в 1988 году. Установлено агентурным путем, что в январе 1988 года в Ереване в аэропорту Звартноц состоялось совещание антисоветской и изменнической направленности, в котором принимали участие сотрудники армянских партийных и правительственных учреждений, лица, пользующиеся авторитетом в уголовно среде и представители диаспоры, прибывшие в Ереван на совещание, в том числе и разыскиваемые за различные преступления. На данном совещании было принято решение создавать подпольные боевые отряды, активизировать работу по накоплению оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов, совершать террористические акты и иные тяжкие и особо тяжкие преступления против граждан русской и азербайджанской национальности. Один из участников совещания устно выразил мысль, что «таких возможностей как при Горбачеве — у нас не будет»

* * *

Совместными действиями органов советской и польской государственной безопасности предотвращено покушение на генерала армии, Председателя Государственного Совета ПНР ЯРУЗЕЛЬСКОГО Войцеха Витольда. Разоблачена и ликвидирована террористическая заговорщическая группа, состоявшая из девятнадцати человек, из которых четырнадцать были армейскими офицерами. Возглавлял группу полковник ЛЮБЯНСКИЙ Славомир, заместитель командующего шестой десантно-штурмовой бригадой Войска Польского. При попытке задержания, полковник ЛЮБЯНСКИЙ бросил гранату и открыл огонь из пистолета, после чего был уничтожен снайпером. Изъяты: безоткатное орудие Б10 — 1 штука с семью выстрелами, противотанковый гранатомет РПГ-7 — 1 штука с тремя выстрелами, противотанковый десантный гранатомет РПГ-16 — 1 штука с пятью выстрелами, снайперская винтовка СВД — 3 штуки, пулемет РПК — 1 штука, автоматов АК различных модификаций — 7 штук, пистолетов различных модификаций — 11 штук, двадцать восемь гранат, более пяти тысяч патронов ко всем видам оружия, восемь килограммов взрывчатки типа «тротил» и пять — типа «пластит». По показаниям командира взвода той же бригады капитана ЧЕРВЕНСКОГО, так же участвовавшего в заговоре, все оружие доставал полковник ЛЮБЯНСКИЙ, не говоря другим членам террористической группы, откуда оно. Покушение планировалось осуществить либо путем засады с использованием тяжелого вооружения, либо путем подрыва мощного взрывного устройства при массовых мероприятиях, на которых будет присутствовать ЯРУЗЕЛЬСКИЙ. После убийства ЯРУЗЕЛЬСКОГО по словам ЛЮБЯНСКОГО им должны были помочь массовые акции Солидарности и ввод в страну сил НАТО. О том, существует ли политическая поддержка заговора со стороны движения Солидарность или какого либо другого движения — ЧЕРВЕНСКИЙ сказать не может, потому что об этом знал только ЛЮБЯНСКИЙ.

Дополнительная информация: По данным ПГУ КГБ СССР, ГРУ ГШ все изъятое гранатометное вооружение, одна из винтовок СВД и четыре из семи автоматов АК — были записаны за различными подразделениями Советской Армии, числятся списанными на боевые потери в Демократической республике Афганистан. Полковник Славомир ЛЮБЯНСКИЙ в период с 1983 по 1989 годы входил в состав «группы немедленного реагирования» польских вооруженных сил, выполнял задания с повышенным уровнем риска в различных странах мира, в том числе в Ливане и Пакистане. Данные о личном составе «группы немедленного реагирования» польской стороной засекречены.

* * *

Органами ОБХСС МВД УАССР задержан некий АЗИМОВ Айбек Атаевич, директор базы «Плодовощторг» в г. Ижевске. При обыске на квартире и даче АЗИМОВА изъято ювелирных изделий 4,5 килограмма, триста одиннадцать тысяч рублей и восемь тысяч долларов США. При допросе АЗИМОВ показал, что все время, пока он занимал должность директора овощебазы то есть с 1983 года он систематически продавал без оформления документов примерно десять процентов от того объема овощей и фруктов, которые прибывали на базу Плодовощторга. Еще примерно двадцать — тридцать процентов он приказывал гноить и списывать для того, чтобы создать в г. Ижевске дефицит плодоовощной продукции и поддерживать высокие спекулятивные цены на нее. Так же, АЗИМОВ показал, что ежегодно продавал до пяти — семи тысяч тонн различных овощей и фруктов, прибывающих в город нелегально из республик Средней Азии. Все деньги, вырученные за продажу такой продукции, он отдавал поставщикам наличными, а так же раздавал в качестве взяток за общее покровительство и попустительство, а так же за решение рабочих вопросов.

АЗИМОВ показал, что за должность директора овощебазы, ему пришлось заплатить взятку тридцать тысяч рублей наличными ПОДКОПАЕВУ, на данный момент занимающему должность начальника отдела Министерства торговли РСФСР. По его словам, так делали все и кроме того, при назначении на должность обязывались регулярно передавать крупные суммы, в обмен на покровительство.

В настоящее время АЗИМОВ переведен в СИЗО г. Казани, семья вывезена из г. Ижевска. Запрошена санкция на задержание ПОДКОПАЕВА и других указанных АЗИМОВЫМ лиц.

* * *

Принятыми мерами удалось установить, что в г. Стокгольм, Швеция с 1987 года организована и активно действует особая резидентура ЦРУ, подчиняющаяся напрямую Заместителю директора по операциям. Целью данной резидентуры является работа с националистическим и антисоветским подпольем республик Прибалтики, организации боевок, антисоветских ячеек, совершение террористических актов, и в конце концов — дестабилизации обстановки в прибалтийских ССР с целью их отделения. В марте сего года морским путем на территорию Литвы был заброшен ЭЙВЕ Андрюс, сотрудник ЦРУ США, военный инструктор, принимавший участие в боевых действиях в Афганистане и Вьетнаме. Органами милиции и государственной безопасности ведется розыск ЭЙВЕ.

* * *

Самым страшным было разложение. Всепроникающее, от которого никуда не деться. Подонок профукивал десятки миллионов инвалютных рублей — и в то же время вез домой чемоданы с барахлом, продавая его втридорога. Вот тут то — свое не упускал, ни-ни. Ради рублевой выгоды себе в карман — готовы тысячу… да что тысячу — миллион государственных денег профукать?

Расстреливать? Всех?

Впервые Гейдар Алиев задумался — а что такое партия и что такое социализм.

Вот есть он. Председатель Президиума Верховного совета. По факту — первое лицо в государстве. При чем тут Политбюро и Генеральный секретарь ЦК КПСС?

Если так подумать — вот этого живоглота и проходимца — должны были отсеять на уровне первичной партийной ячейки, не пустить дальше. Если человек такой, если он готов за свой рубль тысячу общественных профукать — ему место разве только дворником, улицы мести — там то он точно ничего не профукает. Не остановили. Не выявили. Каким то образом проскочил, поднимался все дальше и дальше — и поднялся до такой величины, что получил возможность наживаться. Чем и занялся — в ущерб государству.

Есть Совмин, он там работал. Есть союзные министерства и ведомства. Все они занимаются делом. Какого черта нужна партия. Теоретически — она нужна для того — чтобы выявлять и останавливать такую мразь как Сливко — но она этого не делает. Значит, она вообще ничего не делает, просто существует и все.

Нет, немного не так.

Есть Юрий Дмитриевич Маслюков. Человек — организатор высочайшего уровня, если надо заставить кого-то в оборонной промышленности что-то сделать — он всю душу вынет, но заставит. Союзные министерства не справятся без Маслюкова.

Стоп, стоп, стоп…

При чем тут партия? Человек просто на своем месте, его поставили на участок — он на нем работает. Назначить его зампредсовмина, дать те же самые полномочия — он так и будет работать, как работал. Он когда директоров на ковер вызывает — он что, к их партийной сознательности взывает? Ага, есть там партийная сознательность, как же. Держи шире карман. Кулаком по столу стукнуть, да срок установить, не справился — пеняй на себя.

Получается нужен отдел оборонной промышленности, наверное, еще отдел административных органов — координировать работу спецслужб. Еще посмотреть… по сути все промышленные отделы можно перевести в Совмин как аппарат замов. А вот идеология … эти с задачей ни черта не справляются, только читки всякого бреда типа Поднятой целины устраивают, а толку то от них.

Только как тогда работать с людьми? К чему взывать? Только деньгами? Не все на деньгах держится, ох не все. Человек — это зурна, сложный инструмент, одну струну щипнешь, другую — мелодия совсем разная получается. Если только на деньгах все поставить — беда ведь будет…

Рушится все. До основания. Кто-то насилует, кто-то предает, кто-то бандитствует. Атакуют со всех сторон. А проблема… проблема в том, что проблем этих не видят. Вот это, то, что у него в папке — должно быть на страницах газет, может тогда люди проснутся, поймут, что и кому угрожает. Так нет же — там хлеборобы битву за урожай ведут, там — в открытый космос вышли… все хорошо.

Генерал Алиев взял красный карандаш, начал накладывать резолюции. Этого он не имел права делать — но его резолюции уйдет к тем, кто имеет право принимать решения по этим вопросам, а те уже и будут принимать. Тут вопрос не в нежелании принимать на себя ответственность— скорее в том, что если он будет на себя ее принимать — его просто заклюют.

Остановился на полпути, отложил папку — сил больше не было. Достал из сейфа ту, которую ему принесли из архива.

Дело Берии. Настоящее…

Дело это — приказал подбирать еще Хрущев, непонятно с какими целями. Судя по дате — после того, как против него выступили Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов. Хрущев выстоял один — при поддержке своего давнего и верного друга Жукова, который перебрасывал нужных людей военными самолетами на Пленум и четко дал понять, что армия поддерживает Хрущева. Потом Хрущев дал своему старому другу коленом под зад… а потом дали под зад коленом уже ему самому. Но в промежутке между этими двумя периодами он собирал все материалы о Берии, какие только мог. Может — потому его и вышвырнули…

Девятнадцатый Съезд Партии. Про его ничего не издали, его просто забыли. Материалы — Хрущев достал их, отпечатанные… в Китае!

Как же тогда обделались…

По-видимому — Сталин и Берия хотели как раз отодвинуть партию от управления государством, оставить за ней только идеологию — как раз то, что сейчас провалено. За это их убрали — сначала одного, потом другого.

Теперь, если он будет неосторожен — уберут и его. Слишком много интересов задето, а кто работает — на того всегда что-то накопать можно.

Что ему предъявили? Следил? Как следил, если он только был назначен, там еще ни одного его человека не было, в объединенном министерстве. Переворот готовил? Ну это смешно. А кого он мог опереться. Разве что только на свой Спецкомитет, там говорят какая-то чуть ли не спецслужба была, собственная разведка…

Внезапно — Алиев отбросил папку на стол, как будто она обожгла руки.

Спецслужба!

Он ведь так и не понял до сих пор — кто устроил государственный переворот. Кто на него вышел? Кто решил свергнуть Горбачева и всю эту мразь. Хотя искал и серьезно искал — непредсказуемый фактор в игре чрезвычайно опасен. Его люди искали по МВД, по КГБ, по армии — но так ничего и не находили. В условиях, когда все друг на друга стучат и все друг за другом следят, когда на каждое начальственное кресло по пять жоп прицеливаются — что-то сохранить в тайне очень сложно. Тем более — подготовку государственного переворота. Но ничего так и не удавалось найти хотя искали вдумчиво и заинтересованно.

А что — если еще с тех времен в СССР существует какая-то спецслужба. Сетевая, организованная не в виде министерства или ведомства — а в виде сети людей, которые обязаны вербовать и готовить себе смену. Если изначально поставить людей на верху и поставить не абы каких — а отобранных, честных — то дело может пойти. Тогда умели сети закладывать… может даже и немцы помогли, пленные — мы в Берлине много кого тогда взяли. А это — мастера из мастеров.

Финансирование? Ну, могли заранее заложить какие-то фонды. Частично — и на идеологии, на желании помочь Родине. А может быть… да в том же Министерстве среднего машиностроения, полностью закрытом — это ведь и есть бывший Спецкомитет. Деньги там у них выделяются по закрытым статьям и в таких количествах, что можно и десять переворотов профинансировать.

Что — поискать? А найдешь — что делать?

Как государственный деятель — генерал Алиев понимал что это — враги и заговорщики. Как человек — просто не знал, что делать.

Резкий звонок прервал тяжелые размышления. Алиев нахмурился — телефон здесь был один, не вертушка — и его почти никто не знал.

— Алиев.

— Гейдар Алиевич — раздался знакомый голос — генерал армии Попов на проводе. Прости срочно соединить

Алиев понял, что дело дрянь.

— Гейдар Алиевич… — встревожился помощник.

— Соединяй.

Щелчок соединения.

— Товарищ Председатель Президиума… — раздался в трубке растерянный и протрясенный голос главнокомандующего направлением, генерала армии Николая Ивановича Попова.

— Сбили? — спросил Алиев

— Так точно… — растерянно доложил Попов.

Твари…

Ни слова не говоря, Алиев повесил трубку. Достал из кармана стальной флакончик, высыпал на ладонь таблетки, засунул одну под язык. После того, как в Четвертом управлении Минздрава разоблачили банду врачей — убийц, назначенные ему лекарства ему всегда покупал кто-то из родных по пути в аптеке. Осматривал его и приглашал специалистов — его родной брат, Джамал Алиев, хороший врач.

Телефон снова зазвонил. Он не ответил.

Твари… Ограши проклятые.

Аскеров был внедрен очень высоко. Прошел тюрьму, подготовку в органах госбезопасности, отлично владел навыками оперативной работы. Если бы он знал, что так обернется — ни за что бы не послал туда Аскерова.

И если они убрали Аскерова — значит, Аскеров вышел на след. Реальный след.

Дверь с шумом распахнулась, порвался помощник, за ним еще один, за ним и— врач.

— Гейдар Алиевич…

— Со мной все нормально.

— Ничего нормального, товарищ Алиев — врач привычно определила, что нормального и в самом деле мало — закатывайте рукав…

— Вон отсюда! — заорал Алиев, и всех как ветром сдуло.

Немного, посидев, успокоившись, приняв еще одну таблетку, он по селектору вызвал помощника.

— Вызовите машину. Поедем домой, по пути заедем к Джамалу.

Ему и в самом деле было плохо. Но он поставил себе задачу — пока не схватит за глотку этих ублюдков — не умрет.

Не дождётесь…

Афганистан, Кабул. Комплекс посольства СССР в Афганистане. 18 июня 1988 года

Как обычно, любое большое дело в Советском союзе заканчивалось двумя вещами. Это наказание невиновных и награждение непричастных. Бывало, конечно, и по-другому, но редко.

Прежде чем переходить к событиям 18 июня в Кабуле, к совещанию в посольстве СССР, где по-прежнему сидела и резидентура КГБ в Кабуле — надо описать обстановку в самом Кабуле и его окрестностях.

Обстановка была нездоровой — впрочем, в государстве, где за двадцать лет с кровью поменялась пять раз власть она здоровой быть и не может. Люди изверились и теперь просто старались выжить. Из тюрем — выпустили халькистов, сторонников убитого при штурме дворца Тадж-Бек Амина и они теперь требовали свой фунт мяса. Парчамисты — раскололись на несколько фракций, часть из них была подпольной и расценивала советские войска как оккупационные, еще большая часть парчамистов — расценивала соглашения с Масудом как предательство идеалов Апреля[101]. Хотя большего предательства, чем действия Наджибуллы, который связался с американцами, пакистанцами, организовал заговор и нанес советским солдатам удар в спину — представить было невозможно.

После ликвидации Раббани в Пакистане — единственными лидерами этических меньшинств в Афганистане стали генерал Абдул Рашид Достум и генерал Ахмад Шах Масуд. По согласованию с советским руководством — боевиков, прежде всего полевых командиров невысокого уровня — вывозили в Советский союз, показывали, как живут простые крестьяне в Средней Азии. Возвращаясь, они рассказывали о том, как в Советском союзе живут люди — и эта пропаганда — была действенней любых митингов в кишлаках, где рассказывалось о преимуществах развитого социализма. Люди смертельно устали от войны — девятый год страшного, братоубийственного кровопролития. Но мир — все не наступал.

Ахмад Шах Масуд в Кабуле проводил далеко не все время, то и дело наведывался в Пандшер — понимал, что Пандшер это его укрытие и надо показать людям, что он не забыл о них, на случай, если придется возвращаться туда. В Пандшере — строили две больницы, везли хлеб из чистой, белой муки. Неплохо жили и области, населенные этническими таджиками в приграничье. Несмотря на протесты погранвойск КГБ разрешили приграничную торговлю, стали выдавать многоразовые пропуска на ту сторону границы. Сразу возникла спекуляция, в которую были втянуты и советские — но она была и до этого.

Остатки НДПА преобразовались в партию Ватан (Отечество) и естественно, жестко критиковали политику нового правительство во главе с «бывшим американским наймитом» Масудом. Халькисты — создали партию, которая так и называлась «Хальк» и привычно взяли курс на восстановление и укрепление позиций в армии, создание подпольных партийных ячеек. Это было опасно. Третьей партией, собравшей тех, кто разочаровался и в Хальке и в Парчаме — стала РОТА, авангард трудящихся Афганистана. При прежних режимах, что при Амине, что при Кармале, что при Наджибе — этой партии работать не разрешали, несмотря на то, что она была пожалуй более просоветской, чем НДПА. Она в основном состояла из жителей севера Афганистана, имеющих родственников на другом береги Амударьи, они знали не понаслышке как живется в СССР и хотели, чтобы такая же жизнь была и в Афганистане. Теперь — эта партия была одной из немногих «твердых» сил, на какие можно было опереться.

Масуд… Ахмад Шах Масуд никогда не был рьяным противником СССР, вероятно — в королевской армии, останься в Афганистане король он бы дослужился до высоких званий, возможно — до маршальских звезд. Он верил в Аллаха, но не верил в ваххабизм и не молчал, видя, какие непотребства творят люди из Коалиции-7[102]. Он был патриотом Афганистана, не слишком то любил СССР — но, по крайней мере, он был договороспособен и до сих пор сохранил понятие чести — в большей степени и чем пуштуны, носящиеся с кодексом Пуштун-Валай как дурень с писаной торбой, и сами на каждом шагу его нарушающие — оправдывалось это тем, что нарушить слово данное неверному можно. Масуд понимал, что Афганистан так или иначе попадет в розыгрыш великих держав — и лучше иметь дело с шурави, которые предоставляют помощь и продовольствием и оружием и специалистами — чем оказаться один на один с Пакистаном. Тем более — с таким Пакистаном, как сейчас.

На сторону новой власти перешло на удивление много полевых командиров, даже таких отмороженных, как бандиты из ИПА Халеса. Для того, чтобы понимать, почему так произошло — надо очень хорошо понимать Афганистан. Афганцы — никогда не были ни фанатичными, ни особо религиозными. О чем говорить, если в конце шестидесятых женщины учились в Кабульском университете, заказывали себе платья по немецким журналам, а в Кабуле на улицах и базарах можно было встретить американских хиппи, очумевших от бесплатной конопли — и их никто не пытался похитить или убить. Традиции рода, слово племенного вождя и принципы Пуштун-Валай, пуштунского кодекса чести значили куда больше, чем Коран, который и читать то мало кто мог. Мулла воспринимался скорее как независимый посредник и ученый человек, примерно так же, как в двадцатые в СССР на селе воспринимался учитель. Традиции пуштунов допускали и принятие выкупа за убитых и прекращение сопротивления в обмен на золото и прекращение сопротивления перед врагом, который показал свою силу и жестокость. Вся афганская война до восемьдесят восьмого держалась в основном на деньгах, в бандах моджахедов фанатики и мстители составляли около трети, где-то и меньше, остальные — либо зарабатывали деньги, либо были вовлечены в войну насильно, угрозой убить находящихся в лагере беженцев родственников. Нанеся атомный удар по Пакистану Советский союз вселил в сердца моджахедов ужас и показал, что не остановится ни перед чем. Кроме того, развал Пакистана сделал невозможным финансовую и материальную поддержку моджахедов. В итоге — все больше и больше полевых командиров решал прекратить сопротивление. Официально это оформлялось как перемирие, членов бандформирований часто записывали как народных милиционеров — малишей, полевые командиры заседали в советах при губернаторах провинций. На поле боя оставались фанатики, которые переходили к террору.

Более значительную, чем это было принято признавать, роль в замирении сыграла группа, известная как группа Риджи. Салман Риджи — священнослужитель, окончивший университет Аль-Анзар и вернувшийся на родину. То, что происходило в Афганистане на протяжении восьмидесятых — глубоко ранило его, он видел, что афганцы убивают афганцев и не хотел своему народу такой страшной судьбы. Он собрал несколько священнослужителей, думавших так же Каск он — и они начали сравнивать священные тексты Корана, хадисов, некоторых других книг с книгами по теории коммунизма, какие смогли достать. Выяснилось, что у ислама и коммунизма есть много общего, намного больше, чем кто-либо думал. Например — махдисты, серящие в двенадцатого имама Махди, должного выйти из великого сокрытия — знали, что Махди должен будет распределить все богатства так, чтобы никто не был обойден, причем как это сделать — давался ясный ответ: всем поровну. Ислам — создавался в таких же условиях, как и советский коммунизм — для преимущественно сельской и разорено страны, для страны с высокими традициями общинности — и слова проповедников находили путь к сердцам людей. Ведь люди — воевали совсем не за то, чтобы вернулись баи, а они опять стали их рабами и работали бы на крошечном клочке земли за ничтожную долю урожая.

Но и против мира были очень многие.

Самыми опасными противниками советской разведки — были разведчики китайские. Они во многом походили на советских разведчиков тридцатых — недостаток профессионализма, с лихвой восполняемый фанатизмом, постоянная готовность убить или умереть самому. Китайцы — ловко манипулировали теми же самыми социалистическими лозунгами, но подчеркивали, что именно они — настоящие коммунисты, а шурави — ревизионисты, извратившие суть великого учения. Это хорошо подходило тем, кто разочаровался в СССР, но не хотел порывать с коммунистическим прошлым — тем, кто участвовал в мятеже и вынужден был затаиться и перейти на нелегальное положение. Китайцы терпеливо налаживали контакты в Пакистане, прежде всего в Северном Пакистане, заполняя собой образовавшийся вакуум власти, налаживая связи с лидерами беженцев. По данным советской разведки — уже сейчас на территории Пакистана работали лагеря по подготовке подрывных элементов, организованные китайским ГРУ. К СССР китайцы испытывали просто звериную ненависть, причем даже не могли объяснить — за что. Они искусно манипулировали не слишком-то различающими «сорта коммунизма» афганцами и некоторые — даже не считали, что передача информации китайцам, оказание им помощи — есть что-то опасное.

Вторыми по степени опасности — были бывшие сотрудники ХАД и Царандоя, замешанные в мятеже и переметнувшиеся на другую сторону. Как и всякая смена власти в Афганистане эта — сопровождалась большой кровью и означала для многих людей — их объявление вне закона. Каждый делал выбор, и потом оказывалось что выбор неправилен и другого пути нет. Советские советники предлагали провести амнистию — но Масуд был резко против, да и наиболее опытные советники говорили, что амнистия от кровной мести не спасет.

Третьим по степени опасности… только по причине малораспространенности были… советские граждане, вставшие на путь предательства. В Москве, в восемьдесят седьмом был вскрыт страшный гнойник, кровь и гной хлынули во все стороны, и не было видно этому ни конца, ни края. Советское государство было уже не таким, чтобы можно было позволить себе тридцать седьмой год, полномасштабные репрессии — но аресты были и по серьезным статьям. Прошли массовые аресты выявленных агентов ЦРУ, разоблаченных Олдриджем Эймсом, для которого прокуратура США потребовала смертной казни, а ПГУ лихорадочно подыскивала материал для обмена[103], которым соблазнятся американцы. Советские люди воспринимали это все с разными чувствами. Кто-то с облегчением говорил — давно пора навести порядок. Кто-то — прикидывал, как это может коснуться его. Кто-то писал донос на своего более талантливого коллегу — с тридцать седьмого мало что изменилось. Большинство людей, конечно, были честными и хорошими — но и нечестных хватало. И в Афганистане, как и в любой другой «загранке» — были такие, которые прикидывали, как красиво сделать ноги и подороже продаться. Как и говорил Сталин — борьба со временем не затихала — а обострялась…

Следовало сказать и про сепаратистов. Так получалось, что в Афганистане до семидесятых годов не было по настоящему серьезной, дотягивающейся до каждого племени и до каждого уголка страны власти. Пограничные племена пуштунов жили сами по себе, в Кандагаре не забывали, что когда-то именно этот город исполнял столичные функции. С вождями племен королевская власть заключала соглашения о распределении полномочий — кто сколько дает рекрутов в армию, кто и какие платит налоги. Государственным языком был не пушту, язык пуштунов, а дари, диалект персидского (фарси). На севере страны — было много таджиков, узбеков, туркменов — потомков басмачей, бежавших из СССР. Первым — сделать государство всепроникающим попробовал Хафизулла Амин, над столом которого висел портрет И.В. Сталина. Карательные экспедиции к племенам возглавлял его дядя и в этот момент как раз и началось сопротивление. Смог бы его подавить Амин или нет — вопрос. Амин был жесток, но он был последовательно и неизменно жесток, а это вызывает уважение у таких людей, как вожди пуштунов. Как бы то ни было — сопротивление началось уже тогда, но тогда никто не думал о сепаратизме и расколе страны.

А сейчас — как раз думали. Ни для кого не было секретом, что Масуд был лидером именно меньшинств: узбеков, таджиков, хазарейцев, а так же мелких пуштунских племен, у которых были счеты к крупным. Убитый Наджибулла был пуштуном — хоть и плохим пуштуном, а все-таки пуштуном и здесь все это помнили. В итоге — пуштуны, недовольные тем, что власть в государстве взяли чуждые им люди — все больше и больше задумывались об отделении и о провозглашении собственного государства со столицей в этнически чистом Кандагаре. Эта проблема обещала еще больше обостриться после решения проблемы пакистанской Зоны племен, решение которой намечалось на тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Не так уж много ждать оставалось по сравнению с тем, сколько ждали до этого. И после получения огромных племенных территорий (больше трети современной территории Афганистана) — можно было подумать и о выделении меньшинствам буферного государства на севере страны — возможно даже со столицей в Кабуле…

* * *

Резидентура ГРУ ГШ (Главного разведывательного управления Генерального штаба) находилась теперь не в Кабуле, она была выведена на базу Баграм и была объединена со штабом сил специального назначения Экран. Возглавлял Экран сейчас генерал-майор Старов Юрий Тимофеевич, бывший командир пятнадцатой бригады специального назначения. Резидентом ГРУ был полковник Бабичев Александр Александрович, все понимали, что это псевдоним, а его биография — легенда. Но от ГРУ на совещание прислали полковника Цагоева, который был всего лишь прикомандированным к резидентуре и штабу Экран от Москвы офицером. По бюрократическим меркам это было наглостью и показывало, что армия, точнее ГРУ ГШ, прикрываемое Соколовым и возглавляемое Ивашутиным — на КГБ положило с высокой колокольни. Примерно так.

В отличие от ГРУ — резиденты КГБ прибыли все. Хозяином встречи был полковник КГБ Телятников, резидент в Кабуле. Из Кандагара прибыл Мельников, выпускник Свердловской школы КГБ, самодур, отличающийся редкостным дуболомством. Из Джелалабада прибыл Зинчук, белорус и выпускник Минской школы, лучшей в стране… самый сложный участок, граница, полно беженцев, с той стороны еще и зона заражения… не от ядерных мин, какие к чертям зоны заражения от ядерных мин — а от разрушенного взрывом секретного ядерного комплекса режима уль-Хака зараза прет. Наконец, из Герата прибыл Иваненко… подполковник Иваненко, пожалуй, самый профессиональный из всех, одессит, оканчивал тоже Минское, он отличался великолепным знанием и пушту и дари и работал в том числе по Ирану, который совсем рядом был. Мало кто знал — что он сумел зацепить и завербовать большого чина из пасдарана — исламского революционного ополчения Ирана, которого направили в восточную часть страны муллы из Кума — делать джихад против советских.

Старшим среди резидентов госбезопасности был генерал Шпонькин, но его полномочия были ограничены, он скорее работал с новым афганским правительством как представитель КГБ, а не занимался непосредственно работой в поле. Оперативных же резидентур было несколько, не одна. Опасаясь нового масштабного предательства, в Москве приняли решение разделить Афганистан на четыре оперативные зоны: север, юг, запад и восток и в каждой учредить резидентуру с самостоятельным резидентом, негласно поручив каждому из них приглядывать за своими коллегами. Тем не менее, совещания проводить как-то надо было и по негласной договоренности, главным считался тот, на чьей территории проходило совещание. В данном случае — полковник Телятников, который готовился открыть заседание, нервно листая толстую, прошитую и опечатанную тетрадь, в которой записывали секретную информацию.

Главным военным советником в Афганистане был генерал Борис Громов, но и он не явился лично, прислал своего порученца, причем в невысоких чинах — подполковника Бубликова. Бубликов считался его адъютантом, потому у него был такой же уровень допуска к гостайне, как и у самого Громова. Но все знали, что Бубликов — в военном деле все равно, что дырка от бублика и большую часть своего времени, он посвящает темным делам на базарах и в дуканах. Индийские фильмы на кассетах и фильмы с Брюсом Ли и Джеки Чаном, люрексовые платки, кожаные куртки и дубленки, аудио и видеотехника. Этакий ловчила — доставала, которого по каким-то причинам до сих пор не выслали из страны за поведение, порочащее советского гражданина.

Послом в Афганистане был Юлий Воронцов, но он так же не пришел на заседание, прислал некоего Носова — тоже первый попавшийся из посольства с необходимым уровнем допуска. В общем и целом — КГБ уже не вызывал особого страха и не обладал таким авторитетом, как год назад. Словно кто-то крикнул, что король то — голый, и все увидели, что он и в самом деле голый…

Люди из ГРУ и Экрана появились с опозданием — извинительным, потому что им приходилось добираться из Баграма, в то время как все участники совещания обитали в Кабуле. Но все равно — это тоже было наглостью, год назад такого бы не допустили, приехали бы за час…

Увидев входящего ГРУшника — полковник Телятников раздраженно хлопнул тетрадью по столу. Звук такой хороший получился, хлесткий.

— Ну все, начнем…

— Прошу прощения за опоздание… — проговорил традиционную фразу ГРУшник, протискиваясь на свое место.

— Первый вопрос на повестке дня — операция по взятию американского резидента, закончившаяся гибелью бывшего Генерального секретаря ЦК НДПА Мохаммеда Наджибуллы…

— Немного поправлю… — бесцеремонно перебил ГРУшник — Наджибулла был взят живым и погиб уже в Баграме.

Это и было основным камнем преткновения. И поводом для очередной грызни.

— Дмитрий Павлович, вам дадут слово…

— Я просто уточняю.

— Итак, по операции…

Телятников коротко доложил об операции. Практически ничего не переврал — но акценты расставил. Получается — что в связи с грубыми ошибками, допущенными авиационной разведкой, относящейся к ведому ГРУ — силы КГБ не смогли отреагировать и принять верное и своевременное решение относительно действий при силовом захвате агента ЦРУ моджахедами. Они были вынуждены допустить вывоз высокопоставленного американского разведчика из города и потом — пришлось привлекать армию для его силового освобождения. Потом — военные, а точнее — ВВС допустило катастрофу самолета, на котором Наджибуллу планировали вывезти в Ташкент. Хорошо, что еще и захваченного резидента не догадались на него посадить!

Последнее — полковнику Цагоеву сильно не понравилось.

— Нет уж, позвольте высказаться, Валентин Сергеевич — сказал он, встав со стула, чтобы уже никто не мог его прервать — это никуда не годится. С самого начала операция была ваша, почему вы сейчас перекладываете ответственность за нее на армию. Я не участвовал в ее разработке, но даже сейчас — у меня множество вопросов. Почему разрабатываемого американского разведчика пасли только с воздуха, не было никакого наземного сопровождения? Как вообще в Кабуле оказалась Бандгруппа? Каким образом ей удалось так чисто захватить американца? А это ваша, товарищи, зона оперативной ответственности — Кабул. Почему, несмотря на то, что у нас были силы и возможности для перехвата американца в самом Кабуле или во время движения, такой приказ не был отдан?

— Дмитрий Павлович, не вам решать, как нам вести американского разведчика по Кабулу. Как вы себе представляете наружное наблюдение?

— Никак. И вы — никак. Судя по тому, что случилось.

Это было откровенным хамством. На межведомственных совещаниях — не было принято так рьяно топить и клевать друг друга за исключением случаев, когда председательствующим дана команда «фас!»

Подполковник Иваненко постучал по столу ручкой с деревянным корпусом ручной работы

— Разрешите…

— Да! — Телятников не находил себе места от злости.

— У нас опять возникает та же самая проблема. КГБ не имеет достаточно ресурсов для высокотехнологичной слежки, таких как беспилотные летательные аппараты. Армия — не имеет такого опыта разведдеятельности, как мы.

— Этот вопрос проговаривали уже много раз! — зло сказал Телятников — распоряжения КГБ относительно использования технических средств выполняются беспрекословно!

— Какие конкретно распоряжения не были выполнены!?

— Да у вас там общий бардак… — обозначился Мельников — на том же Баграме. Пропустить к самолету террористов.

— А кто отвечает за контрразведывательное прикрытие Баграма? Ваши же, третья линия…

Мельников пошел в атаку.

— Афганцев у самолета не было.

Это было обвинением в предательстве. Не конкретизированным по лицам — но в предательстве.

На этом — все … осунулись, как сказали бы уголовники. Несмотря на внутренние противоречия, несмотря на постоянную грызню — все понимали, где грань и не переходили ее. Принцип «ворон ворогу глаз не выклюет» работал на полную мощность.

Понял, что надо остановиться пока не поздно и сам Телятников

— Товарищи, полагаю, что крушение в Баграме следует оставить внутренней контрразведке. По крайней мере, у нас в руках высокопоставленный и осведомленный американский агент, гражданин США. Это дает нам серьезные возможности по оперативной игре, предлагаю согласовать наши действия…

Совещание продолжалось минут двадцать и как часто бывает — ни к чему толковому не привело. В пылу гнева — Телятников чуть не проговорился — но именно, что «чуть». Его задачей было запустить информацию о том, что американский резидент — жив и до сих пор находится в руках КГБ, точнее — в его руках. Из тех, кто участвовал в совещании — об этом знал еще и Цагоев, но он тоже подыгрывал — по мере сил и возможностей.

Что же касается того, почему Телятников поставил себе именно такую задачу — никто не задумался. И никто не спросил.

Подмосковье. Санаторий Управления делами ЦК КПСС. Июнь 1988 года

Рано или поздно — это должно было произойти. Не могло — не произойти.

Советский Союз — не латиноамериканская «демократия», это великое государство со своими устоявшимися традициями. Одной из этих традиций было подчинение военных правительству — сами взявшие власть на волне недовольства в семнадцатом — большевики зорко следили за тем, чтобы люди с оружием — не вырвали власть у них из рук. В тридцатые годы, когда раскулачивали, разрушали крестьянскую общину, с кровью сгоняли людей в колхозы — просто удивительно, что армия, состоявшая в основном из колхозников — не взбунтовалась, не взяла власть в свои руки. В тридцать седьмом во время парада — сотрудники госбезопасности договаривались стрелять в Сталина, а во время майских праздников — маршал Тухачевский вместе с преданными ему частями собирался взять Кремль и расстрелять все Политбюро. Единственным из военных, который весьма успешно играл и на политическом поле — был маршал Жуков, который был причастен и к смерти Сталина и к смерти Берии и к ликвидации антипартийной группы «Молотова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова». Потом — Никита отправил своевольного и опасного маршала Советского Союза в отставку, не додумав при этом, что тем самым он вырывает ковер у себя из под ног — и вскоре он сам пал жертвой заговора. К счастью — жертвой в переносном смысле слова, тогда убивать было уже не принято.

Но то, что произошло в восемьдесят седьмом — выходило за всяческие рамки. Падение самолета с Генеральным секретарем ЦК КПСС, гибель всей его команды, отвечавшей за внешнюю политику, убийство председателя КГБ, убийство первого заместителя председателя КГБ, убийство почти всех генералов КГБ, входящих в Коллегию. Бегство за границу одного члена Политбюро ЦК КПСС и арест второго по обвинению в измене Родине. Политический процесс, от которого веяло холодом «московских процессов» времен Сталина, все новые и новые факты предательства, аресты. Арестовали несколько предателей в МИДе, в министерстве внешнеэкономических связей (жирная кормушка), в самом ЦК КПСС. Выявили предателей в ГРУ ГШ, в КГБ — причем предатели были в полковничьих, а то и в генеральских чинах. Избрание Алиева на один из двух наивысших постов государства — это было против всех правил, что человек, изгнанный из власти одним Генеральным секретарем — возвращался к власти при втором, в СССР возврат во власть — было невозможен, если ты падал — то ты падал раз и навсегда. Предательство, предательство, предательство… если народ сначала с энтузиазмом воспринял факты разоблачения коррупционеров и предателей — то теперь место энтузиазма все более уверенно занимал ужас. Ужас от того, что государственный и партийный аппарат оказался полон коррупционерами и предателями сверху донизу, что государственная машина изъедена до дыр, до трухи. Рождалось четкое понимание, что если наверху столь неблагополучно — то что-то не так в самом государстве, если происходит такое. Надо что-то менять.

Отдельно следует сказать о партийном аппарате — сильной и самостоятельной ветви власти в СССР, нем предусмотренной никакой конституцией. К восьмидесятым аппарат окончательно оформился, сложились аппаратные традиции, костяк, все знали, кого и куда выдвигать. Советская партийная вертикаль власти пронизывала общество сверху донизу, от секретаря заводской первички и до Генерального секретаря ЦК КПСС. И если того же директора завода, формально подчиняющегося только своему профильному министру вызывал на ковер секретарь обкома партии и начинал чехвостить — тот только стоял и униженно оправдывался. Хотя мог послать куда подальше — формально секретарь обкома, несмотря на записанную в Конституции руководящую и направляющую роль КПСС не имел никакого права спрашивать директора завода по рабочим вопросам. И это ладно, если вопросы дельные — а если перед тобой самодур?!

Так вот — сразу после переворота аппарат затаился. В конце концов, новый генеральный секретарь был избран, противостоять этому было как то… не с руки, если учесть сколько людей перед этим погибло. Утвердили. Но потом… как только стало все сильнее и сильнее пахнуть жареным, как только стали доходить нехорошие слухи из Москвы — аппарат начал потихоньку консолидироваться. Инстинкт самосохранения — самый сильный из человеческих инстинктов, он может бросить безоружных на простреливаемую пулеметами дорогу. А оружия у региональных партбоссов было достаточно — пока…

Ведь надо понимать, что партийный аппарат — это не совокупность отдельных людей. Это все равно что живой организм с собственными интересами. Когда снимали Хруща — это ведь не Леня Брежнев всех подговорил, это Брежнева подговорили участвовать. Отказался бы — нашли бы другого и дело с концом. Сам Леня понимал, что с аппаратом ссориться не надо — потому и проправил так долго. Причем — интересы партийной верхушки — аппарата ЦК были часто чужды и даже противоположны интересам региональных элит. А они уже сложились, элиты, не надо себя обманывать. СССР, родившееся как государство рабочих и крестьян все больше становилось государством элиты — несменяемой…

Потратив два месяца на согласование позиций по здравницам, санаториям да через верных людей — элиты уяснили, что существуют две группировки, интересы которых разошлись сразу по устранении Горбачева. Первая — группировка Гейдара Алиева, к которой примкнул почти весь Совмин и некоторые люди в аппарате ЦК. Вторая группировка — группировка Громыко — Соломенцева. Именно так — потому что ведущим в этой связке был все же Громыко, мистер «нет», почти бессменный министр иностранных дел СССР, человек иезуитской хитрости. К ней примкнули и разгромленные остатки реформаторов, совершенно не разделяющие ценности этой группировки — примкнули, чтобы не быть окончательно уничтоженными. Алиев смещался вправо, это было очевидно, он все больше и больше опирался на Совмин, которым пару лет руководил вместо престарелого Тихонова, на Государственную техническую комиссию, на директоров заводов. Значит — Громыко — Соломенцеву ничего не оставалось, как искать поддержки в партийных структурах и партия — могла им пойти в этом навстречу.

Совещание — точнее не совещание, а первую встречу для прощупывания позиций — назначили в санатории, принадлежавшему Управлению делами ЦК КПСС — по странному стечению обстоятельств, тому же самому, в котором Горбачев тайно встречался с Шеварднадзе и Яковлевым. В этот санаторий лег на обследование член Политбюро ЦК КПСС Громыко — и в то же самое время в санатории оказался Борис Яковлевич Панкратьев, академик, заместитель директора Института марксизма — ленинизма, известного рассадника заразы. Директор института был арестован за измену Родине, и.о. назначили со стороны и Панкратьев был этим сильно недоволен.

В один прекрасный день — Громыко вышел из процедурного кабинета, где дышал кислородом на какой-то немецкой машине и, кашляя (после этой дряни всегда хотелось кашлять — легкие чистились) прошел коридором к другому процедурному кабинету, где у академика был назначен массаж.

Дверь была на замке. Прислушавшись, Громыко понял, в чем дело…

— Козел старый … — недобро выругался он, стукнул раздельно три раза, потом еще — три раза. За дверью раздалась акая-то возня, потом, минуты через три дверь открылась…

Все было уже пристойно. Девица одела медицинский халатик — короче, чем обычный, Бория Яковлевич лежал, накрытый большим, банным полотенцем.

— Заходи, Андрей Александрович… Я тут… кхе-кхе… задержался немного. Леночка, помоги одеться…

Совсем страх потеряли…

Панкратьев — был человеком… широко известным в узких кругах. То, что в институте вся профессура трахала студенток и аспиранток — это всем было хорошо известно, девушкам защититься было почти невозможно без того, чтобы лечь. Но это еще ничего — а вот Панкратьев ушел из семьи к девице, годящейся ему в дочери. Моральное разложение, однако, тем более в таком месте — партбилет на стол и гуляй, Вася. Но Панкратьев тоже был не промах, когда касалось лично его — прорвался к Брежневу, упал на колени. Именно ему Брежнев сказал известное «Ну люби, дорогой, люби, если ничего не поделать».

По-видимому, старый козел не унялся, так и сияет. Подбросить что ли на Политбюро идейку, что в ИМЛ не все благополучно… тем более при Алиеве. А то совсем — страх потеряли.

Тяжело пыхтя — академик надел брюки, майку, потом свитер и легкую куртку. Подмигнул Громыко — видимо, его уже числили списанным, хотя они и вернулся. Б… думают, что это мы от них зависим, а не они от нас. Да стоит только…

— Заходите еще, Борис Яковлевич … — с недвусмысленным намеком сказала Леночка, готовая закрыть за ними дверь

— Обязательно зайду, кисонька. Обязательно…

Дверь закрылась.

— Охренел? — грубо осведомился Громыко — страх потерял?

— Да ты что, Андрей Александрович, не вели казнить, вели слово молвить. Даже в Библии в Ветхом завете написано, что это лучший способ достичь долголетия. А Библия — она дело говорит, ох дело. Я прочитал…

— Ты ее еще на стол выложи. Рядом с цитатником Ленина, который ты девятый год готовишь, и все не приготовишь.

Панкратов почувствовал, что перегнул палку. Пока он радеет за общие интересы — его поддержат и защитят, но если лично ему начнут шить аморалку — от него отвернутся. Твои проблемы, головой надо думать, а не…

— Ну не серчай, Андрей Александрович. Бес попутал

— Мне то что… — как то разом успокоился Громыко — тебе на заседании парткома оправдываться, не мне…

— Партком, партком… Ты мне лучше скажи глобально, товарищ Громыко — вот что у нас сейчас в партии происходит, а?

Легкомысленная интонация не соответствовала сути вопроса. Громыко застал еще те времена, когда за такие разговоры — можно было и десять лет без права переписки огрести… это сейчас все обнаглели в предел… море по колено, лужа — с головой!

— А что в ней такое происходит? А?

— А ты не знаешь. Генерального секретаря убили…

Громыко резко схватил собеседника за плечо, развернул лицом к себе

— Ты что — а? Совсем страх потеряли? Кого это убили — ты думай, что несешь!

Панкратов не повел бровью.

— А что — не так?

Громыко отпустил плечо Панкратьева — совсем не боится. б…ун старый. Ничего, бешеная собака еще покусает…

— Генеральный секретарь ЦК Горбачев погиб в авиационной катастрофе. Всё. Есть возражения по этому поводу?

— Да у меня то нет. У людей — есть…

— А что же эти люди не встанут и не скажут, а? Так мол и так, товарищи — официальной версии не верим, просим организовать расследование. Или — все смелые как по пансионатам да по кухням, а как встать и сказать…

Громыко разозлился — сильно. Он хотел строить разговор совсем по-другому — но сейчас испытывал омерзение и злобу на регионалов, которые горазды были где-то и о чем-то шептаться, а как надо встать и сказать…

Вопрос шел — кто кого переломит. Здесь и сейчас. И первым не выдержал Панкратьев. Слабоват был против карьерного дипломата, прозванного Мистер нет, человека еще сталинской закалки. Любителю молоденьких девочек — с таким не справиться.

— Да ты чего, Андрей Александрович… — привычно заканючил Панкратьев — на меня как на врага смотришь. Я же преданный… делу партии человек…. чего только скажи, я…

Громыко с омерзением слушал идущего… нет, ковыляющего рядом человека. Что же за люди то такие пошли — мразь мразью.

Внезапно — он рванул соседа за воротник, заставил наклониться

— Какой ты враг… — процедил сквозь зубы Громыко — дурак старый… Кто к тебе подкатил ну? Не пощажу!

— Андрей Александрович!

— Кто?! Говори, б…!

— Везиров! Везиров!

От неожиданности Громыко выпустил воротник Панкратьева

— Врешь!

Абдурахман Халил Везиров был только что назначенным первым секретарем ЦК республики Азербайджан, вместо ушедшего в Москву Багирова. Алиев не возражал, думали что это человек Алиева… а теперь — на тебе

— Правду говорю, Андрей Андреевич! Ну хочешь, на партбилете поклянусь!

Мразь — она и есть мразь.

— Сам лично с ним говорил?

— Да нет, нет! Человек от него был!

— Кто?!

— Бакаев! Бакаев из представительства! Его доверенный человек.

Представительство… Теперь новая мода пошла от Горбачева — каждая союзная республика открывает в Москве свое представительство — чуть ли не квазипосольство. Там уважаемые люди, им квартиру служебную подавай, дети в Москве учатся, в Москве в институт поступают… совсем охренели от безнаказанности.

А то, что сам Везиров не пришел — оно и понятно. Теперь если все всплывет — Везиров от всего откажется, сдаст своего человека.

— И что он говорил?

— Говорил, что работа идет. Везиров не один там.

— Какая работа?

— Созыв съезда. Перед съездом что-то в прессу грохнут. Призовут к ответу.

Громыко усмехнулся

— Жидковаты вы… к ответу то призывать… штаны сначала поменяйте, воняет уже. Он конкретно — против кого все это затевает?

Панкратьев огляделся, как плохой шпион — потом показал наверх.

— Ему варианты нужны. Конкретно — решение Карабахского вопроса. При Горбаче — вокруг него одни армяне вились. Это плохо говорит. Очень плохо.

В принципе он прав. Шахгназаров, Баграмов, Аганбегян, Ситарян. Одни армяне. Но и этот, б… Хорош. Это же получается, что он Центр шантажирует! Региональный князек, на должности без году неделя — и Центр шантажирует!

С. а!

— Андрей Александрович…

— Заткнись!

Громыко лихорадочно думал. Что-то надо делать… сыплется все, люди распустились, краев не видят. Везиров центр шантажирует, Алиев докладывал на прошлом заседании — в Армении неладно, подумали, что это он просто против армян прет — а если и в самом деле? Через Узбекистан наркоту прут, оружие… Таджикистан на самой границе… уже Ош полыхнул, еле подавили… ох, неладно что-то. И если кто-то еще и раскачивать начнет…

И все-таки до чего люди распустились — беспринципность так и прет. Обеспечь ему Карабах — он же своего с радостью покусает.

— Что он говорил? Кого обработали уже?

— Не знаю. Сам Везиров по Средней Азии работает. Еще кого-то по здравницам вылавливают…

Понятное дело. По Средней Азии вовсю расследование идет, там многие Центром недовольны. И черт его знает, во что это недовольство может вылиться…

А все-таки — большое б…ство, большое. Та же Новосибирская область — как два Азербайджана с лихом, но у Новосибирской области представительства в Москве нет, а у Азербайджана — есть!

— Мне то — что делать? Андрей Александрович!

— Что делать… Он когда к тебе придет?

— На неделе.

— Не говори ни да, ни нет. Со мной встретился, удочку закинул. Передай — я спрашиваю, на кого можно рассчитывать. Конкретно, иначе разговора нет. Понял?

— Понял, Андрей Александрович!

Громыко плюнул на землю — и поспешил к машине, оставив собеседника одного. Когда Хруща свергали… так там люди были. А сейчас — мразь, шкурники…

* * *

По дороге в Кремль Громыко вспомнил одну вещь — он все-таки был самым долгоиграющим министром иностранных дел в истории СССР и даже в отставке газеты просматривал и за назначениями следил. Везиров, ныне Первый секретарь Азербайджанского обкома КПСС — до своего назначения на этот пост был Чрезвычайным и полномочным послом СССР в Пакистане и оговаривал вывод войск с уль-Хаком и прочие другие дела. И о чем конкретно он там надоговаривался и с кем — без товарища Берии не разобраться.

А раз так… то возможно и это «ж-ж-ж» с юга — не просто так. Как говаривал любимый всеми советскими детьми товарищ Винни-Пух.

Москва, Кремль. Июнь 1988 года

К Генеральному секретарю — Громыко не вошел, а буквально вломился, даже прикрепленный — привстал со своего места. Благо — никого не было.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Соломенцев захлопнул красную папку со сводкой.

— Чего летишь, как на пожар?

— Давай, в другой кабинет перейдем.

Это было уже традицией — кабинет каждый раз был новый. Чтобы — не сумели подслушать. Нервы у всех сейчас — были на взводе.

Пока Генеральный секретарь и член Политбюро неспешно шли по коридорам — расторопные холуи уже успели согнать со своих мест работников какого-то сектора ЦК. Замолкли машинки, стихло радио.

— Ну?

Громыко коротко рассказал. Соломенцев иронически поднял бровь.

— Панкратьев? Кто такой?

— Академик, б… — выругался матом Громыко — Институт марксизма-ленинизма. Старый козел, по девочкам ходок. Мразь еще та.

— И ты поверил — с Везировым? Да Алиев тебе его нарочно подставил.

— Не все так просто. Везиров — бывший посол в Пакистане.

— И что?

— А что если его там… того.

Соломенцев нахмурился

— Что говоришь — думай!

— Да думал уже. Так думал!

Громыко выругался матом.

— Что Алиев поделывает? — спросил он более примирительным тоном.

— Что поделывает, что поделывает… Мне вчера человек позвонил из спецхрана. Лично обязанный мне. Там группа КГБ работает — знаешь, что поднимает?

— Что?

— Материалы девятнадцатого съезда! Дело Берии!

Громыко вдруг почувствовал, что у него затряслись руки

— Так это что… он … на партию… руку укусить… да я его лично.

— А может, так и надо? Может так и надо — нас поганой метлой, а? Мне вчера Гуров докладывал — в Грузии нашли спецзону для воров в законе — знаешь, что там делается? Там зона, а вокруг поселок для воров! Каждый день отмечаться ходят! В Киргизии вскрыли бандгруппу — сто с лишним человек, у каждого — ствол! В Ленинграде банду обезвредили — восемь человек, трое — бывшие работники милиции — за деньги убивали! Это у нас такая профессия появилась в Союзе Советских Социалистических — профессиональный убийца, твою мать! На Трале как на обыск едут — так мешок, а то и два — для ценностей! Это кто страну до такого довел? Это мы с тобой довели, всю страну, мать твою разложили и просрали!

Все-таки — руководители в Советском союзе еще остались. Не самые лучшие — но дело делающие добросовестно и говорящие правду. Хотя бы для себя.

Громыко первым взял себя в руки.

— Так, хватит. Просрали, просрали… Этот Гуров — он не там ищет. И не то.

— То он ищет. Тут не то что до драчки, тут того и гляди — перевернется наше корыто и мы вместе с ним!

Генеральный секретарь показал, куда именно есть риск деться после переворота корыта.

— Не перевернемся. Не спеши нас хоронить. С этим … Везировым что делаем? Снимаем?

— Не торопись. У нас ничего нет кроме слов этого академика.

— Мало?

— Мало. И неубедительно. Подработай, чтобы было что-то большее. Потом сдай этого Велирова Алиеву… пусть сам с ним разбирается. Вот и все.

— Везирова.

— Один хрен! Скот на скоте.

— А если он от Алиева пришел?

— Тогда пусть тем более разбирается. Это его, между прочем, и его же на Политбюро выдерем. Распустил, понимаешь, республику! Назначил паразита — он заговоры строит, секретарей собирает! Еще надо разобраться, как следует, что он в Пакистане успел натворить. С кем договориться и о чем. Вот пусть и разбирается! Чем Берию читать.

Громыко покачал головой

— Может оно и так, но секретари недовольны, Михаил Сергеевич. Тот же Панкратьев — он мразь мразью, но нос по ветру как и у всех там. Могут Пленум созвать — а то и съезд потребуют, а там как грохнут!

— Ты кого-нибудь убивал? — внезапно спросил Соломенцев

— Да вы что, Михаил Сергеевич! — возмутился Громыко

— Вот и я — нет. Нас выбрали — мы работаем. Отчет, что Пленуму, что Съезду — дадим. Кто убивал — пусть у того голова болит. Понял?

— Понял — ответил Громыко — а может тогда… ну его нахрен, с Везировым? Пусть мутит воду, а мы посмотрим?

— Нет. Везирова сдай. Не хочу с мразью подколодной работать. А с Панкратьевым держи связь. Знать, что эта … помойка замышляет — не лишнее.

Демократическая республика Афганистан. Дорога на Спин Булдак. 22 июня 1988 года

И есть чем платить, но я не хочу

Победы любой ценой.

Я никому не хочу ставить ногу на грудь.

Я хотел бы остаться с тобой,

Просто остаться с тобой,

Но высокая в небе звезда зовет меня в путь…

Чернявый, с жесткими глазами и ранней сединой мужчина, одетый как афганец и с китайской разгрузкой, набитой во все дыры — протянул руку и выключил «трофейный» магнитофон.

— Тащ полковник, это же Виктор Цой… — обиделся сидевший за рулем белого трофейного Симурга человек, одетый так же, только намного моложе

— Надоело одно и то же слушать… — полковник достал из кармана кассету, сунул ее в деку — Цой, Цой… все как сдвинулись на нем. Вот заслышит эту идеологическую диверсию кто-нибудь политически грамотный, так тебе вмандюрят за этого Цоя!

Полковник включил свою кассету и полились какие-то народные напевы.

— А это что такое, тащ полковник?

— Что-что… Музыка из индийских фильмов. Понимать надо! Как бы тебя из-за этого Цоя не вздрючили

Молодой оставил свое мнение об индийской музыке и об индийских фильмах при себе. В Кабуле нормального кина не было, крутили или советское старье, или какие-то производственные фильмы, или вот эту вот индийскую дрянь. Оно не так и плохо — но не каждый же день! А вот афганцы — ходили по несколько раз, особенно — масудовцы. Они то про кино и знать не знали, крестьяне…

К тому же — спорить со старшим по званию вообще вредно.

Полковник повернулся, стукнул кулаком в стекло, отделяющее кабину пикапа от грузового отсека с установленным там пулеметом. Сидящий там на выдранном из автобуса сидении человек с замотанной цветастым платком мордой, и мотоциклетными очками со шлемом — повернулся, показал большой палец. Скворцов молча позавидовал напарнику — ему то не надо слушать эту дрянь, уселся в кузове и едет — кум королю сват министру.

Они выехали из Кандагара утром, никого не спрашиваясь и нигде не отмечая свой выезд — принадлежность к особой агентурно-боевой группе, созданной на базе полка «Град» позволяло им делать то, что они считали нужным, ставя в известность местных лишь по указанию Востротина, командующего войсками специальных операций, либо его зама по разведке. Нельзя было ущучить их — как часто делали — и не предоставив технику на выезд. Техника у них была вся своя, трофейная, а заправлялись и чинились они за деньги и по знакомству. В общем и целом — что-то типа гуляйпольской анархии.

Вот только результаты они давали.

Договорившись с десантниками за пузырь, они встали в небольшую колонну, идущую до Спин Булдака и потом — дальше до самой границы. Колонна — восемь бронемашин на шасси Уралов для личного состава и с зенитными установками — в ту сторону шла почти порожняком, и лишь на обратном — принимала под охрану торговый обоз, состоящий из нескольких десятков груженых всякой всячиной машин. Машины были государственного транспортного предприятия, принимали товар только тех, кто вступил в партию Ватан[104] — поэтому, партийные взносы платили теперь все торговцы кандагарского рынка и не только кандагарского. Преимуществом всего этого было то, что товар, перевозимый таким образом — гарантированно добирался до цели, то есть — до базара, в то время как товар, перевозимый нелегальными караванами, в восьми случаях из десяти попадал в засаду или сжигался огнем с ночного тяжелого штурмовика, барражирующего над границей. Небольшой бакшиш доставался и десантникам. Колонны такие они водили по очереди, чтобы досталось всем. Проблема была только в том, что моджахеды, лишившиеся поступлений «на джихад» и прикрытия в виде легальных караванов — обещали вырезать всех торговцев, которые возят товар русскими караванами. Иногда им даже удавалось выполнять свои обещания. Правда, и ХАД, усиленный бывшими моджахедами даром время не терял. Не так давно, на пойманную группу «джихадистов» прямо на рынке спустили собак и только потом расстреляли. Урок был более чем наглядным.

В распоряжении временной, агентурно-боевой группы, состоящей из лейтенанта Скворцова, прапорщика Шило и полковника Цагоева находилось транспортное средство, которое не числилось ни на каком учете, было раздобыто ими самими и ими самими же ремонтировалось. Кстати, Скворцов и Шило как раз и были агентурно-боевой группой, Цагоев приехал, точнее, прилетел из Москвы только вчера, и до сих пор не было понятно — зачем он прилетел. А транспортное средство добыл Скворцов во время одной из поездок в Герат, отдав за нее десять больших грелок со спиртом, все что было у них после очередного рейса. Еще за две грелки — ее перегнали в Кабул и установили на нее турель с ДШК, который раньше принадлежал афганским силам безопасности, а теперь никому не принадлежал. Хороший, кстати, ДШК, советский, который в качестве помощи братскому афганскому народу передавали — а не китайская трофейная дрянь. Всего в две грелки обошлось — потому что машина, да еще такая, Симург, в оригинале американский Джип иранской сборки — это большая ценность, а оружия в Кабуле полно, после того, как тут бои были. От президентской гвардии, от десантников, от коммандос, от боевиков…

Таким количеством спирта Скворцов и Шило располагали потому, что у них, равно как и у других оперативников — был свой канал. Два раза в неделю — им ходил борт, прямо в Кандагар, не досматриваемый — потому что все, что касалось полка, было совершенно секретно. Люди в Москве грузили спирт, налитый в стандартные резиновые грелки — а они тут распоряжались им. Что у афганцев, что у оставшихся тут советских воинов — интернационалистов — за спирт можно было получить, выменять все что угодно. Такой вот… одесский гешефт.

Дорогу до Спин Булдака, «американку» восстановили уже, колонна шла ходко. Да и не было тут особых то боев, основной удар через Джелалабад на Кабул пришелся, вот там до сих пор — не проедешь нормально. В отличие от джелалабадской дороги — местная шла через пустыню, жаркую и страшную — неопытный человек летом в этой пустыне погибал буквально за два — три часа. Они уже миновали места, откуда с правой руки были видны горы. Редкие КамАЗы проскакивали мимо, советские — мигали фарами, жали на клаксон…

Полковник — внезапно выключил мяукающую дрянь и в салоне наступила тишина, разбавляемая лишь рокотом отлично смазанного мотора, бряканьем автоматного ствола о металл кабины и шорохом грубых внедорожных шин по бетону.

— Как служится, лейтенант? — спросил Цагоев — не жалеешь, что в Москве на оперативника учиться не остался?

— А я и так тут — оперативник. На хрена мне эта Военно-дипломатическая академия, тащ полковник?

— Ты не прав! — отрезал Цагоев — хотя…

Он подумал, говорить или нет.

— Слыхал про дело Полякова?

— Нет.

— Генерал ГРУ. Резидентом был, потом отозвали, в военно-дипломатическую академию поставили. Преподавать. Недавно разоблачили, оказалось, американский агент, еб его мать! — выругался Цагоев и добавил — двадцать лет на них работал. Выдал несколько курсов, с. а, полторы тысячи человек, американцам — всех, под ноль. Так что — может быть, ты хорошо сделал, что не вляпался в эту учебу, будь она неладна.

Скворцов ничего не ответил, потому что не знал, что на это можно ответить.

— Имей в виду, на тебя в Москве большие виды имеют. Знаешь языки. Отец с третьей категорией допуска[105]. Мать — со второй. Боевой опыт.

— А он? — Скворцов кивнул назад

— Он — нет. Языков не знает. Приметный, да и…

Цагоев снова подумал, прежде чем сказать

— Мое мнение, не будет из него разведчика. Не для этого он. Служить — будет. Но не разведчиком. А вот ты — далеко пойдешь. На любой холод[106]. И это не только мое мнение.

Скворцов понял — чье. Того старика, с которым они были в Пакистане. Он так и не знал, как его зовут на самом деле — потому что ни к чему это знать.

— Это братка мой.

— Не дури — угрюмо сказал Цагоев

— Я и не дурю.

— Подумай. Пока время есть. Теперь — что тут творится?

— Как чего? Трудовые крестьяне Афганистана, вооруженные бессмертными идеями великого Ленина…

— Ты чего?! — спросил полковник Цагоев лейтенанта Скворцова

Скворцов понял, что перегнул. Не время, не место… и не факт, что он прав.

— Короче, не все так хорошо, не все так плохо. Заметили, какое в Кандагаре строительство идет, тащ полковник?

— Заметил.

— Переселение идет. Похоже, что лет через десять, если не раньше, будет два Афганистана. Здесь — уже не осталось таджиков, узбеков, даже на базарах. Оттуда — приезжают пуштуны. Кандагар всегда второй столицей Афганистана, и нет никаких проблем, чтобы ему стать первым. Вопрос будет — в том, как разделятся, мирно или с кровью. И где.

— Да это понятно — полковник если и удивился, то несильно — вопрос в том, как на это Москва посмотрит. В какой край опять кидаться будем. А что про Асефи.

— Я человек маленький.

— Ты комсомолец — издевнулся полковник — комсомолец маленьким не бывает, это политически незрелое мнение.

Как ни странно — и Скворцов и Шило были комсомольцами. Где-то в сейфе лежали их комсомольские билеты, из денежного довольствия вычитали взносы…

— Мое дело маленькое — повторил Скворцов — на вид тут все правильные. Политически грамотные. Тот же Асефи — соловьем поет. А как копнешь…

Шуран Асефи, пуштун со странным именем и странно й биографией был некоронованным королем Кандагара. Из генерал-майора он сразу превратился в генерал-полковника, потому что Масуд званий не жалел. Он был одним из немногих уцелевших офицеров третьего армейского корпуса афганской армии. А до того — при Тараки дошел до майора, при Амине перешел на сторону моджахедов — Амин таких жестких и независимых офицеров в армии боялся и уничтожал по простому подозрению. При Кармале — состоялся его разрекламированный переход обратно — мало кто знал, что у него возникли серьезные денежные разногласия с Халесом, кроме жестокости отличавшегося еще и жадностью. При «народной» власти он рос в должностях и в званиях, хотя коммунистического в нем ни на грош не было. Да и у кого оно было?! Сейчас на это не особо смотрели — смотрели на способность контролировать ситуацию и договариваться: а и то и другое Асефи умел делать великолепно.

Во время мятежа бывшего генерального секретаря ЦК НДПА — Асефи проявил дальновидность и гибкость. Посланного к нему гонца от президента — он посадил на гауптвахту, хотя не расстрелял, не сдал ХАД и не сказал ничего советским, шурави. Потом — ему волей — неволей пришлось выбрать сторону: на этом направлении не было гор, голая пустыня и даже ослабленные части пакистанской армии, наступавшие на этом направлении, благодаря превосходству в воздухе дошли до Кандагара и завязали здесь уличные бои. Отсидеться не отсидишься, а если в город придет Халес — не поздоровится. со своего «старого друга» он прикажет заживо снять кожу. Асефи выбрал свою сторону — самолично расстрелял президентского гонца, вступил в бой, дрался жестоко и умело. Так и получилось, что кроме него — на Кандагар назначать оказалось некого.

Ходили слухи о том, что Асефи вот-вот станет Героем советского союза.

— Лучше не копать — сказал Цагоев — не тронь, оно и вонять не будет. А что — кандагарский принц?

Еще одна — история на ночь. Кандагарский принц — упитанный и невоспитанный индивидуум лет сорока, действительно происходил из рода баев и крупных землевладельцев. После революции он остался в стране, вроде как начал сотрудничать. За него ухватились — живой пример того, что далеко не вся афганская аристократия смоталась за кордон и оттуда направляет удары контрреволюции по молодому государству. Его зачислили в армию, сразу со званием генерал-майора, сделали кандидатом в члены ЦК. В восемьдесят шестом во время выборов Президента страны прямо в зале. где собралась Лойя Джирга он чуть не подрался с Наджибуллой, пытался спустить штаны прямо на трибуне. Закончилось все перестрелкой с Президентской гвардией, потом неудачным штурмом дома и вроде как примирением.

Однако — стороны друг на друга обиду затаили. И когда Наджибулла взбунтовался — принц автоматически перешел на сторону советской власти. Сейчас — как это не смешно — он был губернатором Кандагара, главой гражданской власти в провинции. А смешно было — потому что Асефи обладал военной властью, принц — гражданской и они друг друга люто ненавидели. Вдобавок у принца и своих нукеров хватало — был даже специальный отряд из солдат элитных подразделений разгромленной пакистанской армии. Обстановка в Кандагаре от этого смахивала на обстановку в Париже времен кардинала Ришелье — мушекетеры короля и гвардейцы кардинала…

А так — принц был неплохим человеком. Веселым — когда вожжа под хвост не попадала. Любвеобильным — четыре жены и несколько десятков постоянных любовниц, в том числе двое советских. Щедрым — на свои деньги закупил и подарил остающимся тут советским солдатам экипировку с той стороны границы — иранскую, но многим лучше, чем советская дрянь. Делали то американцы, для шахской армии. И все бы ничего — если бы не его эскапады, когда он и штаны в президиуме мог снять. Да скверная привычка не договариваться с врагами, а убивать их.

— Принц… А знаете, тащ полковник, — вдруг с веселой решительностью сказал Скворцов, — он лучше, чем Асефи!

— Почему?

— А камня за пазухой не держит.

Цагоев мелко расхохотался

— Это ты просто не видишь.

— Нет, тащ полковник, никак нет. Принц — нас не предаст. Ума не хватит — если жить дадим — не предаст. Асефи — предаст. Себе на уме…

Цагоев промолчал. Как же тогда … обосрались. Одна управляемая бомба, всего одна! И явно не просто так — узнать бы, кто навел, руками бы порвал эту суку. И не стало — генерал-лейтенанта Куракина Владимира Дмитриевича, арабиста, афганиста, специалиста по диверсионной войне. начинавшего еще во Вьетнаме. Он — вот где всю эту шошу-ерошу держал! Не пикнули бы! И людей подготовил… своих, афганцев. Одна бомба и…

До сих пор не все восстановили… да что там восстановили. Как чувствовал тогда генерал — наверху предательство. Многое делал, не докладываясь, многое ушло вместе с ним.

Господи… как во вражеской стране работаем. А как не так — дело ЦК КПСС, дело врачей — убийц. Так и есть — вражеская страна. Страна, полная врагов.

Врагов народа.

* * *

Спинбулак — невероятно разросшийся за последнее время, жаркий, грязный, пыльный, обнесенный самодельными заграждениями из стащенной сюда со всей горелой пакистанской техники — вырос на горизонте как мираж, как призрак. Этот город резко пошел в гору, когда грохнули Пешавар и американка — прямой путь к Карачи — стала главной дорогой общения Афганистана с внешним миром. Оккупация сильно изменила здесь настроение людей — ворвавшиеся сюда солдаты пакистанской армии жгли, грабили, насиловали, вырезали людей целыми семьями. Не отставали и халесовцы — это они вырезали больницу, потому что, по их мнению, там лечились одни коммунисты, а правоверным лечиться можно только многократным повторением первой суры Корана. Оккупация длилась три дня — на исходе третьего в город ворвались десантники Павла Грачева. За ними шли коммунисты. афганские сорбозы — те, кто смог уцелеть и началась вторая волна террора — в отношении тех, кто поддержал оккупантов. Эта волна быстро сошла на нет — Грачев расстрелял несколько человек за самосуд и разрешил желающим уходить в Пакистан — за это потом завернули его представление на Героя. Остающиеся жители города, чье население пополнилось за счет беженцев, вернувшихся из Пакистана и просто бежавших их Пакистана — восстановили город, как смогли и превратили его в торговый и перевалочный пункт на границе. Советские здесь присутствовали — силами одного батальона десантников и нескольких прикомандированных частей непонятного рода войск и с непонятными задачами. Место было умеренно опасным — Скорпионы прикрывали границу, и все знали, что они могли в считанные минуты оказаться над расположением советских частей для оказания помощи, к тому же — советские части были здесь гарантией какого-то порядка и сохранности переваливаемого товара от набегов. Так что — желающих напасть на советских десантников — могли пришибить сами горожане.

Примерно в километре от города стоял первый блокпост десантников, усиленный двумя танками. танки были пакистанскими и выведенными из строя — но как укрытие и пулеметная точка вполне годились, тем более на каждый поставили советский ДШК. Сами десантники располагали двумя штатными единицами транспорта — бронированным Уралом и бронированным УАЗом, а так же одной нештатной: Волгой, которая когда то была такси, а теперь ее превратили в адский кабриолет с пулеметом на турели. Сами десантники щеголяли в тяжелых бронежилетах на голое тело, китайских разгрузках и спортивных, синего цвета моднявых штанах. Кроссовки — поголовно.

— Встанем, тащ полковник? — спросил Скворцов старшего по званию. — У Шило тут почитай братан есть.

— Встанем, коли накормят и напоят.

— Это завсегда, тащ полковник.

Пикап стал вслед за притулившейся на обочине броней. Мигом оживившийся Шило выскочил из кузова и куда-то побежал. Десантники — спрыгивали с брони, потягивались, разминали ноги. Караванщики — они больше были похожи на пиратов, чем на солдат советской армии. Черные очки, кроссовки, часто обрезанные по середину голени штаны, или спортивные, банданы, китайские разгрузки. Пулеметов вдвое больше штата, автоматы — поголовно АКМ и АКМС, тут много подобрали, когда афганцы героически драпали до Кандагара. Пулеметные магазины на сорок и барабанные — на семьдесят пять. На бронемашинах — вырванные непонятно откуда сидения, украшения — как на бурубахайках. На головной — сидение прямо наверху, метра три от земли, люк из кузова ведет — высоко сижу, далеко гляжу, да еще АГС под рукой. Дело — они знали туго.

Шило — скоро вернулся с еще одних хохлом, расхристанным, как тот пират, но с ручным пулеметом. Хохол — повыше, чем Шило — не обращая внимания на полковника (надо сказать, что в штатском) обнял Скворцова на афганский манер.

— Салам, Коля… — одесской скороговоркой проговорил он — Махмуд проезжал, костюм спортивный оставил, я тебе придержал. Дюже гарный костюм, синий, фирма настоящая — померяешь сейчас? А то ноги швыдко приделают.

Скворцов сделал страшные глаза. Цагоева, темного кожей с рождения (осетин) и в афганской форме, приняли за афганца, возможно даже русским не владеющего. А Шило не предупредил.

— Товарищ полковник, разрешите вам представить гвардии прапорщика Барсука… — сказал Скворцов

Барсук недоуменно посмотрел на полковника и вдруг сказал.

— Ну… раз так… он и вам будет впору, товарищ полковник.

* * *

Стол на блоке был богатый, совсем не такой, как обычно бывает — неделями на красной рыбе[107]. Перехватились — лепешки, мясо, зелень. Пресловутый лимонад Си-Си. Кому неохота сладкую бурду хлебать — чай с верблюжьей колючкой. Близость границы и торгового города — сказывалась. Не голодали.

Когда, подхарчившись десантура тронулась дальше, до самой границы — полковник вышел из бетонного укрытия блока, посмотрел на танки, на адского вида Волгу, самодельно в нескольких местах укрепленную бронежилетами. Тяжело вздохнул.

— Бардак у вас тут, лейтенант.

Лейтенант только плечами пожал.

— Извините, тащ полковник. Как можем, существуем.

Полковник посмотрел сначала на лейтенанта, потом на Шило, старшего прапорщика. А глаза такие — честные— честные…

— Ну, вот что — сказал полковник — сюда с инспекторской поездкой генерал армии Дубынин собирается. Если у вас тут контакты хорошие, так и передайте по цепочке — пусть порядок наведут, оденут форму как положено, свинарник тут подразгребут. Все лишнее с глаз подальше уберут. И пусть сейчас же приступают. Дубынин внезапные проверки уважает, в любой момент нагрянуть может.

— Есть! Разрешите исполнять?

— Валяйте.

* * *

Призвав к порядку разложившихся от непосредственной близости капитализма десантников, тронулись дальше. Город был совсем близко — чужой, разросшийся, окруженный контейнерами и машинами самопального базара. Бойцы ОКСВ называли афганские города и кишлаки «муравейники» — очень метко.

— Давай, вправо. Еще раз вправо — командовал Цагоев, как будто был тут и не раз. Пикап медленно тащился по улицам, запруженным машинами, ослами, людьми. Дороги тут были относительно пристойными, душни не было. До того, как капитально прищучили Пакистан — тут даже пятерки не было, понимали — верная смерть.

— Теперь налево. Посигналь.

Пикап остановился около крашеных зеленой краской ворот виллы. Прилично по местным меркам — но точно таких же целая улица, стоят, отгородившись дувалами от остального мира. Обычно хватает…

— Как сигналить?

— Просто посигналь.

Скворцов отбил клаксоном на всю афганскую улицу бессмертный ритм «Спартак-чемпион». Цагоев поморщился

— Я сказал посигналь, а не похулигань.

Ворота открылись. Скворцов не торопился нажимать на газ.

— Давай. Свои.

Заехали. Двое нафаров с автоматами за спиной — пять и сорок пять, а не семь и шестьдесят два как у афганцев — сноровисто закрыли дверь. Они были не в форме — а в привычной для афганцев одежде.

— Стой здесь. От машины не отходи…

— Есть. Готовность?

— Как обычно.

За спиной — Шило не отходил от пулемета. ДШК — если что эту халупу по кирпичам разберет.

Невысокий человек в чалме и с автоматом Калашникова на груди поверх китайской разгрузки — появился в дверях виллы. Увидев гостя — передвинул автомат за спину.

— Ас саламу алейкум, дорогой — заговорил он — как жена, как дети, как здоровье. Так давно тебя не видел.

— Ва алейкум ас салам, Джафар. Давай, зайдем в дом, что ли. Посидим, о жене, о детях поговорим.

— Пошли, дорогой, пошли. Плов будем кушать, арбуз будем кушать, мне такого барашка привезли, ай, дорогой…

— Пошли, пошли…

* * *

Внутри виллы, которая являлась одной из нелегальных точек советского ГРУ, о которых знали лишь люди с особым допуском, собеседники сбросили свои маски. В конце концов, оба они были советскими офицерами и то, что Джафар был всего лишь майором — значения не имело. На этой точке — хозяином был он.

Точка эта — проходила по документам как «точка двадцать два» и была предназначена для того, чтобы поддерживать агентурно-боевые операции в приграничной полосе и за границей, на территории Пакистана. Дезинформация, саботаж, разведка и спасение пленных, ликвидация особо опасных бандглаварей. Афганцы об этой точке не знали, у них была здесь своя сеть. В случае нападения — эта точка должна была стать центром кристаллизации сопротивления и источником информации для Москвы. После мятежа — никому из афганцев уже не доверяли.

— Пять и сорок пять? — кивнул Цагоев на оружие.

— Отстал от реальности — пояснил хозяин дома, который зарос бородой, но ухаживал за ней, не так как моджахеды — здесь всем афганцам пять сорок пять раздали. Двадцать тысяч стволов.

— Зачем?

— Первое — с той стороны семь и шестьдесят два идет, пополнять припасы за наш счет они уже не смогут. Второе — чтобы не произошло потом, тот, кто будет здесь властвовать, придет к нам с поклоном — дайте патронов. Политика…

— Дело тонкое. Как сам?

— Норма.

— Что слышно?

Из-под курпачи — хозяин дома достал трофейную карту, которая была изъята у моджахедов. Карта была испещрена пометками.

Следующие полчаса — двое офицеров ГРУ обсуждали положение на месте. Цагоеву — не было никакой нужды что-то перерисовывать, он знал свою память и знал, что по возвращении в Москву, в Балашиху сможет вспомнить все и перебросить обстановку уже на нормальную карту для доклада. Рисовать — последнее дело, бумага может попасть не в те руки. А вот сам Цагоев не в те руки попасть не мог — всегда носил с собой гранату.

Обстановка была скверной — но не такой, как была еще год назад. Просто скверной в смысле беспокоящих действий. Моджахеды власти в городке не имели, власть имел местный племенной совет, в котором коммунист был только один и сидел он всегда — напротив местного муллы, который в восемьдесят четвертом потерял сына на войне против шурави. Племенной совет решения принимал очень осторожно, в городе кого только не было, но в одном он был един — пришлым здесь делать нечего. Поэтому, моджахедам, по привычке приходившим подхарчиться — здесь ловить было нечего.

Бандгрупп в самом городе было две. Одну возглавлял человек по имени Атабай, это было или имя, или кличка — никто не знал. Из непримиримых, раньше воевал за Халеса. Находился на нелегальном положении, в городе у него было немало родственников, а устраивать массовый шмон было чревато. По неофициальной договоренности — в городе он не гадил, обстреливал колонны на дороге. В группе было три неплохих снайпера. Последняя попытка поимки банды, предпринятая меньше месяца назад провалилась.

Вторую банду возглавлял Багаутдин — человек здесь известный, у него отец был купцом до революции, погиб при режиме Амина. Этот — был то по ту сторону границы, то по эту, не гнушался действовать в городе. Местные к нему относились негативно — настороженно. В группе как минимум двадцать человек, ходят под видом беженцев и прочего перекатного люда. Джафар имел план по его поимке, но пока не реализовал.

С той стороны было все намного сложнее. Прямо на границе стояли румыны — оно и понятно, кусок то тут лакомый. Во главе — сейчас майор Педеску. Три бронетранспортера, несколько внедорожников и грузовиков, до роты пехоты. Коррупционер такой, что свет не видывал. Все, что он контролировал — это погранпереход.

— Вот что… — сказал Джафар, по кавказской привычке цокнув языком — есть подозрение, что этот Педеску стучит тут кое-кому.

— Кому?

— Конторе глубокого бурения.

Цагоев вскинул брови

— Почему так считаешь?

— Да ходят тут всякие. У самого рынка контора.

Понятно, явка КГБ.

У КГБ и ГРУ дела совсем не ладились. КГБ курировал сам Алиев, Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Соколов — был Маршалом и членом Политбюро, весомой фигурой, к тому же — его поддерживал Соломенцев, как противовес Алиеву. Не раз и не два любой кгбшник мог вспомнить, как его подставили военные и наоборот. Передача КГБ трех дивизий и ускоренное их превращение в ударные силы наподобие дивизии Дзержинского — тоже не радовало и не добавляло теплоты. Поэтому — КГБ и ГРУ информацией не делились и старались держаться друг от друга подальше. Иногда и подставляли друг друга.

— Конкретно?

— Какое-то движение было на границе. Здесь от конторы человек десять было, не меньше. Я счел нужным не лезть под ноги.

— Когда это было?

Джафар пожевал губами

— Двенадцатого.

О как!

— Есть что? — проницательно заметил Джафар.

— Есть. Разгребать нам. Ты слышал — Наджибуллу грохнули.

— Застрелился…

— Да какая разница… — досадливо проговорил Цагоев — в любом случае, налажали. Но там еще другого дерьма полно.

— Какого дерьма? КГБ похоронить не может?

— Не в этом дело. Суть в чем — того дня через границу прошел американец. Понял? Не агент — а конкретный американец.

— Резидент?

— Скорее всего. Гэбэ — взяло его на контакте с людьми Наджиба и потом обложило Наджиба как волка — но тот предпочел пусть пулю в висок. Агент остался. Теперь игра пойдет от него.

— А ты откуда знаешь?

Цагоев невесело усмехнулся

— Меньше знаешь, дольше живешь, Джафар, верно?

— Верно.

— Короче — от меня что?

— Обеспечить визит. Есть данные. Что духи что-то готовят. Провокацию, не провокацию — что угодно. Дубынин три шкуры сдерет.

— Что-то намечается? — понял усатый

— Да. И твое направление — одно из наиболее вероятных. Устроить хорошую засаду — и…

Джафар погладил подбородок

— Пусть приходят.

— Это не шутки. Может быть задействовано очень серьезное подразделение с той стороны. Весь сброд предателей просто так не собирают. Буза — по учетной специальности снайпер-разведчик.

— Кто с мечом к нам придет…

— Восприми серьезно! — разозлился Цагоев

— Я серьезно — с серьезным видом ответил Джафар.

— Не вижу. Впрочем, дело твое. Задание тебе из Кабула — вскрыть планы контрреволюционных элементов и американцев и обезвредить их. Обеспечить визит командующего Ограниченным контингентом, не допустить провокаций и тем более покушения. Для подмоги — тебе двоих хлопцев оставляю с которыми приехал. Сам с конвоем вернулись. Они, вообще-то к Кандагару приписаны, но ничего — там без них перебьются.

— Своих хватает.

— Напрасно. Эти ребята — одни из лучших. И еще…

Цагоев наклонился вперед, поманил пальцем. Джафар — тоже склонился вперед.

— Следи за соседями. Дошло?

— Дошло…

* * *

Цагоев — вышел через час. Скворцов — уже нашел общий язык с охраной, сидя на корточках — тут любили сидеть на корточках как зэки на пеших этапах — прихлебывал ароматный чай из пиалы, рассказывая на дари последние новости из славного города Кандагара. Автомат — лежал рядом, но так, чтобы мгновенно пустить в ход. Шило — дремал, разморенный жарой в кабине пикапа. Еще раз полковник убедился, что Скворцов — прирожденный разведчик, его место совершенно не в спецназе. Держать такого в спецназе — что гвозди микроскопом заколачивать.

— Хватай мешки, вокзал отходит! — рявкнул полковник

Шило едва не вынес дверь, когда вставал по стойке смирно. Скворцов — встал неспешно, поднял автомат, на начальника не смотрел — ну вылитый афганец, мать его ети.

Джафар неспешно вышел следом

— Значит, так, орлы. Переходите во временное подчинение вот этого командона. Мифахмам?[108]

— Дер ши дык, эфенди… — на пушту ответил Скворцов. Они так часто тренировали друг друга, внезапно меняя язык, потому что языки было необходимо знать.

— Тогда все.

Полковник пошел к двери.

— Товарищ полковник — окликнул его Шило — а как вы обратно то?

— На караване.

— А туда?

— Пешком. Ничего не случится.

Калитка в двери закрылась.

Скворцов и Шило смотрели на своего нового командира, которого Цагоев назвал Джафар, а Джафар смотрел на них. Ничего примечательного — среднего роста, лысый, усатый, с внимательным взглядом. Явно со Средней Азии — хотя по виду русский не меньше чем наполовину. Почему со Средней Азии? А у среднеазиатов — кожа особого цвета, в нее загар въелся так, что они и на северах загорелые.

Среди среднеазиатов были либо очень плохие офицеры, либо очень хорошие. Все помнили Ялдаша Шарипова, командира одного из подразделений спецназа.

— Пошли, поговорим — сказал Джафар по-русски совершенно без акцента

Недалеко от Карачи, Пакистан. База ВВС Машрур. 20 июня 1988 года

Специальный помощник министра обороны Джонатан Корти — еще никогда так близко не подбирался к логову врага. Когда он ступил на бетонку аэропорта Карачи, названного в честь основателя государства Пакистан — он почувствовал, как против его воли — волоски на коже поднимаются дыбом…

Для полета в Пакистан ему выделили один из С21, находящихся в распоряжении президентской, восемьдесят девятой авиаэскадрильи, расквартированной на базе Эндрюс. Вместе с ним — в самолете летели шесть сотрудников Дипломатической секретной службы — столько же сотрудников секретной службы находилось вокруг Президента США, в так называемом «ближнем круге». Двое из них — уже в самолете открыто вооружились винтовками Colt Commando, у остальных были оперативные кейсы с пистолетами-пулеметами. Все были в бронежилетах, бронежилет надели и на него. Настолько серьезных и демонстративных мер безопасности он не мог вспомнить даже в Сальвадоре.

Полет был долгим, с промежуточными посадками. Сначала — они махнули наискосок через весь североамериканский континент, приземлившись для дозаправки в аэропорту Лос-Анджелеса. Потом — остров Гуам, один из непотопляемых авианосцев Соединенных штатов, там базируются стратегические бомбардировщики с ядерными ракетами, нацеленными на Китай и на Дальний Восток СССР. Только потом, проделав почти весь полет над морем, под экспортом двух истребителей с авианосца USS Saratoga — они зашли на посадку над людским муравейником, называемым Карачи.

Когда они заходили на посадку — Корти заинтересованно смотрел в иллюминатор. Город как город… есть даже высотные здания. Маловато зелени… он привык к латиноамериканским столицам, там полно зелени. Следов разрушений не видно, концентрации боевой техники — тоже. Он вспомнил, что русские сюда не дошли и этот город не бомбили…

Их загнали куда-то на дальние стоянки. С одной стороны разгружался самолет Ан-12 со знаками венгерской государственной авиакомпании Малеев, с другой — самый настоящий советский, аэрофлотовский, и тоже Ан-12. С обоих самолетов выгружали какие-то тюки, бросали на бортовые машины — и среди тех, кто разгружал советский самолет — были явно русские…

— Черт… — первый, сошедший на землю агент, угрожающе выставил вперед винтовку, но не в сторону самолетов… — давайте, осторожнее. Где машины? Мать их, почему не подали машины?

— Возможно, про нас забыли…

— Сэр, на вашем месте я бы вернулся в самолет…

Корти отрицательно покачал головой, он смотрел на советских у самолета.

Они были обычными людьми. Самыми обычными людьми — они стояли, передавая друг другу мешки по цепочке, и последний бросал их в машину. Никаких ушанок, никаких звезд — кто-то по пояс голый, кто-то в майке и уж точно не советской. В других обстоятельствах — их можно было спутать с белыми бедняками с американского юга, привыкшими зарабатывать на жизнь не болтовней, а тяжелым трудом.

Но какого хрена им здесь понадобилось? Какого хрена они оказывают помощь после того, как долбанули атомной боеголовкой?

О том, что здесь делает он — Корти не задумался даже на секунду. Грек по крови, американец по паспорту, служащий правительства США, он искренне считал, что американцы — имеют право делать что хотят, и где хотят. Потому что они — соль земли. А русские — нет.

Черт, как некстати. Поездка начинается плохо. Если учесть — кто у него в самолете кроме этих идиотов с автоматами…

Форт Девенс, Массачусетс. 18 июня 1988 года

Форт Дэвенс стал тем, чем он сейчас является только после второй мировой войны. Сначала это был полигон, потом — база для подготовки сил вторжения на европейский континент — одна из многих. После войны — здесь сделали базу для итальянских и германских военнопленных особой важности, здесь с ними работала военная разведка. С тех пор — это место, небольшое по размеру и мало кому известное — сделалось одним из центров тайной войны против Советского Союза, здесь был штурмовой полигон и большое количество разведывательных батальонов, а так же десятая группа специальных операций. Близость Бостона. Нью-Йорка и Вашингтона, само собой, что и Лэнгли — сделали эту базу излюбленным прибежищем ЦРУ, до которого можно было добраться на машине. Наверное, поэтому здесь же были и русские — они одновременно и работали с подразделениями командования специальных операций, раскрывая тактику действий советской армии, в том числе особо подготовленных ее частей, и работали с психологами армии и ЦРУ, которые пытались понять — как подорвать моральный дух Советской армии в случае, если начнется третья мировая война. Психологов тут было немало, они ежемесячно делали толстые доклады — но вот моральный дух Советской армии никак не подрывался. Последним их предложением было — разбрасывать над позициями русских колоды карт с голыми бабами. Об этом они додумались потому что русские сказали им — в СССР нет доступных эротических журналов типа Плейбой и Пентхаус.

Самолет VC-20, закрепленный за министром обороны — приземлился на небольшом аэродроме Леоминстер рядом с военной базой, там Корти уже ждали двое коротко стриженных и неприветливых сопровождающих, с пудовыми кулаками и новыми пистолетами Беретта-92 в кобурах. Машина у них была — Шевроле Карпис, цвета хаки, но раньше белая, потому что внутреннюю часть двери не покрасили. Когда бывший посол садился в машину — в голову его пришла мысль, что его уже арестовало КГБ.

Форт Девенс встретил чистотой, нетипичной для гражданских объектов опрятностью, огромными автомобильными стоянками. Те, кто служат здесь — часто и надолго отправляются в командировки и потому оставляют свои машины здесь, чтобы не платить за парковку. В последнее время — в армии США появилось много женщин, но здесь их почти не было. Они проехали мимо места, которое представляло собой кусок разрушенной улицы, и там шла стрельба. Один из сопровождающих заметил, как поежился посол.

— Отработка штурмовых действий, сэр! — с неким чувством превосходства над костюмной крысой сказал он

Корти не ответил. Он знал, что это такое — не раз присутствовал на таких полигонах, которые располагались много южнее. Только была одна небольшая разница. Если на этом полигоне красные мишени обозначали террористов, а белые заложников и гражданских — то там белых мишеней не было…

Они пару раз свернули, потом остановились около неприметного двухэтажного здания. Оставив машину, прошли внутрь. Посол удивился — внизу стояли два парня, с короткоствольными автоматами, но без нарукавных повязок МР — военная полиция.

— Оружие, в том числе холодное. Записывающие устройства? Передатчики.

— Ничего нет.

— Извините, мистер, но мы вынуждены вас обыскать. Такой порядок.

Корти чуть не взорвался — сдержался в последний момент.

— Кого вы боитесь — агентов КГБ?

— Их самых, сэр. Эти парни так ценны, что тут может появиться целая Красная армия.

— Если она дойдет сюда, то два придурка с автоматами явно не будут ей помехой.

Охранники на «придурков» не обиделись — офицеры выражались и похлеще. Один из них провел сначала детектором металла, потом охлопал руками.

— Можете проходить, сэр.

Наверху — было мрачновато, уныло, как и в любом другом армейском расположении. Стены были выкрашены в зеленый — но не хаки, а веселый зеленый. Видимо, тут приложили руку специалисты по психологической войне.

Охранники остались у двери. Корти — толкнул ее и вошел…

— Генри… Мать твою.

Мужчина лет сорока, похожий на постаревшего хиппи — встал со стола.

— Черт возьми, сэр, вот кого не ожидал здесь увидеть, так это вас, сэр.

— Ты выздоровел!

— Не совсем, сэр. Семьдесят процентов.

Парня, который сейчас был в комнате звали Генри, он был сотрудником посольства в Гондурасе, сильно пострадал при взрыве бомбы. Когда его отправляли в штаты — никто не был уверен в том, что он выживет.

— Выглядишь на все сто.

— Казенная жрачка и русские, мистер Корти.

Вторым человеком, который ожидал бывшего посла в Гондурасе — была женщина. Привлекательная — взрослой, зрелой красотой, Корти не мог с ходу определить — старше она сорока или младше. Типичная американка — яркая, платиновая блондинка с роскошными формами, явно следит за собой, не позволяет лишнего. Одета довольно скромно, на блузке бейджик «Линдсей», и аббревиатура MD, означающая — доктор медицины.

— Доктор Линдсей.

— Марсия… — заявила женщина, протягивая руку. Голос тоже красивый, грудной, хорошо поставленный. Явно отработанный на лекциях.

— Здесь найдется что-нибудь черное, горячее и не слишком мерзкое на вкус?

Это была проверка — кто отправится за кофе. Отправился Генри — хотя Марси скорее всего была гражданской. Кофе был не таким плохим, как можно было ожидать.

— Итак?

— Вас интересуют русские? — начала Марсия.

— Они самые. Вы подобрали группу?

— Да, подобрали. Хотя не такую большую, как вы просили. У нас меньше возможностей, чем вы думаете.

— Сколько?

— Четверо.

— Подробности?

Марсия вздохнула — явно отрабаитывала это, стерва. Вон как блузка натянулась. Потом — достала пачку фотографий

— Первичные данные. Вот, смотрите.

Фотокарточки. Размером с игральные карты, видимо, пересняты с личных дел. Поднимая по одной, Марсия начала рассказывать.

— Буза, Максим Леонидович, гвардии старший сержант, 103-я дивизия ВДВ. Во время проведения засадно-поисковых действий в пограничной зоне был ранен, попал в плен. Во время нахождения в плену выбрал свободу, был перевезен сначала в Пешавар, потом — на территорию США, где согласился работать с нами по тактике противодействия советским ВДВ. И по … некоторым другим направлениям. Свирцев, Борис Львович гвардии лейтенант, 105-я мотострелковая. По нашим данным совершал противоправные махинации с валютой, ценностями, это его заставляли делать командиры, чтобы иметь незаконный доход. Выбрал свободу — бежал с территории части к моджахедам, прихватил четыре автомата Калашникова. Был переправлен в Пакистан, затем к нам. Ахмедов Багаутдин Ахматович, чеченец, 186-й мотострелковый полк. Этот — выбрал свободу по причине того, что его народ во время второй мировой был выселен Сталиным зимой в степи — на смерть. Во время военной операции — убил троих русских сослуживцев, нескольких ранил, перешел на сторону моджахедов. Был переправлен в Пакистан, выступал по телевидению. Заявил что с детства испытывал чувство ненависти к советскому строю, на сторону моджахедов перешел добровольно и не жалеет об этом. Призвал всех мусульман в СССР подниматься на джихад. Гулиев, Омари Атаевич, водитель. Выбрал свободу добровольно, перешел на нашу сторону. Вступил в партию Халеса. Загоруйко Борис Борисович, майор советской армии. Был приписан к оперативной группе министерства обороны. Выбрал свободу, собрал все секретные документы, какие мог и перешел на ту сторону. Переправлен в Канаду, потом в связи с оперативной необходимостью — сюда. Сейчас активно работает с нами по различным аспектам штабной работы в Советской армии, дает ценную информацию.

— Выбрал свободу… — с усмешкой сказал Корти.

— Это и в самом деле так.

На самом деле — бывший посол имел кое-какое отношение к делам разведки и знал, как это происходит. Проигрался в карты, залез в кассу посольства, запутался в связях с женщинами, получил срочный вызов в Москву, наконец — просто тайный гомосексуалист. Всё остальное — это красивые слова, призванные оправдать предательство и украсить грязь.

— И это все?

— Все, сэр. Остальные — либо не изъявили желания сотрудничать, либо не обладают достаточными навыками. Либо — являются подозрительными. В Афганистане — в плен удается захватывать в основном солдат срочной службы, почти что подростков. Они нам мало интересны, только пропагандистский аспект.

— А этот… русский майор? Зачем он мне?

— Возможно, в качестве командира группы? — осторожно предположил контрразведчик

— Этого только не хватало. Хоть и не хотелось бы этого — а все-таки без этого не обойтись Нужно будет создавать американскую группу.

— Это не так просто.

— Если нужно будет для ускорения предоставить вам директиву министра обороны — вы ее получите…

— Расскажите мне о них, мисс Линдсей.

Доктор Линдсей не поправила. Значит, и в самом деле гражданская.

— Что бы вы хотели узнать?

— Все. Кто лидер. Какие отношения в группе? Чего от них ждать в критической ситуации. Предположим, они попадут в засаду — что они будут делать? Запаникуют? Сдадутся? Будут отбиваться? Пойдут на прорыв?

Доктор немного помолчала

— Номер первый и явный лидер группы — Максим Буза, десантник. Явный лидер в группе. Психологически очень силен и самодостаточен. Одиночка — но может быть лидером, хотя при этом пересиливает себя. В детстве заводила во всех играх, трудный ребенок в школе — спасало его только то, что отец работал в районном комитете коммунистической партии. Совершил преступление хулиганской направленности, еще до армии, вину свалил на другого. Мы много говорили про его детство, он часто вспоминает его и это хорошо…

— Одну минутку. Вы говорите по-русски?

— Да, конечно. Иначе я не смогла бы с ними работать. Мои бабушка и дедушка прибыли в Соединенные штаты в двадцатые. Бежали от ужасов большевизма. Бабушка учила меня языку, я проводила у нее все лето.

— Они жили где-то в Сибири?

— Нет, дальше на Запад. В Ижевске. Это такой город, там производили оружие. У дедушки был собственный небольшой заводик — мастерская. Здесь он стал военным, дослужился до подполковника. Да, я владею русским свободно.

— Понятно. Так что там…

— Номер два и потенциальный лидер — Ахмедов Багаутдин. Несдержан, излишне жесток и вспыльчив. Родился в горах, говорит что в детстве — читал в школьных книгах о том, как русские выселили чеченцев и что надо за это убивать русских[109]. Его отец учил его методам засадных действий в каком-то ущелье. Говорит, что выбрал свободу сознательно, но потом признался, что это ложь — просто до этого случился конфликт в части и его избили сержанты. Обладает ярко выраженными лидерскими качествами — но в отличие от Бузы не пользуется поддержкой остальных членов группы — он считает, что доверие и уважение людей не надо завоевывать, все и так должны видеть в нем вожака, и тянуться к нему. Если вы собираетесь задействовать его в операции — будьте очень осторожны, он может выстрелить в спину как Бузе, так и любому из американского персонала. Может сбежать.

— Понятно…

— Номер три. Свирцев. С ним я так и не смогла до конца разобраться.

— То есть?

— Он неискренен. По сути своей — очень неискренен. Понимаете в чем дело — любой человек, воспитанный в нормальном обществе если лжет — при этом, он испытывает чувство стыда. Свирцев — такого чувства не испытывает. Совсем — хотя я не раз ловила его на лжи.

— Так может, он работает на русских?

— Доконич скажет вам об этом лучше меня. В конце концов — он работает с ними по линии ЦРУ. Но — нет… не думаю, что он работает на русских. Просто … он патологически лжив. Говорит, что командиры заставляли его и в СССР и в Афганистане совершать противозаконные действия, связанные в частности с наркоторговлей — но у меня большое подозрение, что он делал это по своей воле и вполне сознательно. Родился в Одессе, почему пошел в армию — я так и не смогла до конца выяснить. Доконич говорил, что у него отец крупный чиновник, работал на каком-то оборонном предприятии, сейчас на пенсии.

— Вот как… А почему вы работаете с ним? Почему предлагаете именно его?

— Мы работаем с тем, что у нас есть.

— Понятно. Номер четвертый?

— Гулиев, грузин. Брат отбывает срок в местах лишения свободы, отец, как он сказал — тоже отбывал срок, но по политическим мотивам. Поэтому — его не взяли в боевые части, отчего тот испытывал и до сих пор испытывает чувство обиды. Он вообще очень обидчик, в основном по пустякам. Тоже горяч — но на лидерство не претендует. Из всех — наименее подготовленный в военном отношении, но очень сильный. Пятый…

— Пятый меня не интересует, спасибо. Как они поведут себя в критической ситуации?

— Зависит от ситуации. Если будет возможность уклониться от прямого столкновения — уклонятся все, кроме, возможно, Ахмедова. Из всех из них он единственный — идейный противник русских, остальные на нашей стороне в силу стечения обстоятельств, хотя это не значит, что они готовы в любой момент предать.

— Если возможности уйти не будет?

— Драться будут Буза, возможно Гулиев. Свирцев будет пытаться уклонится даже в этом случае. Хотя он опасен.

— В смысле?

— Как крыса. Стоит загнать в угол, и… Он единственный вспомнил о том, как он в детстве мучил животных. Причем — рассказал он об этом — без малейшего раскаяния. Он более… цивилизован, считает себя выше остальных, держится как бы в стороне. Но при этом — если его загнать в угол… я просто не предскажу, что он может сделать.

— Спасибо, доктор.

— Не за что? — доктор Линдсей повернулась к бывшему послу, до этого она говорила стоя боком — вы действительно собираетесь их использовать в боевых условиях?

— Это секретная информация. Мэм.

* * *

— Готовность!

Невысокий, с короткими аккуратными усами солдат чуть пригнулся — как перед броском. Нас нем была джинсовая куртка, а волосы — длиннее, чем требовалось по уставу.

— Пошел!

Резкий бросок к столу. Кувырок — и у офицера в руках уже автомат. Козий рог — так называют эту штуку в Латинской Америке. От этого автомата — погибло, наверное, больше американцев, чем от револьвера Миротворец во времена Дикого запада. И сколько еще погибнет, если они не остановят большевизм?

Короткие хлопки одиночных — похожие на хлопки пастушьего кнута. Солдат не принимал каких-то стрелковых стоек, не останавливался — он двигался и стрелял

— Дельта — сказал Генри Доконич, американец во втором поколении, чей отец был хорватским усташом, сбежавшим от правосудия в Америку — несколько таких парней могут поставить на уши целый город.

— Впечатляет — согласился Корти.

Расстреляв магазин — офицер бросил автомат, начал стрелять по мишеням с обеих рук из пистолетов Макарова.

— Изучение трофейного оружия. Они часто пользуются русским, потому что готовятся к войне на территории СССР.

— Они уже бывали там?

Доконич с самым независимым видом пожал плечами

— Не знаю.

Ответ истинного разведчика

— Который?

— Слева. Высокий, светлые волосы.

Корти поднес к глазам небольшой бинокль.

Парень как парень — моложе большинства присутствующих. Стандартная полевая униформа армии США, черный берет спецвойск, из-под которого выбивается пшеничного цвета чуб. Такого же цвета аккуратные усы.

— Не похож на русского, верно?

— Они уже освоились.

Солдат — закончил упражнение. Блондин и еще один человек с офицерскими знаками различия — подошли к нему и начали что-то оживленно обсуждать. Выполнявший упражнение солдат — показывал на оружие и что-то говорил.

— Серьезно работают.

— Здесь шутников нет…

* * *

При личной встрече — Буза чем-то сразу понравился Корти. Открытостью какой-то, что ли? Посол привык работать с намного более закрытыми людьми, намного более мерзкими. Почему то сразу вспомнился майор Лазарро — лучший дознаватель военной полиции в одном дурном месте, он не расставался с газовой горелкой. Это же — не заставишь.

Бузу сопровождал сержант с нашивкой МР — военная полиция на форме. Был непонятен режим, установленный для русских — с одной стороны их допускают к оружию на стрельбище, с другой стороны — конвоируют с военной полицией

— Выйдите — сказал Корти, глядя не сержанта

Сержант немного замялся — но потом повиновался. Он уже привык к повадкам работников ЦРУ и знал, что от них — можно ждать большого, очень большого дерьма…

Военный полицейский вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Как ваше имя здесь? — спросил Корти

— Макс. Макс Несбич.

— Югослав?

— Да, хорват…

Слово «хорват» — Буза произнес с неожиданной ненавистью.

— Вам не нравятся хорваты?

— Нет.

— Почему же?

— Они воевали против нас. Один из них — возможно, убил моего деда под Сталинградом.

Играет? Или нет? Русские очень странно реагируют — в некоторых случаях они проявляют поразительное великодушие, в некоторых — проявляют агрессивность и жестокость буквально из-за пустяка.

Корти решил пока не продолжать эту тему.

— Почему вы выбрали свободу?

— Я отвечал на этот вопрос десятки раз! — ни с того ни с сего вдруг разозлился русский

— Мне вы не отвечали.

— Потому что так решил, понятно!

— Допустим. Вы добровольно пошли в армию?

— У нас в армию призывают.

— Ах, да… А в Афганистан вы сами вызвались служить, или вас отправили насильно?

— Я получил приказ перебазироваться туда. И не один я, а вся моя часть. Я обязан был выполнить приказ.

— Но вы были согласны с этим приказом? Если бы вам дали право выбора, вы бы отправились служить в Афганистан или предпочли бы служить там, где нет войны?

Русский не ответил.

— А как насчет борцов за свободу? Как вы считаете, кто был прав в той войне?

Русский снова не ответил. Вероятно, дама с психологическим образованием и степенью доктора медицины его кое-чему научила. Контакт установить не удавалось.

Корти вздохнул.

— Хорошо. Расскажите мне про свое детство.

Русский недоуменно уставился на него.

— Это еще зачем?

— Потому что я так прошу. Разве у вас в армии принято переспрашивать а зачем это нужно каждый раз, как только вас просят что-то сделать?

— В армии приказывают. У нас.

— У нас тоже. Но я вас прошу.

Буза немного помедлил.

— Я ходил в сад. Затем в школу. Потом пошел в армию. Рассказывать особо нечего.

— Вам нравилось в… детском саду?

Буза пожал плечами

— А что там может не нравиться…

— Да, верно. А в школе?

— Школа как школа. Обычная школа…

Корти усмехнулся

— Вы не говорите правды.

— Почему?

— Потому что лжете сами себе. Сейчас поймете. Ваши родители были богаты?

Буза снова пожал плечами

— Да как сказать. Квартира была, машина, дача. Все как у людей.

— Довольно прилично по советским меркам, верно?

— Да, хорошо — Буза настороженно смотрел на американца, не понимая, что тот от него хочет.

— Позвольте, я расскажу о себе, Макс. Я родился в Лондоне, в богатой семье. Мой отец был владельцем кораблей. Крупным, у него в собственности было много кораблей. Я учился в хорошей школе, потом в университете в Йеле. Знаю пять языков. Знаешь, у нас с тобой есть кое-что общее, Макс…

Русский настороженно уставился на американца. Он все еще не раскрылся

— Что у нас может быть общего?

— Многое. Ты русский, я итальянец — но это неважно. Важно то, что мы оба — в каком-то смысле бунтари. Знаешь, я бы мог наверное пойти по гражданской колее и быть в каком-нибудь небольшом деле большой шишкой. У моего деда со стороны матери была сеть пекарен. Или мог бы пойти по штабной вертикали — благо отец бригадный генерал. Вест-пойнт и все такое. Но что бы потом говорили про меня? Да, этому парню повезло, он родился с золотой ложкой во рту. Но я решил — к черту все это. Я — не бесплатное приложение к своему отцу и к его богатству. Когда я добьюсь чего-то в жизни — в этом не будет ни единой капли заслуг моего отца. Только мои! Только мои, Макс! Понимаешь? Только мои

Русский смотрел с недоверием, но теперь в его взгляде было и любопытство.

— Я кое-что расскажу про твою страну, Макс. Кое-что, о чем ты даже и не задумывался, хотя подсознательно всегда понимал это. Ваша страна и ваши люди, не так плохи, как обычно про них говорят. Вы честны, или, по крайней мере, пытаетесь быть такими. Вам не откажешь в уме. Вы трудолюбивы и упорны в труде — а упорство в труде есть ключ к процветанию, верный путь наверх. Но есть одно маленькое «но», которое обесценивает очень многое. Я говорю про бунтарей, Макс. Про таких, как ты и я. Америка — это страна для бунтарей. Бунтарь здесь, если он считает нужным — говорит обществу «да пошли вы все» и идет своей дорогой. Если он не ошибается — то закончит свои дни в глубокой старости богатым и уважаемым человеком, его будут считать провидцем и осыплют деньгами и почестями. А для вас — самое главное это мнение большинства. И если бунтарь говорит — да пошли вы все! — то на него накидываются всей стаей. И затаптывают. Затаптывают знаешь почему, Макс? Потому что для них, для стаи — важно всегда единство. Единство и согласие, оно важнее правоты. И большинство. Стая всегда права, Макс! Их больше — поэтому они правы, хотя бы потому, что их всегда больше. И стая боится — что правым окажется одиночка. Как часто и случается. Ну, что скажешь, парень…

Русский смотрел на американского разведчика, во все глаза смотрящего на него. И американец — с удивлением увидел, как в глазах русского стремительно скапливаются слезы…

— Ну, ну… — американец достал платок, протянул ему русского — какого черта, будь мужиком. Ты сделал правильный выбор, парень. Совершил поступок, которым можно гордиться. Сказал — да пошли вы все! — и перешел на другую сторону. Ты правильно поступил, парень, намного правильнее, чем те, кто до сих пор тянут лямку.

Русский смотрел в стол, закрыл лицо руками с платком. Корти ждал.

— Какого черта вам от меня нужно?

— Сейчас скажу. Что ты думаешь о моджахедах?

Русский не ответил.

— Тогда я скажу тебе, что я о них думаю. Моджахеды — это траханные ублюдки, скопище злобных крыс, которых бросили в одну банку. Им все равно, кого жрать — вас, самих себя… — Корти сделал паузу — даже нас, парень. Мы не дураки и давно уже поняли, что мы для них — следующие. Если кто-то из нас не понял, и до сих пор живет в розовых очках — это его проблема, но вот я — понял. Они ненавидят нас не меньше, чем вас, потому что мы живем в домах, а не в пещерах, смотрим телевизор и трахаем своих жен, а не ослов, мулов и маленьких мальчиков. Они — все равно, что скоты. Вот что я думаю об этих ублюдках, Макс.

Русский выпучил глаза

— Зачем же…

— Зачем мы им помогаем? По определенным причинам. Враг моего врага — мой друг, хотя бы временно. На твоем месте я бы не относился к тому, что происходить в Афганистане достаточно серьезно. Это не более, чем шахматная доска.

— Шахматная доска?

— Да, точно, шахматная доска. Мы играем черными — моджахедами, а вы — белыми, то есть афганскими коммунистами. Или наоборот… цвет фигур тут значения не имеет. Важно лишь то, что мы гроссмейстеры, а они — деревянные фигурки на доске. И если у вашего правительства хватает ума делать фигурками вас… тут я ничем не могу помочь.

Корти заметил, что русский снова закрывается

— Я хочу, чтобы ты помогал мне. Сейчас и в будущем. Мне нужен именно такой человек, как я сам. Как ты.

— Что вам нужно?

— Для начала, чтобы ты ответил — да, согласен. Потом — чтобы ты подписал контракт.

— Контракт?

— Да, контракт. У нас, знаешь ли, принято платить людям деньги за работу. Если ты хорошо сделал работу — ты получишь большие деньги. Ты даже сможешь послать любого из нас — но только если сделаешь работу.

— Работу? В Афганистане?

— А сам как думаешь?

Русский вздохнул

— Да и дураку понятно.

— Игра, Макс. Не более, чем игра. Но эта игра сделает тебя богатым. Если ЦРУ поимеет тебя и выбросит на помойку — то с армией это не пройдет, мы заботимся о своих людях. Знаешь, какие деньги положены тем, кто сражается за Америку? Деньги, почет уважение. После того, как ты выслужишь срок — тебе будет полагаться пенсия. Купишь машину, квартиру.

— Если не убьют.

— А разве без этого была бы игра?

Русский молчал.

— Решения в игре принимать надо быстро — Корти решил сорвать дозревший плод — итак?

— Да…

— Вот и хорошо…

* * *

Вторым — американец решил обработать Ахмедова. И едва его привели — сразу понял, что сделал ошибку. Его надо было работать первым или последним. Или — попросить, чтобы заменили.

Он знал такой тип людей. Встречал в Латинской Америке. Крепкие как перекаленная сталь. Если ударить — ломаются, но надо знать, куда именно бить. Опасны своей непредсказуемостью, неуправляемостью. Его «да» сейчас ничего не будет значить, если его не подцепить на крючок.

— Ты хочешь воевать против русских?

— Да.

Так и есть…

Корти снял очки. Когда он взялся колоть русских — он привез с собой очки с обычными, нормальными стеклами. Старая уловка… вертишь очки в руках, надеваешь их, кладешь на стол, стучишь дужкой по столу. Выигрываешь время, отвлекаешь внимание — людей почему-то очень привлекают манипуляции руками, совершаемые другими людьми.

— Давай, немного поговорим. Ты русский?

— Нет!

Холерик, не умеет сдерживаться. Плохо.

— Как ты попал в русскую армию?

— Меня призвали.

— Где ты родился?

— Казахстан. Это такое место на юге. Далеко от гор.

— И там тебя призвали?

— Да.

Медленнее…

— Поговорим о твоем детстве…

— Зачем?

— Затем, что это нужно!

Чеченец не ожидал такого. Корти понял, что тот, кто работал с ним прежде — облажал всю ситуацию. Ему надо было отчитаться о перевербовке — и он отчитался. Хотя — то что он ненавидит русских, еще не значит, что он будет выполнять приказы.

— Расскажи мне о том месте, где ты родился? Ты ходил в школу?

Чеченец принялся рассказывать. Перед глазами американского подполковника — вставала степь, где летом летит пыль, а зимой поземка, какие-то шахты, нищие, продуваемые жестоким ветром поля И народ, выброшенный в чистое поле по приказу русского диктатора Сталина. Народ гордый, жесткий, не приемлющий подчинения.

— Твой отец жив?

— Да.

— Как он воспримет то, что ты перешел на нашу сторону?

Чеченец — вдруг замкнулся и ничего не ответил. Было видно, что удар достиг цели.

— Его могли арестовать.

— Нет…

— Ты выступал по пакистанскому радио. Призывал предавать.

Чеченец — ожег американца злым взглядом

— Зачем так говоришь?

— Затем, что я могу тебе помочь. Ты хочешь — чтобы твоя семья была здесь?

Чеченец задумался. Потом выдал неожиданное, совершенно детское

— Не знаю…

— Америка — дом для разных люде. Русские — это расисты. Они скрывают это — но это так. В их доме — есть место только для русских, остальных они не считают за людей…

Корти по выражению лица чеченца почувствовал — не в масть. Сменил тему.

— Ты знаешь о задании?

— Нет. Ничего не говорили.

— Ты сможешь воевать против русских. В Афганистане. Но должен будешь выполнять наши приказы.

— Что надо будет делать?

— Найти кое-кого. Что ты скажешь о других людях? О русском десантнике, например.

Взгляд был красноречивее любого словесного ответа. Корти чуть наклонился вперед для большей доверительности.

— Я тоже им не доверяю.

Чуть пониженный тон, доверительный взгляд…

— Да?

— Точно. Я думаю, кто-то из них может работать на КГБ. Ты знаешь, что такое КГБ?

— Знаю. Отец говорил, это они лишили нас родины. Родной земли, родного дома. Выбросили нас в поле умирать.

— Кто это может быть, как думаешь?

— Кто-то из русских. Этот… десантник.

Корти тяжело вздохнул

— Если бы все было так просто. Обычно — предателем бывает как раз тот, на кого и не подумаешь. Кому доверяешь как себе самому, вот в чем дело. Ты не думал о других?

Чеченец настороженно посмотрел на него.

— Речь не о тебе. Ты перешел к нам по идейным соображениям, к тебе вопросов нет. А вот они — боятся расплаты за свои преступления. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кто будет присматривать за всеми остальными. Понимаешь?

Чеченец понимающе осклабился. И этот — идейный… называется. Стучать на своих.

— Понял…

— По этой простой причине я не могу сделать тебя главным в группе. Главным в группе будет Буза — надо показать ему, что мы ему доверяем. А ты будешь присматривать за ним.

— Да понял я…

— И за другими тоже. И как только ты что-то увидишь — ты скажешь мне…

— Этот десант… он ненадежный человек! Ненадежный… шайтан!

Что такое шайтан — подполковник не знал, слово то ли русское, то ли арабское. Ах… да, синоним русского «черт».

— Я уже знаю это. Помоги мне добыть доказательства. Я буду благодарен

Чеченец прижал руку к сердцу.

— Все сделаю, начальник…

Мразь…

* * *

После разговора с чеченцем, подполковник почувствовал себя вымотанным. Разговор с русским десантником выпил его до дна, это был высший пилотаж вербовки, просто так для нервов, для здоровья это не проходит. Разговор с чеченцем оставил чувство какой-то гадливости… как в дерьмо наступил. Хотя можно было быть уверенным в том, что вражда введена в разумные рамки и чеченец — предпочтет настучать, а не ударит ножом в спину. Да и иметь информатора в группе — будет явно не лишним, мало ли что.

Подполковник Корти привалился к стене темного, с плохо выкрашенными стенами коридора. Наощупь выудил из пачки Мальборину… надо бросать.

Щелкнула зажигалка

— Сильно, сэр. Очень сильно…

Подполковник открыл глаза. Доконич стоял рядом, предлагая прикурить от стандартной солдатской Зиппо, дававшей сильное и широкое пламя.

Подполковник окунул белый кончик сигареты в пламя, отдернул его когда он только зарделся. Втянул дым — и закашлялся. Дым пах горелой тряпкой.

— Ерунда.

— Нет, сэр, действительно, сильно. Если вам нужен будет помощник… надеюсь, вы вспомните обо мне…

Полковник посмотрел на Доконича

— Вы не знаете, на что соглашаетесь.

— Сэр, мне надоело сидеть на базе и курировать этих русских ублюдков. Я хочу просто убивать их.

— Урок номер один, Доконич… — подполковник втянул дым, почувствовал, что не идет и затушил сигарету — библейское «возлюби врага своего как самого себя» следует воспринимать буквальною. У вас не получится установить нужный контакт с разрабатываемым лицом, если вы его ненавидите. Ненависть — совсем не то чувство, которое нужно контрразведчику.

— Я стараюсь, сэр. Но… моего отца повесили русские в сорок пятом, они повесили его как собаку, без суда. Я понимаю, что мой дед был не ангелом… но он заслуживал право на суд, верно?

Отец Доконича был тяжело ранен в боях под Сталинградом, потом служил в айнзац-команде СС, боролся с партизанами. Повесили его не советские солдаты, а сербы, которые вызывались быть у русских проводниками. Советские солдаты опасались зверствовать — за самосуд могло быть все, что угодно вплоть до расстрела.

— Верно. Но русские сильно изменились с тех пор.

— Нет, сэр. Они стараются быть такими же как мы, нормальными людьми, это верно. Но стоит дать русскому волю — и в каждом из них просыпается монгольский варвар, готовый жечь грабить и резать.

Подполковник ничего не ответил.

— Сэр…

— Да, Донконич…

— Если позволите, один вопрос. Вы так долго возились со вторым… он ведь сразу выразил желание сотрудничать…

— Вы помните дело Юрченко? — устало спросил Корти и тут же подумал, что обычный контрразведчик такое дело помнить не может.

— Русский? — настороженно спросил Доконич

— Он самый. Перешел на нашу сторону, сделал нам несколько подарков[110]. Русские схватили его семью и дали знать об этом. Тогда Юрченко решился нас беспрецедентный шаг. Он уговорил курирующего офицера вывезти его в ресторан. Там вышел в туалет, открыл окно и выбрался наружу. Прежде чем ЦРУ успело сообразить, что к чему — он уже добрался до советского посольства. Там его накачали наркотиками и отправили на родину. А на родине — пытали и расстреляли.[111]

Корти вздохнул и закончил

— Русские непредсказуемы. Импульсивны. Если хотите иметь с ними дело, отрезайте им пути к любому решению, кроме того, которое вам нужно…

Корти — тоже не должен был знать об этом деле. Но знал. Когда получилось так, что русский перебежчик испарился из ресторана без следов — на ноги подняли всех, кто был в Вашингтоне. Военных копов, всех. Тогда они чуть не пошли на штурм советского посольства.

— Да, сэр. Прикажете третьего?

Корти достал еще одну сигарету.

— Десять минут.

— Хорошо, сэр…

* * *

Свирцев оказался совсем не таким, как он его представлял. Обычно, человека не слишком чистого на руку представляют таким… среднего роста, с бегающими глазами потными руками. Свирцев, с его высоким ростом — под потолок — волевым лицом — сюда не вписывался…

Когда он вошел в комнату — подполковник сидел на стуле и читал его личное дело. Не смотря на него показал на стул.

— Присядьте.

Русский присел, довольно неловко.

С лжецами — этот прием действует. Профессионалы на самом деле лгут очень мало, они смешивают коктейль, где на девять частей правды приходится одна часть лжи и вот уж она то — кардинально меняет всю картину. Много лгать вообще вредно — не для здоровья, нет. Просто когда ты лжешь, тебя гораздо проще поймать на несостыковках, все до мелочей все равно не продумаешь. Так что… пусть посидит, помается…

Наконец, подполковник закончил читать дело, хлопнул папку об стол. Солидно так, хлестко…

— Свирцев.

— Так точно, — настороженно ответил разрабатываемый

— Имя? Как тебя зовут?

— Михаил. Михаил Сергеевич.

Предателя звали как погибшего советского генсека. Но подполковнику армии США такая мысль, такая ассоциация в голову не пришла.

— Расскажите про то, как вы выбрали свободу?

— Зачем?

Один из признаков лжеца. Вопрос зачем — прежде всего это выигрыш времени, для того, чтобы успеть продумать, что будешь говорить. Во-вторых — возможный вариант избавиться от самого вопроса. В третьих — попытаться понять, что хочет услышать собеседник.

— Просто так. Потому что я этого прошу.

Русский начал рассказывать. Довольно мутно, перепрыгивая с одного на другое. Получалось, что он жил в портовом городе, там было много моряков, в том числе и из свободного мира — капстран, как он их называл. Он изначально завидовал той жизни, которая была там и которую не мог обеспечить Советский союз. Он слушал «голоса» — так называли подрывные передачи ЦРУ из Европы, вещающие на СССР. Потом пошел в армию. Его направили в Афганистан, по его словам, против его воли. Как только у него появилась возможность выбрать свободу — он ее выбрал…

— Значит, ты пошел в армию не по своей воле?

Русский настороженно посмотрел на него.

— Да.

— Врешь.

Невербальные реакции — глаза вверх и влево. Левая половина мозга отвечает за творчество, воображение. Лжет.

— Почему?

— Потому что я так сказал. Будь любезен обращаться ко мне «сэр». Еще раз. Ты пошел в армию по своей воле?

— Да.

— Да, сэр.

— Да, сэр.

— Отлично. Так держать, в том же духе. Что такое «дурь»?

Та же самая реакция. Знает…

— Глупость, сэр.

— Нет. Это каннабис. Марихуана. Что такое чарс?

Свирцев не ответил.

— Не знаешь?

Подполковник внезапно протянул руку вперед, схватил русского за грудки, притянул к себе.

— Ты не правильно понял, парень, что такое свобода. Свобода здесь — это не торговать травкой в школе. Не торговать травкой в армии. И не врать мне, сукин ты сын. Если ты будешь продолжать в том же духе — мы тебя просто утилизируем. Понял?

Мразь… Тяжелее килограммов на тридцать — а испугался. Интересно, он хоть раз в жизни дрался по-настоящему?

Слабак…

— Да… сэр.

Подполковник выпустил русского.

— Итак торговал травкой в школе. Да?

— Да, сэр.

— Потом и в армии начал.

— Да, сэр.

— В армию пошел, чтобы избежать тюрьмы?

— Да, сэр…

Поплыл…

На самом деле — сам того не желая, в этом моменте Свирцев переиграл подполковника. Точнее — это не он переиграл, это подполковник Корти недоиграл. Если видишь, что клиент «поплыл», можно задавать обычные открытые вопросы, не наводящие[112]. Может такое всплыть, что за голову схватишься — даже рядовой может случайно узнать сведения стратегической важности, иметь недостающий кусок мозаики.

Если бы подполковник спросил — от какого наказания Свирцев скрывался в армии, то узнал бы вот что — до призыва он и еще несколько парней, тоже из мажоров — подцепили девчонок на броде. Брод — это такое место, куда выходят, чтобы себя показать, на людей посмотреть и познакомиться — в рестораны без чирика швейцару не пускают да и денег негусто. Девушки оказались симпатичными, но не столь продвинутыми, чтобы согласиться на групповой секс сразу с несколькими парнями. Тогда они вывезли их за город, изнасиловали все вместе. Одну убили случайно, а когда поняли, что натворили — хладнокровно расправились и со второй. Потом — Свирцев сбежал в армию. Благодаря росту — взяли в десант… таких называли «полуфабрикаты» — подходящих по требованиям по росту было не так и много. В Афганистане — он узнал, что наркотиками торговать можно и здесь, даже лучше, чем в Одессе. Безопаснее.

— Что произошло в Афганистане? Почему ты решил перейти?

— У нас…

— Ну!

Оказалось — история дрянная и грязная. Прибыли новобранцы. Дедушки, подзаправившись дурью, решили устроить прописку. Офицерский состав части — к таким вещам относился лояльно (напрасно, кстати). Не учли они одного — один из молодых каким-то образом оказался в часовых и у него оказался автомат. Три трупа. Молодой махануть не догадался — а вот Свирцев, который, как и большинство наркоторговцев не употреблял сам, — понял, чем пахнет. Начнется расследование, обнаружат следы дури, начнут выявлять тех, кто продавал. И выявят. А по законам военного времени — наказание одно и применялось оно куда чаще, чем это можно было делать по закону. Выведут на нейтралку и пристрелят. Скажут, что моджахеды…

По должности он имел доступ к машинам. Вскрыл оружейку, взял два ствола. Завел УАЗ и смотался.

Вот и всё…

— Значит, ты просто наркоторговец, а не осознанно выбрал свободу. И зачем ты нам такой нужен? Тут и без тебя таких хватает.

— Но я честно выбрал свободу!

— Честно, это не про тебя, парень. Ты знаешь, у нас один парень попал в беду. Может русские согласятся на обмен.

— Нет!

— Да, ты прав. Не согласятся.

* * *

Гулиев оказался черноволосым, с аккуратными усами, чуть выше среднего роста. Загорелый, волосы слегка вьющиеся. Похож на араба, отрастить бороду — и можно использовать в арабских странах.

— Присаживайтесь — Корти показал на стул

Гулиев не был грузином — просто американцы это не знали. Он был чеченцем, таким же как Ахмедов. Его дед — вынужден был бежать из Чечни в Грузию во время зачисток в двадцатые годы чоновцами — частями особого назначения Красной армии. Причины бежать были — весь род занимался бандитизмом, когда была возможность — убивал советских уполномоченных, чиновников. Потому-то — Гулиевы не попали под депортацию, не были обвинены в сотрудничестве с фашистами — фашисты до их горного села просто не добрались. Но ненависть к советской власти в этой семье поддерживалась лютая…

— Вы выбрали свободу осознанно?

Гулиев недоуменно посмотрел на американского офицера. Корти заподозрил даже то, что он неправильно употребил какое-то слово. Все-таки русский язык не был для него родным.

— Вы перешли к нам по доброй воле?

— Да!

В голосе прозвучал вызов. Признак психической нестабильности.

— Вы готовы войти в состав создаваемой сейчас разведывательной группы и воевать против Советского союза?

Гулиев несколько секунд молчал. Потом осторожно поинтересовался

— А сколько платить будут?

Да… С какой же мразью приходится работать.

— Достаточно. У нас богатая страна.

— Тогда… согласен…

* * *

После работы с четверыми «выбравшими свободу» советскими военнослужащими — Корти чувствовал себя как выжатый лимон. И все таки — кое что оставалось непроясненным.

Доконича он нашел в офицерском клубе. Тот сидел чуть в стороне, пил южный пунш с небольшим количеством алкоголя.

Корти подсел к его столику. Без приглашения.

— Давайте начистоту — сказал он — есть какая-то проблема и я это чувствую. Нечто такое, что никто не хочет оглашать, потому что не хочет выворачивать корзину с грязным бельем. Возможно, на вашем месте я поступил бы так же, но сейчас совершенно особенная ситуация. Я не знаю об этих парнях практически ничего, но я должен отправить их на специальное задание и курировать их группу. Причем — и я сам окажусь в не слишком дружественной стране, где никто не прикроет мою задницу — скорее не упустит момента выстрелить в нее. В такой ситуации — я не могу позволить себе роскошь не знания. Итак, какая проблема у нас есть?

Контрразведчик вздохнул

— Проблема в том, что доктор Линдсей трахается с одним из русских, вот в чем проблема. Так что кто кого исследует и какими методами — это большой вопрос. На вашем месте — я бы был поосторожнее. За все время, пока я работаю с этими парнями, я понял одно: они совсем не такие как мы. И с ними надо быть всегда настороже.

Корти криво усмехнулся.

— Благодарю за совет. Если не секрет — с кем же?

— С бравым русским десантником.

Корти хмыкнул

— Так и подумал. Альфа-самец.

— Вот именно.

Контрразведчик — повернулся, посмотрел бывшему послу прямо в глаза

— Не доверяйте им, сэр.

— Есть конкретные основания для недоверия?

— Нет, сэр. Просто не доверяйте. Держите порох сухим.

Корти кивнул в знак благодарности.

Недалеко от Карачи, Пакистан. База ВВС Машрур. 17 июня 1988 года. Продолжение

— Они опаздывают на полчаса… — Корти щелкнул пальцем по стеклу подаренных отцом часов — что-то произошло.

— Сэр, не стоит пока беспокоиться — ответил командир группы безопасности, не спускающий ствола своего автомата с открытого люка Лира — здесь совершенно другое представление о времени. Это Восток. К тому же здесь черт знает, что творится и на дорогах и в городе. Беспокоиться стоит, если они не подъедут до наступления темноты, тогда и в самом деле что-то случилось.

— Служили здесь?

— Да, сэр. В охране посольства, потом перешел повыше. Так то я из морской пехоты.

— Чем больше со мной морских пехотинцев, тем лучше… — процитировал Корти одного из генералов второй мировой

— Верно, сэр. Постараюсь не подвести…

В самолет — сунулся агент безопасности.

— Сэр, они едут…

Приближавшийся к самолету кортеж состоял из двух автомашин Лэндровер, возможно что и бронированных и небольшого грузовика, в котором было несколько вооруженных автоматами людей в форме. На головной машине, как и было оговорено — был небольшой белый флажок…

Машины остановились в паре десятков метров от самолета, солдаты из грузовика соскочили на землю и обеспечили периметр. Агенты забеспокоились и тоже выставили винтовки.

Из двух Лэндроверов начали выгружаться женщины и дети. Их было много…

— Так… кто из вас Рушани? Где Рушани? — спросил Корти, подойдя ближе к подъехавшим машинам.

— Я, Рушани, мистер… — ответил один из солдат с автоматами — я полковник Рушани.

Корти вспомнил фотографию. В общих чертах сходится, к тому же знает английский, говорит на нем с акцентом — но акцентом американским. Английский язык здесь знали все представители высшего общества, это было своеобразным паролем, по которому они опознавали друг друга. Но американский английский здесь знали лишь немногие офицеры, которым посчастливилось учиться не Сандхерсте — а в Вест-Пойнте, значительно более элитном месте. Элитном — потому что в Вест-Пойнте учился генерал Мухаммед Зия уль-Хак[113] и тот, кто мог похвастаться дипломом об окончании Вест-Пойнта — шел по карьерной лестнице значительно быстрее других.

— Почему вы не в своей форме

— Сейчас это не лучший способ умереть.

Корти кивнул на женщин и детей.

— Мы договаривались только о вашей семье, полковник.

— Это и есть моя семья, мистер. Они все — моя семья…

Черт бы все побрал… Как во Вьетнаме…

Суть сделки была простой. У американского Министерства обороны — здесь были независимые от ЦРУ возможности, они базировались на окончивших Вест-Пойнт офицерах и тех, кто по разным программам обмена выезжал в США. А таких было немало — Пакистан был давним и верным союзником США в регионе и обмен был интенсивным.

Сделка: в обмен на поддержку американской группы — гражданство США для всей семьи. Немедленно, без каких-либо сроков и проблем с Департаментом Иммиграции и Натурализации. Учитывая то, что творилось в стране — плата более чем щедрая…

Корти и полковник посмотрели в глаза друг другу — и американец заметил в глазах полковника вызов и затаенный страх…

— Я спрошу у пилотов, полковник. Возможно, их всех удастся разместить. Но, в таком случае — никаких личных вещей. Самолет и так пойдет с перегрузом…

* * *

На выезде из аэропорта стоял бронетранспортер, выкрашенный в белый цвет, выкрашенный небрежно, явно уже здесь, на месте и самими солдатами. Бронетранспортер был большим, на четырех осях и походил на стальную коробку. Возле бронетранспортера были солдаты в какой-то серой, не пятнистой, а со странным, напоминающим рисунок на свитере камуфляже, в массивных, похожих на мотоциклетные стальных шлемах, небрежно выкрашенных белым и в бронежилетах. Несмотря на жару, они были одеты по полной форме — правда, то и дело прикладывались к бутылкам. Их оружие было похоже на советское — но советским не было, Корти довольно часто видел советское оружие мог его опознать.

— Кто это? — спросил он у полковника, сидящего рядом в Лендровере

— Чехи. Двадцать вторая десантная бригада, аэропорт охраняют они. Лучше с ними не связываться, это не румыны и не югославы.

Полковник хорошо знал местную обстановку. Раньше служил в военной разведке, уцелел, теперь работал на Переходное правительство, имел легальный статус и легальные документы. Вот почему — американское правительство, точнее американское министерство обороны сделало предложение именно ему.

— А вообще — есть с ними проблемы? Я имею в виду с ООН.

— Смотря какие…

Понятно… Со всего восточного блока силы собрали — как не быть проблемам.

Полковник предъявил свое удостоверение и их пропустили без досмотра, не сказав ни слова.

Выехали на дорогу, покатили в сторону Карачи — крупнейшего города страны и одного из крупнейших мегаполисов региона. Сравниться с ним может разве что Бомбей. Двадцать миллионов человек из них по оценкам ООН — не менее восьми миллионов беженцев, прибывших сюда после того, как русские нанесли ядерный удар. Ситуация — близкая к катастрофе.

Они катили по дороге, проходящей недалеко от моря — это чувствовалось, потому что это была одна из немногих территорий Пакистана, где не было проблем с водой. На дороге — кое-где на обочинах россыпи гильз, сброшенные в кювет и уже ободранные до рамы автомобили, нищие лагеря беженцев у самой дороги. Везде и во всем — видны были следы постигшей народ катастрофы. Какие-то поля непонятно с чем перемежались откровенными болотинами.

Машин на дороге немного — не хватает бензина. Конвои, конвоируемые бронетранспортерами ООН. Мерседесы и большие американские машины семидесятых, из окон некоторых угрожающе торчат стволы — местная мафия, дельцы черного рынка, лидеры крупных боевых групп и отрядов, которых здесь немеряно. Местные грузовики — похожи на старые европейские, но похожи отдалено, каждый — как передвижной храм или выставка авангардистского искусства. Встречаются и немного украшенные военные машины, в том числе даже советские — недавно разжились, не успели украсить. Такие машины украшают годами…

— Куда мы едем?

— Я размещу вас на стадионе[114], там сейчас стоят силы ООН из Швеции и относительно спокойно. Завтра или послезавтра — мы направимся дальше, к границе.

— Что-то не в порядке?

— Все в порядке. Просто нужно проверить пару вещей. Вам и вашим людям что-то нужно?

— Койка, еда, кофе. Купить оружие, боеприпасы.

— Койка еда и кофе на стадионе найдется. Что касается оружия — то его лучше купить в приграничье. Там дешевле. Если вам не нужно что-то необычное.

— Нет, самое обычное советское оружие. Там примут доллары?

— О, вполне. Там примут даже советские рубли.

Баграм, Афганистан. 19 июня 1988 года

Борт, проходящий в обмене как «сто двадцатый» был странным. Его заявили в план полетов только вчера, причем в большой спешке, только смену собрались сдавать. Управление базой ВВС, тем более такой как Баграм загруженной — это тебе не баран чихнул, тут не получается — когда захотел, прилетел, когда захотел — вылетел, тут заявки за пять — семь дней подавать надо, работа полос, техников буквально по минутам расписана, заправлять — тоже надо, а запасы топлива ограничены. В итоге — сдав смену, дежурный, подполковник Усольцев, чертыхаясь, начал переделывать план полетов и просидел над ним добрых полчаса, думая, куда воткнуть идущий из Ташкента борт. Вроде и борт то обычный — Ту-154, гражданский, только идет странно — через заводской аэродром Ташкентского завода. Так обычно делают, когда не хотят борт по записям светить. Но какие могут быть тайны — обычный борт, Домодедовский отряд.

Но уже со следующего утра — начались неприятности.

Первым делом — приземлился борт со спецназом. Кабульский спецотряд, в основном снайперы — скоренько разбежались по позициям, взяв все под прицел. Потом — подошли несколько черных Волг в сопровождении трех бронированных КамАЗов. Высадившиеся из КамАЗов десантники четыреста одиннадцатого десантно-штурмового батальона обеспечили второй периметр оцепления, взяли под контроль ключевые точки базы. Несколько сотрудников КГБ разошлись по базе, взяв под контроль все, в том числе и вышку. Только потом — появился самолет, и прошла команда его сажать.

Посадили. Ничего хитрого — в этом не было.

Из самолета никто не вышел. Наоборот — трапа не было, поэтому подогнали лестницу и по ней на борт поднялись несколько человек, явно начальственного вида. Десантники выстроились у самолета в кольцо…

В самолете — оказалось, что этот борт был переделан под нужды ЦК КПСС — оказался небольшой салон, через который — можно было пройти в зал заседаний на одиннадцать человек, отделанный натуральной кожей и карельской полированной березой. Во главе — сидел, неспешно перебирая янтарные, потемневшие от времени четки, седой, благообразного вида старик с ястребиным носом. На груди у него — был значок «Заслуженный работник юстиции СССР» и значок депутата Верховного совета СССР. Никаких наград у него не было, когда ему в свое время попытались сунуть Орден Трудового Красного Знамени — он презрительно от него отказался.

— Ас салам алейкум — поднявшись, поздоровался с вошедшими генералами и полковниками Ахмад Гасанов, Председатель ПГУ КГБ СССР — пахайр рагли.[115]

Советские разведчики и контрразведчики недоуменно посмотрели друг на друга, потом один из полковников сказал

— Ва алейкум ас салам, рафик Гасанов.

Новый (хотя сейчас уже не новый) председатель ПГУ КГБ, знающий досконально Восток и умеющий говорить на многих языках и диалектах обожал устраивать такие проверки личному составу, причем неожиданные. Ни для кого не секрет, какая мразь просочилась в КГБ в последнее время — сынки всяких партийных чинуш, часто окончившие МГИМО по блату, или Академию КГБ, или Военно-дипломатическую академию — при этом не знающие ни языков, ни обычаев, ни приемов разведдеятельности, тем более в таком сложном регионе мира, как Ближний и Средний Восток. Если против американцев работали относительно успешно — то тут все что могли провалили, не в последнюю очередь — из-за таких вот «профессионалов», заметных как слон в посудной лавке, прямых как ствол танкового оружия и столь же тупых. Один Афганистан чего стоит — запороли ситуацию, потом ничего лучшего не придумали, как танки ввести. Хотя… это еще вопрос, просто ли так запороли, сейчас специальная группа из Особой инспекции КГБ СССР вела расследование действий некоторых лиц в 78–80 годах относительно Афганистана и все больше и больше приходила к выводу о наличии в действиях этих лиц состава тяжкого преступления.

Измены Родине!

Ахмад Гасанов лично ездил по резидентурам. Разговаривал с людьми, смотрел на сделанное, вникал в местную обстановку. Потом принимал решения. Кадровые. Неприятные для многих. Возможно — поэтому, его уже пытались убить.

А как думаете? КГБ было уже не тем, каким прежде. Сложились кланы. По странам, по регионам интересов, в конце концов — два противоборствующих лагеря, западники и восточники. Ведь получается как: вот ты отпахал спецкомандировку в капстране, вернулся, трусы-носки-чулки-платки-бытовую аппаратуру спекулянтам пораспродал, отправили тебя в Ясенево сидеть, в деревянных зарплату получать и что — все? А в Ясенево — грызня страшная идет, отделы только и занимаются, что грызней и подсиживанием как в самых махровых советских НИИ[116]. Все сбиваются в стаи — по странам пребывания, по регионам. На ключевые должности проталкивают своих — хотя бы для того, чтобы еще раз поехать в командировку. Или прикрыть свою задницу — потому что как только едешь в спецкомандировку, перед этим пишешь план оперативной работы, берешь на себя обязательства, так сказать. А потом, по идее, после возвращения — этот план должны поднять, проверить, что из этого ты выполнил, то ли ты работал, то ли в потолок плевал, стоит ли тебя еще раз в загранку отправлять.

Думаете, хоть одного за последнее время проверили — как следует, проверили, чтобы за бездельничанье пинком под зад. Как бы не так. Это только если ты кому дорогу перешел — тут да, схарчат за милую душу. Но почему-то всегда — харчили по линии парткома, просто спросить человека о том, что он обещал выполнить и что выполнил — было табу.

Вот так и работали…

И тут… Ключевая страна — понабрали орлов. Только не тех, которые высоко летают — а тех, кто сверху — и прямо на голову!

Гасанов показал на стулья, выставленные кругом около стола

— Садитесь…

Под пристальным взглядом старого судьи — примерно такими глазами он смотрел на преступников, которых в немалом количестве отправил в расстрельную камеру Баиловской тюрьмы, пока она работала — совчиновникам стало несколько не по себе…

— По текущей ситуации кто доложит?

Докладывать начал Шпонькин, генерал-лейтенант государственной безопасности, назначенный легальным резидентом КГБ в Афганистане.

Если немного сказать про Шпонькина — одно слово — красавЕц! Косая сажень в плечах, короткие, ухоженные офицерские усы, липкий взгляд секс-охотника, обращенный на дам ограниченного контингента. Выходец из погранвойск, лбом стену прошибет — потому что голова больше ни на что и не годится. Гасанов пока терпел его — такой не предаст, просто ума не хватит, в ситуации пока разматывается дело по резидентуре 78–80 годов, по наркоте, по связям с ЦРУ через Пакистан, по провокациям, приведшим к вводу войск — нужен именно такой человек, ретивостью больше опасный для собственных сотрудников, чем для врага. К тому же — Шпонькин до восемьдесят седьмого вообще не имел никакого касательства к Афганистану, сидел на границе с финнами, потихоньку Лапландию[117] попивал.

Шпонькин докладывал обстоятельно, хоть и по бумажке. В бумажку эту — пару листов убористого текста — был вложен труд работников резидентуры в размере сотен часов — доклад начальству всегда важнее оперативной работы. Выявлено столько то банд, ликвидировано столько то бандглаварей, на сторону народной власти перешло столько то. Количество бандпроявлений, количество уездов, где установлен договорной режим (читай, договорились с местными бандами и теперь они вроде как законная власть там). Цифры выглядели не так и плохо — хотя Гасанов, как восточный человек понимал, что все это — полная ерунда.

Резкое, в разы снижение количества бандпроявлений — было вызвано не эффективной работой резидентур КГБ — а тяжелейшим уроном, который понесли бандгруппы в открытых боях с Советской армией и еще более тяжелым уроном, который они понесли в результате атомного взрыва в Пешаваре. Взрыв мины мощностью менее одной килотонны, привел к катастрофическим последствиям, практически к распаду государства Пакистан. Огромное количество беженцев — бросилось на юг, по пути сметая цивилизованные города, такие как Исламабад и Равалпинди. Карачи — сейчас выглядел как один гнойный нарыв, до сорока миллионов человек у побережья, на бесплодной, болотистой земли. Ослабленная тяжелым военным поражением армия не смогла сдержать ярость толпы, как она обычно это делала — и люди показали все, что они думают об армии и о власти. Вырезались полицейские участки и целые воинские части, были разграблены огромные арсеналы, приготовленные на случай всеобщей мобилизации при войне с Индией и для моджахедов. Досталось и самим моджахедам — от их лагерей всем близлежащим населенным пунктам не было покоя, мирные афганские беженцы грабили, насиловали, убивали, торговали наркотиками… в конце концов, просто заснимали землю, которой в этой предельно перенаселенной стране и так не хватало. В итоге — получив оружие, пакистанские феллахи ринулись убивать афганцев, в афганских лагерях их встретили огнем, и страна захлебнулась в крови. Американцы… достоверно известно, что они планировали высадиться в Карачи силами до экспедиционного корпуса Морской пехоты, но Индия не пошла в наступление и американцы не рискнули, им не нужен был Бейрут в квадрате. Так что — тут неудивительно, что количество бандпроявлений снизилось в десять раз — удивительно, почему не в сто. Свою роль сыграло и появление в ночном небе Афганистана Скорпионов, тяжелых штурмовиков. Действуя в приграничье, они быстро, буквально за месяц выбили основной состав караванщиков и снизили массовые поставки оружия моджахедам почти до нуля. Патроны к автомату, к пулемету — еще можно было раздобыть — а вот мину к миномету, ракету к ракетной установке, даже ракету к РПГ-7 — уже намного сложнее, почти невозможно. Вот почему так резко снизилось и продолжало снижаться количество бандпроявлений. Но с другой стороны — резко выросла их опасность. От войны против армейских подразделений — бандиты перешли к террористическим актам, в том числе в городах, к убийствам из-за угла. С этим было справиться куда сложнее, и вот тут — должны были работать резидентуры КГБ, А работали они или нет — вопрос.

— Одну минутку — перебил Гасанов Шпонькина — перейдем от общих цифр к конкретным делам. Убийство Савельева — что сделано на данный момент?

Гасанов — тоже готовился к таким оперативкам, и готовился намного лучше, чем местные — потому что он лично владел ситуацией и понимал ее — а тому же Шпонькину писали референты. И референтки, твою мать!

Владимир Савельев, лейтенант Советской армии. Добровольно вызвался служить в Афганистане. Прослужил меньше трех месяцев, сел в машину такси в Кабуле, через два дня его обрезанную голову подбросили к посту Царандоя. Все, что нужно для такого вот теракта — один нож, одна машина такси и один ротозей. А проблем — выше крыши.

— Товарищ Гасанов, работа ведется, сформирована оперативная группа в составе семи человек. Уже найдена машина такси, ее пытались продать на базаре, продавец задержан и допрашивается. Тело лейтенанта, к сожалению — не найдено.

— Какая оперативная информация есть по этому делу? — спросил судья — расследование должны вести полицейские, а не вы. Вы — разведчики. Если желаете работать в милиции — в УГРО есть свободные места. Итак?

— Есть оперативная информация о том, что данное кровавое преступление совершила банда Джелалутдина! — с достоинством сказал Шпонькин. Однако — Гасанова было этим не пронять, он немало сляпанных нас скорую руку скорохватами уголовных дел на дополнительное расследование отправил.

— Сколько источников информации это подтвердили?

Шпонькин замялся

— Один, товарищ Гасанов

— Один — подтвердил, или один — дал информацию — продолжал допытываться старый судья

— Один… — Шпонькин откровенно тонул, остальные старались не смотреть на него — один дал информацию.

— Где перекрестная проверка? Мне что — учить вас как работать? А если дедушка Джелалутдина убил дедушку этого источника и теперь он нашими руками хочет восстановить историческую справедливость? Об этом вы подумали?

— Источник надежен.

— С чего вы взяли? Раскрою вам секрет, здесь нет надежных источников. Хорошо, допустим — Джелалутдин. Есть информаторы в банде?

— Есть… У товарищей в Царандое.

— У товарищей? А вы здесь тогда на что?

Шпонькин промолчал

— План оперативных мероприятий — в Москву в двадцать четыре часа. Разгоните всю эту камарилью… семь человек на одно дело. У вас что, образовались лишние люди?

— Никак нет.

— Тогда — найдите одного специалиста, но хорошего. Дайте ему полномочия. И не полагайтесь на источники Царандоя. Дальше. Что у нас по выявлению подпольных офицерских организаций?

— Работа идет, бывший генеральный секретарь…

— Перестаньте! Вы что, собираетесь всю жизнь на этом выезжать? Что по агентурным разработкам армии? Нового правительства?

— Разрешите, товарищ Гасанов — поднялся один из офицеров, тот самый, который сумел поздороваться с председателем ПГУ на пушту

— Владеете ситуацией?

— Так точно.

— Тогда докладывайте. Если начальство не может…

Офицер стал докладывать…

* * *

Выслушав доклады — на это ушло больше двух часов — судья начал говорить сам и это заняло примерно пятнадцать минут. Ничего не говоря про международную обстановку, наймитов реакции и предателей, он коротко обрисовал задачи. Главное — агентурное проникновение в органы новой власти, к Масуду. На втором месте — агентурная работа в армии. На третьем — выявление бандгруппировок, не сложивших оружие и перешедших от бандитской к террористической деятельности. Только на четвертом — выявление и ликвидация пособников бывшего Генерального секретаря Наджибуллы. На пятом — все остальное, текучка, оперативное обслуживание собственной армии — и прочие не слишком хитрые дела, какими КГБ просто обожает заниматься. Грабанул солдат на операции дукан — мародерство, запитал от танкового аккумулятора видик и смотрит порнуху и фильмы с Брюсом Ли — идеологическая диверсия. Это вам не по горам шарахаться и не сходиться один на один, как в сорок втором — с озверевшими от крови псами в темных кабульских переулках…

Напоследок — судья четко дал понять, что копии планов оперативной работы, которые они отправляют в Москву — внимательно читают, и кто не проявит себя — на продвижение, повышение и даже просто на то, чтобы остаться в органах — может не рассчитывать.

К тому времени, как судья закончил — с полковником и генералов тек пот. И не потому — что у самолета были остановлены двигатели, и кондиционер не работал.

— Свободны, товарищи… — сказал, наконец, председатель ПГУ, выдержал паузу и совсем как в «Семнадцати мгновениях весны» ласково сказал — «А вас, товарищ Телятников, я попрошу ненадолго задержаться»…

Телятников замер у двери.

Игра, которую вел судья — для бюрократического аппарата была немыслимой. Подчиненному предлагают остаться, а его непосредственному начальнику — выйти и подождать за дверью. Это повод для того, чтобы все поняли кто скоро будет новым начальником, для того чтобы организация раскололась на два противоборствующих лагеря, для того, чтобы дерзкого новичка стали жрать поедом. Судья знал это и сознательно обострял конфликт. Иначе — с этим болотом, с круговой порукой и групповщиной ничего было не сделать. Советскую бюрократию можно было победить только одним способом — заставить ее типичных представителей жрать друг друга.

— Присядьте…

Телятников сел.

— Владеете пушту?

— Так точно.

— Дари?

— Так точно.

— Опыт работы?

— Ленинградское УКГБ. Три года в резидентуре в Бонне.

— Как сюда попали?

Телятников криво усмехнулся

— Есть такая профессия — Родину защищать.

Циничен. Изверился. Скорее всего — либо звания нужны, либо квартира. Это и не хорошо и не плохо, других и нет.

— Супруга? Дети?

— Разведен…

Скорее всего, квартира. Неохота по малосемейкам то ютиться, а Афганистан — верный способ на кооператив заработать

— Почему начали учить язык?

— Потому что иначе тут сам черт ногу сломит, товарищ Председатель. Каждый врет, каждый. Улыбается и врет.

Сказанное было вызовом — до недавнего времени по телевизору шла мура про то, как воины-интернационалисты помогают местным феллахам деревья сажать. Самое страшное было то, что даже здесь, среди своих — приноровились врать. Частично — по принципу «не тронь, не завоняет», частично «любая инициатива имеет своего инициатора». Тут же — прямой вызов, по меркам бюрократии — почти безумный.

Гасанов кивнул, разрешая продолжать

— Никому верить нельзя! Только самому работать с агентурой! Никому ее не передавать! Цеплять так, чтобы крючок из…

Бывает такой шанс — один в жизни. Выделиться. Попасть в социальный лифт. Привлечь к себе внимание Олимпа. Телятников понимал, что это — его шанс. Банковал…

Гасанов молча слушал.

— … вот так вот, товарищ Председатель. Извините.

Гасанов покачал годовой с несколько неопределенным выражением лица. То ли с одобрением, то ли с осуждением…

— Смело. Смело…

Телятников стоял навытяжку в тесноватом салоне.

— У меня родилась некая… мысль, товарищ Телятников. Мысль о том, что американцы — не могут не прийти за своим агентом. Мысль о том, что американцы будут активировать свои источники, как говорят электрики … прозванивать всю цепь. Если мы дадим им приманку… вкусную приманку. И возьмем этот процесс… я имею в виду процесс прозвона цепи… Это может быть выгодным для нас с точки зрения… окончательного разоблачения агентов империализма в братском Афганистане. Очень выгодным.

Это была последняя проверка. Если бы Телятников был глуп, он бы вскинулся с вопросами. И потому просто промолчал.

— Например, если обеспечить их контакт с кем-то из бывшего руководства страны… — продолжил развивать тему судья

Телятников кивнул — понял.

— План оперативных мероприятий — в Москву, с самым доверенным человеком. Руководителем временной опергруппы укажите себя. Перед начальством не отчитывайтесь. Я — пришлю человека для связи.

— Благодарю за доверие!

Советские начальники обычно на этом и заканчивали. Судья — пристально посмотрел полковнику в глаза.

— Благодарить — не нужно. Оправдайте…

Это был ва-банк. Пока он работает в составе временной опергруппы, подчиненной напрямую Москве — его не посмеет тронуть никто. Даже командующий Сороковой армией. Но как только оперативная группа сделает свое дело и будет распущена — на него кинутся со всех сторон. И у него будет только две возможности. Либо уходить из КГБ. Либо — взбираться на самый верх. Туда — куда не достанут…

Ош, Кыргызстан. 19 июня 1988 года

Возвращались — через Ош. Не просто так.

Ош — зеленый, горный город — давно вызывал интерес КГБ СССР. Здесь, в кроенной-перекроенной Ферганской долине годами зрела межнациональная напряженность. Несмотря на пропагандируемый интернационализм — Судья, как восточный человек хорошо знал, что он не стоит и плевка. На востоке — всегда есть свой род, свое племя, кто против — тот просто уезжает в Россию и живет там без этого. По оперативным данным ВГУ[118] — при негласной поддержке нескольких партийных и государственных деятелей Узбекской ССР было создано националистическое движение Адолат. Задачи его создания — дестабилизация обстановки, прикрытие криминальной активности националистическими лозунгами, шантаж Центра. Задачи поставлена пока сугубо тактические — отвоевывание земель у «чужих» на уровне отдельных домов с приусадебными участками. Педалировалась тема о несправедливом распределении воды. Но все это — пока, из мелких стычек рождается большая ненависть, ненависть на уровне народов. А тут уже — и оружие из Афганистана поступало и по рукам расходилось, и какие-то борты левые принимал аэродром подскока истребительной авиации, расположенный в окрестностях города. И со всем с этим надо было разбираться — пока не рвануло. Как с электрической схемой под напряжением…

Судья провел на месте выездное заседание Коллегии КГБ Узбекской ССР. Накрутил хвосты и здесь — плохо ведется оперативное обслуживание предприятий, раз на них появляются какие-то подпольные националистические ячейки. Полностью завалена работа с молодежью, не выявляется и не изымается незаконно хранимое оружие. По документам — агенты чуть ли не в каждой ячейке Адолата — но при этом движение ширится и растет. Сотрудники УзУКГБ просто увлеклись игрой в «Щит и меч» и забыли, что результатом любой оперативной игры должна быть реализация. А не рост количества завербованных агентов.

Разобравшись с местными чекистами — двинули дальше. Уже на машинах…

* * *

Три черных Волги — летели по приличному, с недавно положенным асфальтом шоссе. В открытые окна — рвался свежий, как после дождя ветер. Из окон — видно было море. Солнце — играло на его рябой от ветра глади беспечными, мимолетными бликами.

Но это было не море.

Озеро Иссык-Куль. Жемчужина советской Киргизии. Именно здесь — тогда еще НКВД — получил большой участок земли, вроде как под строительство санатория — но так и не построил его — потому что началась Великая Отечественная. Участок пригодился намного позже — несколько целеустремленных и болеющих за дело людей, побывавших в Афганистане в рекордные сроки построили здесь особый учебный центр КГБ СССР, предназначенный для обучения активным действиям в горной местности. Точнее — центр продолжал строиться — но строили его уже первые курсанты, в свободное от обучения время. Занятия продолжались уже три с лишним месяца.

Машины свернули с дороги и после нескольких минут езды по притоптанной колесами грунтовке — подъехали к обшарпанному забору. Никаких признаков того, что здесь находится воинская часть не было — ни колючки на заборе, ни ворот со звездами, ни КП с часовыми. Только поржавевшая табличка с надписью «Санаторий № 3 Минрыбпрома СССР», висящей поверх нее табличкой «ремонт». Да дед с двухстволкой и в ватнике… в такую то жару…

Головная машина нетерпеливо просигналила. Дед поднялся с места.

— Кто такие? Ремонт тут, нельзя!

Водитель приспустил стекло

— Открывай, давай.

— Не видишь, ремонт! Нельзя.

Один из охранников — хлопнул дверью, вылез во весь свой рост

— Давай дед, открывай — по-доброму сказал он — начальство приехало. Разбираться, что за ремонт тут у вас.

— Велено не пускать!

Охранник подошел к двери, мрачно уставился на пудовой амбарный замок

— Дед, не дури!.Где ключи? Сесть что ли хочешь?

— Не положено и все! Езжай, откуда приехал, соколик!

— Отец, ты чего?!

Охранник подошел к упрямому старику, схватил его за плечо — и почувствовал под пальцами что-то похожее на камень. А в следующую секунду, даже долю секунды — он понял, что лежит и в падении — сильно приложился об крыло машины. И быть бы серьезным неприятностям — если бы «закрытая» дверь неожиданно не открылась.

— Бажанов! Отставить! Свои!

В дверях стоял невысокий, замурзанный монголоид. Неопределенного возраста, как и все мужчины их расы, — от двадцати пяти до сорока пяти. На боку у него — висел новенький, отливающий вороным блеском западногерманский легкий автомат.

— Отставить!

* * *

Вспышка! Вместо стартового пистолета — кто-то бросает буквально под ноги ожидающим команды стрелкам отвлекающее светошумовое устройство «Спичка». Оглушительно громкий хлопок, группа разворачивается на сто восемьдесят градусов одновременно, в сложном и красивом танце. В небо — летят шарики… много шариков, самого разного цвета. Гремит несколько выстрелов — зеленые шарики падают на иссушенную солнцем землю резиновыми ошметками, остальные шарики — неспешно уплывают к Солнцу. Уплывают быстро — азотом надували без обмана…

* * *

Небольшой причал, выходящий прямо к озеру. Что-то вроде огромной, пара десятков метров в диаметре бочки, уходящей вглубь. Небольшой кран…

— Это одна из частей тренажерного комплекса, предназначенного для подготовки легких водолазов — объясняет инструктор легководолазной подготовки, бритый наголо мужик, у которого вся голова загорела под солнцем — предельная глубина сорок метров, тренажер позволяет отрабатывать любые задачи, которые характерны для боевых пловцов…

* * *

Каменные ступени — ведут в небольшой карьер. Несколько голых по пояс, загорелых до черноты парней с трудом разбивают ломами и кувалдами каменные глыбы, тащат из на носилках из небольшого карьера.

— Перекур! — кричит Бек

Парни бросают ломы, обессилено садятся там же, где только что стояли. Солнце печет просто немилосердно.

— Что это такое? Штрафбат? — спрашивает Председатель, щурясь от солнца.

— Никак нет. Это — будущий закрытый стрелковый полигон. А заодно — единственная форма наказания, которая у нас существует.

— И что, у вас так много нарушителей дисциплины, товарищ Бексултанов?

— Никак нет. Обычно их совсем не бывает. Это те, кто в прошлый день показал наихудшие результаты. Если они худшие — все, что им остается это брать в руки лом и лопату, они ни на что не годны, кроме стройбата.

— Но ведь в любом соревновании обязательно бывает худший

Бек пожимает плечами.

— Конечно. Просто каждый здесь стремится, чтобы это бы не он.

* * *

— Да вы что, совсем охренели?

Охраной Судьи — командует невысокий, жилистый, прошедший Афганистан в составе Каскада-4 подполковник. Когда Бек спокойно объяснил условия упражнения — он аж побелел от ярости. Отвел наглого монголоида в сторону, чтобы разобраться раз и навсегда.

— Вам что, дорога ваша должность?

— Никак нет?

Подполковник с трудом сдерживается от того, чтобы ткнуть кулаком в наглую хазарейскую харю.

— Нет, к чертовой матери. Как только вернемся в Москву, я напишу рапорт, пусть разбираются тут с вашей махновщиной. Вы хоть понимаете, что вы предлагаете?

— Товарищ подполковник, мо люди не промахиваются!

— А что если кто-то умышленно выстрелит в Заместителя председателя КГБ? Вы хоть понимаете, что стоит на кону?

— Что стоит на кону, товарищ Силантьев?

Кади, как и любой восточный человек — умеет ходить почти бесшумно. И появляется там, где его не ждут.

— Что стоит на кону, товарищ Силантьев?

— Это немыслимо, товарищ Председатель. Я категорически против этого показа. Это грубое нарушение норм безопасности, всех мыслимых норм безопасности!

— Товарищ Председатель, речь идет об одном из наиболее сложных упражнений, которые мы отрабатываем, готовя группы специальных снайперов. Один из снайперов будет стрелять со склона, мишенный комплекс расположен здесь. После каждого выстрела — наблюдатели будут пытаться его обнаружить. Три попытки. Любому желающему — но только три.

— Вы имеете в виду эти мишени, товарищ Бексултанов?

— Так точно.

Простенькая, избитая пулями перекладина. Три картонных листа, подвешены на нитках, на них карандашом — нарисованы человеческие силуэты. До нее от того места, где они стоят — метров десять, не больше.

— Интересно… а зачем там стул?

— Видите ли… Обычно там сидит инструктор, который готовил снайпера. А площадка для гостей — вот здесь, можно постоять в стороне.

— Товарищ Председатель, я протестую категорически — подполковник едва сдерживается — правилами безопасности и при проведении стрельб категорически запрещается нахождение людей в зоне мишеней. А вы хотите подставить под пули заместителя председателя КГБ!

— А кто будет сегодня сидеть на том стуле, товарищ Бексултанов? — поинтересовался Кади

— Я лично!

— В таком случае, риск более чем приемлемый. Можете приступать.

Подполковник недовольно хмыкнул

— Сумасшествие. Хорошо. Я так полагаю — что кто-то должен быть наблюдател6ем и обнаруживать снайпера?

— Верно.

— Визуальное наблюдение?

— Почему? Вон, лежит бинокль на столе. Как только вы обнаружите снайпера, упражнение прекращается. Чистый проигрыш.

Подполковник хмыкнул

— Одного выстрела хватит…

* * *

Горный склон, расстреливаемый сверху беспощадными здесь солнечными лучами. Какой-то кустарник — но жухлый, посеревший от недостатка воды. Камни — небольшие и крупные валуны. И больше ничего.

— Какого черта… — подполковник осматривал в бинокль склон — там никого нет

— Выстрел! — предостерегающе крикнул один из подчиненных

Выстрела слышно не было. Только один лист картона — качался от удара пули, в само центре нарисованной карандашом головы — чернело отверстие от пули.

— Один ноль! — громко крикнул Бек со своего стула. Он сидел, развалившись и даже закинув нога на ногу…

— Смиденко! Вон те валуны видишь! Проверь!

— Так точно.

Все с интересом смотрели на здоровяка из девятого управления, в своем черном костюме карабкающегося по крутому склону.

Добравшись до места — он заглянул за валуны и замахал руками — нет ничего. А рядом с ними — качался и второй, пробитый пулей лист.

После второго выстрела — пошел «в поле» и сам подполковник, чья профессиональгная гордость была основательно задета. Все-таки — полноценная командировка в Афганистан за плечами, спецотряд Тибет[119], не самые простые места — там как раз и попадались снайперы. Винтовки — пакистанские новоделы и старые, столетние — общее название БУР, это старый Ли-Энфильд триста три. БМП не пробивают, как некоторые трепались — но тысяча метров для опытного снайпера с такой винтовкой вполне нормальное расстояние, а попадет — если без бронежилета, то можно отпевать, ранение всегда тяжелейшее, смерть или инвалидность. Не раз и не два они гасили таких снайперов, носили для этого Поднос[120] без плиты. И вычислять снайперов он все таки научился, тем более они обычно не слишком и прятались, полагались на то, что у шурави не найдется, чем дотянуться до них.

Но для этого надо было хотя бы слышать звук выстрела. А его слышно не было — совсем.

Подполковник бродил по склону долго. Пинал камни, один раз чуть не напоролся на змею. Снайпер не спешил. Только, когда подполковник окончательно вымотался, а штанины его брюк посерели от пыли — третья пуля, пробившая лист картона — поставила точку в игре.

— Три-ноль! — крикнул Бек, вставая

Судья вежливо похлопал в ладоши.

— И где же ваш снайпер?

— Саид, представься командованию! — громко сказал в пустоту Бек

Снайпер — поднялся примерно в тридцати метрах от высокой комиссии… наверное, даже меньше. Он был похож на духа из песков, которые, по местным преданиям, воруют людей…

* * *

Короткий строй. Несколько парней, загорелых до черноты, в самодельном, сделанном из мешковины или еще чего-то камуфляже. В руках — странное, не похожее на обычные образцы оружие…

— Это и есть ваши специальные снайперы? — с заинтересованностью спрашивает Гасанов.

— Так точно, товарищ Председатель.

— Впечатляет. А что за форма на них? Нештатная?

— Форма — афганская, для отрядов коммандос, мелкосерийный пошив налажен в Ташкенте. Одеяло — сделано из верблюжьей шерсти и немного модифицировано для того, чтобы использовать его как снайперскую накидку. Пуштуны прятались так последние триста лет и именно так они победили английскую армию, мы только переняли их приемы. Оружие — совершенно новое, бесшумный снайперский комплекс специального назначения, позволяет уверенно поражать цели до четырехсот метров и совершенно бесшумно. Вы слышали сами, как он работает. Несколько таких снайперов — выбьют караван или группу боевиков в несколько секунд и никто ничего не услышит, не поднимет тревогу.

Судья подошел к одному из снайперов, чьи лица по цвету не отличались от дорожной пыли — ничего сложного, есть специальные составы, смешиваешь их с пылью и наносишь на лицо и открытые части тела.

— Как твое имя?

— Сержант Вахид Шарипов, товарищ генерал!

— Я не генерал. Отсюда родом?

— Никак нет, из Казани.

— Доброволец?

— Так точно. Отбирали нас, я попросился в Афганистан.

— Первый взрослый разряд по биатлону — негромко подсказывает Бек — мы берем тех, кто имеет разряды по стрельбе, по беговым дисциплинам.

— Почему в Афганистан.

— Брат погиб.

— Мстишь, значит?

— Так точно.

Судья провел ладонями по щекам, имитируя омовение. Затем задумчиво сказал…

— Месть — это хорошо, Вахид Шарипов. Месть это правильно…

* * *

Для командного состава — были построены несколько уютных двухэтажных домиков, финский проект, легких. Холодно здесь почти не бывает. Для каждого из инструкторов — небольшая, но уютная двух или трехкомнатная квартирка, считай, в курортном месте.

Для обстоятельного разговора — судья попросил показать домики для инструкторского состава. Они вместе поднялись в комнату Бека, судья прошелся по комнатам, постучал по стенам, обстоятельно расспросил супругу, как здесь живется. Одобрительно похлопал по встроенной кухонной мойке.

— Хорошо построили — сказал судья, неспешно присаживаясь на поданный ему стул — мебель тоже в комплекте идет?

— Да, выбили фонды. Сделали, чтобы не стыдно было, эти домики — по новому, комсомольскому проекту идут.

Судья кивнул

— Забора о человеке прежде всего. Что-то мы забывать об этом стали. Тратим деньги… ракеты всякие покупаем. Но нет. Афганистан показал простую и жестокую истину: если есть люди, готовые умереть, просто люди — то с этим ничего сделать невозможно. Невозможно.

Судья достал янтарные, старые четки. Бек ничего не ответил, потому что не знал, что ответить.

— Как вы считаете, ваша работа по созданию учебного центра специального назначения закончена?

За то время, пока Бек строил центр — выбивал фонды, договаривался со строителями, мотался в Казахстан и Узбекистан, договаривался с начальниками колоний о том, чтобы прислали зэков — он стал хитрым как змий в бюрократических вопросах. От правильного разговора зависело очень многое — дальнейшее выделение фондов, например…

— Как сказать, товарищ Гасанов. Первую очередь мы сдали, здесь основные вложения завершены. Но … есть много чего можно еще сделать, планы имеются. Американцы создали новый род войск, мы не имеем права отставать от них.

Судья неспешно перебирал четки.

— Я… — неспешно начал он, истинно неспешно и внушительно, как только может говорить восточный человек — удовлетворен увиденным, товарищ Бексултанов… полковник Бексултанов.

— Подполковник, товарищ Гасанов — поправил Бек

Из-за того, что председатель ПГУ КГБ не имел никакого воинского звания — у офицеров это вызывало затруднения при обращении к нему. Посвященные — обращались к нему «товарищ генерал-майор юстиции»

— Полковник.

— Служу Советскому Союзу!

— Я в этом и не сомневаюсь… пальцы судью продолжали перебирать янтарные голыши — но служить можно по-разному. Вы заметили, что я задал вопрос немного по-другому — не сделана ли вся работа, а сделана ли вами работа на своем месте. Вам не кажется, что вы… несколько исчерпали себя на этом месте?

Бек пожал плечами. Только очень смелый человек — мог сделать это в присутствии начальника самого высокого ранга. Остальные — помнили как Устав КПСС, что перед лицом начальствующим нужно иметь вид лихой и дурковатый. Особенно — если никакой другой у тебя отродясь не получался…

— Вам виднее, товарищ Гасанов.

Судья какое-то время помолчал. Он оценивал людей как раз по таким вот моментам — и сейчас мысленно поставил Беку четверку. Не двойку и не пятерку. Четверку. Не сломлен системой, не раб — но и прямоват для разведки. Не хитроумен.

Но может это и хорошо. Полно уже — хитро…банных.

— Я говорю о том, товарищ Бек, что вы выполнили здесь свою работу. Построили комплекс. Наладили процесс подготовки. Что еще? Есть много людей, которые не могут построить с нуля ничего, но если им дать что-то — они, по крайней мере, не пустят это по ветру. Если найти такого человека и поставить его во главе Учебного центра — то вы высвободитесь для того, чтобы работать на каком-то новом направлении.

Бек хотел сказать сакраментальное — готов работать там, куда поставит меня партия. Но не сказал. И правильно сделал — иначе бы Гасанов попрощался бы с ним и уехал.

— Я готов работать — коротко, не подобострастно сказал он.

— Хорошо. Что вы заканчивали?

— Минскую школу КГБ.

— КУОС[121]?

— Так точно.

— Работали по линии контрразведки?

— Так точно.

— Что у вас было на оперативном обслуживании?

— Ничего особенного. Сельский район. Еще на Олимпиаде был.

— По линии разведки?

Бек снова пожал плечами

— Если только Афганистан. Я имею в виду боевую работу.

— Но в Минской школе вас обучали приемам разведдеятельности?

— Так точно.

Гасанов, наконец, убрал четки в карман.

— Вы редкий специалист. Опыт контрразведчика и одновременно — опыт спецназовца, в том числе педагогический — подготовка специальных групп.

— Я не один такой — сказал Бек. Он не относился к своему опыту как к чему-то особенному

— Тем не менее, вы делом доказали возможность созидать новое. И я разговариваю с вами. Работа есть разная. Есть работа в штабе. Есть — на самом краю.

— На самом краю — ответил Бек

— Почему?

Сложно было сказать…

— Я военный. Мой род — был родом воинов.

— Это хорошо…

Судья убрал четки в карман.

— Есть планы создать агентурно-боевую группу. Они уже есть в ГРУ — но там немного не то. Берут армейских дуболомов и отправляют их заканчивать Военно-дипломатическую академию. Но это еще хорошо, если так. В последнее время — Военно-дипломатическая академия превратилась в еще одно тепленькое место, в стартовый трамплин для карьеры. Я полагаю, вы не удивитесь, если я скажу вам вот о чем — когда как врага народа разоблачили генерала Полякова — мало кто из его воспитанников расстроился…

Понятное дело, корочки есть, на холод[122] не пошлют…

… потому у меня и возникают мысли. Патриотизм и преданность Родине проявляются делом. Вы уже бывали в Афганистане, верно?

— Так точно.

— Из тех людей, кого вы видели и знаете лично — как по вашему, сколько могут … после подготовки, естественно — работать на холоде. Во враждебной среде в исламских странах. Работать плодотворно, как нелегалы — но при необходимости и на острых акциях?

Бек задумался. Конечно, в армии дуболомства хватало, но… По его мнению — для такой работы на втором месте после знаний и подготовки — нужна инициативность. На уровне старшего лейтенанта — капитана от нее успешно избавляются … кто хочет расти по должностной лестнице. Но вот из зеленых летех, у которых еще глаза горят — людей набрать можно. Если их изначально исключить из дуболомной среды и правильно обучить…

— Такие люди есть. Немного, но есть.

— Я все чаще задумываюсь о Востоке, товарищ Бексултанов. Обстановка там… сложная. Не менее сложная, чем была в Европе в межвоенный период. Огромное количество людей, которые живут очень бедно, угнетаемые военными режимами и никогда в жизни не видевшие справедливости. Крайне высокая рождаемость — при том, что этих детей просто некуда девать, для них там нет ни работы, ни перспектив в жизни. Американцы думают, что они могут контролировать ситуацию — но они ошибаются. Сильно. Товарищ Бексултанов, вы можете назвать себя восточным человеком?

Бек никогда не думал о себе как о восточном человеке. Жена у него была русская и у него были те же самые проблемы, что и у любого русского человека. Но он — не раз бывал в Афганистане, глубоко погружался в его культуру, быт, обычаи. И чувствовал, что они находят отклик в душе. Это ему было не чужое.

— Скорее да, чем нет товарищ Гасанов.

Судья посмотрел на спеца прищуренными, совсем молодыми, умными глазами.

— Вот и скажите мне, товарищ Бек — можно ли сказать, не покривя душой, что мы контролируем Афганистан.

Вопрос был из тех, за неправильный ответ за который можно было слететь с работы и поломать всю карьеру. Был такой анекдот. Нехороший. Это что за Бармалей заскочил на Мавзолей. Брови черные, густые, речи длинные, пустые. На трибуне он стоит, мямлит когда говорит. Кто даст правильный ответ, тот получит десять лет. Как и все умные люди — Бек не высказывал вслух возмущения, но считал, что если за правильный ответ десять лет — то что-то неладно в государстве. И дальше — будет хуже. Сейчас он с удивлением понял, что председателю ПГУ — он хорошо знал, передали шепотом, что это за человек — так вот ему и в самом деле нужен правильный ответ.

— Нет.

— Правильный ответ, товарищ Бексултанов. Нет. А как считаете — в других странах, которые контролируют американцы — они контролируют эти страны?

Бек пожал плечами

— Наверное, нет.

— И это правильный ответ. Ни мы ни американцы не контролируем этот регион. В ближайшие десять лет он взорвется. Процессы уже происходят… нездоровые процессы. В Палестине злейшими врагами людей Арафата являются не израильтяне, а исламские экстремисты, действующие из Ливана. Идет борьба за целый регион… богатейший всеми видами ресурсов регион. Справедливость там будет, вопрос в том, какая. Либо это будет справедливость агрессивного ислама, справедливость публичных казней на площадях, мрака и невежества, отсутствия больниц, изнасилований. Причем — за такой справедливостью будут стоять американцы и местная крупная буржуазия и олигархия, продолжающая высасывать соки из народов и стран региона. Либо это будет наша, коммунистическая справедливость. Братство людей, каким бы не избитым не было это слово, братство на основе труда, прогресса и развития. Если американцы проиграют этот регион — они проиграют соревнование со всем социалистическим лагерем стран. У них ничего не останется.

Там нужны люди… примерно такие же, каких мы в тридцатые годы посылали в Испанию. Военные — но с очень хорошими навыками разведывательной работы. Причем работы — в примитивных и жестоких условиях. Десять лет мы уже проспали, в Высшей Школе КГБ по-прежнему отрабатывают уход от слежки ФБР. А надо — от разъяренной толпы, которая хочет тебя растерзать.

Судья негромко хлопнул ладонью по столу.

— Набрать особую группу курсантов. Военные, с военными навыками, можно не прошедшие КУОС — на ваше усмотрение. Прогнать их через ваш центр. Затем — вывезти в Афганистан и там преподать им разведработу в экстремальных условиях. Курс определяете вы сами. Добросовестно, чтобы работать могли. Прогоним через стажировки, сориентируем по странам. Затем — пишете спецкурс… лучше даже два спецкурса. На год и на девяносто дней, краткий. Звание генерал-майора и хорошую должность по вашему выбору — гарантирую. Итак?

— Я готов.

— Вот и отлично. Напишете записку с расчетом ваших потребностей. На мое имя. Три дня хватит?

— Так точно.

— Сколько времени на подбор группы?

— Около месяца.

— Хорошо. Преемника здесь выберете сами. Недели на сдачу дел хватит?

— Так точно.

Судья хлопнул ладонью по лбу.

— И да… товарищ Бексултанов… у меня будет к вам небольшое побочное поручение. Вам и вашим людям — оно будет как раз по силам.

Вашингтон, округ Колумбия. 17 июня 1988 года

Гас Авратакис, человек, ведущий безнадежную войну — вернулся из Вашингтона в Лэнгли в растрепанных чувствах.

Первым делом — он сменил костюм на нечто менее претенциозное, зато более подходящее для нормальной человеческой жизни. Позвонил в гараж — и заказал там себе машину, не слишком приметную, чтобы мелкие воришки, вышедшие на промысел — не шарахались во все стороны, увидев ее. В этот момент — зазвенел телефон.

Авратакис снял трубку

— Сэр, это офис конгрессмена Уилсона — прощебетал приятный женский голос — господин конгрессмен хочет с вами поговорить по неотложному делу

— Соединяйте

В телефонная трубка щелкнуло — есть соединение. Авратакис машинально глянул на телефонныц аппарат — зеленый огонек мигал, линия безопасна.

— У меня есть новости. К нам приходил наш друг из Пентагона. За благословением. Ко мне не заглянул.

— Когда?

— Да как раз с утра и приходил. Постой-ка… я думал, ты в деле…

Думай быстрее!!

— Да… я в деле… извини, что побеспокоил.

Пока конгрессмен не включил мозги — а они у него были, хоть он и подпортил их изрядно выпивкой — Авратакис положил трубку.

Макс Вебер был в Конгрессе. Макс Вебер не заглянул к Уилсону. Макс Вебер просил денег на Афганистан. И ничего ему не сказал.

Вот сукин сын!

Авратакис — снял трубку внутреннего, набрал номер.

— Мэри, где сейчас директор?!

— Ушел вниз… — удивленно сказала секретарь судьи Вебстера — если поторопишься, догонишь…

Авратакис — хватанул куртку. Едва не сшибая с ног подчиненных рванулся к выходу.

* * *

— Господин директор!

Судья Вебстер — удивленно обернулся, а его охранник, бывший морской пехотинец, пострадавший в Бейруте — положил руку на рукоять MAC-10, с которым не расставался.

— Да… агент Авратакис, если я не ошибаюсь…

У бывшего федерального судьи была профессиональная память, как и у любого хорошего юриста.

— Да, сэр. Мне нужно поговорить с вами срочно. Это касается сегодняшнего совещания.

«Директорский» гараж — отгороженное и охраняемое место в гараже обычном — заливал яркий свет ртутных ламп. Директор уже стоял у своего бронированного, весящего три тонны Кадиллака — его среди своих называли «носорог». Что-то прикинув, он приглашающе показал на машину

— Садитесь…

* * *

— Вы уверены в том, что говорите?

Директор не выглядел удивленным. Скорее — раздраженным.

— Да, сэр. Военные уже над чем-то работают.

— Вебер… кто это?

— Макс Вебер, майор. Он работал в смешанной комиссии от Пентагона. Специалист по Афганистану. Сейчас в командовании специальных операций. Собственно, именно к нему я и собирался обратиться…

Судья пригладил волосы.

— Я буду с вами откровенным… — наконец сказал он — агент Авратакис. В глазах Президента после всех провалов — мы выглядим не лучшим образом. А на Капитолийском холме уже открыто говорят, что Лэнгли кишит предателями…

— Сэр, они ничего не знают о нашей работе… — ставил Авратакис

— И не должны знать. Потому что именно в этом и заключается наша работа. Люди имеют право знать только о наших провалах, наши победы должны оставаться тайной навсегда.

Судья невесело улыбнулся

— Или на девяносто девять лет. Вы уверены, что этот конгрессмен… просто не подставит вас?

— Нет, сэр. Он не умеет подставлять

— Я слышал другое.

— Сэр, если он во что-то верит, он действует. Это так же верно, как и то, что солнце всходит по утрам.

— Ну, если так…

Судья Вебстер снова погрузился в раздумья. Авратакис — знал, как делаются дела в Вашингтоне, и хорошо понимал его нерешительность. У него и так исчерпан кредит доверия, если он предпримет какие-то резкие действия и облажается.

— Сэр, если Пентагон уже играет игру…

— То не дело им мешать — закончил судья — это явно согласовано с президентом. За нами — останется только то, чем мы и должны заниматься…

— Я понял, сэр. Разрешите.

— Да, конечно…

Выругавшись про себя, Авратакис открыл дверь, полез из бронированного чрева правительственного лимузина

— Мистер Авратакис…

Уже вышедший из машины Гас Авратакис остановился

— Сэр?

— Вы знаете о том, что начальник советской разведки — бывший федеральный судья?

Это было для Авратакиса новостью.

— Нет, сэр.

— Это так. Странно, не правда ли? Насмешка судьбы…

Вебстер многозначительно хмыкнул

— Хотел бы я встретиться с этим парнем в зале суда. Но у нас, к сожалению — работа не имеет ничего общего с правосудием, верно?

Авратакис улыбнулся. Это было разрешение. Все-таки — судья, которого в ЦРУ считали «гребаным законником» — решился на мужскую игру. Они должны быть в игре — иначе они будут не нужны.

— Да, сэр. Верно.

Судья кивнул — и весящая под сотню килограммов бронированная дверь лимузина плавно закрылась…

* * *

Машиной, которую ему выделили из гаража спецтранспорта — оказался почти новый Понтиак Бонневиль-85, солидная и элегантно выглядящая машина, чем-то напоминающая самые новые модели Кадиллаков. В своей куртке вместо пиджака, черных очках и легкой серой кепке — он выглядел мафиозо среднего звена или советским шпионом, как их представляют средние американцы. Но ему на это было плевать — и пока Понтиак плавно нес его к Вашингтону — он уже все продумал. Он знал, к кому ему обратиться в Пентагоне, тем более — в командовании специальных операций. Только что организованный род войск, бывший бельмом на глазу у всей остальной армии только нарабатывал свою материальную базу — и поэтому имя конгрессмена Уилсона должно было открыть там любые двери. Он знал, как и на кого там надавить.

Прокатившись по кольцевой — он свернул на съезд, ведущий к Пентагону. Стоянки — Пентагон владел самой большой стояночной площадью из всех федеральных учреждений — были заполнены, но не до отказа. Если бы был аврал — он бы это заметил…

Говорили, что советские агенты — сменяя друг друга, наблюдают за пентагоновскими автостоянками с дороги и из зданий на той стороне дороги. Может быть — даже и сейчас наблюдают…

Конечно, его не пропустили — даже удостоверение федерального служащего не могло служить достаточным пропуском для того здания, мозга американской военной машины. Ему пришлось звонить из холла, до этого подождав в очереди, потом ждать — пока ему вынесут пропуск. Телефоны в холле были относительно новыми, равно как и вся обстановка. Это в ЦРУ — вся обстановка — как будто со склада вещественных доказательств полиции Вашингтона. Или со свалки…

А тут — нет, тут большие деньги…

* * *

— Мистер Авратакис…

Авратакис, только что вышедший из четвертого по счету кабинета Пентагона — обернулся. Капрал — он разбирался в воинских званиях и нашивках. Невысокий, темнокожий, коротко почти наголо стриженый.

— Он самый.

— Прошу следовать за мной, сэр. Генерал Линдсей желает вас видеть.

Они прошли через отдельную проходную — настороженные агенты безопасности, видеокамеры… после того, что произошло в Бейруте и совсем недавно в Москве поневоле пришлось задуматься о мерах безопасности и защите правительственных зданий. Влились в людской поток, неспешно текущий по внешнему кольцу — кольцу А, растекающийся по всему зданию через один из десяти радиальных коридоров — спиц, пронзающих бетонного монстра с первого кольца до последнего. В Пентагоне особо чувствовалась основательность — когда его строили, а это был сорок второй год — почти не использовали железо, и это — в таком массивном здании. Поэтому — бетонные стены здесь не просто толстые — они непоколебимы, монолитны, в бетонной толще гаснет стук шагов, бетонная толща поглощает тепло солнечных лучей и кажется, что ты уже под землей…

Они прошли часового у дверей, пошли по коридору. Двери без табличек, никаких, даже самых примитивных картин на стенах. Такое ощущение, что все готовятся к налету русского спецназа… не хватает только зеркал в полный рост на углах, как в Лэнгли.

Капрал — открыл одну из дверей, отступил в сторону,

— Прошу, сэр…

Авратакис шагнул вперед — и еще успел удивиться, что кабинет пуст. Потом — два зубца воткнулись ему в область правой почки, между ними проскочил разряд — и вселенная боли поглотила специального представителя директора ЦРУ…

Пакистан, Племенная зона. Северный Вазиристан. 21 июня 1988 года

Машину удалось достать, но только одну. Старый, трехосный тактический транспортный грузовик армии США, дико выглядящий в белом цвете. Эту машину — передали силам ООН в качестве материальной помощи — для доставки гуманитарной помощи в труднодоступные районы. Машина эта — видела еще Вьетнам, кабина была частично бронирована навесными листами. Это было не лишним — конвои ООН часто обстреливали и не потому, что местные были так уж злы на ООН, а потому что существовали водительские кланы и никто кроме членов этих кланов не имел права заниматься перевозками между городами. Если бы в ООН работали достаточно умные люди — они наняли бы этих водителей, даже не за деньги, за машины, которые здесь были в большом дефиците. И обстрелы моментально бы прекратились, а грузы — доставлялись бы в полном порядке и в срок. Но увы — комиссары ООН считали этих людей бандитами, а на перевозках — тоже делали деньги. Так и тлело — потихонечку…

Утром выехали на Кветту, встали в конвой. Вели конвой югославы — только какие-то странные. Офицеры нормальные, в беретах ООН, а рядовые… Молодые, смурные, вооруженные до зубов и американским и советским оружием. Бородатые — в большинстве армий мира это не разрешается. Те же самые шлемы, что и у чехов, даже в белый цвет не вымазанные. Колоритные персонажи. С них, конечно, деньги не взяли — машина ООН — но Корви удалось внимательно рассмотреть проходящих мимо людей. Особенно «порадовал» один бородач — бронежилет на голое тело, в руках винтовка М16А1 с оптическим прицелом, за спиной — РПГ-7 и укладка на три ракеты к нему. На руке, выше локтя — какая-то татуировка, похожая на уголовную. Если бы не обстоятельства — его и самого можно было принять за уголовника: Корви таких в Ливане навидался, когда «обеспечивал» контингент морской пехоты. О тех временах — он предпочел бы забыть навсегда.

— Странные люди. Это здесь миротворцы такие?

— Да… непонятно, кто. Тито избавился от всего своего дерьма, прислал их к нам. Есть и нормальные югославы, а этих… как в портовом квартале набрали. Людей не хватает, берут всех.

Корви знал, что Тито уже умер — но говорить не стал…

Тронулись — тяжелой стальной змеей, больше ста грузовых машин. Подполковник начинал во Вьетнаме — но никогда не видел ни таких конвоев, ни того, что тянулось сейчас по обе стороны дороги. Во Вьетнаме — машин в конвое было намного меньше, никто не рисковал гнать одновременно по сотне тяжеловозов, да еще с полуприцепами. Джунгли хоть и были опасны — но на них не было так страшно смотреть, как было страшно смотреть на целое кладбище сгоревших и расстрелянных машин, мимо которого они проехали — кладбище тянулось больше чем на милю. В машинах ковырялись дети и взрослые, постепенно разбирали их, брали все, что можно было взять годного, и уносили к себе в дома. Дома были тоже у дороги — построенные из каких-то ржавых листов, совершенно кошмарного вида. По обеим сторонам дороги — медленно шли люди, таща на самодельных тележках, ведя на трехколесных велосипедах свое нехитрое и скудное добро…

— Тут неподалеку, на берегу, есть кладбище кораблей — заметил полковник — одно из крупнейших в мире. Вы еще не были там…

Не так давно — этим же путем здесь прошел Джекоб Шифт. Человек, которого они должны были спасти.

— Куда идут эти люди? — спросил Корви.

— О… это новая идея переходного правительства, сэр — откликнулся полковник Рушани — поскольку у нас нет нормальной армии, нам не на что ее содержать и некому в ней служить, правительство придумало что-то вроде завесы. Сейчас — все лагеря беженцев перемещаются к афганской границе для того, чтобы создать живой щит на пути советской армии, если та вздумает нас атаковать. Только там — теперь раздается бесплатно гуманитарная помощь, там же — ООН раздает палатки и тому подобные вещи. Если русские нападут на нас — то первой их проблемой будут беженцы, которых надо будет содержать и чем-то кормить. Не такая уж и плохая идея, не так ли?

По мнению подполковника Корви тот, кто все это придумал, заслуживал медали. Или пули в голову. А скорее всего — и того и другого разом. Но эта идея — показывала что ЦРУшники или британская разведка — не теряют времени даром.

О том, как местные относятся ко всем этим великим идеям — они узнали довольно скоро.

Колонна внезапно встала — прямо посреди дороги. Корви уже укачало, в Лэндровере был сломан кондиционер — и из-за этого он находился в состоянии этакой кататонии. Резкая, с тормозом в пол остановка — шатнула его вперед, он пришел в себя и сначала не мог понять, что происходит. Потом дошло — стреляют…

Это было как далекий стук барабанных палочек.

Мимо машины пробежали несколько югославов, в том числе и тот самый — бородатый, с американской винтовкой.

— Что делать?!

— Сидеть на месте, — полковник смотрел по сторонам — пригнитесь, тронуться можем в любой момент. Пригнитесь, стреляют где-то впереди! У меня в дверях — бронированные пластины, не должно пробить!

Впереди бухал уже крупный калибр, ему вторили автоматы и пулеметы.

— Часто такое бывает?

— Не всегда, но бывает. Они предпочитают нападать на мелкие конвои, по три — пять машин. А сегодня — разошлись что-то.

Мимо, рыча мотором, прокатился БТР. Движение, что на их полосе, что на встречной — полностью встало…

Обстреливали минут пять, потом прекратили и машины тронулись. Они проехали мимо горевшего грузовика — его потушили, водителя в нем уже не было.

— Из-за этого?

— Да, Они стараются подбить одну или несколько машин так, чтобы невозможно было взять на буксир. Все, что там есть — их добыча, перегружать некогда.

На асфальте — остались только стреляные гильзы, пятна масла и крови…

* * *

Кветта, город почти у самой границы с Афганистаном, в довольно высокогорном районе — занимал особое положение в стране. Численность его жителей была в двенадцать раз ниже, чем численность жителей Карачи, и это до того, как грянул ядерный взрыв, и толпы беженцев покатились на юг. Сейчас — надо было умножать уже на двадцать. Кветта была расположена в высокогорье — и отсюда уходил на территорию Афганистана уходил так называемый Южный путь — путь заброски моджахедов и снабжения их припасами. Здесь были сконцентрированы самые непримиримые из непримиримых, большую роль играла Исламская Партия Афганистана Юнуса Халеса — бывшего сподвижника Хекматьяра, который откололся от ИПА, обвиняя Хекматьяра в мягкотелости. Но все это — было до войны.

Первое, что они увидели на въезде в город — это блокпост. Полковник Корви повидал на своем веку немало блокпостов, во Вьетнаме это были угрюмые бетонные сооружения, сделанные из типового набора плит, в Южной Америке — что-то типа небольших укрепленных домов. Здесь — блокпост был переделан из полицейского поста, значительно усилен притащенной сюда горелой техникой — ее поставили как импровивизированное прикрытие от пуль — и отличался особой аккуратностью. Техника, даже горелая — была поставлена как по линейке, кое-где даже выкрашена. Следы от пуль на бетоне аккуратно заделаны. В отрытом капонире стоял бронетранспортер, не похожий на русский — намного больше по размерам, угловатый. Миротворцы, несшие здесь службу — щеголяли темно-серой, в мелкую полоску формой, аккуратно выкрашенными в белый цвет шлемами, похожими на мотоциклетные, но явно бронированными, десантными полусапожками из кожи на застежках. Их оружие было похоже на русское — но русским оно не было…

Похоже, что восточные немцы и чехи. Чехи сюда направили части двадцать второго воздушно-десантного полка, восточные немцы — сорокового десантно-штурмового батальона — коричневые береты. И те и другие — несли здесь службу посменно, одновременно в бывшем Пакистане находилось не более усиленного батальона у тех и у других — но службу они несли на самых опасных участках. И в отличие от почти своих арабов, расхлябанных румын и каких-то несерьезных поляков — этих местные боялись как огня…

Восточные немцы и впрямь сильно провинились перед пакистанским народом. В самом начале, когда здесь никто еще не знал, кто такие немцы — на миротворческую группу немцев напали боевики, одного из немцев убили, нескольких ранили. Через несколько дней, в пятницу — неизвестные напали на мечеть, где взывали к Аллаху участники этого нападения, ударили по ней сначала из гранатометов, потом из автоматов и подожгли. Почти в это же самое время — неизвестные убили автоматными очередями из проехавшей машины Абдул Гани Барадара,[123] молодого афганца и исламского экстремиста, руководителя одной из мелких афганских групп моджахедов, которому и заплатили за нападение на немцев. Расследование ни к чему не привело. После еще нескольких инцидентов — к восточным немцам стали относиться с ненавистью и опасливым уважением и если и обстреливать — так только издали. Ненависть и опасливое уважение — так Джо этого относились здесь к британцам. Ненависть вызывал и тот факт, что немцы не просто раздавали гуманитарную помощь, а заставляли работать для ее получения на общественных работах. В их понимании нормой было правило «кто не работает, тот не ест» — а вот местные такого правила не придерживались…

Перед блокпостом миротворцев — была большая стоянка для машин и что-то вроде базара, торговать на котором выдавалось лишь счастливчикам — боевики здесь не осмеливались грабить. Часть конвоя, в котором они шли — ООНовская часть — начала заруливать на стоянку, остальные машины — пошли дальше. Перед блок-постом выстроилась очередь, на посту дотошно проверяли документы.

— Проблемы? — спокойно поинтересовался Корви, прикидывая, что у пулемета за БТР никто не стоит и сама бронемашина — просто так из капонира не выедет.

— Сидите спокойно. У вас нормальные документы.

Когда пришла их очередь, полковник Рушани спокойно подал в окошко пакет документов, своих и на всех пассажиров. Немец мельком пролистал, посмотрел на машину. Вернул, даже отдав честь и пошел к следующей.

— Вот видите, какие идиоты? — сказал Рушани, давя на газ — им лишь бы бумага была в порядке.

Корви подумал, что, по крайней мере, у этих идиотов — в стране порядок. В отличие от того, что творится здесь…

— Куда дальше?

— Я размещу вас на постой. В компаунде ООН, здесь есть такой, это последнее цивилизованное место, дальше в горах — полный беспредел. Мне надо выяснить, что происходит на дороге, прежде чем ехать.

— Сколько это займет?

— День… два.

— У нас нет времени ждать.

— Иншалла … — философски пожал плечами полковник.

* * *

ООНовский компаунд оказался небольшим, выстроенным в форме каре, старого оборонительного построения пехоты, городком из быстровозводимых жилых модулей — вагончиков, огороженным высоким забором из сетки — рабицы и колючей проволоки. Охранялся он — какими-то частниками, одетыми в старую форму пакистанской армии и вероятно, очень довольными тем обстоятельством, что им удалось отхватить контракт, за который платили регулярно и твердой валютой. Кроме автоматов у этих солдат были длинные палки. Как только из компаунда въезжала или выезжала машина — они усердно принимались отгонять этими палками попрошаек. Большинство попрошаек были детьми и смотреть на это было тягостно.

Русские пока подчинялись, не выкидывали никаких фокусов. Полковник Корви разместил их в вагончике и приказал не высовывать оттуда носа. Сам же — пошел прогуляться по компаунду, посмотреть что делается, может быть — и встретить знакомых. В отличие от русских — ему опасаться было нечего, его никто не искал и он здесь пока ничего не сделал…

Как это и бывает в таких случаях — на ловца выскочил и зверь. Дело было уже к вечеру, близился комендантский час и обитатели сей юдоли надежды возвращались обратно, желая оказаться за защитой колючей проволоки пока не стемнеет. Полковник наткнулся на новенький пятидверный Ниссан Патруль в белом цвете, но без знаков UN, заинтересованно посмотрел — и увидел двоих. Белая светловолосая женщина с покрытой платком головой вылезала с переднего пассажирского сидения и большой репортерской сумкой. Ей было от тридцати до сорока, она была миловидной, даже красивой и он ее где-то видел — хотя не мог вспомнить где. А вот из-за руля — вылежал кряжистый, сильный даже на вид мужик того же возраста, профессиональная камера в кофре на боку которого смотрелась как игрушка. И этого мужика он знал.

— Джо! Джо Донилон, мать твою!

Грин Бич… Кусок пляжа, гороженный бетонными заграждениями и простреливаемый снайперами с гор. Бронетранспортеры морской пехоты, окружившие аэропорт. Боинг 707, служащий летающим штабом — и накрытый белым полотнищем трап — снайперы стреляли и тут. Факелы летящих Градов в ночном небе, разрушенные артиллерийским огнем небоскребы. Растерянность и страх в глазах морских пехотинцев — многим из них нет и двадцати пяти и они просто не могли себе представить, что такое бывает. Что жители цивилизованного города, перекре6стка миров, взявшего все лучшее от Востока и Запада — возьмут в руки оружие и станут с остервенение убивать друг друга рушить дома и целые кварталы, чтобы здесь больше никто никогда не жил. Выжигать деревни и вырезать лагеря беженцев.

Добро пожаловать в Бейрут. Добро пожаловать в ад…

— Майор… мистер Корви? — удивленно спросил он.

— Вы знакомы? — спросила дама хорошо поставленным голосом. Явно журналистка, привыкла болтать в камеру. Где же он ее видел…

— Миссис Вард, это майор Корви, парень, который был …

Донилон вовремя прикусил язык.

— Поставь машину, Джо, — сказала журналистка, — и завтра жду тебя в семь ноль — ноль. Трезвого и готового к поездке.

Дама направилась в сторону домиков — и полковник сделал себе заметку, что надо быть поосторожнее. В том что тут шляются журналистки, судя по всему зубастые журналистки — хорошего ничего нет.

Донилону он в свое время спас жизнь. Он и трое морских пехотинцев прикрывали Корви на встрече с осведомителем из Аль-Анфваля, молодежного крыла Народного фронта освобождения Палестины — когда мусоровоз желтого цвета протаранил заграждение перед штабом морской пехоты и отправил на тот свет больше двухсот сослуживцев Донилона. Если бы они не пошли с подозрительным капитаном из штаба — скорее всего их сейчас не было бы в живых и они это знали.

— Сэр, я сказал лишнее?

— Все нормально. Кто это?

Донилон скривился

— Дженна Вард. Не знаете такую?

— Что-то слышал.

— Свихнувшаяся коммунистка. На короткой ноге с Кастро и русскими, говорят, что пересекла весь Афганистан. В общем — та еще штучка.

— А ты при ней…

— Охранник — тире оператор. Таскаю камеру и слежу, чтобы ни ее, ни меня не убили. Что здесь более чем вероятно.

Корви посмотрел на часы

— Здесь есть где выпить? Я имею в виду — не нарушая комендантского часа?

— Да, сэр. У штаба есть что-то вроде самодельного бара. Бармена там нет, и хайболл не закажешь, Но там есть приличная шведская картофельная водка и громко гремит музыка, так что посторонние ничего не услышат.

— Вот и отлично… Через полчаса, нормально?

— Окей, сэр.

* * *

Донилон появился с приличным опозданием — почти на полчаса. Грубые брюки, репортерский жилет с множеством кармашков, кепка. Корви успел повторно предупредить русских, найти это место и заказать водку. Как и везде спрос определял предложение: пять долларов за стакан, сорок — бутылка. Цена просто бешеная, тот, кто будет продавать спиртное в таком месте, обогатится за год. Народ — в основном инспектора ООН, ЮНИСЕФ и прочих организаций, которые пытались что-то здесь сделать — а кто-то и просто наживался на беде. Немцев не было — видимо не по карману.

Протолкавшись, Донилон сел за стол, положил на стол бейсболку, всей пятерней пригладил волосы. Они у него были как и раньше — вихрастые и непокорные…

Полковник подвинул ему бокал

— Спасибо, сэр. Редко удается…

— Мало платят?

— Не в этом дело, сэр. Эта мегера… У нее как реактивный движок в заднице.

— Трахаешь ее… смотри не пролей.

Донилон чуть не подавился водкой

— Да вы что, сэр. Она же коммунистка. И психованная — конкретно. Она берет здесь интервью у ублюдков, на которых пробу негде ставить. Только вчера — она брала интервью у какого-то крестьянина, точнее главы крестьянской общины. Так у него дома — коммунистическая литература! И портрет большевистского лидера! Этот сукин сын говорит, что он коммунист и чтобы спасти страну и то, что от нее осталось надо пригласить сюда чертовых комми — а она понимающе кивает. Клянусь, как вернусь, я немедленно сообщу куда надо, пусть разбираются. Или…

— Я не по этому делу — сказал полковник, отвечая на незаданный вопрос — а она вообще кто? Ты что — охранник посольства?

— Нет, сэр. С меня хватило. В Форт Коллинзе я ударил офицера и ушел по тихой… в общем. Делал кое-какие делишки… южнее, понимаете

— Понимаю.

— Ну, вот. Я и не знал про эту суку! А она, оказывается — как-то взяла интервью у русского психа, который взорвал Пешавар, представляете? Нет, вот скажите, как она могла взять это интервью, если она сама — не коммунистка долбанная, продавшаяся комми, а? Она перегнала это в Штаты, начался скандал — прямое доказательство того, что тут русские комми руку приложили. В итоге — меня кое-кто попросил помочь. Но платит мне телевидение. Мы репортажи гоним.

— Про коммунистов?

— Нет, сэр. Это она в свободное время интервью берет, говорит — для книги. Вообразила, что получит Пулицеровскую премию, мать ее.

— Да… интересно — протянул полковник и разлил водку

— А вы как, сэр? Про вас после Бейрута не видно не слышно было.

— Нормально — Корви хлебнул из своего стакана — большую часть времени после Бейрута просидел в Майами. Потом — вот, бросили сюда. Осмотреться.

Донилон понимающе кивнул. В Майами — значит, работал против режима Кастро. Оглядеться — означает выполнение задания.

— А русских психов тут полно еще, как думаешь?

— Не знаю, сэр. Тут и без русских психов хватает.

— Не Бейрут.

— Пока, сэр. Здесь просто никто не вмешался еще. Никому это не надо. В Бейруте комми постоянно подбрасывали оружие палестинцам, вы же знаете

Полковник кивнул

— А здесь этого нет. Эта страна просто никому не нужна, я удивляясь, как они раньше жили. Здесь же ничего нет! Одни фанатики. Есть и похлеще, чем в Бейруте, сэр.

— Ой ли? Круче фалангистов? Или аль-Амаля?

— Круче, сэр. Тут воевали с красными, там, за границей. Полно оружия… в горах даже производство подпольное развернуто. В стране полно всяких религиозных психопатов, действуют какие-то организации, которые помогают свихнувшимся на Коране психам со всего мира ехать сюда и делать джихад. Об афганцев тут ноги вытирали, сейчас власть рухнула и они мстят. В приграничье набитые оружием лагеря, враждебные племена, остатки частей пакистанской армии, которым дали под зад в Афганистане и они сейчас сами по себе. Какой-то умник поставлял сюда оружие сотнями тонн, и сейчас все оно разошлось по рукам. Плюс еще часть афганской армии — они бежали сюда, но там полно коммунистов и все при оружии. Так что, сэр, здесь настоящий Ливан, с той лишь разницей, что населения здесь — под сотню миллионов.

Полковник присвистнул, как будто этого не знал.

— Да, сэр, под сотню миллионов. Жрать нечего, ничего не работает, за нормальные куски земли, на которых можно хоть что-то вырастить идет настоящая бойня — но это еще не все. Местные племена и группировки, сэр, разобщены, но рано или поздно, клянусь Богом, сэр, найдется кто-нибудь, кто их объединит. И здесь я надеюсь только на одно, сэр, что когда это произойдет — меня здесь уже не будет. Вот так, сэр.

— Невесело — полковник Корви отсалютовал стаканом, наполовину наполненным шведским картофельным самогоном.

* * *

Рушани вернулся в двенадцатом часу ночи. Комендантский час его не касался — у него было удостоверение военной разведки Генштаба Пакистана. Самой разведки уже не существовало, но люди оставались и за неимением никаких других удостоверений — принимались во внимание эти.

— Что нового — полковник Корви не спал

— В горах неспокойно. Надо подождать пару дней, моего человека нет на месте.

— Мы выступаем завтра на рассвете. До семи ноль — ноль по местному.

Рушани пожал плечами

— Сэр, в горах опасно.

— Здесь еще опаснее. Здесь журналистка из либеральных, возможно — советский агент. Оставаться нельзя.

* * *

Из Кветты — выехали по самому утру, между шестью и семью. Кветта была последним пунктом присутствия миротворческих сил ООН, здесь был крупный, прикрываемый танками лагерь, тут же происходило распределение помощи между племенами. Дальше — шла дикая территория, горы, где обитали пуштунские племена, лагеря беженцев — тоже для пуштунов. Соваться сюда — было опасно, но другого выхода не было.

Устроились в кузове, прямо на мешках с рисом и мукой. Полковник Рушани, сам Корви и все четверо русских, которым предстояло идти через границу. Русские — уже осмотрели свое оружие, Корви приказал не держать его открыто, русские подчинились — но положили оружие в ногах, дослав патроны в патронник. Нельзя было сказать, что это была чрезмерная мера предосторожности: по данным ООН в этой стране разошлось по рукам не меньше тридцати миллионов стволов.

Горы здесь были лесистые, красивые. По обочинам — мусор, чаще всего какие-то ржавые железяки, бумагу здесь подбирают на растопку, дерево — тоже. Попадались и обгорелые скелеты машин, обобранные до рамы.

Корви — уже составил свое представление об этой стране и этих людях. Гордые… самое плохое то, что они гордые. В Латинской Америке, где он видал бардак и похлеще, у людей был комплекс «мачизма», они должны были постоянно чем-то доказывать, что они крутые. Но в душе — они такими не были, все-таки католицизм сильно проник в Латинскую Америку. Они могли пожалеть даже американца, хотя американцы — для многих были смертельными врагами. А вот тут — не пожалеют. Он вчера видел, какими глазами эти люди смотрят на тех, кто раздаем им гуманитарную помощь. Свое истинное отношение к ним они скрывают — но иногда проскакивает… нехорошие такие искорки.

А раз здесь гордые люди — значит, здесь должно быть полно коммунистов. Где гордые — там всегда и коммунисты. В Западной Европе такого не было — приняли план Маршалла как миленькие. А вот тут — было, коммунисты никогда не примут помощь. Они предпочтут гнобить собственных сограждан в лагерях, но помощь не примут.

— Как вообще у вас здесь с коммунистами? — внезапно даже для себя самого спросил Корви у сидящего рядом полковника

— С коммунистами? Плохо здесь с коммунистами, эфенди. Десять лет назад я был еще капитаном, и мы тогда здорово повеселились — вздернули президента, а потом прошерстили эти проклятые города. Тогда даже виселиц не хватало, приходилось расстреливать этих проклятых комми. А теперь намного хуже. У всех оружие, недавно, когда полицейские притащили в участок коммунистического агитатора — толпа напала на участок с оружием и освободила его. Я уверен, что когда русские ударили по нам атомной бомбой, коммунисты только и ждали этого момента, у них все было заранее согласовано, вот так вот. Как по волшебству — и оружие появилось и агитаторы. Мы сидим как на пороховой бочке, сэр. А Америка не хочет нам помочь.

— Я же здесь.

— Со всем уважением, эфенди, это не помощь. Нам надо пару дивизий морской пехоты, чтобы навести порядок. Прошерстить лагеря, вздернуть всех агитаторов, расстрелять кое-кого из предателей. Мы воевали за ваши интересы и проиграли, а вы не захотели нам помочь. Если вы и сейчас не захотите нам помочь — здесь через десять лет будет проклятое коммунистическое варево, с которым потом уже никто не разберется…

— Мы… оказываем вам помощь какую можем. Мы не допустим, чтобы сюда из Афганистана расползлась зараза коммунизма.

Полковник хмыкнул

— Надеюсь, мистер. Но надежды мало, потому то я и отправил свою семью к вам туда. Я не хочу здесь жить лет через десять…

* * *

Их перехватили на подходе к населенному пункту Ванна — небольшому, сильно разросшемуся за счет беженцев в последнее время городишке. Раньше — здесь жили за счет примитивного сельского хозяйства, приграничной торговлишки, когда в соседней стране начался джихад — за счет джихада. Сейчас — расположенные здесь лагеря стали опорными пунктами самых разных сил: формировавшихся из бывших солдат армии Пакистана банд, афганских банд, пуштунских банд, прибывших сюда со всех сторон света джихадистов. Они ездили по дорогам, устраивали разборки, хватали все, что только плохо лежит — а что хорошо лежит, могли оторвать с руками. Эти, которые обогнали их машину и посигналили, чтобы остановились — явно могли. Два пикапа Тойота, один из них белый, четырехдверный, такими пользуется ООН. В кузове одного из пикапов — пулеметчик с русским ПК, установленным сошками на кабину. Серьезная вещь.

Русские напряглись. Корви услышал звук, от которого все похолодело внутри — характерный щелчок, издаваемый переведенным в боевое положение автоматным предохранителем.

— Не стрелять — тихо сказал полковник — я разберусь…

— Вы их знаете?

— Да. Люди Халеса…

Халес — был самым кровожадным из полевых командиров Пешаварской семерки, он был ранен во время вторжения в Афганистан — но сейчас выздоровел…

Убедившись, что водитель грузовика ООН подчиняется — бандиты взяли машину в клещи, один пикап спереди, другой — сзади. Воронкообразное рыльце русского пулемета — смотрело прямо на кузов…

Один из бандитов, перевязанный пулеметными лентами как анархичный матрос, в дешевых блестящих полицейских очках — вылез из кабины Тойоты. В его высоко поднятой руке — был русский автомат со складным прикладом. Здесь его звали Калаков — пуштуны плохо выговаривали некоторые русские буквы…

Полковник спрыгнул ему навстречу.

— Саламуна, вроу…

— Салам. Что ты везешь?

— Рис и муку.

— И этот груз охраняют семь воинов?

— Когда на дороге такие опасные люди как ты — не хватит и десятка…

Бандит польщено улыбнулся

— В этом ты прав, брат. Но раз ты едешь по нашим землям, не мешало бы расплатиться за проезд…

— Почему это они стали твоими?

— Потому что наш лагерь в двух километрах отсюда, а твой в тридцати.

— Но велико ли это расстояние для настоящих воинов — сорбозов?

Намек был прозрачным — нет никаких проблем в том, чтобы прийти и отомстить. К тому же — опытным взглядом бандит понял, что сопровождающие груз — отнюдь не новички в своем деле. И ситуация не столь однозначна, чтобы с ходу выявить победителя.

— Хвала Аллаху, у нас есть припасы, поэтому, мы не возьмем доли для себя. Но у нас есть женщины и дети в лагере на нашей земле, их надо кормить, пойми нас, брат…

— И сколько ты хочешь, брат?

Бандит почесал бороду

— Думаю, половины того, что ты везешь хватит…

— Половины… Брат, ты впадаешь в грех лихвы. И кроме того — как ты повезешь половину в свой лагерь, куда ты положишь свою долю?

Непонятно, сколько еще могла продолжаться такая торговля и к чему она могла привести — но тут обе стороны услышали характерный стук вертолетных лопастей. И он приближался…

— Шайтан…

Вертолет появился на небольшой высоте — румынская Пума, лицензионный вариант французской. Но в отличие от французского варианта — румынская Пума была вооружена по стандартам Восточного блока — НУРСы и пулеметы.

Полковник протянул свернутые в трубочку деньги.

— Возьми это и хвали Аллаха, что послал тебе меня на пути…

Бандит поколебался, но все же взял деньги. Точнее — схватил, быстро и цепко.

— Хвали Аллаха, что послал этот вертолет…

Остаток пути до промежуточной точки они проделали без происшествий.

Афганистан, Кабул. 21 июня 1988 года

Конечно же, ни генералом Птицыным, ни полковником Телятниковым, ни людьми, названными перед смертью бывшим генеральным секретарем ЦК НДПА Мохаммедом Наджибуллой — дело не ограничивалось. Это была лишь малая часть того айсберга, который неумолимо надвигался на не такой уж в общем и плохой корабль под названием Союз Советских Социалистических Республик. Айсберг можно было обойти, его можно было взорвать — но для этого надо было видеть сам айсберг и понимать, чем грозит его столкновение. Увы… слишком многие блаженно веровали, закрывая глаза на растущую на горизонте точку и, талдыча всем надоевшие лозунги, думали что на их век — уж точно хватит…

Прежде чем говорить о предательстве, о вреде, который оно принесло и о наказании, которое постигло предателей — нужно говорить о том, почему тот или иной человек предал. Ведь ребенок не рождается предателем, ни в детском саду, ни в школе, ни в институте, ни в армии — предавать никто не учит. И если человек предает — то нужно задавать вопрос, почему ион это делает. Иначе предательство будет повторяться — раз за разом, раз за разом…

Надо понимать, что в СССР гражданская война, начавшись в восемнадцатом, так никогда и не закончится и тлеющие угли ее — будут вспыхивать вновь и вновь, как только запахнет керосином. СССР — это страна созданная в ходе гражданской войны, именно в ходе ее сформировалось государство. Государство это сформировалось как государство тотального господства большинства над меньшинством. Как государства отсутствия компромисса. Именно отказ от любых форм социального компромисса определял лицо Советского союза первых сорока лет — либо ты с нами, либо — ты против нас. Монолитность общества и отсутствие системы сдержек и противовесов (суть тормозов и якорей) обеспечило фантастически быстрое развитие государства — но когда накопились социальные противоречия, все это стало угрожать самому существованию государства.

Советское государство создавалось как государство крестьян для крестьян — наверное, первая в мире попытка создать некую общинную утопию, государство равенства. Практически продолжение общины, только на всю страну. У крестьянской общины были свои, специфические особенности, сформированные потребностями в выживании в суровых условиях. Так, земля регулярно переделивалась, причем по самому уравнительному принципу — по количеству едоков[124]. Многое в общине было общим. На государство и на право смотрели как на что-то отвлеченное — было обычное право и был суд в виде схода общины — единственный, который уважали. Справедливости отдавалось абсолютное предпочтение перед правом, причем справедливости очень специфической. Описывается случай, когда мировой суд, судивший двух крестьян по вопросу спорного участка, присудил одному отдать две трети спорного участка, одному — одну треть. На процессе случился корреспондент, он удивленно спросил — почему так, ведь если один прав, а другой нет, то тому, кто прав надо отдать весь участок. Ему спокойно объяснили, что и там и там — большая семья и этим двоим — еще жить по соседству. Люди, которые строили Советский союз — были суровыми, они обходились минимумом и требовали того же от других, не ценили человеческие жизни — но точно так же ни в грош не ставили и свою. Многие личные потребности с крестьянской суровостью они объявляли баловством. Эти люди верили в Царство Божье. А в восемнадцатом — им показалось, что его можно построить и на земле, прямо сейчас, уже скоро, через год — два. И они взялись за винтовки.

Им противостояли люди, которые были самыми обычными людьми в западном понимании этого слова. Люди, которых не отличишь на улице большого, космополитичного города, такого как Париж или Нью-Йорк от других горожан. Люди, которые признавали право в западном его понимании, в душе при этом понимая что такое право служит закреплению некоей несправедливости — но все же принимали его. Люди, которые признают право и возможность одного человека на эксплуатацию других людей. Люди, которые никогда не отдадут ничего чужим, пусть и рядом живущим людям — именно потому, что они для них чужие, не общинники, не свои. Люди, живущие в городах и поэтому давно лишившиеся сильнейшего, почти животного чувства общности, принадлежности к единому роду, виду, племени, народу. Этих людей было немного, примерно десять, максимум пятнадцать процентов от общего — но это были те самые буржуазные спецы и прочие, без которых невозможно функционирование нормального, современного общества, без которого — страна была просто обречена на жесточайшее порабощение, порабощение кем угодно — гитлеровцами, англичанами с французами, даже поляками.

Гражданская война как раз была столкновением между этими двумя лагерями. Между этими двумя стилями жизни. Между общиной и городом, это был бунт общины, нацеленный на то, чтобы сохраниться и не пойти по западному пути развития, на который Россия при императоре Николае уверенно выходила. Считается, что гражданская война закончилась победой красных, но это не так, в ней проиграли все. Даже физически уничтожив большей частью старые классы — новая власть вынуждена была создавать новые, создавать промышленность и города. Таким образом, люди отрывались от земли, от общины и уже во втором, в третьем поколении становились чужеродными телами, чей генокод принципиально противоречит тому, что был заложен в государство и общество. Это надо было видеть, но это старались не видеть, не замечать, не замечать год за годом, Съезд за Съездом. На наш век — хватит…

Новое поколение, родившееся после войны — было принципиально другим. Если старое поколение пело песню «Жила бы страна родная и нету других забот» — то гимном нового были слова Виктора Цоя «И все что нам нужно — нам нужно сейчас!». Старое поколение могло рожать детей в бараках — новому нужна была отдельная квартира для каждой семьи. Наконец — у старого поколения было то особое чувство прощения… не совсем христианское, вы не правы. Это чувство — рождалось из четкого убеждения в том, что твое личное выживание — ничто перед выживанием рода, вида, страны. Это не храбрость, нет — у нового поколения было достаточно храбрости, которую оно продемонстрировало в Афганистане, даже враги признавали храбрость русских, подчас безумную. Это была готовность простить даже вполне очевидную несправедливость в отношении себя и своей семьи, если та была совершена во благо выживания народа, готовность стать той самой щепкой, которые разлетаются во все стороны, когда рубят лес, вполне сознательная готовность на жертвы без похвалы и награды, даже без признания. Людей раскулачивали — но те, кто относился к людям с общинной психологией и думать не думали вредить, для них достаточно было того понимания, что «время было такое» и «так надо было». Другие, те, кто был людьми в западном понимании этого смысла слова — не прощали обществу ничего, даже в пятидесятые они помнили — кто из какого рода, что отняли у отца, что у деда, кого репрессировали. Помнили и копили счет — чтобы предъявить при любом удобном случае[125]. И новое поколение, родившееся в городах и не знавшее нужды — не прощало ничего и никогда…

* * *

С чего начинается предательство…

Был май… начало семидесятых годов, пик величия Советской державы. От страшной войны, прокатившейся по советской земле — оправились уже полностью. По техническому развитию — догнали ведущие капстраны. Ведется массовое жилищное строительство, дорожное строительство, энергетическое строительство, новые заводы строятся МАССОВО. Цифры капиталовложений удивляют даже много чего повидавших западных экономистов и они спорят там у себя — когда СССР обгонит США и станет первой державой мира.

А в то же время…

А в то же время — в одной из московских школ объявили смотр пионерских организаций. И ладно если бы просто смотр художественной самодеятельности — постоять на сцене в галстуке и песню проорать с выражением, что до этого целый месяц разучивал — любой дурак способен. Так нет. На сей раз — объявили смотр-конкурс народно-хозяйственных проектов. Да, да… народно-хозяйственных проектов, которые предлагали пионерские организации.

Ну и какие народно-хозяйственные проекты, когда в школе толком и по рублю с родителей на праздник собрать не могут?

Сережку Телятникова в классе не любили. Не то чтобы он сильно отличался или выделялся, нет. Во-первых — активист, входит в совет отряда. Во-вторых — родители не слишком то романтических профессий: папа в НИИ, мама в министерстве. В третьих… а в третьих пацаны сами по каким-то своим признакам выделяют белых ворон — и такая белая ворона есть всегда. Ну, или почти всегда…

Объявили смотр-конкурс. Аврал. А на улице солнышко пригревает, снег полностью сошел, в прошлом году поле для футбола разровняли новые сетки поставили, мячи дали. И вот вопрос — что делать? Или сидеть и корпеть над народно-хозяйственным проектом после уроков. Или пойти, побегать, погонять в футбол вместе с компанией хулиганистого Брыкина, у которого брат из тюрьмы недавно вышел и который такие словечки знает… Вы — что выберете?

И все было бы ничего, если бы проект, который в одиночку сделал усидчивый Сережа Телятников — не занял третье место по Москве. И что самое интересное — он продумал его полностью сам, ему не помогали взрослые — разговоры отца и матери многое дали.

Награду вручали всем вместе — а Телятников не был даже председателем совета отряда, и его не вызвали на сцену. К диплому полагалось еще что-то… книги, и какая-то мелочь… буквально на мороженое. Не начать возмущаться при всех, когда было полно людей и из министерства образования и из горкома комсомола и из министерств у Сережи Телятникова ума хватило — и папа и мама понятно, где работают и он уже знал золотое правило советского чиновничества — сор из избы не выносить. Но вот когда вопрос встал уже в школе, он возмутился и сказал — почему работал я один, а награду делят на всех…

И вот тогда, советские тетеньки из школы, вкупе с малолетними лоботрясами — футболистами — объединились единым фронтом и поперли. Тетеньки хотели раз и навсегда запугать паренька: в друг проверка, ляпнет не пойми что и пойдет информация о том, что в школе такой то неблагополучно, процветает начетничество, работа с детьми в рамках пионерской организации поставлена формально и т. д. и т. п. А хулиганы-футболисты, которым пионерия особо и не сдалась — они понятное дело, примазаться хотели. Понимали, уже тогда понимали, что наказать могут и их. И, конечно же, хотели еще раз, да побольнее пнуть всеми ненавистную белую ворону — задаваку.

И решение это — разделить на всех и забыть — было больше, чем преступлением, это было ошибкой. Грубейшей, хуже просто придумать было невозможно. Лучше бы эти деньги никому не достались, а книги — в библиотеку школы. Тетеньки, вожатая, которая на каждом собрании с выпученными глазами говорила о честности, принципиальности — замели сор под ковер. «Пионеры» поняли, что можно присваивать себе плоды чужого труда и за это ничего не будет. Что если их много, и за них — взрослые (партия, государство) — то можно делать все, что угодно, попирая любые законы. Что победителя можно ошельмовать и отнять плоды его победы и пнуть побольнее. Чтобы знал свое место.

А У Сережи Телятникова с этого момента и к государству и к обществу, ко всей стране — появился счет. Счет, который потом оплатят кровью очень многие. Он понял, что он — умнее всех вместе взятых, которые только и могут гонять футбол разучивать матерные слова и шлындать по улицам — всегда вместе, потому что поодиночке они никто и знают это. Он понял, что не надо высовываться. Надо бить исподтишка, никогда не выходить против общества — а только один на один, а еще лучше — делать так, чтобы твои враги вцеплялись друг другу в глотки. Он понял, что сила важнее правды. Он понял, что ничего не должен ни этому обществу, ни этому государству. Он понял, что справедливости — нет, общество не обеспечивает ни справедливости, ни торжества добра — значит, и он может поступать, как считает нужным.

И с тех пор он больше никогда не выступал, ни за кого никогда не вступался и никогда не шел против общественного мнения. Но он копил счет. Он остался в совете отряда, в последний перед выпуском год даже стал его председателем. Он как никто другой в школе — боролся против всякого хулиганья, дежурил, четверых по его наводке — и вовсе выперли, одного в дурку, троих — в коррекционную школу для отстающих. После школы он отслужил в армии — и тоже был замполитом, его часть по уровню политической подготовки не раз ставили в пример на уровне округа. Демобилизовавшись из армии, он поступил на юридический факультет МГУ, а с дипломом — его распределили в КГБ. Постарался куратор — парень был смышленый, в своем потоке он был самым опытным из стукачей, если другие халтурили, сговаривались с разрабатываемыми — то этот работал не на страх, а на совесть.

В КГБ — его научили вести тайную войну уже профессионально. Со знанием дела. И с тяжелейшим ущербом для врага. Только кто — для Сергея Телятникова был враг? Этим так никто и не поинтересовался…

* * *

Дорога в Кабул обеспечивалась несколькими агентами, наиболее важный из них работал в Аэрофлоте. Рейсы на Кабул ходили каждый день, и он появлялся в Кабуле каждые три дня, будучи бортинженером рейсовой Тушки. Вербанули бортинженера еще в конце 70-х в Москве. Он был гомосексуалистом, жопником — и прекрасно знал, что с ним сделают, если КГБ отправит его в исправительно-трудовой лагерь… а статья была, её никто не отменял. Кроме того — разрабатывали его профессионалы, и он прекрасно понимал: если он откажется работать — его не отправят в лагеря, его просто убьют. В качестве поощрения ему разрешали таскать мелкую контрабанду — таможенникам в Шереметьево хорошо было известно, кто на подсосе…

В этот день — самолет точно так же совершил посадку в Кабульском аэропорту, как и всегда. Его прикрывали два вертолета Ми-24, щедро разбрасывая по сторонам шары тепловых ловушек… несмотря на то, что поток Стингеров почти прекратился, мало ли сколько их может быть в пещерах по всему Афганистану, а боевики сейчас стали намного опаснее, от войны с Советской армии они перешли к индивидуальному террору, к убийству советских граждан. Последний пуск зафиксирован был месяц назад… к счастью неудачный. Сегодня же — сели нормально…

Обычно — в Советском союзе в каждом городе при аэропорту существует гостиница для летного состава. В Кабуле ее не было, Аэрофлот арендовал в общей сложности три достаточно приличные виллы по всему городу для отдыха и «передержки» своего персонала между рейсами. Летчики использовали эту передержку по полной программе — в Афганистане можно было купить то, что в СССР днем с огнем не сыщешь, а каждому члену экипажа разрешалось провозить до двадцати килограммов ручной клади за рейс — примерно так же, как в свое время Ост-Индская компания разрешала каждому матросу брать в рейс по сорок килограммов опия для продажи в Китае. В последнее время, большой популярностью пользовались видеокассеты — и не так дорого здесь и легкие — а в Союзе ого-го стоят, особенно фильмы с драками — Джеки Чан, Брюс Ли. Несли целыми сумками…

После прохождения послеполетного осмотра вместе со всеми — сел в аэропортовский РАФ и бортинженер Виктор Суваев. Первый пилот, Гаврилюк — дружески хлопнул его по плечу

— Ты чего такой смурной?

Конечно же, про то что Суваев гомосексуалист никто не знал, тем более — в экипаже. Никто бы просто напросто не захотел с ним работать, узнав такое. Воздушный флот — это культ силы, мужественности, тут и стюардесс полно, самых красивых… гомосексуалист.

Нет уж, увольте…

Суваев вымученно улыбнулся

— Съел что-то не то, Владимир Васильевич.

Штурман, Долмин, расхохотался

— Афган, самое место на толчке сидеть, да…

Микроавтобус подкатил к БТРу, тот. Через несколько минут, выбросив из труб клубы вонючего дыма, тронулся. Завоняло и в салоне.

— Фу… Мехмед, ты что, нормально ехать не можешь? Завонял всю машину… фу…

— Прости, рафик…

Понятное дело — к БТР жмется на случай обстрела…

Покатилась перед глазами серая лента дороги, пыль и до сих пор не до конца убранные горелые машины на обочинах. Дорога, спешно восстановленная после войны — она вела к посольствам и к аэропорту. Стоящие на обочине бронетранспортеры, новомодные угрюмые «черепашки» — так называли машины с высоким бронекузовом на шасси Урала.

И. конечно же, афганцы. Такси, частные машины, много мотоциклов. Торговцы прямо у стратегической, охраняемой советскими войсками дороги — предлагают ворованный бензин, шины, запчасти и всякую всячину…

Долмин как раз рассказывал про очередную кассету.

— … вот это дела. Ты прикинь, они на него всей толпой, человек десять, не меньше! А он их — раз! Раз!

— Кино, чего же ты хочешь…

— Не… У меня пацан в какую-то качалку ходит. Там сэнсей хороший, он показ делал. Троих за минуту положил.

— И сколько?

— Да ерунда. Сорок в месяц — много что ли? Зато малец — без дела по улице не шлындает.

— Смотри… говорят, в Казани банду взяли… такие же каратисты.

— Не… мой не пойдет. Запорю.

Как раз в это самое время младший Долмин и еще несколько таких же каратистов — рекетировали торговца тюльпанами, некоего Ашум-задэ. Это был первый опыт их рэкета… первый опыт превращения их группы в маленькую, сплоченную бандочку. Стремительно нарастающее с начала восьмидесятых общее отчуждение в обществе заставляло сбиваться как раз в такие вот маленькие группы, отделяясь от большого, общего. Правда больше не означала силу — силу означал кулак. Этого тоже до поры не видели…

Кабульские такси, регулировщик в бронированной будке, сделанной из подбитого бронетранспортера, заунывный напев муэдзина, плывущий над старым городом — время намаза. На улицах — типичные местные широкие штаны и безрукавки сочетаются с джинсами и местной, внешне малопримечательной, но отлично маскирующей практически на любой поверхности формой, которую местные шили для советского спецназа. Автобусы, троллейбусы — когда то г8оворили, что если в городе работает трамвай, значит, здесь есть советская власть. И тут же, как напоминание о войне и терроре — угловатые, раскрашенные в камуфляж бронемашины, солдаты в новых шлемах, напоминающих мотоциклетные, настороженные, смотрящие по сторонам. Когда они даже просто стоят и разговаривают — обязательно встают так, чтобы держать под контролем все стороны света. И в нескольких метрах от этого — манящий запах плова из чайханы, бачи, гордые тем что они не босоноги, а в дешевых кроссовках, зазывающие покупателей, синяя и серая Джинса — так обычно одеваются советники и специалисты, выходя в город. Заветная Монтана — дембельнувшийся после Афгана парень в джинсовой паре — король любой дискотеки…

Прокатились по Майванду — главной улице города. Порядок уже навели, но до сих пор, как выбитые зубы — разрушенные дома, опаленные адским пламенем Шмелей черные глазницы окон. Основные силы пакистанцев сюда не дошли, но бои шли страшные, буквально за каждый дом. Но здесь же — то-то весело кричащие друг другу строители, весело пыхтящий, изношенный ЗИЛ[126] потемневшие от работы, сухие руки, проворно укладывающие кирпич. Страна ведь была социалистической, с социалистическим выбором — и значит, она строилась, а бывший враг афганского народа, товарищ Ахмад Шах по прозвищу Масуд объезжал стройки и обещал посадить вороватых строителей в зиндан. Бывает и так…

Свернули, прокатились мимо бывших советских хрущёвок — сейчас столько жилья было не надо, а для новых советских специалистов строили городок в другом месте. Пошел квартал вилл — старый РАФик, стоящий на ободах, непонятно откуда здесь взявшийся, усатые, улыбчивые нафары из Царандоя, пропускающие советских просто так, а афганцев за деньги, приветственные крики — руси-афганистан дост. Высокие, глухие дувалы — здесь боев не было, даже самые отмороженные боевики сюда не совались, чтобы не озлобить людей. Советский союз показал свою силу — и в Кабуле сейчас было примерно так, как в начале восьмидесятых — только без массовых митингов, потому что от митинговщины все устали не меньше, чем от войны. Но лукав Восток! — прошлой ночью здесь стреляли и не исключено, что это были как раз эти усатые, улыбчивые нафары, которые получили автомат и жалование от новой власти — по ночам выходят на охоту. Сопротивление не было уничтожено — оно отползло в свои горные норы, забилось в схроны и кяризы, перекрасилось, легализовалось, залегло как тяжело раненый зверь. Улыбки никого не должны вводить в заблуждение — это Восток. Но они никого и не вводят — потому что здесь куется сталь. Новое, стальное поколение — которому предстоит вести страну к новым вершинам.

Виллы здесь — в основном арендуют либо советские, либо международные организации: соседями Аэрофлота выступают восточные немцы из какой-то экспортной компании, экспортируют сюда продукцию машиностроения и кажется, договариваются о том, что что-то добывать. Но на каждой вилле живет афганец, обычно вместе с семьей. В качестве платы за жилье — он ухаживает за виллой, держит ее в порядке, убирает, достает советским все, что им надо, при необходимости выступает в качестве переводчика, учит желающих языку. Жилья в Кабуле не хватает, в городе огромное количество беженцев из Джелалабада и пограничной зоны потому такая работа для любого афганца — как рай…

На советской вилле прислуживает афганец Юсеф. Его семья — восемь детей, три жены — живет здесь же, в небольшом флигельке. Они — беженцы из Кандагара, приехали сюда, потому что знают — там их убьют. Дело в том, что сам Юсеф — пуштун, а вот одна из жен у него — таджичка и четверо детей — наполовину таджики. А это плохо — сколько ни говори про пролетарский интернационализм, здесь всегда будут помнить, кто какого роду-племени. Это русские — подзабыли, после семнадцатого года перевернули страницу. Да и то — не все…

Афганец встречает у ворот. Кланяется и молча ждет, пока выгрузится один экипаж и погрузится другой, которому надо лететь. Три дня одни, тря дня другие…

— Юсеф… иди сюда, дорогой…

Командир воздушного корабля с заговорщическим видом достает небольшую сумку. Там — масло, сгущ, кое-какие консервы. В Аэрофлоте, если немного сэкономить на питании пассажиров — можно ох как хорошо прожить. А в Афганистане хорошо — это значит не в зиндане и не с отрезанной головой. То есть — устанавливать контакты с местным населением это не интернациональный долг, а суровая необходимость. Да и … жаль если честно, парня. Один он — а жены три, да вон еще, выводок какой. Тут одна то — чуть в петлю не лезешь, а если три…

Если б я был султан… был бы холостой…

Юсеф берет подарки, низко кланяется. На самом деле низко, как афганцы умеют.

— Рахмат Владимир эфенди. Рахмат.

— Какой я тебе эфенди. Что новенького?

Вопрос непростой и требует обстоятельного разговора. Дело в том, что советский человек — не может просто так шляться по кабульским дуканам и базарам. Опасно — раз, да и статью за спекуляцию — никто не отменял. С каждым, кто получил допуск на полеты в Афганистан — проводили беседы, сначала в министерстве гражданской авиации, потом — в каком-то неприметном здании в Балашихе — что делать, если дело совсем швах. Потом — в ЦК мозги долбили и каждый в конце сего увлекательного процесса подписал бумажку. А бумажка эта непростая — приказ называется. О правилах поведения советского гражданина в Демократической республике Афганистан. Нескольлко страниц убористого шрифта — что нельзя делать и куда нельзя ходить. После прочтения остается легкое чувство недоумения и незаданный вопрос — если это все нельзя, то что же тогда «льзя» то? В числе прочего — нельзя торговаться на базарах и рынках (а если не будешь это делать, афганцы не будут тебя уважать, для них процесс торговли один из важнейших элементов общения) и нельзя покупать вещи не в государственных магазинах по государственной же цене. А в государственные магазины — только дурак пойдет. Да и правом бесплатного провоза двадцати килограммов ручной клади на рейс — только дурак не воспользуется. Потому — посредником в таком щекотливом деле как раз служит этот самый слуга — ему оставляют заказы, он договаривается с торговцами на рынке. Естественно, и сам что-то с этого имеет. Потому что шурави — покупатели оптовые и покупают сразу много…

— Платки нашел?

— Да, рафик Владимир. Платки рафик Рахим привез, много, заглядение. Тысяча и одна ночь, сказка…

— Почем?

— Ну… по пять отдаст.

— Совсем сбрендил, старый. Ладно, разберемся… А что с кассетами?

— Новый завоз только завтра, но для вас оставили…

— Ты только смотри… чтобы без картинок. А то одному впаяли.

— Впаяли?

— Неважно… Я говорил — чтобы ничего не нарисовано было. Так?

— Да, рафик, так и есть…

Из кассетного репертуара самое популярное — это боевики с Брюсом Ли и Эммануэль. Великая и незабвенная Эммануэль, скольким советским женщинам ты открыла радости плотской любви, которой до этого и не было в Советском Союзе[127]. Непонятно только, как дети то рождались. Видно, все-таки что-то было…

Вот только на советской таможне — лучше, чтобы кассеты были чистые. Проверить то нечем. А если отстегнуть сиреневую[128] — то и незачем…

— Белые обложки.

— Да, рафик…

Командир воздушного корабля хлопнул по плечу афганца

— Вот, это хорошо. А Васе куртку — договорился?

— Договорился, эфенди. Мой дальний родственник работает портным, он как раз делает хорошие куртки…

— Э… нет, дорогой. Так не пойдет. Надо фабричную куртку. На фабрике пошитую, понимаешь? Настоящую.

— Но она настоящая. Кожа, пошита в Пакистане, рафик. А мой брат просто подгонит ее по фигуре…

— Кха[129]. Мы тоже привезли…

— Посмотрим, эфенди…

— Пошли.

Двадцать килограммов — они не только в одну сторону, они и в другую. Раньше все водку возили, но теперь транспортники нишу перебили. Они прямо наливом возят, в бензобаке отдельные емкости делают, с ними по цене не поспоришь. Поэтому — начали возить всякие разные вещи, пуговицы, кипятильники, столовые приборы, которые очень нравились афганцам. Все, что в Советском союзе стоит копейки, а здесь — в большом дефиците. Раньше все в Пешаваре покупали — а теперь Пешавар то — тю-тю…

Вот так и существовали. Как могли. А вы думаете? Это только дурак будет интернациональную помощь за спасибо оказывать, а умному тут — ох, дел…

* * *

Витя Суваев — в своей комнате, прохладной, на первом этаже — быстро переоделся. Джинсы, куртка, дорогие, супермодные даже в Союзе кроссовки. Черные очки — полицейские, здесь купил. Он — один из немногих, кто мало участвовал в коммерческих операциях. Только чтобы не привлекать внимания.

В афганской столице ему нужно было другое.

Бача бази.

Переводится как игра с мальчиком. Традиция, которой в Афганистане сотни, если не тысячи лет. Пословица еще была: голубь, пролетая над Кандагаром, одним крылом машет, а вторым прикрывается сзади. Чтобы не подобрались с тыла, значит. А может — речь шла не про Кандагар, а про Джелалабад. Запамятовал я что-то. Мерзости этой везде хватало…

А как вы хотели? Вот подумайте сами: ежу понятно, что мальчиков и девочек рождается примерно поровну. И чем оборачиваются гаремы? А тем, что если у одного мужчины есть несколько женщин (а гаремы бывали и по несколько сотен!) — значит, у нескольких мужчин женщин нет ни одной! Вот отсюда и растут корни педофилии. А если учесть и тот факт, что отношение к женщине в мусульманских странах традиционно скотское, медицина плохая — положение с обеспечением трудящихся женщинами становится еще более напряженным. И появляется традиция — игр с мальчиками. Тем более — если существует практика купли-продажи детей, из-за войн существует много детей-сирот, а из-за нищеты родители часто вынуждены продавать одного — двоих детей, чтобы поднять остальных…

Когда Советская армия вошла в Афганистан — советские офицеры сначала просто не могли поверить, что такое вообще возможно. В Советском союзе за оскорбление словом п……с полагалось бить в морду, а в местах не столь отдаленных — такие слова заканчивались поножовщиной в ста случаях из ста. И когда встречали старца с малолетним ребенком — сначала умиленно смотрели на это: мол помогает оставшемуся без родителей сироте. Потом, когда стало доходить — кто-то старался не смотреть и тщательно мыл руки после встреч с полевыми командирами — бачабозами, были случаи, когда, встречаясь с такими случаями, советский офицер просто доставал пистолет и решал проблему кардинально и на месте. Среди партийцев НДПА под советским влиянием слово «бачабоз» тоже было ругательным, кого на таком ловили — исключали из партии, отдавали под суд… но все таки это было, в том числе и в самом Кабуле. Но было и другое…

Для сотрудников КГБ конца восьмидесятых подобное — было всего лишь крючком, поводом к вербовке, как сказал один американский профессор, специалист по борьбе с терроризмом, разведке — все впору. Идеалы и честь, которые когда то были и в разведке молодого советского государства — были успешно спущены в сортир и нам место малограмотных, но с горящими глазами, готовых работать сутками, до голодных обмороков молодых чекистов — пришли «всеядные» профессионалы, изверившиеся, обученные профессионально лгать, подрывать, убивать. И не важно — кого, ради чего и за что…

Стараясь не шуметь — Витя Суваев прошел черным ходом, вышел на задворки через черный ход. Подмигнул бачонку — сыну Юсефа, который здесь сидел и присматривал. Бросил ему заранее заготовленное лакомство — большую, советскую шоколадную конфету с вафлей внутри, для СССР обычное лакомство, а для афганского бачонка из нищей многодетной семьи — настоящее сокровище. У них было негласное соглашение — бачонок, охранявший задний, черный ход — в упор его не видел и сидел здесь до тех пор, пока он не придет — чтобы запереть дверь черного хода на засов. Не запирать — было опасно…

Никто не должен был знать о его походах. Потому что если узнают — то возникнут вопросы. Неприятные. И рано или поздно — на них будет получен ответ. Не бывает вопросов без ответов в этой жизни…

Пробежав заваленным битым кирпичом, глиняными блоками, горелыми останками машин, он вынырнул на улицу. Перед этим — замер в тени проулка между этими двумя домами, огляделся. Никого не было видно…

Нафаров он тоже вознаградил — сунул им бумажку в десять афганей. Для них хватит… советский вообще мог ничего не оставлять. Но надо… эти тоже будут молчать.

На углу квартала поймал такси — бело-оранжевую Волгу, битую, разукрашенную какими-то наклейками с усатым, веселым водителем, который понимал по-русски. Попросил отвезти на Майванд, расплатился афганями…

На Майванде — вышел. Канул в толпу — здесь шумели, торговались, защитники революции — они так и назывались сейчас — внимательно следили за порядком. В толпе было немало русских — в том числе одетых так же, как и Суваев, в остромодную джинсу. Никто не обращал на него внимания, кроме маленьких зазывал из дуканов…

Неуклюже проверившись, Суваев нырнул в газахурию — небольшую примитивную едальню — кафе на первом этаже дома, где торговали лепешками с мясом и пловом на вынос. Вход в газахурию прикрывало легкое, полупрозрачное покрывало с каким-то сказочным, ярким сюжетом. Внутри было на удивление прохладно, играла музыка из последнего индийского фильма, который ходил смотреть весь Кабул. За низенькими самодельными столиками горбились афганцы, в основном офицеры и торговцы, торгующие здесь же, на этой улице и сейчас пришедшие пообедать. Даже горячий плов в обед — был доступен далеко не всем афганцам. На него — никто из едящих не обратил внимания — здесь, в Афганистане не принято было лезть в чужие дела…

Владелец газахурии — черноглазый, быстрый, молодой, с гладкими, выбритыми до синевы щеками и короткими, ухоженными офицерскими усами — встретил нового посетителя в традиционном полупоклоне, сложив руки. Восточная, ничего не значащая вежливость — он же, случись шурави отвернуться — ткнет его ножом в спину.

— Салам алейкум, эфенди Виталий. Хуб асти? Чатур асти?

— Хуб хастам[130]…

Шурави — достал одну за другой из сумки две, по советской традиции обернутые в газету Правда бутылки, передал их владельцу газахурии. Тот поклонился еще ниже — водка стоила дорого…

— Ташаккор, эфенди. Хейли мамнун[131]…

За спиной дуканщика была прикрытый более плотной тканью занавеси ход на кухню. Шурави знал этот ход, не раз ходил по нему. Пригнувшись, он отодвинул рукой занавеску и прошел на кухню, хозяин заведения не протестовал…

Миновав горящую земляную печь — тандыр и вполне современную большую газовую плиту, питающуюся от больших, красных баллонов, которые развозили утром по городу специальные машины — русский подошел к двери — здесь уже была вполне современная, европейская, дверь, весьма крепкая. Он постучал в нее — три раза, потом еще два — и дверь открылась…

За дверь — была довольно прилично обставленная комната, ее земляной пол почти полностью закрывали вытоптанные ковры — в этой части света вытоптанный ковер ценился куда больше, чем новый. Здесь бы — было освещение от лампы — летучей мыши и довольно большая кровать, которую притащили из разгромленного при боях в Кабуле военного госпиталя — тогда кто остался в живых, тащил что мог и откуда мог. Здесь же были два стула — явно самодельных колченогих. Оба были заняты — на одном сидел одетый как местный мужчина, почти точная копия хозяина заведения, только без усов и еще моложе. На соседнем стуле сидел подросток, который упорно смотрел в пол, не смея поднять на шурави глаза. Если присмотреться — то можно было заметить, что его ресницы и брови подведены тушью, а щеки — женскими румянами…

— Салам алейкум, эфенди Виталий. Хуб асти? Чатур асти?

Шурави не ответил на приветствие — он буквально пожирал подростка глазами, его руки дрожали от нетерпения, в горле моментально пересохло. Кабул был тем местом, где он мог быть самим собой, мог не сдерживать свои тайные желания…

— Чанд соле асти[132]… — хриплым голосом спросил он подростка

— Дуаздах, эфенди[133]… — ответил подросток, по-прежнему не поднимая глаз…

Двенадцать…

Младший брат хозяина заведения был вынужден подняться на цыпочки, чтобы говорить в ухо русскому.

— Мы нашли его на базаре, совсем недавно. Он еще не участвовал в бача бази и не знает, что такое настоящая мужская любовь. Поэтому, он боится. Али надеется, что шурави понравится подарок, который мы ему приготовили…

Суваев — трясущейся потной рукой достал из кармана смятый комок денег — рублей, афганей и протянул Али, младшему брату хозяина. Вместе с деньгами — он передал и небольшую пустую бумажку, которую он должен был передать. Али моментально забрал и то и другое…

— Я вас покидаю. Груз будет на аэродроме, как обычно. Вам передадут перед самым отлетом, тот же человек…

Русский его уже не слышал. Сердце тяжело бухало в груди…

* * *

Примерно в тридцати метрах от газахурии — стояла черная, потрепанная Волга. Машина, раньше предельно престижная — сейчас тоже была мечтой афганца — но простого афганца. Из Пакистана — все больше и больше ввозили японские внедорожники и пикапы и официальные лица, как бывшие полевые командиры, решившие пойти по пути Масуда и прекратить сопротивление, так и бывшие партийные чиновники и генералы афганской народной армии. СССР ослабил хватку в части показного аскетизма — и новоявленные бароны этой страны стали жадно приобщаться ко всем благам цивилизации: японские машины, спутниковые тарелки… красивая жизнь, в общем. Хорошего в этом было — только то, что теперь им было за что воевать…

Через несколько минут после того, как шурави в джинсовой паре вошел в газахурию — из нее вышел молодой, не старше тридцати лет человек, одетый как местные — широкие штаны из грубой ткани, рубаха, безрукавка. Насвистывая, пошел по улице в сторону Белого дворца. У Волги — остановился, пропуская людей — а на тротуаре народа всегда было много. Только очень опытный наблюдатель и притом правильно поставленный — мог бы заметить, как из рукава афганца вылетела бумажка и словно по волшебству — скользнула в приоткрытое окно Волги.

Секунда — и молодой человек прошел мимо, беззаботно насвистывая мелодию из индийского кинофильма…

* * *

В черной Волге — полковник КГБ Телятников, тоже одетый как местный — сноровисто принял сложенную вдвое записку. Нервно огляделся по сторонам — бумага была специальной, вспыхивающей и сгорающей дотла — а он специально нагрел прикуриватель, чтобы чуть что — сунуть и все. Из бардачка он достал небольшой баллончик со спецсредством, прыснул. Завоняло — запах неприятный, чистая химия, на жаре особенно омерзительно — но можно и потерпеть. Шифр был примитивным, подставным — он помнил его наизусть…

От прочитанного — ему стало дурно, сердце пошло вскачь сумасшедшим галопом…

Пирожков изолирован в санатории, решается вопрос об аресте. Линия скомпрометирована. Подчисти у себя.

Пирожков, гнида…

Полковник Телятников не питал никаких иллюзий относительно первого заместителя председателя КГБ, генерал-полковника Пирожкова. Бывший секретарь какого-то уральского обкома партии, которому партийный стаж засчитали за чекистский, тайное око Центрального комитета Партии в госбезопасности — и одновременно связующее звено между наркомафией в КГБ и подрывными элементами в Политбюро. Изолирован в санатории — такое бывает, это не арест — но сбежать не сбежишь, если не дадут санкцию, вроде ничего и не было, если дадут… Допроса он не выдержит — не то что допроса третьей степени, а и вообще — любого допроса, который будет вести профессионал. Начнет сдавать всех.

И одно из первых имен, которое он назовет — будет имя полковника Сергея Телятникова. Который получил досрочно звание подполковника не за выдающиеся успехи в боевой и политической — а за то, что в восемьдесят пятом году по приказу из Москвы убил полковника государственной безопасности Кулакова, который слишком много знал о том, как начиналась афганская война. Это было сделано вынужденно — преступная группа изменников и врагов народа в высших эшелонах власти СССР, потеряв своего покровителя, генерального секретаря ЦК КПСС Юрия Владимировича Андропова начала заметать следы. Пришедший к власти представитель старой гвардии, крепкий еще старик Константин Устинович Черненко начал собирать головоломку. Министр внутренних дел Федорчук, бывший председатель КГБ, а до этого — офицер особых отделов (СМЕРШ) начал собирать специальную группу для расследования преступлений особой общественной опасности, выходя непосредственно на Черненко. А брат Константина Устиновича работал заместителем министра внутренних дел, и стали поговаривать о рокировке — брата в министры, Федорчука обратно в КГБ, после чего — начинать разгром андроповских банд и тайных структур, которые он создал для захвата власти. Но Константин Устинович почти сразу после избрания поел копченой рыбки, которую ему прислал Федорчук (доверял!) и отравился — причем, ели эту рыбу все, а отравился один Генеральный секретарь. Концы этого дела начинали сходиться только сейчас, после разоблачения в четвертом управлении Минздрава СССР банды врачей — убийц во главе с начальником управления Мингазовым. Этот канал тоже замыкался на КГБ и многих врачей — взяли за глотку на незаконных операциях с наркосодержащими препаратами, заставив выполнять заведомо преступные приказы…

Вот и обрезали концы. А он — встал на место Кулакова.

Так что Пирожков сдаст. Всех кого знает — сдаст. Максимум — помолчит несколько дней, ожидая, пока его вырвут из рук следователей. Если нет — начнет говорить.

И тогда всё. Смерть. Измена Родине, убийство, наркоторговля… гарантированная вышка.

И за измену — гарантированная вышка.

Мысли сталкивались в голове как шары бильярда, разбитые умелым ударом.

Завтра лететь на границу. Может быть, сделать как Птицын — приставить пистолет к башке пилота, приказать изменить курс?

Не выйдет — теперь при таких полетах в районе дежурят истребители. Официально — для прикрытия от пакистанских ВВС, которые давно уже даже чихнуть боятся, не то что раньше. А неофициально…

Что же делать, что…

Перейти по земле? И куда? Попадет в лагерь беженцев, его просто растерзают на части. Пакистанцы их ненавидят лютой ненавистью после того, что произошло. Немудрено — потери в той войне у них больше миллиона.

Стоп!

А ведь у него сидят американцы. Американские засланцы, которых забросили сюда для террористических актов. У них — прямой, не скомпрометированный канал с американцами, их куратор должен быть неподалеку от границы. И если…

Тренированный мозг мгновенно просчитывал варианты, складывая разрозненные мысли в стройную схему плана оперативных мероприятий. Так… это можно спихнуть с себя, поручить… а вот это делать самому и только самому. Самое главное — чтобы до последнего момента все это выглядело как обычная операция по внедрению, которой он и должен заниматься по своей должности. А потом… потом будет уже поздно.

Надо только взять хороший подарок. Да… обязательно хороший подарок. Американцы не примут с пустыми руками. Надо что-то такое, что позволит существовать там, под чужим именем. Американцы ценят перебежчиков, принесших хороший подарок, а сейчас, когда разгромлена их сеть и они как слепые — будут ценить тем более. Непыльная работенка, новые документы, возможно, новое лицо…

Какой-то ошалевший (а в Кабуле они все были ошалевшие) таксист резко нажал на клаксон, вернув полковника Телятникова в грешную реальность.

Он знал правила. Убери за собой, зачисти все следы — потому что иначе идущий за тобой по пятам убийца уберет тебя. Его все равно уберут — но позже, сначала отзовут в Москву, потом устроят автомобильную катастрофу или отравление газом. Здесь это делать слишком опасно, здесь он свой, вжился в окружение, многие ему должны — опытный контрразведчик, контролирующий ситуацию, он сразу вычислит, кто за ним приедет и нанесет ответный удар. Нет, его обязательно отзовут сначала в Москву. Так было еще со времен Сталина — обреченного сначала вырывали из привычного окружения, переводили на другую должность, в другой регион и только потом брали. Убирать его будет кто-то, кому он доверяет… это еще одна омерзительная традиция его ведомства. Когда надо убивать своего — это всегда поручают делать лучшему другу, коллеге, соратнику. И как верх цинизма — убийца должен посетить похороны того, кого он убил…

Нет, пока он здесь — он в силе. Отзыв в Москву — сигнал опасности, даже если он придет — нужно откладывать, саботировать изо всех сил. Даже если он отлучится в Ташкент — сюда он может не вернуться. Но прежде чем думать по американцам, что да как — нужно решить первосте6пенные вопросы — здесь и сейчас…

Полковник перегнулся через сидение — набалдашник коробки переключения передач ткнулся в бок. Открыл бардачок машины и достал небольшой, кожаный пенал. Раскрыл его — в руку упал небольшой, плоский, выглядящий как игрушка вороненый пистолетик, уже заряженный…

Его наставником здесь — был полковник государственной безопасности Кулаков. Старый волк, в молодости еще СМЕРШ. Абакумова, Кобулова заставший. Какое то время он служил в Корее, засветился и во Вьетнаме, побывал на Кубе. Он учил — всю грязную работу, все острые акции — старайся делать сам. Не будь белоручкой, никому не доверяй. Стопроцентная гарантия от распространения информации может быть только в одном случае — когда эта информация замкнута только на тебя и больше никому не известна. Нанял бандитов, они попались в полицию, раскололись. Поручил сделать подчиненным — любой из них может начать болтать или хуже того — оказаться врагом. Только сам — и тогда никто не узнает…

Сергей Телятников впитывал новые знания как губка — а полковнику было приятно, что его опыт, страшный, кровавый — еще пригодится и кто-то — продолжит его дело. Телятников и продолжил — именно из этого пистолета он выстрелил одному из проверявших работу резидентуры в спину во время инспекции одной из пограничных частей на границе с Ираном. Никто ничего не догадался — пистолет заряжался специальным бесшумным патроном, пуля в котором представляла собой пулю от патрона 7,62*39 от автомата Калашникова. Если внимательно не присматриваться — то можно сделать заключение, что человек убит неизвестно откуда прилетевшей автоматной пулей Особенно — если дело идет в бою или при обстреле…

Полковник прикинул пистолет на вес. Потом — из того же футляра достал толстую, прочную резинку, притянул пистолетик к ладони. Незаметно, а если нужно — он сразу окажется в руке.

Он незаметен. Самая обычная внешность, ничем не примечательный вид. Аноним, блеклое, ничем не примечательное лицо в калейдоскопе лиц Майванда. Одет он был в гражданское, ни в коем случае не в военную форму…

Остается только подождать, пока этот п…… закончит там свои дела.

Ему было плевать на этого ублюдка и на то, что он делает. Он был мулом, заодно и полезным идиотом. Он не знал полковника — его передали на связь московские коллеги, все контакты — осуществлялись через эту газахурию или через двоих его подручных, которых он послал в Кандагар разобраться с этими американскими делами. В какой-то степени он даже был интересен — полковнику нравились болезненные типы личности: их можно было легко прокачать, ими можно было легко манипулировать, запугивать, подчинять своей воле. Этот штурман Аэрофлота даже какое-то время был в браке, недолгом и несчастливом — но потом развелся, понял, что не сможет сдерживать себя. На него вышли через диссидентов — там было изрядное количество гомосексуалистов, а они — с радостью стучали друг на друга. Конкретно этот ублюдок — помогал вывозить какие-то рукописи, ввозил в СССР новые книги издательства Посев,[134] чтобы потом эти деграданты размножали их на пишущих машинках и первых фотокопировальных аппаратах. С тех рейсов его сняли — объяснив, что родине он сможет послужить и в другом месте, а в Кабуле — удовлетворить свои нездоровые потребности он сможет куда проще, чем в Москве…

Что же касается дуканщика и его брата — те еще фрукты. Младший брат — любовник одного из членов Политбюро ЦК НДПА, он же ему с братом и устроил этот дукан. Заодно — постукивал в ХАД за своего покровителя. КГБ перехватило архивы ХАД, не дало вывезти в Пакистан — большинство агентов конечно было потеряно, но кое-кого удалось пристроить к делу, в том числе и этих. На моральный облик никто не глядел — по количеству источников оценивается работа офицера разведки. Разведке все впору…

Этих — тоже пора убирать. Совсем обнаглели — торгуют наркотиками почти в открытую, младший — один из известнейших сводников Кабула. Говорят, что где-то в новых, построенных советскими строителями микрорайонах находится подпольная порностудия, где снимаются фильмы с мальчиками. Рано или поздно их раскроют — и к этому времени им лучше быть мертвыми. Потому что в отличие от Суваева — они видели полковника в лицо и знают его как своего курирующего офицера…

Надо вытащить этих двоих бездельников из Кандагара. Основная игра сейчас развернется в Кабуле, они нужны ему здесь. Что касается пути проникновения американцев — он сейчас не так важен. Они сами его покажут, если будет достигнута договоренность. К тому же — два преданных, повязанных общими делами и общей кровью телохранителей — будут весьма кстати…

Где же они прокололись…

Наджибулла — единственный, кто сейчас находился в бегах, на нелегальном положении и кто знал его имя, мог назвать его — был мертв. Он точно знал, что Наджибулла мертв и американский агент, прихваченный с ним тоже мертв, для американцев оставили наживку. Тогда где же они прокололись? На чем? Как они вышли сразу на такую фигуру, как Пирожков?

Если бы прокололся он — то начали бы разработку с него, и он сразу бы это почувствовал. Получается, прокол не в Афганистане, прокол в Москве. Но это ничего не значит — заметая следы и спасая своих, партейные сдадут любого.

Как же он их ненавидит…

Наглые, напыщенные ублюдки, учившиеся в спецшколах, потом в МИМО, с детства не знавшие никаких проблем, лицемерные, вечно пьяные или навеселе. При этом — наглые, совершенно отмороженные, прущие вперед как танк. Считающие что все им по жизни должны и везде — есть их доля. Они никогда ничего не делали, принимали деньги за покровительство и даже Пирожков — делая это, выставлял все так, будто без него и солнце не встанет, что они — едино его милостью и живы. Если бы его сейчас назначили в оперативную бригаду по их делу — он бы он покуражился. Кровавыми соплями бы плакали и молили о пощаде эти детки и внучки лучших советских семей…

Твою мать…

Поглощенный невеселыми мыслями, он едва не упустил Суваева. Только увидев обтянутую синей джинсой спину понял — он.

Хлопнув дверью Волги — бросился догонять…

* * *

Суваев — как это всегда и бывало с ним — не шел, он просто парил на Майвандом. Текло его — переполняла необычайная легкость, хотелось нестись вприпрыжку как мальчишка.

Только здесь он был самим собой. Только здесь — были люди, которые не осуждали его, а принимали таким, какой он есть и помогали ему делать то, что он хочет. Только здесь — он был по-настоящему счастлив.

Он вдруг представил, что будет, если про него все узнают. Конечно же… первым делом поберут партийную первичку — он сумел таки вступить в КПСС — и начнут пропесочивать. Он вспомнил последнюю первичку… командира одного из экипажей, Вотинцева, увлекшегося двадцатилетней стюардессой пытались вернуть в родную семью. Его супруга — приперлась надменная, внушительная как аэродромный тягач, гордо неся свои телеса, запакованные в пошитое по размеру платье — в стандартные она не влезала. От нее омерзительно воняло… смесь духов и пота, совершенно невыносимый запах и она никак не могла уместить свою обширную задницу на стуле — та постоянно сползала то на одну, то на другую сторону. Он помнил, как выступала обвинительница… повариха аэропорта… лицо как то чем садятся на крыльцо, чеканные слова обвинений… морально неустойчив… полностью разложился… товарищ… Помнил рожи бедняг, которых заставили заседать в товарищеском суде — одни откровенно сочувствовали, другие — делали на собой усилие, чтобы не заржать как лошади. Третьи завидовали. Но приговор все таки вынесли — советская, посконная, тяжеленная как камень на шее справедливость должна была восторжествовать, вернув блудного мужа в семью к детям и супруге, похожей на чудом выжившего мамонта…

И они хотят, чтобы он окунулся во все это дерьмо. Променял дыхание мальчишки, нежность его кожи, его беззащитную наивность и робость в ожидании, пока взрослый друг откроет ему все тайны любви… как ему когда-то открыл отсидевший сосед по коммуналке…

Нет уж, увольте. Лучше сдохнуть…

Он засмеялся… но смех поему то получился больше похожим на шипение… а во рту вдруг появился такой соленый вкус… как то раз его избили у пивнушки подвыпившие мужики, заподозрив что с ним что-то не так. Тогда у него тоже — был соленый вкус крови на губах и что-то омерзительно саднило в груди. Он почувствовал, как безжалостное афганское солнце печет ему спину и шея, хотел повернуться и посмотреть на солнце — но не смог. Вместо этого — он посмотрел вперед — и увидел, как разбитый, заваленный мусором асфальт стремительно несется ему навстречу…

Он больно ударился лицом об асфальт — и все звезды вспыхнули у него перед глазами…

* * *

Движение толпы пронесло полковника Телятникова мимо, никто не увидел пистолет и не понял, что произошло — афганская национальная одежда отличается широкими, ниспадающими на кисти рукавами, а спецпистолет стреляет совершенно бесшумно — ни звука выстрела, ни стука системы автоматики. Специальный поршенек запирает пороховые газы в стреляной гильзе и они не вырываются наружу с грохотом. Движение пронесло полковника мимо, он не сделал ни одного резкого, привлекающего внимания движения, не ускорил и не замедлил шага. А двое афганцев подхватили падающего шурави. Они не заподозрили ничего плохого — был жаркий, солнечный день, солнце пекло сильно, шурави был без головного убора и вполне мог с непривычки получить солнечный удар — тем более если недавно прибыл и не успел акклиматизироваться. Его втащили в близлежащий дукан, хозяин уже нес воду — когда один из афганцев почувствовал рукой влажную теплоту. Поднес руку к глазам — она была в чем-то красном…

Когда закричали — полковник Телятников был уже метрах в тридцати. Его никто не запомнил и даже не попытался остановить…

Пакистан, Племенная зона. Северный Вазиристан. 22 июня 1988 года

В племенной зоне — она никогда не контролировалась правительством — сейчас было людно. Строились новые дома и даже целые селения из подручных материалов, чаще всего — камень и ржавое железо. Много детей, женщины, закутанные в чадру — видны только глаза. Все с оружием — буквально все. Последние несколько миль до селения, в котором их должен был дожидаться переправщик — они проделали на ослах. Подполковник видел ребенка, на вид десятилетнего — но с автоматом Калашникова, глаза аж сверкали от гордости. Последний раз такой кошмар: детей-убийц, он видел в Ливане…

Селение, в которое они пришли и которое выбрали промежуточной точкой, стартовой площадкой для перехода на ту сторону — располагалось на склоне горы, не слишком крутом, но и не пологом, градусов под сорок пять-пятьдесят уклон. Домишки жались ко склону как колония стрижей к обрывистому берегу. Они выглядели нищими и отсталыми — но то тут, то там виднелись антенны — значит, здесь принимали телевидение. Кое-где стучали дизель-генераторы, дымились печи — еду здесь готовили в примитивных печах.

Еще удивили собаки. Они здесь были, что нехарактерно для мусульманских стран — обычно мусульмане не держат собак потому что укушенный не попадает в рай. Но здесь вера отступила перед целесообразностью: местные были пастухами, а пасти стада в горах невозможно без собак, кроме того — пакистанцы любят собачьи бои и даже вывели свои породы собак: булли кута и гуль донг. Но собаки, которые бежали за ними, огрызаясь и лая, были совсем не благородными бойцовыми и охотничьими собаками — какие-то шавки, которые опасны только в стае.

Их поселили там, где и принято было селиться чужакам — на отшибе был специальный домик. Корви забеспокоился — проще простого ночью окружить и убить. Но полковник — объяснил, что здесь так принято, для гостей существует специальный дом.

Войдя в жилище, в котором, может статься, им придется провести несколько суток — полковник огляделся по сторонам, постучал по стенам. Сложены крепко, глина и камень внутри — но вот дувала не было. А это значит — не было первой линии обороны.

Русские вопросительно смотрели на него.

— Собрать оружие. Никуда не выходить без него. И пусть кто-то дежурит постоянно на крыше. Распределите время дежурства между собой.

— Есть — сказал старший среди русских.

* * *

Полковник — сходил в деревню, это у него заняло чуть больше часа. За это время — Корви успел выйти на связь и доложить, что все нормально. Процедура связи была следующая: нужное сообщение наговаривалось на специальный магнитофон, потом преобразовывалось — пленка прогонялась со скоростью в двести раз превышающей нормальную. Потом — в таком виде сообщение сбрасывалось на военный спутник. Была и обратная процедура приема шифрованных сообщений.

Когда Рушани вошел, подполковник как раз закончил разборку устройства связи. Он вопросительно посмотрел на пакистанца.

— Нас приглашают разделить ужин.

— Кто?

— Местный эмир. Отказаться — проявление неуважения.

— Всех?

— Конечно, всех. Для них вы все — неверные и не более того.

* * *

Местный эмир жил в доме, отличавшемся от дома последнего бедного феллаха в этой деревне лишь размерами. Пакистанцы не строят ввысь, он и не обладают технологиями многоэтажного строительства — только вширь, как в Африке. Дом был размером примерно с пять средних домов в этом селении, он был полностью окружен высоким, выше человеческого роста массивным, лепленным из глины забором, очень толстым. Подполковник впервые был в таком месте — и с интересом оглядывался по сторонам.

Стены были леплены из кирпичей, обожженных в самодельной печи, в отличие от нищих домов крыша — не из тростника, а из ржавого железа, плоская. Во дворе — колодец с самодельным воротом, часть двора застелена ковром — для людей, ковер во дворе символизирует особенное богатство дома. Другая часть двора — для животных.

Двери деревянные, но внутри — дверей нет, вместо них — завесы из разукрашенной ткани. Внутри дома дверь только одна — между женской и мужской половиной. Полы земляные — но тоже застелены коврами до последнего сантиметра, что свидетельствует о богатстве. Нормальные стекла, правда без рам, в бедных домах их нет. Во дворе — курится дымом земляная печь, тут же — кровь, отрезанная голова барана и головы кур. В свете заходящего солнца кровь почти черная…

Эмир был лет пятидесяти, может, побольше. Заросший бородой, в местной, не совсем чистой одежде, с пронзительным взглядом. Полковник знал, что гостя здесь убить не могут, подождут, пока он покинет дом — и потому смело ступил за порог.

— Именем Аллаха, приветствую вас в своем доме… — сказал эмир

— Да пошлет Аллах удачу вашему дому — поблагодарил полковник

Вместе с эмиром были его люди, то ли родственники, то ли приближенные боевики. Они смотрели на белых и из их глаз сочилась ненависть…

— Я прибыл издалека, я и мои люди — сказал подполковник Корви заранее заготовленную фразу — но я знаю о беде, постигшей ваш народ. Американский народ всецело на стороне Пакистана и верит в великое будущее вашей страны…

Эмир что-то проворчал. Подполковник Корви наивно ошибся, приветствие пошло совсем «не в кассу». Местные исламисты — недолюбливали государство Пакистан, недолюбливали пакистанскую армию. Особенно их ненавидели здесь, в зоне племен, которую Зия уль Хак в свое время приказал усмирять химическим оружием. Но эмир был опытным и хитрым человеком, он прекрасно знал, что Америка — это деньги и поэтому придержал свое мнение при себе…

— Хвала Аллаху, он послал нам сегодня богатый стол. Прошу к столу…

* * *

Несколько человек — стояли во дворе, сгрудившись плотной кучкой. Среди них — был и настоящий хозяин этого дома и эмир местных муджахеддинов…

— Когда плов ели, главный у кяффиров сначала бросил мясо собаке. — сказал бородатый и в глазах его тлела ненависть, одинаковая, что к шурави, что к амрикаям, к любым неверным — Подождал. И только потом стал есть…

Бывший командир моджахедов провел ладонями по лицу, совершая вуду, омовение. Это было одним из способов символической защиты от шайтана

— Шайтана не испортишь….

— Аллаху Акбар! — сказали все присутствующие в комнате, и тоже совершили вуду

— И среди них были шурави.

— Шурави? — заинтересовался эмир — как ты это понял?

— Они говорили на языке шурави. Я немного знаю этот язык.

— Да… — подтвердил второй моджахед, вставший на джихад в восемьдесят четвертом и еще живой — Абу прав, это были шурави.

— Сколько было шурави? — поинтересовался эмир

— Четверо, эфенди. Четверо шурави, один амрикай.

— Они выставили посты?

— Да, эфенди — сказал другой боевик, чьтя борода не могла скрыть ни чудовищный шрам ни пустую глазницу (результат ракетного удара шурави) — один из них постоянно дежурит на крыше. Прикажете атаковать ночью?

Эмир Муса напряженно думал. С одной стороны — пятеро кяффиров есть пятеро кяффиров. Кяффиры предали их, те, кто им поверил — полег в Афганистане. Правильно говорится — не берите друзей из кяффиров, они друзья друг другу. Но с другой стороны полковник Рушани связан и с силами ООН и с оставшимися на службе военными частями. За него вписывались серьезные люди, он и рад бы им отказать — да не мог. А в нынешних условиях беспредела — это серьезно и беспредел — он в обе стороны работает. Если раньше какие-то переговоры вели — то сейчас подтянут артиллерию и накроют снарядами.

— Я слышал, что они собираются идти к русским?

— Это так, эфенди…

— Не нужно ничего делать. Те, кто идут на сторону шурави — обычно не возвращаются. Аллах покарает кяффиров руками шурави, одни неверные будут убивать других неверных, на радость нам, правоверным.

— Иншалла…

— Дать им проводника, эмир? — поинтересовался один из моджахедов

— Дай. А лучше — иди сам и посмотри, что они будут делать. Амрикаи — умные, но мы будем использовать их для того, чтобы сокрушить шурави. А потом — мы принесем Аллаху оставшихся амрикаев.

— Аллаху Акбар!

* * *

Проводник пришел на другое утро, они договорились обо всем за столом. К их удивлению — это был один из тех муджахеддинов, с которыми они вчера преломили хлеб. У него на ногах были русские десантные полусапоги, что выдавало опытного проводника — все проводники носили русскую обувь. Он был одет как моджахед, на поясе — рация, за спиной — длинноствольный Энфильд, по виду совсем новый, индийского завода в Ишрапуре. Моджахеды все больше переходили на него — требует куда меньше боеприпасов, чем Калашников, стреляет намного дальше и кладет наверняка и насмерть…

Он уселся на тоненьком, замызганном ковре, который ему смогли предложить в гостевом доме, благодарно, обеими руками принял чашку чая[135].

Аллах свидетель, не далее как позавчера вечером я видел в Карачи Абу-хана… — начал разговор полковник — и он сказал мне, что на этой стороне границы нет лучше проводника чем ты, Мирам-эфенди. Он сказал, что ты подобен тени, исчезающей с рассветом

— В сущности, Абу-хан весьма польстил мне, и пусть Аллах сделает меня достойным тех слов, которые обо мне сказаны. Но я и в самом деле — не раз ходил через границу.

— Не ставя под сомнение ваши слова, эфенди, позвольте поинтересоваться, надежны ли ваши люди на границе, не сдадут ли они нас шурави?

— Мои люди… — проводник то ли засмеялся то ли закашлялся — разве не сказано, что не стоит брать друзьями кяффиров и не стоит иметь никакого общения с кяффирами, если не хочешь стать как они. Мои друзья — это винтовка которая всегда при мне и вот это покрывало. Больше у меня нет друзей ни по ту, ни по эту сторону границы.

Полковник подлил чая себе и гостю, чтобы выиграть немного времени и прикинуть, что к чему. Корви напряженно слушал.

— Вы предлагаете идти через границу тропой?!

Караванщик скептически хмыкнул

— Конечно, это для настоящих мужчин, и если вы не чувствуете в себе силы пройти тропой шайтанов…

Подполковник Корви подумал, что он ослышался

— Прошу прощения, возможно, я что-то не понял. Вы предлагаете пройти границу нелегально, караванной тропой, как раньше?

— Именно так, эфенди. — улыбнулся караванщик на наивный вопрос неверного — я ходил на ту сторону уже десятки раз и до сих пор жив.

— Но как же русские самолеты?

— Самолеты? Шайтаны?

— Они зовут их шайтанами… — сказал полковник Рушани — самолеты, изрыгающие смерть по ночами и забирающие души правоверных, после них не остается ничего даже чтобы просто предать земле. Это шайтаны…

— Все очень просто. Нужно идти днем…

— Днем?!

— Да, днем. И со скотом. Русские знают о том, что с этой стороны такие же пуштуны, как и с той стороны. Они знают о племенах, которые кочуют по обе стороны границы. Они не хотят, чтобы пуштуны объявили им джихад и поэтому не нападают на тех, кто идет со скотом в одиночку или небольшой группой. Они знают, что на этой стороне мясо ценится куда дороже, чем на той. Если не нести с собой никакого оружия, которое будет видно сверху — можно будет пройти.

— Видно сверху? С вертолета?

— Не знаю, эфенди. Есть маленькие самолеты, они летают только днем, их все больше и больше. Если ты идешь с оружием — скоро появятся небесные колесницы шурави.

Скорее всего, беспилотники, это соответствует информации РУМО о резкой активизации русскими работ в этой области. Как мы — над тропой Хо Ши Мина. Умно, умно…

— Какова вероятность досмотра? — спросил Корви и, видя что проводник не совсем понимает пояснил — вертолеты, уважаемый. Русские вертолеты. Они могут прилететь?

Караванщик прожал плечами

— Могут, эфенди.

— И часто они прилетают?

— Все в воле Аллаха, эфенди. Меня обыскивали семь раз и ничего не нашли. Надо нести немного товара для шурави. Одежду, платки, какие-нибудь женские украшения — шурави, да покарает их Аллах, почему то любят их. Оружие нужно оставить.

— А как же. Мы идем на ту сторону не для прогулки, уважаемый

— Купите на той стороне. Не может быть, чтобы там не продавали.

Глушители сделаны съемными, они подойдут на любую модель Калашникова. Пистолеты… черт с ними, оставить. Надо спрятать глушители, но их и спрятать и выбросить — куда проще.

Но если караван покажется подозрительным, русские вышлют досмотровую группу на вертолетах и обнаружат четверых бывших сослуживцев — тогда…

Кранты тогда…

Пакистан, пограничная зона. 23 июня 1988 года

Вышли в ночь. Проводник купил стадо овец в окрестностях. Овцы были тощими, вонючими, на вид не стоящими и цента. Но других в этих местах не было.

Тропа прихотливо вилась между холмами, кустами и валунами, путь шел вниз — местность к афганской границе здесь понижалась, чтобы на той стороне перейти в пустынную зону. Проводник шел молча, казалось небыстро — но по ночи тренированным советским солдатам, ставшим перебежчиками и изменниками Родины — приходилось поспешить, чтобы попасть в ногу. Все дело в том, что в горах они привыкли ходить под ноги, опасаясь мин. Проводник же знал, что эта тропа безопасна и шел не таясь.

— Чую запах Афгана… — сказал один из русских

— Заткнись — сказал другой…

Подполковник Корви шагал молча. И думал — что дело дрянь. Он пока не знал, в чем именно — но знал, что хорошим это не закончится. Почему-то ему не верилось, что русские на той стороне — чего-то добьются. В лучшем случае — погибнут. В худшем — постучат в дверь первого же офиса КГБ… или чего теперь там.

Конечно, русских высосали досуха, заставили поделиться знаниями, ответить на десятки тысяч вопросов, продемонстрировать методики. Больше они не были нужны. Но дело было в том, что в ловушку по их вине могли попасть американцы…

— Здесь… — внезапно сказал проводник — дальше нельзя. Соберите животных. Дальше мы не пойдем…

Подполковник Корви отдал команду, русские стали собирать животных, овцы мекали, брыкались и гадили. Подполковник — достал прихваченный им в дорогу прибор. Старый применявшийся еще во Вьетнаме Старлайт, свет звезд, прибор ночного видения к снайперской винтовке, один из первых пассивных приборов такого типа. Он считался если и не устаревшим, то несовременным. Но подполковник привык использовать его и его он вполне устраивал.

Запретная зона никак не была обозначена. Горы… но горы плоские, старые, снижающиеся к югу и возвышающиеся к северу. Никаких обозначений того, что где-то здесь — граница, запретная зона. Подполковник был в одном из самых страшных мест на земле — на границе между восточными и западными немцами. Сплошная полоса колючей проволоки, одинаковые бетонные башни, пронзительный свет прожекторов. На той стороне — многие бежали из пограничной зоне но пограничники централизованно зажигали по вечерам в пустых домах свет, чтобы западные немцы видели, что у них, у восточных немцев все хорошо.

Здесь — ничего похожего.

— Я ничего не вижу.

— Надо идти — сказал один из русских — почему мы не идем.

— Заткнись. Спроси у проводника — почему мы не идем.

Русский стал спрашивать.

Проводник что-то залопотал, быстро, перемежая свою речь быстрым, кашляющим смехом, от которого было не по себе…

— Что он говорит?

— Он спрашивает, видели ли вы когда-нибудь шайтанов? Если нет, то сейчас увидите…

Проводник хохотал и от этого хотелось врезать ему по морде, до крови врезать, чтобы ублюдок заткнулся…

В далекой, холодной выси цвета космического вакуума, в рваных прорехах облаков изредка показывалась луна…

* * *

Все произошло внезапно. Они даже не слышали гул моторов советского самолета, просто предполагали, что он здесь и смотрели во все глаза. А потом, небо вдруг разверзлось и раздался звук, напоминающий звук дрели, только намного сильнее. На какой-то момент между небом и землей проскочила молния, прямая как фехтовальный клинок, ярко-алая. Она ударила в землю, разбившись на миллионы ярких брызг, брызнувших во все стороны.

Твою мать… тридцать майк, ни больше, ни меньше. Скорее всего, скорострельная авиационная пушка с вращающимся блоком стволов, какая стоит на А10 — только русские поставили ее на тяжелый транспортник…

Проводник чего-то лопотал и подполковник внезапно понял, что именно. Он повторял «шайтан, шайтан, шайтан»… наивно стремясь замолвить слово за себя и своих спутников перед грозным летающим Богом шурави, мечущим огненные стрелы с неба…

* * *

Ночью было идти нельзя. Ночью — было время шайтанов и они это не знали — они это видели. Своими собственными глазами. Всю ночь — они пролежали, закрывшись одеялами и дрожа, надеясь, что советские пилоты не ошибутся.

Утром, еще до восхода солнца — они начали собираться.

Оружие — разобрали так, чтобы каждая овца могла нести свой груз в виде части автомата, патронов, провизии и воды. Овцы, недовольные тем, что им придется нести груз — брыкались, мекали и гадили.

Говорить было… в общем то не о чем. Это не было, как когда ты посылаешь людей в бой за родину. Люди, которым предстояло идти в тыл противника, были перевербованными советскими солдатами, принявшими решение сменить сторону, зачастую — убивавшими своих. Во Вьетнаме тоже так было… но там всех вьетнамцев можно было воспринимать не совсем как людей. Низенькие, узкоглазые, жестокие… как другая раса, другая цивилизация. Они могут предавать, могут убивать своих… все нормально, они же дикари, верно? Но вот эти…они не отличались от американцев. И оттого было особенно противно.

— Вы помните точки? — спросил подполковник

— Да — ответил один из русских

— Тогда удачи. И помните — вы теперь американцы. Америка не бросает своих.

Вьетнамцы, которые томились теперь в лагерях перевоспитания — думали, однако, по-другому.

* * *

Русские уходили — в пыль, в пустыню, в неизвестность. Подполковник смотрел им вслед, долго смотрел, пока позволял бинокль. Он не верил, что они дойдут…

Афганистан, пограничная зона. Базар. 25 июня 1988 года

— Слышь, братуха…

Ефрейтор воздушно — десантных войск СССР Павел Синичкин, делавший покупки на приграничном базаре — удивленно обернулся.

Перед ним — стоял незнакомый парень, поджарый, правда мало загорелый.

— Чего? — настороженно спросил ефрейтор. Пистолет у него был — пистолеты теперь выдавали всему сержантскому и офицерскому составу, кто проходил службу в Афганистане. Это раньше боялись утери оружия — а теперь боялись боевых потерь. Но он не схватился за пистолет — потому что перед ним был свой. Тот, кто говорит по-русски и в советской военной форме — свой, правда?

— Ты до Кандагара идешь?

Тем не менее — Синичкин особо открываться постороннему человеку не хотел.

— И чо?

— Место найдется?

— А у тебя чо, своего нет?

— Светиться не хочу. Залетел я малость…

С этими словами — незнакомец достал пачку афганец и чеков, не толстую, но и не тонкую — примерной такую, какая была у Синичкина. Вот только — это были не деньги ефрейтора. Это были деньги дедов. Он был старшим в группе чижей, которых отправили за закупки — барахло, насвай, чарс. Кроме денег дали и водки, на обмен чарса торгануть. Своих денег у Синичкина — кот наплакал. Платили в Советской армии не особо хорошо, но по крайней мере — у него денежное довольствие не отбирали деды. У чижей — а сынков в Афгане не было, сынки были в учебке — отбирали все, заставляли ишачить. На каждой операции, на каждом блокпосту собирался кошт — грабили дуканы, грабили караванщиков, брали с торговцев за провоз. Причем — совершать противоправные действия всегда заставляли молодняк, но награбленное делили деды, никто другой — доли не имел. Если о содеянном узнавала военная прокуратура или особисты — можно было заработать от пятнадцати суток губы до десяти лет зоны. Естественно, попадал всегда тоже молодняк. Дедов — почти никогда не удавалось поймать за руку…

Неизвестный — отсчитал немного афганец и Синичкин понял, что перед ним дед. Дедушка Советской армии — вот его звание. Оно и до этого было понятно: нагловатый взгляд, форма с франтоватыми доделками. Понятно и как залетели — скорее всего, какой-то конфликт с офицерами. У офицеров здесь свой куш. Правда, офицеры разные попадались. Борзые — те, которые не закрывают глаза на неуставняк и требуют соблюдения устава, наказывают дедов. Такие даже погибали на операциях — от выстрела в спину от собственных подчиненных. Тормоза — кто предпочитает не связываться, боится спаянных дедовщиной подчиненных. Свои — эти сами активно участвуют во всех противозаконных действиях, требуют доли за сокрытие преступлений и дедовщины в части. Этих тоже бывало что убивали — если те совсем с катушек срывались и требовали запредельной доли, что никому другому не оставалось. Так вот — перед ним был дед и дал он ровно столько, сколько дед может дать не деду. На мелочь типа сигарет, бутылки лимонада Си-Си и пары башей с дурью. Чтобы кайфануть по дороге. Потому что если он привезет это в часть — деды отберут и изобьют за то, что потратил деньги на себя.

И Синичкин взял бабки.

— Сколько вас?

— Четверо. Барахла немного.

— Двигай к выходу. Бэтр увидишь, поповский[136], понял? Там попасешься, потом я тебя под броню посажу.

— Рахмат…

Буза мысленно похвалил себя за находчивость. Американцы, придурки хотели им форму офицеров пошить, даже с наградами какими-то. Вот идиоты! Офицер с солдатом не договорится никогда, предложение денег офицером только насторожит, солдат с солдатом — запросто договорятся. Будь на нем хоть лейтенантские погоны — он никогда бы не сел на этот БТР.

Так, наверное, и немцы проваливались. В сорок втором…

* * *

Их высадили на окраине Кандагара. День уже перевалил за экватор. Все — замерло от невыносимой жары… только казалось, что за ними наблюдают недобрые и внимательные глаза. Прямо спину сверлят.

— Чечен, секи улицу… — негромко сказал Буза

Ему нравилось отдавать приказания гонористому чеченцу, главному сопернику в борьбе за лидерство в группе.

Чеченец — отошел в сторону, присел на колено с автоматом. Очереди, гранаты из-за дувала можно было ждать в любой момент.

— Здесь? — негромко спросил пустоту Буза.

Еще один домик — даже дувала нет. Около него развалюха — старый как дерьмо мамонта белый седан. Только вот… красная лента на окне…

Здесь может быть все что угодно — от связного ЦРУ и моджахедов, который выведет их на цель до засады. В доме — могла скрываться группа захвата. Учитывая, что они совершили — могут и до бэтра не довести.

Надо принимать решение.

Он прошел к домику, стукнул два раза в дверь и тут же отступил в сторону. Через дверь запросто могут садануть, а стена — хоть какая-то защита…

За стеной кто-то завозился. Буза слушал изо всех сил, чтобы не пропустить металлический щелчок автоматного или пистолетного предохранителя. Но ничего такого он не услышал.

Щелкнула защелка. Опасливо выглянул афганец.

— Эфенди Ахмед?

По виду — этот человек не заслуживал того, чтобы его называли господином. Но это было необходимо — часть пароля.

— Э…

— Мы от Махмуда.

В глазах афганца плеснулся страх

— Я не ждал так быстро… Как он?

— Проторговался на базаре. И ждет помощи от родственников.

Буза шагнул вперед — и афганцу пришлось отступить. Следом — заторопились другие…

* * *

— Говорят, ты сведущий человек, Ахмед…

Буза крутил штык-нож от автомата АК-47, последний нормальный штык-нож, произведенный в Советском союзе, зажав его между пальцем и столешницей.

— Нет. Я торговец! Торговец, понимаете?

— Брось крутить, да! — сказал стоящий у двери чеченец.

— Он говорит, что если ты нам не поможешь, мы тебя убьем — спокойно сказал Буза

— Но что я могу сделать!?

Трудно было ожидать иного от афганца. Американцы хорошо платят — только дурак откажется. Американцы требуют помочь — только дурак согласится.

— Нам нужен американец.

— Какой американец?

Буза наклонился вперед. Нож — вырвался из-под пальца, стукнул о столешницу.

— Это ты его предал?

— Нет! Он у меня и не был!

— А у кого он был? Говори!

— Он был у … Карима! Дукандора Карима!

— Кто такой дукандор Карим?

— О… это большой человек. Это он научил меня помогать американцам.

Понятно, резидент

— Где он живет? Адрес, понимаешь?

— Он больше не хочет помогать! Не хочет! Он прогнал меня!

И ты, наверное, давно не получал денег…

Буза нащупал в кармане заранее приготовленную пачку денег.

Кандагар. 26 июня 1988 года

К середине восемьдесят восьмого года разведывательная структура СССР в ДРА была полностью перестроена. Теперь — несмотря на большие затраты были одновременно созданы и поддерживались три параллельные сети, каждая со своими разведточками и агентурой — причем некоторые афганцы ухитрялись работать сразу в трех местах и соответственно — получать тройные выплаты. Но это считалось меньшим злом по сравнению с катастрофическим провалом — предательством Наджибуллы и бегством генерала Птицына, высокопоставленного оперативного офицера, знающего очень многое и имевшего доступ к документам с грифом ОП.

Первая разведсеть — армейская, опирающаяся на точки ГРУ ГШ и связи в Афганской национальной армии. Армейская разведсеть имела самые большие возможности технической разведки: центры перехвата и прослушивания эфира, беспилотные летательные аппараты, целые разведывательные эскадрильи. У армейской разведсети были и лучшие возможности по силовой реализации информации. Но с агентурным аппаратом дело было худо — больше всего они ориентировались на выявление фактов предательства в армии, нашей и афганской, профилактику, информационное обеспечение и силовую реализацию данных КГБ.

Про сеть КГБ было уже сказано, но была еще одна сеть. Она вообще то была и до этого, просто про нее мало кто знал, и ее не воспринимали всерьез — а зря. После разгрома КГБ в Москве, передаче КГБ в вотчину Алиева — генеральный секретарь ЦК КПСС в противовес начал усиленно поднимать МВД — и внутренние войска как возможную опору его власти. На должность первого заместителя министра внутренних дел был назначен амбициозный и решительный генерал Гуров. Мало кто обратил внимание на то, что в структуре МВД появилось «управление международного сотрудничества», возглавил которое генерал-майор милиции Грибоедов. Из бывших высокопоставленных оперов, отстранен Андроповым, брошен в тюрьму, отсидел четыре года, злой. В его задачу — входила координация усилий по борьбе с преступностью между милициями социалистических стран — это официально. А неофициально — ему поставили в задачу создавать агентурный аппарат за границей и обкатывать личный состав в работе за рубежом. В том числе — в Афганистане. И не только. И подумайте, кто лучше справится с агентурной работой и вербовкой за границей — волк угрозыска с пятнадцатилетним стажем или «сынок», окончивший Высшую школу КГБ и направленный в капстрану на теплое место в посольстве?

До этого — была малоизвестная группа Кобальт. Ее численность — никогда не превышала шестисот человек. Но это были опытнейшие оперативники, направленные в Афганистан с целью помочь Царандою наладить работу, прежде всего — агентурную. А так — у МВД в Афганистане, равно как и в других социалистических странах были отличные агентурные позиции — лучше, чем даже у КГБ. Откуда? А как думаете, где те же афганские царандоевцы и ХАДовцы учились? В Советском союзе, где им еще учиться, в школах милиции. А завербованный сотрудник спецслужб страны пребывания — это тебе не завербованный чиновник, у него и информации побольше и оперативных возможностей. Курировал это направление первый заместитель министра внутренних дел Папутин — и может быть, не просто так он совершил суицид двадцать восьмого декабря семьдесят девятого года сразу после того, как вернулся из Кабула…

Сейчас…

* * *

Бывший замнач по розыску одного из райотделов Москвы Петр Петрович Дементьев — тридцать шесть лет, специальное звание майор милиции, в Афганистан отправили искупать вину после того как попался на укрытии преступлений от регистрации[137] — неспешно шел по одному из кандагарских базаров, на вид прицениваясь к зелени. Средний рост и типично афганская одежда отлично маскировали его в толпе, кожа давно обветрилась, рыжая борода выдавала в нем пришельца с севера — в самом Кандагаре рыжих почти не было. Он носил дешевые противосолнечные очки, как и многие здесь, в штанах в одном из карманов лежал взведенный ПМ с патроном в патроннике и снятым предохранителем, в другом — граната РГД-5 — но сейчас нужды не было ни в том ни в другом. Его страховал Тимофеев — а он страховал Тимофеева, каждый из них продвигался друг другу навстречу, кружа по базару как волк, перед тем как залечь на лежку и подмечал малейшие признаки неладного. Тимофеев, его напарник — был из идейных — не залетал, комсомолец, отслужил в армии в Афганистане, потом пошел в милицию, вызвался ехать в Афганистан. Оперативного опыта у него почти не было и его шокировал цинично — настороженный взгляд на мир майора — про таких говорили: пионерские костры в ж… не отгорели. Но он знал пушту и чуть хуже дари — в объеме, позволяющем общаться на бытовые темы, и имел лучшую физическую подготовку. Таким образом, напарничество было взаимовыгодным и каждый — набирался опыта своего напарника. Тот же Дементьев — сначала от Афганистана был в глубоком шоке, хотел рапорт писать — а сейчас ничего, втянулся…

Сейчас бывший младший лейтенант ВДВ Тимофеев — ему сложнее замаскироваться, здоровяк, покатые плечи, афганскую безрукавку ему пришлось шить по заказу — пробирался через толпу навстречу. На мгновение задел, толкнул рыжебородого, одетого как мелкий купец — значит, все нормально. Если бы просто прошел мимо — надо уходить…

Аллаху акбару, Аллаху акбару,

Аллаху акбару, Аллаху акбару

Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху,

Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаху

Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи,

Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лахи,

Хаййя алас-саляти, Хаййя алас-саляти

Хаййя алаль-фаляхи, Хаййя алаль-фаляхи

Кад камат ас-саляту, Кад камат ас-саляту

Аллаху акбару, Аллаху акбару.

Ля иляха илля-л-Лаху…

Усиленный мощными динамиками на минарете мечети Ахунд азан, призыв к молитве поплыл в горячем воздухе — и майор решился. Он всегда старался проводить встречи с агентурой или прочие опасные мероприятия во время намазов. Риска намного меньше — а намазы пять раз в день, если подгадать…

Он ускорил шаг.

Лавка. Сидящий бачонок — внук Эмануллы, таджика по национальности. Торговца завербованного милицией и дающего отличную информацию.

Последняя проверка. Он чуть споткнулся, бросил мельком взгляд назад — ничего… Можно.

— Салам алейкум, маленький бача…

— Салам алейкум, эфенди… — отозвался бачонок — дедушка пьет чай.

Эманулла имел все основания опасаться за свою жизнь — таджик в городе, из которого пуштуны постепенно выживали представителей всех других национальностей, наплевав на заповеди пролетарского интернационализма. За советский паспорт для детей — Эманулла был готов на все.

— Проводи меня к нему…

Когда воротина двери скрыла их от улицы — добрый шурави сунул мальцу небольшую шоколадку, чуть подтаявшую от жары. Для маленького афганца это было невиданное лакомство.

— Рахмат, шурави-эфенди…

* * *

Эманулла тоже не молился. Сын и внук басмачей, выбитых в Афганистан, он был уже стар, чтобы менять свои привычки и пытаться показать себя тем, кем он не являлся. Знал, что даже если он будет каждый день вставать на намаз не пять — а пятьдесят пять раз — грехов уже не замолить. Поэтому — когда все возносили хвалу Аллаху — он сидел и пил чай, понимая что в это время торговли не будет…

Дементьев неуклюже расположился на потертом, истоптанном и оттого по местным меркам более ценном чем новый ковре. Расположился внешне неуклюже — но так его научили садиться понимающие люди, чтобы в случае чего быстро вскочить. Оправил полы своей безрукавки — внешне небрежно, но на деле — чтобы не мешала быстро выхватить оружие. Эманулла, которого звали так же, как одного из давних правителей Афганистана, друга Ленина — заметил, но ничего не сказал…

Бачонок принес чай. Янтарный, терпкий, настоящий. В СССР такого не было — видимо, заваривать не умели.

— Ибрагим привез товар… — негромко и словно бы ни к кому не обращаясь сказал Эманулла — так много, что не хватило одного осла, чтобы его перевезти.

— И Монадбой тоже… — промельком заметил Дементьев, прихлебывая чай — и вдвое больше его. Или втрое?

Старик тяжело посмотрел на шурави

— Мне жаль тебя… — наконец, сказал он

— Почему же?

— Потому что ты — бинанга[138]. Человек без рода. Без племени. Ты живешь так и считаешь это нормальным…

Дементьев пожал плечами

— Пролетарский интернационализм, однако.

— Мне жаль всех вас. Вы хотите быть друзьями всем — но получается, что у вас нет друзей. Вам не нужно врагов. Мой дед говорил про красных шурави — когда у них есть враг, они дерутся с ним как дьяволы. Когда у них нет врага — они дерутся как дьяволы сами с собой. Вы несчастные люди, рафик Петр. Когда вам плохо — никто не подставит вам плечо.

Таким образом — иносказательно, как на Востоке Дементьев дал понять, что недоволен тем, что старик дает информацию сугубо избирательно, сдавая своих врагов и ничего не говоря про своих соплеменников. Старик ответил, что про соплеменников говорить ничего не будет.

Майор хотел было возразить — но вспомнил, что на него в инспекцию по личному составу стуканул его зам, который хотел отличиться и получить повышение по службе. И наверняка — на его зама — придет время, и тоже стуканут…

Как все мерзко то… Мерзко…

— Рахмат, эфенди. Еще что-то?

— Да. К Вахиду пришли четверо. Одеты как шурави, говорят как шурави — но пришли оттуда. Понял?

Майор въехал мгновенно

— Да. Только четверо?

— Да, четверо.

— Приметы?

— Особых нет. Одеты как нафары[139]. Один — как тот молодой нафар, который недавно отирался у лавки. Широкий. Ты его знаешь?

Майору стало стыдно.

— Знаю.

— Передай ему, чтобы заходил выпить чаю.

— Обязательно передам, Эманулло-эфенди.

Майор встал — и из рукава на ковер, когда он вставал — выпала узенькая, плотно свергнутая трубочка афганей…

* * *

Тимофеев сидел за рулем их оперативной машины — старенького такси. Увлеченно спорил о чем-то с рикшей — пуштуном…

Майор прикинулся афганцем

— Не довезете до Площади орудий, уважаемый?

Площадь орудий — место в центре города, где были выставлены орудия, потерянные здесь в боях с афганцами. Приметное место. Русские это место звали «площадь Пушкина».

— Садитесь, уважаемый.

Когда такси немного отъехало — майор отвесил своему молодому напарнику подзатыльник. Вообще то офицер не должен заниматься рукоприкладством — но майор был человеком простым и верил в старые способы воспитания, где подзатыльник — много действеннее десятков слов

— За что?

— Тебя опять заметили. Черт тебя дери, сколько раз я говорил — не толкись ты у объекта. Что тебе там — медом намазано что ли? Прошел тихонечко и все.

— Да я не толокся! Честно, Петр Петрович!

— Честно? Тогда как же тебя заметили, а? Учишь, учишь…

Сыскарь — достал из бардачка японскую рацию, которую Тимофеев выменял у десантников на шесть бутылок водки.

— Десна, Десна я Двина три. Десна, ответьте Двине три… — забормотал он в рацию

— Двина три, слушаю тебя, я Десна прием.

— Десна, прими информацию. Вахид Дост, переправщик, наркоторговец. У него в адресе четверо, одеты как советские солдаты, с оружием. Предположительно пришли оттуда. Как понял?

— Двина три, принял. У нас нет свободных групп, мы никого не можем сейчас отправить, как понял, я Десна, прием.

— Десна, никого направлять не нужно. Мы выйдем в адрес, понаблюдаем. Сообщим о результатах, как понял?

— Двина три, вас понял. Конец связи.

Сыскарь — спрятал рацию под сидение. Он все делал тщательно: бросил рацию на пассажирское сидение, а кто-то дверь открыл или просто в окно посмотрел. Вот и спалился… И хорошо если сам спалился, а то и агента спалил!

— Сделаем так. Я тебя высажу, пешком почапаешь. Только не светись, ясно?

— Да ясно…

— Да не ясно! — с нажимом повторил майор — ты перо в бок заработаешь с таким отношением к делу! Чтобы — тише воды, ниже травы… Я на машине потусуюсь, потом нас сменят. Дальше по улице, на углу — дуканщик Фарьяб живет, он там единственный дуканщик, не промахнешься. Подхвачу тебя там. Или выбирайся к постам.

— Есть.

— Ну… давай.

Такси приостановилось — и молодой сорбоз[140] ловко выскочил из него

* * *

Слежку первым обнаружил Ахмедов. Они были на взводе, они прекрасно понимали, что в случае чего все что их ждет — стенка за измену Родине. Они были опытными солдатами, прошедшими горнило локального конфликта — а страх за свои шкуры заставлял их быть еще осторожнее. Ахмедов лежал на крыше… афганцы вообще на крышах и загорали и лежали и спали. Они установили очередность дежурств, и никто не спал на дежурстве, никто не отвлекался, все делали то, что нужно было делать с мрачной сосредоточенностью. Ахмедов был лучшим в слежке — его дед, сосланный в ссылку джигит, который в сорок первом убил двоих солдат НКВД и никто об этом не знал — учил его выслеживать дичь в горах, двуногую ли, четвероногую ли, неважно. Учил обращать внимание на мельчайшие детали — кучку помета, сломанная ветка, шорох осыпавшихся камней. И сейчас — он смотрел на улицу и видел, что по ней твердым шагом, ступая чуть ли не на всю ступню идет человек… бородатый, в местной шапочке — паколе, но выше обычного афганца на голову. И потом — Ахмедов просто умел чувствовать русистов…

Глаза его вспыхнули ненавистью, с губ сорвался не то приглушенный хрип, не то горловой рык. Он несколько секунд смотрел на русиста — а потом проворно, как зверь, начал отползать к люку.

В люк, ведущий на крышу и к которому была приставлена самодельная лестница — он буквально свалился…

— Подъем! — прохрипел он — с. а подъем!

— Ты чего, башка солнце ударил, да? — насмешливо протянул лежащий на расселенном на полу ватнике Буза

— Русисты! На улице… — прохрипел Ахмедов. Потом — бросился опрометью на женскую половину дома.

— Ты чо, стой! Харам! — Буза побежал следом. С этим в Афганистане шутить не следовало — убивали и за меньшее…

Ахмедов — бесцеремонно вломился в одну комнату, в другую. По запаху нашел кухню, оттолкнул хозяйку, схватил нож.

— Убью!

— Ты чо, стой!

Бузе удалось обхватить его сзади за руки уже на мужской половине. На шум выскочил сначала Гулиев, потом подтянулся и зевающий Свирцев.

— Что за дела, дарагой, зачем шумишь — добродушно сказал Гулиев

— Русист! На улице!

— С..а!

— За нами пришли!

— Да ты не пори горячку…

— Отпусти!

— Только дай слово, что не бросишься…

Ахмедов дернулся — но Буза держал крепко

— Ладно, мужчина сказал…

Буза отпустил.

— Ты толком скажи — сколько там русских? Там что — армия?

— Один. Бородатый. Шайтан вах кале!

— Бородатый? — с сомнение протянул Буза — так, может это и не русский вообще? Ты с чего взял…

— Русский. Я эту тварь сучью с любой бородой узнаю…

— Дергать надо! — сказал Свирцев

— Куда дергать?

— Надо русского замочить. Потом дергать — сказал Гулиев.

Хозяин, который весь день сидел дома — сунулся предъявить претензии за заход на женскую половину — и тихо смылся, решив не обострять.

— Вот и замочи! — резко сказал Буза

— Нет, он прав — вдруг присоединился и Свирцев — мы что, хвост на себе потащим? Мочкануть и дело с концом. И пусть потом разбираются. Тут и так пропадают люди, плохой район…

Буза задумался. Оружия у них не было — оружие должны были принести вечером…

— Стволов нет…

— Ножом порешим. Я ему все кишки выну!

Кровожадность к русским — Ахметов проявлял и в лагере, но тогда казалось — выделывается перед американцами. Теперь — Буза подумал, что если чеченец сорвется с тормозов — не остановить. И еще он понял, что если он дальше будет возбухать — то именно сейчас Багаудин предпримет попытку оспорить лидерство. И остальные его в этом поддержат.

Спокойствие. Насмешливая уверенность в себе.

— Ты смотри, в толчке ноги не ошпарь. Ты как отсюда сваливать будешь?

— Чего?!

— Сваливать как будешь, говорю? Пёхом?

Багаутдин — Буза это заметил еще в американском лагере и успешно использовал для подтверждения своего статуса лидера — несмотря на готовность рвать рубаху и мочить всех, кто попадет в поле зрения — задумывался о последствиях не дальше, чем на одно действие. Замочить — бежать. Все! Куда бежать, как бежать — это уже неважно, на ходу решим. Он жил по знаменитому правилу горцев, сформулированному еще имамом Шамилем — тот не мужчина, кто задумывается о последствиях. Поэтому то — американцы признали лидером его, Бузу.

— А если и пехом!?

— Район перекроют. Если они знают, что мы здесь, нам и шагу не дадут пройти!

Ахмедов глухо с подвывом зарычал, как пойманный в капкан волк

— Замочу… зубами рвать буду.

— Осунься! Свирь — ты пашту поежим?

— А.

— Дергай на улицу! Возьми тачку. Любую. Бабло возьми. Дашь водиле. Не скупись. Пусть подхватит нас… на конце улицы.

— Хорошо.

— А ты чо будешь делать? — подозрительно сказал Ахметов

— Через плечо! Делаем так — я иду первым. Догоняю этого, спрошу его — мол заблудился то-сё. Если в масть — я его за руки схвачу, а ты ему пику всадишь. А если это не русист — мимо проходим. Всосал? Только если за руки.

— Это русист. Я ему кишки на кулак намотаю!

— Не вздумай. Делаем тихо, в тачку и на автобус. Если чо — там автобусы с охранниками ходят. Подрежем, хапнем автомат и подорвемся.

Выскочил Свирцев

— Я этой твари кишки вымотаю… — пробубнил чеченец

— Ты за что русских так ненавидишь? — поинтересовался Свирь.

Не нас — а русских. Свирцев — даже в подсознании отрезал себя от народа. Впрочем — от народа он отрезал себя давным-давно, еще до того, как перешел на сторону врага.

Чеченец ожег его взглядом

— Вот за то и ненавижу — процедил он сквозь зубы — что вы даже не понимаете, за что вас так ненавидят.

— Хватит трындеть! — шикнул Буза — Ахмет, закрой хавало! Свирь, пошел, чо встал!

Свирцев выскочил за дверь…

* * *

Тимофеев, к сожалению, не был ни разведчиком, ни разыскником и потому — обречен был погибнуть. Он был одним из тех простых и бесхитростных, но в то же время смелых парней, на которых держится государство. В сорок первом — добровольцам из донецких шахтеров не подвезли вовремя оружие, но были гранаты. С ними — они и пошли на моторизованные части Вермахта. И погибли — все до одного. А в сорок первом — сорок втором, пока не подобрались хоть какие-то кадры — таких было полно и в разведке. Как семена клена на ветру — они бросались в ночь с летящего над вражеской территорией транспортника. Плохенькие документы, несколько самых употребимых фраз по-немецки, никакого знания оперативной обстановки на месте, в лучшем случае — пара позывных действующих в районе партизанских отрядов. Немецкие ягдкомангды и фельджандармерия ловила таких сотнями. Удавалось убить хоть одного немца каждому третьему. Удавалось выжить — каждому десятому. Ценную информацию передавал каждый сотый…

— … Извините…

Тимофеев чертыхнулся про себя — у него что, на лице написано? Он даже бороду себе отрастил, чешется — чуть! Но надо. Но тут же — раздражение сменилось заботой о своем, о соотечественнике и даже радость от того, что встретил родную душу в этом глубоко чужом ему, жестоком и страшном лабиринте улиц.

— Да?

Молодой человек — чуть старшего его на вид — беспомощно оглянулся.

— Вы… русский, да?

— Вы как сюда попали? — спросил Телятников

— Мы делали покупки… и я, кажется, заблудился. Я из Каналстроя…

Что такое Каналстрой — Буза не знал. Но знал, что не только отдельных советских так похищали — один раз так угнали целый автобус со специалистами. Вскочил в автобус ублюдок с автоматом, застрелил охранника — и ходу. Спецназ вышел в поиск и нашел пропавших — но всем специалистам уже перерезали горло. Бандитам, которые это сделали — не нужны были заложники, рабы, обменный фонд для торга. Она просто хотели убить как можно больше русских.

— У вас что, старшего не было?

Буза беспомощно пожал плечами

— Документы.

Все-таки работа с Дементьевым кое чему научила парня. Проверил документы — контролируешь ситуацию. Не проверил — стоишь и е…м щелкаешь.

Буза скосил взгляд — Ахметов был совсем рядом.

— Пожалуйста

Он протянул сложенный паспорт — и как только Тимофеев протянул руку чтобы взять его — резко, как его учили на полигоне — схватил его за руку, а ногой — успел ударить в пах.

— Ну!

* * *

Тимофеев был мертв — но чеченец, с первого удара всадивший нож ему в почку — захрипел, как будто сам получил удар, вырвал нож и ударил еще раз.

— Шайтан…

— Пошли!

— С.с-ука…

От удара гранатовыми каплями брызнула кровь.

— Пошли, ну!

Кто-то из афганцев — разглядел, что происходит, и побежал. Не настучит… просто испугался. К тем, кто не умел держать язык за зубами — по ночам наведывались гости.

— Ты охренел? Пошли

Чеченец вырвал руку.

— Помоги! Все ляжем!

Подбежавший Гулиев с размаху ударил Ахмедова. Буза вырвал у него из руки окровавленный нож, бросил на землю

— Ходу!

Они бросились бежать…

* * *

Такси Свири удалось найти довольно быстро — как по заказу стояло, прямо у чайханы. Он не был оперативником и не знал, что ни в коем случае нельзя садиться в первое же попавшееся такси. Он просто обрадовался — в городе он ориентировался не очень хорошо — зато помнил жутковатые рассказы о том, как духа послали за чарсом на рынок — а через минуту он вышел, держа в руках вывалившиеся из вспоротого живота кишки. Хоть он был теперь и на другой стороне — он хорошо понимал, что каждому афганцу это не объяснишь, а тем кто мстит за погибших — на это и вовсе плевать. Шурави для них — и есть шурави, на какой бы стороне он не был.

Сжимая потной рукой деньги в кармане, он подошел к такси, вспоминая нужные обороты речи. Он гораздо лучше владел дари чем пушту — но тут говорить на дари, в полном пуштунов городе было чревато. Решил, что будет при необходимости вставлять слова из дари, так делают те, кто долго жил в Кабуле, а теперь вернулся сюда.

— Ас салам алейкум, отец — сказал он

Таксист повернулся. Он был бородат, с проседью в черных волосах. В машине пахло местными благовониями.

— Ва алейкум ас салам, путник. Куда тебя отвезти?

— Спасибо, отец, но везти надо не только меня. Я прошу … подождать.

— Судя по тому, как ты говоришь, ты из Кабула?

— Да, я жил там несколько лет, но хвала Аллаху, вернулся в родной город.

— Аллах свидетель, и забыл обычаи родного города. Разве я могу долго стоять и ждать, мои дети просят хлеба…

— Я заплачу, отец…

— Халва сладкая только когда она в животе, путник…

Выругавшись про себя, Свирь достал на ощупь банкноту, протянул ее таксисту. Тот профессионально оглядел ее и даже зачем-то понюхал.

— Хвала Аллаху, он взял моим молитвам и послал бедному правоверному щедрого путника на своем пути. Садись в машину, подожди своих друзей. Пусть у меня нет кондиционера, как в машинах богатых баев, но я хотя бы узнаю про то, как живет забытый Аллахом Кабул. Ведь я тоже — одно время служил там. Нечестивые шурави забрали меня в армию, и я вынужден был служить, хотя совсем не хотел этого. Но так меня хотя бы кормили, а сейчас мне самому приходится зарабатывать на кусок хлеба. Расскажи — велики ли разрушения на Майванде…

Свирь этого не знал

— Велики, отец. Не осталось ни одного целого здания…

На самом деле — самые ожесточенные бои шли в районе советского посольства. И Дементьев об этом знал. Но прямой вопрос задавать не стал. Он видел, что его пассажир не знает ситуацию и лжет — этого было достаточно…

— Горе нам… Аллах покинул нас, обделив своим заступничеством, а шайтаны нашептывают нам в уши слова вражды. Наша многострадальная страна расколота, брат пошел на брата и все по вине безбожников…

В зеркале заднего вида Дементьев увидел афганца, выскочившего из переулка. И еще троих, причем эти трое бросились в сторону его машины.

Тимка…

С…и, Тимка!

Бандиты подскочили к машине — теперь их было четверо. Один — ловко обежал машину, ввалился на переднее.

— Сделали?

— Да!

Хлопнули двери.

— Где автобусная станция знаешь, отец? Гони туда, сотня афгани твоя.

Рука с купюрой появилась из-за плеча.

— Гони!

— Да, да…

Разыскник врубил передачу, тронул машину с места.

— Чисто сделали?

— Чисто… Русист был…

— Я этих русистов где угодно узнаю!

Твари…

Дементьев переключил передачу, сигналя клаксоном втопил по улице…

— Ты чо орешь? — крикнул ему с заднего сидения один из бандитов

Кайфуете, с. и? Ща я тоже покайфую.

Он отпустил клаксон, распугивающий ослов и хазарейцев с их огромными повозками, протиснулся в свободное место, задев какую-то телегу

— Вывози, командир! — один из бандитов уже не стесняясь, заговорил по-русски

Майор советского угрозыска заложил вираж, переткнул передачу — и на обратном ходу руки резким движением выбросил в руку пистолет. Пистолет был особенным — он купил его на базаре нелегально за тысячу афгани. Сделанный где-то в Пакистане, в приграничной зоне, на безвестной оружейной фабрике моджахедов, маленький, но мощный, с магазином на пять макаровских патронов, как раз то, что нужно для скрытой работы. Предохранителя на пистолете не было никакого — совсем. Он носил его скрытно, сейчас он был привязан резинкой в рукаве и при резком, выверенном, отработанном сотню раз дома движении руки он выпал в ладонь. Майор в упор жахнул в колено сидящего на соседнем сидении бандита, даванул на тормоз — и резко развернувшись, направил пистолет на сидящих на заднем сидении бандитов.

— Руки в гору, с. а! Завалю падлы! — по блатному взвыл он

— Э… ты…

Он нажал на спуск, пуля пролетела между головами, ударила в заднее стекло, моментально пошедшее трещинами. Рядом — визжал, схватившись на колено и сыпал какими-то гортанными, непонятными словами надежно обезвреженный убийца.

— Только дернись, с. а, пуля в башку! Глаза закрыл! Глаза закрыл! Ша завалю!

* * *

С угла улицы, от наскоро бронированного УАЗа — бежали нафары с автоматами — сотрудники Царандоя, афганской службы безопасности. Подбежав к машине со всех сторон, они взяли ее на прицел автоматов…

— Дреш!

Афганистан, Баграм. Аэропорт, спецсектор. 27 июня 1988 года

В Советском союзе — первоначально это было даже преимуществом, потом это стало одним из тяжелейших пороков — было как бы две жизни. Не одна, а две. Одна — правильная, цельная… как в кинофильме «Кубанские казаки» — с песнями, плясками, перевыполнением плана, светлой радостью труда. Вторая — с насильственной коллективизацией, председателями колхозов, академиев не кончавших с пролетарской ненавистью в глазах и четвертью самогона под столом, с дохнущим от голода скотом и бабами, впрягающимися в плуги как волы, с десятью годами за колосок… да чего там. Может быть, в тридцатых, сороковых, пятидесятых — это было и правильно, люди видели перед собой мечту, они смотрели этих Кубанских казаков, чтобы хоть на часок отвлечься от смертельно обрыдлого, промозглого и мерзкого существования. Но сейчас…

Предатели и убийцы, изменники Родины попали в руки к резиденту КГБ Телятникову, который тоже жил двумя жизнями — жизнью офицера госбезопасности, организатора разведсети и резидента и жизнью убийцы, саботажника и организатора наркотранзита, теперь еще задумавшего бежать на Запад. Окончательным сюрром было то, что полковника Телятникова подставил его непосредственный начальник, вовремя уехавший «на лечение в санаторий» генерал Шпонькин. Он знал не все — но знал достаточно, по крайней мере, знал, как отправить то или иное сообщение, чтобы испугать до смерти Телятникова. Потому что и сам отправлял сообщения в Москву «с оказией», помимо официальных каналов. Ему не понравилось то, что председатель ПГУ КГБ оставил Телятникова наедине с собой, это был явный признак того, что Телятников будет претендовать на его, Шпонькина место. И он сфабриковал записку (Пирожков и в самом деле лечился в ведомственном санатории и в самом деле получал посылки из Афганистана). Правда, генерал не знал, что в посылках тех — не валюта и драгоценности (такое шло из Западной Европы, все об этом знали, резидентуры использовали как закупочные конторы), а героин. Не мог он представить и того, что Телятников начнет убивать, думал — просто задергается, на чем-то проколется, опорочит себя. Может даже и сбежит. Но если бы даже и знал — все равно бы послал письмо, все равно бы обезопасил свое кресло. Кресло — свято.

Вот так и жили…

То, что четверо американских саботажников попали в руки Телятникова — тоже было случайностью — но ведь вся наша жизнь это бесконечная череда случайностей, верно? Саботажники попали в руки Кобальта, спецподразделения МВД, там просто не разобрались, кто к ним попал. Телятников — выдернул их через афганский ХАД, быстро сфабриковал нужные документы, запрос из Кабула. В Москву еще не отправили спецсообщение — а у Телятникова было что предложить за пришедших с той стороны боевиков. Никто и не подумал зачем резиденту КГБ пришедшие с той стороны боевики. Как зачем? Чтобы расколоть и звездочку на погоны получить. Или перевод отсюда…

А зачем они на самом деле нужны были Телятникову? Чтобы бежать, конечно. Ведь бежать из Кабула — совсем не то, что бежать из Афин или из… Парижа, к примеру. Там, если задумал бежать — улучил момент, проверил, нет ли слежки — и ходу до американского консульства или посольства. Если тебя не подозревают, за тобой не следят — то вероятность добраться практически стопроцентная.

А вот как прикажете бежать из Кабула? Ни посольств, ни консульств ведущих капстран нет, те, которые есть — просто связываться не будут, выставят за ворота. Бежать в Пакистан? Куда именно? Если раньше он знал все резидентуры, их адреса, к кому надо обращаться — Читраль, Пешавар, Исламабад, Карачи — то теперь все было разгромлено, американцы то ли восстановили резидентуры и разведпункты, то ли нет. Если и восстановили — то где именно? К кому обращаться? Как туда добраться — страна как осиное гнездо. С деньгами — его просто ограбят и убьют на дороге. В порту Карачи — советские корабли, советский разведпункт. В составе войск ООН — чехословацкие и восточногерманские парашютисты, при необходимости они организуют на него охоту по всей стране по просьбе «большого брата». Если даже ему удастся добраться до крупного города живым, осесть там, даже выйти на связь с американцами — поверят ли они ему. И как быстро отреагируют? Как смогут организовать операцию по вывозу? А ведь все будут решать хорошо если часы. Возможно, что и минуты. Остается только попытаться выехать в третью страну, оттуда попробовать бежать. Но количество стран, куда можно вылететь из Кабула строго ограничено, авиакомпании капстран на Кабул не летают. Да и при проходе через третью страну может быть куча проблем — от ареста органами безопасности этой страны с последующей выдачей СССР до перехвата на полпути сотрудниками внутренней контрразведки ПГУ. Переходов в последнее врем было много — и если резидент КГБ без санкции направляется в третью страну, сложить два и два проблемы не составляет.

А вот эти американские саботажники — если они пришли, значит, у них есть прямой выход на американцев, значит — где-то на границе ждет группа поддержки и с ней налажен контакт. Связь, пароли, точки инфильтрации. Это — все равно, что дорога Москва — Брест, не больше, не меньше.

Как Телятников догадался, что эти люди связаны именно с американской разведкой? А с какой же еще? Откуда еще ждать гостей, если буквально на днях в стране провалился и был захвачен высокопоставленный американский агент? Конечно, эти могли непосредственно быть связаны и с другой разведкой… с британской, например. Но в самом конце цепи на другой стороне — определенно американцы. И значит, этой линии можно доверять.

Из Кандагара — вылетели на самолете Як-40, который был закреплен за посольством и которым могла пользоваться кабульская резидентура. Самолет этот — был переделан уже здесь, салон был разделен кустарной перегородкой на две части. По странной гримасе судьбы — на родном самолете, одним рейсом везли и Цагоева, с которым еще предстояло разобраться и четверых подонков и предателей.

В Баграме, в спецтюрьме — Телятников долго колебался, чем заняться лично, а что — поручить другим людям. Что терпит отлагательство, а что не терпит. Решила все мелочь — Телятников вспомнил одного из задержанных. Как сотрудник госбезопасности — он вел оперативную работу по этому случаю: солдат Советской армии переметнулся на другую сторону, ушел в банду, там стал палачом, пытал пленных, выступал по радио, агитируя представителей кавказских и среднеазиатских республик переходить на сторону моджахедов. Дело было серьезным, резидентура КГБ просчитывала варианты ликвидации опасного перебежчика в Пакистане. Но он — своевременно вышел из игры, пропал из поля зрения. А сейчас оказалось — живой, гнида. Хоть и с пулей в ноге.

Такого как этот — просто так было не сломать. Поэтому — Телятников перед тем, как начинать работать — сказал дежурившим в спецсекторе солдатам сверхсрочникам избить захваченного чеченца. Все равно — пока не привезли из Кабула личное и разыскное дело, работать с ним по уму было нельзя. О том, кто перед ними — Телятников солдатам не сказал, иначе — убили бы. Солдаты эти — набирались из дедов, озверевших, потерявших друзей — и в то же время достаточно бессовестных, чтобы променять боевую работу на профессию охранников и палачей. Здесь, в Баграме — эти солдаты могли не бояться попасть на мину, на мушку снайпера — и в то же время им это засчитывалось как участие в боевых действиях. Вот только контролировать их было сложно… они прекрасно понимали, что начальство, что бы здесь не происходило — не будет поднимать шум. Телятников и сам их побаивался, потому что не мог контролировать. Они были слишком наглыми, чтобы подчиняться приказам и слишком тупыми, чтобы с ними можно было играть. Сказать, кто это такой — запинают до смерти и будут смотреть на тебя наглыми кобелиными гляделками.

Когда Телятников вошел в камеру, в которой лежал избитый, подраненый чеченец — даже ему стало не по себе. Пахло привычно до тошноты — нечистым человеческим телом, кровью, мочой — но было кое-что еще. Телятников думал, что знает, что такое ненавидеть — но, посмотрев в глаза лежащему на бетоне чеченцу, он понял — ничего он не знает про ненависть. Ровным счетом — ничего.

В руках у него было личное дело, но сейчас он понял — бессмысленно. Такого — бумажками не испугаешь.

— Добегался, Ахмедов? — спросил Телятников, начиная разговор

Чеченец — ничего не сказал. Только сплюнул на пол — смесь слюны и крови.

— Думаешь, игра закончена? Осталось — огрызнуться и умереть?

Видимо, именно усмешка Телятникова — циничная и понимающая, снисходительная задела чеченца. Он умел ненавидеть — но он не умел расчетливо ненавидеть.

— Сними… наручники… тогда… огрызнусь.

Телятников подошел ближе. Присел на корточки. Устанавливать контакт с агентом… с любым человеческим существом — нужно было, когда ваши глаза примерно на одной высоте. Надо было бы поднять этого урода в кабинет… но кабинет могут и слушать…

— Ни хрена ты не понял, урод … — сказал полковник — условия такие. Ты мне даешь контакт на американцев… какой у вас есть. Если он не срабатывает — я просто расскажу этим кто ты такой. Если ты мне соврешь — я просто расскажу этим кто ты такой. Мне насрать на тебя, на то кто ты есть, за то что ты сделал, на то что ты хочешь. Ты для меня — не более чем выход на американцев. Поможешь мне — останешься жив. Нет — сдохнешь. Времени тебе на решение — пока я не разозлюсь. Счастливо оставаться.

Телятников использовал единственный путь работы с кавказцами. С ними нельзя торговаться, им нельзя идти ни на какие уступки. Они слишком гордые и самостоятельные, чтобы понимать слово «компромисс» и сотрудничать, они просто хотят, чтобы все было «по ним». А этого — допустить нельзя. Ты просто ставишь условия — и заставляешь их выполнять без разговоров. Вот и все.

И не успел полковник Телятников дойти до двери, как за спиной послышалось.

— Русский…

Афганистан. Пограничная зона. 29 июня 1988 года

— Нормально, сэр? Поднимите руки. Выше.

Морской пехотинец в форме без знаков различия осматривал несколько неловко чувствующего себя в бронежилете ЦРУшника. ЦРУшник был массивный, высокий, плотный — жилет подобрали с трудом.

Полковник Корви свой жилет уже надел и сейчас проверял свой пистолет — новенькую, только что поступившую на вооружение Беретту перед тем, как положить ее в кобуру. Пистолет ему дали морские пехотинцы, им можно было доверять — любой морской пехотинец позаботится о своем оружии прежде, чем сядет за стол. Однако, полковник Корви побывал в горячих точках, применял оружие и знал, что никому и ничему доверять нельзя, а в работоспособности пистолета надо убедиться лично. Что он сейчас и делал.

— Попрыгайте, сэр.

ЦРУшник пробурчал под нос что-то нелицеприятное, неловко прыгнул. Потом еще раз.

— Пойдет, сэр. Самое главное — не лезьте под пули. При первом же выстреле просто падайте и все. Падайте на землю, где стоите. Морская пехота США позаботится обо всем остальном…

— Надеюсь…

— Сэр, мы сделаем, все как надо. Сержант!

Сержант — среднего роста крепыш с угрюмым и мрачным лицом заглянул в дом.

— Что с вертолетом?

— Все готово. Люди тоже готовы, сэр. Сэр, они ожидают, что вы скажете несколько слов…

— Сейчас, иду. Джентльмены, берите свое снаряжение и выходите…

Когда командир отряда морской пехоты вышел — Корви и ЦРУшник, которого звали Милтон Уорден — мрачно переглянулись.

— Черт, просто поверить не могу, что лезу во все это дерьмо… — сказал Корви

— Я здесь два года обретался до того, как все полетело к чертовой матери. Привыкайте. В таких местах ничего кроме дерьма нет, но мы должны тут воевать, если не хотим воевать в тихих балтиморских пригородах.

— Да уж…

* * *

— Джентльмены!

Усиленное отделение — шесть стрелковых групп по четыре человека в каждом — стояло у самого борта огромного Сикорского на котором они прилетели. Сильно пахло соляркой — запах остался после дозаправки, которую проводили в полевых условиях. Пилоты возились с машиной — но бортстрелок оставил свой пулемет и тоже прислушался

— Завтра нас ожидает великий день, джентльмены! Это день, когда мы, морские пехотинцы США можем показать, чего мы стоим. Завтра нам предстоит именно то, ради чего вас, сукиных детей, готовили. Ради чего налогоплательщики нашей великой страны выкладывали денежки, кормя и вооружая таких засранцев как вы! Завтра нам придется встретиться не с обнаглевшими латиноамериканцами! И не с косоглазыми ублюдками! Завтра нам предстоит встретиться с самым опасным врагом, который только может быть у морских пехотинцев США — с солдатами Советской армии!

Капитан морской пехоты, командовавший экспедиционным подразделение помолчал, чтобы все сумели оценить его слова

— Это так, джентльмены! Долгие годы мы готовились воевать с русскими! Возможно, день Д будет завтра. Мы должны будем обеспечить контакт наших высокопоставленных офицеров с русскими, а в случае если русские задумали что-то дурное — завалить их всех и спасти наших людей! Вот так, джентльмены!

Громкими словами — капитан скрывал свою неуверенность. Ему уже довелось побывать в перестрелке — но впервые он вел людей как командир. До этого — он просто ждал команды — а сейчас должен был командовать сам. Он прекрасно понимал, что за его ошибку — заплатит не он сам, как было раньше, а заплатят его люди. Возможно — все люди, он смотрел фильмы и знал, что такое коммунизм и что такое коммунисты. А завтра — ему предстоит столкнуться именно с ними.

Он оглядел своих людей — они стояли молча, почти не дыша и слушая его. Они верили в него — хотя ему исполнилось всего тридцать два года. Хорошо бы ему самому — верить в себя так, как верили в него его люди…

— … Я хочу, чтобы вы прекрасно понимали, что нас ждет. Завтра — нам предстоит встретиться лицом к лицу с фанатичными коммунистами! Их ни в коем случае нельзя считать глупыми или неумехами! Они умны, жестоки, коварны и настойчивы в достижении своих целей. Им нельзя отказать в храбрости и стойкости — в сорок пятом году их отцы и деды захватили с пол Европы, и лично я считаю, что с тех пор коммунисты стали только опаснее. Возможно, нам предстоит иметь дело с наиболее подготовленными их частями — с парашютистами или с отрядом коммандос. Они воюют здесь уже восемь лет и кое-чему научились, поэтому полагайте их равными себе по боевой выучке. Завтра перед нами будет достойный противник, джентльмены, победа над которым сделает вас одними из лучших морпехов за всю историю морской пехоты США.

Вы можете считать меня параноиком, джентльмены, но я считаю, что завтра у нас не будет легкой работы. Я ожидаю, что русские прибудут на вертолете, и его, скорее всего, будут прикрывать Хайнды. Вы видели этот вертолет на картинках, джентльмены, но вы не представляете, что этот вертолет может сделать с нами, если мы дрогнем и не сможем действовать четко и слаженно, единой командой. Поэтому завтра — мы берем четыре установки Стингер и по три контейнера к каждой пусковой установке. Я как следует хочу угостить русских ублюдков, если они вздумают шутить шутки с морскими пехотинцами США.

Для того, чтобы сделать свою работу, у нас будут две снайперские команды, джентльмены и четыре пулеметных расчета — это помимо ракетчиков. Все, что я хочу сказать, джентльмены — группируйтесь вокруг них. Защищайте их. Слушайте и поддерживайте ваших лидеров команд! Мы не знаем, что приготовили нам русские, но я могу сказать вам, что если будет бой — то он будет тяжелым и жестоким. И я хочу, чтобы каждый из вас перед взлетом еще раз проверил свое оружие, свое снаряжение и выслушал лидера своей команды. Мы сможем разбить комми, только действуя сообща.

И еще, джентльмены. Я хочу, чтобы каждый уяснил для себя — никакой стрельбы без команды. Мы дисциплинированная воинская часть, черт побери, и я хочу чтобы мы, даже если нам не придется столкнуться с русскими в открытом бою — продемонстрировали им это. Я не хочу, чтобы о морских пехотинцах пошла слава как о хулиганской банде. Поэтому — вы откроете огонь, только е6сли начну стрелять я или выпущу ракету или русские нападут на нас. Подчеркиваю — нападут на нас, одиночный выстрел не считается. Это всем понятно?

— Да, сэр — сказал сержант, стоящий со своими людьми

— Я ожидаю от всех от нас достойного исполнения своего долга. Происходить то, для чего нас готовили, то, ради чего мы существуем. И я хочу, чтобы мы показали себя, мать их, этих проклятых комми. Кто мы?

— Тигры!

— Кто мы, мать вашу!?

— Тигры, сэр!!!

* * *

— Черт, когда я это слышу, я не знаю, что мне больше бояться, русских или того, что один из наших морпехов от избытка чувств выстрелит мне в спину — попытался пошутить ЦРУшник

Полковник хмыкнул

— Ерунда. У рейнджеров вы бы оглохли. Или умерли со страху…

* * *

Время медленно останавливалось…замирало… как муха, еще дрыгающая крылышками из последних сил в липкой патоке — но в то же время понятно, что все уже кончено. Они летели в ночи к месту, где завтра развернется драма — и кое-кто уже приговорил себя к смерти, исполнил приговор, выкопал могилу и положил себя в нее. А кто-то — с лихой веселостью продумывал, как им завтра выжить…

Они шли след в след, волчьей цепочкой, по ночным горам — точно так же, как несколько дней назад шли, чтобы проникнуть в Афганистан русские. Первым шел парень со щупом, он искал мины и смотрел, чтобы впереди не оказалось каменной осыпи. Его прикрывал пулеметчик с М60Е3 — облегченным вариантом печально известной Свиньи, с которой морские пехотинцы намучались еще во Вьетнаме. Он продвигался примерно в пятнадцати шагах от сапера — чтобы иметь возможность эффективно прикрыть его и не попасть вместе с ним под одну очередь. Дальше следовал еще один парень, назначенный в пару к пулеметчику — он был вооружен карабином CAR с подствольником и нес дополнительно три снаряженные пулеметные ленты: пока пулеметчик вел огонь он должен был прикрывать его, а в случае ранения или смерти — заменить его. Дальше — прикрывая друг друга, след в след, с дистанцией около пяти ярдов — шли другие морские пехотинцы и сотрудники ЦРУ. Уорден явно не привык ходить ночью по горам, он ступал неточно и производил много шума — но с этим ничего нельзя было поделать…

В пограничную зону — они вышли с рассветом.

Чахлая растительность — дождя здесь явно не достает для нормального ее роста, но есть где спрятаться. Преддверие пустыни — с афганской стороны только хуже, там одна из самых страшных пустынь на земле. Даже сюда — доставало ее сухое дыхание: в пустыне было тепло, она была аккумулятором дневного тепла — и по мере того, как они продвигались вперед, они чувствовали, что становится хоть на пару градусов — но теплее.

На месте — перед офицером морской пехоты стала дилемма. Местность была не слишком то приспособлена для ее обороны — низкие холмы, которые предоставляют укрытие и им и русским, их можно обойти, за ними можно спрятаться, из-за них невозможно построить сплошную линию обороны. Локсен предполагал, что русские могли уже засечь их — и сейчас стягиваться сюда, чтобы взять их в кольцо. Он предполагал, что ему придется иметь дело с противником, у которого есть специальное оборудование для действий ночью и который умеет бесшумно, дисциплинированно и скрытно передвигаться на местности. Вполне можно было ожидать, что допусти они ошибку — и их просто вырежут, одного за другим.

Посоветовавшись с сержантом, капитан приказал готовить оборону с опорой на холмы. Три холма — он сделал каждый из них точкой обороны для двух стрелковых секций. В каждой из них — ракетчик со Стингером, еще один — он взял себе и решил, что это будет резерв. В каждой секции будет как минимум один пулеметчик и один снайпер. Холмы стояли рядом друг с другом и морские пехотинцы могли следить друг за другом, прикрывать друг другу тыл и оказывать помощь.

На холмах — он приказал оборудовать стрелковые позиции для пулеметов и копать окопы, пусть неглубокие — но окопы. Ракетчиков — их главный козырь, если русские пойдут ва-банк он приказал спрятать за гребнями холмов. За гребнями холмов можно будет спрятаться от огня русских с фронта и частично с флангов. Если же им не удастся завалить вертолеты — то прятаться больше будет не от кого…

Отдельно — он выставил снайперские позиции. Дал каждому снайперу пулеметчика в подмогу. Очень тщательно подобрал позицию для снайпера с RAI500 — у них была единственная на судне винтовка, предназначена для подрыв морских мин и он приказал взять ее с собой. Снайпер — может отлично отстрелять по зависшему или совершившему посадку русскому вертолету и сэкономить им ракету. Или две. Он точно знал, что патроном пятидесятого калибра — удастся вывести из строя русский транспортный вертолет или русские четырехосный бронетранспортер. Что же касается Хайнда, внушающего ужас огромного ударного вертолета русских — вся надежда была только на Стингеры. В свое время моджахеды подбили немало Хайндов с помощью такой вот штуки — а его морские пехотинцы умеют обращаться с ней намного лучше, потому что они — американцы. А не вонючие дикари.

Почва поддавалась трудно. Собственно, это была даже не почва. Это была корка — соль, принесенная из пустыни, песок и скудная, неурожайная земля. Здесь никто и никогда не пытался что-либо посадить — камни и отсутствие воды не оставляли шансов на урожай. Каждый камень, попадавшийся под лопату — приходилось откапывать и буквально выдирать из земли. Капитан работал вместе со всеми, потому что он считал — офицер должен подавать пример личному составу, с ним должно было происходить то же, что и с его солдатами. Офицеры, которые передоверяли грязную работу сержантам — рано или поздно оказывались в дерьме…

— Вот всем в этом… — проговорил он, вытаскивая камень и в кровь обдирая при этом пальцы — есть кое-что хорошее

— Что же, сэр? — спросил его снайпер, капрал-сверхсрочник Барнато. Винтовкой пятидесятого калибра распоряжался он — капитан отправил к ракетчикам сержанта, а сам решил контролировать капрала

— То… то каждый камень… идет в стену против русских — проговорил капитан, выкладывая камень на бруствер и пригребая к нему землю

— Умеете вы… и в дерьме найти монету, сэр…

— Пальцы… не лижи, Барнато. Боль не уймется, а трение об лопату будет еще хуже.

— Да, сэр…

* * *

Вертолеты они услышали ближе к полудню, когда еще не закончили. Русские выполняли договоренности, мать их. Капитан приказал всем залечь — и как и было оговорено бросил далеко перед собой шашку зеленого дыма. Та покатилась по пологому каменистому склону…

Вертолетов было два. На занятиях им показывали силуэты русских вертолетов — но эти похоже были новыми. Двумя винтами и коротким, широким фюзеляжем похожи на Гормон… но это точно не Гормон[141]. Что-то увеличенное в размерах, широкое, с типичными для русских вертолетов подкрылками и блоками НУРС под ними. Он видел новые вертолеты Сикорского, которые закупили для армии… тут было что-то подобное… как внебрачное дитя Гормона и Ястреба. Они выглядели уродливо… но страшно.

— Всем залечь, укрыться! — передал он команду по рации

Свистя винтами, вертолеты обошли их позицию — он не знал, заметили кого или нет. Скорость они не снижали, а на скорости — замаскированного пехотинца на земле не сразу и увидишь. Затем они сместились западнее, в сторону русской границы. Один… кажется завис…

— Сэр… — сказал его взводный сержант, здоровяк по фамилии Бренсон — один из вертолетов завис, высаживает десант. Второй прикрывает его.

— Бренсон… мать твою, не свети задницей!

— Я осторожно, сэр… Кажется… у этих парней полны карманы патронов…

Капитан и сам это видел. Он испугался… реально, впервые за очень долгое время испугался. Наверное, если бы они вступили в бой с русским вертолетами, он бы не так боялся. В бою там просто некогда бояться, мысли об одном — успеть и уцелеть. Ведешь огонь…до смертной вспышки в глазах. А тут… давящий на нервы звук винтов, ветер, рвущий склон и поднимающий пыль. Ракеты… господи, того, что было у русских хватило бы, чтобы сравнять с землей и вдвое большую по размерам позицию! Если они не смогут ударить внезапно… им кранты.

Звук вертолета начал отдаляться, он был уже не таким надсадным, как тогда когда он висел над склоном…

— Сэр… русские на земле, шесть человек… — доложил сержант — один в каком-то колпаке, как перед казнью. Вероятно один из наших.

Капитан выдохнул через нос.

— Я пошел. Сержант, примите командование.

— Есть.

* * *

Русский выглядел совсем не так, как представляешь себе русского. Среднего роста, чуть сутулый, в наброшенной на плечи легкой гражданской куртке. Обычное, довольно приятное лицо, серо-голубые глаза. Легкие почти белые туфли — именно от них полковник Корви не мог оторвать взгляда. Они тут — были совсем не к месту.

Скрытен, скрытно жесток, скорее всего, фанатичен. Старший офицер в звании не ниже майора — остальные с автоматами не более, чем его волкодавы. Такие — самые опасные, если на них давить — они гнутся, но не ломаются.

Русский спокойно, без тени страха смотрел на американца. Остальные — рассыпались и залегли, их было всего четверо, но капитан не сомневался — есть еще.

— Как я должен вас называть?

— Иван Иванович, если не возражаете.

— Иван. Разрешите Айвен, мне так проще.

Русский молча пожал плечами

— Я так понимаю, вы уполномочены обсудить условия обмена?

Русский подтолкнул пленного

— Забирайте

Полковник чуть отступил в сторону — могло быть все что угодно, в том числе — бомба на этом русском, которого он отправил несколько дней назад через границу. Господи… как же обосрались, в который раз уже обсираемся…

— Как это понимать?

— Как предложение забрать вашего человека. Он мне не нужен, забирайте…

Их человек — медленно, как слепой — шел вперед, щупая ногой землю перед каждым шагом. Он не верил, что выбрался…

— Где остальные? — спросил полковник Корви, чтобы выиграть немного времени и понять, с чего начать

— В тюрьме, у меня. Все живы.

— Им нужна медицинская помощь?

— Только одному. И она уже оказана. Их взяли чисто

Что происходит? Что, ко всем чертям, происходит?!!!

День окончательно вступил в свои права, солнце замерло в зените. Спиной — полковник чувствовал странную, жгучую тяжесть — перекрестья прицелов снайперских винтовок.

— Каковы условия их освобождения?

Русский иронично поднял брови

— Они вам нужны? Если вам нужен отработанный материал — я привезу их в следующий раз. Они мне не нужны.

— А что вам нужно?

Русский улыбнулся, какой-то невеселой, тусклой улыбкой

— Вы не спрашиваете, за что именно?

— Спрашиваю сейчас. За что…

* * *

Как ведут перебежчиков….

Сама система работы с перебежчиками — это тема отдельной книги, на обложке которой, вне всякого сомнения, будет красоваться как минимум ДСП — для служебного пользования. Работа с перебежчиком — целое искусство, в нем соединяется разведка и контрразведка. Поэтому — для работы с перебежчиком обычно выделяют целую оперативную группу, в которую включают и разведчиков и контрразведчиков.

Каждый случай с перебежчиком уникален сам по себе, но есть некие общие правила. Первое — это зафиксировать контакт, по возможности документально. Если перебежчик так глуп, что заранее назначает где-то встречу — то на этой встрече его обязательно фотографируют, по возможности снимают на видео и пишут звук. Часто перебежчики — люди с неустойчивой психикой, в Советском союзе есть смертная казнь для изменников Родины и поэтому — важно как можно быстрее отрезать для перебежчика все потенциальные пути к отступлению. Если и не в первую встречу — то во вторую.

С перебежчиком всегда контактирует только один офицер — именно тот, с кем впервые вышел на контакт перебежчик. Только если это уж очень неподходящая, неспособная развить и поддерживать контакт кандидатура — контактирующего офицера могут попытаться заменить. Никто не знает, что творится в голове у перебежчика, никто не знает, почему он решился на такой шаг, что он знает о своем потенциальном противнике. Может он где-то виделся с тем офицером, с которым идет на контакт или испытывает к нему чисто человеческую симпатию. Как бы то ни было — только в крайнем случае принимающая сторона может решиться на замену контактёра.

Очень важно выяснить, почему перебежчик решил сменить сторону. Но и торопиться с этим не следует — лучше задавать только наводящие вопросы и при наличии сопротивления — сразу прекращать. Это можно будет выяснить позже. Кое-что можно понять по косвенным признакам. Если человек настаивает на том, чтобы его забрали на другую сторону немедленно — значит, скорее всего, денежная растрата, возможны так же проблемы по работе, нужно смотреть, не сменился ли недавно резидент или руководитель этого человека. Если человек не настаивает на немедленной эвакуации — возможно, ему просто все надоело, существуют семейные проблемы. Нужно так же проверить — это если перебежчик выражает желание перейти на другую сторону за границей — не заканчивается ли у этого человека срок заграничной командировки. Если заканчивается — то вот и ответ, возвращаться в СССР, благословенный социалистический рай после загнивающего Запада мало кто хочет. А так — проблемы бывают разные. Например, проблема одного из перебежчиков и вовсе была в том, что он был тайным гомосексуалистом…

Сам по себе перебежчик не так ценен, как агент, способный к долгосрочной работе — и в самом начале нужно понять, кто к вам обратился. Какую должность он занимает в советских спецслужбах? Насколько он перспективен в плане дальнейшей работы? Если он малоперспективен — то его надо… вытаскивать сразу, это нужно для дестабилизации советских органов безопасности и пропагандистского эффекта — с драной овцы хоть шерсти клок. Но если перспективен — то очень важно добиться того, чтобы он остался и поработал на ЦРУ как крот… до тех пор, пока очередной Эймс не сдаст его русским…

В связи с этим — выяснить, почему человек решил перейти — все же нужно. Лучше всего задать вопрос, но не сразу, а уже после установления доверительного контакта. При формулировании вопроса ни в коем случае нельзя употреблять слова «измена» и «предательство», всегда говорят «выбрать свободу». Почему вы решили прямо сейчас выбрать свободу? Вы можете нам помочь, какое-то время, работая на нас в КГБ? А чем мы можем вам помочь? Если русский, к примеру, растратил деньги и сумма посильная для бюджета ЦРУ — лучше дать ее русскому с тем, чтобы тот внес ее в кассу и продолжал работать. Конечно, есть варианты, когда ничего сделать нельзя и нужно принимать решение сразу — берем или нет. Русские обычно за границей перемещаются небольшими группами, где каждый следит за каждым — и если русский оторвался от такой группы и прибежал в американское посольство или торпредство — выгонять его конечно нельзя, если он обладает хоть какой-то ценностью. Офицер, который принимает решение взять перебежчика обычно ставит на кон и свою карьеру — одной удачи может хватить для того, чтобы заметили и начался феерический карьерный взлет.

Если же есть несколько дней — то нужно попросить у русского подарок. То есть вернуться к себе и взять все что возможно, прийти не с пустыми руками. Документы, чертежи… любую информацию. Перед этим — в краткой доверительной беседе — попытаться понять, какого рода информацией может обладать потенциальный перебежчик и обрисовать, что нужно американской разведке. Мягко намекнуть на то, что от количества и качества информации будет зависеть вознаграждение. Так же обязательно надо попросить захватить с собой телефонные справочники, все какие можно. В традиционно закрытом СССР актуальный телефонный справочник — сам по себе ценнейшая вещь.

Есть еще одна проблема. Реальный ли это перебежчик? Или мнимый, которого послало КГБ с целью накормить американцев дезинформацией. Очень редко есть возможность выяснить это на месте, решения приходится принимать быстро. Выясняют это в ходе многомесячных допросов уже в свободном мире, иногда сопровождающихся пытками — конечно, не такими как в СССР, но по американским меркам пытками. Перебежчику об этом конечно не говорят, ведь ни один нормальный человек не выберет пытки.

Но проблема в том, что в игре с полковником советской государственной безопасности Телятниковым — все эти азы работы с перебежчиками ни хрена не годились, ими можно было вытереть задницу. Перед американцами был не ошалевший от воздуха свободы советский интеллигент — а матерый волкодав из советской госбезопасности, по скудным агентурным данным, какие были на него в ЦРУ — радикальный сталинист, сторонник жестоких методов…

* * *

Два человека сидели друг напротив друга в маленьком гостевом домике в паре десятков километров от советской границы и мрачно смотрели на папку с делом, брошенную на столешницу. Эту копию дела — в нарушение правил — привез сюда спешно прибывший из Лэнгли бывший начальник станции в Пешаваре Милтон Уорден. В углу, отгороженном повешенным белым полотнищем — спал перебежчик, уже допрошенный. Надевать на него наручники не решились, но у входа — занимали позиции двое бойцов Дельты

— И все равно не верю… — упорно сказал Корви, хлопнув рукой по столешнице — этот ублюдок задумал какую-то провокацию, и мы сейчас идем прямо в пасть медведю.

— Вы не знаете всего, полковник — ответил Уорден — в СССР идут массовые чистки, расстреливают людей. В отличие от нашей системы — у них КГБ позволено было хватать людей и расстреливать безо всякого суда. Телятников — продукт этой системы. Но сейчас — по нашим данным — армия, недовольная таким положением дел — напала на центральный офис КГБ в Москве и убила весь его руководящий состав. Фактически, в Советском союзе произошел государственный, точнее военный переворот, хотя об этом все заинтересованные стороны молчат. Сейчас военные и часть КГБ, которая перешла на их сторону — получила право расправляться со своими врагами и возможно Телятников — один из тех, кто почувствовал неладное. Тем более — Афганистан, здесь теперь всем заправляют военные, даже не коммунистическая партия. Он почувствовал, что дело дрянь и решил что своя шкура ему дороже. Я считаю, это не провокация.

Корви скептически хмыкнул

— За десять лет на переднем крае я научился не доверять русским, сэр. И вам доверять им не советую. Вы готовы взять на себя ответственность за контакт?

Уорден, которому после Пешавара уже ничего в плане карьерного роста ничего не светило — утвердительно кивнул головой

— Готов. Только надо как следует поговорить с вашим человеком, который вернулся оттуда. Обстоятельно поговорить. Надо переправить его на вертолетоносец, обстоятельно допросить.

Корви наскоро прикинул. Если этот ЦРУшник пойдет в лапы к русским и попадется — его проблемы, он взял на себя ответственность, и один ЦРУшник уже там сидит, будет и второй — для комплекта. Он сообщит в Пентагон, что предостерегал от доверия к русским. Если же это реальный контакт и им удастся вытащить на Запад русского резидента из Афганистана — никто не забудет о том, что их тут было двое, и операцию первоначально начинал — вообще он один.

В общем, что так, что так — в накладе он не останется.

— Но времени у нас нет.

— Черт, я знаю! — вскипел Уорден

— Что делать мне? — примирительно спросил полковник

— Оставаться здесь. Теперь это временный разведпункт особой важности. Дельта остается с вами, завтрашний вертолет привезет с собой все необходимое. Мы можем ожидать здесь всего, в том числе и рейда бойцов спецназа через границу. Нужно подготовить плацдарм для проведения операции. Возможно — удастся привлечь морскую пехоту, на вертолетоносце неплохие ребята…

Уорден хлопнул полковника по плечу

— Вы играете в покер?

— По пять центов за партию.

Уорден рассмеялся.

— Тогда вы меня поймете. Кажется, впервые за долгое время нам пошла масть…

Тот же день. То же место

Два человека. Только двое — в одном из самых страшных мест, которые создала на земле природа. Мелкие холмы, песок, почти нет никакой растительности. Тридцать — сорок миллиметров в год осадков — и то если повезет. Пятьдесят градусов днем и десять — ночью. Иногда поднимается жесткий ветер — а иногда бывает такой ветер, что если он застигнет тебя на песчаном месте — то погребет тебя под слоем песка. Вот — какой была граница в этом месте. Местом, где обычный человек — не имеет ни единого шанса выжить.

Скворцов — в их разведывательном дозоре был снайпером и он шел вторым, замыкающим в их маленькой походной колонне. Он был одет в афганскую форму, шерстяную, которую использовали коммандос армии Афганистана и которая идеально маскировала на местности, несмотря на то, что там не было искусственно нанесенного камуфляжа. Поверх — были грубо нашиты куски мешковины, выкрашенной в тот же цвет — растрепанной, распущенной, разбивающий привычный глазу силуэт человека на что-то непонятное. Поверх всего этого — было пыльное и старое пуштунское одеяло из шерсти верблюда, маскирующее на местности почти идеально.

Винтовка, которую нес Скворцов — была так же обмотана широкой лентой из пыльной дерюги и брошенная могла походить на ветку — хотя Скворцов совсем не собирался ее бросать. Винтовка была уникальной, выпускаемой мелкими сериями на Ижмаше. Спортивная Рекорд-1, только со спортивным оптическим прицелом шестикратного увеличения и магазинным питанием — магазин использовался от стандартной СВД, спортивный вариант винтовки был однозарядным. Прицел имел два «пенька» для стрельбы по обычной и движущейся цели типа «бегущий кабан» — Скворцов привык к такому еще в секции, другого было не нужно. Эта винтовка была много тяжелее СВД, она перезаряжалась ручным затвором как старая винтовка Мосина — но из нее опытный снайпер мог попасть в цель первым же выстрелом с расстояния в одну тысячу метров. Скворцов попадал и с тысячи трехсот — дальше уже были большие проблемы с патроном, пуля становилась неустойчивой. В отличие от стандартной армейской винтовки — ствол этот был нарезан с использованием старой, давно не применяющейся в серийном производстве технологии строгания и был оптимизирован под использование спортивного патрона Экстра государственного новосибирского патронного завода. С собой — он нес ровно сто таких патронов в пачках и магазинах и сорок патронов нес его напарник и второй номер. Еще — Скворцов нес пистолет АПБ и две запасные обоймы к нему, четыре гранаты РГД-5, двадцать метров веревки, японскую рацию, компас, остро заточенную саперную лопатку, самодельный, изготовленный в Афганистане нож, две самодельные емкости с водой и самодельный туристический сухой паек — благо в Афганистане с орехами и сухофруктами проблем не было. Всего этого — должно было хватить на неделю: по карте он знал, где источник и собирался при случае поохотиться или умыкнуть овцу.

Его напарником и вторым номером был Шило. Он шел первым, прокладывая путь снайперу и командиру группы. Он был одет в точно такую же афганскую форму и поверх нее точно такую же накидку, как и снайпер — потому что в скрытности снайпера нет никакого смысла, если его второй номер, наводчик и телохранитель выделяется на общем фоне как прыщ на заднице. Он нес бесшумный стрелковый комплекс Тишина -1: старый АКМС с прибором бесшумной стрельбы ПБС, бесшумный подствольный гранатомет Канарейка. Не Костер[142], калибр поменьше и заряжать подольше — но выстрелов из него не слышно совсем. Автомат числился списанным — иначе бы ему не дали прогуляться в Пакистан с совершенно секретным оружием.

Боеприпасы к этому ко всему Шило нес в самодельном лифчике, сшитом из грубой брезентухи самостоятельно, под свои габариты и свои нужды. Он был очень широким — не толстым, а именно широким и потому мог нести боеприпасов в немедленной готовности больше, чем обычный боец. Стандартный чи-ком[143] вмещал в себя восемь тридцатипатронных магазинов к АКМ — Шило нес десять. Из них два были — на сорок, пулеметные, один — с полностью трассирующими и пять — с патронами УС, уменьшенного заряда, за расходование которых надо было отдельно отписываться. Остальные — он набил трофейными китайскими патронами, один магазин которых уходил за пару банок лимонада Си-Си, за несколько — можно было и беленькой разжиться. Эти патроны — Китай поставляя моджахедам, они были дрянные и часто клинили автомат — но дело было не в этом. Дело было в том, что в нарушение Женевской конвенции у этих патронов были охотничьи пули с мягкой головкой, били они менее точно — но наносили тяжелейшие, с болевым шоком и последующей гангреной при несвоевременной медицинской помощи ранения. Солдаты тоже иногда надпиливали патроны, их наказывали — но если кто находил склад с такими патронами или снимал пару магазинов с убитого боевика — это было святое…

Еще Шило нес с собой пистолет ПБ и четыре запасных магазина к нему, шесть бесшумных гранат к Канарейке, по две РГД-5 и Ф1, старый штык-нож от АК-47, самостоятельно переточенный, саперную лопатку, две мины МОН-50, компас, японскую рацию, двадцать метров веревки, пять метров рыболовной лески, емкости с едой и сухой паек. Ну и еще, по мелочи, типа пуштунского верблюжьего одеяла, которое и упоминать не стоило — оно теперь входило в стандартный комплект спецназовца в Афганистане и могло служить и маскировкой и матрацем и одеялом при ночевке на земле.

В рейд они вышли три дня назад, замаскировали машину в чем-то, напоминающем сухое русло реки, которых здесь, в приграничье было на удивление много — и пошли. Они не выходили на связь, не требовали никакой поддержки, старались питаться тем, что можно найти здесь — например вчера ночью, они добыли трех змей, посолили, съели сырыми и выпили змеиную кровь. Они избегали населенных пунктов, не вступали ни с кем в контакт, не пытались кого-то убить — по крайней мере, пока. Они не знали, когда вернутся — но надеялись, что все-таки когда-то вернутся. Их задачей было — разведать обстановку в приграничье, поискать следы активности переправщиков и вооруженных банд в ближнем приграничье, попробовать отследить каналы переправки людей на ту сторону. То есть — на нашу сторону. Все это было необходимо для обеспечения работы разведточки ГРУ в приграничной зоне, недопущения проникновения мелких бандгрупп и прорыва крупных, для работы на опережение. Они не намеревались кого-то убивать — но, находясь в Кабуле, они просматривали альбомы с лидерами наиболее опасных бандгрупп, отрядов непримиримых, командным составом частей пакистанской армии, которые превратились в крупные банды и некоторые — объявили Советскому союзу джихад. Решение принимал Скворцов — если он увидит в прицеле что-то заслуживающее внимания и примет решение выстрелить — он выстрелил. Шило хорошо знал своего напарника — несмотря на то, что Скворцов происходил из московской интеллигентной семьи и был, что называется, маменькиным сынком — в критической ситуации он как-то собирался — и не промахивался. Совсем не промахивался — даже с запредельных дистанций. Так что — если он найдет себе цель и сочтет ее заслуживающей выстрела — он выстрелит и не промахнется…

Они еще не вымотались в походе. Вчера им удалось наполнить желудок полезным змеиным мясом и потому — даже с присущими походу нагрузками, они не чувствовали себя голодными и изможденными. Они шли осторожно, не торопясь, стараясь всегда находиться ближе к возвышенности, чтобы в случае чего их не прижали огнем внизу и не расстреляли сверху. Скворцов расчехлил прицел и постоянно останавливался и прикладывался к винтовке, чтобы рассмотреть то, что привлекло его внимание. Никто им не ставил задачи вернуться к такому то времени — когда будет информация, тогда и вернутся…

Местность шла вверх — со стороны Афганистана это была пустыня, ее назвали Регистан, одна из самых страшных пустынь мира, когда-то давно здесь видимо было дно мелководного моря. С пакистанской стороны — дорога поднималась в плоскогорье, но невысокое. Холмы, чахлая растительность, какие-то деревеньки, которые непонятно чем живут. Почти нет проезжих дорог — здесь нет транспорта, только ослы и мулы.

Они уже занесли на карту две деревни и шесть караванных троп. Потом остановились на ночлег. У них был прибор ночного видения, один на двоих, но лишний раз жечь его не стоило. Кроме того, ночью появлялись из нор змеи и идти было просто опасно. Змеиный укус выведет из строя на несколько дней даже при наличии противозмеиной сыворотки, это хуже, чем сломать лодыжку — они знали случаи, когда человек с тугой повязкой на сломанной лодыжке проходил несколько десятков километров. При укусе змеи даже если нет сыворотки — фокус в том, чтобы вскрыть ранку, высосать заразную кровь, лечь и не двигаться, чтобы яд не разносился дальше по организму. Их учил этому один старый змеелов — они познакомились с ним во время переподготовки в южном учебном центре спецназа. Но одно дело — лечь на своей земле, другое дело — на чужой. На чужой — оставаться в одном месте на несколько дней непозволительная роскошь. Тем более что тут нет пещер.

Поэтому, они нашли себе место и остановились на ночлег. Немного покушали, выпили по глотку изрядно соленой, противной воды, чтобы компенсировать потерю влаги организмом. Установили обе МОН-50 — они устанавливали их каждый раз, когда располагались на ночлег и утром снимали. Распределили время дежурства — просто спать было нельзя, кто-то должен был бодрствовать, заснул и все — хана. Скворцову выпало дежурить первым, Шилу вторым. Они на всякий случай поменялись орудием, Скворцов пристегнул НСПУ и пошел на позицию. Шило моментально заснул: четыре часа сна, это все, что каждый из них мог себе позволить…

И тот и другой — уже привыкли стоить по ночам на часах, ни одного из них не надо было проверять как новобранцев. Каждый из них что-то делал, чтобы не заснуть. У Скворцова было два излюбленных занятия — он отгадывал созвездия и писал стихи…

Получалось не совсем хорошо, не хватало врожденного чувства слога. Да и мозги в поисках рифмы постоянно сбивались на всякое непотребство. А это в стихах — не совсем хорошо. Тем более — посвященных женщине.

Так получилось, что нормальных отношений у Скворцова не было совсем. Была, конечно влюбленность… точнее не влюбленность даже. Родители пытались устроить брак с подходящей девочкой — из семьи зам министра. Потом — он пошел в армию, попал в спецназ — и больше уже не возвращался с войны. Девочка, конечно, не дождалась… да и он не слишком то печалился по этому поводу. Не было там никакой любви — разве что гормоны. Сейчас, он прекрасно понимал, чем бы закончилось — рано или поздно, гормоны бы взыграли, получился бы ребенок, а там брак про беременности и семейная ноша на всю оставшуюся жизнь. У родителей было то же самое — любви не было, только привычка. Но они не разводились.

Были, конечно, и чекистки. Это дамочки, которые за чеки отдаются, таких тут хватало. Некоторые — через себя всех офицеров полка пропускали, кто на квартиру копил, кто на машину. В основном это не считалось зазорным, господа офицеры и те не брезговали, чего уж простым солдатам. Скворцов попробовал пару раз — потом естественное омерзение взяло верх. Была Оля… медсестра из Винниц, которая тоже приехала сюда добровольно. У нее мать преподавала в консерватории, она была из интеллигентной семьи — и Скворцов покорил ее тем, что мог читать Теодора Драйзера в подлиннике и напеть по памяти кое-что из Баха. Получалось не очень… но как уж получалось. Получалось… они пошли в какой-то кишлак, там оказались духи. Когда десантники взяли кишлак — нашли и ее — бородатые изнасиловали ее все вместе и выпустили кишки. После этого — Скворцов продлился на сверхсрок и начал мстить. Жестоко мстить, по-настоящему — подготовка олимпийского юниора (а его вполне серьезно прочили в юношеский состав олимпийской сборной СССР по стрельбе) и особое умение сосредотачиваться, которому научил его наставник — в Афганистане помогали делать немыслимые выстрелы. Вот только — в душе оставалась сосущая пустота. И все равно — он подбирал слова для той, которая когда-нибудь эту пустоту заполнит.

Он так и подбирал никак не желающие вставать на свое место слова — пока подползший Шило не ткнул его в бок. Скворцов передал ему автомат — и пошел спать…

Когда кто-то начал трясти его — он не сразу понял, в чем дело. Четыре часа — организм подсказывал ему — не прошли. И, как и всякий невыспавшийся человек — от потребности проснуться до срока он испытывал вполне понятные чувства…

Шило, лежа на пузе на ухо, едва слышным шёпотом сообщил ему, в чем дело

— Духи. Много…

* * *

Это были не совсем обычные духи. Еще не рассвело — но Скворцов понимал это даже сейчас…

Лежа на брюхе, он смотрел на проходящую всего в сотне метров от него колонну. Ни одного осла — крупную колонну боевиков без осла или нескольких ослов представить почти невозможно. Идут грамотно, держат дистанцию. Туристские рюкзаки… большие. Были и такие духи, конечно — но большинство туристских рюкзаков не носило. Снаряжение духов более примитивно — чиком, четыре иногда шесть рожков, пара гранат, немного еды, фляжка и все.

Ракеты.

Он сразу опознал — ракеты, твою мать! Стингеры. В свое время за Стингера сулили Героя. Дали как же… Красной Звездой мать их отделались, крысы штабные. А тут — ракетная установка и не одна.

Дошло сразу — диверсионная группа. Серьезная. Стингеры, пулеметы, автоматы. Как минимум одна снайперская винтовка. Стингеров — четыре штуки. Идут на нашу сторону…

Или собираются сбить Скорпион.

Конечно, он знал о Скорпионах. Эти штурмовики — летали только ночью в приграничной зоне, их прикрывали настоящие асы из Мары — прошла информация, что американцы могут попытаться поднять группу с авианосца, чтобы сбить Скорпион. Очень уж они мешали — эти громадные махины, способные висеть в воздухе всю ночь и забить без поддержки до двух десятков караванов полностью переломили ситуацию. И хотя официально предельная высотность Стингера по данным НТР[144] четыре километра — в восемьдесят седьмом над Гардезом подбили идущий на высоте девять тысяч Ан-12[145]. Все дело в двух вещах. Первая — в горах разреженный воздух, сопротивление ракете в полете намного меньше, соответственно и летит она дольше и дальше. Вторая — пуски производятся с гор, соответственно — надо приплюсовывать, девять тысяч это ведь над уровнем моря, а не над горами.

На каких высотах ходят Скорпионы, как они работают — Скворцов не знал. И не хотел знать.

Он хладнокровно просчитывал ситуацию. Вызвать вертолеты? Нет, не получится. У них в машине был ретранслятор, рация, скорее всего, добьет, можно будет передать сигнал тревоги на Кандагарский узел Экрана. Но это не факт что поможет. Никто не рискнет из-за непроверенной развединформации отдавать приказ вертолетам пересекать границу. Тем более — если тут Стингеры. Собьют — вот тебе и международный скандал, нарушение советскими вертолетами пакистанского воздушного пространства, акт агрессии советской военщины. Их отдельно предупреждали — на границе на провокации не поддаваться, факты будут рассматриваться без скидок на прошлые заслуги. Джафар сказал просто — подыхать молча. Да еще — вертолеты с той же степенью вероятности могут причесать и их заодно, когда под брюхом четыре Стингера — разбираться особо некогда.

Дождаться светового дня — плохо, что на винтовке нет глушителя и ночного прицела, но делать нечего. Тихо подобрать позицию, выставить МОНки. Первыми загасить эмиров, затем — выбивать рядовой состав. Шило — поработает с ближней дистанции, у него глушитель на автомате — он поработает с дальней…

Можно было бы и так. Только вот их — двадцать семь человек. Против двоих.

И это какие-то странные духи. Будь это обычные духи с ослами, с напеванием под нос по время движения, с переговорами — он бы не раздумывал. Тринадцать человек на одного — ничто, если этот один — профессиональный снайпер.

Шило сжал ему локоть, проморзил — двадцать семь. Скворцов в ответ проморзил — иди за мной. Дождался, пока пройдут последние — и пополз следом, параллельно тропе. Что-то ему подсказывало, что надо быть предельно осторожным — если он встанет хоть на мгновение — его заметят…

И тогда — все…

* * *

Передвигаться — его учил майор Бекмурзин. Невысокий, жилистый азиат с узкими, хитрыми глазами и продубленной горячим ветром кожей. Пастух, охотник, ловец. Абсолютный профессионал — он мог быть под твоими ногами, и ты мог не заметить его.

Смотри на змею. Смотри, как передвигается змея. Смотри, как она замирает, когда боится быть увиденной. Смотри, как она караулит свою добычу на ветке виноградной лозы — ее не видит даже птица, присевшая на ветку отдохнуть. Сравни, как быстро может двигаться птица и как быстро — змея. Но помогает ли это птице?

Наблюдение за змеями — было одним из упражнений майора. Скворцова даже укусила змея, когда он смотрел за змеями в кустарнике.

Не торопись. Аллаху лучше видно, что произойдет — стоит ли торопить его волю.

Не делай резких движений. Человек — всегда был беззащитен перед хищниками, любое резкое движение — сигнал опасности, даже если человек и не смотрит именно в эту сторону. Если даже наблюдатель не увидит само движение — его мозг все равно зарегистрирует его. Он поймет, что что-то неладно, это будет мучить его, пока он не захочет разобраться. А накрыть склон из АГС — плевое дело.

Вот стол. На столешнице насыпан песок. Попробуй смахнуть его ладонью так, чтобы не осталось ни одной песчинки с первого раза. Не получается? Учись. Все делай тщательно, неторопливо, самым лучшим образом.

Скворцов подобрался к врагам настолько близко, насколько мог — пятьсот с чем-то метров. Ближе — не было удачной позиции. Кроме того, они выставили двоих наблюдателей — и эти парни знали свое дело. Они не курили шмаль, не пялились в небо — они постоянно осматривались. Знали, что глаз лучше всего замечает неладное боковым зрением. Их головы — никуда не находились в покое, они поворачивались из стороны в сторону с ритмичностью метронома.

Он тоже наблюдал. Ни в кого не целясь, ни на ком не задерживая взгляд — он знал, что опытный человек может почувствовать чужой взгляд и тем более — перекрестье прицела. Он пока оставил винтовку в покое и наблюдал через половинку морского бинокля. У них была морская подзорная труба — да Шило ее разбил.

Белые европейцы. И не совсем белые.

Он понял, кто это. Солдаты армии США. Самые настоящие. Двое — негры, еще как минимум трое не совсем белые — низенькие, со смуглой кожей, как наши кавказцы, не черные и не белые. Такое не может быть в пакистанской и любой из европейских армий. Только в американской.

Скворцова это не испугало — скорее озадачило. Спецназ готовился действовать именно против американцев, правда на западноевропейском ТВД. Искать ракеты, мобильные установки, взрывать штабы, устраивать саботаж на объектах жизнеобеспечения, поддерживать контакт с агентурой и сочувствующими из местных коммунистов. Они понимали, что им будут противостоять в основном американцы — в Европе было несколько американских дивизий, в Рамштайне было складировано американское ядерное оружие, готовилось размещение ракет средней дальности с ядерными боевыми частями. Понимали и были готовы противостоять им. Вопрос в том — что эти американцы делают здесь…

Разведывательные признаки. Он увидел за спиной одного из солдат винтовку с типично американской ручкой для переноски вверху — М16, короткий вариант. Он сам стрелял из такой на полигоне спецназа. Форма — американская, даже знаки различия есть… совсем охренели в атаке. Как говорили хулиганы, нарываясь на драку — по ногам как по асфальту. Тут — по чужой стране как по проспекту и тоже нарываются. Точно со Стингерами — он насчитал три позиции и запомнил где они — этих в расход в первую очередь. Он увидел пулеметчика — пулемет был немного не таким, какой он видел в учебнике, но похожим — тоже американский, наверное, новый. Знаки различия соответствуют морской пехоте США, силам, базирующимся в Японии. Совпадает… перебросили тех, кто был под рукой. Скорее всего — по воздуху, затем машинами — и вышли сюда.

Он не нашел человека в пакистанской военной форме или просто проводника — пакистанца — это не значило, что его нет, но это было хорошо. Дело в том, что если их нет — очень может так, что морские пехотинцы здесь на таких же птичьих правах, как и они сами. И им — стоит опасаться не меньше, чем советским и помощь к ним — быстро не придет.

Ракетчики, пулеметчики…

Потом он заметил командира. Или офицера, возможно сержантского состава. Опознал его по проседи в коротко стриженых волосах и по тому, как один из солдат явно спросил у него, что делать дальше. Похоже, офицер лютый, пистолета нет, такой же как у всех автомат за спиной, знает что к чему, не высовывается. Ну… как говорится, не обижайтесь, мистер, но если начнется — вы первый в расход и пойдете. Уж что-то слишком серьезно вы выглядите…

Единственное, что мешало ему принять решение — это то, что он не понимал, что происходит.

В принципе — их можно было выбить и на рассвете. Одного за другим. Шило подберется ближе и будет глушить из бесшумки, он — отработает по вспышкам. Если и не выбьет всех — то засаду однозначно обломает и возможный переход на афганскую сторону — тоже. Почувствует, что дело дрянь — отойдет, шарахаться по горам и искать его они не будут. На звуки боя — сбегутся местные, тут по первичным данных — до двадцати банд в приграничье, общей численностью две — две с половиной тысячи человек. Тогда еще вопрос — кто от кого бегать будет. И кому проще уйти — двоим или двадцати с убитыми и ранеными…

Но он ничего не понимал.

Они не пошли через границу. Если бы пошли — он бы последовал за ними и выбил на ровной местности одного за другим. Они не пошли. Они выдвинулись в пограничную зону ночью, чтобы быть здесь к рассвету. Зачем? Скорпионы днем уходят, зато появляются разведывательные самолеты. Его сбить? И какой в этом прок? Неужели один самолет — разведчик стоит четырех Стингеров и целого подразделения — ведь получается, это американцы рискуют международным скандалом, посылая сюда морскую пехоту? А если… даже разведчик их сфотографирует? А если они ввяжутся в бой с местными? Понесут потери, а то и вовсе будут разгромлены, кого-то возьмут в плен, пригласят репортеров — это что будет?

Какого хрена они остановились именно здесь. Какого хрена копают окопы и маскируются. От кого?

Единственно, что можно понять — они занимают оборону на восточной стороне холмов, фронтом на запад. В сторону афганской границы. Значит, объект их интереса — находится с той стороны, в Афганистане.

Что это может быть? Вертолет пограничного патруля? Чушь. Встречают агента? Сразу двадцать с лишним человек?

Нет, что-то реально непонятное. А раз непонятное — надо разобраться. Как сказал один умный человек — никогда не делай того, что хочет враг, даже если ты сам хочешь этого. Остается самая малость — понять, чего хочет враг. Какого черта ему надо.

Мелькнула дурацкая мысль — может, это наша разведгруппа, ждет вертолетов? Но какого хрена они переоделись в американцев, не в пакистанцев, не в моджахедов. Ведь это надо форму достать, оружие, документы. И негров еще…

Голова кипит. Отползти бы, выйти на связь, передать. А вдруг эфир слушает кто-то?

Хотелось пить. Но он лежал и смотрел. Увидев все, что ему надо, он просто лежал в состоянии полунебытия, не двигаясь даже пальцем…

Потом он услышал вертолеты.

Первой мыслью было — вызвали вертолеты, где-то засветились и теперь — поисковые вертолеты начнут прочесывать местность, искать их. Второй — по звуку… звук винтов не был похож ни на один из известных ему вертолетов…

Из-за холма — он не видел вертолетов до тех пор, пока они не подошли совсем близко. Это были русские вертолеты, спаренные винты — конструкция Камова, транспортно-десантные Ка-29 используются отрядами спецназа именно на юге, у них дальность в полтора раза больше, чем у милевских «восьмерок» и более мощное вооружение, позволяющее обходиться без сопровождения МИ-24. Ни с каким другим вертолетом эти короткие, широкие, до зубов вооруженные вертолеты спутать было невозможно, и нигде, кроме как в СССР их не было. Так все таки — ряженая разведгруппа. А как же негры?

Он заметил, что один из зенитчиков — прячется за гребнем холма и разложил решетку. У Стингера сбоку на пусковом устройстве есть складывающаяся антенна, перед пуском ее надо разложить. Разложенная антенна — признак готовности выстрелить в любой момент, на наведение — требуется несколько секунд, не больше. Он по миллиметру повернул винтовку и посадил голову зенитчика на пенек основной марки прицела.

Только попробуй, ублюдок. Только, с. а попробуй.

В Советской армии снайперов учат прицеливаться с одного глаза, так же и в спорте. В Афганистане давно поняли, что целиться надо с двух глаз и это едва ли не единственное из стрелкового дела, чему Скворцов научился в армии, а не в СДЮШОР — школе олимпийского резерва. Сейчас он целился именно так — нужно просто уметь сосредотачиваться на том, что видишь одним глазом и «смотреть, но не видеть» вторым. Как переключатель в голове — смотришь то вооруженным глазом, то невооруженным. Сейчас он посмотрел левым — и увидел, что один из вертолетов завис и по тросу спускается человек. И еще он увидел цветной дым от шашки. Сигнал, обозначили посадочную площадку. Это может значить, что вертолеты летели, не зная точно, где им придется высадить десант. Обычно, если площадка заранее подобрана — ее обозначают менее заметными способами, тем более — на чужой территории…

Он уже не целился. Он смотрел невооруженным глазом — и видел, как из вертолета спустился еще один человек, а потом — спустили что-то вроде длинного мешка.

Большого.

Он начал отползать назад. Потому что не видел со своего места, что происходит на склоне холма, над которым завис вертолет. А видеть — должен.

Надо спешить.

Он рискнул — начал отползать быстрее. Если бы наблюдатель смотрел на него — он бы его мог обнаружить. Но наблюдатели тоже были людьми — их внимание было нацелено на вертолеты, они смотрели в небо.

Понятно одно — своих с готовым к бою Стингером — не встречают!

Холм — скрыл его, он смог перевернуться на спину как жук — и только сейчас ощутил, как болит все его тело, все мышцы, как они затекли от долгого лежания. Впрочем — и то что он сделал сейчас было ошибкой: на вражеской территории всегда, не исключая ни единого момента надо вести себя так, как будто ты под прицелом.

Шило — шумно перекатился рядом.

— Тихо!

Хотя сам только что нашумел

— Це что за хрень… — спросил Шило, мешая русский и украинский, как всегда в минуты волнения — шо це таке?

— Не знаю…

Судя по гаснущему звуку винтов — вертолеты уходили, уходили на запад.

— Пошли.

— Ты что, охренел, Старшой?

Скворцов сделало то, что в такой близости от противника делать ни в коем случае было нельзя. Он встал на ноги. Побежал вниз, к подножью холма, пригнувшись — но все же побежал. И если сейчас появится вертолет или у этих… то ли американцев, то ли черт знает кого есть вынесенный пост наблюдения — он попал. Но… кто не рискует, тому и спирта разведенного, с самолета слитого не достанется.

Шило последовал ха ним, оглядываясь по сторонам и держа оружие наготове.

— Ты… чего… задумал… Старшой.

— Смотри по сторонам. Надо их обойти.

Скворцов чувствовал, что дело неладно. Надо посмотреть — кто это прилетел с советской стороны. Это что за контакты. В Кабуле его не ориентировали на работу против КГБ — но он чувствовал, что что-то неладное происходит. Непонятное, подозрительное — и потому неладное.

Дошло же до того, что местный генсек предал? Дошло. Дошло до того, что метлу в Пакистан генерал угнал и экипаж убил? Дошло. Дошло до того, что один член Политбюро в Америку сбежал, а второго — к вышке приговорили за измену Родине? Дошло. А если и тут такое же? Надо бдительным быть.

Только бы успеть…

* * *

Успели. На позицию он выдвигался по миллиметру — американцы совсем рядом, смотрят именно в направлении на запад и он — как раз попадает в поле бокового зрения, на линию огня пулеметчиков и снайперов. Это тебе не со спины заходить. Одному заорать и огонь открыть — все. Приехали.

Шило даже на позицию не вышел. Остался внизу, прикрытый холмом — на всякий случай. У него останется возможность маневра, чтобы не случилось.

Медленно. Еще медленнее. Еще…

Будь как ветер. Как змея. Как скользнувшая по стерне мышь…

По миллиметру он начал устанавливать винтовку.

Есть. Установил…

Почти опоздал. Но — именно почти.

Он увидел семерых. Чуть подальше — еще троих. Трое были с оружием, они прикрывали встречу и никто не видел его. Они занимали невыгодную позицию и целились снизу вверх, в американцев. Нет, не в тех, которые занимали позиции на холмах. А тех, которые стояли открыто и о чем-то разговаривали с русскими. Видимо — как последняя гарантия. Мол, устроишь ловушку — может, меня твои люди и замочат — но сам при этом умрешь. Американцы тоже взяли на прицел русских — и не замечали распластавшегося справа на холме снайпера.

Русские. Трое. Ни один из них не был в военной форме — но как минимум двое военные. Это видно по тому, как сидит на них гражданская одежда. Одному куртка мала, у другого — наоборот, болтается. Набросили на плечи первое попавшееся, если бы носили постоянно — нашли бы себе по размеру. А тут — на один раз…

Третий. Этот и есть главный — потому что он стоит чуть впереди и разговаривает с американцами. Хорошо разговаривает — без лишних драматических жестов, наверняка даже голос не повышая. Этот одет в свою одежду, которую он носит постоянно и которая удобна для него. Легкая куртка, спортивная, белая рубашка, брюки, ботинки… гражданские, но на шнуровке, с ноги слетать не будут, даже если придется бежать.

Скворцов перевел прицел выше…

Лицо… в профиль, совершенно обычное. Может быть, на той стороне шрамище в полрожи, но вряд ли. В органы с такими броскими приметами фиг возьмут. Обычное лицо, насколько можно судить, ничем не примечательное. В толпе раствориться — да запросто. И одет как командированный в Кабул — с базара, но скромно…

Скворцов немного изменил положение винтовки, чтобы рассмотреть американцев.

Трое. Один военный и двое гражданских. Точнее — один гражданский, один ни то ни се. Одет вроде как гражданский, легкая светлая куртка — апаш, джинсы, по размеру подходит… вот только когда смотришь на него, приходит в голову мысль встать и отдать честь. Значит, военный. Среднего роста, тоже неприметный, на лице — многодневная щетина, не брился дней десять, не меньше. Второй — здоровый, под метр девяносто, плотный, чисто выбритый — или достойно несет бремя белого человека, либо — прибыл только что, в то время как небритый — местный резидент.

Или… небритый — прибыл раньше, что-то нашел, установил контакт с кем-то, доложил наверх — и прибыла подмога со старшими по званию во главе?

Рассуждения в стиле Шерлока Холмса? Да, но они иногда бывают верными. Да и просто — не позволяют мозгам паутиной покрываться.

Третий — военный, камуфляж, причем не пустынный, а обычный, для леса. И у других американских военных — тоже. Тоже только что прилетели? И готовились в спешке, не успели сменить обмундирование на подходящее для данного ТВД? Или — отвлеченные рассуждении а-ля Шерлок Холмс?

А это что за чертовщина?

Человек — и на голову надет мешок! Самый настоящий мешок, надевается сверху, закрывает верхнюю часть тела и привязывается веревкой на уровне повыше локтей. Свободный конец веревки берешь в руки и ведешь… так духи перемещают пленных и рабов, один раз они наткнулись на такое.

Вот только нахрена на этом человеке — советские десантные полусапоги, а?

Все интересатее и интересатее, как сказала бы Алиса, провалившаяся в нору.

Он снова решил рассмотреть главного среди советских — потому что то, что он видел сильно напоминало акт предательства. И вовремя! Как раз в этот момент, советский начал поворачиваться, чтобы уходить — и на какой-то момент повернулся к Скворцову лицом. На момент — достаточный, чтобы он увидел его лицо через прицел. Пусть с шестисот метров, пусть всего с шестикратным увеличением — но увидел.

И запомнил.

Советские начали отходить. Американцы тоже — но пятясь спиной. Под тридцать американцев опасались всего шестерых русских.

Появились вертолеты. Американцы уже исчезли за гребнем холма, их никто не преследовал. Вертолет завис, с него сбросили веревочную лестницу и советские, один за другим начали залезать в вертолет.

Вертолеты ушли в сторону советской границы.

Скворцов лежал неподвижно еще целый час. Потом начал отползать…

Шило залег у подножья холма, бросив вокруг себя веревочный аркан — чтобы не лезли змеи, насекомые и прочая неприятная живность…

Скворцов перевернулся на спину, потом сел, отдыхиваясь. Все это время — он едва дышал, опасаясь, что противник может заметить малейшее шевеление — и теперь никак не мог насытиться простым воздухом.

— Что там? — негромко спросил Шило

— Ерунда какая-то. Наши и американцы. Какая то встреча.

Шило помолчал. Потом сказал

— Я номера вертаков запомнил. Вертаки наши…

— Еще бы не наши…

Номера вертаков. Любое задействование вертолетной техники фиксируется. Что-то не верится, что вертолеты закреплены за этими. Зачем им? Приехали в Кандагар, пробили выделение летных часов, полетели. Спецназу вертолеты с боем закрепляют, проблем не только у командиров всех рангов.

— Что делать будем?

— Стукни на базу.

Шило достал рацию — маленькую, без антенны всего то размером с половину кирпича, каждый боец носить может. Выдвинул антенну. Настроил канал…

— Кирпич шесть, я Странник. Кирпич шесть, я Странник, ответь… Кирпич шесть…

Кирпич шесть — был позывным разведточки ГРУ. Каждый месяц он менялся по произвольной схеме. А вот люди — свои позывные меняли очень неохотно, считалось, что сменить позывной — все равно что имя свое сменить.

— Ну?

— Ну запряг. Не ловит ни хрена. Помехи одни, мать их…

Это могло означать все что угодно. Начиная от того, что горы глушат сигнал — и заканчивая тем, что работает глушилка.

— Совсем ничего? Погоняй по эфиру.

Шило погонял, вслушиваясь…

— Совсем…

— Выходим — решил Скворцов — по пути попробуем. С какого-нибудь возвышения…

— На выход идем?

— Да…

* * *

На полпути — они вышли на холм, еще раз взялись за рацию — на сей раз связь установилась неожиданно легко. Возможно, у Шило просто была неисправна рация.

— Странник, я Кирпич шесть, прием.

— Кирпич шесть, дай двадцать восьмого.

— Странник, удерживайте линию.

Почему Джафар называл себя двадцать восьмым — они не знали. Но так было — в переговорах частенько проскакивало «двадцать восьмой» и даже просто в разговорах — называли точно так же.

— Двадцать восьмой на связи — услышал Скворцов через несколько минут

— Двадцать восьмой, я Странник. Наблюдал американцев на границе, возможно, морская пехота США. Принял решение отойти к границе.

— Ты что там, обкурился? — не соблюдая дисциплину связи, спросил Джафар — или солнце голову напекло?

— Никак нет. Наблюдал американцев, двадцать шесть человек. Сейчас они отошли вглубь пакистанской территории…

— Докладывай толком!

— Есть…

* * *

— Товарищ полковник…

Телятников вздрогнул. Он сидел в кабине Тойоты, просто закрыв глаза и приходя в себя. Контакт с американцами отнял у него намного больше сил и спокойствия, чем он хотел бы показать. Он не был смелым — хотя никому и никогда не показывал свою слабость. Отходил всегда молча и в одиночку — а полчаса под прицелом — кого угодно выведут из себя.

— Тебе какого хрена? — грубо спросил он у своего подчиненного

— Тащ полковник, там Склянский. Говорит, срочно…

Полковник посмотрел на своего подчиненного в упор

— Исчезни

Тот повиновался. Знал — когда у шефа такое настроение — с ним шутки плохи. Вдох-один-два-три-четыре-пять— выдох. Пошли.

Склянский сидел в своей комнате. Пил финское баночное пиво Коффа, которое Телятников привез ему в подарок из Кабула. Присосался… подождать не может, с..а.

— Что там? — грубо спросил Телятников. Склянский был в деле — он и контролировал здесь таможню. После того, как накрылись пути через Джелалабад и через северные провинции — этот для героина, поступавшего в СССР и дальше оставался единственным.

— Только что отследили контакт. Конкретный такой контакт, а.

— Хватит пиво жрать! — заорал Телятников, побелев от злости — какой такой нахрен контакт!

— Щас, покажу. На посту пленка.

Как и было положено — в разведточке КГБ был оборудован пост прослушивания. Просто так — сюда было не попасть. Кто много болтал или вдруг вспоминал про моральный кодекс строителя коммунизма — того находили на улице с перерезанным горлом. Недалеко от базара — а чего хотели, душманы, однако. Кто держал язык за зубами — получал в месяц больше, чем какой полкан в Кабуле. Чеками.

— Вышли все!

Все — относилось всего к одному человеку на посту прослушивания, лысоватому мужику лет сорока. Тот немедленно поднялся и вышел.

— Ну, что?

Склянский достал пленку — писали здесь на древний как дерьмо мамонта пленочный, катушечный магнитофон, неспешно установил катушку. Промотал пленку до нужного места, нажал на клавишу воспроизведения. После первых же слов Телятников побелел как мел…

С. и! Выследили…

Фрагмент длился восемь с секундами. Писали плотно, без перерыва — дальше пошло на урду.

Выследили!!!

— Когда… Когда это писали? Когда? — у полковника едва ли зубы не щелкали от страха и озлобления

— Только что. Повезло — я слушаю записи дважды в день, оператор записал, хоть и на русском, не на урду.

С. и

— Только что это когда?

— Два часа, не больше.

Есть время. Можно успеть.

— Машина есть?

— Можно найти.

— Так подними задницу, с. а!

Не дожидаясь, пока Склянский сообразит, Телятников выскочил из помещения радиоточки, отделенной стальной дверью с мощным засовом.

— Грешнов! Грешнов, с. а, хватит жрать!!!

Из кухни вымелся Грешнов, на ходу вытирая жирные от плова губы рукавом.

— Где Баранец?

— Так… по малой отошел, тащ полковник — глупо улыбаясь, сказал Грешнов

— Гони его сюда! Живо!

Грешнов, глядя на трясущиеся губы «тащ полковника» побежал ходкой рысью.

Так… спокойно… спокойно!

Судя по тому, что он услышал — это не целенаправвленное выслеживание, просто повезло. Груши… уроды е…ые, не сидится на ж. е ровно, шастают в приграничной зоне. Надо было соображать, что если где-то есть удобный лаз, то им и другие могут воспользоваться, да поздно уже теперь. Самое х…ое — то что этот урод видел мое лицо. Через прицел — но видел, гаденыш. И еще х…ей, что он видел передачу. Арестованный числится за ним, здесь он царь и бог и может делать все. Что угодно — но до первой проверки из Москвы. А как только приедет проверка, выяснит отсутствие арестованного. Ах, он задействован в операции? А где позвольте план оперативных мероприятий? Кем и когда он утвержден. Ах, не утвержден… а это что за самодеятельность такая? Вот тебе — и привет из Москвы.

Твою мать!

Так… Так, так, так…

ГРУшник докладывать не будет. Не та масть, пока это всего лишь рассказ, пустые слова. Всех выдрессировали давным-давно — всякую ерунду наверх докладывать не будут, а то так взгреют — света белого не взвидишь! Сначала он дождется своих ухорезов, потом все аккуратно выяснит и еще вопрос — будет ли докладывать. Но ему — в подвешенном состоянии висеть никак нельзя. В несколько дней — все решится.

Итак, он никуда наверх не доложил. В разведточке ГРУ есть пост прослушивания… не может быть, чтобы не было, армия КГБ не доверяет и старается иметь свои источники информации. Значит, два источника утечки — эти два ковбоя и персонал разведточки ГРУ.

С..а.

— Тащ полковник.

Полковник посмотрел на своих подчиненных так, что они невольно попятились.

— На той стороне кто старшим был? — спокойно спросил он

— Я, товарищ полковник — ответил Грешнов.

— Ты смотрел по сторонам? Мы никак не засветились?

— Никак нет, товарищ полковник. Там только американцы были. И все.

— А Баранец, Демьяненко — тебе не докладывали о том, что видят постороннего? Или прикрытие. Ничего?

— Так точно, ничего…

Хлестко раскатился по двору звук пощечины.

— Тогда какого хрена нас спалило ГРУ? — процедил Телятников

— ГРУ? — ощутимо заволновался Грешнов — да быть того не может…

— Ублюдки, мрази, с. и, сучье племя… Только что поймали эфир — ГРУшники базарят о нашей ходке на ту сторону. Обсуждают, что за хрень. Чувствуешь, чем пахнет? Стенкой пахнет! Для всех нас стенкой пахнет! Только и смотрите, б. ь, где что тиснуть!

— Тащ полковник, да не было там никого!

— Ты еще мамой поклянись! Гога — докажи теорему Пифагора — мамой клянусь! Придурки! Что делать будем?!

Придурки униженно молчали

— Значит, так. На чем уехал Демьяненко?

— На Тойоте, тащ полковник

— УАЗ, значит, здесь. Берите тачку, переодевайтесь в форму, дуйте в пограничную зону. Карту помните?

— Так точно.

— Прикинете, где они будут выходить. По материалам перехвата — у них тачка замаскирована где-то. Скорее всего — как раз напротив лаза. Просто так там не ездят… мин полно, потому и попрут по дороге. Перехватите их и разберетесь. Сделаете под нападение духов, ясно?

— Ясно, тащ полковник

— Смотрите у меня. Мы все — в г…е по уши. Они и вас видели. Сделайте чисто, чтобы комар носа…

— Есть!

— Какого хрена стоите?!

Грешнов с Баранцом — побежали в дом переодеваться. Полковник постоял, тяжело как после бега дыша, потом направился в помещение радиоточки.

Склянский был там.

— Дай…

Склянский протянул бобину с пленкой. Поплелся следом.

Телятников вышел во двор — и в это же время выскочили Грешнов с Баранцом. Машина — как нельзя кстати, разъездная в штабе в Кандагаре, по документам ВАИшная. На людях полковника — был стандартный камуфляж советской армии… остановятся.

Только бы не упустили гады.

Под тяжелым взглядом Телятникова — Грешнов с Баранцом завели машину, и вымелись со двора виллы

Телятников — аккуратно смотал всю пленку с катушки под ноги. Щелкнул зажигалкой и смотрел, как пленка корчится в огне, превращаясь в пепел. Потом протянул пустую катушку Склянскому

— Понял?

— Я… молчать буду.

— Поздно — безжалостно припечатал полковник — ГРУшники молчать не будут. Разбираться надо. Сейчас.

Склянский промолчал, потому что не знал, что сказать. «Русский» по пятому пункту, он был трусливым.

— Кто такой Джафар?

— Он … свихнутый, совсем. Майор, бывший дэ-ша-бе[146]. Его духи как смерти боятся.

— Берет?

— Нет… вы что…

— Колется. Нюхает? Бухает? Товар через границу тягает? Хоть что-то?

— Да нет… вроде.

— У бабки в огороде! Ты соображаешь, баран, что на соседних крюках висеть будем! Ты что — думаешь, чистеньким выскочишь?!

— Да что вы… Сергей Викторович…

— Думаешь… Вы все, с. и, думаете. Да не выйдет. Индюк думал — в суп попал! Щас это быстро — раз — два и к стенке.

Склянский с ужасом молчал — он только что понял, что вляпался во что-то более серьезное, чем контрабанда. До сих пор, он думал, что на той стороне была встреча с поставщиками товара. Их товара…

— Значит, на чем взять Джафара не знаешь? Денег он не возьмет. Никаких. Так?

— Ну… так.

— Не нукай, не запряг! Что ты нукаешь? Как баба! Офицер государственной безопасности, твою мать!

Телятников хлопнул ладонью по колену.

— Ладно! Тогда будет по-плохому. Ты говорил про то, что с Атабаем в близких. Есть понимание. Было?

— Он… помогает кое в чем. Ну и я — ему.

— Ему деньги нужны?

— Да.

— У него людей сколько?

— Под сотню, наверное.

— Я не про это. Сколько он сможет быстро собрать?

— Человек двадцать сможет.

— Что за люди? Сорбозы?

— Да всякие. Бывшие сорбозы, крестьяне. Но ядро — все из Мармоля[147], это я точно знаю.

— Пошли.

Они прошли в здание, в кабинет Склянского, где стояла и его кушетка и его стол со стулом и запасная рация. Полковник открыл своим ключом сейф и начал выгребать пачки денег.

— Но это же… за товар, тащ полковник.

— Ничего. Перебьются пока. Подгони машину, поедем…

* * *

Атабая, которого советская разведка не могла найти уже несколько месяцев — они нашли меньше, чем за час.

На старой, раздрызганной советской Ниве они доехали до базара и заперли машину. Деньги были сложены в мешке, который переодевшийся погрязнее полковник нес в руках — никто и подумать не мог, что там не дешевое шмотье или жратва на продажу, а больше полумиллиона афгани. Склянский шел первым, протискиваясь между афганцев и поминутно вытирая лицо платком. Полковник шел следом. Он запоздало продумал, что это может быть сигнал — но говорить об этом Склянскому, что-то спрашивать или выспрашивать — было большой ошибкой. В приграничье заговорить по-русски на переполненном базаре — не лучшая идея.

Склянский свернул к дукану, перед которым в пыли лежал ковер. Потоптанные ковры — в этой части света ценились гораздо больше новых…

Торговец — худенький, неопределенного возраста, с узким, крысьим личиком и разночинской бороденкой — поднялся им навстречу

— Салам алейкум

— Ва алейкум ас салам…

Склянский и этот торговец заговорили на языке, который немного опешивший полковник не сразу смог распознать. Это был не пушту, не дари, не урду. Наконец он понял — иврит! Торговец тоже был евреем, и они говорили на иврите! Иврит он не знал — и оставалось только настороженно слушать, но не разговор — а то, что за спиной, пытаясь услышать осторожные подкрадывающиеся шаги.

— Нужный человек занят — сказал Склянский

Полковник вытащил пачку банкнот, специально припасенную в кармане, протянул ее торговцу — дукандору. Светить то, что было в мешке — было форменным безумием.

Последовал новый этап переговоров на иврите, потом продавец оглушительно закричал — и появился бачонок. Бачонок как бачонок — худенький, смуглый, босоногий…

— Надо идти с ним. Он покажет дорогу.

— Рахмат…

Ведомые бачонком — они вышли с рынка. Заплутались по улочкам старого города — одинаковым, осоловевшим от жары, скрытым высокими заборами. Город был молодым, быстро растущим — большая часть домов была построена в последний год и кто тут жил — никто не знал. Во многих местах продолжали строить.

Советских — не покидало ощущение злобного взгляда в спину. Эту землю можно было завоевать — но нельзя было покорить…

Но они продолжали идти.

Бачонок шустро свернул в один проулок, образованный стройкой и уже построенным домом. Заколотил в ворота, новенькие, только поставленные, еще пахнущие свежей краской.

Из ворот — выглянул усатый нафар с автоматом, с ним заговорили сначала бачонок, потом Склянский. Оба на пушту. Телятников вспомнил, что по разведданным у Атабая — в банде одни пуштуны…

— Атабай нас примет… — сказал Склянский.

Телятников — шагнул вслед за Склянским во двор — и почувствовал, что справа кто-то есть. Повернуться не успел, приклад автомата уже опускался. Последней мыслью было, что вот так все и бывает…

* * *

Очнулся он от того, что кто-то плеснул ему на голову холодной воды из кувшина. Обожгло рану, там где приклад автомата вошел в соприкосновение с головой, Телятников от этого очнулся, завозился…

Кто-то толкнул его, не пнул, а именно толкнул

— Бас дый[148]!

Его подняли, но не на ноги, просто чтобы он мог сидеть. Кто-то похлопал его по щекам.

Телятников открыл глаза. Сознание постепенно возвращалось. Перед ним — сидел невысокий, рябой, бородатый человек с черными, жесткими как речные голыши глазами.

— Цок ди[149]?

— Шурави… — сказал Телятников

И тут же — хоть голова и болела зверски — почувствовало мгновенную вспышку страха со стороны афганца…

Боитесь, с. и…

Телятников опустил глаза на коврик, где лежал вывернутый мешок и деньги, которые он принес.

— Зачем ты силой отобрал деньги, которые я нес тебе? — спросил он

— Зачем ты пришел, шурави? — спросил афганский главарь.

От него пахло чем-то кислым… запах человека, который не моется и не стирает одежду черт знает сколько времени. Глаза — как у настороженной, щупающей носом воздух мышки, высунувшейся из норки. И вот с этими — мы воюем?

— Чтобы найти друзей.

— Шурави нам не друзья.

— Твои слова — опережают твои мысли…

— Шурави не ищут здесь друзей. Они бомбят. Зачем ты пришел… — упрямо повторил командир боевиков.

— Если я не найду здесь друзей, я хочу найти здесь работников. Мне нужны люди, которые сделают для меня работу за плату.

Телятников незаметно повел глазами. Склянского не было. Похоже, что ублюдок имел какие-то по крайней мере выходы на Атабая — но никаких контактов с ним не имел. Зато — писал хорошие отчеты в Центр, мать его. Этот жид на базаре держал нос по ветру, а Склянский — все сплетни переписывал в дела агентурной разработки. Липачество, вот как это называется. Все КГБ построено на липе, липуют все, разведчики, контрразведчики. Сами выдумывают источники, заводят ДАР[150], личное и рабочее дело агента, сами пишут сообщения, дают задания агенту, получают поощрения. Свихнуться можно. Это все не слишком то опасно — до тех пор, пока ты не идешь на контакт на основании такой вот липищи, и не попадаешь на явочную квартиру моджахедов.

— Если я не найду здесь друзей, я найду работников — повторил Телятников.

— Какая работа, шурави? Ты в своем уме? Никто из нас не будет работать на неверного!

— Асадулла будет недоволен — назвал Телятников человека с той стороны границы, бывшего офицера пакистанской таможни, сейчас — ответственного за прохождение контрабанды на эту сторону границы.

— Мне нет дела до Асадуллы.

Телятников — поднял руку, показал на свои часы — новые, японские, массивные. Такие здесь еще не продавались.

— Говори погромче. Асадулла будет лучше слышать.

Афганец побелел от страха. Он знал, кто такой Асадулла. Здесь он вряд ли достанет — а вот родственников в лагере беженцев зарежут.

— Что тебе надо шурави? — сказал он.

— Выполнить работу. Если сделаешь ее хорошо — у меня найдется и другая такая же. И ты будешь под защитой. Другие шурави тебя не тронут.

Афганец почесал в бороде

— Кого надо убить? — с обезоруживающей прямотой сказал он.

— Ты знаешь шурави по имени Джафар?

Афганец покачал головой.

— Нет

— Не знаешь?

— Я не хочу убивать Джафара, русский.

— Почему?

— Потому что он узбек. Он не просто шурави. Если другие узбеки узнают, что я убил Джафара — они будут мстить.

— Я заплачу тебе полмиллиона афгани.

— На эти деньги не купишь себе жизнь, русский.

Телятников прикинул — выходило хреново. Но решать проблему было надо.

— Тогда сделаем вот как. Я пойду с тобой. И я убью Джафара. Пусть мстят мне. Если тебя спросят — ты скажешь, что ты его не убивал и не солжешь. Так тебя устроит?

Афганец снова почесал в бороде.

— Согласен, шурави.

Телятников, голова которого за время разговора пришла в относительный порядок — начал делить деньги, бросая одну пачку Атабаю, другую — в мешок.

— Что ты делаешь, шурави? — забеспокоился афганец. — Разве мы не договорились?

— Эта работа стоит дешевле. Если ты не хочешь убивать Джафара — я убью его. А ты заплатишь мне половину от того, что взял от шурави…

* * *

Границу они перешли чисто. Когда то давно — здесь было минное поле, но его снесли, когда орда пакистанцев рванулась на запад. Новое пока так и не поставили, в нескольких местах заминировали с вертолетов — но они карту минных полей помнили. Да и мины эти — были видны, так что при должной внимательности — не подорвешься.

По своим следам — брошенные в нужных местах камни — они вышли к вади и Скворцов залег по снайперской винтовкой. Шило пополз вперед, осторожно пополз, в подозрительных местах тыкая перед собой шомполом от автомата. На машину мог наткнуться кто угодно — духи, афганские пограничники, наша группа дальней разведки. И сделать могла все что угодно — заминировать подходы, саму машину, устроить засаду. В Афганистане — все надо делать тщательно и осторожно — если не хочешь лишиться ноги или головы…

Шило подполз к машине, проверил ее. Маскировали они ее ночью, но сейчас, под вечер — было видно, что замаскировали нормально, качественно. Сначала — он проверил, нет ли мин — ловушек, потом — аккуратно смотал и убрал масксеть.

Порядок…

И пришлось несколько сотен метров продвигаться по руслу, пока они не нашли место где выехать. Шило был за рулем, Скворцов шел впереди, искал подходящий выезд на дорогу и заодно проверял, нет ли мин. Мины здесь могли оказаться в самом неожиданном месте.

— В ночь едем? — Шило озабоченно взглянул на часы

— Если поднажмем — до спокоек выскочим на трассу…

Спокоек — такой у советского спецназа был черный юмор. На советском телевидении была передача «Спокойной ночи, малыши» с Хрюшей, Степашкой и мультфильмом. В Афганистане — этим термином обозначался час, после которого каждый, кто оставался в приграничной зоне на открытой местности — оставался там на свой страх и риск. Вылетающие из Ташкента Скорпионы как раз к этому времени успевали дозаправиться и занять позиции согласно плану прикрытия границы. И тот, кто не спрятался на ночь — рисковал получить приветствие в виде снаряда из пятидюймовой гаубицы или сотню — другую снарядов из скорострельной авиапушки. Об этом — знали все десантники и спецназовцы и без крайней нужды на ночь в пограничную зону не выходили. А если и выходили — то с обязательным предупреждением и маяком — стробоскопом с красным светофильтром — чтобы за кого другого не приняли…

Но по трассе — не работали никогда. Там были блокпосты, чужие там не ходили. Так что — кто успел до спокоек выскочить на «американку», трассу «Кандагар-граница» — мог считать, что спасся.

Ехали как обычно здесь — с опущенными до предела стеклами и приоткрытыми дверьми — чтобы в случае чего успеть вовремя выскочить. Ехали быстро…

— Старшой.

— Чего?

— А ты это… опять продлеваться будешь?

— Ну… наверное.

Скворцов просто не мог себе представить — как он вернется в Москву. Все там было каким-то ненастоящим, дешевым… мерзким…

— Ты, Старшой, хоть меня пожалей … — сказал Шило — хоть немного продыху дай. Так ведь и не женюсь. Так — вернусь, десантный китель, ордена… все дивчины мои. А так…с тобой разве что по ранению на Родину выберешься…

— Язык прикуси! — сухо и жестко сказал Скворцов

— Да брось… с тобой до самой смерти не умрешь.

— Прикуси, сказал!

— Ну во, во… — Шило демонстративно прикусил кончик языка и тут же взвыл от боли — колесо напоролось на камень, машину тряхнуло

— Твою мать…

— Болтай поменьше. Вон, иди к Анахите. Она ты думаешь, просто так к нам зачастила, а?

— Скашешь тоше… — прошипел Шило

Амина — была комсомолкой из группы защитников революции и учительницей. Если в Кабуле это было просто опасно — то в Кандагаре — смертельно опасно. Одной из причин, почему началась эта война, почему в нее было вовлечено такое количество людей — было то, что пришедшие русские дали свободу женщинам. Еще в семьдесят девятом — перехватывали листовки, на которых намерения русских (шурави) обозначались пропагандистами предельно четко — отнять у народа Афганистана землю, золото и женщин. В семьдесят восьмом — землю бежавших баев раздали крестьянам и тут же начали отбирать обратно, в колхозы — даже нищие батраки, которые работали на бая за две трети урожая возмутились этому, потому что отнимали и их крохотные наделы… произошло примерно то же самое, что в СССР при коллективизации, с той лишь разницей что во время коллективизации кулакам не помогало ЦРУ США. Золото — золото отняли только у тех, у кого оно было — но отняли. Отняли у мулл … а ведь каждую пятницу все афганцы шли в мечеть на намаз, и что они там слышали. И, наконец женщины. С детства, любой афганский мужчина, пусть даже нищий, забитый батрак, целующий след на земле, оставленный чувяками бая знал, что есть на земле существа еще более забитые и жалкие чем он — это женщины. Отношение к женщине в Афганистане за пределами относительно вестернизированного Кабула было традиционно скотским. Новорожденных девочек нередко убивали. Подросших — откармливали и продавали на базарах на вес — считалось, что чем толще женщина, тем больше она сможет вскормить детей. Женщина, вышедшая замуж не имела никаких прав, муж даже мог безнаказанно убить ее. Когда в гости в дом приходили чужие люди — правилами афганского этикета требовалось не просто не здороваться с женщинами дома, но не замечать, что они вообще есть. Женщин собирали в гаремы, у богатых людей они насчитывали порой по несколько десятков женщин — и получалось, что многим мужчинам женщин не доставалось вообще. Малолетних девочек часто насиловали — главным насильником-педофилом Кабула перед приходом коммунистов был купец Керим Бай, оргии на вилле которого собирали немало народа. Захаживал туда и будущий неформальный лидер Пешаварской семерки, студент теологического факультета Кабульского университета Бурхануддин Раббани, которого выгнали из университета именно за это, а не за выступления против власти…

Пришедшие коммунисты провозгласили равенство мужчины и женщины, запретили гаремы, сделали уголовно наказуемой гомосексуальную педофилию (бачабозы). Как тут не взбунтоваться мужчинам? Женщины же — стали вернейшими сторонницами революции, они шли в армию, в органы власти, в группы защитников революции, стояли по ночам на улицах городов, ожидая выстрела в спину. Была женщина — генерал, командовала десантным полком особого назначения (коммандос).

Такой была и Амина. Девушка из богатой купеческой семьи стала убежденной коммунисткой. Она по собственной инициативе решила стать учительницей и пойти в глухой уезд, чтобы преподавать там детям. Отряд советского спецназа вошел в кишлак следом за бандой моджахедов. Шило тогда не запомнил учительницу — а вот она как оказалось, его запомнила. И узнала — в Кандагаре уже после афгано-пакистанской войны.

Вот только Шило — плохо знал язык и вообще смущался, когда Амина начинала с жаром что-то ему доказывать. Он был домостроевцем и как-то не привык, чтобы женщина так активно выражала свое мнение. Вдобавок — за связь с афганкой, любой афганкой — могло сильно нагореть…

— Внимание, впереди — сказал Скворцов.

А это еще что за явление Христа народу…

Здесь никто никогда не ездил и тем более — не останавливался. Здесь просто было слишком опасно: граница рядом, налетит банда, схватит, руки в ноги — и поминай, как звали. Не в Пакистан же вторгаться. Тем более опасно было — ездить здесь в советской военной форме и на советской машине… он сам никогда не стал бы разъезжать тут в таком виде. Все дело в том, что хотя афганцы и провозглашали себя коммунистами — на самом деле коммунистов тут было с гулькин…

Понятно, в общем.

И тем более диким — было увидеть прямо в пустынной местности, посреди едва заметной дороги — машину советской ВАИ!

Совсем ох…ли…

Это был УАЗ. Не новый, с локальным бронированием, машина быстрого реагирования — а старый, с брезентовым верхом. Около него — мужик в советской военной форме, автомат АКС-74У и жезл. Самый обычный, советский полосатый жезл гаишника.

— Совсем ох…и — сказал Шило, снимая ногу с педали газа — им то что здесь надо.

— Готовность! — напряженным голосом сказал Скворцов.

— Ты чего…

— Движок не глуши!

Щелкнул предохранитель Стечкина.

Мужик в форме был странным, но явно русским. Форма, довольно неаккуратно надетая, одна пуговица не застегнута, возможно, сорвана. Рожа красная — как из бани, глаза белые, как обширянные. Но русский, в этом нет сомнений — Скворцов узнал бы духа. Из-под панамы — выбиваются совсем не по уставу длинные, белесые волосы. На севере Афганистана есть племена, в которых много светловолосых людей — наследие со времен Александра Македонского — но это был советский. И вид его и то, как он стоял и форма — все было советским.

— Старший лейтенант Сивцов, представился он — документы.

— Ты что, мужик, охренел? Варяг!

Слово «Варяг» было кодовым словом, означающим выполнение специального задания, оно менялось каждый месяц.

— Документики все же предъявите. Тут контра[151] должна идти.

— Тут… — начал Шило

Скворцов заметил движение боковым зрением — как тень мелькнула. Одновременно мужик — начал вынимать руку из кармана.

— Вспышка!

В Афганистане на это слово все более — менее опытные реагировали на инстинктивном уровне, на уровне подсознания. Вспышка — значит, вспышка от выстрела реактивного гранатомета. В таком случае — любой водитель что есть дури давит на газ, стараясь сбить прицел снайпера и уйти от выстрела, учитывая что реактивная граната — не пуля — иногда это удается. Машина стояла на передаче, движок работал — и Шило инстинктивно втопил…

Жахнул выстрел, почти в упор. Скворцов почувствовал, как обожгло шею сзади…

Ранен?

На адреналине — он высунул руку со Стечкиным и выстрелил несколько раз подряд. В ответ — ударил автомат…

* * *

Баранец даже не сразу понял — что и как произошло.

На том, чтобы проверить документы и только потом стрелять — настоял именно он. Они не знали, на какой машине будут спецназовцы, но подозревали, что они будут явно не в советской военной форме. Стрелять по каждому встречному — сам потом и виноват будешь, тем более что они не были до конца уверены, что выбрали правильную позицию. Операция, подготовленная в спешке ничего кроме неприятностей не сулила. Поэтому — они договорились так, что Грешнов спрячется за машиной с автоматом, машину они поставят так, чтобы его не видно было с дороги. Сам Баранец встанет у дороги с жезлом. Советские привыкли ко всякому бреду, они остановятся и либо предъявят документы либо пошлют их на три всем известные. В любом случае станет понятнее — то или не то. Тогда Баранец улучит момент, выхватит Макаров из кармана и расстреляет и пассажира и водителя. Грешнов подстрахует на случай, если машина все же попытается прорваться.

Но все планы — пошли к черту. Два человека, афганская форма коммандос без знаков различия, бороды, белый пикап Тойота. Баранец до самого конца не был уверен, что это — то что они ищут, уж больно натурально выглядели эти двое — чистые афганцы. А они — заподозрили — таки неладное…

Он выхватил пистолет и выстрелил навскидку почти в одно мгновение с тем, как пассажир крикнул по-русски и машина — тронулась. Первая пуля попала… кажется в пассажира вторая — в стойку. Он выпустил третью и четвертую. Одна попала в задний борт пикапа, выбив искру, четвертая — в заднее стекло кабины. Длинной очередью из автомата ударил Грешнов — но машина продолжала разгоняться, чуть виляя…

— Попал!?

— Да!

— Кой … да, они уходят!

— Я попал!

— Б…! В машину!

Баранец прыгнул на заднее сидение, Грешнов был уже за рулем — и тут дало знать то, что они так поставили машину. Они ее поставили с тем расчетом, чтобы подъезжающим не был виден спрятавшийся за машиной стрелок — но теперь им требовалось развере6уться на сто двадцать градусов. А УАЗ с локальным бронированием — был перетяжеленным и то и дело скисал. А если колесо в песок попадет или в глубокую яму — вообще слезай. Приехали…

— Жми!

— Заглохни, с. а! Козел!

Грешнов изо всех сил давил на газ, машина разгонялась тяжело, передачи едва втыкались…

— Уйдет же. Уйдет!!

— Глохни, падаль! Пока я тебя не пристрелил как собаку!

Пикап впереди едва виднелся…

— Может позвонить…

— Да заткнешься ты…

Больше шестидесяти УАЗ не жал никак, стрелка температуры масла упрямо ползла к красной черте…

— Они сворачивают! П…ры, они сворачивают!

— Стреляй!

Баранец открыл тяжелую, неудобную бронированную дверь справа, сделал несколько выстрелов, пока из-за колдобины дверь не ударила по стволу автомата, сбив прицел. Последний выстрел пришелся черт знает куда.

— Попал?!

— Да!

— Х… ты попал!

Отворот на едва заметную проселочную дорогу, идущую неведомо куда и раньше использовавшуюся караванщиками — они едва не пролетели мимо в сгущающейся темноте. Машина сразу пошла тяжелее, скорость начала падать. Движок уже кипел…

Караванщики…

Грешнов остановил машину.

— Чего? Они же уйдут!

— Да заглохнешь ты, или нет, дубина!?

Грешнов выскочил из машины. Белого пикапа впереди — уже не было видно. Ублюдки побоялись выскакивать на трассу, может быть — решили, что впереди засада. А может — еще почему. Как бы то ни было — японский пикап легко пройдет по песку, только давление в шинах приспустить, а бронированный УАЗ на первых метрах сядет — не вытащишь.

— П…ры!

Грешнов вернулся в машину, набросил гарнитуру рации, стал «ловить эфир» — он уже точно знал, что делать. Опасно, но другого выхода не было.

— Экран, Экран, прошу срочной связи, Экран, прошу срочной связи.

Его не было в списке позывных южного центра Экран, центра координации действий спецназа и авиации — но он знал, что и как сказать.

— Экран, неизвестной станции — спрыгнул с частоты! — пробился через помехи раздраженный голос

— Экран, у меня нет здесь позывного, работаю по коду Восток — 555, повторяю, Восток — 555.

Код Восток-555 был общеафганским кодом высшего приоритета, его знали очень немногие. Конечно, и резиденты КГБ с помощниками…

— Станция, вызывающая Экран, продолжайте.

— Нахожусь по пограничной зоне, восточнее Спинбулака. Выполняю специальное задание. Обстрелян духами. В настоящее время тергруппа прорвала заслон, уходит на запад — северо-запад, одиночная машина типа пикап, в кузове взрывчатка. Как понял?

— Станция, вызывающая Экран, вас понял.

— Экран, приказываю принять меры к уничтожению прорвавшихся моджахедов, задание высшего приоритета. Санкция по коду Восток — 555, как понял.

— Станция, вызывающая Экран, вас понял. Перенаправляю Скорпион. Если вы в пограничной зоне — немедленно обозначьте себя, повторяю — немедленно обозначьте себя.

— Экран, вас понял…

* * *

— Сильно?

— Да нет… — Шило крепился, но было видно, что попало ему прилично. Пока непонятно, то ли пулей, то ли осколками стекла — но если в шею, то хрен редьки не слаще…

— Кой хер нет, дай помогу.

— Да отстань!

Машина уходила в пески.

— Отстали?

Скворцов посмотрел назад. Ему самому — досталось прилично, как доской сзади приложили…

— Не видно.

— Что за п…ры?

— Не знаю. Наши.

— Точно наши?

— Да точно, точно…

Скворцов взялся за рацию и тут…

Шило со всех сил нажал на тормоз. Так, что их обоих вперед шатнуло, только Скворцов приложился куда сильнее, потому что он не был пристегнут, а вот Шило — каким-то образом оказался пристегнут. Это при том, что в боевой обстановке, когда обстрел и экстренное покидание транспортного средства — возможно в каждую минуту. Скворцов, уже раненый и ошалевший — приложился до крови и прежде чем успел среагировать — Шило перегнулся, протянул руку, дернул за ручку двери и сильным толчком выпихнул своего командира наружу. Прежде чем Скворцов успел среагировать — машина уже тронулась!

— Э! Брат! Брат!

Машина уходила в пески.

— Ты чего!? Брат!

Он был так удивлен, что даже не разозлился, ни на секунду не подумал о предательстве. Черт, это же был Шило, с которым они ходили на ту сторону нитки, с которым они были советниками у Масуда и в Пакистане перебили больше сотни духов, с которым они попали в плен к духам и потом их вытащили, с которым они попали в группу спецназа, с которым они взорвали секретный пакистанский ядерный полигон и обеспечивали переправку в Пакистан ядерных мин. Наконец, с которым они… Шило мог предать его на каждом шагу, мог предать десятки и сотни раз до этого, мог просто сунуть ему в бок заточку, когда он отвернется. Он мог убить его столько раз, что сейчас то что произошло — его друг просто выпихнул его из машины — не укладывалось в голове.

— Ты чего, брат…

Нога подвернулась и он упал, сильно хряснувшись всем тело, даже не сгруппировавшись. Машина была так далеко, что он не слышал даже шума ее мотора.

— Ты чего, брат…

Но вместо этого — он услышал кое-что другое. Что-то среднее между раскатами грома и львиным рыком, грозный, жуткий, заставляющий вжаться в землю звук. Он поднял голову — как раз для того, чтобы увидеть, как с окончательно потемневшего неба ударила ослепительно яркая, прямая молния и разбилась где-то впереди, разбившись на тысячи огненных брызг…

Болело, саднило все тело — но сильнее всего болело что-то внутри. Тяжело было дышать. Тяжело было думать.

Тяжело было жить.

Как же ты, брат…

* * *

Усиленным бампером — пикап Симург снес ворота виллы, в которой находилось представительство ГРУ в городе. Несколько боевиков с автоматами бросились к двери. Один из них — дернул на ручку и… отлетел вместе с дверью и двумя своими сородичами, изрешеченный осколками МОН-50, установленной на растяжку. В вопросах безопасности — Джафар придерживался мнения писателя Уильяма Блейка — дорога крайностей приведет к храму мудрости.

— Аллах Акбар! — взвыли боевики и еще один — упал, прошитый автоматной очередью из окна.

— Дасти! — закричал кто-то — дасти![152]

Маленькое стальное яблочко полетело через разбитое окно в комнату. Грохнуло — почти без огня и дыма. Автоматная очередь — свалила еще кого-то, сунувшегося в коридор

— А!!! Шайтан!

* * *

Джафар, голый по пояс, с босыми ногами — метнулся в крайнюю комнату меняя рожок в автомате на свежий, примотанный изолентой. Он прекрасно знал, что его ждет в плену, и сдаваться живым не собирался.

Дав еще очередь в коридор, чтобы не слишком лезли — он захлопнул дверь комнаты.

Пять секунд! Уже четыре!

Нащупав кольцо гранатного запала — он дернул и тут же отскочил за стол, который непонятно как прошел в дверь — добротное, массивное, советское, кондовое сооружение.

Громыхнуло — так что уши заложило. Больно дало по ушам, все маленькое помещение заполнилось пылью и дымом. Голова шла кругом…

Этот тайный ход для эвакуации он продумал заранее. Двери в дом сзади не было, значит, никто не будет ставить сюда людей, перекрывать это место. На этом он и сыграет…

Несколько небольших саперных зарядов, вмурованных в стену еще при строительстве виллы, взрывная сеть и детонатор — стандартный гранатный запал…

Прежде чем пыль улеглась — босыми ногами по битому кирпичу, ничего не видя он рванулся вперед — как обложенный волк в дыру в цепи стрелков. Из дыры — пахнуло воздухом, чистым ночным пустынным воздухом, он знал, что почти вырвался. Несколько секунд, пока духи просекают что к чему — и он будет далеко…

Протиснувшись в образовавшееся отверстие, он выбрался из обложенного дома, сделал шаг, другой — свободен! И тут — длинная автоматная очередь на полрожка откуда-то слева — скосила его, бросая на землю.

Он пришел в себя от яркого света фонаря, светящего прямо в лицо. Больно не было, он не чувствовал боли, он вообще не чувствовал ничего ниже шеи. Было только досадно на то, что он так дёшево купился.

И на то, что он так и не узнает — где допустил промах.

— Он? — спросил кто-то по-русски.

— У-у-у… шайтан!

Грохнул выстрел, прямо перед глазами просверкнула вспышка — и он навсегда ослеп…

Афганистан, борт Кандагар — Мазари-Шариф. 01 июля 1988 года

Американцы совершили ошибку. Одну — но большую и привычную для них, они постоянно её совершали. Когда к ним приходил русский, такой как этот полковник, про него никогда не говорили, что он совершил предательство, вообще — слово «предательство» в ЦРУ не употреблялось. Всегда использовалось выражение «выбрал свободу». Он выбрал свободу. А ошибка была в том, что они и в самом деле в это верили. Что полковник государственной безопасности Сергей Телятников, на совести которого были убийства своих же — раскаялся в том, что помогает в контрабанде наркотиков. Смешно — но американцы верили, что так может быть. Иначе — они не были бы американцами…

На самом деле — Телятников был хоть и подонком — но в то же время профессионалом. Ни один дилетант не смог бы удержаться несколько лет в Кабульской резидентуре, где провал означает не высылку из страны — а ножом по горлу на каком-нибудь базаре. Или автоматную очередь с крутого горного склона. Свои действия — и действия возможных противников он просчитал с филигранной точностью. Он прекрасно знал систему и ее главный закон — дерьмо всегда стекает вниз. Его начальники выйдут из воды чистенькими, а его — вызовут в Москву и по дороге из аэропорта исполнят. Сделают под автомобильную катастрофу. Но он этого не хотел и видел единственную возможность — когда исполнять будут уже его начальников. Под сердечный приступ — партия и правительство понесло невосполнимую утрату…

Тьфу!

Существовала единственная возможность остаться в живых, спасти нажитое и еще остаться в наваре. Это перейти на сторону американцев и публично раскрыть все, что он знает о незаконных операциях КГБ — а он знал или слышал и о наркотиках в Европе и о наркотиках через Кубу и об алмазах из Африки, из Анголы, которые продавали выдавая за якутские, причем продавало не государство, а нечистоплотные личности. Он прекрасно понимал, что после перехода за ним пошлют спецназ, после окончания Высшей школы КГБ каждый из них подписал документ, в котором было указано, что предательство карается смертью, причем приговор может быть исполнен на территории любой страны. Но только в одном случае за ним никого не пошлют, дадут ему жить — это если его смерть послужит лучшим доказательством вины Советского союза в том, в чем он его обвинит. Только в этом случае — на коллегии КГБ стиснув зубы примут решение ничего не предпринимать и начнут заметать следы вместе с людьми, эти следы оставившими. Одиночки, конечно могут попытаться отомстить, но одиночки это не система и американцы легко защитят его от них.

Оставаться в Кабуле он намеревался не больше, чем сделает две вещи. Точнее — три. Первая выиграет несколько дней. Вторая — наберет как можно больше документов, с которыми он придет к американцам, от этого будет зависеть его выходное пособие, сумма денег, которую ему дадут американцы. Поскольку эти документы не потащишь с собой в мешке — их нужно отмикрофильмировать, и он, как глава резидентуры — вполне может отдать такой приказ и будет в своем праве. Обоснование…да хоть на случай экстренной эвакуации. Но все это потребует время — нельзя бросать на это всех и нельзя заниматься этим самому. И то и другое — вызовет подозрения.

Третье — он намеревался встретить партию наркотиков на границе, но не отправить ее дальше, по назначению — а перепродать в самом Кабуле. Он знал, кому именно, знал у кого есть нужные контакты и нужные суммы денег, кто заинтересуется этим. Даже с учетом того, что здесь наркотики стоили намного дешевле… чем скажем на улицах Парижа или Бонна, даже с учетом скидки — все равно он намеревался выручить на это не менее пятисот тысяч долларов США. Этот задел на будущее позволит ему уверенней чувствовать себя в переговорах с американцами и меньше зависеть от них в плане дальнейшей жизни. Он знал, что американской разведке деньги выделает Конгресс и делает это весьма скупо. Так что американцы не могут позволить себе потратить полмиллиона долларов даже на очень хорошего перебежчика.

Глупцы…

У него были вклады. Одно из преимуществ работы с афганцами, контактов с афганцами было в том, что афганцы имели свои общины по всему миру, даже в Австралии. Бывший король Афганистана Захир-Шар проживал в Европе и через людей, близких к королевской семье полковник разместил на счетах в банках ФРГ несколько сот тысяч долларов в различных валютах. Делать такое было смертельно опасно, если до контрразведки КГБ дойдет информация о наличии у резидента счетов в иностранном банке — это, считай, признание в предательстве. Продался Западу! Эти деньги были еще одной причиной того, что полковник решил не просто скрыться, перейти границу и раствориться в хаосе бывшего Пакистана — а перейти на сторону врага. Любой договор любой уговор здесь выполнялся только в том случае, если у каждой из сторон было достаточно сил обеспечить его исполнение. Пока полковник был в силе, пока он был резидентом КГБ в Кабуле, пока он был властен над жизнью и смертью родственников тех, кто держал его счета — договор выполнялся. Как только он стал бы беглецом — эти люди возблагодарили бы Аллаха, что послал им такое богатство.

Но полковник Телятников собирался обеспечить выполнение договоров и получить свои деньги с помощью своих новых друзей. С помощью ЦРУ США.

* * *

Из Кандагара — Телятников отправил своих людей на другой конец страны, в самый северный из крупных афганских городов — Мазари-Шариф. Город этот — был одним из самых безопасных в Афганистане, это была тыловая база Советской армии. Напротив — Термез, с его мостом, оттуда идет основной поток грузов. Дальше, в Мазари-Шарифе их переваливают с гражданских машин на военные, как советской так и афганской армии и вперед. Тоннель на перевале Саланг и прочие радости жизни ждут тебя. В середине восьмидесятых — водилы каждый рейс отмечали звездочкой на кабине, как истребители. Сейчас, с появлением бронированных кабин для Уралов, Камазов и Татр — стало потише, да и потери в рейсе теперь был ЧП, а не мрачной обыденностью. Но все равно — было весело. Обстрелы из РПГ, которым советская армия научилась противостоять — сменилась закладкой фугасов на дороге и одиночными снайперами…

Тут же, в Мазари-Шарифе был один из штабов погранвойск.

С начала восьмидесятых — Советский союз согласился, с целью высвободить афганские подразделения для охраны куда более опасной пакистанской границы — ввести в Афганистан пограничные войска, сведенные в маневренные группы и охранять границу с обеих сторон. Это были кадровые части погранвойск и подчинялись они, конечно же — не армии, а КГБ СССР.

О том, что с перевозками из Афганистана не все ладно — знали не только «соответствующие органы» — слухи ходили даже в народе. Грешили на Черные тюльпаны — самолеты, которые развозят тела погибших по городам и весям огромной страны. Якобы — гроба то запаянными бывают, и при досмотре их не вскрывают. Вот и везут в них — не чьи-то останки, а наркоту. Слухи ходили — недобрые, глухие слухи…

Только это и было — не более чем слухами. Посудите сами — слишком много людей имеет отношение к этим рейсам. В том числе — военнослужащие — срочники, которые в систему не вписались, и если они что-то увидели, то проболтаться, что сейчас, что потом — за ними ни разу не заржавеет. Сами самолеты делали остановки в различных городах страны, их маршруты постоянно менялись, гробы могли перепутать, как не раз и бывало. Да и… мало ли что кому придет в голову — обезумевшей от горя матери захочется в последний раз глянуть на сына, и…

Нет, так не было. Слишком много переменных величин, ни один профессионал не станет играть в игру, где много переменных величин, их количество всегда надо сводить к возможному минимуму. Одни и те же люди — на погрузке, на встрече груза, одни и те же борта, одни и те же маршруты полетов. Тогда вероятность провала намного меньше. Вояки… те конечно могли и в гробах. А потом — перешедшие в Пакистан солдаты всякие ужасы рассказывали. Сапоги, мать их, что с них взять, что голова, что котелок — звучит одинаково. А вот в КГБ были профессионалы. Даже Телятников — в первую очередь Телятников! — и тот был профессионалом.

А у погранвойск — была и собственная авиация.

Тут нужно правильно все понимать. Подавляющее большинство пограничников в Афганистане — честно исполняли свой долг. Да даже и пилоты, которые возили мешки с героином из Мазари-Шарифа в основном на Ош[153] — не знали, что они везут. Секретный груз и все. В брезентовых опечатанных мешках — только попробуй открой. Служба раз и навсегда отучала задавать вопросы. Сдал — принял. Все!

До Мазари-Шарифа — Грешнов с Баранцом добрались самолетом афганских ВВС — лететь на советском не рискнули. В самолете они были единственными советскими — еще несколько нафаров с автоматами сопровождали увесистые тюки барахла. Правильно — в Кандагаре оптовые рынки этого добра, кто-то из авиаторов имевших доступ — решил оптом закупиться и перевезти в Термез, где продать все это перекупщикам в полтора раза дороже. Перекупщики толкнут это шурави — страна, создавшая ракеты, способные поразить цель, находящуюся на расстоянии и в десять тысяч километров от стартовой установки с КВО[154] в десяток метров, не могла удовлетворить спрос своих граждан на модные тряпки, на молодежную одежду, на женские платки, даже на презервативы! Самолет по документам — явно совершает либо тренировочный полет, либо облетывается после регламента. На обратном пути — захватят товар, который очень ценят по всему Афганистану, и в Пакистане тоже ценят вне зависимости от национальной, этнокультурной и религиозной принадлежности.

Русскую водку.

Деньги пойдут полковникам — генералам, а экипаж — подработает тем, что захватил пару подозрительных русских за тысячу афганец с обоих. От ста пятидесяти кило лишнего груза самолет не упадет.

Так вот и жили…

* * *

Самолет гудел моторами, летели как на перине. Под задницей — тюки с барахлом, под тюками с барахлом — товар. Лети — не хочу…

Вот только на душе — неприятно. Тревожно — на душе.

— Слышь… — по-блатному сказал Грешнов

— Слышу.

— Чо-то мне все эти перипетии перестают нравиться.

Баранец презрительно хмыкнул

— Тебе думать вредно. Для здоровья.

— Нет, я серьезно. Чего это полкан своих валить вздумал, а?

— Тебя не спросил. Нам приказано, мы делаем.

— А если завтра и нас так? Надо чо-то делать!

Баранец ткнул напарника локтем вбок.

— Червяк уже сделал! Напомнить!?

Грешнов моментально осунулся, погрустнел. Первоначально — их вообще было четверо. Грешнов, он же Грех, Баранец, он же Бобер (на «Баран» могло прилететь в рыло), Черевицкий, он же Червяк и Бобриков, он же Бобер. Это не считая самого полковника, который полковником тогда не был. Червяка убили они вдвоем по приказу Телятникова. Тот совсем охамел — его устроили для вида на склад ГСМ, так он сначала начал налево топливо пускать, потом связался с моджахедами. Из-за лишнего рубля готов был удавиться, сам гад спекся и других мог подставить. Телятников приказал его казнить. Они и сделали — как будто нападение моджахедов. Червяк получил посмертно «Красное знамя» и отправился на Родину в Черном Тюльпане. А деньги, которые он закрысил так и не нашли. Точнее, это полковник говорил, что не нашли, очень может быть что и нашли, да делиться кто-то ими не захотел. Тут дело темное: будешь нос совать и сам ляжешь. А Бобра убили люди генерала Птицына, был тут такой генерал, он потом на вертолете со своими людьми за кордон дернул. Про него разное говорили, кто — сбили при переходе границы, кто — остался у американцев и теперь консультирует их. Крутой мужик был! Как раз он то наркоту в гробах и тягал, только спецрейсами. Бобр его людям чем-то дорогу перешел — они его и убили. Отомстить не удалось, на верхах договорились, а их дело телячье — обосрался и стой. Правда потом — и этих бешеная собака покусала…

Может… все-таки толстяк прав? Химичит что-то полкан, ох химичит. Но если ему дорогу перейти — он такое сделает, ни один тяжеляк[155] такое не сделает. В Баграме камеры для духов, закроет, будет пытать. Потом с самолета сбросят. И сказать никто ничего не скажет, у него по этим де6лам никакой отчетности нет. Скажет — предатели были и все.

Хорошо, что в заветном месте блокнотик лежит. А там — все-все рейсы, до последнего. Где взяли, кому отдали, с кем полкан встречался. Кто по этим делам в Аэрофлоте банчит. Кто среди погранцов… таможенников…в совпосольстве. Но надо язык держать за зубами. Полкан узнает — все зубы болгаркой сточит за этот блокнотик…

— Ничего… проскочим… — примирительно сказал Баранец — и тут же снова взъелся — стрелял бы лучше! Чем думать! С десяти метров попасть не можешь!

— Чего с десяти метров! Я бы попал, если бы ты там не стоял! А потом они рванули! Я в них сто пудов попал!

— Да, потом до трассы считай, гнались!

Про то, что он сам, Баранец — не смог попасть из пистолета практически в упор — он предпочитал не думать и не помнить.

— Нормально я стреляю… — примирительно сказал Грешнов — просто это спецы попались. Они же с той стороны нитки шли, на Тойоте, как духи одетые. Волки еще те! Да и потом — все равно, далеко не ушли, с воздуха их разгрохали…

— Разгрохали! — передразнил напарника Баранец, и тут же мрачно дополнил — как бы нас с тобой не разгрохали…

Афганистан, Мазари-Шариф. 01 июля 1988 года

Не заявленный в полетном плане борт приземлился в Мазари-Шарифе в разгар дня, когда температура под сорок и не продохнешь. Как раз перед кандагарским бортом, за час. К борту — моментально подогнали три бронированных Урала, прибывшие солдаты моментально перебросили в машины тонны полторы самого разного, в основном упакованного в бесформенные мешки снаряжения. Потом расселись сами. На них были синие десантные береты и десантная форма со всеми положенными знаками различия — но опытным глазом можно было понять — прибыл спецназ. Просто — нигде кроме спецназа официально не разрешено носить кроссовки вместо положенных сапог и полусапог. Когда один — два человека в отряде носят нештатную обувь — это еще куда ни шло. Но все…

Тяжело отдыхиваясь и рыча мощными двигателями, Уралы двинулись в путь, тяжело набирая ход. Дополнительная броня сказывалась: если на подмосковном полигоне было еще нормально — то тут они шли под сорок, пятьдесят, не больше — движки, даже с турбонаддувом не выдерживали сочетания огромного веса, разреженного воздуха и жары. Оказавшись в бронированных кузовах, спецназовцы привычно занялись своими делами — кто отхлебнул из фляжки, кто начал еще раз перебирать свои вещи, а кто-то — достал карандаш, свернутый лист бумаги и начал играть в морской бой с соседом…

— Доброе утро, Афганистан… — с чувством сказал рано поседевший капитан — как же я тебя, б…ь ненавижу…

Товарищ Бек сидел не в кузове вместе с людьми, которых ему выделили, а в кабине головного грузовика. Оттуда — хоть что-то, но было видно через мутноватый триплекс. Ему надо было знать, где они находятся, чтобы в нужный момент остановить машину и выйти. Ехать до Баграма и Кабула — он не собирался: доедут и без него. У каждого комода[156] был запечатанный пакет с инструкциями и документами…

Спецназ он решил взять с собой на всякий случай. Мало ли что. Если этот… Телятников и в самом деле на другую сторону работает и если у него и в самом деле здесь все схвачено — ему нужна будет собственная, преданная только ему и выполняющая только его приказы группа. Группа, которая откажется выполнять чужие приказы, даже если они будут от кого то намного старше званием его, Бека. Точнее — три группы, он пока не знал, где будет игра. Три ключевых города: столица, город Кабул, Джелалабад (если хочешь пулю в зад — поезжай в Джелалабад), город фронтира и Кандагар, на данный момент самый главный крупный и богатый город Афганистана. В каждом из них он разместит по одной группе, официально — в качестве инструкторов находившихся там учебных центров специального назначения. Пока нет работы — они и будут там инструкторами учебных центров. Спецназ только организуется, люди отовсюду: ДШБ, морская пехота, пограничники даже обычные сапоги есть. С людьми из группы А, у каждого из которых по две три командировки в горячие точки — позаниматься будет только полезно. Ну а если что…

И в оперативной деятельности — пригодятся люди. Группа А ведь комплектовалась не из военных, туда приходили люди с оперативных подразделений КГБ. Сама она формировалась в седьмом управлении — наружка, потому там было много людей с хорошим опытом наружного наблюдения, установлении подслушивающих устройств, установки данных на объект слежки. Были оперативники с опытом работы за рубежом из ПГУ.[157] Все они могут выполнять не только боевую, но и оперативную работу. А она будет… и немало ее будет.

Группа А — была личным резервом Председателя КГБ СССР. То, что ему выделили аж три отделения группы[158] — свидетельствовало об особой важности операции.

Увидев знакомое здание, Бек коротко бросил

— Останови.

Водитель броневика, не раз перевозивший самых отмороженных советских солдат, таких как бойцы ДШБ — протянул руку, чтобы взять микрофон и передать бойцам в кузове, чтобы готовились к десантированию.

— Не нужно. Выйду один. Следовать по маршруту…

Водитель удивленно покосился на подозрительного монголоида. Все афганцы знали — кого перевозят в этих высоких, угловатых машинах, особой любви к таким не испытывали, несмотря на все красноречивые заверения в нерушимости советско-афганской дружбы. За дорогами все время следят, можно получить заточку в печень, и ста метров от машины не пройдя…

Но приказа есть приказ…

— Баран один, плановая остановка, норма…

Машины остановились. Монголоид — подхватил свою спортивную сумку с надписью Adidas, забросил край чалмы так, чтобы он закрывал нижнюю часть лица и ловко спрыгнул с бронемашины…

* * *

Монголоид был здесь своим. Он родился и вырос в таких же горах, только по ту сторону границы, и хоть учился в советской школе — всегда помнил, что он был из племени саваттаров и собирал имена и биографии людей своего рода и своего племени. Он не был военным и в КГБ, равно как и в Афганистан попал довольно случайно. Но теперь — он был одним из самых опасных людей, что по ту, что по эту сторону границы. Исламские экстремисты давно приговорили его к смерти и назначили за его голову награду в двести тысяч афганей — как за два подбитых советских танка или за десять — двенадцать убитых советских офицеров. Монголоид был недоволен этим обстоятельством — он не был тщеславен, но считал, что награда маловата. Пожадничали, сволочи. За того же Дубынина награда уже миллион. А он что — в штабе сидит…

Видно с деньгами напряжёнка. Американцы больше не дают.

Монголоид прошел некоторое расстояние, потом отошел к ближайшей стене, присел на корточки и стал ожесточенно чесаться, как делали это местные — вшивость до сих пор в Афганистане не была искоренена. Никто и не заметил, что, чешась, он поправил рукоять Стечкина — предохранитель снят, патрон в патроннике — и передал небольшое сообщение. Сообщение он передал азбукой Морзе с помощью специального передатчика — коробочки, размером с полторы пачки сигарет. Голосом эта штука передавать не позволяла, но азбукой Морзе — в пределах города вполне. А если операция и ретранслятор[159] висит — то куда угодно, по всему Афганистану. Накрученная на голову чалма позволяла отлично маскировать и приемную антенну повышенной дальности и маленький микрофон в ухе, а морзянку на слух воспринимать учили еще на первом курсе. По крайней мере — для координации действий специальных групп в городских условиях эта штука подходила на порядок лучше рации.

Если даже кто-то и видел, как подозрительный монголоид сошел с советской машины — то сейчас вряд ли кто-то нашел бы его. Маленький, внешне безобидный, в афганской одежде — этот человек прекрасно говорил на дари, знал таджикский и узбекский — и пробыл в Афганистане столько, что мог раствориться на улице афганского города в считанные секунды. Его никто не замечал, на него никто не обращал внимание. Он был таким же, как и все. Своим, среди своих.

Через некоторое время — на улице появилось такси. Относительно новый Москвич 2140 с квадратными фарами, бело-желтого цвета, как в кабульском такси. Монголоид встал корточек шагнул к дороге, поднял руку. Такси остановилось

— Ас салям алейкум — поздоровался монголоид, залезая в машину

— Ва алейкум ас салам… — отозвался водитель

Машина тронулась, водитель ударил по кнопке клаксона, чтобы отпугнуть сунувшегося под колеса бачу

— Как здоровье, Аслан? — спросил монголоид

— Не жалуюсь, товарищ Бек — ответил по-русски водитель такси — не ожидал вас здесь увидеть.

— А кого ожидал увидеть…

Водитель пожал плечами

— Не знаю. Многое переменилось…

— Главное не изменилось.

— Куда едем?

— По улицам пока покрути…

— Понял…

Таксист снова нажал на клаксон

— Машина твоя?

— Брата жены…

Товарищ Бек достал пакет, бросил на переднее сидение

— Купи себе свою, нехорошо на чужой.

Водитель нехорошо улыбнулся, это было видно во внутреннем зеркале.

— Власть может меняться. Но коммунисты — остаются.

— Да?

— Да. Ты думаешь, Масуд пришел — и все?

— А что?

Это было самым сложным. Американцам было бы проще. Американцы всегда платили деньги. Это было как проституция. Деньги на столике — все что нужно. Но с Советским союзом — было не так. Фанатикам — исламистам противостояли такие же фанатики — коммунисты. Те, кто готов был идти на смерть, на пытки. Те, кто отстаивал правоту своего пути в застенках Дауда — а потом и в застенках Амина. С ними одних денег было недостаточно[160].

— Вот что, Аслан. Ты меня знаешь. Знаешь, сколько я времени тут провел. Можно справиться с ситуацией, когда есть одна — две — три банды. Но не в каждой уезде по банде.

— Значит, отступили? А как же — коммунисты не отступают?

Это было правдой. Как и то, что афганские коммунисты в бою часто стреляли поверх голов моджахедов — а те стреляли точно в цель. Знали… найдут, кто убил, никакие коммунистические лозунги тут не помогут, никакие оправдания о текущем моменте. А для некоторых — просто были чужие, а были свои — на другой стороне ствола. СВОИ — и это перевешивало все. Но и это сказать было нельзя. Оскорбишь агента, на работу можно больше не рассчитывать.

— Я здесь?

— Здесь — признал водитель

— Советские войска здесь?

— Здесь.

— Масуд сказал, что он будет строить социализм.

— Сказал то одно…

— Сказал или не сказал?

— Сказал.

— Сказал — заставим за слова отвечать. Надо будет — как Амина заставим.

Они пристроились за каким-то такси — крышка багажника была снята, в багажнике, спиной к движению сидели бородатые, из-под пол халатов торчали босые ноги. Было бы смешно — если бы не было так грустно. И страшно…

— На нем не меньше крови, чем на других бандитах.

— Что — мало бандитов привечали? Даже слово такое придумали — договорная банда. Было?

Аслан тяжело вздохнул

— Было…

— Воспринимай это как временное отступление. Настанет время — мы и в Пакистан свою правду понесем, вот увидишь.

— Правда? — воспрял бывший курсант особых учебных курсов спецназа

— Правда. Правда, Аслан. Потому что человеческая правда — она всегда одна. Это вранья — много. Но рано или поздно люди поймут, кто говорит им правду — землевладельцы, военщина — или такие же крестьяне и солдаты как они сами. Не могут не понять.

Аслан задумался. Потом сказал

— Вражья еще много.

— Знаю. Кто уцелел?

— Здесь — Самир. Земля тут у него. Немного, но своя. Жену купил.

— Ай, как нехорошо…

Аслан пожал плечами

— Как есть.

— Что припрятал?

— Здесь все держат… Кто что. Власть — она сегодня одна, а завтра…

— Нелегальные точки в городе есть?

— Есть…

— Составь список. У меня будет группа, отработаем адресно. Не слышу.

— Есть.

— Это первое. Теперь…

На переднее сидение плюхнулся еще один конверт.

— Купи что нужно. Себе, Самиру. Съезди в Кабул, посмотри — кто из наших где. Скажи — начинаем работать.

— Есть.

— Третье. Про аэродром слышал?

— Что именно?

— Всё. Борта левые. Особенно за нитку.

Бек делал ставку — и вряд ли мог проиграть. В Афганистане самый строго охраняемый секрет становится известным всем. Но — всем своим.

— Есть кое-что. Борта левые. Как ты и говорил, рафик. Только не за нитку.

— А откуда?

— Из Кандагара. Транспортники с тряпьем.

— Наши?

Таксист усмехнулся

— Нет, наши, рафик…

Бек прикинул. В Ан-12 тряпья можно чуть ли не железнодорожный вагон загрузить. Кто и как их тут принимает… Аллаху весть. Потом — советские могут перегрузить, что нужно на свой транспортник — и за нитку. Никто из афганцев знать не будет.

— Сопровождающие советские на этих бортах есть?

— Иногда бывают.

— Как часто эти борта ходят?

— Когда как. Раз в неделю бывают. Как приходит — все торговцы к аэродрому бросаются. Здесь больше и нечем считай торговать…

Это что же за хрень такая — тряпье самолетами перевозить, да так что по цене оно дешевле перевезенного машинами. Такое может быть только в одном случае — если на этих бортах есть что-то, перевозка чего с лихвой покрывает любые издержки.

А это может быть только одно.

Как реализовать? Затесаться в толпу и проверить? Ага, приперся такой красивый — дурью не богат, бача? Тут же, у аэродрома и похоронят…

Но проверять надо.

— Кто такой Бах?

— Как кто… Он теперь здесь большой человек. Начальник местного Царандоя.

О как устроился! Молодчина! Это уметь надо! Товарищ Бах — это же бывший начальник пятого управления ХАД, по борьбе с бандитизмом. ХАД и Царандой — все время были на ножах, потому что ХАД это местный КГБ, а Царандой — местная милиция. Но пятый отдел ХАД — это … круче уже только советские спецы. И ненавидели их как…

А теперь в Царандой устроился.

И если так подумать… Человек считай, все время после революции на этой должности. Глава отдела по борьбе с бандитизмом — а бандитизма все больше и больше. Да… многое сейчас становится понятным.

— Где он живет?

— Вилла у него…

— На карте покажи…

Таксист смотрит на небольшую, сложенную в несколько раз очень подробную карту города. Потом показывает пальцем.

— Вот здесь. Ворота такой краской выкрашены, как самолеты.

— В тех краях — высади…

* * *

Отправляясь на встречу с доктором Бахом — Бек мало чего боялся. Это душманов в таких случаях надо бояться, они непредсказуемы. Если душмана загнать в угол — он может броситься с ножом на танк и плевать на последствия… прецеденты уже были. А тут… нет, тут такого не будет. В конце концов — мало ли от кого он пришел, мало ли кто знает, куда пошел товарищ Бек к кому. Если он пропал — придут сюда. А спрос в таких случаях серьезный, и безо всякого суда зачастую — тот, кто играется в такие игры, знает — что правосудие здесь совсем другое, тут начальство тебе и судья, и прокурор, а сослуживец, зачастую — палач. Нет, если что не так — его потом будут убивать. Через пару дней — где-нибудь под нападение моджахедов…

Бек неспешно прошелся по улице. Ага… вон машинка стоит… одна?

Похоже что и одна…

Он повернулся, прошел назад до ворот трижды постучал. Выглянул нафар, держа наготове автомат.

— Чего надо, пакир[161]? Иди отсюда!

— Зови Баха — сказал Бек по-русски — скажи, товарищ Бек ждет…

* * *

Бах, за время, когда не стало народной власти, изменился и сильно.

Пока была народная власть — он держал имидж крутого парня. Черный кожаный плащ чуть ли не до пола, пугавший афганцев, автоматический Скорпион в подплечевой кобуре, ПМ и граната в кармане, короткая бородка. Сейчас — на нем был расшитый, подарочный халат, он прибавил не меньше тридцати килограммов. Но взгляд остался жестким, волевым, взгляд настоящего мужчины…

— Салам алейкум, дорогой — он развел руки для объятий по-русски — все воюешь?

— Жизнь заставляет, рафик. А ты изменился.

Бек заметил, что на слове рафик, товарищ — Бах немного поморщился.

— А с меня хватит…

— Коммунисты не сдаются?

— А я и не сдался. Давай, рафик, за столом поговорим. Проходи в дом….

На столе были блюда, которых не могло бы быть, если бы Бек не имел больших и прочных контактов с ОКСВ, с кем-то в советском командовании. Например, сгущенка — для афганцев невиданное лакомство, тут тебе не СССР. Наверное — с этой сгущенки и раздался так…

Бек заметил, что стол был накрыт. Ждет кого-то?

— Ждешь кого-то, рафик? Если надо, я позже приду.

— Да какое там… жду… — Бах отлично говорил по-русски — обещали прийти… не придут уже… наверное. Родственников собирал.

— Кумовщинка — продолжал подначивать Бек.

— Э… нет, вот тут ты не прав, рафик. Ты сам видишь, доверять никому нельзя. Доктор Наджиб… все про социализм говорил, а видишь, какая сволочь оказался. Никому посторонним нельзя доверять, рафик. А то сам видишь, как бывает. Чуть что — и голова с плеч.

— Сам то как уцелел.

— Как — как… Спрятали люди. Два дня лежал, гранату себе приготовил, пару раз думал — все. Бомба рядом упала, чуть не засыпало меня совсем, до смерти. Ты же знаешь, рафик, меня бы нашли — голову бы отрезали, не простили бы. Ты не думай, товарищ Бек… и кому надо передай… я не уклонист какой-то там. Мне только с вами, с русскими по пути. Русские только для Афганистана добро и делают, я всегда это знал. Остальные… кто бандитов сюда приводит, кто лазурит добывать… нет, с этими нам не по пути.

— Да никто и не считает тебя уклонистом, рафик.

— Да? Это хорошо. А товарищ Наджиб… предатель он! Своими руками удавлю, только пусть попадется!

— Попадется…

— Давай, выпьем за это, рафик.

Не знает? Или прикидывается? Хорошо одно — водку пить мы их научили.

Выпили. Товарищ Бах вытер жирные губы…

— Вот так, рафик… за смерть всем нашим врагам.

— Много тут врагов то? — начал игру Бек

— Да хватает… недобитки всякие. Много попадается, кто китайцами одурачен. Приходят, говорят — у шурави неправильный социализм, а у Китая — правильный.

— А на аэродроме?

Бек смотрел в глаза Баху — но тот не отреагировал

— А что — на аэродроме.

— Рейсы какие-то левые.

Бах рассмеялся, как показалось — несколько наигранно.

— Это… Это, рафик, генералы чудят. На юге. По правилам надо самолеты как то облетывать… я там мало что в этом понимаю. А зачем самолету летать пустым, если чем его загрузить можно.

— Да, и смотря чем…

А вот тут Бах отреагировал.

— Ты о чем, рафик?

— Не так давно, у меня на родине операцию провели. Ты знаешь, откуда я родом?

— Ну да, из-за гор… На советской стороне.

— Вот — вот. Семь автоматов. Одна М16. Откуда они там взялись, а?

И снова — реакция была.

— Так ты хочешь сказать, рафик…

— Думай сам, Бах. Откуда оружие может быть левое. Только оттуда. Основной канал теперь там. А нам — совсем не надо, чтобы война отсюда к нам пошла.

— Вот сволочи! Да я их…

И по виду — не врет, собака!

Бек улыбнулся

— Ты — не горячись, рафик. Если сейчас их спугнуть… просто обождут и снова начнут. Ты ведь здесь главный по безопасности. Посмотри… что к чему. Людей внедри. Пусть посмотрят, что к чему, что везут.

— Все сделаю! У меня родственники есть, сам, лично задание дам.

— Только не засветись. Я в Кабуле буду. Ты мне чем поможешь — я тебе помогу, рафик.

— Рафик Бек! Все для тебя сделаю!

* * *

Выйдя из дома, рафик Бек неспешно побрел по дроге к центру города — еще один оборванец, не более того. От его взгляда не укрылось, как мимо прошел УАЗ с советскими военными номерами. В машине было двое, он не успел рассмотреть лица.

Неужели — они?

Он начал искать место — и нашел. В тенечке, и не видно особо. Присел, расстегнул сумку, которую запрятал на дороге перед тем, как идти в дом к Баху. Достал оттуда наушник на проводе, сунул в ухо. Другой конец провода был подсоединен к магнитофону Шарп, который мог и радио ловить. Повернул антенну, вытащил ее. Покрутил колесико настройки…

Есть!

— Вы что творите… — разговор шел по-русски

— Из Кабула тебе просили передать вот что — подчисти за собой. На пару месяцев надо все свернуть. Реши сам, кто тебе нужен, кто уже нет…

— У меня только что был человек! Из КГБ!

— Кто такой? — в голосе была угроза

— Бек!

— Какой к чертям Бек?! — уже второй голос. В комнате трое.

— Военный советник в Афганистане от КГБ! Он при советском посольстве работал! Занимался делами спецназа!

— Когда он у тебя был?

— Только что!

— И что ты ему сказал…

— Погоди… Маленький такой…

— Он!

— Стоять! Куда подорвался!? Свалил он уже давно. Только что был?

— Перед вами вышел… шайтан!

— Мы его по дороге видели…

Хреновое дело. Подрываться придется и быстро.

— Это неважно уже. Что ты ему сказал?

— Ничего! Я что — дурак?!

— Успокойся, эфенди. Ты не дурак. А он что тебе говорил?

— Говорил, тут оружием торгуют. На самолетах привозят. Потом через границу, к нему на родину! Говорит, у него автоматы там на родине изъяли.

— Чего… Это кто стволами банчит?

— Потом разберемся. И все? Про это не спрашивал?

— Нет, нет… Ни слова. Говорит, в Кабуле будет работать, ты мне поможешь, я тебе помогу. Так сказал!

— Мы тебе поможем эфенди, не переживай.

— А…

Падение тела. Выстрела не слышно совсем.

— Дверь!

— Держу!

Какие-то шорохи.

— Готов. Валим…

Убили.

Бек достал кассету, сунул в карман. Маханул через забор — слава Аллаху, собак тут нет.

Убили…

Исходя из того, что он понял — перед ним были матерые предатели и бандиты. Упустить он их не имел права, даже с риском для жизни.

Он оглянулся — вправо, влево. Хвала Аллаху — груда самодельного кирпича. Бросился туда.

Гул автомобильного мотора. Идущий по дороге УАЗ. Лицо водителя он запомнил на всю жизнь. Твари…

Когда надсадный звук мотора растаял в жаркой тиши афганского дня — он собирался перепрыгнуть через забор. Услышал шорох, обернулся. Подросток — маленький, босой.

— Салам, бача…

— Салам, эфенди… — неуверенно сказал подросток.

Бек подмигнул ему и прыгнул через забор. Побежал по улице. До валить из города… убили начальника Царандоя. Будут искать всех чужих и разбираться не будут…

Ему повезло. Он поймал машину Афсотра[162]. Молодой усатый водила, колесящий по афганским дорогам на стареньком КамАЗе за пару пачек сигарет и пятьдесят афганей согласился отвезти его до Кабула…

Афганистан, Кабул. Розовый дом. 02 июля 1988 года

Два человека, просто одетых, один и вообще по виду афганец — хазареец сидели в пыльной, пропахшей оружейной смазкой и сталью (сталь пахнет, если ее много, не верьте, кто говорит, что нет) и листали подшитые папки, попеременно чихая от поднимающейся от папок очень вредной бумажной пыли…

Как опознать человека из КГБ. Резидентура в Кабуле сидит в здании совпосольства, там всем и про все известно. И каждый второй — стучит на каждого первого. Прийти и спросить — а нет ли у вас тут такого мужика с такими и такими приметами? А зачем он вам собственно нужен, товарищ? А так, для общего развития.

Ага-ага. Щаз-з-з…Ищите дураков.

Бек думал два часа и наконец придумал. Дело в том, что в Афганистане была проблема с личным оружием. Нет… как бы на базаре то его полно было, он сам купил только что для обеспечения деятельности нелегальной оперативно-боевой группы. Но и таскаться с таким по Кабулу день за днем как бэ… чревато. И тогда — путь прямиком к военным. У КГБ конечно своя масленица, но большей частью идут к военным.

Военные распределяют как легальные, так и нелегальные стволы. Нелегальные — это с операций, привозят, изъятыши из Царандоя. Есть коллекция— туда отбирают все необычные или явно западные, фабричного изготовления образцы, чтобы отправить в Союз на изучение. Есть просто запас как у каждого запасливого кладовщика. Если к примеру кто-то хочет пистолет для дражайшей супруги, чтобы не боялась по Кабулу шляться, такса — в пересчете на два — три литра спирта. Если подонки получали пистолеты как раз так — значит, в пролете, ничего не узнаем. Но если резидентура КГБ официально затребовала табельное для своих людей — должны остаться карточки учета.

С фотографиями…

Вот и сидят двое, в полуподвальной комнате Розового дома, один на рассохшемся стуле, другой — на сложенных стопкой папках. Листают, глотают бумажную пыль, чихают…

— Стоп! Этот!

* * *

— Захарчук Павел Борисович, подполковник милиции, военный советник, прикреплен к Царандою провинции Балх. В должности военного советника с восемьдесят третьего года… — монотонно докладывает Бек.

Один из двоих офицеров, сидящих за столом присвистывает. На нем — простая, однотонная, немаркая форма необычного для Советской армии фасона без знаков различия.

— Здорово. Это кто это ему так ворожил?

О чем речь — всем понятно. В Афганистане на непыльную должность советника Царандоя в провинции Балх должна очередь стоять. Город то почти тыловой, это тебе не Кандагар, не Джелалабад с их беспределами. Это еще военный советник… мог несколько раз продлиться. А вот у МВД количество советнических мест со всеми их благами, зарплатой в чеках и т. д. — ограничено. Простой человек никак не мог удержаться на таком месте пять лет.

А если удержался — значит, есть повод присмотреться…

— Баранец Степан Валерьевич, майор государственной безопасности, резидентура в Кабуле, советник посольства СССР по безопасности.

— Твою мать… — снова не сдерживается военный

Второй молчит

— Что ты от нас хочешь? — спрашивает первый военный.

— Немногого, товарищи. Эти люди должны быть взяты под особый контроль. Равно как и база в Мазари-Шарифе. Особое внимание — направлениям Кандагар, Заболь, Пактика. Есть основания считать, что где-то там проходит путь нелегальной доставки наркотиков на территорию Республики Афганистан с последующей их контрабандной доставкой на территорию СССР.

— Как вы это себе представляете?

— Обычно. Особое внимание появлению данных людей в приграничной зоне, в пунктах временной дислокации советских войск…

* * *

Когда за подозрительным монголоидом закрывается дверь, офицер в форме без знаков различия заковыристо выругался.

— Б… это КГБ… в хвост и в гриву. У них разборки меж собой, а дерьмо на нас…

— Товарищ половник, прикажете составить радиограмму?

— Давай. По указанным провинциям. Шифром.

— Есть! Разрешите идти! — вскакивает второй военный.

— Иди. Дверь закрой.

Когда за вторым военным закрывается дверь — первый, выругавшись еще круче, рывком дергает на себя верхний ящик стола. Там — пистолет АПБ и японская радиостанция. Альтернативная связь — он подозревал, что телефонную связь внутри здания и слушают и пишут.

— Сентябрь! Сентябрь, мать твою! — гремит командирский рык.

— На приеме!

— Через тебя сейчас хазареец пойдет! Задержать… доставить… только вежливо, кости не ломать! А то он сам вам сломает! И без лишних…

* * *

Через несколько минут — в кабинете с независимым видом появляется товарищ Бек. Следом суется сержант, с кривым от боли лицом.

— Товарищ полковник… доставил…

Полковник вздыхает

— Это еще спорный вопрос, кто кого доставил. Сгинь с глаз… попроси, чтобы подменили, врачихе покажись.

— Есть!

Дверь закрывается

— Нормально не можете? — спрашивает Бек

Полковник пожимает плечами

— Да не получается нормально… Видишь… какие.

Бек хозяину этого кабинета хорошо известен. С давних еще времен… с восемьдесят третьего…

— Вот что. Ты моего, б… зама запомнил?

— Запомнил.

— Так вот, ты сейчас по уши в г…е. Его ко мне подсадили… контора глубокого бурения… стучит, падаль. За квартиру продался в Москве, гаденыш. И как раз в совпосольство бегает… видимо, там приспособился стучать. Так что если ты что делать планировал — можешь все в унитаз слить. Если потерь не хочешь.

Бек тяжело вздыхает.

— Да… придется, наверное…

Полковник пристально смотрит на него. Потом лицо его начинает медленно багроветь от гнева. Бек многозначительно обводит глазами кабинет поверху и прижимает палец к губам.

Игра продолжается…

Афганистан, Кабул. 03 июля 1988 года

В Кабуле — для них ничего не изменилось. За исключением одного — денег. Если раньше деньги на оперативные расходы выделялись скупо — то теперь товарищ Бек перед отправкой даже лишнего, на его взгляд получил. Но … денег как и патронов много не бывает.

Товарищ Бек готовился выполнять разведывательно-диверсионную работу в капиталистических странах — и к оперативной разработке подозрительной группы военных он подошел примерно так же, как он подошел бы к работе в чужой и враждебной стране. Прежде всего — он легализовался сам и легализовал свою группу. Сам — как слесарь-сантехник совпосольства, группа — сдала аттестаты в Экран-2[163] и получила предписание прибыть в учебный центр сил специального назначения под Кабулом. Товарищ Бек знал там кое-кого — и за один и пять литра спирта, переправленных сюда в бутылках Московского завода шампанских вин — договорился с командиром центра, что он его людей сильно напрягать не будет и Бек сможет располагать ими в любое нужное ему время. Договорились так: группа двенадцать человек. Четверо ведут занятия, четверо помогают Беку, четверо отдыхают.

Затем товарищ Бек потратил часть из имеющихся у него денег, чтобы снять две виллы в разных районах города. Еще одну виллу он захватил самовольно и точно так же самовольно он захватил пустую квартиру в городке советников, которая никому не принадлежала. Возможно, эти точки потребуются в работе, а возможно — и нет.

Затем, на базаре он купил машину — вполне приличный Симург. Вторую машину — Ниву — ему продал коррумпированный сотрудник представительства Мосэнерго, которое занималось ремонтом системы энергоснабжения Кабула. По документам — она проходила как расстрелянная моджахедами, а на самом деле — была целехонька. Вероятно, энергетик поопасался бы продавать машину советскому — а вдруг стуканет в милицию или КГБ — но узкоглазый, бойко лопочущий на дари незнакомец с пачкой афганец подозрений не вызвал.

Самому Беку тоже полагалась машина и тоже белая Нива — но ее использовать в оперативной работе было нельзя и сам факт того, что ему сразу предложили машину — вызвал у него серьезные подозрения. Мало ли — вдруг прилепили маяк и это — игра противостоящей ему группировки. Потому он загнал эту машину на стоянку в советническом городке, неподалеку от захваченной им квартиры и решил, что воспользуется он ей только в крайнем случае.

Последним, что надо было купить — было оружие. У них было штатное — но штатным не со всех случаях модно было пользоваться. Поэтому товарищ Бек съездил на базар и у знакомых дельцов купил два АКМ, два АКМС, один АКС-74У, один АКС-74, один АК-74, два РПК, один ПК, одну М16. непонятно как тут оказавшуюся, две СВД и двенадцать пистолетов самых разных моделей. Двенадцать, а не тринадцать — потому что у него пистолет был, даже два. Оба внештатные, нигде не зарегистрированные и за ним не числящиеся. А автомат ему не был нужен. Все это оружие — он развез по тайникам, оборудованных на подготовленных им точках. Патроны к этому ко всему — он получил в достаточном количестве в учебном центре спецназначения, расплатившись еще двумя бутылками «шампанского».

Вдобавок — ему подфартило. Катаясь на такси по Кабулу, чтобы уяснить, что к чему, что теперь где, какие здания разрушены, какие нет, где проходы открыты, где нет, где советские посты, где афганские, кто и как патрулирует город — он натолкнулся на своего старого знакомого, которого учил в восемьдесят третьем во время второй своей спецкомандировки в Афганистан. Сейчас — бывший боец афганских коммандос, с военно-учетной специальностью «командир разведывательно-диверсионной группы» — гонял на такси по Кабулу. Он вышел на него совершенно случайно: катаясь по городу, он не брал машину на час, на два, тем более на весь день: ехал от точки до точки, выходил, прогуливался по окрестностям, потом брал другую машину и ехал дальше. И вот, у одного из базаров — сев в машину он услышал знакомый голос…

Сейчас, они с Салимом — сидели в его машине как раз у рынка, у того, где они встретились. И ждали человека…

Любое расследование надо с чего-то начинать. Бек просил, чтобы ему в группу выделили опытного оперативника-разыскника — но ему отказались. Теперь, ему приходилось вспоминать собственные, весьма невеликие навыки оперативно-розыскной работы, которые он приобрел в первые годы работы в КГБ — оперуполномоченным в сельском районе Киргизии. Эти навыки не были так уж бесполезны здесь — скорей наоборот. Оперативник, привыкший работать в больших городах, тем более в капстранах — здесь почувствовал бы себя совсем неуютно, ведь Кабул был чудовищно разросшейся деревней, кишлаком, даже то, что было построено городского здесь — в основном было разрушено несколько месяцев назад. А вот Беку — все здесь было привычно…

Он представлял противостоящую ему группу — а данные на нее были весьма скудную — как некую небольшую группу. Команду. Скорее всего — работающую давно, спаянную совместно пролитой кровью. Не своей, конечно же, чужой. Они понимают, что в случае раскрытия им всем светит вышка — так что завербовать кого-то — задача совершенно нереальная. Просто раскрутить на стук — тоже, даже и без протокола. Но у них — была одна уязвимая точка, по которой он и решил ударить. Дело в том, что такие группы должны иметь очень малую численность. С каждым лишним человеком возникает серьезная опасность того, что новый человек проговорится, раскается, просто допустит ошибку. И в то же время — масштабные операции — требуют привлечения большого числа людей. Вывод из этого может быть один: большинство используется втемную, они сами не понимают, что делают. В армии это легко: подай, принеси, пошел вон, исполнять твою мать, молча. Но о чем-то они должны догадываться, а кое-кого — должна мучить совесть. Вот из них как раз — и получатся отличные осведомители. Не агенты, для агентов надо немного ругой уровень внедрения — но рассказать компетентным органам, кто, куда и на чем летал, сколько там был, чего оттуда привез — в принципе, возможно…

Но это первый вариант. А второй…

Бек, как и всякий оперативник, имел два варианта работы. Даже… наверное три, получается. Первый — обычный, оперативный сбор информации, о чем сказано выше. Второй — используя информацию, полученную от доктора Бахи в Мазари-Шарифе, он намеревался обозначить свою активность и пугнуть подозреваемых. Пугнуть — способ, применявшийся еще СМЕРШем. Например — безо всяких оснований вызвать на допрос соседа подозреваемого, расспросить его о соседях и посмотреть — а что подозреваемый будет делать. Невиновному человеку пугаться нечего. А вот виновный — задергается, попытается выйти на сообщников, уничтожить улики, просто сбежать. Тут то его и брать можно.

Третий вариант — ложная цель. Бек намеревался раскрыть себя и дать понять, что его интересует совсем не то, что его интересует на самом деле. Не взрыв в Баграме, не возможное предательство — а незаконные действия резидентуры. Строительство тайной тюрьмы, хватание людей, даже подозреваемых, бессудное их содержание, пытки — все это чревато. Нет, приказ такой, конечно же, кто-то дал. Но дал его «на ухо». И эта группа, засевшая в местной резидентуре — понимает, что в случае чего начальство их же и подставит. Незаконные, больше похожие на методы латиноамериканских диктаторов, юаровских расистов и палачей — чреваты сроком, а то и вышкой. Если группа поймет, что на нее выходят, но выходят с другой стороны — она попробует заблокировать информацию. Вполне возможно — незаконными методами. И вот тут то — появится формальный повод для ареста. А когда человек в камере и неважно, по какому обвинению — считай, дело уже сделано…

Побочное поручение, мать твою…

— Идет — ровным голосом сказал Алим

Они увидели советского офицера — среднего роста, с короткими усиками, в старой, поношенной форме без знаков различия — так одеваются здесь советские офицеры, которые не хотят тратить деньги на одежду, копят валюту и чеки. В руке — он нес большую сумку, из нее торчала зелень. Настоящая, свежая, не такая чахлая как в московских магазинах…

— Он?

Алим попросил таксистов — и они на какое-то время свалили отсюда. Бывший диверсант среди кабульских бомбил был в авторитете.

— Он…

Майор госбезопасности — раздраженно огляделся. Было только одно такси, вдобавок на переднем сидении кто-то сидел. Будь другие — он никогда бы не сел в это. Но два года пребывания в Кабуле — притупили бдительность.

И он направился к такси…

Сидевший на переднем пассажирском человек — видимо, соплеменник таксиста — проворно вылез из машины, чтобы не лишать своего соплеменника заработка. Майор запомнил его как хазарейца — узкие глаза, продубленная ветром кожа. Все было так привычно, так обыденно — что потом он не смог дать описание этого хазарейца. Хазареец проворно отступил, что-то проговорив на каком-то незнакомом наречье, скорее всего какой-то местный северный диалект дари, который он не знал. Майор открыл дверь, забросил начал садиться в машину… и тут сзади что-то треснуло, и его пронзила такая мучительная боль, что в глазах потемнело. Он хотел вскрикнуть — и не смог…

* * *

Майор пришел в себя в каком-то кабинете, бедно обставленном, чистеньком. С лампой на столе — это признак цивилизованности, один из признаков здесь. И с решетками на окнах. Он попытался дернуться, встать — и обнаружил, что стул прикован к полу, а сам он — прикован обеими руками наручниками к стулу.

Он начал дергаться, шипеть и материться. Потом заорал: «Выпустите меня!» — но ему, конечно же, никто не ответил…

* * *

— Нервничает…

Нормальной аппаратуры не было — поэтому приходилось смотреть в глазок, оборудованный в двери. Когда то здесь было местное отделение Царандоя, а сейчас — пока ничего не было.

— Нервничает…

Бек отошел в сторону, отозвал Алима. Они зашли в соседний кабинет, пустой, с проломом лот гранатометного выстрела в стене. Под ногами похрустывал ломаный кирпич, в воздухе, в луче солнечного света плавали пылинки.

— Что здесь происходит? — требовательно спросил Бек — кто и за что хватает людей? Что за пыточные камеры? Что за беспредел?

Алим отвел глаза.

— Алим, тварей бывает много — не отступил Бек — но я не из них. Я служу в армии не для этого беспредела. Я коммунист и ты коммунист. Нельзя терпеть такое.

И Алим решился. Вот в этом — была сила Советского союза, сила, которую не могли постичь Соединенные штаты Америки. Когда Соединенные штаты говорили «пусть он сукин сын, но он наш сукин сын» — советские стояли за правду. Не всегда, не все, сама правда не всегда понималась одинаково — но стояли. И если американцы сами посылали в Сальвадор военных советников, готовить антитеррористические батальоны (фактически эскадроны смерти) и потом этим советники участвовали в карательных акциях — то представить советского военного советника, отдающего приказ сжечь деревню вместе с местными жителями — было невозможно.

Алим понимал, что сейчас — он вступает на очень опасную тропу. Что сорвались очень многие. Что он выступает против людей, распоряжающихся жизнью и смертью в Кабуле. Но он был коммунист. И товарищ Бек был коммунист. И это кое-что значило…

— Много чего плохого происходит, рафик — печально сказал он — я сам там не был, говорить не могу. Тот, кто был — уже ничего не скажет. Но я точно знаю, что после того, как душманы попытались взорвать автобус с детьми — ваши начали похищать людей. Люди пропадают и никто не знает — куда.

— Не знают…

Алим отвел взгляд

— Говори. Мне это нравится не больше, чем тебе.

— Знаешь, что такое «десант», рафик?

Бек понял мгновенно. Во времена Амина придумали, как избавляться от неугодных заключенных. Причем массово и относительно чисто. Расстрел не такой простой вид казни, как кажется. Нужна команда палачей, нужна охрана. Нужно тихое место, потому что выстрелы слышно и они привлекают внимание. Много крови. Потом тела надо вывозить, закапывать, копать могилы. А потом — кто-то может раскопать могилы и тебя обвинят.

Тогда и придумали десант. Заключенных грузят в транспортный самолет, он поднимается в воздух и где-нибудь над Гиндукушем открывает люк. И все! Так разом можно избавиться от пятидесяти — шестидесяти человек и никто ничего не узнает.

— И что?

— Теперь это шурави делают.

— Кто сказал?

— Да все знают.

В Афганистане большего и не надо. Не важно, что происходит, важно — о чем говорят.

— С душманами?

— Если бы. И с теми, кто не согласен.

— Кто делает?

— Шурави делают, рафик. Кто же еще.

— Кто именно? — настаивал Бек — шурави понятие растяжимое.

— Что?

Афганец просто не понял.

— Вот смотри. Я — шурави. И они — шурави. Кто конкретно из нас? Говори точнее.

— Да так и не скажешь…

— А показать — можешь? Или привести людей, которые покажут, что такое было.

Афганец отвел глаза

— Люди боятся…

— Какие же вы тогда коммунисты? — упрекнул Бек — если так боитесь…

Афганец посмотрел прямо в глаза русскому. Боль, гнев, стыд — были в этом взгляде.

— Хорошо, рафик… — сказал афганец — я найду людей. Они скажут — правду…

— Ты сказал. Теперь пошли — этого колоть.

* * *

Хлопнула дверь. Вошли двое. Один — точно афганец, второй — мутный какой-то. С блокнотиком, падаль. Этот второй главный — потому что он отдал команду на каком-то языке, не на дари и не на пушту. И первый — выдернул кляп из рта шурави, отчего его чуть не вырвало.

— Вы… вы что себе позволяете?!

Грешнов как чувствовал — Царандой. Его было не провести.

— Я майор афганской армии Хашим и буду вас допрашивать. Я знаю русский язык, потому что учился у вас.

Грешнов презрительно усмехнулся

— Ты, чурка, рожей не вышел, чтобы меня допрашивать. Развяжи, тогда договоримся. Ты знаешь, на кого я работаю?

Тем временем — первый, красный от натуги — втащил в помещение автомобильный аккумулятор (сняли с машины, а больше и взять было негде). Принялся ладить к нему толстые, с обмотанной советской черной изолентой рукоятками провода.

— Э… вы чо? Ох…и?

— Не далее как вчера вы в Мазари-Шарифе убили начальника Царандоя, товарища Баха. С кем из бандлидеров вы состоите на связи, какие еще действия совершили для дискредитации Апрельской революции?

Мстители — промелькнуло в голове!

— Я советский! Вы что — того?

Мстители — никогда не трогали советских, они были как бы высшей силой. С предателями революции они разбирались, но только внутри афганского общества. Советские были неприкосновенны…

— Тем серьезнее ваша вина, рафик.

— Да вы что ох…ли? Вы что мне горбатого лепите, не убивал я никого!

Вместо ответа — подозрительный монголоид — достал небольшой магнитофон, нажал на клавишу воспроизведения. Грешнов побелел.

— Ты… Ты…

— Мы знаем больше, чем вам кажется.

Монголоид подошел ближе

— Вот что, рафик. Мне это нравится не больше, чем тебе. Но у меня — приказ.

Грешнов скосил глаза на того, с аккумулятором. Тот стоял как чурка — наверное не знает русский. Не понимает, о чем говорят.

Грешнов перевел взгляд на монголоида. Тот едва заметно кивнул.

— Пошел ты в ж… со своим приказом, понял? А это… эту пленку ты у меня еще на ужин съешь…чурка.

* * *

Второй раз — монголоид появился один. Допрос прервали, он так ничего и не сказал Этого урода с аккумулятором не было… отошел — видимо.

Сначала — едва слышно стукнуло в дверь. Грешнов подошел к двери, открылся глазок, внутрь камеры всунули сначала бумагу, потом карандаш.

Понятное дело…

Грешнов долго не раздумывал — написал фамилию полковника Телятникова, два телефона советского посольства и слово «пятьдесят тысяч афгани». Нарисовал свою подпись — Телятников ее знал, это доказательство того, что записка не сфабрикована. Передал записку назад. Не пойми как это получилось…кто-то из афганцев играет свою игру, и не из низшего эшелона. Видимо после гибели Наджибуллы развернулись позиционные бои за его место в оппозиции, за влияние и за каналы, которые он держал. Телятников разберется, тут нет вопросов. Кто это затеял — тот умрет. Но сначала — он вытащит отсюда его…

Афганцы, гниды. И нашим и вашим… а он отдуваться за все это должен.

Подмосковье. Солнцевский РОВД. 30 июня 1988 года

— Фамилия.

Угрюмый, нагловатого вида пацан с засохшей у носа кровавой соплей молчал, вызывающе смотря на заполняющего протокол капитана милиции.

Капитан посмотрел на выделывающегося малолетку. Резко, сильно шваркнул журналом по столу…

— Фамилия!

Здоровяк молчал

— Не хочешь по хорошему, да? Ладно… Щас… с вами со всеми тут разберутся, гавриками…

Кнопка вызова видимо была под столом — дверь открылась, на пороге появились двое ражих ментов, вместо дубинок у них были резиновые шланги

— Забирайте этого…

— Ий-есть!

Сержант рванул подростка за плечо

— Встал!

Подросток, вставая, умудрился пнуть стол за которым сидел допрашивающий его майор так, что всё полетело в разные стороны.

— Ах ты с-с-сука!

Один из сержантов перепоясал подростка резиновым шлангом, тот извернулся и ударил второго в лицо. Тот охнул, первый сержант уже не опасаясь, что останутся следы, хлестанул малолетку по голове, потом еще раз. Второй, озверев, размашисто, как в деревенской драке хрястнул в лицо, подросток полетел на стол, ломая и снося то, что там еще оставалось.

— Э, э, э! Вы что делаете дятлы! Пошли вон отсюда! Вы что себе позволяете!?

— Извините, тащ капитан. А ну, пошли, с. а!

Подростка подняли, надели наручники и потащили к двери.

— Ничо… Ща ты у нас запоешь голубем…

— Петухом… ха-ха-ха…

Попавший на пути — на лестничной клетке ковыляющий в совет по делам ветеранов, дядя Паша — посторонившись, чтобы дать ход, укоризненно покачал головой

— Вы чего делаете, обормоты? А если прокурор? Сядете же.

— Извините, Пал Ефстафьевич. Он на дознавателя напал, сучонок. Молчит как партизан.

— На дознавателя…

Старик пожевал тонкими, сухими губами

— А дознаватель то кто?

— Да Грицюк… у него не понос так судорога…

Один из сержантов недобро посмотрел на другого — язык следовало держать за зубами. У стен есть уши, а у Грицюка характер мелочный и злопамятный. И весь беспредел как с гуся вода. Говорят. В ГУВД то ли сват, то ли брат, то ли тесть…

— Извините, товарищ полковник.

— Да ничего…

* * *

Начинающего бандита спустили в пердельник — место жуткое, воняющее карболкой, блевотиной, потом и страхом. Потащили по коридору, камеры были полные — только разогнали разборку. Беспредел уже на всю катушку шел, грабили в городе, ездили в Москву. Проломленная голова — не повод для знакомства…

— Менты казлы! — визгливо крикнул кто-то, во втором слове делая ударение именно на «а»

— Хавло закрой!

Мент саданул ботинком по решеткам и сделал это зря — тут же забарабанили по всем

— С..и! Выпустите, с. и!

— Витьку плохо!

— Гады, один на один слабо!?

Менты открыли нужную камеру, втолкнули туда подозреваемого и зашли следом…

* * *

Подполковник шаркающей, старческой походкой — он до сих пор бегал по пять километров по утрам, но здесь привычно играл роль — шел по длинному коридору, присматриваясь. Вообще то он пришел узнать насчет продуктовых заказов — ему, как ветерану органов положено, но раз уж такое дело. Решил пройтись, посмотреть, что к чему, кто работает, кого вышибли, кого уже посадили. Последний раз — он был здесь больше года назад, то прекрасно помнил, кто где сидит.

Держа наготове ветеранское удостоверение, сунулся в одну из комнат, где сидели инспектора по делам несовершеннолетних. Знал, что найдет одну — двух, все остальные на территории. Молодые девчонки и усталые тетки, а суть одна. Бабы пытаются будущих мужиков воспитывать. Что в школе, что здесь. И вот результат…

Инспекторша была одна. Полноватая, с нездоровой кожей, она писала что-то в журнале. Устало глянула на вошедшего.

— Вам кого?

— Мне бы позвонить, доченька. Телефон то работает?

Инспекторша разглядела удостоверение…

— Через девятку.

— Вот спасибо…

Как только инспекторша вышла — с полковником, даже ветераном шутки плохи — с ветераном мгновенно, случилась какая-то, видимая только опытному глазу метаморфоза. Рука с удостоверением перестала мелко подрагивать, приобретя свойственную профессиональным стрелкам каменную крепость, взгляд вдруг сфокусировался, стал жестким и острым, метнулся по кабинету, отмечая нужное. Решетка на окне, приварена к вбитым в бетон штырям — ерунда, раз к каркасу не привалена, только так вылетит, если что. Маленькие белые коробочки датчиков, реагирующие на разбитие стекла — бритовка, уверенная рука и все дела. Сейф, точнее железный шкаф, прикрытый и ключ торчит — совсем охерели, раньше за такое и из органов долой. Четыре стола, старых, сделанных в какой-то колонии, лампа с разбитым абажуром, четыре гражданских телефона с дисковыми цифронабирателями — если знаешь номер, то можно выйти в закрытую сеть, хотя наверное поменяли уже. На стене — плакат, какой-то киногерой, полуголый, тьфу! Дверь прикрыта, опасности нет — он почувствовал бы, если бы баба осталась за дверью.

Ну вот что делать, если подразделения, в котором он служил официально не существовало, а как человек выходит на пенсию, надо же ему и льготы положенные обеспечить, верно? Вот и делали ветеранские корочки на основании документов прикрытия. Чай совет ветеранов МВД от пары ветеранов со стороны не обеднеет. Перед пенсией на пару лет в систему МВД на непыльную должность переводят — вот тебе и ветеранская корочка, докторская колбаса в заказе и ветеранский хор, где он от нечего делать басом попевает…

Полковник обернул руку чистым носовым платком, снял трубку. Кончиком ручки набрал номер…

Щелчок соединения. Не рано, не поздно — можно надеяться, что не слушают. Чай не УГРО — ну чего ИДН укрывать?

— Сухорукова. Это Алексеев — назвал он свой псевдоним, который после выхода на пенсию стал его настоящим именем.

Нужного человека нашли быстро…

— Константин? Это Алексеев, здравствуй, дорогой… Чего у тебя там так бахает? А, понятно… Тут, рядом с тобой, в солнцевском ГУВД парнишку мордуют. А пацаненок дельный, молчит…. И не наблатыканный по виду, можно еще с ним поработать… Как нашел? А как я тебя нашел?… Сам же говорил, людей совсем нет, вот и оторви задницу от стула… Товарищ Дзержинский в свое время сам самолично беспризорниками занимался. А сейчас никому ни до чего нет дела. Развели бардак… Да, в Солнцевском. Добро…

Старик положил трубку. И снова — стал стариком.

* * *

Солнцево начиналось здесь…

Озлобленные пацаны рабочих окраин. С детства никому не нужные кроме уголовников, вербовавших себе пристяжь. Да пары чудаков — энтузиастов, старавшихся слепить из пацанов что-то дельное. С волчьим молоком всосавшие, что в мире не правды, а есть только сила. Ненавидящие чистенький центр, который вот — рукой подать — но не ухватишь. Видящие колбасу на прилавках, югославские сапоги и финские куртки из-под полы, таксистов в джинсе и с карманами, полными пятихаток. И видевшие своих родителей — серых от усталости, по-крестьянски покорных судьбе, живущих от получки до получки и копящих на стиральную машину. Они не хотели так жить, им нужно было все и сейчас. И они сбивались в стаи. Все — сильнее одного. Ты на общество харкнешь — оно утрется, общество на тебя харкнет — утонешь. В некоторых школах — учителя боялись заходить в старшие классы.

Пробитые в драке головы уже не считали. Девчонки в десятом делились на личнух — это те, которые под кем-то конкретно лежат, обычно под главарями и долбежек. Долбежка — это общая девчонка, ее трахают все, кому не лень и не спрашивая согласия. В драках сходились уже сто на сто. Кто не при делах — того могли избить кто угодно, защиты не было. Нападали на взрослых. В окраинных районах Москвы за отказ отдать кроссовки могли запросто пропороть пикой — жизнь дороже. В Москву ездили на электричках — «одеваться», что значило грабить прохожих, чья одежда понравилась и была впору. Контролера, который попросил билет — выкинули в дверь на полном ходу. Все большую и большую моду приобретал обмен одеждой — поношу и отдам. Кто отказался — либо слыл жмотом либо били. Сначала — взятое на время отдавали. Потом и отдавать перестали.

Взрослые — боролись с этим как могли. Комсомольцы проводили выставки, выступали в школах, пытались собрать какой-то актив, создать молодежные дружины — не пойдешь, не будет путевки в дом отдыха летом. Комиссии по делам несовершеннолетних работали без продыха — но дел не становилось меньше. Милиция била.

Сержанты — лимитчики — делали простую и нужную работу, они относились к ней без особого энтузиазма, примерно как крестьяне, которые должны отработать положенное на барщине. Сначала с пацанами хотели по — хорошему. Потом — инструктора горкома комсомола чуть не зарезали, вынесли хату у одного чиновника, изнасиловали дочуру у другого. И власть озверела. Начальника ГУВД вызвали последовательно в горком, обком, потом в МВД на Житную. И там и там и там — так вмандюрили! Что хочешь — то и делай.

Били сейчас уже не столько для того, чтобы выбить признание: все про всех давно знали, только доказательств не было. А к стенке без доказательств — извините, не тридцать седьмой год. Признается — хорошо, нет — ну и черт с ним. Били сейчас для того, чтобы подорвать здоровье и внушить страх. У кого есть страх — тот сразу расколется. А у кого нет — того будут бить, пока не устанут. Или — пока следователь не придет. Но в любом случае — бить будут, чтобы раз и навсегда сломать.

Пацана ничего не спрашивали, били молча и как-то равнодушно. Сначала — по очереди пороли шлангами, один уставал, начинал пороть другой. В шлангах не было никакого утяжеления — все прекрасно знали край. Били всинь, но кости не ломали.

— Будешь говорить, сучонок? — спросил уставший от избиения сержант.

Пацан в ответ сплюнул на пол — слюна и кровь.

Старый противогаз на голову, шланг перекрыть. Потом дать дохнуть, еще перекрыть. Пацан потерял сознание, его привели в чувство и снова начали бить. Кто не боится — тот сдохнет…

Дежурство продолжалось.

* * *

— Этот так и не колется, товарищ майор…

Сухой как палка, коротко стриженный майор с въевшимся в кожу «афганским» загаром — под светом лампы его кожа от загара казалась серой — посмотрел на ощутимо робеющего перед ним начальника РОВД, полковника милиции

— Сколько?

— Двадцать два часа. И били его, и слоника, и ласточку — молчит как партизан. Два раза сознание терял.

— Фамилия?

— Долмин.

— Откуда узнали?

— Да его же кореша и сдали. Так… шпана.

— Каратист?

— Так точно. У Боровского занимается… Дурь… такая вышла, помните, указ был о запрете каратэ. Вот, его посадили. В зоне в авторитеты выбился, сейчас откинулся, арендовал зал в подвале, набрал пацанов. Пристяжь себе. Рекетирует.

— То есть? — не понял майор

— Деньги вымогает. Цветочники, торговцы на рынке. У всех же дела левые… в милицию не заявят. Остальные раскололись. А этот — молчит.

— Благополучный?

— Да вроде как да, товарищ майор, сигналов не было, на учете не состоял. Отец в Аэрофлоте, на международных рейсах летает. Благополучная семья, сам парень прикинутый. Мы думали, он же первый и запоет…

— Лет ему сколько?

— Семнадцать почти.

Пойдет…

— Прекращайте это. И дайте… палку… как там у вас.

Слово «дубинка» тогда было не в ходу, только привыкали. Вроде как не было принято — бить советского человека палкой.

Повинуясь взгляду начальника, один из ментов отстегнул и протянул армейскому майору коротенькую раскладную дубинку, заводскую, с алюминиевой накаткой, чтобы удобнее было держать. Еще один — открыл перед ним дверь.

Майор безошибочно нашел лестницу, спустился вниз. Какой-то шнырь из пятнадцатисуточников — мыл пол, он поспешно отступил в сторону, давая дорогу. Майор опустился в пердельник, там были камеры для предварительно задержанных, там же избивали и пытали.

Майор постучал палкой в дверь камеры, на стук высунулся валуховатый сержант. Все можно было прочитать на лице — лимита, откуда-то из сельской местности… Рязань, Тверь… по комсомольскому набору, живет в общаге, выслуживается перед начальством как может, отпора никогда не получал, труслив, трусость скрывает хамством, отыгрывается на задержанных — в каждом РОВД существует неофициальная группа для избиений, в том числе и в таком проблемном, как Солнцевский. Он открыл потому, что с той стороны могли стучать только свои, увидел незнакомца, хотел послать подальше, но встретился с ним взглядом — и слова застряли в горле.

КГБ! Проверка приехала! Теперь п…ц!

Сержант с трудом удержался от того, чтобы обмочиться от страха. Он знал, что проверки идут лютые и срока получают — по полной программе.

— Выйди

Сержант поспешно выскочил за дверь, оставляя офицера одного в камере

— Я майор Сухоруков Константин Васильевич, воздушно-десантные войска — сказал майор, помогая избитому пацану подняться — тебе один день на решение. Те, которые с тобой были — тебя и сдали, Долмин, все про тебя рассказали. Это не друзья, это г…о. У нас — такого нет, у нас молчат до конца. Как ты сейчас молчал. Если хочешь с этой блатотой по жизни идти, ларьки ломать — не возражаю. Пойдешь в тюрьму, потом и лоб зеленкой намажут. Если хочешь служить Родине — явишься вот по этому адресу. Не далее чем завтра. То, что тебе семнадцать лет, я знаю, будешь сначала как курсант ходить, как будет восемнадцать — официально призовем. Теперь пошли отсюда…

Сержант поспешно открыл дверь камеры. Выпустил сначала обнаглевшего, еле идущего, но так и не сломавшегося малолетку, затем офицера

— На держи… — протянул ему палку Сухоруков

Сержант, взяв палку, как-то странно всхлипнул, замер — а потом неловко, боком упал на мокрый бетонный пол, скуля от боли — когда майор с задержанным были в конце коридора.

США, Вашингтон. 01 июля 1988 года

Выход на контакт советского офицера высокого ранга, фактически резидента КГБ в Кабуле, одно из ключевых точек холодной войны — застал американцев, что называется со спущенными щтанами. Никто не был к этому готов.

Старшим (и единственным) офицером от ЦРУ на месте — был Милтон Уорден. Опасаясь, что информация, даже зашифрованная попадет в советскую сеть радиоэлектронного перехвата — он лично полетел обратно на американский корабль, крейсирующий у берегов Пакистана. Сообщить информацию, даже шифром, нельзя было и оттуда — с высокого борта десантного судна был виден советский «траулер», постоянно преследующий американское десантное соединение. Никто толком не знал, что сумел сдать Эймс русским, к тому же — до этого был разоблачен стукач в АНБ и никто до конца не мог быть уверен в стойкости шифров. Единственной надежной системой передачи зашифрованной информации был Степданс (чечетка), но его не было ни на десантном корабле ни в Пакистане. Уорден связался с Лэнгли и эзоповым языком объяснил ситуацию. Там вначале попытались пробить разрешение на пролет американского десантного вертолета в Дели, где было посольство США и где Степданс был. Нарвались на вежливый отказ, по сути представлявший собой посыл по известному адресу. Колебавшаяся в конце восьмидесятых Индия после советского ядерного блицкрига, уничтожившего пакистанскую военную элиту и пакистанскую ядерную программу — твердо встала в фарватер Советского союза и американский военный вертолет в собственном воздушном пространстве Индии и на три буквы не был нужен. В итоге — загрузили тяжелый десантный «Sea Stallion», на котором Милтон Уорден под охраной нескольких морских пехотинцев полетел в сторону Саудовской Аравии, где в посольстве был Степданс и его уже ждали. Сказать, что этот полет был опасным — значит, ничего не сказать. Обстановка в Персидском заливе и особенно в Ормузском проливе была крайне нездоровой, все шло к войне между США и Ираном. И Ирак и Иран атаковали нефтяные танкеры, американский военно-морской флот проводил танкерные конвои. На островах в Ормузском проливе были иранские ракеты земля-воздух, в том числе средней дальности. Были у Ирана и истребители, вполне современные на тот момент Фантомы и F14. Это с одной стороны, а с другой стороны — был насквозь просоветский Йемен. Даже два Йемена — Северный и Южный. Полет ночью, по неподготовленному маршруту без нормального эскортирования истребителями — мог закончиться трагедией. Но каким-то чудом — они пролетели нормально.

Трагедия — по странному стечению обстоятельств — произошла буквально на следующий день, когда ракета, выпушенная с крейсера УРО Vincennes сбила гражданский аэробус авиакомпании Иран Эйр и угробила двести девяносто человек. Это стало причиной того, что морским пехотинцам, охранявшим Уордена пришлось вместе с ним вылететь в США гражданским рейсом, а вертолет CН-53, на котором они прилетели — пришлось подарить правительству Саудовской Аравии. Но все это будет позже.

Информация, переданная через посольство США в Саудовской Аравии, впечатлила Вашингтон настолько, что Уордену приказали не ждать самолета, высланного за ним, а возвращаться первым же коммерческим рейсом. Морские пехотинцы — оставались с ним и должны были охранять его. Боялись так, что всерьез рассматривали возможность того, что на самолете могли оказаться… к примеру ливийские угонщики, связанные с КГБ. Поэтому — по настоятельной просьбе Госдепа — морских пехотинцев пустили на борт самолета с оружием, и они так и летели с автоматами, вызывая косые взгляды возвращавшихся тем же рейсом американских нефтяников…

* * *

— Леди и джентльмены, просим прощения, но придется немного подождать. Буквально пять минут. Небольшая заминка…

Милтон Уорден, который в салоне комфортабельного Боинга в первый раз за долгое время как следует выспался, посмотрел на очаровательную стюардессу, потом в иллюминатор. И понял — это за ним…

Черт бы все побрал…

Вещей у него почти не было. Забрав с багажной полки свою тощую сумку, он двинулся к выходу…

— Эй, парни, похоже мы летели с кинозвездой, а мы и не знали…

Голос нефтяника, сказавшего это — был откровенно злым…

Конвоируемый морскими пехотинцами, Уорден подошел к выходу. Стюардесса открыла люк, искренне, а не механически-заученно улыбнулась. Видимо, в ком-то еще сохранился патриотизм.

— Надеюсь, вам понравился полет, сэр…

— С вами, хоть на край света…

Милт Уорден не был женат. Брак у него давно развалился…

На верхних ступенях трапа стояли двое. Оба в черных очках, у одного был короткоствольный автомат…

— Добро пожаловать в Америку, сэр!

Совсем охренели…

Внизу — полукругом стояли пять совершенно одинаковых черных автомобиля Шевроле Каприс Брогэм. Солнце — блестело на лакированных крышах, разбивалось в мелкие брызги о хромированные колпаки колес. Самолет окружили люди с автоматами, уровень охраны был такой, как будто прибывал Президент.

— Сюда, сэр…

Сопровождающий заботливо приоткрыл дверь, Уорден сел в машину, охранники быстро рассаживались по остальным.

— Задал ты нам задачку, Милт…

Рядом с Уорденом — сидел директор ЦРУ, судья Уильям Вебстер…

— Да, сэр… — Уорден не стал упоминать, что они не готовились к такому результату, не рассчитывали на него, и вообще операцию начали военные. Он прекрасно понимал, что сейчас не время для скромности и если он правильно разыграет выпавшие ему карты — место Заместителя директора по операциям, максимум на что мог рассчитывать бывший полевой агент — ему обеспечено.

— Через час состоится заседание Совета национальной безопасности — сказал судья — на нем нужно правильно разыграть наши карты. Очень правильно…

Машины взяли с места, понеслись по бетонке аэропорта, резко набирая скорость. С таким эскортом — не страшно было и нападение советского спецназа… наверное.

— Я понимаю, сэр.

— Очень хорошо. Тогда расскажи, как все произошло. В деталях…

Уорден рассказал. Не совсем в деталях, конечно — но как смог. Директор ЦРУ — бывший федеральный судья — слушал с закрытыми глазами, в голове он уже выстраивал линию поведения на СНБ, Долгий опыт работы судьей делал его чрезвычайно опасным противником в бюрократических баталиях…

— Значит… армейские сами не ожидали, какая рыба попадет к ним на крючок, верно?

— Да, сэр. Кстати… я записал разговор с русским на пленку. Он не сможет дать задний ход, даже если захочет. В СССР за измену — смерть.

Судья хлопнул в ладоши.

— Отлично! Просто отлично, это лучшее, что вы могли сделать. Пленка при вас?

— Да, сэр.

— Дайте ее мне.

Уорден достал из внутреннего кармана пленку и отдал директору ЦРУ. Тот снял трубку, которая была расположена между сидениями и начал названивать в Лэнгли, чтобы в Белый дом доставили специальную аппаратуру. Прослушивать эту микропленку на обычном магнитофоне было невозможно…

* * *

— А что вам нужно?

— Вы не спрашиваете, за что именно?

— Спрашиваю сейчас. За что…

— Я собираюсь сменить сторону… примерно так. Выбрать свободу… так, кажется, у вас говорят. На вашей стороне мне нужна амнистия за все преступления, которые я мог совершить как гражданин Советского союза и полковник советской разведки. Защита… мои старые друзья захотят меня ликвидировать… И деньги.

— Это серьезные запросы.

— Вы прекрасно знаете, кто я. Что я могу. Информация, которую я могу вам передать — может помочь вам разрушить Советский союз. Опорочить его на международной арене. Никто не захочет иметь с ним дело.

— Пока это слова.

— Я владею доказательствами того, что с участием КГБ, армии и партийных органов Советского Союза ведется организованная контрабанда наркотиков в страны западного мира. Я знаю каналы переправки, некоторые банки, в которые вкладываются средства от наркоторговли. Именно поэтому — я прошу у вас иммунитет. Наркотики переправляются двумя путями: в Соединенные штаты Америки через Кубу и в Западную Европу — из Пакистана через СССР, используется советская, военно-транспортная авиация. Доходы от контрабанды наркотиков поступают на счета советских военных и государственных деятелей, часть денег используется на финансирование коммунистических партий…

* * *

Заместитель директора ЦРУ Роберт Гейтс, доктор исторических наук со специализацией на русской истории, переводил текст синхроном. В небольшом зале в Восточном крыле Белого Дома стояла такая тишина, что муха пролетит — услышишь. Во главе стола сидел вице-президент США Джордж Буш. С Рейганом было совсем плохо…

Наконец, пленка закончилась, раздалось неприятное шипение. Директор ЦРУ поспешно выключил магнитофон.

— Не верится просто… — сказал советник президента США по вопросам национальной безопасности генерал Колин Пауэлл…

— И, тем не менее, джентльмены, это так — заметил директор ЦРУ — возможно, мы стоим перед перспективой приобрести нового Олега Пеньковского

— Или перед перспективой нового провала.

Президент посмотрел на своего старого друга, министра обороны Ричарда Чейни.

— Дик, твое мнение?

Чейни откашлялся перед тем, как говорить.

— Сэр, это уже неважно, правда это или нет. Важно то, как мы это подадим. И важно еще одно. Нам нужен человек.

— Человек, Дик?

— Да, человек. Со всем уважением, сэр, если Вы выступите на… даже на Генассамблее ООН, русские как всегда скажут, что мы ждем, а весь коммунистический блок устроит нам обструкцию. Но если у нас будет человек, русский, который сможет встать на ту же трибуну и сказать — да, я такой то такой то и подтверждаю, было то-то и то-то. Вот тогда русским придется пережить немало неприятных минут. Мы начнем с простых вопросов. Это ваш человек — да, нет? Он высокопоставленный офицер КГБ — да, нет? Он был в Афганистане — да, нет? Он был там резидентом — да, нет? И вот тогда — поверят все, даже те из стран нейтрального лагеря, которые переметнулись к русским. Одновременно — мы сможем раз и навсегда скомпрометировать международному коммунистическое движение и создать предпосылки к тому, чтобы раз и навсегда решить вопрос с Кубой. Теперь — мы будем не давить маленький, свободолюбивый остров, а разбираться с режимом наркоторговцев. Который чтобы выжить доставляет наркотики в нашу страну. Это сильно поможет нам в будущем получить любой мандат на операции в Африке и на Ближнем Востоке. Это сильно поможет нам в вопросе Пакистана — мы можем поставить вопрос о необходимости введения в Пакистан войск не ООН, а НАТО, потому что русские получают оттуда героин и надо перекрыть поставки, а румыны и югославы этого никогда не сделают, они заодно с русским. Мы можем получить уйму сладкого на Рождество — но только если этот парень будет с нами.

— Уильям?

— Сэр, я категорически против того, чтобы вытаскивать русского сейчас. Мы можем узнать массу интересного, у нас оборваны все каналы получения информации после Эймса, мы блуждаем во тьме. Информация по Афганистану, по расстановке сил в СССР после переворота от этого парня будет бесценна, но он должен работать на нас, а не перебегать.

— Так мы его потеряем! — раздраженно сказал Чейни — вы уже умудрились потерять всю разведсеть? Какая гарантия того, что в вашей структуре нет еще одного Эймса? Наша разведслужба кишит предателями, мы должны вытащить этого парня оттуда, пока не поздно, пока еще один ублюдок не сдал его!

Предатель был, в этом Чейни был прав. Роберт Филипп Хансен, специалист-контрразведчик из ФБР ждал своего часа. Как знатока СССР и человека пользовавшегося доверием — его неминуемо бы в любую межведомственную группу по данной проблеме, как специалиста по блокировке информации. А может — и не включили бы…

— Черт возьми, Дик, можно подумать, что в вашей структуре никогда не было стукачей! Откуда русские узнали секрет атомной бомбы!

— Оттуда, что его проворонило ФБР!

— Тихо, джентльмены, тихо… — примиряющее поднял руку вице-президент — кстати, что с этим ублюдком Эймсом?

— Он под особой охраной — сказал генерал Пауэлл — его перевезли в военную тюрьму, потому что обычная недостаточно защищена против попытки силового освобождения. Генеральный атторней дал команду, его люди изучают дело. Вероятно, будут требовать смертной казни.

— Так ему и надо, сукину сыну — Буш был простым человеком и ненавидел предателей — он что-то говорит?

— Ничего, сэр — ответил судья Вебстер — он просто молчит. Мы не можем применять к нему специальные меры, потому что его надо выводить на суд. Он уверен, что его обменяют.

— Этого не должно быть! — сказал Буш — так мы наплодим еще больше предателей. Русские пока не обращались с этим?

— Нет, сэр. Видимо, им пока нечего нам предложить.

— Чертовы ублюдки. Нет, нет и нет. Всем это понятно?

— Да, сэр. И еще…

— Да?

— Мы провели анализ. Он работает на русских как минимум с восьмидесятого года. За это время русские передали ему два с половиной миллиона долларов США различными способами. Мы считаем, что это еще не все…

— Ради Бога, избавьте меня от этого — сказал вице-президент — Колин, что ты думаешь?

Пауэлл посмотрел сначала на министра обороны, с которым он был в недобрых отношениях, потом на директора ЦРУ, с которым отношения добрыми не могли быть по определению.

Надо было принимать решение.

— Я полагаю, господин президент — Пауэлл как всегда выпустил приставку «вице» — что мы должны быть готовы к любому развитию событий. Я бы перебросил в Пакистан несколько крутых парней и они доставили бы нужного нам человека в свободный мир при первых признаках опасности.

— Мисс Райс?

Кондолиза Райс присутствовала на совещании как главный специалист по Советскому союзу. И Буш и Рейган — сильно доверяли ей в вопросах отношений с СССР, Буш как-то раз сказал: все, что я знаю про СССР — я знаю от Конди Райс.

— Господин вице-президент, я полагаю, что билет в свободный мир надо отработать. Пока что этот агент не принес нам ничего кроме слов.

— Как ты считаешь, могло его нам подставить КГБ?

Райс пожала плечами.

— Вполне, сэр. Но мы можем сделать так, что они угодят в собственную ловушку.

Коротко опросили остальных членов СНБ. Единого мнения не было. А это означало, что решение придется принимать самому Бушу.

И это был не самый плохой человек для принятия такого решения. Человек, честно воевавший во время войны, а не отсиживающийся в тылу. Человек, имеющий управленческий опыт. Наконец — самое важное — имеющий за плечами два года работы директором ЦРУ.

— Я полагаю — сказал Буш — что мы не можем пренебречь факелом, который осветит нам путь в темной и полной опасностей пещере, по которой мы вынуждены передвигаться наугад. Я полагаю, что мы не должны поддаваться панике, обвинять самих себя в том, что весь Вашингтон кишит предателями и вытаскивать в свободный мир парня, который может отлично поработать на нас там. Однако, я хочу, чтобы этого парня вытащили из Афганистана при малейших признаках опасности. Повторяю — при малейших, без дополнительных согласований. Кто у нас есть в Пакистане?

— Есть небольшие группы, защищающие инспекторов, сэр.

— Это не пойдет.

— Морская пехота? — в раздумье сказал Пауэлл — там есть корабль и на нем неплохие ребята. Они лучшие и у них несколько тяжелых вертолетов.

— Они и в самом деле лучшие? — заострил вопрос вице-президент — лучшие, что у нас есть?

— Нет, сэр — вынужден был признать генерал Пауэлл — лучшие, это вероятно оперативный отряд Дельта из Форт-Брэгга. Они готовятся действовать в глубоком тылу СССР во время войны. Есть группа в Германии.

— Перебросьте их туда. Мне нужны там лучшие.

— Да, сэр — ответил Чейни

— Теперь по оперативной работе. Кто у нас есть в Афганистане?

Вице-президент смотрел на судью Вебстера

— Никого, сэр — вынужден был признаться директор ЦРУ — я уже докладывал. Я послал туда человека, чтобы попытаться проверить сеть и восстановить, что возможно, и этот человек попал в плен русских, он едва успел перейти границу. Мы послали туда четырех человек, подготовленных, этнических русских, которые могли провернуть операцию спасения — и, как сейчас выяснилось они тоже попали в плен.

Истинный план операции — план не спасения, а уничтожения опасного свидетеля, находившегося в советских руках — здесь не поднимался. Это было слишком опасно — все помнили Иран-Контрас. Если кто-то стуканет, если в Конгресс просочится информация, что агент ЦРУ, еще и еврей, попал в плен к русским, и министерство обороны послало четырех человек чтобы убить его — это могло кончиться импичментом президенту. Особую остроту ситуации придавал тот факт, что пленный был евреем — а в Конгрессе и на телевидении было мощнейшее израильское лобби. Дело пахло Иран-контрас в квадрате… да что там — в кубе!

Вице-президент вздохнул. Он сам плохо понимал этого русского. Но факт остается фактом — он передал одного из плененных американцев и готов был передать остальных троих.

— Как быстро мы сможем послать человека в Кабул?

Вебстер вздохнул

— На нормальное внедрение по минимуму — уйдет месяц. Это практически отрезанная от внешнего мира страна, аэропорт у них совершает рейсы только на СССР и на Индию, иные способы заброски практически непредставимы. Нашего посольства там нет, никакой поддержки у нашего человека не будет. Кого бы мы не послали — мы не можем быть уверены в том, что Эймс не сдал его русским и он сразу не попадет под колпак…

— А как русские его схватят, он моментально выдаст контакты, и русские поймут, что у нас кто-то появился в Кабуле — профессионально подвел итог вице-президент — просто великолепно!

— Сэр, я повторно предлагаю вытащить этого парня немедленно — заявил Чейни

— Как… — тяжело вздохнул Буш — как ты его вытащишь, Дик? Мы послали одного человека, и он попал в лапы русских. Мы послали четырех человек, и они попали в лапы русских… Провал за провалом!

В кабинете наступило тяжелое молчание

— Сэр… а что если русский сам подберет контактера? — предложил Уорден, который до этого сидел молча

Вице-президент уставился на него

— Конкретнее.

— С русским были несколько парней, они прикрывали его. Думаю, он доверяет им. И они пользуются большей свободой передвижения.

— Опасно… — сказал Вебстер — очень опасно. Так мы не сможем ничего проконтролировать.

— Мы и так не сможем ничего проконтролировать! — раздраженно заявил Буш — и отправлять еще одного человека на сковородку я не хочу. Ворден… да

— Уорден, сэр.

— То есть вы предлагаете держать контакт через пограничную зону.

— Это единственный выход сэр.

— Но пограничная зона это особо контролируемая территория! И там все как на ладони, это не город. Ни нормальная тайниковая операция, ни моменталка — невозможны!

— Сэр, но это не мешает им забирать наркотики, верно?

Буш несколько секунд сидел хмурый как туча. Потом улыбнулся

— А ведь верно…

* * *

Когда заседание уже завершилось — вице-президент США Джордж Буш внезапно попросил задержаться Уордена, единственного действующего оперативника в зале. Остальные — уже вышли из кабинета…

— Я вас помню — сказал Буш, подслеповато разглядывая Уордена. Они были почти одного роста и говорить друг с другом им было удобно: обычно высокий и худой техасец нависал над собеседником, вызывая у него дискомфорт

— Да, сэр. Я работаю в ЦРУ больше двадцати лет. Сейчас — начальник отдела по борьбе с русской угрозой.

— А почему лично в Пакистане?

— Сэр, я возглавлял пешаварскую станцию. Меня отозвали перед тем, как…

Буш понимающе кивнул

— Один вопрос. Вы единственный, кто видел в глаза этого русского. Я хочу спросить вас — что по вашему заставило его пойти на контакт с нами?

Обычному человеку Уорден наплел бы с три короба. Но перед ним был директор ЦРУ, пусть и бывший.

— Не знаю, сэр. Возможно, у него проблемы на работе. А возможно — он просто больше не хочет заниматься контрабандой наркотиков. Все может быть, сэр, русские очень скрытны и мотивацию их поступков сложно понять.

Вице-президент согласно кивнул

— Да, вы правы. В этом — они полная противоположность нам. Поэтому — мы должны расправиться с ними и как можно скорее.

— Да, сэр. Должны…

США, шт. Виргиния. Округ Ферфакс, Форт-Бельвуар. Закрытая территория. 02 июля 1988 года

Приказ вице-президента США, явно давшего понять, каковы ЕГО приоритеты в этом сложном и смертельно опасном деле — заставили ЦРУ и армию США начать сотрудничать. Пусть и на время, пусть и подозрительно поглядывая друг на друга — но начать сотрудничать.

Рано утром — несколько черных «танк-седанов» и тяжелых внедорожников с затонированнцыми до черноты стеклами — помчались по девяносто пятой дороге на юг. За Ньюингтоном — свернули на Восток. Там — была база ВВС США Дэвисон и военный комплекс Форт Бельвуар, малоизвестный, но использовавшийся в десятках специальных операций. В каждой машине сидели по одному, максимум по два человека — свое ведомство каждому из них предоставляло машину. О том, чтобы скооперировать и поехать всем вместе никто и не думал — не частная лавочка, за все платит дядя Сэм.

Форт Бельвуар был намного менее известен чем тот же Форт Брэгг, Мекка десантников и подразделения Дельта — но уровень его задействованности в специальных операциях, в так называемых «черных» операциях, то есть операциях без документального оформления и оповещения Конгресса — был даже выше. Форт Бельвуар был очень удобно расположен — совсем рядом Вашингтон и штаб-квартира ЦРУ. Здесь находилась штаб-квартира военной разведки США (United States Army Intelligence and Security Command), агентства ядерной обороны (Defense Nuclear Agency», существование и задачи которого являлись государственной тайной, и двадцать девятой дивизии легкой пехоты, приписанной к Национальной гвардии — при том, что это было мощное и мобильное подразделение, отлично подготовленное к действиям в условиях локальных войн и поставляющее опытных людей в более засекреченные и элитные подразделения. Здесь же, в закрытом секторе базы ВВС Дэвисон — находилось специальное подразделение, которое было засекречено по самому наивысшему из разрядов. В разных источниках оно проходило как Grey Fox, Centra Spike и позже Task Force Orange. Еще одним названием было Seasprey. Оно относилось к ЦРУ — потому что в 1978 году был принят закон, согласно которому организация нелегальной деятельности армейскими подразделениями признавалось преступлением. Числясь в составе ЦРУ, Лиса тем не менее было армейским подразделением как минимум на девяносто процентов.

Считается, что подразделение Дельта, равно как и другие особо подготовленные подразделения спецназа — вывозит на задание и эвакуирует авиационная часть, известная как 160SOAR, сто шестидесятый авиационный полк специального назначения. Сам этот полк был создан 16 января 1988 года… в принципе он был создан намного раньше, просто до этого он организационно подинялся командованию сто первой десантно-штурмовой дивизии, а теперь он был выведен из ее состава и превратился в специальную авиачасть центрального подчинения. Однако, Дельта была создана десятью годами раньше… и что, получается, до этого она своими ногами до места действия добиралась? Или на каких попало вертолетах? Многие так и считают и приводят в пример провал операции по освобождению заложников в Иране, когда Дельту попытались доставить к месту огромными Сикорскими, использовавшимися до этого для траления мин — и в итоге произошла настоящая катастрофа. Но такие утверждения — лишь подтверждают действенность мер, предпринятых для обеспечения секретности «Серой лисы[164]»…

Автомашины остановились перед первым блок-постом, их осмотрели, в том числе — редчайший случай для мирного времени — подкатили под каждую машину небольшую тележку с зеркалом, чтобы проверить на наличие взрывных устройств. Затем — машины проехали дальше и остановились на гостевой стоянке. Машины оставили здесь, а приехавших на них людей ждала еще одна проверка. На КП — солдаты были вооружены короткоствольными автоматами Коммандо: для мирного времени это тоже было неслыханно.

Для них подали тележки. Примерно такие же, на каких ездили на площадках для гольфа, только удлиненных, аж с тремя рядами сидений, причем третий ряд был поставлен спиной к направлению движения. Эти тележки приводились в действие электродвигателем и были очень удобны — бесшумные, простые, на базе ВВС все поездки короткие, а подзарядиться можно в любом месте, источников электричества хватает. За рулем каждой тележки сидел сержант ВВС. Три тележки — одна за другой направились к неприметному комплексу зданий, находившихся за цепочкой закрытых ангаров. Именно здесь — находилась штаб-квартира Серой Лисы.

* * *

Серая лиса возникла еще во времена Вьетнама — когда требовалось нелегально действовать в местах, подобных Бирме и Таиланду, не привлекая внимания. Ее предшественником была легендарная авиакомпания Эйр Америка, возившая оружие антикоммунистическим повстанцам в Тибете еще в пятидесятые. Но Серая лиса была организацией более высокого уровня: в ней были люди из ВВС, и она специализировалась не на транспортных операциях, а на разведке и авиационных операциях в глубоком тылу с высокой степень риска. Отличие Серой лисы от сто шестидесятого полка было в том, что Серая Лиса использовала только гражданские самолеты и вертолеты, переделанные для ее целей.

Основой авиапарка Серой лисы были небольшие гражданские самолеты — обычно Цессна Караван и Бичкрафт Кинг эйр старших версий. Все их покупали за наличные и часто — немного подержанные, чтобы не привлекать внимания. Обязательным апгрейдом — была установка приборов ночного видения и приборной доски, позволяющей работать в режиме совместимости с ПНВ — три четверти полетов пилоты Серой Лисы выполняли ночью. Не так давно — Серая Лиса купила L100, гражданскую версию С130 — но машина была пока еще не готова, ее загнали в ангар и механики что-то делали с ней: вообще, все самолеты Серой лисы были доработаны индивидуально. Некоторым — в салоне установили аппаратуру для разведки и фотографирования, некоторым — баки для распыления гербицидов и боевых отравляющих веществ. У некоторых — была рампа для сброса парашютистов. Был даже небольшой ганшип с установленными в салоне тремя пулеметами М60…

Но были и вертолеты. Тоже гражданские, но переделанные так, что прототип порой было не узнать. Вертолетчики Серой лисы были совершенно отмороженными — именно они обеспечивали заброску и эвакуацию спецгрупп из разорванного гражданской войной Ливана. Они побывали и в Долине Бекаа и в Западном Бейруте. Мало кто рискнул бы там летать, даже ночью. Но пилотов Серой лисы нельзя было обвинить в трусости…

* * *

Полковник в отставке Майкл Кокс, едва не потерявший ноги во Вьетнаме и до сих пор передвигавшийся несколько неуверенно включил лампы под просмотровым столом — и они вспыхнули ослепительно ярким светом, высвечивая лежащие на столе спутниковые снимки.

— Афганистан… — недовольно проговорил он

— Скорее Пакистан, сэр — сказал Уорден.

— Один черт… Как я понимаю, русским позабыли сообщить?

— Верно, сэр.

— Опасное место…

Полковник начал просматривать спутниковые снимки местности, сопоставляя их с обычной картой

— Сильно похоже на вьетнамские нагорья. Теперь понятно, почему русские так долго возятся. Где?

— Примерно, здесь, сэр. Можно выбирать. Отсюда и досюда.

Милтон Уорден показал на карте

— Интересные места… черт, здесь же русские взорвали ядерный заряд!

— Сэр, об этом не нужно беспокоиться. Инспекторы ООН брали пробы и…

Уорден замолчал, потому что полковник — вертолетчик уставился на него своими льдисто — голубыми глазами

— Сынок, я сам решу, о чем мне беспокоиться, а о чем нет. Когда я был столь глуп, что мало о чем беспокоился — я летал в местах, которые похожи на эти. И меня сбили — в районе тропы Хо Ши Мина. Девятнадцать дней я выбирался к своим и дал себе зарок, что если выберусь из дерьма, то буду беспокоиться всегда и обо всем. А если ты не беспокоишься — садись и лети. Птичку и пару уроков как ей управлять так и быть, я тебе дам.

— Извините, сэр… — только и смог сказал Уорден

— Так значит, мы не подохнем от радиации, прежде чем нас собьют русские, так?

— Да, сэр. Там есть места с повышенным радиационным фоном, но это значит только то, что там нельзя жить, вот и все. Краткосрочные миссии допустимы. Наш основной лагерь будет южнее. Вот здесь. У нас будут дозиметры, и мы будем принимать таблетки для восполнения дефицита йода. В этом смысле все будет нормально, сэр.

— Надеюсь. Что с ПВО этого района?

— Сэр, последний пункт дислокации Советской армии это Джелалабад — заговорил майор Вебер — он прикрыт как минимум тремя батареями SA-6 Gainful. Батареи здесь, здесь и вот здесь. Более дальнобойные SA-5 прикрывают Кабул. Вот здесь — развернута РЛС дальнего действия, ее прикрывает отряд парашютистов. Кроме того — в составе подразделений Советской армии находится значительное количество легких зенитных установок типа «Зулу-Сьерра-Униформа[165]» и в каждом бронетранспортере русских — лежит легкая ракета, которой можно выстрелить с плеча. Если они, конечно, не забывают ее, выезжая на задания.

— О, да…

Смешно не было. Никому. Все понимали, что такое Зулу Сьерра Униформа. Как минимум пятерым из присутствовавших в зале — приходилось попадать под шквальный огонь вьетконговских зенитных пулеметов. Одной точной очереди хватало, чтобы сбить Хью вместе с бедолагами, которым не повезло в нем находиться.

— Горы…

— Я так понимаю, самолет исключен? — обратился полковник к одному из своих людей

— Да, сэр. Даже колумбийцам здесь делать нечего[166].

— Черт…

— Остается вертолет сэр. Ночная лиса…

— Да, вероятно. Господа, нужно будет организовать площадку подскока. Миль пятьдесят от зоны контакта. Это не разовая операция, я правильно понимаю?

— Да, сэр. Долговременный контакт. Забросить контактера в Кабул под легальным прикрытием… Возможно, мы это и сделаем, но в таком случае нам потребуется канал для экстренной эвакуации наших людей.

— Понимаю… В принципе — миссия сложная, но выполнимая. Потребуется выполнить несколько полетов вхолостую. Провести первичную разведку местности, подобрать основные и запасные посадочные площадки, пути похода к цели и отхода. Нужно будет несколько ваших людей, майор

— Хорошо — ответил Вебер

— Примерно так, джентльмены. Ваш контактер… не боится высоты?

— Контактером буду я, сэр — ответил Уорден

Полковник впервые глянул на него с уважением — до этого, Уорден был для него «еще одним хреном из ЦРУ». Что же касается Уордена — он и рад был бы передать контакт кому-то другому, да права не имел. Они и так потеряли всю разведсеть из-за сукиного сына Эймса… не хватало еще, чтобы и этого агента провалил еще один предатель.

— Вы летали на вертолетах?

— Да, сэр.

— Тогда вариантов операции может быть два. Если русский может быть на месте ночью — мы вас забрасываем, вы встречаетесь с русским и мы вывозим вас оттуда. Если русский может быть на точке контакта только днем — мы вас забрасываем ночью и вывозим следующей. В любом случае, я настаиваю на том, чтобы информация о точке контакта не сообщалась русским заранее. Ее могут перехватить и направить к месту рандеву несколько боевых вертолетов.

— Заброску придется проводить днем, сэр.

— Что? — не понял полковник

— Все полеты в приграничье возможны только днем, сэр…

— Нет, это черт знает что…

— Он прав, сэр — негромко сказал майор Вебер, которого люди полковника не раз вывозили на задание, когда он еще не оставил подразделение Дельта.

— И что значит эта хреновина.

— Полковник, вы помните операцию Коммандо Хант?

— Еще бы, во время нее меня и сбили, мать их, вьетконговцы.

— Русские начали проделывать нечто подобное. У них тоже возникла проблема прикрытия границы. С 1984 года они проводят операцию «Завеса» — охота на идущие из Пакистана караваны силами небольших ударных групп. В начале этого года — мы впервые получили данные об использовании русскими нового ударного самолета, типа нашего Спектра, способного барражировать над горами всю ночь и уничтожать любые цели артиллерийским огнем. Сейчас у русских как минимум четыре таких самолета, они регулярно дежурят по ночам над горами. На них есть прицельный комплекс с ночным каналом и гаубица калибра как минимум пять дюймов. И одна или две скорострельные автоматические пушки. Ночью все, что находится в пограничной зоне и внушает опасения, немедленно уничтожается. Поэтому, если вы попытаетесь действовать ночью — то, скорее всего, потеряете и людей и машину, вот и все.

— Днем слишком опасно.

— Ничуть, сэр.

— Черт, днем слишком опасно! Вертолеты видно визуально! Одного Диско хватит, чтобы сделать из моих людей отбивную. Если русский ударный вертолет увидит их — им кранты.

— Не увидит.

— Откуда вы знаете, черт побери…

Вебер и Уорден переглянулись. Они не имели права говорить, откуда информация.

— Мы уверены, сэр. Мы дадим вам полную и точную карту с указанием местоположения пограничных сил. У нас будут данные по тому, когда и как русские будут патрулировать. Можете считать, что каждый раз у нас будет окно на границе. Просто надо делать то, что скажут — и все будет нормально.

— Нормально никогда не бывает…

— Сэр… — решил приоткрыть завесу тайны Уорден — наш человек в Кабуле из тех, кто знает и решает очень многое. Поверьте, ему вполне по силам обезопасить и себя и нас.

Полковник усмехнулся.

— Сэр, только тот факт, что вы тоже будете в этом вертолете, заставляет меня поверить вам. Давайте, решим по переброске.

— Военно-транспортным самолетом. Чахлала открыта.

— Дальше?

— Нужен транспорт. Вертолет поместится в трейлер?

— Со сложенными винтами — да. Мы даже отрабатывали сборку вертолета и взлет с контейнерной площадки. Стандартный сорокафутовый контейнер.

— Замечательно. Куда?

— Лучше вот сюда, сэр — показал карандашом Вебер — база ВВС Пакистана Кохат. Я был там, и не раз. Отличная стартовая площадка и рядом с границей

— Кто там сейчас?

Сотрудник АНБ, откомандированный в межведомственную группу и приехавший с ними — немного замялся

— Э… судя по данным расшифровки снимков … исламская милиция, сэр. Местные.

— То есть, исламистские бандформирования? — уточнил полковник

— Вероятно… да, сэр.

— Мы не сможем работать.

— Думаю, что проблем с этим не будет — сказал еще один офицер, с заткнутым за погон черным беретом — сколько там этих?

— До ста человек одновременно, сэр.

— Мои люди разберутся с ними за одну ночь — успокоил собравшихся офицер с черным беретом

— Капитан, не время для Сонг Тея! — резко сказал Вебер — ситуация там не ограничивается сотней придурков! Если вы перебьете эту сотню, завтра у лагеря будет целая тысяча. Вас будут обстреливать, и это будет хуже, чем в Бейруте, потому что ближайший авианосец в пятистах милях, а Советская армия — в двадцати.

— Так что же вы предлагаете?

— Две вещи. Первая — надо точно знать, кто занимает аэродром. Какая группа. Второе — узнать, кто ее враги. Можно договориться с ними и предпринять совместный рейд. Вот в этом случае проблем не будет: одна Бандгруппа перебила другую, такое там постоянно.

— То же самое

— То же, да не совсем. Итак, нам нужна более подробная информация. Или новая площадка.

— Новую не стоит — сказал Уорден — там вся земля кому-то принадлежит или находится под чьим то контролем. Мы ничего не выиграем, только потеряем. Так у нас хотя бы будет настоящая база ВВС в качестве стартовой площадки.

— Нужны будут люди — сказал Вебер — в качестве охраны. Не американцы. Если местные увидят американцев — начнется джихад.

— Решим — пообещал Уорден — резервы найдутся.

— Полковник, ваши пташки могут летать в горной местности, не привлекая к себе внимания.

— Пойдемте, посмотрим…

* * *

Вертолеты Серой лисы содержались в двух больших ангарах. В одном — были UH-1 в гражданской, более продвинутой версии чем военная, с двумя двигателями и четырехлопастным несущим винтом. В другой — в основном были MD-500, гражданский вариант ОН-6 Cause. Гражданская, серо-синяя расцветка, но при этом — системы ночного видения, на некоторых — лазерные прицельные комплексы для противотанковых ракет. В углу — стояли несколько вертолетов, накрытых брезентом.

По приказу полковника брезент сбросили.

— Полагаю, вот это подойдет, джентльмены. Мы можем загрузить четыре таких вертолета в Толстяка и развернуть базу ВВС в любом месте быстрее, чем вы скажете «Джек Спрет».

Вертолеты и впрямь были необычные.

Первые их варианты появились еще во Вьетнаме, когда специальным подразделениям армии США понадобились небольшие машины, дешевые в эксплуатации, способные приземлиться на любом пятачке, даже на городской улице, чтобы эвакуировать двоих — троих человек или нанести немедленный удар по небольшой группе вьетконговцев. Для этого взяли победителя в конкурсе на «летающий джип» — OH-6, до этого работавший только как разведывательный и связной вертолет и оснастили его вооружением. В первом варианте — вместо сидений сзади поставили короба с боеприпасом и подвесили два Минигана или два легких контейнера с ракетами Зуни. Впереди — кроме пилота сидели и пулеметчик, вооруженный М60, он уничтожал прежде всего те цели, которые угрожали самому вертолету. Для повышения «пассажировместимости» начали экспериментировать: оказывается, по бокам на носилках (а вертолет использовался и в качестве эвакуационного) помещается шесть человек с легким вооружением — в два раза больше, чем было до этого.

Тогда же появились две глубокие модернизации ОН-6. Первая — на этот вертолет одним из первых установили систему FLIR — радарная система, используемая для полетов вслепую, в полной темноте. Вторая модернизация заключалась в том, что для снижения уровня шума на выхлопное сопло вертолета установили что-то вроде глушителя, примерно как на автомобилях, только увеличенный в размерах. Эти вертолеты — использовались на заключительном этапе войны для тайных миссий, связанных с пересечением границы и действиями в тылу вьетконговцев. Если армия уходила из Вьетнама — то специальные группы ЦРУ оставались и продолжали работать.

Последняя инновация — на Вьетнамскую войну не успела, хотя разрабатывалась специально под нее. Как стало понятно по итогам Вьетнама наиболее уязвимая часть вертолета — это хвост. Хвостовой ротор — призван парировать крутящий момент, возникающий при работе несущего винта, без него вертолет начинает беспорядочно вращаться и падает на землю. Хвост вертолета — это длинный хвостовой вал, находящийся под нагрузкой и редуктор, утечка смазки или повреждение которого гарантированно приводит к катастрофе. Вьетконговцы это поняли — и если сначала старались бить по пилотской кабине, то в конце войны — уже по хвосту, и часто хватало одного удачного попадания. Фирма Hughes Helicopters детище знаменитого летчика Говарда Хьюза придумала, как решить эту проблему, только уже поздно в 1975 году.

Решение было простым. Теперь — хвостовое оперение вертолета представляло собой специальную трубу с системой сопел, куда отводились выхлопные газы от турбины. Истекая из сопел, они то и создавали момент, который парировал вращение вертолета. Помимо меньшей уязвимости — ни одно ни два попадания не способны привести к критическим последствиям — инженеры Hughes вплотную подошли к созданию вертолета с шумностью на порядок меньше классического. Ночью — этот вертолет издавал не привычный вертолетный грохот, а давящий, но не слишком громкий шум, природу которого не видя вертолета понять было сложно. Систему назвали NOTAR (No Tail Rotor — без хвостового винта)

В ангаре Серой лисы было как раз несколько таких вертолетов. Система NOTAR, нарост FLIR впереди, цвет — неопределенный, что-то между серым и черным. Боковые кронштейны — для установки оружия или скамеек для десанта.

— Какова скорость этого вертолета?

— Крейсерская — примерно сто двадцать.

— Всего?

— Сэр, глушитель забирает часть мощности двигателя — оскорбленно ответил подполковник — я понимаю, что тем парням, которых мы подбираем не терпится угнести ноги, но тут совсем другое дело. Мы никогда не выходим на максимальную скорость. Зато я готов поклясться, сэр, что ночью я подлечу к вам со спины, и вы не будете знать про меня, пока ветер от винтов не сорвет вашу панаму…

Пакистан. База ВВС Пакистана Кохат. 06 июля 1988 года

Бандформирования есть бандформирования…

База ВВС Пакистана Кохат располагалась в опасной близости и от афгано-пакистанской границы и от покинутого мирными жителями из-за заражения местности (которое к этому времени почти что сошло на нет) города Пешавар, в котором когда то жило несколько миллионов человек а сейчас — несколько десятков тысяч боевиков из афганского сопротивления со своими семьями. Эта база прикрывала крайне важную для безопасности Пакистана точку — Хайберский проход, откуда советская армия могла развивать танковое наступление. Пара дней — и танки выходят на границу Индии, отрезая весь северный Пакистан. Поэтому — Кохат была первой базой ВВС Пакистана, куда поступили противотанковые вертолеты Кобра. Сейчас — один из них валялся искореженный за пределами взлетки, а у бывших ангаров — горели в бочках из-под керосина и солярки костры, и кто-то танцевал воинственный танец. Он назывался атан[167] и все афганские моджахеды — танцевали его как вызов.

На господствующих высотах, с которых база просматривалась и простреливалась — никто не удосужился выставить посты. Разве что кинули несколько растяжек и поставили мины…

Колонна американцев остановилась в километре от базы, проехала чуть больше полукилометра по бездорожью и остановилась. Два человека — один из них нес за спиной здоровенный, длиной больше метра чехол — канули в темноту. Остальные остались ждать…

В пригороде Пешавара на одной из вилл шли напряженные переговоры. С одной стороны — американцы, с другой — представители местных боевых группировок, контролирующих город. Старые связи остались еще со времен активных действий в Афганистане. Решалась судьба аэродрома и во многом — судьба операции.

Аэродром держал Нур, что давало некоторые шансы. Дело в том, что он был не совсем пуштуном. Вроде как и из пуштунского клана — но мать узбечка. А сам — замарал себя службой в армии предателя Наджиба. И вокруг — собрал таких же, как он, не моджахедов. Благодаря полученному в армии опыту — они и держат аэродром, беря дать с каждого взлетающего и садящегося самолета. Тут же у него — еще немалые запасы горючего, которые остались от военной базы — а горючка сейчас на вес золота.

Короче говоря — совершенно не тот человек, из-за смерти которого надо объявлять джихад. Но и пуштуны — не будут пуштунами, если свое упустят. Американцев здесь не было давно и про них помнят: американцы это деньги. Деньги, которые принимают не только здесь в горах за неимением других — но и в других местах, где можно жить, а не выживать. Поэтому — из интереса американцев можно было выжать очень многое…

* * *

Два человека — один из них нес рацию и легкий штурмовой карабин, а другой — этот здоровенный чехол — поднялись на вершину. Ориентир, который они увидели на спутниковых снимках — был прямо переел ними. Самолет F4 Phantom, точнее — то, что от него осталось. Возвращаясь с боевого задания — он попытался приземлиться в Кохате, но пилот не справился с управлением и машина села не на взлетную полосу, а на склон горы. Это был и ориентир для того, чтобы не попасть под огонь своих же и укрытие и неплохая огневая позиция…

Первым — достиг позиции солдат с укороченной штурмовой винтовкой. Подсвечивая себе фонариком с тусклым красным светом — пожарил по земле, потыкал по ней шомполом, ища слабые участки.

— Чисто, сэр… — наконец сказал он и начал оборудовать позицию. На его карабине — был ночной прицел с матрицей второго поколения и глушитель конструкции доктора Филиппа Дейтера.

Снайпер распаковал винтовку. Она была длиной в полный рост подростка и выглядела как М16, накачавшаяся стероидами. Она существовала уже несколько лет, производилась небольшими партиями для гражданского рынка — но вооруженные силы только одного государства приняли ее на вооружение — армия Королевства Швеция[168]. Это была М82А1 Барретт, десятизарядная полуавтоматическая винтовка пятидесятого калибра. Она только два года назад появилась на рынке и еще не была легендой и образцом, с которым сравнивают все остальные снайперские винтовки этого калибра. Армия пока вяло проводила испытания и думала, где может пригодиться такое чудо. А вот подразделение Дельта — которое закупало нудно оборудование за наличные и без согласований — купив три такие винтовки, уже по достоинству их оценило.

Снайпер свернул стрелковый мат в тугой узел и положил его под цевье — такой упор лучше, чем сошки для точной стрельбы, намного лучше. Примкнул снаряженный магазин, откинул крышки с прицела. Пока что ни один ночной прицел — не мог выдержать отдачи винтовки пятидесятого калибра — но на данный момент света ему было достаточно. Потом, как только начнется штурм — подсветят.

Если — штурм начнется…

— Готов — сказал он

— Циклоп готов. Циклоп готов — сказал второй номер в рацию

— Принято.

— Циклоп, наблюдаю группы целей у здания командного центра базы. Тяжелый грузовик с пулеметом, еще один — тентованный, что в кузове не вижу. На крыше базы зенитная установка, около нее костер. Три, повторяю — три цели.

Эта зенитная установка — была одной из причин, почему решили задействовать снайпера. Пытаться подобраться к ней по земле — слишком большой риск.

— Дельта всем позывным, доложить по целям, отсчет — от вышки.

— Дельта, я Звезда. Замаскированная позиция пулемета, один клик на север. Крупнокалиберный пулемет, окопанный. Пять, повторяю — пять танго.

— Циклоп, наблюдаю казармы, около них автомобили, более десяти единиц. Охраны нет.

— Звезда, вопрос, насколько близко вы подобрались к противнику.

— Дельта, примерно три десятых клика. Ближе нельзя, как минимум двое танго не спят.

— Вас понял, никаких действий до команды. Группа Кило, возьмете на себя казармы.

— Есть.

— Циклоп, блокируй дорогу и ВПП.

— Принял. Опознание фонарем, стандартное. Все, кто идут без опознания — враги.

— Принял.

* * *

Группа Кило — четыре человека — пробиралась к бывшим казармам пакистанских ВВС, в которых теперь находились бандиты. Они не знали, сколько их там, чем они вооружены, и насколько готовы действовать — но не проявляли и тени страха. Приказ должен был быть выполнен — иначе бы они не были Дельтой.

Дельта — была совершенно особенным подразделением в американской армии. Она была основана Чарли Беквитом, легендарным полковником американской армии, прошедшим курс подготовки в САС и отправленным обратно со словами: заберите этого придурка, пока мы сами его не взяли. Они почти не успели повоевать во Вьетнаме… хотя тогда было много спецподразделений, особенно на заключительном этапе войны. Альфа, Сигма, Блекджек. Парашютисты, способные сигануть с идущего в стратосфере Б52, пловцы, способные неделями выживать в кишащей паразитами и дядями в черных панамах дельте Меконга, бойцы, способные вчетвером вынести вражеский лагерь и уйти. Таких после Вьетнама осталось немало — и Бешеному Чарли пришлось вынести немало, спасая хотя бы то что можно было спасти. После Вьетнама речь вообще шла о роспуске всех специальных подразделений: страна была настолько надломлена, что не хотела видеть своих солдат, честно сражавшихся и умиравших за нее.

Сейчас — Дельта была расквартирована в Форте Брег, месте дислокации восемьдесят второй воздушно-десантной. В основном в ней были выходцы из десантных подразделений, но силы попробовать мог любой: один из группы Кило учился на командира экипажа стратегического бомбардировщика. В отличие от обычных подразделений — Дельта получала деньги наличными и могла купить для себя то, что считала нужным. Тренировочный центр они скопировали с тренировочного центра САС и впервые в американской армии начали серьезно задумываться над такой темой, как ближний бой в городских условиях: до этого обучение шло как попало и результаты этого сильно сказались во Вьетнаме. В подразделении не было дисциплины в армейском ее понимании: длинные волосы и усы были нормой для дельтовца, это даже поощрялось. Все понимали, что действовать им придется в тылу противника и скорее всего в мирное время — а там короткая стрижка и военная выправка скорее приведут к смерти. Но одно оставалось неизменным: для Дельты не было приказов, которые бы она отказалась выполнять. Если приказ невыполним — ты должен погибнуть, выполняя этот приказ. Мало было в американской армии подразделений со схожим боевым духом.

Уроки Гренады, когда на первом этапе высадки погибли несколько бойцов просто из-за подавляющего огневого превосходства соперника, были учтены, а Узи, которые до Гренады были основным оружием Дельты — были благополучно отложены в сторону и теперь применялись только при антитеррористических операциях. Теперь — трое из четверых бойцов группы Кило несли автоматы Калашникова с подствольными гранатометами М203 и магазинами на сорок патронов. Четвертый боец — несостоявшийся командир В1 — теперь нес немецкий пулемет НК21 с передней ручкой и лентой на семьсот патронов, которая была в большом коробе за плечами. В отличие от армии и морской пехоты — дельтовцы провели тщательные и пристрастные тесты оружия, и только немецкий пулемет — смог выпустить тысячу патронов одной очередью без единой задержки. Снайпера в их группе не было, только штурмовики. Сейчас автоматы были закинуты за плечи, а в руке у каждого был модифицированный для САС девятимиллиметровый Браунинг с магазином на тридцать патронов, глушителем и лазерным прицелом, который работал в инфракрасном диапазоне. Лазерный прицел был наиболее уязвимой деталью: он был установлен вверху на специальном кронштейне и при ударе мог сместиться, что привело бы к промаху при стрельбе. Тем не менее — только один боец рискнул снять прицел и положиться на простой, механический прицел. В сочетании с очками ночного видения — этот прицел давал просто убийственные для врага результаты.

Больше всего — дельтовцы опасались мин. Они разговаривали с теми, кто уже бывал в Афганистане в качестве военных советников и журналистов. И те предупредили, что афганские повстанцы получали огромное количество мин и не отчитывались за их расходование. Любая банда, в составе которой был опытный минер, могла сообразить, что подходы к базе можно и заминировать и это сэкономит немало сил и нервов… а при нападении и жизней.

Они передвигались по схеме один — два — один… на полигоне в Форт Бреге они отрабатывали самые разные схемы передвижения по враждебной территории, причем в противниках у них были воздушные десантники, умеющие стрелять. Первым шел назначенный сапер, он проверял тропу и только потом по ней шли остальные. Миноискателя у них не было, приходилось полагаться на опыт, щуп и руки. Дальше — шла пара, которая прикрывала передвижение друг друга по принципу «один лежит — один бежит». Последним шел пулеметчик: со своим основным огневым средством он прикрывал перемещение всей группы и должен был огнем прикрыть ее отход если с базы начнется обстрел. Семьсот патронов — сила немалая…

Ночь в очках ночного видения была зеленой, строения — черными. Сполохи огня — белыми…

Кто-то дал очередь — и они замерли на месте, залегли, готовые открыть огонь. Но это была всего лишь одна очередь, стая светлячков унеслась в небо, и на этом все было кончено.

Щелчок в эфире. Чисто…

Вот и колючая проволока. Серьезная, режущая. Запрещенная ООН — но в Пакистане только такая и применяется.

Один из дельтовцев достал саперную лопатку. Другой — ткань. Третий — посмотрел на часы…

Окно еще на полтора часа. Дальше — надо будет уходить, даже если будет получено добро.

* * *

В то же самое время — двое спецназовцев Дельты уже лежали буквально в нескольких метрах от позиции зенитной установки. Это было кое-что посерьезнее Эрликона, они даже и не подозревали о существовании здесь этой дряни. L70, сорокамиллиметровый Бофорс на колесном ходу, зенитная установка среднего калибра, появившаяся еще во вторую мировую. Достаточно одного снаряда, чтобы разорвать на части вертолет. Установка была накрыта брезентом, слышались голоса солдат и горел костер.

Тоже — серьезная позиция. Установка окопана, обложена мешками, видны бойницы и в одной из них пулемет. Можно и гранатой… но если кто-то останется в живых… А если боекомплект сдетонирует?

* * *

Основная группа — восемь человек, еще один НК-21, два Миними, одна снайперская винтовка с ночным прицелом и глушителем и реактивная граната LAW у каждого стрелка — подбиралась к ангарам. Никто не знал, что там есть. В каком состоянии. Насколько взрывоопасно? Если туда выстрелить — то что будет? Ничего? Или рванет так, что мама дома услышит? Сколько человек в ангарах? Чем вооружены?

Пока они единственные, кто проник на само поле и занял позицию на краю бетонки. Им же лучше всех было видно, что происходит на территории объекта.

Командир группы — он тоже пришел из ВВС, а в ВВС лучше всех умели принимать решения — отправил двоих к крупнокалиберному пулемету. Неподавленный Диско при перестрелке мог поставить их под губительный фланговый огонь и выкосить в считанные секунды. Но одновременно — тихо захваченный пулемет мог послужить прекрасным активом, потому что с него простреливалась вся территория перед ангарами и пост у подъездной дороги.

Таким образом — их осталось шестеро. На десять ангаров и почти полмили фронта.

Когда от позиции пулемета отсигналили фонариком с красным светофильтром, видным только в очки ночного видения — командир группы решил выйти на связь.

— Дельта, я Звезда, прием.

— Звезда, я Дельта, слышимость хорошая, продолжайте.

— Дельта, наблюдаю гражданские машины у ангаров, девять единиц, семь вооруженных. Пулеметы, ракетные установки. У двух ангаров створки открыты примерно на пятую часть. Предполагаю, что там могут быть повстанцы.

— Звезда, понял, продолжайте.

— Дельта, в главном здании светятся три, повторяю — три окна, работает генератор. Вооруженные люди, пять единиц. Курят. Еще одна группа у автомобиля, вооруженного пулеметом.

— Звезда, вас понял, продолжайте.

— Дельта, группа заняла исходную у пулемета. Если мы собираемся что-то предпринимать, то предпринимать надо сейчас. Без фактора внезапности нас всех перебьют здесь.

— Звезда, отрицательно, повторяю — отрицательно. Санкции нет.

— Вас понял.

По закону подлости — если ты не пользуешься благоприятной ситуацией — обязательно что-то происходит…

И произошло. Из здания вышли двое, судя по тому, как подобрались люди у грузовика — командный состав…

— Я Звезда, два объекта в моей зоне ответственности. Двигаются. Остановились. Два новых объекта, остановились.

— Подтверждаю, два новых объекта, у вооруженной машины.

— Запрет, повторяю — запрет.

Боевики — начали рассаживаться по машинам. Головная — включила фары, отчего снайперам, у которых были приборы ночного видения стало невозможно работать. Сплошная блестящая муть… как а солнце смотреть…

— Запрет.

— Я Звезда, одна машина начала движение. Две машины начали движение. Две машины движутся к воротам, внутри семь вооруженных объектов.

— Циклоп, подтверждаю, семь вооруженных объектов, два транспортных средства, идут к воротам. Головной — со светом.

— Дельта всем позывным — ждать приказа, ждать приказа…

Машины прошли ворота. На небольшой скорости — тронулись по горной дороге…

— Дельта всем позывным — ждать команды, ждать команды. Себя не обнаруживать…

* * *

— Дельта — всем позывным. У нас есть добро, повторяю — у нас есть добро. Работаем по Циклопу, отсчет…

Снайпер пошевелился — стояние на голых камнях на коленях здоровья телу и бодрости уму не прибавляет.

В наушниках шел обратный отсчет.

— Ветер?

— Изменений нет.

У каждого снайпера, вооруженного полуавтоматической винтовкой есть два — три гарантированных выстрела. Противник просто не может сориентировать и понять, что происходит. Зенитная установка — главная угроза, единственное, что может разметать по камням лично его. Значит, с нее и следует начинать.

Выбрав поправку — снайпер выстрелил и тут же — еще раз…

Когда стреляешь из винтовки пятидесятого калибра на дальность больше полумили — все немного не так, как при обычной стрельбе — и уж точно не так, как при перестрелке с использованием пехотного оружия. Стреляя в перебегающего врага метров на двести ты сразу видишь, как он падает. Тут — ты стреляешь — и только через несколько минут твой противника падает. Или — не падает…

Снайпер уже перенес огонь прицелился по еще не соображающим солдатам противника внизу, когда второй номер рисованно-скучным голосом сообщил:

— Попал. Попал…

* * *

Самым простым способом покончить с боевиками у зенитной установки было — бросить туда гранату. Но этого — нельзя было делать по нескольким причинам. Первая — никто не мог поручиться, что маскировочная ткань не натянута на сетку или плотную решетку — и тогда брошенная граната отскочит тебе же под ноги. Второе — никто не мог поручится, что граната не попадет во вскрытый патронный ящик — тогда от взрыва достанется тебе самому, может выйти из строя полоса. Третье — никто не может поручиться за то, что через день эта сорокамиллиметровая, старая как дерьмо мамонта зенитка — не будет нужна тебе как хлеб, как воздух…

И потому — никто не стал бросать гранат. Когда боевики в ячейке тревожно загомонили — стрелок уже поднимался на входе в ячейку с пистолетом наготове. Глаза его закрывал прибор ночного видения на пистолете сверху было установлено что-то типа фонаря — лазерный прицел.

— Аллах Акбар! — крикнул один из зенитчиков, успевших увидеть его.

И больше никто ничего не успел ни крикнуть, ни сделать. Девять пуль сорок пятого калибра, пущенных уверенной рукой, пустившей до этого в цель не меньше десяти тысяч таких же решили проблему быстро и надежно.

Второй стрелок — прыгнул вниз, держа наготове пистолет — пулемет.

— Чисто внутри!

— Чисто снаружи! — отозвался кто-то

— Дым!

Стрелок отцепил от пояса контейнер с дымовой шашкой и бросил на землю — поднимающийся дым был условным знаком, что позиция захвачена…

* * *

Пошли!

Четверо стрелков поднялись у края полосы и бросились к казармам. Больше всего — они опасались, что их примут за боевиков свои же…

Немногочисленных террористов, открывших огонь в сторону склона — истребили быстро и надежно. Американцы стреляли на ходу, не останавливаясь, движение и стрельба у них сливалась в единое действие и одно не мешало другому. Автоматы Калашникова сделали свое дело надежно, как они это делали уже четыре десятилетия — несколько секунд и на главной площадке — сектор три, как они это место называли — одни трупы…

Словно исполняя грациозный танец, они разом оказались у главного входа казарм. О открывать не пришлось — из здания вывалился ополоумевший бородатый, что-то кричащий и с оружием в руках. Его отпустили метра на два и расстреляли. Еще один дельтовец — сунул внутрь дверного проема ствол автомата, разрядил туда все, что оставалось в магазине и отскочил — перезаряжаться и давая дорогу другим…

Остальные — один за другим заскочили внутрь. Внутри — темень, освещаемая только вспышками выстрелов. Кто-то бежал через коридор — и не добежал, споткнувшись и упав с грохотом…

На сей раз — им не требовалось освобождать заложников, своих здесь не было. Они разделились на две группы. Первая — в составе одного бойца — осталась в коридоре, его задача была не допустить прорыва террористов в коридор здания. Он и исполнял ее, одиночными и короткими очередями в высоком темпе простреливая дверные проемы, ведущие в коридор.

Вторая группа — два человека — занялась собственно помещениями. Схема такая: один бросает гранату, другой сует туда ствол и веером — по всей комнате. Дальше кто-то заглядывает и по необходимости — добавляет уже прицельно…

* * *

Аэродром взяли быстро и четко. По вьетнамскому счету: в наставлениях бойцам Дак-Конга, спецподразделений армии Северного Вьетнама допустимые потери при налете на американскую базу были равны нулю. Так получилось и тут — потерь ноль, у противника — полное уничтожение…

* * *

Неприятности начались уже тогда, когда из казарм начали за ноги вытаскивать подстреленных ублюдков, чтобы начать наводить порядок к возможному приезду начальства. Отъехавшие на двух машинах боевики — каким-то образом узнали о нападении на базу и решили вернуться как можно скорее… может, слышали выстрелы, может — просто сделали то, что хотели и теперь возвращались. Здесь — американцам повезло дважды. Группа управления — уже собралась и готова была выехать на трассу — как увидела свет фар приближающихся на максимальной для этих дорог скорости машин. Немного задержись — и бандиты застали бы их на дороге. А если бы американцы не оставили группу контролировать дорогу — то со спущенными штанами застали бы уже их. С боевиками разобрался бы снайпер — но перед этим крупнокалиберный пулемет и несколько автоматов собрали бы свою кровавую жатву…

— Циклоп, Циклоп, ваши цели — два транспортных средства, идут на большой скорости к базе. Только что прошли мимо меня! Вооружены крупнокалиберными пулеметами. Приказ — остановить с применением максимального ущерба!

— Дельта, вас понял!

Снайпер повернулся всем телом, налег на бок. Позиция была очень неудобной, приходилось стрелять чуть ли не под сорок градусов к основной линии огня.

— Идут! — ровно сказал наводчик, у которого был прибор ночного видения — вижу вспышки, около мили, сокращается. Скорость больше сорока.

— Ветер?

— Неизменный. Поправка… один влево.

Плохо то, что машины движутся. Причем под очень неприятным острым углом.

Снайпер принял рискованное решение — пропустить боевиков вперед настолько, насколько это возможно. До самого предела. Потом — он должен был вырубить пулеметчика, самого опасного. С остальными могли разобраться и без него, но пулеметчик…

— Считай.

— Есть. Вижу отчетливо. Восемьсот.

Много

— Семьсот пятьдесят. Семьсот.

Много…

— Шестьсот…

Цель попала в поле зрения прицела — видно было плохою Темная тень.

— Пятьсот

Кажется, есть… Хотя видно плохо.

— Четыреста…

Подсвеченное перекрестье прицела пошло вперед…

— Триста…

Выстрел — привычно оглушительный…

И тут же еще несколько — похожих на щелчки кнута…

Майор Джек Шрейвер, снайпер — один группы подумал, что все таки он и в самом деле стар… слишком стар для такой работы. Никто не скажет — ни он сам ни напарник… но он то знает. Все… надо учиться продавать подержанные автомобили. Возможно, его когда-нибудь пригласят на пиво, чтобы он рассказал молодежи пару историй.

Только не таких как эта. Эта — останется тайной…

* * *

Когда взошло солнце — и над взлеткой загудел «толстяк», С130, привезший первые два вертолета — трупы уже убрали…

Афганистан, провинция Хост. 08 июля 1988 года

Положа руку на сердце — Уорден соврал, что летал на вертолете.

Точнее… не совсем соврал. В те времена, когда он был совсем молодым — служба в армии считалась обязательной. И он служил. Причем в морской пехоте. Правда не во Вьетнаме, они «прикрывали» ближневосточный регион. У них был десантный вертолетоносец и вертолеты на нем. Только что — им поступили «Морские рыцари», замена «летающих бананов» Пясецкого. Что-то типа летающего автобуса — шумная, тесная машина, места в которой никогда не хватало. Они поставили тридцатый калибр по борту, чтобы иметь хоть что-то для зачистки зоны высадки и были очень довольны. На слэнге морских пехотинцев этот вертолет назывался «лягушка-бык». И он был хорошо по крайней мере вот чем: все сидения были побортно и в полете ты сидел и смотрел на осточертевшие рожи пацанов из твоего подразделения. А не на то, что творилось внизу.

А тут…

Взлетали, когда еще не рассвело, потемну. Три вертолета — операция в Иране научила, что в любой операции по спасению или эвакуации должен быть двойной, а лучше тройной резерв по технике. Шли три вертолета — тех самых, тихих. На каждом из них было по одному пилоту, одному пассажиру: сам Уорден, на двух других двое парней — спасателей, один из морской пехоты, второй — парашютист — спасатель ВВС, пи-джей[169]. На каждом из вертолетов, кроме того, в котором летел Уорден был установлен пулемет, примерно так как во Вьетнаме, в хвосте было свободное место, чтобы унести двоих людей с потерпевшего аварию вертолета. Кроме того — на каждом вертолете кроме вертолета Уордена был один пусковой комплект Стингера, которым можно было отбиваться от Ми-24, если те вдруг окажутся над зоной высадки. Но только с земли! То есть — этот комплект был предназначен на случай катастрофического развития событий и далеко не факт, что им удастся эффективно воспользоваться.

Рассвело, как только они поднялись над горами, казалось — они поднялись из ночи в день. Рассвело внезапно и быстро — долину, горы как окатило солнечным светом поднимающегося на востоке светила. Из вертолета был прекрасный обзор — не зря он заказывался в первую очередь как вертолет артиллерийской и воздушной разведки — и от открывающихся видов захватывало дух. В этих местах — величественные, покрытые зеленой порослью, где-то коричнево-лысые горы чередовались с узкими, словно прорубленными топором долинами. Было страшно, потому что казалось — то ли ты летишь как птица, то ли ты в любой момент можешь упасть. Вертолет издавал не привычный ритмичный рокот, а нечто среднее между жужжанием и сильным свистом, от чего становилось не по себе. Если бы Уорден верил в Бога — он решил бы, что его несет нечистая сила.

Граница здесь не была обозначена. Никак — слишком сложная местность, горы, лес, моджахеды. О том, что начался Афганистан — можно было понять по явным признакам боев, которые шли на земле совсем недавно. Обугленные и поваленные деревья, следы от разрывов авиационных бомб крупного калибра. Только находясь здесь — можно было понять, что такое советская армия и от чего — они защищают цивилизованный мир.

Пилот толкнул сотрудника ЦРУ в плечо, показал пять пальцев. Тот согласно кивнул головой — пять минут…

* * *

Естественно, никакой дурак не стал бы заранее назначать место встречи — чтобы русские устроили там засаду и взяли всех, кого живыми, кого мертвыми. Договорились о том, что как только американцы подберут подходящее место для контакта — они включая маяк, а как только услышат вертолет — обозначат его дымом. В данном случае — опасность грозила уже русским, но чисто теоретическая. Никто ведь не мог помешать им взять звено штурмовиков для прикрытия…

— Вон там! — показал Уорден на показавшуюся ему приличной площадку.

Пилот утвердительно кивнул головой, начал закладывать вираж. Вертолет покачивало в воздушных потоках, ветер здесь был совершенно непредсказуемый и на низкой высоте одним коварным порывом мог бросить вертолет на скалы. Людей видно не было… видимо, зона отчуждения, теп из племен кто здесь жил сочли за лучшее сваливать орт войны в Пакистан. Здесь был лес — но лес странный, деревья росли редко, встречались большие проплешины. Сверху были видны и тропы…

Вертолет завис над скалой — и Уорден бросил вниз сначала рюкзак, потом спрыгнул сам. Ветер рванул армейскую куртку, которую он накинул для тепла, потому что ничего больше не было. Здесь, на высоте — даже летом было … нежарко. Особенно по утрам… к обеду должно быть лучше.

У Милтона Уордена не было никакого оружия, кроме небольшого ножа, да и тот он взял на случай, если придется выживать в дикой природе. Если сюда — вместо этого русского полковника прилетит советский десант — то не поможет никакое оружие. В рюкзаке у него было сушеное мясо и несколько свежих местных лепешек — на случай если придется идти по горам. Еще веревка и два фонарика…

Ну и, конечно, деньги…

Деньги были приличные. Американские доллары, пятьдесят тысяч. В новеньких пачках прямо из Федерального резервного банка США. Запаянные в пластик. Это было нужно для того, чтобы раз и навсегда поразить русского возможностями американской разведки. И для того, чтобы вытащить многострадального Джекоба Шифта и тех кто пришел его спасать из темницы. Уорден был уполномочен предложить еще двести тысяч в случае, если на следующую встречу русский привезет американских пленников.

Оказавшись на земле, американец осмотрел площадку. Мин похоже что нет, зато куча всякой дряни, которая может попасть в двигатель вертолета. Он прекрасно помнил, что такое ППП. Повреждение посторонними предметами, одна из наиболее распространенных причин катастрофы вертолета. Как минимум дважды в день — свободные морские пехотинцы и свободный от дежурства матросский состав корабля — строились плотной цепью и проходили палубу от носа до кормы в поисках этих самых посторонних предметов. Он не знал, есть ли проблема с посторонними предметами у вертолетов русского производства — но решил подстраховаться. В конце концов, если вертолет упадет, в дерьме окажутся они все.

Поэтому, он включил маяк и начал чистить площадку, выбрасывая все что находил вниз. Камни и обломки дерева летели вниз и ударялись о каменистую землю с глухим стуком. Здесь в некоторых местах было что-то вроде уступов, правда непонятно — то ли это люди вели хозяйство, то ли это сама природа создала такое удивительное место…

Он бросал вниз то, что ему попадалось под руки и думал о русских.

Он не мог понять их, не мог понять, как они живут и почему живут именно так, а не иначе. В США было распространено такое понимание, что русские находятся под пятой коммунистической тирании и тот, кто высказывает протест против власти — тех хватают, запихивают в психушку и расстреливают. Он и сам в это верил… до того, как ему удалось поучаствовать в опросе бывшего министра иностранных дел и СССР, члена Политбюро ЦК КПСС Эдуарда Шеварднадзе, бежавшего с семьей на Запад чтобы не стать жертвой сталинистов. С тех пор — его понимание происходящего в СССР сильно пошатнулось.

Для того, чтобы карать, сажать в тюрьмы, убивать несогласных с тобой людей надо иметь веру в то, что ты делаешь. Или, по крайней мере, какую то очень сильную мотивацию. Например, деньги. Диктаторы, которые лили кровь в своей стране часто были очень богатыми людьми и сражались за свое богатство. А тут…

Когда он прослушивал аудиозаписи и просматривал оперативные съемки опросов бывшего министра иностранных дел СССР — у него возникало неприятное чувство де жа вю. Вот точно то же самое он слышал, когда показывали как Рейган врет в Конгрессе. Точно то же самое — показывали, когда сенаторы и конгрессмены врали, когда их поймали на деле ABSCAM[170]. Люди ближе к пенсионному возрасту, не знающие, что врать. Все беседы с Шеварднадзе потом прослушивали десятки раз самые разные специалисты и совокупный вердикт был в том, что он врал при ответе примерно на каждый второй вопрос. Оставался вопрос — зачем ему это делать на свободе, в свободном мире. И еще — он совершенно не был похож на человека, который во что-то искренне верит.

Не был он и богат. В качестве презента — ему подарили старый бронированный Олдсмобайл-98, который раньше возил одного из высших руководителей ЦРУ. Машина стоила… о учетом того, что она была бронированной тысяч шестьдесят — семьдесят. Не больше. И этот человек — обрадовался так, как будто ему подарили роскошный немецкий седан. Еще он попросил взять его на вертолетную прогулку и с таким вожделением рассматривал дома, расспрашивал, сколько стоит тот или иной дом. Сколько надо работать, чтобы купить такой дом. Он совершенно не был похож на богатого человека. И то, что он вывез из СССР — здесь считается… ну, небольшим состоянием, скажем так. Не более. Ценности имели только некоторые художественные произведения и изделия из золота. Сотрудники ЦРУ посоветовали не торопиться их продавать и обратиться в аукционный дом, чтобы получить настоящую цену.

Итак, один из высших руководителей Империи зла — оказался простым лгуном… скорее даже лгунишкой и человеком, который скопил себе на безбедную старость. Не более. Тогда какого черта они угрожают всему человечеству? Какого черта они так издеваются над своим народом? Какого черта не могут навести в стране нормальный порядок?

Он услышал далекий рокот вертолетных лопастей и бросил в центр площадки армейскую дымовую шашку с зеленым дымом…

* * *

Это был тот же самый вертолет. Короткий, широкий, со спаренными несущими винтами и коротким хвостом, с подвешенными блоками 2,75 дюймовых ракет, пары которых вполне хватило бы чтобы на этой площадке не осталось ничего живого. Увидев дым, русский вертолет заложил широкий вираж, а потом пошел на снижение. Уорден отбежал от площадки, чтобы защититься от хлещущего ветра, бросающего в лицо пыль и мелкие камни…

На сей раз — вертолет совершил посадку. И из него вышел только один русский — как раз тот самый, с которым они виделись тогда, на территории Пакистана.

Еще один русский — отслеживал их стволом установленного в люке пулемета…

Широко улыбаясь — инструкция при контакте с возможно враждебными индивидами предписывает широко улыбаться — Уорден пошел навстречу русскому, раскинув руки. На самом деле — для того, чтобы было видно — он не вооружен.

— Не нужно дальше — сказал русский, когда Уорден подошел примерно на пятнадцать ярдов. В руке у русского была сумка — примитивная, брезентовая. Уорден проходил подготовку для существования на территории СССР и знал, что такие сумки называются «авоська». Это от русского «авось», что значит — может быть. В России постоянно наблюдается дефицит потребительских товаров и люди берут с собой такие сумки на случай, если по дороге увидят что что-то продают и будет возможность это купить. Дефицит был одной из особенностей коммунистического режима, которую понять было очень сложно.

— Как ваши дела. Как ваше здоровье.

— Хорошо — ответил русский — пока.

— Нет никаких осложнений? — Уорден сделал неопределенный жест

— С этим — никаких. Меня не должны проверять и я не должен отчитываться. Пока.

Внезапно русский бросил авоську вперед, та приземлилась к ногам Уордена. Судя по звуку — там было что-то не тяжелое…

— Что это? — Уорден не стал поднимать сумку

— Архивы. Те, к которым я имею доступ. Информация — пояснил русский — я отдал приказ начать микрофильмирование самой важной информации на случай нападения на резидентуру.

— Мы благодарны вам за информацию. И мы хотим предложить вам кое-что.

Уорден достал запакованный в пластик пакет с деньгами, бросил его русскому. Тот ловко поймал.

— Что это?

— Здесь пятьдесят тысяч долларов. Это ваш аванс за сотрудничество с нами и за выполнение одной нашей маленькой просьбы.

Русский раздвинул губы в улыбке.

— Вы говорите про своих людей, которые сидят в тюрьме?

— Да, сэр. Про них.

— Этих троих я отдам только тогда, когда ступлю сам на землю Пакистана.

— Четверых — напомнил Уорден

— Троих. В живых только трое.

Уордена обдало неприятным холодком.

— Кто-то скончался? — спросил он

— Да, причем давно. Ваш агент, которого взяли на границе. Он погиб.

Вот так — так…

— Вы уверены в этом?

Еще бы… Ведь по моему приказу его и убили. Случайно, правда, так то он мне и нахрен не был нужен

— Совершенно! Он погиб при катастрофе самолета в Баграме. Его пытались вывезти в Москву.

Не сходилось. По данным ЦРУ — он был в руках афганцев.

— Это был советский самолет?

— Да! Принадлежащий военной разведке.

— Зачем его пытались вывезти?

— Не знаю. Я знаю только одно. Мне пришел вызов в Москву. Догадываетесь, что это означает, а?

Уорден хорошо это знал. Единственным, кому удалось выскочить из лап КГБ, когда предал Эймс — был Сергей Бохан, советский военный атташе в Греции. Его имя тоже назвал Эймс, его нельзя было брать в Греции и ему предписали зачем-то вернуться в Москву. Как только Бохан получил такое предписание — он помчался в аэропорт и купил билет на первый же отлетавший из Греции рейс. И как потом оказалось — он оказался совершенно прав.

— Когда?

— Несколько дней назад.

Уорден не знал, что делать. Проклятый КГБшник загнал его в угол.

— Вы чувствуете опасность? За вами следят?

Русский снова улыбнулся

— В Кабуле слежу только я. Я продержусь несколько дней — но не больше. Дальше нужно будет уходить.

Спасательная операция теряла смысл. Главного — полноправного гражданина США, которого и планировалось вытащить — уже нет в живых. А те трое… в принципе это предатели. Расходный материал. Хотя решение принимать не ему, дав и агент такого уровня как резидент в Кабуле — отличное приобретение.

Русский взвесил на руке деньги.

— Боюсь… я их не заработал, верно?

Решение надо было принимать прямо сейчас.

— Оставьте деньги себе. Это плата за информацию, которую вы принесли. Надеюсь, она того стоит. Сколько времени у вас есть?

— Неделя. Не больше.

— Соберите все, что сможете. Особенно на новое афганское правительство. И на ваших коллег.

Русский криво усмехнулся

— На них много что есть.

— Вот и отлично.

Такая информация — никогда не знаешь, как сыграет. Конечно — сразу ей козырять нельзя. Но дело в том, что для русских Афганистан — это как для американцев Вьетнам. После Вьетнама — многие пошли в гору. Как же — боевой опыт. И информация о каком-нибудь лейтенанте и его мелких прегрешениях, которая сейчас ни гроша ломаного не стоит — через десять — пятнадцать лет может стать бесценной!

— Я вас понял. Мне нужно будет взять с собой несколько человек?

Уорден прикинул по вместимости вертолета.

— Двое. Не больше и никакого багажа.

— Двое и есть. Никакого багажа. Кроме информации.

У Уордена возникло чувство, что больше это сказано для тех, кто оставался в вертолете.

— Встречаемся через неделю, в этом же месте.

— Э… нет. Выберите другое. И не здесь. Севернее Хайберского прохода. Будет удобнее и вам и мне.

— Я не знаю здешние места!

Русский достал сложенную и упакованную в полиэтиленовый пакет карту. Бросил ее Уордену.

— Здесь! Известная точка передачи. Намного удобнее, чем эта. Надежность гарантирую!

По странному стечению обстоятельств — именно там произошел малоизвестный бой группы спецназа из Джелалабада с крупным караваном мятежников. Об этом бое почти уже никто и не помнил. Территория эта была хороша еще и тем, что на афганских картах она обозначалась как афганская, а на пакистанских — как пакистанская.

* * *

— Гарантирует, значит… — задумчиво переспросил локальный командир Серой Лисы. — Что-то я не верю в гарантии русских.

— Что мешает нам высадить там специальную группу? Заранее, чтобы пристрелять возможные подходы, подготовить укрытия.

— Да, в общем то ничего…

Афганистан, Кабул. 11 июля 1988 года

Пружина закручивалась все туже…

Полковника Телятникова давно не было в посольстве, а Грешнов с Баранцом приехали из Мазари-Шарифа, где они по приказу Телятникова убили местного начальника Царандоя, товарища Баха, вовлеченного в контрабандную схему и поставленного бандой на один из самых важных ее участков. Точнее не убили — они его исполнили. Потому что они не сами до этого додумались, а их непосредственный начальник отдал приказ. Вроде как они ни при чем, они люди маленькие, им отдали приказ — они его исполнили. Точно так же они убили многих — своих, чужих… много кого убили. И всех — по приказу.

Поскольку, поймать Телятникова, доложиться и получить новые ЦУ они не смогли, а на своих официальных должностях числились просто потому что надо было где-то числиться, в посольстве все правильно понимали и не пытались их куда-то припрячь — они решили устроить себе пару дней отдыха. Поодиночке — они столько были вместе, что часто видеть друг друга не могли. Баранец пошел решать коммерческие дела — а Грешнов пошел на базар. Купит мяса, зелени — и в покое побухать хотя бы денек. Работа уж очень нервная была.

Баранец, решив с духанщиками дела по леваку — на это ушел целый день, уж больно много всего скопилось. Потом тоже — забурился в кабак и начал бухать. Как раз шароп свежий привезли, тут всегда пор чесноку, без обмана, отличный шароп. А водку он и в Союзе побухать сможет.

Как вернется.

В отличие от своего напарника — Баранец никогда не бухал в одиночку. Если и в одиночку — это уже не пьянка, это патология. Алкоголизм — во!

Почему так? Вероятно потому, что Грешнов знал за собой один грешок. Выпив, он становился словоохотливым и мог выболтать то, о чем болтать не следовало. А как учил их полковник государственной безопасности Кулаков Петр Борисыч — профессионал всегда держит рот на замке. Даже выпимши — он обязан держать рот на замке. Если так — он профессионал. Если нет — сявка с удостоверением…

У Грешнова — грешок. У Грешнова — грешок…

Майор истерически расхохотался, плеснув на стол шаропом…

Да… Кулаков… вот глыба была. Настоящий, еще старой, НКВДшной закалки спец. Телятников хоть и умнее его — а все не то. Закваски в нем нету. Той самой, которая отличает мужика от «мужика». Вертлявый какой-то. То ли дело Кулаков…

Убивать они его приехали втроем. Телятников, Баранец и за рулем Червяк был. Черевицкий. Грешнов тогда на побегушках бегал, его не взяли. Телятников тогда Баранцу приказал автомат взять — он взял. Кулаков только их увидел — все понял сразу. Не побежал, сопротивляться не пытался. Только попросил — налить перед смертью. Все прекрасно понимал — иногда надо бывает. Либо один уйдет, сам, без вариантов — либо всех размотают. А если всех размотают, всем — вышка, это отчетливо все понимали. Никто их покрывать не будет, на каждом — кровь. А под них тогда крепко копали, один нацмен взялся. Умный гнида…

Налили, в общем. Как не уважить старика, много хорошего для них сделал.

Телятников тогда главным стал. А потом и Червяка убили.

Может, теперь полковник и на них кого зарядил, с. а? А сам скрывается?

Баранец помрачнел.

Он тогда этого азера долго искал. Того вывезли… это ведь из-за него, гада, пришлось Кулакова убивать. Потом Телятников сказал, что его посадили… надо было грохнуть как гада. Ведь только ему до этого дело было. Телятников даже рад был… как же, место резидента занял, негласного, от которого ох как много в Кабуле зависит. Червяку все плевать было — он хапал себе, хапал, хапал, ртом и … Только ему, Баранцу — Петр Борисыч через свои старые связи в индийской резидентуре матери лекарство доставал, какое в Союзе не купить. Просто так, даже денег не взял, сказал… свои своим завсегда помогать должны. Потому-то он потом хотел этого азера самолично кокнуть… мол, за Петра Борисыча как бы отомстить. Хоть немного.

И достал таки гниду. Правильно говорят — Бог все-таки есть. Когда Наджиба взяли, причем живым — Телятников кипятком ссал, по посольству хвост задрав бегал. Ведь доктор Наджиб, когда директором ХАД был — он и с Кулаковым и с Телятниковым работал, мог на них указать. Но Кулакову то все равно. Он уже в могиле лежит, под троекратный залп похороненный… а вот Телятникова тогда пришлось бы убивать.

Как … товарищ полковник… — Баранец почему то за глаза всегда называл своего начальника «товарищ полковник» — а вот смогли бы вы так, как Кулаков… тихо, ни слова не сказав… просто чтобы товарищей не подставить.

Нет… не смог бы. Хрен бы смог! Он чуть что… сразу на ту сторону намылился… Родину предавать… козел сраный! Плевать ему на родину… на все плевать. Гнидак он! Как есть гнидак! Вот он, майор Советской армии Баранец — он не такой. Да, он людей убивает! Но это потому, что ему начальник приказал. А Родину он не предаст, с американцами договариваться не будет, по сходной цене, как проститутка. Он этот, как его…

Патриот, во!

Не верите? Тогда и вы такие же суки, как полковник. Такие же!

Хорошо что тогда пронесло. Полкан тогда накосячил как всегда, перепоручил афганцам… те ничего путного сделать не смогли, только хуже сделали. Если бы не он…

Это ведь он тогда — попросил земляка… мол, такие дела… раз уж самолет до дома летит, подбросишь посылочку? Небольшую, тут собрали всего по малости… фруктов, сухофруктов детям. Этот идиот и взял… да конечно, братан, какие проблемы.

А самолет — бах! И все…

А Грешнов, гад…только сидел, жидко обделавшись. И все думал — а про его фамилию знают или нет.

А он — бах! И все!

Бах! И все!

Какие же все вокруг гниды. Гниды…

— Гниды…

И Телятников — первая гнида.

— Э, брат, брат…

— Гниды… — тяжело проговорил майор Баранец и схватил за грудки сидящего перед ним человека, думая, что это Телятников

— Да ты чего…

Внезапно Грешнов понял, что перед ним сидит Витя Мельников из отдельной группы погранвойск в Афганистане. Без Вити — ничего бы не сделать…

— Витя…

— Ты чего, брат? Спутал меня с кем?

Майор мутным взглядом огляделся и увидел, что на них смотрят.

Засветился. Запомнят. Это плохо.

— Прости… брат. Ты чего…

— Телятникова бы. По всему Кабулу ищу.

— Нет его. Отъехал. Передать что?

— Да есть…

— Так скажи…

Полковник махнул рукой. Спросил еще шаропу.

— Может — выйдем? Пройдемся…

— Все равно засветились…

Принесли шаропу. Еще выпили… хорошо. Люди отворачивались от них… у всех свои дела, а глазеть на кого-то здесь не только неприлично, но и опасно…

— Передашь?

— Да какие дела… Я сам его жду. Как только вернется — сразу дерну к нему. Чего там у тебя стряслось…

Хлебнули еще.

— Ты вот чего… — тяжело отдыхиваясь после шаропа сказал пограничник — скажи своему, неладно что-то…

— Конкретно — что? — понизил голос Баранец

Пограничник наклонился вперед, их обдало сивухой. Часа через два будет готовенький…

— Нюхает кто-то. Мне агентура докладывала — вчера у аэродрома видели посторонних.

— Духи?

— Не. Русские. Тачка крутая — Симург. Трое…

Погранец прервался, чтобы еще отпить самогона

— Похожие на спецов были, хотя в афганской одежде. Мой контакт таких с ходу сечет. Я заинтересовался, поспрошал — не только у аэродрома их видели, они по всему городу шаро…лись. Видели, как они на виллу заезжали, где Алим живет. Зверюга еще тут.

— Дух?

— Да какой дух… Что ты заладил — дух, дух… А спецотдел ХАД не хочешь?

— Терроризм?

— Он самый. Это, в общем, первое. Второе — мне свояк звонил с Оша — последний рейс прошел плохо. Комиссия из штаба округа нагрянули. Вроде как марксизм — ленинизм проверять, но востроглазые. И третье. Позавчера, прямо перед вами прошел борт. Не через Баграм. Здесь их сразу загрузили и они на юг ушли. По виду — рейнджеры. Я и не чухнул сразу, а теперь как все покатило, знаю — неладно дело!

Почему то спецназ в Советской армии стали называть рейнджеры. Возможно потому, что министр обороны СССР, маршал Советского союза Соколов во время небольшого показа личного состава и техники в Баграме увидев спецназовцев бросил — а вот и наши рейнджеры.

— … и главный среди них был такой невысокий… узкоглазый.

Баранец прикинул — выходило хреново. Про узкоглазого — он сразу понял, кто это. И не хотел бы встретиться с этим человеком на узкой дорожке.

— Сколько их было

— Человек сорок — сорок пять. Им четыре бронемашины подали, они на них и ушли. Колонны не дожидаясь, так и пошли…

— Куда — пошли?

— Сюда! На Кабул!

Баранец хрюкнул забитым носом

— На Кабул? Все — пошли? Может, на Баграм?

— Может. И еще. Бах — ваш человек был?

Мысли ворочались в голове подобно валунам.

— Из Царандоя?

— Из него самого. Короче, грохнули его, вот так вот. В тот же день.

Это мы его и грохнули… Совсем мозг пробухал, идиот. Правильно, в Мазари-Шарифе водяра вдвое дешевле кабульской. Жри — не хочу.

— Думаешь — они?

— Думать — не думаю. А только вот в городе видели человечка. Может и с конвоя. Но точно — левого, раньше его не видели. Низенький такой, вроде хазареец. Одетый бедно, сумка большая в руках. Те люди, которые Баха проворонили — клянутся, что этот человечек к Баху пришел, тот его как друга принял и приказал всем кто на вилле был уходить. И больше его — живым не видели…

Пограничник налил стакан, навернул махом.

— Я вот что тебе приехал сказать. Ты как хочешь, дело твое — но я соскакиваю. Болтать не буду… и тебе не советую. Хватит.

Майор был так пьян, что не нашелся, что ответить, и что сделать. Хотя — полагалось убить и за меньшее.

Дорога на Кандагар. 01 июля 1988 года

Когда не хватает сил — на помощь силам приходит ненависть…

Ублюдки…

Лежащий на земле человек в афганской одежде пошевелился. У него это получилось, хотя все тело страшно болело. Дышалось — с хрипом, тяжело, воздух царапал глотку. Обезвоживание…

Сколько еще идти?

Солнце стремительно падало за барханы…

Человек в афганской одежде закашлялся, перевернулся на бок. Он чувствовал себя, как девяностолетний старик.

Ублюдки. Он никогда не забудет сержанта ВАИ, выстрелившего в него. Из-под земли его достанет.

Шило… гаденыш, что ты наделал. Как же теперь будет то…

Автомата у него — не было. Снайперская винтовка осталась в машине и была уничтожена вместе с ней. Пистолет, который он всегда носил в кармане взведенным — был. Можно было бы застрелиться, отмучавшись разом, но он решил, что не доставит этим — такого удовольствия.

Офицер!

Встреча в пограничной зоне, советский вертолет в Пакистане, американцы. Все это как то связано.

Они видели то, что не должны были видеть. На них нацелили Скорпион, это просто так не сделаешь, и отданный боевой приказ обязательно будет зафиксирован. Все данные записываются. В случае чего — записи объективного контроля поднимут и если что не так — придется отвечать.

Значит, одно из двух. Либо тот, кто это сделал — не боится ответственности, либо — фактор времени не играет для него роди. Он понимает, что разоблачить его уже не успеют.

Шило… гаденыш.

Он понял, что Шило сознательно разменял свою жизнь на его. Дал ему жить и погиб сам. Он прекрасно понимал, что если они остановят машину и бросятся в разные стороны — оператор Скорпиона просто переключит режим поиска и разнесет на атомы сначала одного, а потом и другого. Этот самолет для того и конструировался, от него не уйти. Есть единственный выход — кто-то должен оставаться за рулем и вести машину зная, что максимум через несколько минут ее разнесут на куски. Шило так и поступил — он первым понял, что будет и выпихнул своего командира и друга из машины, давая ему жить. И отомстить.

Только поэтому — до сих пор Скворцов не застрелился. До сих пор — он шел по пустыне ночами, упорно ставя одну ногу перед другой. Он должен был выжить, чтобы разобраться во всем и отомстить. Пуля в пистолете — предназначалась не ему…

Стемнело. Барханы накрыла тьма.

Поднявшись — сначала на колени, потом на ноги — он огляделся — туда, сюда. Никого. Ни одной машины.

Скворцов с трудом поднялся на ноги и медленно побрел в направлении дороги на Кандагар. Он думал, что она где-то там.

* * *

… ты… чего… он… товарищ…

Глаза. Господи, как же больно…

Струйка воды, стекающая в рот. Это уже рай?

Или это продолжается ад? И снова этот гул…

— Давай, браток, давай… — сменный водила наклонил фляжку, тонкая струйка подсоленной, утоляющей жажду воды упала на растрескавшиеся губы — кто же тебя угораздил, посреди пустыни то. Совсем … Миш, долго еще? Кончится — нам же и отвечать потом.

— Двадцать минут еще.

— Ты десять минут то же самое говорил!

— Заткнись, а?! Или сам за руль садись и езжай!

— Ладно, не психуй. Довезем, никуда не денется, довезем. Если до сих пор не умер — выкарабкается. Довезем. Ты держись, братишка. До своих добрел, подыхать совсем обидно. Ты держись…

* * *

В коридоре госпиталя «чатур бистар[171]» было темно, жарко, воздух аж плыл от жары. Афганцы, в основном бедняки — со смирением принимали судьбу, уготованную им Аллахом — выживали или умирали здесь. В городе был и советский военный госпиталь — но Цагоев возблагодарил Аллаха, что двое водил догадались скинуть Скворцова здесь, тут было ближе. В советском военном госпитале — он вполне мог и не выжить. Убил же кто-то Джафара…

До чего же докатились…

По обе стороны от палаты, в которую положили Скворцова — стояли советские десантники с короткоствольными автоматами.

Врач — осанистый, со смоляно-черной, с проседью бородой — вышел, устало вытирая потный лоб рукавом халата потный лоб. Цагоев — вскочил, кинулся к нему.

— Что, доктор?

Доктор устало вздохнул. Он говорил по-русски, как и все врачи здесь — кроме как в СССР — афганским врачам учиться было негде.

— Я поставил капельницу. Сильнейшее, почти смертельное обезвоживание. Это ваш… солдат.

— Да.

— Крепкий молодой человек. Настоящий сорбоз. Я не понимаю, как он еще жив. Но он жив.

— Только обезвоживание?

— Не только. Пройдемте в мой кабинет.

В кабинете врача, без окна, освещенном тусклой лампочкой — доктор порылся в ящике, достал какую-то тряпицу, развернул ее. Там — была пуля.

— Это застряло у него в плече. Под кожей, очевидно пуля, перед тем как попасть в него, на что-то наткнулась и была деформирована.

Цагоев с первого взгляда понял — пять и сорок пять. У моджахедов автоматы такого калибра редкость.

— Как попала пуля?

— Сзади.

— Еще ранения?

— Да. Ранение в шею, с близкого расстояния. Пистолетный патрон, в ране осколки стекла, автомобильного. Мы их удалили, опасности нет.

— Вот оно как… Доктор, вы готовы будете подтвердить перед трибуналом характер ранений?

— А как же? Обязательно скажу…

Цагоев кинул

— Спасибо. К нему можно?

— Нежелательно. Он в очень плохом состоянии. Сильное обезвоживание.

— Это очень важно. Дело жизни и смерти.

Доктор пожал плечами

— Для него сейчас, что одно, что другое — почти одно и то же. Пять минут — не больше.

* * *

В палате окна были не просто закрыты — закупорены наглухо. Выл кондиционер, но и он не мог разогнать липкую, удушливую жару, он больше выл, чем доставлял холод. Вдобавок к кондиционеру — на потолке неспешно вертелся вентилятор.

Советского поместили в отдельную палату, таких в госпитале было только две, предназначались они для высокопоставленных членов руководства провинции. Скворцов лежал на относительно чистых простынях, все его лицо было укутано какими-то повязками, на глазах — тоже повязки. Капельницы — по обе стороны кровати. Увидев это — Цагоев содрогнулся, хотя был в Афганистане не первый год и видал всякое.

— Что с ним? — спросил он шепотом у врача — разве такое обезвоживание бывает?

— Бывает. Его нашли на дороге, полумертвым. В середине дня. Просто удивительно, как он до сих пор жив. Просто удивительно.

Цагоев мрачно кивнул. Такого не должно было быть. Просто — не должно. Скворцов начинал в джелалабадском спецотряде, прошел специальную подготовку в Чирчике, там как раз учат, как выживать в пустыне. Если даже с ним что-то бы случилось — он переждал бы жару, найдя тень или на крайний случай — зарывшись в песок, как делают это змеи и мелкие грызуны. С наступлением темноты — выбрался бы и только тогда пошел, ночью прохладно, даже холодно — и гораздо меньше шансов получить смертельное обезвоживание. Если он шел до дороги под палящим солнцем — значит, он имел информацию такой важности, что даже несколько часов промедления были критическими. А это значило — что скоро произойдет… может быть, уже сейчас происходит — какой-то кошмар. Может, он знает кто убил Джафара и разгромил разведточку.

— С ним можно поговорить? Он меня поймет?

— Возможно. Но скорее всего — нет.

Цагоев приблизился. Склонился над кроватью.

— Лейтенант. Николай, ты слышишь меня?

Скворцов дышал сипло — но дышал.

— Николай, этот я, Цагоев. Полковник Цагоев. Скажи мне!

— Бесполезно — сказал от двери доктор

— Николай, скажи мне! Скажи, это я, Кямал! Кямал я! Мы в беде! Беда, Николай… Джафара убили!

Пре…

Сначала — полковнику Цагоеву показалось, что Скворцов пытается кашлянуть.

— Николай, что? Говори, я Кямал! Скажи мне.

Пре…Пре… датель…

— Предатель? — Цагоев не поверил своим ушам — кто предатель?! Николай, кто предатель!? Скажи мне! Мы все в беде! Кто предатель!? Кто убил Джафара? Кто?! Кто предатель?!!!

— Что вы делаете?! — возмутился доктор — вы же его…

— Молчать! Кто предатель, говори, Николай! Скажи, кто предатель?! Кто убил Джафара, где Шило?! Он жив?!

* * *

Полковник ГРУ Кямал Цагоев вырвался из палаты подобно урагану, несвежий белый халат скинул на пол. По пути — бросил десантникам у палаты — головой отвечаете!

Выскочил на улицу. Волга! Его Волга!

Он даже не понял, что произошло. В обычной ситуации — он был очень осторожен, к нему нельзя было просто так подобраться. Но тут — он был в таком шоке от услышанного, что элементарно не чуял землю под собой и не видел, куда бежит.

Так и не понял, что с ним произошло. В последний момент почувствовал, что со спины кто-то есть. Рука автоматически сунулась в карман — там всегда хранился взведенный Макаров. Поздно! Руку сдавило как клещами. Он развернулся, нанося удар локтем — и в этот момент кто-то ткнул разрядником в область почки и нажал на клавишу спуска. Полковник успел почувствовать острия электродов — а потом его скрутила такая боль, что он в жизни никогда такой не испытывал…

* * *

Здесь — повезло Скворцову, он израсходовал, наверное, большую часть везения, которую отмерил ему Господь. Телятников был отличным оперативником, он никогда ничего не забывал и всегда зачищал концы. Он никогда не забыл бы поинтересоваться — к кому это Цагоев ходил в госпиталь. Но тут — три обстоятельства сыграли на руку Скворцову. Первое — Телятников не думал о том, что кто-то из полевых агентов, видевших его встречу остался в живых. Его подчиненные доложили ему, что цель уничтожена Скорпионом — а после такого выживших не остается. Второе — у Телятникова просто не было людей, чтобы проверить госпиталь. У него были Грешнов и Баранец, которым он мог доверять — но он их отправил в Мазари-Шариф, чтобы там окончательно зачистить концы. И третье — он не хотел светить свой интерес в больнице. Ему нужно было несколько дней, не более. ГРУ рано или поздно поймет, что пропал один из опытнейших полевых агентов, на которого замыкалась целая сеть, начнет поиск. Поисковые мероприятия приведут их к госпиталю. Если они выяснят что Цагоев просто пропал по выходу из госпиталя… пусть даже кто-то из окна и видел захват — это одно. А вот если выяснится, что после пропажи Цагоева в госпиталь приходили русские и задавали вопросы — это совсем другое. И вектор поисков это сразу задаст более чем определенный. А вот Телятников — такого допустить не мог.

Таким образом — остался в живых последний, кто своими глазами видел, что произошло в приграничной зоне на пакистанской территории.

Где-то в Афганистане. Точное время и место неизвестны

Осознание собственного существования на этой многогрешной земле — происходило болезненно и мучительно. Сначала — он почувствовал свет. Не увидел — а именно почувствовал. Это сложно описать — надо почувствовать, тогда поймешь. Каким свет может быть.

Света было много. Свет причинял боль.

Кто-то взял его за плечи и тряханул, как следует.

— Приходи в себя, сучье отродье! Давай!

Кто-то хлестнул его по щеке — так, что чуть голова не оторвалась. Потом — еще раз.

— Хватит — сказал кто-то — дай ему воды.

— Есть…

Судя по звукам — кто-то то взял ведро с бетонного пола, с размаху опрокинул на привязанного к стулу человека.

— Давай, приходи в себя! Как предавать, так все горазды!

Предавать. Предатель…

Полковник решил, что дальше смысла притворяться нет.

— Свет… погасите…

— Чего?!

Новая плюха прилетела откуда-то из слепящей тьмы — свет фонаря был именно слепящей тьмой, ничего не было видно. Во рту было солоно и мерзко…

— У… сучий выродок, душманское отродье!

— Выйдите, сержант!

Хлопнула дверь. Внезапно — прожектор с хлопком погас.

Полковник открыл обожженные слепящим светом глаза. Голова раскалывалась, перед глазами — плавали ослепительно яркие точки.

Его следователь был худ, лысоват, с аккуратными усиками, в военной форме без знаков различия. КГБ, к гадалке не ходи.

— Давайте, познакомимся, товарищ подследственный. Меня зовут Николай Павлович, я следователь по вашему уголовному делу. Можете обращаться ко мне по имени — отчеству, товарищ следователь или гражданин начальник, как вам будет удобнее.

Цагоев улыбнулся саднящими губами

— Мне этого не надо, товарищ следователь. Я по второй категории прохожу. Ты хоть знаешь, что с тобой будет?

— Про вторую категорию мы знаем, товарищ подследственный. Равно как и про то, что до недавнего времени вы являлись полковником ГРУ. Предают только свои, верно?

— Подследственный…. А с каких пор — подследственных бить модно, а?

— Умный самый? — внезапно окрысился следователь — чтоб ты знал. мразь, у меня сын здесь погиб! А у Юры — все друзья в зеленке остались. Из-за таких мразей как ты. Пацаны воюют, а ты, сука, с духами торгуешь, жизни в обмен на наркоту и доллары. Да дать Юре волю, он тебя не бить будет, он тебя на кусочки порежет! Тупым ножом, понял, сука!

То-то и оно. Чтобы найти людей, готовых пытать своих — достаточно сказать, что перед ними предатель. А кто громче всех кричит — держи предателя?

— Что лыбишься, тварь продажная?

— Лапшу на уши… — полковник сплюнул прямо себе на грудь, чтобы удобнее было говорить — кому другому вешай. Чтобы меня арестовать, требуется согласие… начальника Главного разведывательного управления. А твои действия… товарищ следователь… можно расценить как попытку шпионажа…

— Шпионаж? В шпионаже вы как раз и обвиняетесь. Хотя — может, на измену родине переквалифицируем, это как многомудрое начальство решит. Влип ты, товарищ бывший полковник. Попал как кур в ощип.

— Лапшу не вешай — повторил полковник — ты же мне обвинение не предъявил, дятел. Какой я тебе подследственный…

— Предъявим. Всему свое время. Предъявим вам обвинение, не переживайте. Может, по эпизодам обвинения пройдемся, а?

Полковник хотел послать этого следака на три всем известные — но передумал. Может, и проговорится о чем.

— Давай… если смелый такой.

Следователь встал. Неспешно подошел к подследственному, и начал бить. Не так, конечно, как Юра — но чувствительно…

— Это тебе, сука, за улыбку твою, вражью. Все равно, мразь, под вышку пойдешь, а я хоть душу отведу. Эпизод первый, который тебе вменяется — террористический акт в аэропорту Баграм. Убийство генерала Аскерова.

— Не … ври. Я в Кандагаре был…

— А чего ж тебе сам не быть? Самый умный, да? Духовская группа — на тебя замыкалась! У них твои контакты нашли, не чьи-нибудь.

Если бы ему не было так плохо — полковник рассмеялся бы. Ему даже стало жаль этого маленького, озлобленного человечка, пытающего и допрашивающего его. Если бы он подумал головой — то мог бы сообразить, что эти координаты — очередная цель группы ликвидаторов, а не контакты резидента. Это только идиот — держит контакты резидента при себе.

— Это тебе… кто сказал?

— Ты про себя говори, вражина!

Предатель, точно. Это связано с разгромом точки на границе. Так вот он какой ход решил сделать. Не терял времени даром, не терял, вражина.

Как же мерзко все.

— Ну что, вражина?

Господи… тридцать седьмой прошел давно… вражина.

— Дурак ты… товарищ следователь. Меня незаконно… схватили — не сообразил?

— Отказываетесь, значит?

— Мне… признаваться не в чем, товарищ следователь. Ты военному прокурору то доложился? Под суд ведь пойдешь.

Следователь снова хотел подойти и ударить — но почему-то передумал. Видимо — решил сменить тактику.

— Значит, вы невиновны, так?

Цагоев… улыбнулся разбитыми губами.

— Какой смысл… с тобой говорить… дураком… Тебя подставили, меня притащили ты и … мордуешь. Потом отвечать будешь. С тобой говорить не буду.

— Вы не переживайте… подследственный. Я… между прочим, самостоятельная процессуальная фигура.

Цагоев снова улыбнулся. Он раскачивал следователя… все таки он был повыше классом, и в таких играх толк знал.

— Ты мне форму допуска предъяви, фигура. И письмо из Москвы… от начальника ГРУ… генерала армии Ивашутина. Потом и говорить будем.

Следователь помолчал, собираясь с силами.

— В несознанку, значит. Ну, ладно. Вопрос второй — Кандагар и пограничная зона. Кто входил в вашу преступную группу?

— Какую… группу, нах…

Следователь вздохнул

— Преступную. Которая контрабандой наркотиков занималась. А потом — недобитые душки с той стороны попросили еще кое-кого перебросить через границу, так? Какое у них было задание? Кого они тут должны были убить?

— У них и спроси… Что ты мне лепишь? Фуфло.

— Спросим.

По неуверенности тона следователя, Цагоев понял — бандитов, которые были схвачены в Кандагаре в его руках нет. А вот это уже интересно. Где же тогда они? В чьих руках? МВД играет свою игру? Или следак его качает?

Думай, думай!

— Что вы переправляли через границу, Цагоев.

— В какую сторону?

— Даже так. Если в ту.

— Допуск. Тогда и говорить будем.

— А в эту?

— Платки люрексовые. Для жен офицерского состава.

Удивительно — но следователь это записал. Сам Цагоев сказал это на автомате. Он знал правила поведения при допросе — надо дать хоть что-нибудь, кроме правды. Запираться вглухую, изображать генерала Карбышева — очень глупо.

— Еще что?

— Золото, бриллианты.

Следователь положил карандаш.

— Все шутите. По вашим делам — ускоренный порядок рассмотрения.

— А вот это мне не ври. Не тридцать седьмой.

— Тридцать седьмой, говоришь. Не всех тогда повывели, ох не всех. Вопрос четвертый — планы вашей преступной группы. Явки, схроны с оружием. Что ты им успел передать. Если ответишь честно — трибунал зачтет.

Цагоев снова сплюнул скопившееся во рту. Решил идти напролом. Пора!

— Утомил ты меня, товарищ следователь. Давай сюда … кто у тебя главный. Кто меня ведет?! Только с допуском! С ним говорить буду. С тобой — не буду, проболтаешься еще…

Следователь встал на ноги, помялся, не зная, что делать

— С Телятниковым значит, будете говорить?

Телятников!

— Буду…

Николай Павлович — подбил что-то в уме, стукнул в дверь кулаком

— Конвой!

* * *

Коридор, по которому его тащили, был бетонным, судя по виду — бетон свежей кладки, хотя кое-где и с пятнами. Камеры — сделаны не из подручных материалов, крепко сделаны. Явно не губа кабульского гарнизона. Окон нет нигде, лампочки в коридоре не утоплены в потолок, конвой — в военной форме без знаков различия. Скорее всего — баграмский или кабульский фильтр, наверняка кабульский.

Как же попал…

— Солдат…

Попытка обратиться — закончилась увесистым подзатыльником. Глохни, душара — миролюбиво посоветовал солдат — я еще с тобой не разобрался.

Понятно…

Мимо — мелькали двери камер — стальные, без номеров и без глазков. Закрывались они — простыми амбарным замками, что было неприменимо для нормальной тюрьмы. Хотя… нет, были еще заосвы. Те, кто строил этот объект — не были слишком искушены в содержании опасных преступников под стражей.

— Новенький? — спросил кто-то

— Да. Шпион, с..а. Которая свободна?

— В восьмую давайте.

Как то неожиданно пришло на ум — он где-то слышал, что в китайской нумерологии цифра «восемь» означает счастье и богатство.

Мать его…

Его протащили по коридору. Щелкнул замок, которым закрывалась камера, потом — лязгнул засов.

— Давай!

Его сноровисто бросили в камеру и захлопнули дверь…

Полковник поднялся… Ему было не так плохо, как в самом начале и не так плохо, как он хотел показать… Не так то просто было вышибить из седла полковника ГРУ, оперативника, отслужившего три срока в Афганистане. Еще сложнее было — вышибить из седла человека, который реально во что-то верил и готов был платить за свою веру. Возможно — и своей жизнью.

Он повернулся на бок, оглядел камеру. Ничего необычного, примерно пять на три, на одного человека в самый раз. Нет освещения — зато наверху, метрах в трех от пола, потолок здесь очень высокий — есть небольшое, забранное частой решеткой окошко, в которое сочится свет. Значит, он где-то на поверхности, не в подземелье, как он рассчитывал. То, что они не предусмотрели здесь лампочку это хорошо. Током можно попытаться оглушить охранника или покончить с собой. Грубая постель из охапки соломы (откуда взяли только), ведро с крышкой — это, надо понимать — параша. На стене, бетонной, холодной — что-то нацарапано, непонятно чем.

Полковник подполз поближе, посмотрел. Глаза, обожженные светом и до сих пор сочащиеся тупой болью — опознали пушту. Значит — тут содержат моджахедов.

Счета, обычного для тюремной камеры — не было.

Полковника Цагоева сложно было сломать насилием, невозможно — спецпрепаратами, у него стояла блокада. Ее поставили на случай, если он попадет в руки чужих — но и против своих она должна была сработать. Химии все равно — свои или чужие.

Он был мертв. Он умер тогда, когда несколько лет назад согласился вступить в организацию заговорщиков, которые получили данные о предательстве Андропова и готовящейся сдаче СССР — эти данные передали люди в ЦРУ, чтобы спровоцировать схватку внутри спецслужб Союза. Дезинформационная операция, стратегических последствий которой никто не просчитал, только тактические. Он отчетливо понимал, что провал означает смерть для всех, возможно что и пытки как в тридцать седьмом и подготовился к этому уже тогда. Пытки сейчас — его ничуть не пугали, он смирился с тем, что не умрет легко…

Телятников, значит, гнида. Сам резидент…

Полковник обратил внимание на потолок, насколько его можно было видеть. Отметил про себя, что кормушка в двери все же была, просто он ее не заметил. Трудно что-то заметить, если тебя тащат, заломив руки.

Видеокамер вроде нет, глазков тоже. У гэбья может быть всякое оборудование, но в Афганистан самое новое не дадут, здесь тебе не главный противник. Если только…

Если только он изначально не просчитался с масштабом игры.

Если Телятников играет в игру с Афганистаном, предавая своих ради каких-то своих целей — ради денег, например, или собирается на Запад бежать и отрабатывает там свой пенсион — это одно дело. А вот если какие-то силы в КГБ, оставшиеся после бойни в Доме два холодной осенью восемьдесят седьмого — решили поквитаться, выявить их группу, раскрыть ее и вывести на процесс — дело другое. Тут — оборудование может быть любое и аппаратура — любая.

Тогда что — все?

Он вспомнил фронтовика, учившего его — звали его Федор Степанович, обычный крестьянин-колхозник, хлебнувший на войне крове и так и не смогший вернуться к мирному труду, когда все было кончено. Первое, что он сказал зеленым лейтенантам, отобранным для курсов в Балашихе по каким-то неведомым критериям и стоящих перед ним в коротком строю — не торопитесь умирать, ребята. Не торопитесь — умирать…

Не торопитесь умирать…

Играть еще можно. Все решит встреча с Телятниковым. Какие козыри у него на руках. Что он может ему предложить. Вот тогда — он и вступит в Игру.

Афганистан, база ВВС СССР Баграм. 11 июля 1988 года

Генерал-майор Телятников с очередным выездом в Баграм немного задержался. Все дело было в том, что ему присвоили очередное воинское звание. Теперь уже генеральское — он входил в касту неприкасаемых. Для его оперативной разработки теперь требовалось личное согласие Председателя КГБ СССР. Ни МВД ни ГРУ его разрабатывать не имели права. Только партийные органы… отдел административных органов ЦК, если какой доброжелатель его заложит. Они имеют право кого угодно разрабатывать. Но это в Москве поостеречься надо, а тут не Москва. Тут Кабул. Как приедут, так и уедут. А если особо принципиальные попадутся — уедут в цинке. Не первые и не последние…

Не первые и не последние…

Никакого особого ритуала не было. Он был старшим — значит, поздравлять было некому, только телеграмма из Москвы.

Надо заказать шинель. Папаху… все дела. Нормальных портных из советских тут нет. Нурузгай. Придворный портной, обшивавший всю сороковую армию Нурузгай — вот кому надо заказать. Чтобы настоящая английская шерсть, настоящая каракульча. Получится даже лучше, чем в спецателье на Арбате, где обычно обшивались советские военачальники. До того, как начать работать на сороковую армию — Нурузгай обшивал короля.

Да… завтра надо заказать…

С телеграммой в руке — Телятников прошел по коридору советского посольства к закрепленному за ним кабинету, в котором он в последнее время часто не бывал. Запер за собой дверь… замок сработал тяжело… пыль набилась, надо почистить, маслом брызнуть… да некогда. Заперлось — и ладно…

В сейфе — была бутылка коньяка… бутылка коньяка находится в сейфе каждого уважающего себя чиновника и генерала. На стене висело зачем-то зеркало… грязное, пыльное…

Телятников обшарил ящики стола, нашел таки емкость… жестяную кружку. Не бокал, ни даже стакан — простая кружка. Ничего… сгодится. Он налил полную кружку коньяка. Встал перед зеркалом… со вкусом выпил, медленно, мелкими глотками. Настроение было… приподнято — пофигистическое. Он чувствовал, что в одном шаге от свободы…

Мать их… всех.

И этот старикан… гнида. Кого он из себя изображает… Какой-то судья… что ему понять в оперативной работе. Вот придурок…

Но все равно — надо готовиться дергать. Надо — несколько дней, больше он не продержится. Только бы не случилось чего…

Ему внезапно в голову пришла мысль… Если придут, сейф обязательно будут обыскивать. Надо им кое-что оставить, а то…

И машину вызвать.

Он поднял трубку, набрал короткий внутрипосольский номер.

— Телятников. Машину с сопровождением. Хорошо…

Да… надо кое-что написать. Точнее…

Он нашел в столе пачку бумаги. Резко расчеркнулся…. Улыбнулся и пошел к сейфу…

* * *

— Товарищ полковник… — секретчик был явно смущен… вообще то, выносить из посольства запрещено. Тут же все сов. секретно… да ОП[172] попадается…

— Генерал-майор

Секретчик и вовсе утух.

— Поздравляю с присвоением очередного звания, товарищ генерал-майор…

— Какая разница — рассудительно сказал Телятников — либо ждать нашего спеца. Либо я сейчас передам это на борт в Баграме и отправлю в Москву? Допуск у меня есть. Со мной сопровождение, полетим на вертолете. Вопросы есть? Давай журнал!

Секретчик решил, что нахрен ему связываться с резидентом. Тем более — если ему генерал-майора присвоили… значит, в фаворе. Сожрет и не подавится. А инструкция… ее какие-нибудь придурки в НКВД писали. А пуговки то нету у правого кармана, б…[173]

Раз в журнале роспись есть — значит, он свой долг выполнен. А у кого там какой пуговки нет — это его ни разу не… колеблет.

— Держи сумку. Складывай пока.

Секретчик взял сумку. Вытряхнул… грязная. И начал сваливать в нее секретную информацию — отмикрофильмированные плоды работы резидентуры в Кабуле за несколько лет, списки агентуры и тому подобное…

* * *

В аэропорту Кабула черную Волгу генерала хорошо знали — таких и в Москве пока было маловато. Черная 2410, модернизация старой «двадцать четвертой» — для американского рынка это была бы всего лишь косметика, но для советского — партийные баи стояли в очередь, чтобы заменить машины.

Генерал бывал здесь часто, но первый раз — в качестве генерала. Хотя никто не знал здесь еще, что он генерал. А может и знали…

Вертолет уже ждал, около него — группа безопасности.

— Товарищ генерал!

Генерал резко остановился.

— Поздравляю…

Неизвестный ему офицер стоял у вертолета — он его не заметил сразу. Хитрющие, узкие, с наглинкой глаза, поношенная афганская камуфляжка коммандос, китайский «лифчик» и германский автомат, который закупался для самых элитных подразделений КГБ СССР.

— Благодарю… Вы кто?

— Полковник Бексултанов, представляюсь по случаю прибытия. Вот…

У генерала не было ни времени, ни желания смотреть бумаги…

— Потом, потом…Вы в посольстве на учет встали?

— Никак нет.

— Встаньте на учет, получите все виды довольствия, квартиру… Прибуду — явитесь ко мне, поговорим…

— Есть!

Двое десантников, охранявшие вертолет — отдали честь новоиспеченному генералу.

* * *

В Баграме — его на разъездном УАЗике доставили в спецсектор. У ворот проверили документы… он сам ввел такие порядки и строго за ними следил. Проверил документы — значит, контролируешь ситуацию. Все-таки — генерал Телятников был неплохим офицером с точки зрения служебно-деловых качеств…

От КП — он прошел пешком до неприметного здания, вошел в него, безошибочно нашел нужный кабинет…

— Николай Павлович, добрый день…

Следователь, сидевший за столом и что-то быстро писавший — кивнул. Кабинет был не его, не обжитой.

— И вам доброго здоровья, товарищ полковник

Телятников не стал поправлять его.

— Как?

— Не колется. Несет всякую чушь. Требует главного.

— Главного? А что по вашему мнению?

— Наглый. Такие как раз и ломаются. Посидит еще немного, запоет соловьем.

— Нет у нас времени, Николай Павлович, дорогой, нету совсем времени! У нас время тут — жизни! На границе разведточку вырезали, в Кандагаре целую тергруппу взяли — кто может поручиться, что она единственная, а.

Следователь пожал плечами, мол — ваши проблемы, вы их и решайте.

— Где он? Давно маринуется?

— Внизу. Часа три…

— Хорошо. Я спущусь, поговорю с этим козлом. Может… одумается.

— Договорились. Я если что — в главном здании…

— Добро. Какая камера?

— Восьмая.

Генерал вышел от следователя, торопливо спустился по ступенькам, сам отпер дверь особым ключом и шагнул в подземелье. Дверь захлопнулась. Предъявил документы солдату, тот отступил в сторону. Спустившись дальше, он попал в настоящее подземелье. Там дежурили еще солдаты, увидев офицера, они вытянулись по стойке «смирно»

— Вольно. Восьмая.

— Прикажете доставить?

— Не нужно. Там поговорю.

— Особо опасный, товарищ полковник

Телятников улыбнулся

— Знаю…

* * *

Хрястнул замок в двери. Он думал… мариновать будут дольше. Он не пошевелился. Заглянувший в камеру солдат осветил его фонарем.

— Лежит, товарищ полковник. Может, вам палку?

В ответ что-то сказали.

— Есть!

В камеру кто-то вошел. Солдат включил свет — здесь он включался только снаружи — и запер дверь…

Шаги.

— Давай, давай. Вставай, не придуривайся…

Цагоев тяжело перевернулся на другой бок. Потом — перевернулся, присел у стены.

Телятников стоял у двери и смотрел на него. Незримая дуэль — продолжалась несколько минут. Минут, в которых каждая секунда — весомее часа…

— Что смотришь, куыдзаей гурд[174] — не выдержал Цагоев

— Это ты чего сказал, не понимаю. Ругаешься? Ладно, ругайся — ругайся…

У Телятникова здесь тоже была задача, она была не проще, чем у Цагоева. Он должен был определить, как далеко пошла информация о нем. Получил ли ее Цагоев и куда успел передать. Если бы он был уверен в том, что Цагоев не знал о факте переговоров в пограничной зоне или не успел передать информацию дальше — он бы уже приказал его убить. Или — убил бы еще там, в Кандагаре.

Они снова замолчали…

— Так и будешь в молчанки играть? — не выдержал Телятников — ты зачем меня требовал. Ну вот, я. Что скажешь?

— А что тебе говорить. Просто хотел на рожу… предательскую посмотреть.

— Посмотри в зеркало. Признаваться будешь?

— В чем?

Телятников усмехнулся

— В работе на американскую разведку. Или ты на какую-то другую работаешь? Правила сам знаешь — если поможешь, может рассчитывать на снисхождение. Говорят, Аскеров всего несколько лет сидел.

Не отреагировал…

Цагоев плюнул перед собой.

— Ты зачем… точку вырезал. Тебя за это… как бешеного пса, в любой стране.

— Не понимаю, о чем ты. Это ты своих людей убил. Поставили они тебя на грань разоблачения. Честными оказались. Рассказать, как было?

— Расскажи.

— Все просто. Пока тыловые крысы дела варят, у тебя все мимо пальцев. Так? Решил — если есть точка на границе, отчего бы не попробовать. Начал таскать контрабанду. Потом — на контрабанде много не заработаешь, издержки большие, со всеми делиться надо… то ли ты сам, то ли твои партнеры с той стороны границы — предложили тебе наркоту толкать. Наладил и это. А потом — к тебе пришли и сказали, что теперь надо расплачиваться не деньгами, а информацией. А то — про твои дела в газетах появится. Угадал?

Цагоев покачал головой

— Нет. Не угадал…

— Угадал… — убежденно сказал Телятников — потом ты с Джафаром поцапался. Он тебе канал обеспечивал… наверное, решил что с какого это хрена он ж… рискует, а ты все к себе гребешь. Он тебе и сказал, мол так и так, либо мои правила игры, либо никаких. Ты на душманов вышел… наверное, не саам додумался, с той стороны навели. И договорился о том, чтобы точку твою грохнули. Вместе с жадным Джафаром. Джафара ты грохнул, двое твоих пересрались и решили за кордон двинуть. Ну тут их и прищучили. Костей не соберешь. Нет больше у тебя никого, полковник. Ни единого человека.

Полковник — изо всех сил старался не выдать своих эмоций, не показать себя. Он понял, что Телятников — до сих пор не знает о кандагарской больнице и о лежащем там Скворцове. А Телятников истолковал реакцию Цагоева очень просто — тот ничего не знает. И значит, опасности для него — никакой нет.

Концы — в воду…

— Колоться значит не будешь. Не желаешь разоружиться перед партией.

Цагоев уловил изменение тональности, но сразу не понял, что к чему. Вот тут — Телятников сделал ошибку, ему не надо было показывать, что он добился, чего хотел. Надо было плавно закруглить разговор — а он его начал обрывать. Но и его можно было понять. Его чувства можно было сравнить с теми чувствами, какие испытывает приговоренный к смертной казни, которому зачитывают помилование…

— Не в чем мне колоться, сам знаешь.

— Ну, как знаешь.

Телятников стукнул дверь.

— Подохнешь коммунистом…

Он все же не смог скрыть торжество.

* * *

Выйдя из камеры, Телятников поманил старшего по званию из солдат.

— Этого — в десант[175]. Немедленно. Сегодня же ночью.

— Есть!

Генерал пошел к лестнице, ведущей из ада на землю. Сержант, который здесь был старшим подумал, что пока маловато людей для десанта набралось. Только трое душков, да этот… предатель. Могут самолет не выделить. Но его дело — маленькое…

* * *

— Товарищ полковник…

Телятников обернулся

— Тут человек. Вас. На КП. Говорит — очень срочно…

Черт…

Телятников решил не говорить со следаком — говорить тут не о чем. Пошел прямо к КП, там машина…

Знакомая рожа. Баранец… мать его…

Телятников подошел ближе, выразительно принюхался

— Забухал? — грубо спросил он. Материться не стал — в душе как райские птицы летают. Информация из Спинбулака — там и осталась…

— Товарищ полковник… — Баранец старался дышать в сторону — беда…

Внутри все как оборвалось. У Телятникова, как и у любого хорошего офицера разведслужбы — было отработанное чуть на неприятности. Сейчас оно ему подсказало — беда.

— Говори.

— Ищут нас. В Мазари-Шарифе высадили группу, она сюда ушла. Человек сорок, спецы, не заявленным бортом прилетели. У аэропорта шарятся. Я здесь поспрашивал — такие не прибывали, тем более сорок человек. Мельников меня в Кабуле нашел, говорит — Ош уже шмонали. Соскакивает он, сказал…

Полковник… точнее уже генерал — зловеще прищурился

— Соскакивает… значит. Сколько мы с ним работаем?

Эти безобидные слова означали только одно — что работаем мы с ним слишком долго. А выход из организации был только один — вперед ногами.

— Товарищ полковник… я как услышал, сразу машину схватил и сюда. Вас по всему городу искал.

— И что шум поднял? — презрительно сказал Телятников — один с пьяных глаз решил чистеньким соскочить, и рыбку съесть и на х… не сесть. Второй меня по всему Кабулу ищет с пьяных глаз. Это что за нах…

Он все еще не мог поверить

— Еще вот что сказал… — вспомнил Баранец — там, в Мазе какой-то шарился… мелкий, хазареец вроде. Шарился, вынюхивал… возможно с этого конвоя. Никто его не знает.

— И что?

И тут — как морозом по коже.

— Благодарю… Вы кто?

— Полковник Бексултанов, представляюсь по случаю прибытия. Вот…

— Хазареец?! Узкоглазый?!

— Ну да… вроде.

Телятников сообразил мгновенно. Связал все в единую цепь. Присвоение генеральского звания… возня в Оше, в Мазари-Шарифе, вынюхивающий хазареец. И этот подозрительный офицер с иностранным автоматом в аэропорту. КГБшник, судя по оружию — из их спецназа, возможно даже — подразделения А.

Его могли арестовать прямо в аэропорту. Команды только не было. Но подошли совсем близко. Совсем…

Что делать? Вереница мыслей в голове.

Спуститься вниз и убить Цагоева? Цагоев ничего не знает, а если он расстреляет его прямо в камере — его могут задержать для выяснения или по крайней мере — сразу сообщить, куда надо. Солдатики то не в доле. Да и время потеряешь… наверное, не арестовали, потому что ничего конкретного нет. А тут — сразу будет… до Кабула не успеешь доехать.

Нет, Цагоева убивать нельзя. Надо обменять его на свободное время… Хотя бы несколько часов. Он должен быть жив, чтобы эти — потратили время на то, чтобы с ним разобраться…

Брать вертолет? Его могут перехватить, в Кабуле, в Джелалабаде. Граница под контролем, как Птицын ему не уйти. После побега Птицына — выводы сделали…

Нет, надо по-другому…

— Где Грешнов?

Баранец пожал плечами

— Я его уже сутки не видел. Звонил… дома нет.

Вот оно что!

Грешнова уже взяли. Решили, что он самое слабое звено в цепи… а он и есть самое слабое звено в цепи. Его колют в расчете на то, что он сдаст остальных. Но он пока молчит. Если бы он раскололся сразу — его бы арестовали прямо на кабульском аэродроме. Так вот почему этот спец просто ему представился по прибытии. Он ждал команды — а команды не последовало, Грешнов молчит.

Но долго он молчать не будет.

— Что у тебя за машина?

— Оперативная. Нива.

Оперативные машины ни за кем конкретно не закреплены. Пока разберутся, кто по журналу брал…

Только бы до Кабула доехать…

— Заводи!

Телятников ввалился в Ниву, на переднее сидение.

— Давай к вертолету, я покажу!

Жаль, что не взять деньги. В Кабуле у него… тысяч семьдесят и из оперативного фонда… тысяч двадцать тиснуть можно было. Жаль бросать. Но это все х…я. За границей — у него раз в пятьдесят больше. И не деревянных, а долларов…

И за сумку ему заплатят. Он будет требовать не меньше миллиона долларов.

Они подрулили к вертолету. Им бросили лестницу, генерал вскарабкался к салон. Сумка с микрофильмами — пропуск на свободу — была небрежно задвинута под сидения.

— Остаетесь на месте до особого распоряжения! — рявкнул он

— Есть!

Десантникам то что. Они люди маленькие. Обосрался и стой, в общем…

Телятников скатился вниз, нырнул в Ниву.

— Давай!

Баранец рванул с места

— Куда? — осведомился он, переключая передачу.

Варианта только два. Либо через Кандагар либо через Джелалабад. В Кандагаре — у него отработаны тропы, свои люди на границе. Но там — из-за разбитой точки ГРУ сейчас шухер. Так что выход только один.

— Гони до Кабула…

— А дальше.

Генерал так посмотрел на своего подчиненного, что тот поспешно отвернулся

Аэропорт Кабула, Афганистан. 12 июля 1998 года

Этот самолет был рейсовым. Самым обычным ТУ-154 авиакомпании Аэрофлот, ходившим по одному и тому же маршруту Москва-Ташкент-Кабул — каждые два дня. Этим самолетом летали те, кто не мог достать пропуск на бесплатный рейс Кубинка — Баграм с парой промежуточной посадок. Гражданские специалисты, Мосводоканал. Мосэнерго, Моссвязь — все московские организации уже ринулись осваивать выделяемые на восстановление Кабула деньги. Спецкоммандировка — командировочные в чеках, плюс — командированных всем миром в дорогу собирали, длинный список вещей, которые надо было купить в кабульском дукане, пачки денег… Москва за год ничуть не изменилась и ее уже было не изменить. Вот только среди командированных были люди, которые выделялись настолько, что командированные опасливо поглядывали на них и старались не садиться рядом.

Они пешком дошли до здания восстановленного аэропорта, где на здании появилась мемориальная табличка с именами тех, кто погиб здесь. Там они — расселись по машинам, подогнанным «своими людьми в Кабуле». Пока машины — Нива, Волга, УАЗ — неслись к Кабулу, один из двоих альфовцев торопливо докладывал ситуацию.

— … три оперчекистские ячейки, полностью легализовавшиеся, готовые к работе. По городу прошлись, места контактов, закладок обозначены. Сняты четыре квартиры и виллы в разных частях города, на них сделаны закладки оружия, само оружие нелегальное. Приобретены три транспортных средства. Товарищ Бек срочно вылетел в Джелалабад этим утром, товарищ Бычков с ним. Задач на восстановление контактов с законсервированной разведсетью в Кабуле товарищ Бек не ставил.

Старший, офицер особой инспекции КГБ СССР — просто сидел, закрыв глаза и не задал ни единого вопроса.

— Товарищ … а по нам что?

— Поступаете в мое распоряжение. До возвращения товарища Бека усилите мою группу.

— Ничего не просили передать?

— Просили. Колхида.

Это был условленный пароль.

— В посольстве были?

— Так точно.

— Поведете…

— Есть.

* * *

Три машины подъехали к посольству, афганские сорбозы вскинули оружие. Посольство было уже восстановлено, вот только вокруг еще много было разбито, да на стене здесь — тоже была мемориальная доска. Потому что — что остается, кроме памяти…

Шурави предъявили документы. Прошли в посольство. Еще раз предъявили документы на входе в здание, прошли по коридору — там была официальная контора кабульской резидентуры генерала Телятникова.

Единственный человек, который сейчас сидел в здании резидентуры и читал какой-то иностранный журнал с голыми бабами вскинулся, бросил руку к телефону — но похожий на Брюса Ли невысокий, чернявый парень, скользнувший к столу — перехватил его руку

— Не надо звонить — сказал он, ласково улыбаясь.

Еще двое, в темных костюмах моментально взяли под контроль помещение. Третий — прошел дальше скользнул в кабинет резидента (который Телятников не закрыл и всем на это было наплевать), профессионально преодолев предбанник. У каждого большого начальника — в кабинет вели не одна дверь, а две, одна открывалась внутрь, другая — наружу. То, как быстро и сноровисто он преодолел это препятствие — показывало, что практика входа в начальственные кабинеты у парня большая.

— Никого нет! — объявил он, появившись через минуту

— Где он?! — так же ласково улыбаясь, спросил «Брюс Ли»

— Вы кто… ай… больно…

— Где он — повторил «Брюс Ли», давя на болевую точку

— Постой, Нурутдин — сказал один из тех, кто был в костюме — зачем сразу репрессии применяешь. Парень может и не при делах, а ты на него собак сразу спускаешь. Давай-ка… отпусти его.

— Слушаюсь, товарищ майор

Адъютант выдернул руку из тисков «Брюса Ли», скривился — боль не проходила.

— Вас как звать, молодой человек?

— Бельчук… Бельчук меня звать…

Тот, что постарше — достал красную корочку.

— Велизов, майор государственной безопасности, особая инспекция КГБ СССР. У нас есть дело к полковнику Телятникову.

— Генерал-майору Телятникову — машинально поправил Бельчук

— Вот даже как! — удивился майор, похожий на итальянца… комиссара Коррадо Каттани из знаменитого Спрута — вот мы и хотим его поздравить с генеральской папахой. Но найти не можем. Будете добровольно сотрудничать, или?

— Будет… — ухмыльнулся Нурутдинов — еще как будет.

— Нурутдинов. Ну-ка, займись делом, нечего тут стоять, Будду изображать! Посмотри, что в кабинете.

— Есть!

Так пугавший его парень с доброй улыбкой и повадками опытного бойца — рукопашника скрылся в кабинете.

— Вы на моего товарища зла не держите, товарищ Бельчук — сказал Велизов — он к нам недавно, молодой, горячий. Партия послала, врагов народа — ух, как ненавидит. Одерживать приходится. Но парень он хороший, добрый даже.

КГБшник говорил успокаивающе — но Бельчуку как ледышку за воротник сунули. Ледяная рука — наигрывала Рахманинова на позвоночнике.

Враг народа! А если Телятников — враг народа, может, они считают, что и он враг народа?! Ну да, родители его пристроили, Телятников ему Красную звезду обеспечил за протирание штанов на стуле, он ему и баб водил, и доставал что нужно, и все поручения, какие надо выполнял, где с кем встретиться, кому что передать, на словах или вещь какую. Но он же не враг народа, он просто хочет отслужить тут и вернуться в Арбатский округ боевым офицером.

Враг народа!

— Я… я буду сотрудничать, товарищ майор. Скажите, что надо сделать, и я сделаю. Что надо сказать — я скажу. Я все скажу!

— Мы вас обязательно опросим, товарищ Бельчук. Для начала скажите — полковник… генерал-майор Телятников когда на службу является?

Адъютант посмотрел на часы

— Если он в Кабуле… двадцать минут, как должен быть.

— И никогда не опаздывает?

— Ну… бывает. Но сегодня не должен.

Опаздывает, если где-то пьют.

— Вы знаете, где он живет?

— Да, конечно. Городок советников, дом номер…

— Нет, нет. Есть ведь оперативное жилье, верно? Вилла там, какая-нибудь. ВЫ же сняли что-то для оперативных целей?

Даже две… Там и баб полковник принимал… советских, афганских, всех. Пока муж на боевых, он тут… И бухал.

— Есть! Даже две! Я покажу, я все покажу.

Из кабинета вышел Нурутдинов.

— Ничего нет. Записей в ежедневнике никаких, корзинка чистая. Ничего нет. Если только в сейфе…

Майор посмотрел на Бельчука

— У вас есть запасной ключ от сейфа, товарищ Бельчук.

— Есть! Есть! Я знаю где!

Они прошли к крайнему столу, Бельчук пошарил по стене — там оказался примитивный тайник.

— Вот!

Вот тебе и резидентура… б… А если бы это американцы были или пакистанцы? Это только в фильмах — отрекитесь, ревели, а в ответ — да здравствует коммунизм. А тут… сынок, штаны просиживающий…

— Осторожнее, товарищ майор!

Майор недоуменно посмотрел на сопровождающего

— У меня друг так — подорвался. Там может быть мина — ловушка.

— Что предлагаете?

Охранник — показал кивком головы на большой зал, где сидел под охраной Бельчук.

Майор укоризненно покачал головой.

— Что же вы меня с мразью то путаете.

Сейф открылся, едва слышно щелкнул замок. Майор потянул дверцу… сначала медленно, опасаясь в любой момент ощутить обрывающееся усилие чеки. Потом — уверенней. Заглянул туда, потом обмотанной платком рукой вытащил листок бумаги. Бросило на стол, всмотрелся. Выругался последними словами.

— Ушел, тварь… Ушел, гнида…

На листке бумаги — резкими штрихами довольно мастерски была изображена свиная морда с пятачком.

В большом кабинете — раздавался громкий, раздраженный голос, с грохотом упал стул

— Похоже, посол — прислушавшись, сказал альфовец.

Все. Ушел…

Баграм, Афганистан. 12 июля 1998 года

Баграм, крупнейшая база ВВС СССР в регионе, основной нервный центр бомбардировочных и специальных операций ОКСВ в Афганистане — в этот день жил своей привычной, спокойной жизнью. Точно так же взлетали и садились самолеты и вертолеты, точно так же деловито сновали заправщики и небольшие посыльные УАЗики, точно так же формировали конвои и грузили их в складской зоне — грузов было столько, что под них выделили отдельное место, накрыли навесом, похожим на колхозный, под которым хранят зерно. И никто даже не думал, что в этот день — на базе, да и вообще в Афганистане — много чего поменяется.

Про то, что на базе функционирует центр дознания, в котором содержат, колют, а потом ликвидируют моджахедов — знали все. Ну… не совсем все, конечно — но все кому положено и многие из тех, кому не положено. Все знали, что отдельный объект с охраной погранвойск КГБ и колючей проволокой, с подземными этажами — построен именно для этого. Как к этому относились… В семьдесят восьмом году наверное — многие бы начали негодовать. Письма писать, на комсомольском собрании руки тянуть и требовать обсудить вопрос. Это неправда, что люди были забиты и молчали… совсем неправда, говорили, говорили подчас остро и жестко, так что генералы с большими погонами не знали куда деваться. Были вечные капитаны, порой разбирающиеся в вопросах управления войсками получше иного генерала — как раз за длинный язык, за неумение молчать. Их задвигали, отказывали в званиях, наградах — но ведь не выкидывали из армии, не сажали в тюрьму или в психушку, верно? Тогда СССР был еще в чем-то очень наивен… даже невинен, как вспоминал один резидент КГБ в стране третьего мира — у него с вербуемыми были долгие беседы, и он вербовал как раз на идеологии, на том что СССР не ведет захватнических войн, не угнетает народы, наоборот — помогает им подняться. Он четко помнил тот момент, когда такие разговоры стали невозможны — вторжение СССР в Афганистан, семьдесят девятый год.

Но сейчас — в восемьдесят восьмом — все было по-другому, и в армии и в СССР и в мире. Нет, СССР не стал колониальной империей… хороши колониалисты, Академию наук Афганистана создали и афганского летчика в космос отправили. Просто не стало этого наивного понимания, что все люди, особенно угнетенные — они все за коммунизм. Что стоит только прийти и сказать им правду — как все как один поднимутся. А потом — с радостными песнями примутся строить коммунизм. На ни хрена подобного! Конечно, идейных мало… но тех, кто готов за десяток тысяч афганей прямо сейчас и наличными предать свое будущее, будущее своих детей и воевать с шурави — полно. А воюют они с такой жестокостью, что кровь в жилах стынет. Так что — постепенно и те мажорные мальчики в пионерских галстуках из советских школ — либо ломались и погибали, либо становились машинами смерти. Убийцами в черных очках, кроссовках и при часах Montana. Профессионалами, мало чем отличающимися от рейнджеров армии США или от британских коммандос. Для них жизнь моджахеда или подозреваемого в тердеятельности не стоило ничего, их ликвидацию они оценивали не с морально-этической точки зрения, а с точки зрения сокрытия следов. Главное — не попасть на крючок военной прокуратуры. Так что если кто-то придумал разговаривать с моджахедами на их языке и за это ничего не будет — это даже хорошо. Поэтому — солдаты с автоматами добросовестно стояли вахту у колючей проволоки, отгораживающей центр дознания от остальной территории базы, и даже не морщились, когда какой-нибудь крик прорывался сквозь шум реактивных двигателей…

И в этот день — все было так же, как и всегда. Пока солдаты, стоящие у ворот, в спецсектор не увидели направляющийся к ним бронированный, с мутными стеклами триплексов новенький КамАЗ.

— Слышь, это чо за хрень! — сидевший на стуле под «грибком» старик уставился на катящийся к ним КамАЗ. Этот пост — на воротах спецсектора — по неписанному закону базы был закреплен за стариками, потому что здесь ничего не происходило и вляпаться в какие-нибудь неприятности — вероятность была минимальной.

Второй старик — вгляделся в приближающуюся машину. Он и не думал предпринимать ничего такого, что Устав предписывал предпринять часовому при приближении к его посту неизвестной автомашины.

— Во бля! — весомо сказал он — опять из чижей кто-то. Как по проспекту прет. Как бы нас не протаранил…

Проблема была известной. На машинах с бронированной кабиной было плохо видно через триплексы, доходило до того, что при движении в колонне на заднице каждой машины включали две нештатные противотуманки, чтобы по ним ориентировался идущий за тобой водитель. На бронемашины то садили тех, кто пришел с грузовыми правами, по идее надо было бы мехводов БТР, так их не хватало. Случалось всякое: давили людей, сталкивались. Самый вопиющий случай — молодой наехал на стоящий под погрузкой Ил-76. Если какой-то пацан сел в бронемашину и покатил, сам не зная куда — то он и самом деле снесет и не заметит…

— Чо делать то?

— Фонарем подсвети — сказал дедушка Советской армии и приготовился прыгать от греха подальше.

Но машина — остановилась перед самыми воротами. Солидно лязгнул замок открываемой бронедвери.

— Это погрузочная зона?

За рулем — сидел какой-то узкоглазый нацмен. Низенький, чернявый. Форма рядового.

— Ты че, душара, попутал? Какая в ж… погрузочная зона, тут секретный объект.

— Ой… извините… — сказал нацмен и выстрелил деду в лицо.

— Ай… с…а… глаза… глаза… — взвыл дед, отшатнувшись от кабины, надсадно кашляя и закрыв лицо руками.

Из бронированной кабины выметнулись сразу трое. Двое — в считанные секунды повязали дедов, подтащили к корме своей машины, где их одного за другим втащили в кузов. Третий — с ловкостью обезьяны запрыгнул на машину и с ее крыши — перепрыгнул ворота. Еще пара секунд — лязгнула массивная щеколда, открывающая ворота…

Камаз тронулся, проскочил пару десятков метров, отделяющих ворота от двухэтажного неприметного здания. Из кузова выскочили двое, с мощными карабинами, на которых на стволе были установлены огромные раструбы.

Бах! Бах!

Два контейнера со спецсредством «Черемуха» отправляются точно по назначению — караулка, помещение для дежурной смены. Для секретности — решеток на окнах нет…

— Пошел!

Один за другим — из бронированного кузова выскакивают люди, несутся к главному входу. Вместо привычных АКС-74УБ в руках укороченные варианты КС-23, снаряженные патронами с резиновыми пулями и дробью. Есть и ПМ со спецпатронами с раздражающим веществом CN.

Задрипанный внешний вид двери не обманывает никого — подрывник крепит на нее заряд пластида.

— Бойся!

Хлопок взрыва. Кто-то пинает дверь, в темный коридор летит белый, ребристый шарик Зари. Оглушительно грохает взрыв.

— Можно!

Бойцы врываются внутрь. Дверь караулки настежь, у нее — солдат, что-то кричащий и закрывший лицо руками. На мгновение — штурмующие останавливаются, в караулку — летит еще одна Заря.

— Бойся!

Вспышка! Заскакивают двое. Кому поддых, кого на прием… на этом задании нет никого, кто ниже взрослого КМС по одному из видов рукопашки. Работают жестко. Схватился за автомат — картечь в грудь, пинок в пах, ребром ладони по сонной. Применять боевое оружие штурмующим запрещено — поэтому только так. Ты или тебя…

Остальные — бегут по коридору. Распахивается дверь, начальственный рев прерывается сдавленным вскриком — кто-то из бойцов с размаху бьет по дверному полотну и бежит дальше…

У лестницы, ведущей вниз — пистолетные выстрелы, частые. Садят из Стечкина. Одного из штурмующих оттаскивают.

— Две Зари и Черемуху! — командует подскочивший азиат. У него единственного настоящее огнестрельное оружие, заряженное боевыми патронами: автомат МР5К, который он носит на ремне на груди.

— Бойся!

Глухой грохот и через долю секунды — еще один. Пыль, под ногами аж пол вздрагивает…

Бойцы соскакивают вниз, еще один выстрел из Стечкина попадает одному из штурмующих в бронежилет, стреляющий ослеплен и оглушен, из ушей и носа идет кровь, но он сражается до конца. Его сносят на пол.

— Чисто!

Бойцы с фонарями бегут по вымощенному бетонными плитами сырому проходу между камерами…

— Чисто!

— Зачистить камеры! Искать! Где ключи!

— У этого! Держи!

Бойцы разбиваются на пары. У одного наготове карабин с резиновыми пулями, у другого — только фонарь. Отпираются замки, с лязгом отдергиваются засовы. Одна камера. Вторая.

Афганец. Афганец. Афганец…

Луч фонаря высвечивает сидящего у стены обросшего, бородатого человека в советской военной форме.

— Товарищ полковник, сюда! Кажется, наш!

Афганистан, Джелалабад. 13 июля 1988 года

Джелалабад…

Во время афгано-пакистанской войны этот город пострадал наиболее сильно, Джелалабад оказался единственным крупным городом, который оказался временно захвачен пакистанской армией и афганскими моджахедами. После того, как он был освобожден — среди советских за ним закрепилось прозвище «Афганский Сталинград»…

Шли пакистанцы плохо. Первое национальное шоссе — дорога Пешавар — Джелалабад — Кабул, часть Великого Шелкового пути — пролегает по живописной и плодоносной долине, тут течет река и потому здесь находится одно из немногих мест в Афганистане, где можно нормально заниматься сельским хозяйством. Пакистанцы и моджахеды за короткий период оккупации настроили против себя абсолютно всех: они врывались в госхозы, вырезали целые семьи, насиловали женщин, девочек, иногда и мальчиков, грабили, отбирали все, что могли унести, поджигали, оставляли за собой выжженную землю. Свирепствовали те же самые подразделения, которые в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом подавляли мятеж в Зоне племен. Многие пуштунские племена самостоятельно взялись за оружие, после того, как в Пешаваре произошел атомный взрыв, было потеряно управление группировкой вторжения и она начала беспорядочно отходить — многих отставших, отбившихся солдат поймали пуштуны. Кого порубили на куски, с кого заживо сняли кожу, кого заживо сожгли. Везло тем, кому просто отрезали голову или кто погибал от пуштунской пули. Солдаты ВДВ вспоминали, что когда они потом шли по долине — не раз и не два им попадались небольшие пирамидки, сложенные из голов пакистанцев и моджахедов. Таким образом, племена встречали возвращающуюся власть и следующий за ней порядок…

После того, как удалось нормально прикрыть границу — взялись за восстановление города, но город был уже не тот. В нем сейчас насчитывалось сто пятьдесят — сто семьдесят тысяч жителей: треть от того, что было до войны. Кто погиб — а называли цифру до ста тысяч погибших и умерших от ран. Кто стал беженцем — в социалистическом Афганистане беженцам полагалась помощь от государства, в восстановлении жилья, в трудоустройстве, это вам не Пакистан, земля правоверных. Одновременно здесь — обосновались части ВДВ и спецназа, части воссоздаваемой афганской армии, наиболее подготовленные — части коммандос. Дошло до того, что из одной части города отселили немногих остающихся там людей (естественно, с предоставлением другого жилья, это опять — таки не Пакистан) и организовали там большой тренировочный центр для отработки боев в городских условиях и горно-пустынной местности. Здесь, в Джелалабаде — буквально за два — три месяца был построен один из лучших, самых реалистичных центров по подготовке к ближнему бою. Рядом с городом — строился военно-альпинистский центр, там тоже занимались солдаты — одновременно и строили и проводили занятия. Здесь не было какой-то крутой имитационной аппаратуры, здесь не было лазерных имитаторов стрельбы, как в тренировочном центре полиции ФРГ, местный тренировочный комплекс выглядел даже более примитивно, чем комплекс британской САС в Херефорде. Но здесь было самое главное. Был инструкторско-преподавательский состав, какого не было нигде, ни в Союзе, ни в мире. Эти люди участвовали в десятках перестрелок, причем не несколько лет назад — а несколько дней назад, более того — они продолжали служить и выполнять боевые задачи. Лекции и практические занятия вели как афганские, так и советские специалисты с реальным опытом боев. Из Союза — сюда перебрасывали по сводной парашютно-десантной роте от каждой дивизии, большего пока не позволяла ни обстановка, ни размеры центра. Центр был рассчитан на то, чтобы прошедшие обучение вернулись в Союз и поставили подготовку в своих подразделениях на должный уровень, то есть это был центр не для солдат, которым предстоит воевать в Афганистане — а для кадровых военных, для инструкторского состава. Рядовых здесь не было — в основном лейтенанты и прапорщики. Кадровый костяк призывной и не слишком то подготовленной Советской армии.

Американская разведка про работу этого центра знала. Было предположение, что русские готовятся к девяносто четвертому году — когда закончится столетний договор аренды части территории Афганистана Британской Индией и ее правопреемником — Пакистаном. Учитывая обстановку — американцы могли предполагать разное — от инспирированного советскими нового мятежа в Зоне племен, которые так и не удалось интегрировать в состав государства Пакистан — до широкомасштабного наступления с целью ликвидации Пакистана как государства и выхода к Индийскому океану. В Пентагоне прорабатывали планы противодействия с участием авианосцев и морской пехоты США…

Четыре вертолета Ка-29, каждый с группой из восьми бойцов на борту — приземлились в Джелалабаде уже под вечер. С ними — прибыл и товарищ Бек. Никто не знал — где находится генерал Телятников, каким образом ему удалось скрыться и что он намеревается делать сейчас. Никто не знал — в Афганистане он или в Пакистане. Но уже было понятно то, что с ним — груз совершенно секретной информации, который он вынес из резидентуры и собирался передать американцам. Допустить этого — нельзя было ни в коем случае.

К вертолетам подогнали бронетранспортер и две бронированные машины — но это оказалось слишком. Бойцы спецгрупп остались на аэродроме у вертолетов, а в штаб — направился только товарищ Бек.

Встретили его там неприветливо…

Военных можно было понять. КГБ нигде не любили и не уважали. И не то что тридцать седьмой год помнили, просто понимания не былою Особист — одно из самых презираемых существ, стукачу никогда не подадут руку. КГБшники почти все время отсиживались в Кабуле, получали повышенное довольствие в чеках, многие еще и спекулировали. Водяру возили, в обратную сторону — куртки, электронику. Армии КГБ помогал редко и неохотно, ответной помощи требовал нагло. У КГБ всегда были какие-то подозрительные замутки, попав в которые можно было и не выбраться. А здесь, в тренировочном центре — никого из КГБ и не было, одни военные, в основном ВДВ. С другой стороны — отдельные КГБшники нарабатывали личный авторитет, заслуживали личное уважение — и одним из таких был товарищ Бек. Благо — это была его четвертая ходка в Афганистан и он здесь многих знал.

Его провели в командирский блиндаж — духи иногда стреляли из минометов и ракетных установок, пакистанское нападение тоже все помнили — поэтому сроились в основном под землей, на случай длительной, тяжелой и страшенной осады. Но этот блиндаж был не обычным, выкопанным руками. Метров пять под землю, выбранный экскаватором котлован, перекрытие бетонными плитами, слоями земли и гальки — скорее всего такой блиндаж выдержал бы попадание авиабомбы. Внизу — не было больших помещений, только по ширине плит, к тому же — плиты подпирались где деревом, а где бетонными столбами. Пол засыпан мелким гравием, дизель — генератора здесь не слышно, зато свет круглые сутки.

Бека провели в командирское помещение, охраняемое десантниками на входе. Такое же как и другие — только посередине грубо сколоченный стол. На столе — рабочая карта, какие-то документы. В углу, в металлическом шкафчике — сложены автоматы.

Бек пригляделся — ему глазами показали на невысокого крепыша в десантном берете. Надо сказать, что здесь многие десантники десантный берет напоказ не носили — в случае попадания в плен советского десантника ждали мучительные пытки и смерть. Но как обычно и бывает — нашлись люди, которые стали носить берет именно напоказ — чтобы показать духам, что срать на них хотели. Этот офицер — видимо, был из таких.

— Полковник Бексултанов, госбезопасность — отрапортовал Бек

— Подполковник Владимиров, воздушно-десантные войска — крепыш не протянул руки — слушаю вас.

По вновь введенным правилам — звания в госбезопасности опережали армейские на два деления, то есть на армейские деньги Бексултанов был генерал-лейтенантом. Но он прекрасно понимал и то, что здесь, в этом укрепленном блиндаже под Джелалабадом — московские правила ничего не значат. И если тот же Владимиров — а это явно не фамилия, а псевдоним, и звание у него может быть выше — настроился послать подозрительного КГБшника на три всем известные буквы — то он это сделает не задумываясь. И пока они будут разбираться — Телятников уйдет.

Глаза Бека бегали по сторонам — но в лицах, которые он видел — не было ничего знакомого.

— Должно было прийти спецсообщение из Кабула. Из штаба ограниченного контингента. Насчет выделения сил и средств.

Десантник потер лоб.

— Что-то было… Канаев, сгоняй за шифровальщиком. Пусть книгу тащит и последние депеши. Живо!

Здесь все было по-простому. По правилам — шифровальщик вообще не имел право во время своего дежурства ни сам выходить из помещения шифровальной комнаты, ни выносить из них журнал и сами шифровки. Это как кассир — он должен постоянно быть при кассе. Но это в Союзе, а здесь, опять же…

— Мы разыскиваем человека, он направился либо сюда, либо в Кандагар.

— Побегун что ли? — осведомился подполковник

— Он самый. Только из посольства — решил немного раскрыть карты Бек

— Бардак у вас… — вздохнул подполковник — Султан, иди, проведи разбор полетов и вечернее построение.

— Есть!

Понятное дело — убирают афганца. Лучше — если никто из афганцев не будет знать про г…о, которое творится у советских. Умный мужик.

Афганец — в той самой форме, которую сейчас копируют для советских войск спецназначения — вышел.

— К нам — какие дела, товарищ полковник государственной безопасности. Мы здесь — тренируемся сами, афганцев тренируем. Учебно-боевые задания в горах выполняем. Вам бы в местный Царандой, ХАД обратиться, это они тут с бандитизмом сражаются. Дороги перекроют, как положено, агентуру активизируют.

— Мы считаем, что этот человек является американским агентом, имеет связи среди бандподполья. С ним секретная информация. Мы считаем, что американцы попытаются забрать его с нашей территории в ближайшие двадцать четыре часа из пограничной зоны. Нужно немедленно активировать план прикрытия границы, развернуть усиленные посты наблюдения во всей пограничной зоне.

Подполковник покачал головой. Вот крыса гэбешная.

— Никак нет. Нам категорически запрещено выводить личный состав в пограничную зону в ночное время. Скорпионы всех ничтожат только так. Еще не хватало, чтобы свои же накрыли. Да и американцы, если они не дураки — ночью не полетят. По тем же самым причинам. К тому же…

Вернулся офицер с шифровальщиком. Владимиров — поводил пальцем по засаленному, явно содержащемуся в беспорядке прошитому журналу, потом — достал нужную листовку. Подсветив фонариком, прочитал. Здесь вроде были обычные армейские… вопрос в деталях. Например — у всех нештатная обувь и у каждого — на поясе фонарик.

— Обеспечить… совсем там охренели. Товарищ полковник, слушаю ваши соображения.

— У вас есть план прикрытия границы?

— Есть… Старый, еще по Завесе. Мирошниченко, карту…

В этот момент вошел еще один человек

— Здравствуйте… — сказал он с акцентом

— Салам алейкум… — отозвался подполковник

Бек повернулся на знакомый голос

— Ага?!

* * *

Ага был уже генералом. Командующим одиннадцатой «пуштунской» дивизией афганской армии, базирующейся на Джелалабад. Но Бека он помнил — тот, еще во время первой командировки крепко выручил его в проклятом Хосте.

Отношение к Беку моментально поменялось. Ага с Владимировым отошли в сторону, переговорили на пушту. После чего — Владимиров стал относиться к Беку намного приветливее. Здесь гораздо больше погон была репутация. Любой человек, прежде всего, оценивался по тому — крыса он или нет. Крыс было много… в армии, в советническом аппарате, в посольстве… наверное и в Великую отечественную крысы были, но меньше — иначе хрен бы выиграли. С крысой нельзя было идти в бой. Все приказы крысы, пусть и намного более старшей по званию надо было выполнять осмотрительно, а если можно — не выполнять их совсем. Потому что крысе наплевать на потери, крыса не задумываясь сдаст и подставит любого, только бы прикрыть собственный зад. КГБшники — были крысы по определению, надо было держаться от них подальше. Но поскольку заслуживающий доверия человек сказал, что Бек не крыса и он его знает — ситуация менялась с точностью до наоборот. Теперь Бек, боевой офицер, организатор курсов спецназа — стал братишкой. А помочь братишке в беде — святое дело…

— Давно рванул? — осведомился подполковник, сосредоточенно смотря на карту

— Примерно двадцать семь часов назад.

— Немного… Приметы?

Бек продиктовал приметы, положил поверх карты фотографию.

— Черт бы побрал… Как он передвигается? Один?

— Судя по всему на машине. Двое, трое. Вооружены.

— Подготовка?

— Средняя…

Старая рабочая карта прикрытия границы, вывода подразделений спецназа была расстелена поверх основной рабочей карты провинции. Этой карты не касались уже год, наверное… потому что задачу прикрытия границы по ночам выполняли Скорпионы, а в задачу спецназа теперь входили молниеносные, жалящие рейды на вертолетах продолжительностью несколько часов с целью захвата или уничтожения особо важных целей и ликвидации зашедших в кишлаки банд, против которых нельзя было применить артиллерию. Правда… разрабатывали какие-то маяки для того, чтобы Скорпионы могли мгновенного опознавать ночью своих. Как только пустят в производство — спецназ снова будет действовать и ночью.

— Ночью они не пойдут… — сказал полковник — машина какая?

— Точных данных нет.

— Черт… полноприводная? Или которая рассыплется на первой же кочке?

— Наверное, полноприводная…

— Вот что, — сказал Ага, — у меня только вертолеты поступили. Восемь штук. Старые, семнадцатые, но и эти сгодятся. Сейчас я поднимаю по тревоге полк, сажаю его на вертолеты и высаживаю на все лазы у границы. Задача…

— Погоди мельтешить, — недовольно сказал подполковник. — Ввяжешься там в бой, людей положишь. С той стороны — банды.

Афганистан, провинция Нангархар. 13 июля 1988 года

Бек недооценил генерала. Тот — был уже в горах…

В Кабуле они сменили машину. Взяли УАЗ, приписанный к АФСОТРу, генерал Телятников имел там связи и машину ему дали. Ни на одну известную ему явку, ни к одному тайнику они не пошли — слишком опасно. Вместо этого — они рванули на Джелалабад, чтобы уйти в горы…

Дорогу уже расчистили. БАТами — большими артиллерийскими тягачами — это танк, без башни но с бульдозерным отвалом. Все просто посталкивали с дороги, кое-как залатали полотно, чтобы можно было ехать. Обгоревшая техника — наша, афганская, пакистанская — мелькала в окнах, отмечая версты пути.

Телятников бездумно смотрел на нее. Ему было наплевать на то, что он видит… обгоревший металл и не более того. Одни идиоты — сами зачем не зная, приперлись в эту проклятую страну. Другие идиоты — решили, что они смогут справиться с Советской армией. И вот результат.

Генерал не был ни патриотом, ни диссидентом в форме КГБ. Ему просто было на все наплевать. На все, что не касается дела, его счетов и его безопасности. А дело — это наркоторговля и убийства. Сейчас — он ехал и думал… а что если попросить, чтобы его устроили в ЦРУ? Конечно… сразу не устроят, подумают, что побег подстроен и он пришел к ним с целой кучей дезы, тем более что его коллеги сделают все, чтобы сгладить последствия побега и дезавуировать ушедшую на сторону информацию. Но рано или поздно все равно поверят… хотя бы консультантом, но примут. В Америке — будет скучно…

Он посмотрел на сидящего за рулем Баранца… его охватило чувство благодарности этой… скотине. Да, пусть пьяный, да пусть что-нибудь да невпопад…но ведь не поленился его найти, не поленился доехать до Баграма, пригнать машину. Не кинул, не побежал в одиночку, не бросился в посольство прощение вымаливать — а то хватает ума у некоторых. Верный — вот что самое главное. Это искупает все. Верный…

Не то что … стукачки поганые… комсомольский набор с блеском в глазах. Эти… исполнительные, но только и ждут, чтобы подставить. Правильные, твари. Нельзя так жить. Нельзя.

Андропов — МВД разрушил таким вот комсомольским набором. А теперь и КГБ громят!

С. и!

Но ничего. Если его здесь не ценят — он на той стороне покажет, как надо работать. Еще слезами кровавыми умоются…

Ведь это американцы — наркотраффик налаживали. Через Пакистан, еще когда Дауд был — ходили. Он сам не знал толком, как… сам в Афганистан в восемьдесят первом попал… но Кулаков как то проговорился, чего все начиналось. Американцы на наркоте еще со Вьетнама зарабатывать начали, место было такое — Золотой треугольник. В джунглях, очень опасное место, весь марафет оттуда шел. Его потом американскими военными самолетами развозили. А как американцы из Вьетнама ушли, как Южный Вьетнам накрылся — так с доставкой большие проблемы стали. Да еще Китай с Вьетнамом воевать стали… большие тогда проблемы с вывозом образовались. Тогда то и пошло в гору — решили разбить трафик на два потока. Один — из Латинской Америки в США, там постоянно в Латинской Америке присутствие американских войск. Другой — отсюда, из лояльного Пакистана, в котором в горах условия для выращивания марафета — просто идеальные. Тогда же, наверное, и с нашими стакнулись. Через пакистанское совпосольство или вернее всего — через индийское. Там головная резидентура всего региона была, у резидента потолок — генеральский. А разведчик с разведчиком — общий язык всегда найдут. Потому что у них между собой — общего намного больше, чем со своим чиновничеством и своим государством

Ерунда, скажете? А откуда тогда все это взялось? Откуда ЦРУ такие деньги берет на подрывные операции, если Конгресс им кислород перекрыл. Да если приличную разведслужбу совсем не финансировать — она все равно работать будет. А почему Медельинский картель вовсю работает и его никто прикрыть не может.

Так что и он там — не пропадет… Наверное, еще и полезен будет. Потому что американцы — тупые как валенки. Он с ними не раз сталкивался, знает, о чем говорит. За все время существования ЦРУ — американцам ни разу не удавалось внедрить в СССР своего крота. Ни разу!

А наших нелегалов по Америке работает — в ПГУ целое управление только на поддержке нелегальной резидентуры.

Так что не пропадет. И это… чучело тоже не пропадет…

По сюжету дурного детектива — он уже должен был продумывать, как ему убить Баранца, как последнего и самого опасного свидетеля. Как того, кто мог рассказать о том, какие приказы ему давались. Но это был не детектив, это была жизнь — генерал в мыслях не держал убить своего порученца. Нет… конечно такой вариант тоже не исключен… но как крайний. А так…

Во-первых — пусть его бывшие коллеги гоняются не за одним зайцем, а за двумя. Пусть думают, кто и какой информацией владеет, кто и что выдал… думать полезно. Во-вторых: американцы смогут перепроверить информацию, которую он им даст — а это немаловажно, чтобы ему поверили. В третьих… только идиоты убивают своих за просто так. Нет, когда нужно… значит нужно — но так… Ведь верный человек — это такая редкость. Верный, нерассуждающий, готовый вытащить своего начальника из дерьма. Сейчас все так и норовят — настучать, подсидеть, сожрать. Если вот просто так своих людей в мясорубку — кто тогда останется? С кем работать? Нет… своих людей надо оберегать, защищать, продвигать. Всегда держать около себя. У любого нормального начальника — наготове команда своих людей, без которой он никуда — равно как и они без него. Может, этот мудак и в Америке на что-нибудь сгодится…

А если и нет — пусть живет. Заслужил…

* * *

На базаре в Даруите — это рядом с Джелалабадом — им удалось купить автомат и японскую рацию. Тут — они свернули на дорогу, ведущую на крупную советскую сторожевую заставу в Лагмане и дальше, дорога шла параллельно водохранилищу, из которого питался город. Прошли по дороге, проложенной по плотине ГЭС, их никто не задержал. Дальше — свернули в степь Гамбирай. У Шегая — вышли на дорогу, ведущую на Кунар, она была разблокирована. Дорога шла по зеленке, они прошли сколько могли, потом загнали в зеленку в подходящем месте машину и бросили ее. Поджигать не стали — привлечет внимание. Только номера свернули — чтобы выбросить по дороге…

Раньше здесь были советские сторожевые посты и заставы. Теперь не было — душманов в этих краях было мало, потому что здесь жили племена, которые заключили с правительством Масуда соглашение — а с пакистанцами и теми, кто приходит из-за границы — наоборот имели кровные счеты. Было здесь и много неразорвавшихся мин, и растяжек — но они пошли по тропе. Если бы они были профессионалами, не раз здесь ходившими — они ни за что бы не пошли по тропе, на тропе как раз и ждет, обычно, засада. Но они пошли по тропе — и вышли в горы…

* * *

Найдя тропу, они поднялись вверх. Дальше идти — было нельзя, и потому — здесь следовало оставаться до того, как их не заберут отсюда. Или до того, как их не найдут…

— Дай рацию…

Генерал взял рацию. Она была на удивление легкой. Японская, Алинко, таких все больше и больше здесь…

— Посвети…

Телятников был полугражданским человеком — но с рацией разобрался быстро. Навыки, данные в высшей школе КГБ не забываются — а их гоняли в хвост и в гриву. Тогда еще не было спутниковой связи — и важной частью обучения был прием и передача радиограмм азбукой Морзе. Так что он умел обращаться с рацией и помнил, что данные, переданные азбукой Морзе, принимаются на значительном расстоянии, намного превышающем то, на которое передается голос.

Конечно, уверенному радиоконтакту будут мешать горы… но в том то и дело, что они сейчас на самой вершине горы.

Он поднялся выше. Частоту и позывной он помнил наизусть. Конечно, у него не было времени договориться с американцами о шифровании сообщений — но они договорились о кодовом слове, обозначающем тот факт, что требуется срочная эвакуация. Слово было «вратарь», goalkeeper.

Он несколько раз отсигналил это слово, каждый раз по несколько минут ожидая ответа. Но ответа — не было.

Кто-то другой — мог бы в сердцах ахнуть рацию о камень, кто-то — но только не он. Телятников умел ждать. Умел подавлять в себе эмоции, которые мешают достижению цели. Он был очень неординарным человеком и хорошим разведчиком…

И потому он просто отключил рацию, чтобы не палить зря аккумулятор. Спустился вниз. Баранец — ждал его, направив автомат туда, откуда они пришли…

— Они ответили? — с надеждой спросил он. Он уже окончательно протрезвел и голос его подрагивал.

— Нет. Но ответят. Покарауль, пока я сплю.

— Надо установить время дежурства. По ночам и …

Телятников хотел выругаться — но снова сдержал себя. Они зависят друг от друга. В горах одному точно не пройти — а если бы не этот мудак, он мог быть уже арестован.

— Хорошо. Разбуди меня, когда нужно будет…

* * *

Звезды были большими. Крупными, они висели прямо над головами. Было прохладно, даже холодно…

Привалившись спиной к сохранившему дневное тепло валуну майор Баранец напряженно размышлял. Сопение полковника рядом — подталкивало к невеселым мыслям…

Итак, они стали предателями. Теперь — их уже не простят, что бы они не сделали. От этого — уже не отвертеться.

Или простят?

По Уголовному кодексу, если лицу добровольно заявило о сотрудничестве с иностранной разведкой, и…

Кой черт Уголовный кодекс. И не успело ничего совершить по ее заданию… А они — наворотили такого. Он уже не мог вспомнить, сколько людей он убил по приказу полковника. Выходило никак не меньше сорока. Да ему только за взрыв самолета — гарантированная высшая мера. На нем с этим самолетом больше пятидесяти трупов. На Грешнове меньше, он все брезговал… но и он на вышку свою давно заработал.

Может… убить этого гада? Выйти к своим, сказать… мол так и так. Предотвратил переход… может не вспомнят, если им эту шпионскую сумку вернуть?

Нет… хрен…

Это раньше — существовал «условный расстрел». Иди, работай, искупай свою вину, а если еще напортачишь — извини, мил друг, к стенке. А сейчас все по-другому. Вот этот… он сам что ли все это придумал? Да нет, конечно, ему большие люди в Москве ворожат… генералы, не меньше. Выйдет он… такой красивый, мол предотвратил переход к врагу, простите люди добрые… тут его и к стеночке. Или … автокатастрофа. Не за то, что он сделал — а потому что слишком много знает. Кто может дать гарантию, что он, майор Баранец не узнал чего лишнего случайно? Или полковник ему перед смертью не сказал лишнего? Никто? Значит, надежнее и безопаснее товарища Баранца… в края доброй охоты отправить.

Нет человека, нет проблемы!

И он — песчинка в механизме. Убьют — и завтра забудет. Никому он не нужен, никому не интересен. Никто за него слово не скажет. Когда они убили Кулакова — хоть кто слово сказал? И тут — никто не скажет.

А Телятников, как они Кулакова убили — через несколько дней Орден Красной Звезды получил, гнида!

Нет у него выхода. Со всех сторон — флажки!

Баранец поднял голову, посмотрел на щедрой рукой рассыпанные по небу холодные звезды, на ущербный серпик Луны — и стон вырвался из его горла…

Опасливо посмотрел на полковника. Нет… спит.

Некуда бежать. Нет выхода.

Только вперед — на стрелков.

— Думаешь, Коля… — шепот как из преисподней. Баранец аж подпрыгнул

— Э… никак нет.

Полковник приподнялся на локте. Потом сел.

— Думаешь… — убежденно сказал он — и правильно делаешь. Я бы тоже думал. Человек тварь такая… где лучше ищет. Это нормально…

Помолчали

— Вот что, Коля… Я для себя решил… жизни мне в этой стране нет. Тебе — есть?

Баранец подумал.

— Не знаю, товарищ полковник — наконец, честно ответил он

— Нету… Знаешь, да сказать боишься — нету… Страна лжецов и ловкачей… все врут… По словам то все честные… коммунизм строят… да только с работы кусман мяса тащат. А кто попался — тех позором клеймят. Все едины! Правило в этой стране только одно, Коля — не попадайся. Не попадайся на глаза стае таких же, как ты. Если мы с тобой попадемся — нас судить будут те, кто то же самое сделать хотел. Да смелости не хватило…

Баранец молчал

— В Библии написано — не суди и не судим будешь. Читал Библию, Коля?

— Нет… товарищ полковник… запрещено же.

— А я читал. С людьми говорил… Чем больше говорил, тем на душе мерзостнее. Чем больше собственных грехов — тем громче обличают. Во власть, суки, рвутся. Всё норовят — как бы кусок отхватить, да не заработав. Государство обманывают… рухнет здесь всё, Коля. Лет пять — и рухнет. Каждый норовит — побольше взять, да поменьше вложить. А когда кончится… тогда друг другу в глотку. За последний кусок…

Баранец подумал. Потом спросил как то жалостно:

— А в Америке разве не так? Не так же?

— Не-е-ет… Не так в Америке, совсем не так. В Америке… никто не притворяется. Совсем никто. Я там в загранке не был… там сынки да дочки катаются… лиц пролетарского происхождения, мать твою. А в Америке кем ты сможешь быть — тем ты и будешь. Хочешь дом строить — строй, а не подвал копай впотаек. Хочешь как принц жить — живи, если деньги есть. А не так как у нас — в хрущевке на пятом этаже — тут катран, тут шалман, а тут… Там все честные, Коля. Как могут — так и живут. Врать там не надо…

— Так мы же сами…

— Чего-о-о? — полковник заговорил громче — Ты думаешь, я сам, по своей прихоти вышак себе на шею заработал? Или тебе приказывал по своему разумению? Да вот хрен! Думаешь, я много заработал на этой дряни. Да там… если бы там через наши с тобой руки столько же дряни прошло — мы бы… как Медельинский картель были бы. А тут — Служу Советскому Союзу, мать твою! Ты пашешь, а этот ублюдок правильные слова говорит, у тебя на шее сидя. Система. Отработал — отвали. Поскольку много знаешь — в могилу. И все это ради того, Коля, чтобы наверху жировать могли, чтобы они чистенькие были, а я — в г..е. Да и ты — тоже.

Баранец молчал

— Я тебе не говорил. Человек тот, хазареец — на замену нас приехал. Нас — в отбой. Из Москвы предупредили — свои люди.

— Вот, с. а!

Обида затопила майора… какая-то детская, горькая и злобно-яростная.

— Гнида…

— Не он — гнида. А те, кто его послал. В этой сумке — как раз и про них сказано. Если доберемся, если выйдем — я это американцам отдам. Деньгами с тобой поделюсь. Мы с тобой шесть лет тут отпахали… на сковородке голыми пятками постояли — а теперь пусть они, гады — постоят. Не все коту масленица!

— В газету сольют?

Полковник хмыкнул

— Нет, не в газету. Соображай. Такой компромат. Придут, подошлют журналистов или через посольство. Будут информацию доить. Пускай эти твари жирные прочувствуют — каково нам было. Дай автомат.

Баранец отдал автомат — и только тут сообразил, что он сделал.

Но полковник не стал в него стрелять. Теперь уже генерал…

— Отдохни. Я подежурю. Завтра весь день идти…

Пакистан, пограничная зона. База ВВС Пакистана Кохат. 12 июля 1988 года

Жизнь на захваченной базе бывшего ВВС Пакистана — постепенно входила в какие-то рамки, которые можно было назвать нормальными. Они выставили посты, установили периодичность их смены. Сняли вооружение с тех точек, которые они физически не могли защищать и перенесли его в центр, в гнездо обороны. Заминировали оставленные позиции… тот, кто попытается ими воспользоваться — их ждет большой сюрприз.

Больше всего — они размышляли на тему, оставлять ли секрет на гребне скалы. Оттуда — такой вид открывается, стреляй — не хочу. Но с другой стороны — выделив туда людей, они огребали на свою голову целую кучу проблем. Отвлекалось минимум три человека — а если смотреть с учетом обеспечения сменности, то получалось вообще кисло. Как обеспечивать сменность…новой смене придется идти в эту проклятую гору пешком, а потом отработавшей свое смене — спускаться вниз. Дорога длинная, укрытий нет… понятно, в общем. Ростовые мишени. Чтобы обеспечить как следует пост — надо туда поднимать крупнокалиберный пулемет — но и это не панацея. А если пост захватят — то в руках у бандитов окажется не стрелковое оружие, а крупнокалиберный пулемет, способный простреливать всю базу.

В итоге пришли к решению, противоречащему всему военному опыту: господствующую высоту оставили незанятой. Правда, в нескольких наиболее уязвимых местах заложили и замаскировали заряды взрывчатки… как вдруг пригодится. Заложили дымовые шашки… в случае массированного обстрела их дым помешает бандитам вести прицельный огонь какое-то время и даст взлететь боевым вертолетам. И самое главное — оборудовали позицию для винтовки Барретта… около нее постоянно кто-то дежурил. Никакая Бандгруппа не могла предположить наличие у людей, захвативших базу мощного и точного оружия, позволяющего бить на милю. Если бы не это и не зенитная установка — наверное, оставлять высоту без поста на ней не решились бы.

Их обстреливали. Ночью и один раз осмелились днем. И там и там — работали минометы, единственное оружие, против которого они были бессильны. Точность никакая… очевидно, у бандитов не было корректировщика, и они боялись боевых вертолетов. Несколько мин — и бежать. Восемьдесят два миллиметра — пока ни во что серьезное не попали, но рано или поздно им повезет. Они укрепляли как могли позиции, пару раз поднимали по ночам вертолет в воздух… но пока ублюдков не нашли. Командир Дельты формировал снайперскую поисковую команду, чтобы попытаться подловить минометчиков ночью с холма.

Милтон Уорден каждый день по два раза выходил на связь с Лэнгли, командир Дельты сколько же раз связывался с Пентагоном. Уордену пока не было что докладывать — а командир дельтовцев просил прислать усиление из морской пехоты США или парашютистов, мотивируя тем, что у них совершенно нет резерва и его люди, даже очень опытные и подготовленные — не смогут отстоять базу при массированном штурме. Ему неизменно отказывали, и Уорден понимал почему. Дельта — это то, чего не существует. Организация — призрак, ее дела очень сложно отследить. А вот морская пехота США — известный род войск, со всей военной бюрократией. Передислокация морских пехотинцев, даже пары отделений — будет отслежена и газеты поднимут вой о готовящемся вторжении в Пакистан. Такое уже было — когда ублюдки — мирники завалили верное дело в Камбодже[176]. И в Лаосе подобное же г….о было — везде, в общем. Стоит только американцам куда-то войти, как во на весь мир. А вот коммунисты, ублюдки траханные, что хотят то и творят. Когда комми тут атомную бомбу взорвали — сколько проклятых писников на демонстрации вышло? А? Один — два и обчелся.

Правильно говорилось про попутчиков[177]. Правильно!

Короче говоря — их не усилили и напряженное ожидание при нехватке сил и необходимости затыкать все дыры как можно и как нельзя — потихоньку начало выматывать даже Дельту.

Началось все под вечер. Уорден как раз возвращался на машине из Пешавара — помимо основного задания, были и дополнительные, например — замерить уровни радиации и понять, кто держит Пешавар и что там творится. Уровни, как и следовало ожидать были незначительными — при взрыве атомной бомбы большинство радиоактивных изотопов сразу же сгорает… иначе как бы в Хиросиме сейчас жили люди? А вот бандиты там были, было их немало и уходить они оттуда не собирались. В основном — это были афганцы, Пешавар был больше афганским, чем пакистанским городом. Боевики, выбитые из Афганистана, просто мужчины и подростки, вышедшие из лагерей и подобравшие брошенное героически драпающей пакистанской армией оружие — от автоматов до танков и РСЗО. Про то, чтобы проникнуть в сам город речи не шло — но Уорден лично видел танк М48 с флагом дореволюционного, еще королевского Афганистана. По словам проводников боевики разбились на две большие группы. Первая — те кто за монархический путь развития Афганистана и вторая — те, кто за исламско-радикальный. Деление в общем то условное, просто позволяет идентифицировать своих и чужих. Но не было никаких сомнений в том, что кто бы сюда не пришел — пакистанцы, русские и даже американцы — эти ублюдки моментально забудут свои разногласия и объединятся против общего врага…

Когда машины с Уорденом и группой охраны — а здесь нельзя было ездить одной машиной, минимум двумя — притормозили у КП под прицелом пулемета — навстречу вышел командир оперативного отряда, майор Берт Симмонс. Уорден сразу понял, что-то произошло

— Что? — только и спросил он

— Сэр, пост радиоразведки доложил о значительной активизации русских в пограничной зоне. Из того, что нам удалось понять — они перекрывают границу…

* * *

В центре связи — Уорден сразу заказал разговор с Лэнгли. И промахнулся — никого не было, он просто не учел разницу во времени с Вашингтоном. Больше повезло Симмонсу — в оперативном центре Пентагона нашелся майор Вебер, специалист по Афганистану, которого Уорден хорошо знал лично. Вебер был посвящен и в детали текущей разведоперации — правда, без указания имени приобретенного американцами агента на той стороне. Для тех, кто был посвящен в план операции — запустили дезу, согласно которой на сторону американцев планирует перейти высокопоставленный генерал — афганец, манного знающий. Он же — должен был вытащить американских заложников в качестве платы за билет в свободный мир. Про русского полковника — резидента КГБ знали только несколько человек в Совете национальной безопасности, вице-президент и небольшая группа непосредственно обеспечивающих операцию. В том числе и сам Уорден.

Вебер сам не уполномочен был ничего решать — но ситуация была такой, что с постели подняли директора ЦРУ. Он вышел на связь примерно через час.

— Что там у вас, Милт? — недовольно спросил он, сидя в коммуникационном центре ЦРУ в отдельной, закрытой кабинке

— Сэр, точных данных пока мало, но есть основания предполагать, что наш агент провалился и вынужден был бежать из Кабула…

В Вашингтоне произошло определенное замешательство. Частично связанное с тем, что судья пытался осмыслить происходящее, частично — с тем, что ему наконец принесли свежесваренный кофе из кафе для руководящего состава ЦРУ на последнем этаже

— Что заставляет вас так думать? — спросил судья, прихлебывая кофе

— Интенсивность обмена[178], сэр, выросла в три раза от нормального показателя и продолжает расти. Переговоры ведутся как на русском языке, так и на дари. Мы считаем, что русские пытаются перекрыть границу…

— Это действительно плохая новость… — сказал судья

— Да, сэр.

— Что вы планируете предпринять?

— Сэр, мы должны вытаскивать нашего агента.

— А вы уверены, что он еще жив?

— Да, сэр. Потому что русские продолжают его искать, интенсивность поисков только нарастает. Если бы он был в их руках — какой смысл им искать?

— Дезинформация?

— Не думаю, сэр. Слишком опасный район, возможны потери. У русских есть негласное соглашение с племенными вождями в этой зоне, вожди не воюют и не поддерживают моджахедов, а русские без нужды не суются на племенные земли. Если это дезинформация, то слишком дорогой ценой.

— Для русских нет слишком дорогой цены. Хорошо, что вы предлагаете?

— Сэр, у нас до сих пор нет нормального радиоконтакта с агентом. У него есть передатчик — но я предполагаю носимый, недостаточно мощный, чтобы пробиться к нам и вызвать помощь. Сэр, мне нужны два самолета типа Коммандо Соло[179], которые будут курсировать в пограничной зоне, они должны уловить сигнал нашего агента. Самолеты могут вылетать из Китая и садиться в Карачи, а потом…

— Исключено — отрезал судья

— Но сэр!

— Исключено. Это слишком опасно. Если русские поймут, какую задачу выполняют эти самолеты в пограничной зоне, они просто их собьют.

— Но они будут курсировать над территорией Пакистана!

— Господи, Милт, придите в себя! Это не остановило русских, когда они сбросили на Пакистан атомную бомбу! Это не остановит их и сейчас! Я не могу подвергать опасности самолет и членов команды на его борту, просто не могу! Нам не нужна еще одна война с русскими в этом регионе!

— Черт возьми, сэр!

— Вопрос исчерпан и закрыт. Раз и навсегда. Продолжайте выполнять наблюдательную миссию, ждите выхода агента на связь!

Уорден хорошо знал изнанку их работы. Но все же попробовал еще раз.

— Сэр, боюсь вы не понимаете, что стоит на кону. Этот человек один, он бросил вызов всей государственной машине Советов. Этот человек доверился нам и мы дали ему гарантии безопасности. Как мы теперь можем…

— Черт возьми, Уорден, перестаньте пороть чушь! Вы что, считаете, что если мы даем какому-то агенту гарантии безопасности, это распространяется вплоть до Сибири!? У нас нет ничего, вы слышите, ничего! Только непонятная активизация русский! И вы хотите, чтобы мы подставили два десятка американских военнослужащих ради непонятно чего!

— Сэр, мы попросту теряем время, а агент…

— Хватит! Разговор окончен. Утром по нашему времени соберется межведомственная группа, тогда и решим, что делать! А сейчас — просто следить и докладывать! Если сталинисты из-за нас собьют американский военный самолет — это нас с вами упекут в ГУЛАГ, а не вашего агента! Все, разговор окончен!

* * *

— Парни, возможно, это лучший агент за все время существования американской разведки… — сказал Уорден

Бойцы спецотряда Дельта, свободные от вахт, специальные вертолетчики, многие из которых еще помнили Вьетнам — собрались в комнате, хоть немного подходящей для этого случая. Они внимательно слушали американского разведчика — слушали в полной тишине.

— Этот парень… он русский, из их разведки. Комитет государственной безопасности. Он занимает там очень высокий пост. Он не сталинист, он выбрал свободу и решил перейти на нашу сторону. Теперь русские идут за ним по пятам, он на той стороне и совершенно один. Джентльмены, я считаю, что мы не имеем права бросить его…

— Так вот из-за чего русские подняли бучу… — сказал вертолетчик

— Верно. Нам не дадут самолет радиотехнической разведки. Для спасения этого парня не пошлют ни нас ни отряд морской пехоты. Но этот парень — с самого их верха, и возможно — он несет сведения, которые позволят предотвратить третью мировую войну. А может — и нет. Но мы это не узнаем, пока не вытащим его оттуда.

— Но нам запретили это сделать, так? — спросил Симмонс

— Так. Но я, ребята, придерживаюсь старого правила — не бросать своих в беде. Это правило меня выручало еще в Краю Больших неприятностей.

— Неплохое правило.

В краю больших неприятностей — значит, во Вьетнаме. Времени прошло не так много — и из присутствующих там побывало больше половины.

— То есть, нам надерут задницы, — спросил один из дельтовцев

— Да, если мы провалимся — сказал Симмонс — если мы вытащим этого парня, нас похлопают по плечу и сделают вид, что были в курсе с самого начала. Как всегда и бывает.

Политическую ответственность — на себя не хотел брать никто и никогда.

— Начнем с самого начала — сказал командир вертолетчиков, не раз вывозивший агентов из Бейрута — у нас есть связь с этим парнем?

— Никак нет, сэр.

— Почему мы должны думать, что он все еще жив?

— Потому что русские не прекращают его поиски — Уорден воспользовался тем же аргументом, какой он привел в разговоре с директором ЦРУ.

— Мы знаем, насколько он близко или далеко до границы? Он ранен? У него на хвосте погоня или он пока в безопасности.

— Черт, в этих горах никто не в безопасности…

— Надо установить связь. Без связи ничего не будет.

— Верно…

— И как мы это сделаем?

Все уставились на вертолетчика. Знакомое дело — инициатива всегда и везде имеет своего инициатора.

— Какими средствами располагает агент? — спросил вертолетчик

— Только тактическими.

— Он знает наши частоты, коды опознания?

— Да.

— Есть периодичность выходов на связь? Он будет выходить на связь по собственной инициативе?

— Да.

Вертолетчик вздохнул

— Тогда все не так плохо. Вопрос в том, как нам принять его сигнал и установить связь, не имея высотной станции…

— А если использовать вертолет?

Вертолетчик задумался.

— Как вариант. Вот только русские — сразу просекут ситуацию и начнут использовать глушилки. Что вообще знают русские?

Уорден пожал плечами

— Если бы знать… Мы предполагаем, что агент провалился, и русские его ищут. Но в то же время — он опытный человек, знает все их повадки и уловки.

Вертолетчик кивнул

— Еще лучше. Тогда бы я порекомендовал высадить две группы. Или три. Небольшие группы… сколько у нас подходящих станций связи?

— Ровно три штуки.

— Значит, три группы. Они должны занять господствующие высоты и развернуть станции связи. Естественно, скрытно. Если повезет — агент будет идти к границе и рано или поздно — одной из групп удастся поймать его сигнал. Тогда можно будет говорить об операции по эвакуации. Пока же, джентльмены, у нас нет ничего.

— Капитан, ваши люди смогут выставить три скрытых поста в зоне действий противника? — обратился Уорден к капитану из Дельты

Симмонс мрачно усмехнулся

— Сэр, это наша работа, ни больше, ни меньше. Нас тренировали взрывать плотины и вытаскивать пилотов сбитых стратегических бомбардировщиков из глубокого тыла русских. Если нужно — мы выставим десять постов…

— Тогда решено.

— И еще, сэр, если позволите…

— Да?

— Я бы провернул небольшую дезинформационную операцию — сказал Симмонс

— Что вы имеете в виду?

— Отвлечь русских. Стандартная практика прорыва линии фронта. Отвлекающий удар на одном участке — и проникающий удар на другом. Возможно, русские не знают, где именно пойдет агент. Возможно, ему удалось их обмануть, он ждет, пока все уляжется, чтобы спокойно перейти границу. Если мы сымитируем активность на другом участке… — скажем, южнее. Возможно, мы облегчим себе задачу.

— Вот только как это сделать…

— Это уже моя проблема… — сказал Уорден.

Афганистан, Джелалабад. 14 июля 1988 года

Бек проснулся посреди ночи. Посмотрел на часы — испытанная Амфибия — три ночи. Вот рту как нас…ли, сердце колотится. Злоупотребление спецпрепаратами начало давать о себе знать. Все те несколько дней, пока он в Афганистане он, как взведенная пружина…

Рано или поздно — это ему аукнется. Люди предупреждали…

Он с трудом поднялся с раскладушки — никаких других кроватей здесь не было, раскладушек то не хватало. Нащупал графин с водой — в качестве графина здесь была гильза от артиллерийского снаряда. Хлебнул воды — и пополз на шум дырчика и свет лампы…

Владимиров стоял у стола, что-то помечая на рабочей карте. В углу — на рации сидел радист. Увидев Бека, подполковник поднял на него взгляд, усмехнулся

— Хреново выглядишь, бача…

— Башка как чугунная. Что у нас?

— Да ни хрена… Группы высажены в местах вероятного прорыва. Есть какое-то движение с той стороны — но это — все.

— Какое движение?

— Обмен непонятный. Но по объему слезы…

— И больше ничего?

— Ничего…

Афганцы… Еще неизвестно, что они будут делать. За деньги пропустят, точно.

— Товарищ подполковник… Кабул — сказал радист — запрашивают Вепря… какого-то…

— Это меня…

Бек взял гарнитуру, выслушал сообщение. Потом сказал «есть», вернул радисту и крепко выругался…

— Начальство? — проницательно спросил Владимиров

— Оно самое. Борт будет через три часа. Стингера лишнего нет?

— Даже так…

— Да пошли они!

* * *

Начальство прибыло на аэродром Джелалабада бортом из Кабула, Ан-12. В основном — КГБшники, но были и военные. Прямо в аэропорту — устроили совещание…

Докладывал, конечно же, Бек. Сейчас — основной удар приходился на него, потому что пропал резидент КГБ в Кабуле, цельный генерал. Причем — пропал непонятно как. То ли бежал, то ли его похитили, то ли еще что. В любом случае — бесследное исчезновение генерала это ЦП и кто-то должен за него ответить.

Дубынина не было. Не говоря уж о председателе КГБ. Старшим по званию был генерал-лейтенант Дмитриев, прикомандированный к Оперативной группе Минобороны. Слава о нем шла недобрая — приехал за боевыми наградами. Его боевой путь начинался в Венгрии и он считал сам себя большим специалистом по борьбе с повстанческим движением…

Доклад товарища Бека он выслушал холодно, едва сдерживаясь…

— Товарищ… Бексултанов… — начал он, как только Бек закончил — почему я не услышал ничего об отработке бандформирований?

— Товарищ генерал-лейтенант, активная агентурная работа ведется, вся агентурная сеть сориентирована на поиски бежавшего предателя.

Генерал поморщился. Это было что-то сакральное… кастовое. Пусть Телятников генерал всего лишь пару дней — он вошел в касту. Закрытую, привилегированную, живущую в одних и тех же местах, обшивающуюся у одних и тех же портных, посылающую детей в одни и те же университеты. Касту, в которой ворон ворону глаз не выклюет (но из гнезда при необходимости выкинет). Бек и сам был… можно сказать без пяти минут генералом. Но он не мог представить себе… вообще не мог представить себе такое. Каким то он был… неправильным генералом. Таким же, как генерал Валерий Востротин, за голову которого вооруженная оппозиция давала миллион афгани. Приговоренный к смерти всеми основными группировками, генерал Валерий Востротин и сейчас мог выйти на новую десантно-штурмовую полосу, разработанную совместно с теми, кто прошел афганский ад — просто чтобы убедиться, что для его солдат это самое лучшее.

— Товарищ… полковник… у нас нет никаких оснований предполагать, что Телятников бежал или перешел на сторону врага, — заводясь, сказал генерал. — Как вам вообще могло прийти в голову порочить честного коммуниста, делами доказавшего преданность партии!

Бек опустил голову.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

— Изначально неправильная постановка работы приводит к тому, что мы уже который день топчемся на месте. Для чего начата отработка труднодоступной горной местности? Перекрыть наиболее вероятные пути выхода банд из Афганистана считаю правильным решением, так мы не дадим банде вывезти наших товарищей в Пакистан — но для чего такая плотная отработка горного массива. Почему игнорируется возможность того, что генерала Телятникова и его адъютанта держат в городе? Я тут проехался…. Сам черт ногу сломит. Ни хрена не восстановлено, одни развалины, шатаются всякие… вооруженные. Почему не подняли Царандой, почему не проведена сплошная отработка жилого сектора? Активнее, активнее надо привлекать афганских товарищей!

— Виноват, товарищ генерал-лейтенант…

— Виноват! Да вижу что виноват! — генерал брезгливо зацепил пальцами наскоро отпечатанные на раздолбанной машинке бумажки — план оперативных мероприятий ни к черту не годится! Поди утром только и напечатали?

— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант.

— Знаю я вас… В Вышке бы поучились… а то перед афганскими товарищами стыдно. Нормально работу организовать не можете, шарахаетесь по горам как ковбои. Кто в лес, кто по дрова. Вместо плана оперативных мероприятий — филькина грамота. И с таким подходом к делу вы намереваетесь добиться успеха! Сколько времени вам потребуется на приведение дел в порядок?

— Сутки, товарищ генерал-лейтенант…

— Добро. Этих суток мне хватит, чтобы проинспектировать состояние дел на границе. Как вернусь — чтобы откорректированный, согласованный с афганскими товарищами план лежал вот здесь на столе! Мать вашу!

Козел. Инспектор невзъ…нный!

— Есть, товарищ генерал-лейтенант…

— Все. Нечего тут лясы разводить. Что с вертолетами…

— Ожидают на аэродроме, товарищ генерал-лейтенант…

* * *

На выходе из бункера — генерал милостиво изволил проинспектировать состояние дел в тренировочном центре — к Беку подошел человек из его свиты. Невысокий, бородатый, темный лицом, в гражданском. Явно кто-то из республик бывшего СССР, скорее всего последний курс либо Высшей школы КГБ либо Дипломатической академии. Новый председатель КГБ предпочитал набирать именно таких, отдавая предпочтение либо выросшим на востоке русским, либо — полукровкам. С полукровками была отдельная история — в национальных республиках интернационализмом даже не пахло, бытовой национализм цвел пышным цветом, и чем лживее были слова с трибун — тем правдивее казались слова свежерожденной национальной интеллигенции. А они — были всегда об одном и том же: без русских, в национальном государстве будет лучше. Полукровки в этом случае были идеальным кадровым резервом: они с детства в детских садах познали вкус национализма, когда тебя бьют и унижают просто за то, какой ты есть и научились ненавидеть и национализм и националистов из своих народов. Это сейчас — ценнее всего, зараза уже расползлась. На Востоке, куда и предстояло устремить вектор своих интересов советской разведке на ближайшее десятилетие — два — они свои, им не предстоит переживать тяжелую адаптацию. К тому же — языки. В смешанных семьях нормой является то, что ребенок знает языки обоих родителей. Например, в смешанной таджико-узбекской семье ребенок знает и таджикский (а это почти фарси и афганский дари) и узбекский языки. Плюс русский, который обязателен в школе, и один иностранный язык. Это либо английский, либо немецкий. Пусть и не до совершенства — но потом не с нуля начинать. А в тбилисских и бакинских кварталах — встречались дети, которые с детства знали по четыре, а то и пять языков — например русский, грузинский, армянский, иврит и английский. В Высшей школе КГБ обязательно учат еще один иностранный язык… и вот перед вами подготовленный разведчик — полиглот, знающий пять — шесть языков. Плюс — полукровки отлично понимали, что у себя на родине им ничего не светит, их всегда будут ненавидеть и только с советским государством, с Москвой, с работой на государство — может быть связано их будущее. С детства научившиеся таить и ненавидеть, быть чужими среди своих, знающие несколько языков и обладающие достаточной мотивацией — чем не идеальные разведчики?

— Товарищ Бексултанов — негромко сказал он — вам привет. От товарища Гасанова…

Бек согласно кивнул

— Как поживает товарищ Гасанов?

— Хорошо. Давайте, отойдем. Тут на полчаса, не меньше…

Они отошли к стоящему старому пакистанскому гусеничному бронетранспортеру, похожему на стальную коробку. Его восстановили и использовали теперь советские солдаты. Сейчас в его тени было удобно спрятаться.

— Товарищ Гасанов удовлетворен вашей работой — сказал молодой человек

— Вы кто? — напрямую спросил Бек

— Меня зовут Султан — протянул руку молодой — возможно, нам не раз еще предстоит работать вместе. Я привез вам кое-какую информацию. Скажем… в качестве помощи.

— А этого — Бек кивнул на уходящие спины… — вы тоже привезли сюда в качестве помощи.

Султан поморщился

— Перестаньте. Самый лучший способ избавиться от идиота — бросить его на передовую. Возможно, враг поможет вам в этом. Он просто отметится здесь и уедет, продолжайте делать то, что вы делали.

Бек с интересом посмотрел на своего визави.

— Ваше звание?

— А при чем здесь это? — обиделся Султан — лейтенанта присвоили. Я, между прочим, московскую школу[180] окончил…

* * *

Да…

Товарищ Бек и сам был не ангелом… и из дома бегал, и поджиги мастерил, и в студенчестве чудачил. Но в нем — с детства, с соплей было воспитано уважение к старшим. К любым старшим, к порядку. Не раз и не два ему и по ушам давали и по заднице, чтобы понял это, усвоил до печенки. А эти… Крайний цинизм, никаких авторитетов, уважения к старшим ни на грамм, к военному порядку — тем более. Генерал-лейтенанта цельного вот этот лейтенант — ни в грош не ставит. И ведь он не один такой.

И в то же время — мгновенная реакция, незашореное сознание, смелость и неординарность суждений и действий, мгновенное образование команд и распределение ролей в них, определенная честность.

И что лучше? Молодые да зубастые, которым сам черт не брат? Или убеленный сединами генерал, который порет чушь и знает об этом, но продолжает ее пороть? И те майоры — полковники, которые за ним в свите следуют?

* * *

— Я и не сомневаюсь. Что за информация?

Султан открыл кейс — как успел заметить Бек с встроенным механизмом самоуничтожения — вручил Беку толстый, опечатанный пакет.

— Что там?

— Спутниковые снимки. Приграничье и окрестности. Актуальные карты.

Подарок был царским.

— На словах есть что-то?

— Есть. Американцы проявляют активность в южном секторе. Отмечена активизация группы во главе с Таравой в Индийском океане. Нашим людям удалось достоверно установить факт прибытия на аэродром в Карачи трех тяжелых вертолетов морской авиации США. Ими — предположительно переброшена морская пехота США, эвакуационная команда численностью до усиленной роты.

— Сукины дети…

Бек совершенно не был уверен в тома, что Телятников не ушел южным путем. Но разорваться на две части тоже не мог.

— Кто работает по южному пути?

— Шпонькин. Генерал-лейтенант. Знаете его?

Бывший объявленный резидент…

— Знаю… Мне двигаться в южном направлении? Сдать здесь дела?

— Нет… — сказал Султан — вероятно, вы на правильном пути.

— Есть еще какие-то данные?

— Есть… — Султан кивнул на снимок — данными космической разведки и последними поступившими агентурными данными достоверно установлена активизация американцев в центральном Пакистане. В частности, в пограничную зону, на бывшую базу ВВС Пакистана Кохат переброшена группа американского спецназа Дельта Форс, несколько вертолетов. Их присутствие подтверждают последние космические снимки. Их присутствие может быть обусловлено только одним — готовящейся операцией по силовому извлечению предателя с афганской территорией. Поэтому — основные усилия Ограниченного контингента будут нацелены на юг, в район Кандагара. Мы сделаем вид, что поверили в активизацию американцев на юге и южный маршрут побега. Вам же в задачу вменяется — не раскрывая направления своего интереса, прикрыть северный маршрут и не допустить перехода Телятникова в Пакистан. Мы не сможем выделить вам дополнительные силы — но товарищ председатель приказал снабжать вас разведывательной информацией в приоритетном порядке. Вопросы?

Бек сунул пакет под мышку.

— Какие тут могут быть вопросы… Служу Советскому союзу…

* * *

Да, товарищ Гасанов был явно неординарным председателем ПГУ КГБ СССР. С кадрами он умел работать как никто в Советском Союзе. Долгая двойная жизнь на лезвии ножа, совмещение должности судьи Верховного суда Азербайджанской СССР и главаря мафии (какие воры в законе, слушай? Я здесь и вор, я здесь и закон) просто так не проходят…

Афганистан, пограничная зона. Подразделение Дельта. 14 июля 1988 года

Подразделение Дельта находилось на своих позициях уже двое суток. И несмотря на все усилия советских ВВС, на ночное дежурство Скорпионов, тяжелых штурмовиков, несмотря на дневные облеты самолетами — разведчиками и беспилотниками — их так и не удалось обнаружить — ни одну из групп. Потому что они — были профессионалами…

В каждом отряде Дельты — было четыре человека, как и в британском САС — наличие тяжелого вооружения делало невозможным использование специальных групп по три человека, стандартная практика Дельта Форс. Каждая группа была хорошо вооружена — в каждой из них был ракетчик с зенитным комплексом Стингер и по одному снайперу. Один снайпер был вооружен винтовкой М21, второй — Барретт М82, третий — специальной, испытываемой американской и британской армией противовертолетной винтовкой Барретт М82А2. В каждой группе был как минимум один стрелок, вооруженный оружием с ПНВ, а ночные очки, позволявшие эффективно действовать ночью — имели все. Скорее всего — любая из этих групп смогла бы отразить атаку роты советских ВДВ, правда без артиллерийской и авиационной поддержки.

Их высадили с использованием вертолетов в тот короткий промежуток времени, когда Скорпионы уже покинули зону свободного огня — а самолеты — разведчики еще не прилетели. Все они — совершив ускоренный марш, заняли показавшиеся им подходящими позиции, развернули станции связи и замаскировались как могли. На их счастье — было лето и цепочка следов на снегу — не могла их выдать.

На следующий день южная группа — Янки-3 — уловила первый, пока еще слабый и неразборчивый сигнал — но сигнал этот прозвучал точно во время «окна связи», о котором знал агент. Еще через день — удалось установить устойчивый контакт и договориться об эвакуации…

* * *

Небольшой, верткий, маленький, почти растворяющийся в пространстве благодаря мастерски нанесенному камуфляжу вертолет, шел ущельем, нигде не поднимаясь выше его пиков, чтобы не быть обнаруженным радаром. Как привязанный — на хвосте держался его собрат, он имел тяжелое вооружение в виде установки из двух Миниганов, которые в критической ситуации можно было сбросить, чтобы эвакуировать экипаж потерпевшего крушение вертолета. Они были над афганской землей, более того — они были в зоне действий Советской армии, наиболее элитных ее частей — ВДВ и войск спецназначения. Но пилоты привыкли действовать в критических ситуациях — В Ливане опасность грозила с любой стороны, а ведь они эвакуировали агентов из Восточного Бейрута.

— Время!

Второй пилот, который в отличие от обычного второго пилота был вооружен пулеметом М60Е3 — включил наскоро установленный на приборной панели пеленгатор, настроился

— Есть сигнал! Меньше мили, прямо по курсу!

Точно вышли…

— Томагавк два, я Томагавк один, получен сигнал, повторяю — получен сигнал. Прикрывай на шесть…

— Томагавк один, вас понял, прикрываю…

Второй вертолет начал отставать от первого и чуть поднялся, обеспечивая прикрытие…

Серые, бурые скалы замедляли свой стремительный бег. В этом вертолете было не так, как в обычных — он был таким маленьким, что казалось, будто ты летишь по воздуху на собственных крыльях. Впечатление это — усиливалось тем, что этот вертолет был намного тише обычного…

— Внимание, на час! Полклика!

Востроглазый второй пилот углядел движение.

— Движение!

Вертолет начал снижать скорость — хотя это очень опасно

— Томагавк два, движение, на час, полклика.

— Вас понял, прикрываю…

Движение — означало, что цель не установлена как враждебная. Для приказа о немедленном открытии огня и уничтожения угрожающей выполнению задания цели использовался термин «контакт»…

Двое. Пока подтверждается…

— Сигналят! Сигналят!

На склоне, с которого еще не ушла ночная тьма — замигал фонарик

— Томагавк два, начинаю сближение!

Вертолет начал плавно приближаться к людям на склоне ущелья. Это было сложнее, чем кажется…хотя в таких операциях ничего простого не бывает. Ущелье — это, считай, аэродинамическая труба, порывы ветра тут бывают такие, что могут сшибить человека с ног и бросить в ущелье. Что говорить про вертолет. Тем более — про легкий вертолет. Особенно — у самой скальной стенке, чуть дернулся — и ударил винтами … прости — прощай, крикнуть не успеешь. Но для того, чтобы забрать агента — им как раз и предстояло максимально сблизиться…

— Пятьдесят! — подсказывал второй пилот, используя только свое зрение и опыт — сорок! Тридцать пять! Медленнее!

— Томагавк два, посадочной площадки нет!

— Тридцать! Двадцать пять!

— Оружие! — предупредил наблюдатель на «Томагавке-2». — Наблюдаю автомат АК-47, один из индейцев вооружен АК-47.

— Принял!

Было опасно. Второй пилот не мог одновременно и прикрывать и обеспечивать выход на точку висения. Второй вертолет — не мог стрелять, не рискуя задеть своих.

— Один размахивает сумкой, большая черная сумка…

— Посадка невозможна! Предлагаю использовать лестницу!

— Принято!

— Двадцать! Стоп!

Дальше — было уже опасно. Да и сейчас — не менее опасно.

Второй пилот — протянул руку — и вниз полетела заранее свернутая, сделанная из сверхлегких материалов (ступеньки из кевлара!) лестница. Это была единственная возможность забрать тех, ради кого они рисковали жизнями.

— Go, Go, Go! — забыв про пулемет, второй пилот маленького, опасно шатающегося вертолета, махал рукой, призывая русских подниматься. Он отслужил свое во Вьетнаме и продолжал служить… здесь было как нагорье, только еще круче. И ему было в общем то все равно до этих долбанных коммунистов, он считал что все коммунисты одним миром мазаны и разницы между ними нет. Но как и любой добросовестный человек — он поддался логике того дела, которое он делал и сейчас он искренне болел за этих двоих, карабкающихся по лестнице, хотел, чтобы они не сорвались, чтобы они побыстрее забрались в вертолет и как можно скорее оказались на свободной земле. Вот тогда то они и узнают — стоило ли оно того…

Первый русский ввалился в кабину вертолета, бросил сумку. Второй — карабкаясь, выронил автомат.

— Давай! Давай!

И русский понял — он снова начал карабкаться наверх, а потом ввалился в маленькую кабинку и каждое движение устраивающихся на своих местах русских отражалось в покачивании вертолета на краю пропасти!

— Есть!

Второй пилот показал большой палец первому — и тот кивнул: дело сделано. Кувыркаясь, полетела в ущелье лестница… если русские ее и найдут, то пусть порадуются за американцев, которые умеют производить такие вещи. Они проникли на индейскую территорию, на занятую русскими землю, забрали у них из-под носа двоих и теперь оставалось только долететь до базы. И потом — рассказывать за кружкой пива об очередной, вписанной золотыми буквами в историю ВВС США операции — правда, не раньше, чем через двадцать лет.

— Готовность!

— Есть!

Вертолет начал осторожно покидать точку висения

— Тридцать! Сорок! Пятьдесят! Системы стабильны!

— Томагавк один, идешь хорошо!

— Томагавк два, орлы в гнезде, повторяю — орлы в гнезде.

— Орлы в гнезде — принял.

И снова — бешеный полет ущельем к границе. Серое, бурое, тускло-зеленое смешивалось в одну гудящую полосу, проскакивали какие-то жилища, в одном месте они видели столб дыма — наверное, пастухи…

— Прошли индейскую территорию! — крикнул второй пилот, по одному ему ведомым признакам установивший, что они покинули афганскую территорию и сейчас находятся над пакистанской.

— Передавай: Свободный орел.

— Есть! Дельта, я Томагавк один! Свободный орел, повторяю — Свободный орел!

— Томагавк, Свободный орел — принял!

— Дельта, я Томагавк! Покинули индейскую территорию, приближаемся к вам, РВП — пятнадцать майк!

— Томагавк, пятнадцать Майк — принято…

* * *

Свободный орел!

Сигнал, обозначающий то, что вертолетной группе удалось поднять русского перебежчика на борт и он над свободной территорией. То, чего они ждали, ради чего рисковали жизнями — наконец свершилось. Таких переходов — резидент ключевой резидентуры — не было… вообще никогда не было. Все время существования ЦРУ.

Как только эти слова — «Свободный орел» — были произнесены — на американской временной базе началось ликование. Все недоверие, все бессонные ночи, все опасения — были забыты в одно мгновение, потому что сейчас было понятно — жертвы были принесены не напрасно. Они сделали это! Самоуважение, пошатнувшееся после того, как Америка ничего не смогла сделать для поддержки своего старого союзника, Пакистана — здесь и сейчас было хоть частично, но восстановлено. Они сделали это! Несмотря на все русские поисковые мероприятия — они вытащили парня прямо из-под носа сталинистов. Даже неважно, что он принесет в клюве. Важно то, что они сделали это — и русские не смогли им помешать.

Конечно, американцы были дисциплинированы, пакистанцы бы отметили это стрельбой в воздух, а русские — непременно бы начали пить водку. Но как смогли — они свои чувства выразили. Уордену с трудом удалось выбраться из коммуникационного центра — каждый хотел его поздравить, у всех была чистая, искренняя радость, выражающаяся в нескольких, типичных для американцев словах — мы сделали это!

У выхода — стоял капитан Симмонс и молча смотрел на небо…

— Поздравляю, сэр — буркнул он, не оборачиваясь

— У вас глаза на затылке? — осведомился Уорден

— Нет. Просто я слышу, кто как ходит. Вы самый тяжелый здесь, сэр, ваши шаги несложно выделить среди остальных…

— Вот как? Понятно. Почему вы смотрите на небо.

— Я думаю, сэр, что долбанные красные могут послать бомбардировщики. С них станется, сукиных детей.

— Сомневаюсь, что они смогут так быстро отреагировать…

— Это могло быть частью плана. Русские могли решить — какого хрена нам бегать по горам, если мы знаем конечную точку маршрута?

Уорден пожал плечами

— Думаете, стоит сматываться как можно быстрее?

— Черт, нет… Надо вывезти наших людей, их нельзя просто так оставлять в горах. После чего — можно будет и сваливать…

— Наверное, так…

Уорден уже привык к тому, что Симмонс какой-то… слишком спокойный, что ли. В нем не было энтузиазма — его заменяла добросовестность…

— Оно стоило того? — вдруг спросил Симмонс

— Вы имеете в виду перебежчика? — переспросил Уорден — не знаю, капитан. В этих играх ты вообще не знаешь, какая масть козырная до самого конца игры. Мы просто закидываем удочку и смотрим, что клюнет.

— Не люблю рыбалку — отрезал капитан

— Вот как? Почему же?

— В ней много непредсказуемого. Слишком многое зависит от удачи?

— И это говорите вы, солдат? Я думал, удача — ваша верная спутница.

— Не так. Совсем не так. Победа в бою почти не зависит от удачи, мистер Уорден — объяснил капитан Дельты — на удачу надеются только плохие командиры, им удача нужна, чтобы прикрыть собственные просчеты. На самом деле — ты собираешь дельных парней и в течение многих месяцев, а то и лет делаешь из них лучшую команду. Потом ты даешь им лучшее оружие и технику, которая у тебя есть. Потом — ты обеспечиваешь их лучшим планом, и они идут и выполняют свою работу. Война для нас — это работа и не более того. Если у нас есть правильные люди, правильное снаряжение и правильное планирование, победа практически неизбежна. Как сейчас. Мы сделали то, что должны были сделать и получили то, что хотели, верно?

Уорден хмыкнул

— Как-то это… скучно, что ли?

— Это и правда скучно. При правильном подходе к делу спецоперации — примерно то же самое, что стричь газон перед своим домом. Привычно и почти безопасно.

Из-за гор вынырнули две черные точки

— Ого, а вот и наши пташки…

Симмонс кивнул

— С вашего разрешения, сэр. Надо готовить операцию по эксфильтрации.

— Сколько времени есть?

— Несколько часов, сэр. Пять — шесть, не больше. Мы должны успеть до темноты…

Территория Афганистана. Пограничная зона

В отличие от американцев, искренне радующихся победе — на советской стороне было не всё так радужно…

Прибывший из Кабула генерал захотел все проверить лично. Побывать на границе. Конечно… с одной стороны, китайская народная мудрость гласить: «приблизьтесь к оленю и вы не промахнетесь», а с другой…

Этот генерал обязан был взвесить все за и против полета на границу, чтобы принять решение. Принимая решение все-таки полететь, он должен был понять, что тем самым он отвлекает от поисковых мероприятий людей и технику для перевозки и охраны собственной персоны, вносит хаос и сумятицу в отработанный и действующий механизм поисковой операции, рискует сам и подвергает риску тех людей, которые будут его охранять. Вертолет, на котором он полетит, мог упасть из-за неисправности, его могли сбить, генерала могли похитить и тут же оказаться в Пакистане — генерал Советской армии в плену у моджахедов!

Но он решил лететь. И все ради чего? Вот что прилетевший из Кабула генерал мог посоветовать оседлавшим перевалы афганским коммандос и горным стрелкам? Что он мог сказать им такого, что они не знали до этого? Каким образом он мог понять их боевой дух, воззвать к их патриотизму? Какой личный вклад он мог внести в успех операции?

Да никакой. Просто… в Советской армии уже сложилась бюрократическая машина… весьма неприятная. Со своими традициями. Одной из них было «отметиться». По уму — для успеха операции каждый должен внести свой вклад, реально чем-то помочь — но чем-то реально! Если бы генерал позвонил в Москву, Ташкент или Кабул и добился выделения дополнительных ресурсов — это было бы прекрасно, этим было бы оправдано его присутствие здесь. Но он не мог или не хотел этого сделать…однако, он хотел отметиться, побывать в зоне поисков, на самой границе, изобразить что он сознательно пошел на риск (о том, что с ним рискуют еще три десятка человек генерал не подумал), проявил личную храбрость. Потом… потом за это таким вот генералам, отметившимся в зоне боевых действий, вручают боевые награды, обходя тех, кто действительно их достоин. Значить, надо было сделать что-то символическое… подобное кобелю, задравшему ногу, чтобы пометить принадлежащую ему территорию. Толку нет, вони много…

Итак, генерал покомандовал, раздал руководящие указания в Джелалабаде, лично проинспектировал состояние джелалабадской авиабазы — а потом приказал везти его в пограничную зону…

* * *

Американцы все безумие такого подхода поняли раньше: у них после Вьетнама в уставе появилось понятие, которое лучшего можно перевести как «полевой командир». То есть у любой операции есть не один, а два командира: обычный и полевой. Просто командир может быть в штабе, в Пентагоне… где угодно. Полевой командир должен находиться непосредственно в зоне боестолкновения. Несмотря на то, что по званию он может быть намного младше командира, полевой командир имеет строго прописанные в полевом уставе права, обязанности и зону ответственности, в рамках его зоны ответственности солдаты обязаны выполнять именно его приказы, а не приказы командующего. Это сделано потому, что полевой командир априори видит ситуацию на месте лучше, может принимать решения быстрее — и потому именно его решения, скорее всего, будут правильными и адекватными складывающейся ситуации. Вы находите лучших людей, тренируете их, даете им лучшее оружие, отдаете приказ — а потом даете им возможность выполнить его. Американцы это поняли — а вот в Советской армии единоначалие было непоколебимо и принцип «я начальник — ты дурак» господствовал за редкими исключениями, нередко приводя к потерям[181]. Исключениями были, скорее всего, спецназ и части воздушно-десантных войск: эти части активно участвовали в боевых действиях и там, методом проб и ошибок приходили к тому, что командовать все-таки лучше с земли…

* * *

На Джелалабадском авиаузле — базировались как афганские, так и советские экипажи. Афганских было больше. Советские вертолетчики эксплуатировали МИ-17 и более новые Ми-18, которые только начали поступать. Для поисковой операции какие вертолеты привлекают в первую очередь? Правильно…лучшие, с новыми турбинами и опытными экипажами. Кому охота лететь над горами на летающей помойке и с «веселым» афганским экипажем, который в процессе учебы угробил пару вертолетов и так ничему и не научился. Так что… перед генералом был выбор — или дожидаться нормального борта, либо лететь на тех, что остались в резерве, то есть худших. А нормальный борт будет непонятно когда… в горах были оборудованы передовые базы с площадками подскока, потому что каждый раз лететь в Джелалабад для заправки… никакую задачу так не выполнишь… Можно было бы пролететь над границей на самолете, на котором прилетел, но тогда… какой ты к чертовой матери джигит. И генерал принял решение лететь на том, что было под рукой. На вертушках афганского пограничного корпуса. Генералу хватило ума взять не один а два вертолета на случай проблем с одним из них и свою группу безопасности из советских десантников.

При этом — как потом оказалось, на одном из вертолетов не провели регламентные работы: в день, когда было положено это делать афганцы просто ушли домой, решив что шурави предоставляют им еще один выходной. На втором не работала рация — и командир афганского экипажа считал это нормальным: ведь маршруты, по которым он летал, он знал наизусть, а поддерживать связь с другими вертолетами… а зачем это? Местный советский советник вместо того, чтобы выполнять свои советнические обязанности приторговывал топливом и спекулировал… что потом военный трибунал оценил в восемь лет лишения свободы. Маршрут полета ни с кем нормально не согласовали, не определили места промежуточных посадок… нормально в общем. Из вооружения — на одном из вертолетов был курсовой пулемет и бортовой пулемет, на другом — неисправный курсовой и два бортовых на пилонах, которые наводились очень на глаз всем корпусом вертолета. Нормально использовать вооружение афганцы не умели — потому что принадлежали к авиации погранвойск, они в операциях мало участвуют, а если и участвуют, то их прикрывают Ми-24.

Но все это — узнали лишь потом.

* * *

Вылетели… Генерал не слишком то любил летать на вертолетах — но крепился. Смотрел в иллюминатор…

Прапорщик ВДВ Степанов, командир приставленных к генералу телохранителей оценил уровень пилотирования афганцев почти сразу же. Отслужив срочную в ДШБ, он остался на сверхсрочку, за незаконченное высшее ему подвесили прапорщика. За время службы — он налетал на вертолетах в качестве пассажира больше тысячи часов… и сейчас всерьез опасался за свою жизнь. Жизнь то у всех одна…и терять ее из-за какого-нибудь козла неохота.

Встав и придерживаясь, чтобы не упасть — он прошел к кабине пилотов

— Вы что тут, совсем ох…ели?! — спросил он пилотирующего вертолет афганца — вы дрова везете или советского генерала, мать вашу?

Афганец улыбнулся, а сидящий рядом с автоматом на коленях афганец (с предохранителя снят, ствол направлен на пилота — совсем охерели в атаке) принялся что-то жарко объяснять шурави на пушту, широко улыбаясь. Пушту — Степанов не понимал. Зато мигающая красная лампочка на приборной панели не добавила ему благодушия — он не знал, что это значит, но понимал, что если красная — значит, что-то неладно, а афганцам до этого как до дверцы…

В не лучшем расположении духа он вернулся в салон, показал знак — ему освободили место рядом с генералом, и он присел туда. В салоне откровенно пахло топливом.

— Товарищ генерал, разрешите обратиться! — крикнул он

Генерал оторвался от разглядывания пейзажей

— Ну? Чего тебе?

— Товарищ генерал! Надо вернуться, вертолет пилотируют плохо! Можем упасть!

Генерал перед полетом немного тяпнул на аэродроме — и потому находился в несколько приподнятом настроении.

— Иди нахрен! — сказал он своему начальнику охраны. — Перестраховщик!

Ну и что тут делать?..

* * *

Так всё и бывает. Случайность — но если присмотреться — то никакая и не случайность это вовсе. В горах очень мало пригодных для вертолета посадочных площадок, на пальцах сосчитать можно. И стоило ли удивляться — что русские, точнее афганцы выбрали для промежуточной посадки ту же самую площадку, что и американцы. А американцы уже получили сигнал о сворачивании лагеря и подготовке к возвращению. Ар-Ти-Ви, возвращение на базу. Возвращать их должны были вертолетами, и потому стук вертолетных лопастей не привлек их внимания, они не стали прятаться и заметать следы…

Вообще, они не собирались воевать с Советской армией. Их этому и не учили. Это были не десантники, а группа глубинной разведки, во время Третьей мировой войны они должны были действовать в стратегическом тылу русских — до тысячи и более миль от линии фронта. Вести бой с советской армией группе из четырех человек — просто глупо, их учили уклоняться до последнего. Маскироваться, переодеваться в советскую форму, даже притворяться советскими гражданскими. Все они — были намного профессиональнее тех же зеленых беретов, а профессионал предпочитает избегать боя до тех пор, пока это возможно.

Их было четверо. Группа консолидировалась около снайперской винтовки Барретта, это было их основное оружие, намного опаснее и эффективнее единого пулемета. На Барретте работал майор Джек Шрейвер, самый старший по званию и командир группы — он начинал еще во Вьетнаме, участвовал в рейде на Сонг-Тай. Ему ассистировал второй номер, капрал Тим Гордон. В группе он был одним из самых молодых, у него был экспериментальный карабин М4 с прицельной планкой, на которой мог устанавливаться либо оптический, либо ночной прицел и с глушителем. Он обеспечивал работу первого номера, прикрывал его, определял цели, докладывал расстояние до них, измерял ветер и атмосферное давление и делал еще кучу других вещей, которые должен делать второй номер снайпера. Умел он вести огонь и из Барретта — майору было всего два года до сорока лет. После сорока — служба в Дельте невозможна — и он готовил себе преемника.

Их прикрывали еще двое — группа охраны. Сержант Густав Зуковский, упертый и агрессивный поляк, у которого было больше всего в группе дисциплинарных взысканий, носил новомодный пулемет М249. Его звали «газонокосилка» — он стрелял маленькими пулями пять — пять — шесть, которые еще не все воспринимали всерьез — но у него была лента на двести патронов — и он мог выпустить ее всю, не поперхнувшись за то же время, пока пехотинец закончит тридцатизарядный магазин. Лейтенант Дитер Малкович, наполовину немец, наполовину хорват из Техаса — сейчас имел при себе трофейную снайперскую винтовку Драгунова. При необходимости, он заменял ее либо на не принятую на вооружение британскую автоматическую винтовку L1A1 с прицелом SUSAT, либо на германский ручной пулемет. У каждого бойца Дельты был свой маленький арсенал, который постоянно пополнялся за счет собранных в разных странах и разных местах трофеев. При проведении операций за линией фронта — обязательно нужно иметь при себе оружие, аналогичное оружию противника, поэтому у лейтенанта был при себе еще и АКС-74У. И СВД и короткоствольный Калашников, очень редкий в США — он купил на базаре в Пешаваре во время спецкомандировки в Пакистан. Спецкомандировка заключалась в том, что американские инженеры обучали моджахедов пользоваться ЗРК Стингер, а Дельта — охраняла американских инженеров и тоже пыталась проводить какие-то занятия по тактике. Никто не питал никаких иллюзий насчет американских инженеров — если их не охранять, их обязательно украдут на выкуп, а то и продадут на ту сторону границы, чтобы коммунисты выставили их на всеобщее обозрение…

Они уже почти свернули лагерь — Зуковский сидел на стреме со своей газонокосилкой, а они сворачивали коммуникационное снаряжение. Самое главное было свернуть станцию спутниковой связи, она совершенно секретная и советской разведке не должна была попасть ни в коем случае. Они свернули похожую на зонтик антенну, отключили питание — как вдруг Зуковский крикнул

— Вертолет!

Шрейвер посмотрел на часы — советская Амфибия, он никогда не рассказывал, где взял ее

— Рановато… — заметил он

— Черт, сэр, мне все равно не терпится убраться отсюда… — сказал Гордон. А Малкович промолчал — он вообще предпочитал молчать

Еще одна непоправимая ошибка. Горы сильно искажают звук. Бойцы Дельты умеют не только услышать вертолет, прежде чем он увидит их — но и примерно опре6делить его тип. Но тут Зуковский то ли из-за усталости то ли из-за неопытности, то ли из-за искажения звука горами — не услышал того, что вертолетов было два. Мог бы услышать Шрейвер — но он был полностью занят тем, чем был занят — сворачиванием лежки.

— Ветка! — показал он Гордону

— Черт, сэр… она сломана

— Тогда сломай ее совсем. Она же на виду.

И тут Зуковский крикнул

— Контакт на три! Русские!

* * *

Вертолеты шли по ущелью… точнее даже не по ущелью, а параллельно горному склону, один за другим. Афганцы подыскивали подходящую площадку — выполнять сложные посадки как советские вертолетчики они не умели, им нужна была ровная площадка. А американцы — высадились на этой площадке, потому что они не знали местность и не могли рисковать с площадкой хуже.

— Левее! Вон там — подсказывал второй пилот.

Эту площадку они знали — тут неподалеку была застава, сейчас она была разбомблена, ее не успели восстановить. Не раз и не два отсюда забирали контрабанду, в том числе наркотики. Еще отсюда забирали вождей племен на Лойю Джиргу в восемьдесят шестом.

— Вижу… афганский пилот начал снижать скорость, задирая нос вертолета… и вдруг спросил — а это там кто?!

* * *

В карьере Шрейвера была еще Лам Сон 719, операция по перехвату тропы Хо Ши Мина в Лаосе, где они впервые столкнулись с вьетконговскими танками и вертолетами. Он моментально понял — замаскироваться они уже не успеют.

А если некуда отступать — иди вперед.

— К бою!

Они бросились по огневым позициям — заняв оборону здесь они первым делом проговорили — кто и что делает в различных критических ситуациях. Атака вертолетами русских — тоже была предусмотрена…

Гордон начал высвобождать из мешка длинную трубу ПЗРК Стингер и делал это зря — слишком близко. Зуковский ударил по вертолетам из своего пулемета… и тоже напрасно, хотя его и застали на ровном месте.

Правильно поступили Шрейвер и Малкович. Шрейвер — обхватив тяжеленную винтовку, бросился вверх, он облюбовал там место — отличная огневая позиция. Малкович — побежал вниз и вправо — рискуя, но таким образом он мог видеть и обстреливать оба вертолета…

* * *

Поднимающийся нос вертолета почти скрыл небольшую фигурку в форме советской армии — и в этот момент — по вертолету градом забарабанили пули. К счастью — по кабине, которую частично укрепили русские.

— О, Аллах!

Афганский пилот, моментально забыв все, чему его учили попытался начать набор высоты… и вертолет начал проваливаться еще ниже, осыпаемый пулями.

* * *

Цель была лакомой — кабина вертолета всего в трех сотнях ярдов. Из-за этого — майор даже не пытался выцелить хвост…

Первая же пуля попала в цель, вывалив кусок блистера со стороны пилота. Вертолет дрогнул, но пока еще держался. Он прицелился туда, где по его расчетам должен был быть второй пилот — и в этот момент из одного из иллюминаторов советского вертолета ударила автоматная очередь на весь магазин. Попасть так было почти невозможно — но неизвестному советскому стрелку едва не улыбнулась удача. Град советских пуль окатил самую вершину горы — и одна из пуль отрикошетила от камня рядом с головой американского снайпера. Тот от неожиданности не выстрелил и даже подумал, что ранен в лицо…

* * *

Афганский пилот хотя бы на время — но спас и советского генерала и советских сопровождающих от гибели. Если бы он попытался уйти — его сбили бы либо сосредоточенным огнем по хвостовому ротору, либо, отойди он на значительное расстояние — Стингером. А так… вертолет потерял скорость и подъемную силу в результате неправильного маневра. И примерно метров с двадцати совершил жесткую посадку (читай — почти рухнул) на каменный склон…

Вот только сам афганский пилот — этого не знал. Потому что шквальный огонь по пилотской кабины да с небольшого, идеального дли Миними расстоянии дал о себе знать — одна из пуль нащупала брешь в кустарном бронировании и попала в него, вышибив мозги.

* * *

Второму вертолету повезло меньше…

Он попал под обстрел высокоточной винтовки калибра 12,7, не имея достаточной скорости и достаточного пространства для маневра. Первым же выстрелом убило пилота и повредило оборудование в пилотской кабине. Второй пилот сделал все что мог — скорость у вертолета все еще была, он не так сильно снизился как первый какой то запас по высоте у него был. Повинуясь командам второго пилота, он пошел вперед, осыпаемый градом пуль — пулеметных и из короткоствольного автомата, который был у Малковича. Точку поставил еще один выстрел Барретта. Точнее два. Первый прошел ниже и угодил в салон вертолета — а вот второй ударил точно по хвостовому ротору вертолета. Американцы увидели искры, дым — и вертолет стало разворачивать…

* * *

Видимо, дуракам везет.

Летевший в первом вертолете генерал остался жив, когда снайпер Дельты выстрелил из винтовки калибра 12,7. Он остался жив, когда вертолет ахнулся на каменистый склон горы — правда, от удара он сломал одну ногу, вывихнул другую и повредил позвоночник.

Наконец — вертолет навалился на валун, не сделав и одного полного оборота. И остался лежать на боку — даже не вспыхнув… хотя кувыркаться тут можно было ого-го сколько… И сгореть — как это не раз бывало…

Прапорщик Степанов остался жив — хотя и чудом. Как только начался обстрел — он бросился к пилотской кабине… как знал, что афганцы не справятся и хотел попробовать накрыть врага из курсового. Вертолет начал падать, когда он был уже у самой кабины… все что ему оставалось это успеть за что-то схватиться. И он даже не поломался… хотя когда пришел в себя, то чувствовал себя так, как будто им играли в футбол.

Он открыл люк аварийным способом — и увидел, что вертолет накренился так, что не выбраться…

Еще лучше…

Он сунулся в кабину… дверь не заклинило, удалось открыть.

Искрило…

Он едва успел отключить питание — костром сгорим! — как по вертолету что-то ударило. Он сначала не понял что… только руку обожгло. Потом — с ужасом увидел дыру… размером больше кулака.

Сквозную

Он отдернул руку — ее здорово хлестанули осколками. Подумалось — вот попали… ДШК!

Рванул назад… ДШК почему то не стрелял…

* * *

— Все назад! Назад!

Майор Шрейвер выстрелил еще раз — по кабине упавшего вертолета. Потом — по хвостовой балке, от удара пули она переломилась. Все… с этих достаточно, он перенес огонь на другую цель.

Второй вертолет уже горел… не костром, но прилично…

— Собраться на точке! Поляк — я прикрываю! Пошел, пошел!

Отстреляв ленту — Зуковский рванул наверх, на ходу перезаряжая свою газонокосилку

— Собраться! Собраться! Залечь!

Капрал Гордон подбежал, плюхнулся рядом

— Откуда взялись эти ублюдки!? Откуда они пришли?!

— Нет разницы! Надо отходить! — прокричал Зуковский

— Кой хрен уходить! Слезешь с горы — тебя сверху снимут.

Американцы — оказались в ловушке как и русские. Они должны были держать высоту до отхода, до их эвакуации вертолетом. Если они пойдут пешком — русские немедленно займут господствующую высоту и откроют по ним огонь. И им будет плевать, что они стреляют по территории Пакистана… проклятые коммунисты уже показали, что им наплевать на закон и на суверенитет другой страны.

Можно было бы оставить кого-то прикрывать отход… наверное, русские так бы и сделали. Но они были профессионалами, но не фанатиками, как эти дикари…

Пулеметная очередь — легла неточно, но заставила из прижаться к земле и выругаться.

— Проклятье. Хорват, возьми их на прицел. Не давай поднять головы, я не хочу раскрываться. Поляк… давай, садись на рацию. Присядь на уши штабу и долби — у нас срочная эвакуация под огнем, пусть пришлют вооруженный вертолет, мать их. Сойка… поможешь Хорвату. Я не хочу раскрываться, поднимусь повыше и буду вести наблюдение.

— Есть, сэр!

* * *

— Прапорщик, вы забываетесь! Приказываю наступать!

Прапорщик смотрел на кричащего на него генерала и думал… может, вот так и войну выиграли? А что — наверное так и выиграли… головотяпство одних прикрывается героизмом других… вот только ему пасть смертью храбрых не улыбалось…

— Товарищ генерал, там снайпер. У него что-то вроде ПТР или ТСК… крупнокалиберная винтовка или даже ДШК. Нам просто нужно дождаться разведывательного самолета… и нам вышлют подмогу.

— Душманы уйдут! Может, они уже уходят!

— Товарищ генерал…

Генерал выхватил Макаров

— За мной!

Прапорщик не успел его схватить… находящийся ближе к нему Сизокрылов просто оцепенел… как-то не по чину ефрейтору хватать генерала. Генерал не успел и шага сделать по склону — с холма ударил выстрел и он свалился назад…

— Вот же…

— Залечь, не высовываться! — крикнул Степанов и добавил вполголоса — вот же дурак…

* * *

Американский вертолет подходил с юга, прикрываясь горным хребтом, ему было невыгодно показываться над горным склоном хоть на секунду — можно было попасть на радар какого-нибудь советского разведывательного самолета или даже ЗРК. Так получилось, что его маршрут проходил над самым местом падения второго вертолета — и немного не доходил до места падения первого…

Вертолет был один. Его уже выслали для эвакуации, причем без сопровождения вооруженным вертолетом — просто вертолетов для эвакуации сразу трех групп не хватало.

— На одиннадцать — крикнул наблюдатель — столб дыма!

Они пока не видели, что это.

— Вижу… отозвался пилот — контролируй слева.

— Держу!

Пилот отклонился вправо и поднялся чуть повыше — ни один вертолетчик не захочет пропускать угрозу у себя под брюхом….

Столб дыма приближался…

— Русский вертолет! Источник дыма русский вертолет, он горит!

— Вижу… На двенадцать еще один…

— Черт… Дельта два, как вы там…

— Томагавк, это Дельта два, мы держим площадку…

— Дельта два это Томагавк, вопрос, посадочная площадка в безопасности!?

Голос на станции Дельта сменился

— Томагавк, сейчас она в безопасности, минут через пять — не знаю! Кончай болтовню и сажай птичку! Нам надо убраться отсюда!

От сбитого «на одиннадцать» русского вертолета — полетели трассеры

— Контакт на одиннадцать! Огневой контакт! — второй пилот открыл пулеметный огонь, обстреливая упавший вертолет…

— Твою мать! Дельта два, прикройте нас!

— Томагавк, прикрываю! Сажайте птичку, мать вашу!

— Дельта два, твою мать, мне кажется, ты сказал что площадка в безопасности!

Вертолет замедлился, выискивая наиболее безопасную площадку.

— Контакт на одиннадцать подавлен!

И в этот момент — прямо в лоб снижающемуся американскому вертолету — ударил пулемет

— Черт! Я ранен! Ранен!

Пилот инстинктивно добавил оборотов турбине и пошел вверх, уходя из зоны обстрела.

— Томагавк, ты куда, мать твою!

Томагавк вышел из-под огня — но повреждения не исчерпывались пробитым остеклением и раненым вторым пилотом. Судя по красным лампочкам на приборной доске — были еще повреждения и приличные.

— Дельта два, я обстрелян, имею раненого и повреждения! Я не могу приземлиться под огнем, мы не взлетим!

— Черт, Томагавк, сбрось нам лестницу!

— Дельта два, эвакуацию выполнить не могу! У меня педали здорово трясутся, я не смогу зависнуть. Я сообщу о ситуации и вам пришлют помощь, держитесь!

— Томагавк, мать твою…

* * *

Первый вертолет уже горел, осыпаемый градом пуль. Поляк выпустил по нему свежую ленту и у него досталось еще две…

— Сэр, у русских есть обмен. Я ловлю русскую передачу, надо сваливать.

— Куда сваливать!? Нас не найдут ни хрена! Держать точку!

* * *

Информацию о проблемах с эвакуацией второй группы — дошла до базы Кохат практически сразу — пилот Томагавка доложил о ситуации, как только перевалил за хребет, блокирующий связь…

— Дельта — Главный, это Томагавк два, Томагавк два, миссию завершить не могу, повторяю — миссия провалена. В зоне эвакуации русские, Дельта два ведет бой. Обстрелян с зе6мли, имею повреждения и раненого. Иду на базу.

Симмонс, находившийся на узле связи и слышавший обмен сжал кулаки.

— Томагавк два это Дельта главный, вопрос — сообщите о силах противника сообщите о силах противника.

— Дельта главный, силы противника определить не удалось. Там два сбитых советских вертолета типа Хип, идет бой. Воздушных источников угрозы пока нет.

— Томагавк два, вас понял. Дотянете до базы?

— Постараюсь, сэр…

Симмонс вышел, зло пнув дверь.

— Куница! Куница, мать твою! — закричал он

К ним подбежал один из бойцов Дельты, сейчас они охраняли ангар с русским

— Вертолет и группу спасения. Десять минут — бегом!

— Есть, сэр!

— Я пойду с вами! — сказал Уорден, слышавший все это.

— Хрен вы куда пойдете, мистер ЦРУ!

— Мы одна команда и делает одно дело!

Симмонс схватил оперативника ЦРУ за грудки, тряхнул.

— Хрен мы одна команда, мистер! Так операции не готовятся! Нас выдернули с тренировок и отправили сюда! Нет ни нормальных оперативных карт, ни разведданных, ничего! У меня на какой то хреновой горе четверо парней в дерьме и у меня нет времени, чтобы возиться еще и с гражданским, вашу мать!

Вместо ответа — Уорден двинул командиру дельтовцев да так, что он от неожиданности успел закрыться

— Ты, сукин сын, я иду и этим все сказано!

Симмонс сплюнул

— В армии служили?

— Да.

— Вьетнам?

— Сайгонская станция обеспечивал Феникс.

— Хрен с вами, мистер. Найдете Сойку. Он даст вам рюкзак, чертовски тяже6лый. Понесете его.

— Что там?

— Пулеметные ленты и Клейморы. Лишним не будет никогда…

* * *

Уорден хотел послать командира дельтовцев подальше — но прикусил язык. В военной операции какая работа тебе найдется — это и есть самая лучшая для тебя работа.

Симмонс заметил это и улыбнулся…

— Возможно, вы не такое дерьмо, мистер. Сойка даст вам еще маленький автомат. С голыми руками туда идти нельзя…

* * *

На взлетке Джеладабадского аэродрома раскручивали винты два Ка-29. К бронированным транспортным вертолетам бежали десантники…

В десятке километров отсюда — товарищ Бек орал в гарнитуру рации.

— Снег двадцать, Снег двадцать, я Факел. Проверь по таблице — Факел.

— Этого позывного нет в таблице!

— Свяжись с Кабульской станцией, они там есть! Мне срочно нужна картинка по пограничной зоне, координаты…

* * *

Новейший, только что принятый на вооружение Н70 Морской Ястреб, напрягаясь изо всех сил, перевалил через хребет. Машина была недовведенной, она начала только-только поступать на вооружение как противолодочная машина, заменяя старые Сикорские и Каманы. Ее им дали потому что не было ничего другого, перегнали с эсминца. В вертолете была большая куча всего лишнего, противолодочного оборудования, которое было ни к чему в горах, два пилота, пятеро бойцов Дельты и бывший начальник станции в Пешаваре, ныне и.о. начальника русского отдела Милт Уорден. Он сидел на каком-то ящике, обхватив рюкзак с пулеметными летами и дрожал — то ли от холодного воздуха, врывающегося через распахнутую дверь, то ли еще от чего…

— Десять минут, приближаемся!

Пулеметчик напрягся за спешно установленной турелью.

Бойцы Дельты сидели спокойно. Это были профессионалы, лучшие в американской армии, лучшие в силах НАТО, те, кто стоит на пути сталинизма.

— Десять минут! Сильный ветер, машина нестабильна!

Машина и впрямь была нестабильна. Перегруженная, с усиленным шасси, она была совсем не приспособлена для разреженного воздуха и таких высот. Поговаривали, что ее приняли на вооружение не потому, то она была лучшая, а потому что дали больше взятку…

— Задымление по фронту! На одиннадцать часов столб дыма.

Уордену хотелось посмотреть — но он ничего не видел и не мог видеть. Вот так вот лететь, не видя куда — предельно хреново.

… используем лебедку…

… нет корзины…

… черт с ним, с буем…

— Пять минут, готовность! Зеленый дым, зеленый дым.

Симмонс обернулся и показал изрядно струхнувшему ЦРУшнику большой палец. Сверкнул улыбкой — сейчас все решится.

— Вон они! На час!

— Посадочной площадки нет! Посадка невозможна!

— Стравливай трос! Стравливай трос, эвакуируем без посадки!

— Фиксирую!

Вертолет никак не мог зависнуть на одном месте.

— Зафиксировал. Лучше не получится.

— Три метра! Семь метров!

И тут пулеметчик что-то крикнул и открыл огонь. Пилот попытался снизиться, чтобы укрыться скалой — но это ему не удалось.

Милтон Уорден, и.о. начальника отдела по борьбе с коммунистической угрозой, только что проведший самую эффектную операцию по извлечению агента из лап Советов из всех, которые когда либо проводились советской разведкой — почувствовал сильнейший удар — и его ослепила ярчайшая вспышка. Навсегда ослепила.

* * *

Пилот головного Ка-29 увидел зависший вертолет странной, обтекаемой формы, похожий на акулу и … белого цвета, зачем белого!? Принимать решение времени не было, необычный вертолет, он не знал его характеристик и чем он вооружен. На его пилонах были подвешены по два блока тяжелых НУРСов — и он ударил НУРСами, прицелившись чуть выше. Он решил, что этот странный вертолет намного маневреннее его Камова и подумал — рядом скальная стена, осколки от разорвавшихся НУРСов повредят этот странный вертолет и заставят его совершить вынужденную посадку. НО получилось все по-другому. Американский пилот повел машину вперед и вверх — и один из НУРСов ударил по хвостовому оперению Сила взрыва была такова, что хвост Сикорского не просто повредило — его отрубило напрочь взрывом — и вертолет полетел на склон, метров с пятнадцати, если не двадцати…

И в следующее мгновение — по вертолету что-то ударило, ударило со свирепой силой и пилот советского вертолета вдруг почувствовал, что он куда-то летит… вверх летит?

Но почему вверх?

* * *

Майор Шрейвер. Прикрывавший высадку и видевший все от начала до конца понял — вот теперь они влипли по-настоящему. Эвакуационный вертолет сбит и сбита вместе с ним последняя надежда выбраться отсюда, из этих гребаных гор. Остается только подороже продать свою жизнь этим гребаным коммунистам.

Если так… не такая плохая смерть для солдата. Его отец работал на заводе Форда и умер от рака… он видел его в последние дни и тайно молил Бога, чтобы ему такой смерти не досталось. Его пытались спасти… но ничего не помогло, ни химиотерапия, ничего другого. Что касается его… он противостоял коммунистам во Вьетнаме, в Лаосе, в Камбодже, в Сальвадоре, в Никарагуа и еще в десятке других засранных местечек, в которых сражались и умирали такие как он. Не такая плохая смерть, вспышка — и все…

Он выстрелил… ага, пропал, гаденыш! Еще, еще… он толкнул капрала Гордона, лежащего рядом.

— Иди, помоги нашим! Может, кто-то спасся!

— Что, сэр?

Белый совсем. Жаль его…

— Мы никогда своих не оставляем!

Сколько осталось? В обойме. Он поставил свежую — никак не меньше семи. Хорошее оружие, надо рекомендовать на вооружение

Что, гады, боитесь?

Первый вертолет отваливал в сторону, выходил из боя, он не видел дыма, но знал что попал. Второй — заходил в атаку.

Ну, вот и все. Конец игры…

* * *

Залп НУРСов — вздыбил горный склон, полыхнуло пламя.

— Попал!

— Справа! Справа!

Дым от горящих вертолетов поднимался вверх, автоматическая пушка была нацелена прямо на бегущего по склону, уже не скрывающегося американца…

С. и!

Сунувшийся в пилотскую кабину прикомандированный, старший лейтенант государственной безопасности в одно мгновение оценил ситуацию

— Что, ох…и?! — гаркнул он — живым!

— Есть!

Пилот еще довернул вертолет — и снаряды многоствольной тридцатимиллиметровой пушки ударили много выше и правее бегущего американца…

* * *

Пока в афганских горах, в афганском приграничье — с нечеловеческой яростью рвали друг друга на куски, сражались и умирали люди — генерал Сергей Телятников сидел на первом этаже штабного здания базы в Кохате. Ему принесли чая и хлеба. Настоящего американского хлеба — белого, порезанного, упакованного каждый ломтик в отдельный пакетик с каким-то красочным изображением. Совсем не то, что советская ноздреватая, кислая, тяжелая черняшка.

Он не ел этот хлеб… он был сыт этим ощущением свободы. Почти с детских лет он был вынужден лгать, скрывать свои взгляды, скрывать свою сущность, то, какой он есть, какова его сущность. Но теперь он был на свободе — и мог быть самим собой.

* * *

В отличие от Телятникова — майор Баранец не был мыслителем — он вообще был очень приземленным человеком. Сейчас он сидел в соседней, запертой на ключ комнате (по приказу Уордена их рассадили в разные комнаты, чтобы не могли договориться) и думал о двух вещах. Первая — он не успел забрать из тайника некоторое количество золотых монет… может быть, американцы помогут… если уж он перешел на их сторону. И второе. Какой все-таки Телятников козел.

* * *

В это же время — где-то на территории Туркестанского военного округа прямо посреди дороги республиканского значения два тяжелых четырехосных транспортера растопырились на половину дороги. Сотрудники ВАИ объясняли раздраженных декханам что надо немного подождать, через двадцать — тридцать минут дорога освободится, солдаты батальона охраны залегли на обочине дороги, направив свои автоматы на все стороны света, солдаты из группы обеспечения пуска метались между аппаратами, выполняя команды взвинченных и раздраженных офицеров. Транспортеры уже были выставлены на опоры, похожие на крановые, ракетные блоки уставились ввысь. В каждом — находилось по шесть ракет РК-55 Рельеф, способных доставить боеголовку весом около 250 килограмм к цели, удаленной на 2600 километров от места пуска. В неядерном варианте это боевой системы использовалась более мощная чем обычно взрывчатка, так что эквивалент взрыва был куда выше 250 килограмм тротила. Такие ракеты Горбачев и Рейган предполагали сократить по Договору по ликвидации ракет средней и меньшей дальности вот только сократили самого Горбачева, а Рейган большую часть времени проводил в больнице в Бетезде. Единственную ракетную часть, вооруженную комплексом Рельеф перевели из Прибалтики, где она была никому особо не полезна — в Среднюю Азию в распоряжение даже не Туркестанского военного округа — а штаба войск особого назначения Экран. Потому что только этот комплекс вооружения — способен был доставить в течение нескольких секунд боевой заряд, равный по мощности 500-килограммовой авиабомбе в любую точку Афганистана с круговым вероятностным отклонением менее двух метров. После запуска — ракета была полностью автономна, не нуждалась ни в каком сопровождении и наведении, она летела повторяя рельеф местности на высоте всего в десяток — два десятка метров над землей и использовала для выхода к цели спутниковую карту местности, заложенную в память ее управляющего компьютера. Это было абсолютное оружие, от него было невозможно защититься, невозможно было нанести ответный удар, установки и расчеты находились на безопасной советской территории и официально — проводили программу летных испытаний.

Прошла команда — и двенадцать ракет, одна за другой вырвались на свободу, уходя на юго-восток к обозначенной цели.

* * *

Этот хлеб… Даже в нем — разница.

Американцы думают об удобстве. О человеке, который будет с этим соприкасаться, который будет это есть. Им не все равно.

В то же время у нас — каждый как будто хочет сделать как можно хуже, отомстить другому, который будет пользоваться этим, есть это — за свою нищету, убогость, неустроенность. Каждый — словно хочет вложить все свое недовольство в то, что он делает.

В этом — весь Советский Союз, весь совок. У нас есть нормальные ракеты, но нет нормальных машин. У нас рядом с космодромом, с ракетной частью — месят вековую непролазную грязь убогие колхозные грузовики. И все ревут лозунги, выходя седьмого на демонстрацию, а приходя домой — нажираются колбасой из праздничного продуктового набора и напиваются вдрызг выброшенной в продажу перед праздниками водкой.

И это он предал? И это то, что он должен оберегать от американцев? И это то, против чего мы воевали? Господи… да если поехать сейчас в ФРГ, а потом вернуться в Москву — то еще непонятно, кто победитель, а кто побежденный. Мы воевали за то, чтобы стоять в очередях, давиться пельменями в пивнушках и вместо настоящего немецкого пива — пить жидкую мочу, которую продают под видом Жигулевского и разливают в трехлитровые банки, потому что пиво есть, а тары под него нету…

В последний момент — генерал Телятников поднял голову, почувствовав неладное. Но ракета комплекса Рельеф — она хоть и дозвуковая, но все же летит на цель с солидной скоростью. И что не говори — пусть у СССР до сих пор не было нормальных автомобилей — но вот ракеты были…

Мэриленд, сельская местность. Конец июня 1988 года

Гас Авратакис ехал в какой-то машине. В машине без окон, без сидений, скорее всего — это был какой-то фургон. Мотор гудел, они ехали по каким-то улицам — останавливались и снова ехали, шум мотора изменялся. Каждый толчок отзывался болью в теле, было такое ощущение, что его долго и изощренно пинали…

Мысли шевелились медленно, гул мотора вызывал головную боль.

КГБ. Его похитило КГБ.

Он знал, что это невозможно — но это было так. КГБ — не рискнет совершить открытую антиамериканскую акцию прямо в центре Вашингтона, они хорошо понимают, чем это может обернуться для сотрудников их посольства и для людей, подозреваемых в сборе развединформации. Но когда-то совсем недавно — они никак не думали, что русские перебьют половину собственного КГБ и устроят государственный переворот. Однако же — устроили. Это даже не русские, в том, обычном смысле слова. Это сталинисты… чертовы отморозки, способные на все.

Гас Авратакис попробовал сесть. Сначала ему это удалось, но сильный толчок… очевидно, машина попала колесом в какую-то яму — бросил его обратно на пол. После второй попытки — он сел и прислонился спиной к стенке кузова.

Голова просто раскалывалась…

Так… какого хрена… Какого хрена он так одет?

Пистолет. Возможно, у него есть пистолет. Или какое-то другое оружие. Так он — хотя бы что-то сможет сделать. Или — что-то, чем он сможет вскрыть замок дверцы фургона изнутри. Пусть полиция разбирается…

Сколько времени его уже возят? Сколько часов … или дней назад его похитили?

После того, как его вырубили — прямо в здании Пентагона — он пришел в себя в какой-то комнате. Обитой мягким материалом и с лампочкой за толстым стеклом. Это была психушка.

Его кормили, передавая еду и воду через кормушку. У него была кровать и был толчок. И больше ничего не было — кроме бесконечно тянущегося времени. Именно в таких местах понимаешь, что время бесконечно…

Он сунулся в карман, в одном из них он обнаружил мелочь, немного бумажных денег, свой пропуск в ЦРУ — пластиковую карточку без фотографии. В другом кармане он обнаружил еще деньги, ключи от машины, права и какую-то яркую карточку. Тупо уставился на нее, пытаясь понять, какого хрена она ему была нужна.

Машина свернула куда-то. Начало трясти сильнее, намного сильнее. Видимо — ехали где-то по сельской местности.

Форт Ливенуорт[182]?

Гас Авратакис пополз к кабине машины. Доползя, забарабанил кулаком… забарабанил, это, конечно, сильно сказано.

— Долбанные козлы!

Никто, конечно же, не отозвался…

Так, они ехали еще минут двадцать, как минимум, потом машина свернула куда-то, ее еще раз тряхнула как будто она переезжала через придорожную канаву и остановилась. Все, что смог сделать Гас Авратакис — это перевернуться на живот, зажать в кулаке ключи от машины, превратив их в некое подобие ударного оружия.

Машинка остановилась.

Сейчас…

Щелкнул замок — он открывался только снаружи. Дверь с металлическим лязгом отъехала в сторону, мощный луч фонаря ослепил его.

— Мистер Авратакис. Не делайте глупостей, директор Уэбстер поручил нам привезти вас сюда…

* * *

Это была ферма. Небольшой, тщательно скрываемый полигон в сельской местности, раньше тут и в самом деле была ферма — но ЦРУ обосновалось тут лет сорок назад. Тут готовили еще тех парней, которым предстояло прыгать в лапы нацистам в оккупированной Европе.

Его привели в порядок как смогли — накормили, отмыли, его осмотрел местный врач. Несмотря на то, что тело болело как будто его пинали ногами, при осмотре ни гематом, ни ушибов ни переломов не обнаружили. Зато — обнаружили небольшие темные точки — следы электродов — и следы неизвестного наркотика в крови. Ему вкололи наркотик и пытали электрическим током. Он ничего не помнил про это, возможно — в еду ему подмешали какую-то дрянь и он все забыл. Проект МК-Ультра, модификация сознания.

И все это — делали федеральные служащие, военнослужащие армии США. Просто так, даже без особого повода. Чисто покуражиться и показать власть…

Судя по датам — они его допрашивали девятнадцать дней.

Еще через три дня, уже под вечер — появился директор ЦРУ. Кортеж из трех машин, тот самый бронированный Кадиллак — «бегемот», правительственные номера. Замыкающим шел фургон с тонированными до черноты окнами, раньше его не было. Видимо, разногласия между различными силовыми структурами США дошли до своего пика… своих уже боялись больше, чем чужих.

Авратакис уже перегорел… первый день он всерьез думал о том, как раздобыть пистолет, выбраться отсюда и подстрелить Вебера. Он не был дураком… уже понял, кто его подставил… раз за разом подставлял…

Ферма — расположена в очень красивом месте, те, кто был в России говорят — что очень похоже на среднюю полосу России. Холмы, перелески. В этих местах когда то жили фермеры, сейчас — все окрестные фермы были куплены либо высокопоставленными сотрудниками ЦРУ, бывшими или действующими, либо их друзьями. Хозяйство если и вели — так только для вида, для себя или для избирателей. Многие разводили лошадей.

День клонился к закату. Отяжелевшее, побагровевшее от усталости солнце — клонилось в лесок на горизонте. С востока — уже наступала тьма…

Люди директора разошлись по сторонам, обеспечивая безопасность. Сам директор, одетый в несколько неуместный сейчас, длинный теплый плащ — подошел к Гасу Авратакису, сидящему на небольшой самодельной скамейке сбоку основного корпуса. Растущее рядом дерево давало хорошую тень…

— Я присяду?

Авратакис пожал плечами

— Пожалуйста, сэр.

Судья несколько неловко присел. Долгие годы сидячей работы давали о себе знать не лучшим образом.

— Сразу обрисую ситуацию — не стал лукавить он — в Афганистане большие проблемы. Очень большие. Сегодня было совещание. Всю грязь — замели под ковер. Как вы себя чувствуете?

— Еще пару дней пыток выдержу.

— Есть работа. Настоящая, серьезная. В очень серьезном месте. Вам лучше на какое-то время уехать из США и это место — подходит как нельзя лучше для летней прогулки.

— Италия?

В Италии было неспокойно. Впрочем, там всегда было неспокойною Волну террора, поднятую красными бригадами только удалось сбить — как произошел подозрительный взрыв на вокзале в Риме, стоявший жизней нескольких десятков человек. И все закрутилось вновь.

Судья отрицательно покачал головой

— Неужели Ливия?

— Бейрут.

Несмотря на всю свою выдержку, Авратакис вздрогнул.

— Там сейчас спокойною Относительно спокойно. Но у нас там назревает проблема и нужен надежный человек, который возьмет дело в свои руки. Человек, которому не впервой бывать в переделках и который не боится испачкать свои руки.

— Спасибо, сэр.

— Перестаньте, Гас. Дело верное. Нам сейчас нужно что-то, чтобы восстановить свою репутацию после Пакистана. В Ливане уже давно нет гражданской войны, но есть великолепные возможности для работы. Тот, кто их использует, поднимется на самый верх.

— Да, сэр.

Судья хлопнул своего помощника по плечу

— Вот и отлично. Сейчас вам поднимут в комнату материалы. Два дня на изучение и вы вылетаете в Бейрут. И не забудьте крем для загара.

Довольный своей удачной шуткой, судья Уэбстер поднялся со скамейки.

— И да… Хочу, чтобы вы знали. Именно майор Вебер — позвонил нам и сказал, что с вами произошло. Не сразу, но сказал. Видимо, у него тоже было… в каком-то смысле связаны руки. До связи. Жду хороших новостей из Ливана…

Гас Авратакис проводил взглядом отъезжающий кортеж. Потом — плюнул ему вслед…

Финляндия, пограничный переход. 11 сентября 1988 года

Охвостье проигранной войны…

Кейт Раш, бывший резидент ЦРУ в Гонконге, один из опытнейших полевых офицеров вспомнил эту фразу, так сказал заместитель директора ЦРУ по операциям, когда он прибыл в Сайгон в конце семьдесят третьего. Фраза разлетелась по управлению. В те дни — американцы ничего не хотели слышать, наступила эра озлобленности, взаимных обвинений и предательства. Ветераны этой войны бросали свои медали на ступени Конгресса, Отделение общей разведки ФБР сбивалось с ног, пытаясь отслеживать резко возросшую активность советской разведки, правительство держалось на чертовых соплях. Вторжение в Камбоджу давно провалилось, перекрыть тропу ХоШиМина не удавалось. Визит ЗДР был последним актом, последней попыткой продлить агонию этой войны: речь шла о нескольких мощных диверсионных ударах, направленных на ликвидацию правительства Северного Вьетнама — этакий Феникс[183], только в более масштабном варианте. Но приехав в Сайгон он не увидел никого, кроме южновьетнамских шишек, спешно запихивающих в чемоданы все, до чего только можно дотянуться. Вот он тогда и сказал — охвостье проигранной войны…

Несколько антрацитно-черных, совсем новых автомобилей Шевроле Каприс Брогэм — неслись на восток по трассе Е10/М105 Хельсинки — Санкт-Петербург — Москва. Семь седанов и два универсала, который в стандартном варианте может вместить восемь взрослых. Замыкал колонну большой, белый, с тонированными до черноты стеклами Шевроле Субурбан, единственный в посольстве в Финляндии, скорость он держал с трудом из-за бронирования — но держал. Скорость держали под сотню — машины были новые, и на них была новая резина, в кювет не улетишь. Мелькали деревья — в основном вечнозеленые ели и сосны, но были и тополя с липами, небольшие заправки со знакомыми логотипами, небольшие, сделанные из бревен кафе, в которых можно было перекусить здоровой и легкой пищей, не то что американские гамбургеры. Людям, которые ехали в этих машинах — на перекус не было ни времени, ни желания.

Хотя бы потому, что если ты получишь пулевое ранение, то лучше получить его на голодный желудок.

Переговоры об обмене — шли долго и трудно. Сначала — американцы никак не могли поверить в то, что их обманули, завлекли в ловушку и требовали передать им в числе прочих Джейкоба Шифта. На то, чтобы убедить их в гибели Шифта — потребовалось два с лишним месяца. Потом — долго подыскивали формулу обмена — американцы никак не хотели отдавать Олдриджа Эймса, только что приговоренного к смертной казни на электрическом стуле. Потом — они потребовали включить в число обмениваемых лиц генерала Дмитрия Полякова, арестованного за измену Родине и Александра Яковлева, бывшего члена Политбюро ЦК КПСС, арестованного за то же самое. Американцам сказали, что обмен и так идет неравный: выживших в жестоком бою в Афганистане американских спецназовцев было четверо и менять их — советская сторона предложила на одного Эймса. У КГБ был план — объявить о трудностях с обменом через своих доверенных лиц с тем, чтобы информация дошла до американской общественности: пусть американские граждане узнают о том, как американское правительство отвергает план выпустить в обмен на шпиона — четверых попавших в плен американских солдат. Американцы изначально вообще требовали отпустить спецназовцев Дельты как условие начала переговоров — наглость это второе счастье, конечно, но такой наглости удивились даже много повидавшие сотрудники представительства СССР при ООН, через которое и велись переговоры. Лица, незаконно, без объявления войны, напавшие на военнослужащих другого государства на территории третьего — они даже под Женевскую конвенцию не подпадали, потому что отказались даже назвать свои имена. По Женевской конвенции таких вообще можно было расстрелять на месте — но советские забрали их на свою территорию, подлечили и предлагают на обмен. В конечном итоге — сошлись на том, что дополнительно отпустят и оставшегося в живых изменника Родине, дезертира из воздушно-десантных войск, лейтенанта Бурю. Пятеро — на одного. Нормальный обмен.

Долго подбирали место для обмена. Обычным для такого рода сделок был чекпойнт Чарли в Берлине — но русские почему-то наотрез отказались меняться там. Планировали границу Австрии и Венгрии — но тут почему-то отказались австрийцы, только этого им и не хватало. Не подошла и граница ФРГ и Чехословакии. И лишь Финляндия, небольшая страна, относящаяся к западному миру, но граничащая с СССР и извлекавшая немало выгод из своего положения — согласилась принять обмен на своей территории.

Их было тридцать шесть человек, не считая водителей машин, которых взяли из посольства. Восемь морских львов, которые прилетели сюда рейсом САС с промежуточной посадкой в Стокгольме — охрана и конвой Олдриджа Эймса, который только позавчера был освобожден из тюрьмы. Морские пехотинцы, более двадцати человек, которые прибыли в Финляндию под видом смены охранников посольства — они и впрямь были морскими пехотинцами, но не охранниками посольства, а группой DAT, Direct Action Team, группой прямого действия, спецназом морской пехоты. И сам Раш, которого и поставили отвечать за обмен. Каждый из американцев был вооружен доставленной сюда дипломатической почтой автоматической винтовкой или короткоствольным пистолетом-пулеметом, в багажниках машин дожидались своего часа ротные пулеметы. Русские в Финляндии действовали почти открыто, точно так же, как американцы в Мексике. Финны поставляли в СССР очень многое, начиная от резиновых сапог и плащей, заканчивая сантехникой — а еще больше грузов закупалось СССР и приходило через финские порты. Они то и дело обгоняли идущие с большой скоростью огромные фуры, идущие в сторону советской границы, а некоторых из них белыми буквами было написано — Совтрансавто. Крыша КГБ, любой оперативник ЦРУ это знает. Раш не исключал возможности, что одна из фур сейчас остановится и из полуприцепа на дорогу выскочат люди в черных масках и с автоматами — спецназ КГБ, подразделение Альфа. Не исключено, что советские лгали им с самого начала, никого в живых не осталось, и они просто хотят заманить их в ловушку, устроить бойню на границе. Финны — отправят по этому поводу ноту и забудут через десять минут.

— Вы знаете Кейт, что до первой мировой войны Финляндия принадлежала русским — внезапно спросил Олдридж Эймс с соседнего сидения.

Рашу не хотелось разговаривать с этим предателем. Но он — внезапно даже для себя самого спросил

— И что?

— Да так. Ничего…

Раш не испытывал такой уж ненависти к Эймсу — хотя ненавидел, понимал, какой вред причинил этот невысокий, занюханный очкарик. Размер вреда не установили до сих пор — но уже сейчас было понятно, что он превосходит все, что было до этого. Провалена вся разведывательная сеть в странах Восточного договора, в том числе и агенты, которые работали по двадцать лет и были первой оборонительной линией. Если русские решат нанести удар — то они узнают об этом только тогда, когда НОРАД предупредит их о ракетах…

А то, что должно было произойти сейчас на пограничном переходе между СССР и Финляндией — банальная, сухая процедура. Если он попадется — его так же на кого-нибудь обменяют. Потому что так принято…

* * *

— Десять миль! — сказал передний пассажир головной машины, посмотрев на карту

— Внимание.

— Внимание всем позывным! — продублировал пассажир в рацию приказ Раша — начинаем операцию, повторяю — начинаем. Рации на прием!

Автомобильный поток густел, перемигивался красными стоп-сигналами. Пограничный переход с финской стороны должны были перекрыть полицейские примерно за милю до самого перехода, полностью остановив движение…

Машины — пересекли разделительную линию. Дорога, ведущая в Советский союз была широченной, это были не одна дорога, а две, одна рядом с другой, они разделялись разделительным газоном безо всяких бордюров шириной не меньше пятидесяти футов. Одна за другой — американские машины на скорости пересекли разделительный газон, уходя налево, на встречную. Встречная — была полностью свободна, ни одной машины — русские тоже перекрыли движение со своей стороны. В каждую сторону — было по три полосы движения, разметки не было, никаких знаков тоже не было. С обеих сторон от дороги был лес, дорога петляла и не просматривалась полностью.

Водитель головного Шевроле врезал по газам — американская колонна понеслась мимо скопившихся на границе грузовиков. Скорость росла… пятьдесят миль… шестьдесят… семьдесят…

* * *

Финская полицейская машина с мигалками, перекрывающая дорогу. Голая трасса, поворот — и вдалеке — погранпост и переходами. Серый, бетонные здания, серые, домиком, крыши…

— Вижу исходную. Вижу исходную… — доложила головная машина.

— Фаза два.

— Начать фазу два, начать фазу два.

Четыре машины проехали вперед, свернули. Четыре — остановились на обочине противоположной полосы, не возвращаясь на свою. В них было основное вооружение — пулеметы М60Е3 и снайперские винтовки. В них же ехали бойцы разведки морской пехоты, которые должны были прикрывать их во время обмена. Среди них было несколько опытных снайперов из Куантико.

Головная часть колонны — продвинулась до самого перехода. Остановилась — в сотне футов от нейтральной территории.

Русские уже прибыли — всего три машины. Три черные Волги непривычного вида, с квадратными фарами и хромированными радиаторами, ощутимо уступавшие по размерам Шевроле — и это при том, что в США Шевроле считались машинами дешевыми, а Волга в СССР — была самой дорогой и престижной машиной из всех.

Они живут в нищете и фактически в рабстве у государства — но при этом они убивают всех, кто пытается помочь им освободиться…

Советский — улыбнулся и передал финскому пограничнику глухую сумку — авоську. Финн — сразу деликатно отошел, оставив американца и русского наедине. В сумке что-то стеклянно звякнуло — видимо, водка.

— Добрый день, товарищ — поздоровался по-русски Раш

— Добрый день — по-русски же откликнулся сотрудник КГБ — а я вас знаю…

Раш удивился — замечание явно было непрофессиональным.

— Откуда?

— Вы работали в Гонконге. Я — тоже.

Понятно…

— Поэтому вас и послали на обмен?

— Нет, я просто оказался под рукой и мне приказали. У вас разве не так?

— Наверное, так… Какова процедура?

— Полагаю, не стоит отклоняться от обычной. У нас пять объектов, у вас один. Я сейчас приведу одного из американцев, он подтвердит, что с нашей стороны все участники обмена на месте и останется с нами. Двое из объектов для обмена с нашей стороны нетранспортабельны, мы вынесем их сюда на носилках, по одному, вы удостоверитесь в их личности и заберете их. Первого на носилках вы забираете просто так, затем вы выводите человека, который нужен нам. Мы передаем вам второго нетранспортабельного. Вы подводите нашего человека сюда, и он стоит с нами. Затем — мы выводим последних двоих с нашей стороны, как только они подходят сюда — вы передаете нам нашего человека, а мы вам — оставшихся своих. И все вместе отступаем к машинам. Устроит?

Раш помолчал, переваривая.

— Сколько человек будет на пятачке? С нашей стороны и с вашей?

— С нашей — двое. С вашей, если не возражаете, один человек. Мы двое — не в счет.

— Почему с нашей стороны только один человек?

— Потому что с вашей стороны будут стоять два человека, которых мы обмениваем. И предатель, которого мы отпускаем.

— Они не в счет.

— Почему? Они прошли специальную подготовку.

— Они безоружны.

— Сэр, при их захвате погибли советские солдаты, мы считаем, что они чрезвычайно опасны. Следовало бы потребовать расчета один к одному, мы предлагаем один к двум. Это честная игра…

— Хорошо. Договорились?

Они с русским пожали друг другу руку

— Только маленький нюанс. Мы ведь не оговаривали, кто именно должен быть на пятачке, верно…

— Верно — настороженно подтвердил русский

— В таком случае — я буду сидеть в машине, а меня заменит офицер, который лично знает обмениваемых. Он и произведет идентификацию.

В глазах русского на какой-то момент мелькнула растерянность, потом он криво улыбнулся

— Пусть будет так…

И еще раз протянул руку — уже в знак уважения…

* * *

Стафф-сержант Эндрю Гордон, снайпер Корпуса морской пехоты США[184] — по его мнению, это было высшее звание, какое только может быть у военного — легко и быстро шел по пограничному финскому лесу. Лес был в основном хвойный, хотя попадались и лиственные деревья, за ним никто не ухаживал — пограничная зона как-никак и хворост тут собирать некому. Этот лес был гуще, чем в Квантико, штат Виргиния, где они базировались, и где он стал снайпером-разведчиком КПМ, и это было плохо — придется выходить к самой дороге. Но это и не джунгли — во время полевых занятий в зоне Панамского канала он подхватил какую-то тропическую заразу, какого то паразита и пять месяцев пролежал в госпитале, избавляясь от него.

В деревьях забрезжил просвет. Они сделали круг и выходили к дороге.

Стафф-сержант повернулся и встретился взглядом со своим вторым номером, капралом Дином Клайдом. Второго номера — снайперы выбирали себе всегда сами, потому что второму номеру они доверяли собственную жизнь. Уроженец бедного квартала Детройта служил в десятой горной дивизии легкой пехоты, они познакомились на ученьях. Сержанта он привлек тем, что горнострелки умели бесшумно передвигаться и еще — он привык носить с собой большое количество снаряжения, не стонать и не жаловаться. Стафф-сержант пообещал капралу избавить его от надменных «офицеров и джентльменов», которые только и искали повод его вздрючить, обеспечить пивом и не слишком доставать по мелочам — в Морской пехоте вообще на мелочи мало обращали внимания, если и доставали то по-крупному. Капрал с радостью согласился на эту сделку и сейчас, присев за стволом большой сосны — вопросительно глядел на своего командира и первого номера. Тонкий ствол новенького М249 — был направлен в сторону дороги…

Только идиоты пускают своего второго номера вперед. Пулемет при переходах — основное огневое средство их группы, если капрал первым примет на себя удар и погибнет — то потом, скорее всего, изловят и самого стафф-сержанта, а солдаты снайперов в плен не брали. А вот если пулеметчик уцелеет при нападении и откроет прикрывающий огонь — у первого номера всегда есть шанс удрать. К тому же — кто знает лес и его приметы лучше, чем опытный снайпер…

Стафф-сержант показал ему на пальцах — опасность впереди, двигаемся медленно и ползком. Капрал кивнул. Опустив на лицо сеть — довольно плотную, надежно прикрывающую наскоро измазанное камуфляжным кремом лицо — стафф-сержант лег на землю и уверенно пополз вперед.

* * *

Раш вернулся к машинам — тюлени настороженно смотрели на него. Сочетание расслабленности и постоянная готовность к броску, бегающий взгляд. Настоящие профессионалы.

— Я останусь здесь. Капитан Ла Саль пойдет вместо меня. Вы помните обмениваемых?

— Да сэр, мы прошли инструктаж.

— Русских будет там двое, не считая того, с кем я разговаривал только что. С капитаном — пойдет кто-то из вас, по вашему выбору. Раскрывать вашу принадлежность к флоту категорически воспрещаю. Обмен будет происходить следующим образом… — ЦРУшник рассказал о правилах обмена и предупредил — не стреляйте первыми. Ни в коем случае.

— Да, сэр. Можно идти?

— Идите. Удачи…

— Дивер, со мной.

— Есть.

Раш сел во вторую машину колонны, на заднее сидение. Двое американцев медленно, рассчитывая каждый шаг, направились навстречу русским…

* * *

Связи не было. Все понимали, что рядом советская граница, русские будут прослушивать связь, даже засекреченную. Если им что-то не понравится — просто откроют огонь. Поэтому — рации были, но они были поставлены только на прием, для приема экстренных сообщений. Они были достаточно профессиональны для того, чтобы действовать без командования. И достаточно сыгранной командой, чтобы понимать, что собирается делать другой — без слов.

На самый обрез лесополосы — здесь он был резкий, без кустарниковых зарослей, граница — они не решились выходить. Стоит сделать одну, только одну ошибку — и из охотника ты превратишься в добычу, дичь. Стафф-сержант еще сопляком умудрился побывать в Бейруте в составе миротворческого контингента и знал, как быстро это происходит: секунда — и на прицел берут уже тебя. После Бейрута — он четыре месяца провалялся в госпитале и именно тогда — решил стать снайпером.

А все же лес здесь хороший…

Стафф-сержант замер — дальше идти было нельзя. Слишком открыто…

Сектор обстрела — не то, чтобы хорош, но и неплох. Сильно мешают постройки пограничного поста, они довольно капитальные и единого сектора обстрела, как такового нет — есть несколько небольших секторов. В обычных обстоятельствах — позиция ни хрена не годилась, надо было искать другую. Но искать другую — времени не было, гражданские идиоты из ЦРУ сделали большую ошибку. Надо было выслать морских пехотинцев заранее с тем, чтобы они могли без лишней спешки и суеты выбрать позицию, распределить сектора огня, обозначить ориентиры и сделать все остальное, что положено делать в таких обстоятельствах. Возможно — даже рискнуть и перейти границу, чтобы нанести удар с неожиданной точки.

— Готов, сэр… — доложил второй номер

— Давай.

Второй номер — разложил фотографический штатив, умостил его на земле, положил туда, где должен быть фотоаппарат маленький мешочек с песком — и снайпер аккуратно уместил на нем свою винтовку.

— Дальность?

— Сейчас, сэр… 460. Ориентир — советский флаг.

Флаг — это хорошо. Просто отлично даже — флаг. Флаг — это отличный способ узнать, какой ветер в районе цели. Ветер был средний, двенадцать — пятнадцать футов в секунду, ровный, не порывистый — судя по поведению флага. Сам флаг яркий, алое пятно — отлично просто, прекрасный, бросающийся в глаза ориентир.

Снайпер подрегулировал прицел — и был вознагражден превосходным, четким изображением цели, разделенной на четыре части тонким перекрестьем с делениями…

— Готов — сказал снайпер

— Итак… — второй номер смотрел в подзорную трубу, перечисляя цели — дружественные войска, четыре транспорта, пять единиц — левее сто. Нейтральные силы… два, наблюдаю двоих… вооружены АК-47, в районе ориентира. Враждебные силы — три транспорта… четыре… пять единиц, правее семьдесят от ориентира. Повторяю — враждебные силы, наблюдаю пять единиц, три транспорта. Линия огня частично перекрыта строениями.

— Вижу… — отозвался снайпер.

И еще черт знает сколько ублюдков — могут прятаться в здании пограничного пмоста красных. Само здание — кстати, солидно сделано, кажется из бетона, русские строят капитально, в расчете на зиму. Это у нас — не то что пулей, в Калифорнии в дешевых домах стену ножом пробьешь. А здесь ни хрена не пробьешь, капитальное строение, считай — готовая огневая точка.

— На русских бронежилеты, автоматические оружие… укороченные автоматы типа наших Коммандо. Шлемы… да, на них шлемы. Голова защищена.

Серьезные ребята.

— Снайперских винтовок, пулеметов, гранатометов не вижу, видимо это силы правопорядка…

Перекрестье прицела остановилось на вышедшем из-за угла здания, видимо таможенного поста молодом парне, в зеленой фуражке и с автоматом Калашникова.

— Правее. Три — пять от ориентира. Угол здания.

— Черт… вижу. Еще один.

Солдат осмотрелся и встал лицом в стене, надеясь что его никто не видит. По стене — ударила тонкая струя.

— Парню сильно приспичило, черт бы его побрал…

— Хорош болтать. Передавай, в здании поста солдаты пограничной стражи, вооружены автоматами, зеленые фуражки. После этого — начинай осматривать лес с противоположной стороны. Я уверен, что эти ублюдки поставили там засаду.

— Пеликан — я Глаз один, позицию занял. В здании пограничного поста солдаты КГБ, мы как раз видим одного, справа от здания, за углом. Справляет малую нужду. Вооружен автоматом АК-47. Идентификация — зеленые фуражки, как поняли, зеленые фуражки…

* * *

Коммунисты оказались не такими страшными, как их представляли по рассказам офицеров учебного центра. В Коронадо — царил самый настоящий культ «Убей красного». Любое учебное задание начиналось с описания того, что натворили красные, и что предстояло исправить. В учебные классы приглашали ветеранов Вьетнама, и они рассказывали, что вытворяли красные. Приглашали и эмигрантов из СССР — но они были менее убедительны. Наконец одна из самых неприятных частей курса подготовки — умение сопротивляться допросам — проходило в специальном месте, которое было построено по рассказам выживших пленных как вьетконговский лагерь. В этом лагере — будущих тюленей держали несколько дней и пытали люди, одетые во вьетконговскую и советскую полевую форму, носящие русское оружие и говорящие на языке, который они считали русским (чаще всего это был украинский или хорватский). Такое — не забывалось…

Но этот русский — оказался примерно таким же, каким мог быть не слишком преуспевающий адвокат или какой-нибудь клерк. Капитан Ла Саль понял, почему русские так опасны, и почему их постоянно призывают к бдительности. Синий костюмчик, немного не в тон подобранный галстук, прическа полубокс, проседь в волосах. Этот парень мог сидеть за соседним табуретом у стойки бара — и он ни в жизнь не заподозрил бы, что это русский.

Капитан остановился в паре метров от русского и утвердительно кивнул — можно вести. Русский сделал какой-то знак рукой.

Из здания советской таможни вывели парня, одетого в какой-то дешевый обтрепанный костюмчик — такой можно приобрести по каталогу посылторга с большой скидкой. Парень был в рубашке, светло-голубой, но без галстука и двое парней, одетых лишь немного получше вели его чуть ли не под руки. Под руки они его не держали — но задавали направление движения. В руках — у них были черные чемоданчики. Вспомнилась старая шутка — Советы не имеют ядерных бомб в чемоданчиках, потому что не располагают технологией производства чемоданов.

Плохая, неуместная шутка.

Русские были оба как на подбор — примерно под метр восемьдесят и полноваты. Присмотревшись, тюлень понял, в чем дело. Бронежилеты! Бронежилеты, поддетые под рубашку и галстук. Это не их одежда, она подобрана наскоро и для того, чтобы не стеснять движения, вот почему она так мешковато сидит.

В чемоданчиках, наверное, автоматы. Он видел такие — на отработке совместных действий с агентами Секретной службы.

Русские остановились на той же невидимой линии, на которой стоял русский переговорщик. Бедняга, которого обменивали — не стоял на ногах.

— Что вы с ним сделали? — спросил капитан.

Русский улыбнулся.

— Мы дали им выпить водки, — ответил он по-английски, — согласитесь, это не нарушает нашей принципиальной договоренности, что обмениваемым не должен причиняться какой-либо вред в процессе обмена.

Командир группы боевых пловцов внимательно посмотрел на пленного, на всякий случай достал фотокарточку и сравнил. Совпадает… Капрал Тим Гордон, к гадалке не ходи. Принюхался… судя по запаху, русские не поскупились. Обмениваемый едва держался на ногах, ни о каком активном сопротивлении не могло быть и речи.

— Ваше имя.

Американец не ответил. Наркотики?

— Смирно, капрал!

Привычный рык оказал на капрала несколько отрезвляющее воздействие, он попытался принять уставную стойку, хотя и очень условно.

— Ваше имя, капрал.

— Гордон, сэр… Из…

У парня хватило ума не сказать.

— Дальше другие пленные. Кто их будет носить?

Русский пожал плечами.

Кое-как договорились — из-за того, что русские накачали обмениваемых водкой, процесс усложнился. Таскать должны были они, пленные, но сейчас об этом не могло идти и речи — хорошо, если они дойдут до машины. Договорились на компромиссный вариант — до нейтральной полосы носилки тащат русские, до американских машин — один американец и один русский. Все понимали, что находятся под десятками стволов — и благодушия это не прибавляло…

* * *

— Сэр, она из снайперских пар передала — в здании пограничного поста солдаты пограничной службы. Мы их не видим, но они засекли одного, вышел поссать. У них автоматы АК, опознание — по зеленым фуражкам.

— Черт бы их побрал…

Раш напряженно смотрел вперед за обменом. Он уже почти закончился…

— Пошли, Кейт — сказал Эймс — кажется, настал наш черед.

Кейт Раш мрачно посмотрел на Эймса. Только сейчас он понял, насколько опасен этот сукин сын. Хладнокровен, умеет себя держать и не испытывает ни малейшего раскаяния за то, что он предал страну, предал своих коллег, предал агентов, которые рисковали жизнью в борьбе против советской карательной машины. Все считали его не слишком то далеким человеком. Любителем выпить — мол, природа отдыхает на детях. Не самый острый нож на кухне — но резать вполне в состоянии. Теперь же оказалось, что лучше бы он пронес атомную бомбу в Лэнгли…остались бы целы агенты, основа любой разведки. Сейчас — их лавочку впору закрывать и им больше никто не поверит — тем, у кого так просто проваливается ВСЯ агентурная сеть, плод сорока лет работы — уже никто и никогда не поверит.

Раш дотянулся и отстегнул наручник. Олдридж Эймс начал массировать затекшее запястье, улыбаясь.

— Олли…

— Да?

— Ты понимаешь, что ты настоящий негодяй, а?

Эймс нагло улыбнулся

— Знаешь, Кейт, мне интересно, кто-нибудь и когда-нибудь задумывался над тем, кому нужна нахрен наша работа? Наши секреты, за которые мы трясемся. Никому кроме таких же, как мы идиотов, они нахрен не нужны. Я просто нашел покупателя на товар, который никому кроме русских не нужен. Мысли масштабно, Кейт

Рашу составило большого труда не двинуть мерзавца по физиономии.

— Давай!

Тюлень, который сидел на правом переднем — вышел, открыл заднюю дверь.

— Пока, Кейт. Передавай привет в Лэнгли…

* * *

Перетащили обоих тяжело пострадавших бойцов Дельты, для каждого была машина — универсал, переоборудованная в импровизированную скорую. Можно было сдавать назад, но об этом не могло быть и речи. Русские могли психануть и открыть огонь.

Появились двое последних советских заложников — американец и русский. Русский выглядел более крепко державшимся на ногах — видимо, они более привычны к серьезным возлияниям, своего американского коллегу он почти тащил. На лице у него были синяки, губа разбита.

Черт, парень, да ты настоящий счастливчик… — подумал командир американской группы тюленей, смотря на русского — ты даже не представляешь, как тебе повезло. Тебе дважды — удалось уйти живым из этого ада, выбрать свободу. Мало кому повезло как тебе, можно сказать, что ты дважды родился. Русские безжалостны к предателям.

— Расходимся.

Русский кивнул. Раш сделал два шага — и оказался на стороне русских Его ждал социалистический рай и медленное угасание в нем. Возможно, это самое тяжелое наказание для этого сукина сына — увидеть своими глазами, за что он сражался. Говорят, что кто-то из британских разведчиков, бежавших из СССР, сошел с ума…

* * *

Кроме американских снайперов морской пехоты, занимавших в тот день позиции в перелеске — там же был и единственный снайпер ВМФ, капитан Джек Миллер, снайпер — инструктор, временно прикомандированный от Отрядов[185] к центру испытания надводных вооружений в Крейне, Индиана. Этот центр, расположенный в тихом, ограниченном для посещения месте, во время и после Вьетнамской войны выдал немало новинок вооружений, в том числе и не только для надводных сил флота. Из всех четырех родов войск[186] — военно-морской флот был самым продвинутым в области передовых технологий и всегда был на самом острие технического прогресса, опережая в этом даже военно-воздушные силы.

Первые винтовки калибра 12,7 миллиметра под патрон Браунинга появились в отрядах SEAL еще под конец вьетнамской войны. Они были заказными и делались по схеме старых, однозарядных винтовок времен охоты на бизонов, так называемых Шарпс-Баффало, естественно, с поправкой на мощность патрона. Уже во Вьетнаме была выявлена потребность в более мощной, чем обычная снайперской винтовке. Она должна была применяться для поражения стрелков в серьезных укрытиях, уничтожения с безопасного расстояния расчетов группового вооружения, наконец — дальней снайперской стрельбы. Однако, армия ничего не хотела знать — Соединенные штаты Америки уходили из Вьетнама и большое количество многообещающих разработок так и осталось на бумаге либо в опытных экземплярах.

Считается, что винтовку RAI500 создали по заказу армии США в начале восьмидесятых — но это не так: в восемьдесят втором она уже была на вооружении снайперов SEAL и морской пехоты США, действующих в Бейруте. Ее начали разрабатывать во второй половине семидесятых годов по заказу военно-морского флота и корпуса морской пехоты США: армии в то время было совсем не до новых разработок. Морякам и морским пехотинцам понадобилась простая и дешевая винтовка, предназначенная для того, чтобы расстреливать плавающие в воде морские мины. Калибр ее — выбирали исходя из двух соображений: во-первых мина должна была гарантированно сдетонировать после попадания пули, во-вторых — патроны такого калибра должны были быть на снабжении ВМФ США и снабжение ими снайперов не должно было представлять особых сложностей. Исходя из этого выбрали калибр 12,7*99 Браунинг — этот калибр был хорошо известен флоту, так как под него были пулеметы и устаревшие зенитные установки. Винтовка требовалась максимально простая, требований по скорострельности не выдвигалось — поэтому, ее сделали однозарядной. Снайпер доставал затвор, крепил на специальные пазы патрон, вставлял затвор с патроном обратно в винтовку, закрывал его и стрелял. Все. Такие винтовки выпускались довольно большой серией — они должны были быть на каждом корабле, так как морские мины угрожали всем.

И только в начале восьмидесятых, когда Корпус Морской Пехоты США вошел в Бейрут с миротворческой миссией — стало понятно, что эти винтовки можно применять не только для подрыва морских мин. В Бейруте продолжалась вялотекущая гражданская война, в городе не было ни дня без снайперских атак. Бои в Бейруте были первыми в истории боями в городе с высокоэтажной застройкой. Город был разорван на части, контролировался различными бандитскими и полубандитскими формированиями, если на территории, которую они контролировали, были высотные здания — они моментально превращались в огневые точки. Наносить удары артиллерией и авиацией по ним было невозможно — в городе продолжалась жизнь, погибли бы гражданские. Одним из самых страшных мест в Бейруте была башня Мюрр, сорокаэтажный небоскреб-свечка, который выстроили, но не успели отделать, потому что в стране началась гражданская война. Он был расположен так, что с него полностью простреливалась значительная часть города, дистанции для стрельбы с него были от километра и больше. Были дистанции и поменьше… весь город был перекрыт баррикадами из бетонных блоков, брошенных машин, оттуда часто велся огонь, требовалось оружие, которое могло бы пробить кирпичную стену и убить сидящего за ней стрелка и с которым — можно было бы вести дуэли со снайперами. Только тогда — армия США узнала про наличие в арсеналах флота винтовки калибра.50 и инициировала программу SASR — снайперская винтовка специального назначения калибра 0,5 дюйма. А морские пехотинцы в Бейруте — уже были вооружены такими винтовками, они действовали контрснайперскими группами, в которую входили один снайпер с тяжелой винтовкой, три или четыре с обычными и три или четыре стрелка прикрытия. В числе снайперов, которые вели контрснайперскую борьбу по всему Бейруту был и Джек Миллер, тогда еще только получивший первое офицерское звание. Он был не совсем американцем — его отец и его мать были немцами, которых в Северной Дакоте было очень много, их фамилия Миллер — была искаженной Мюллер, типично немецкой. Как и все немцы — Джек вырос отличным солдатом. Суровый, никогда не улыбающийся сельский парнишка из Северной Дакоты, сын фермера, который просто молча шел и делал то, что требуется, не ожидая ни помощи, ни прикрытия, ничего — приглянулся командованию флота и после того, как американцам пришлось уносить ноги из Бейрута — ему предложили попробовать себя в новом качестве — в качестве снайпера военно-морского спецназа.

Сейчас — Джек Миллер, ставший уже капитаном и дважды отмеченный в приказе министра обороны США — был одним из немногих, кто на русско-финской границе чувствовал себя в своей тарелке. Это была такая же земля, как и та, на которой он вырос — суровая, скудная на радости, не знающая жалости. Зеленые лужайки, перелески, в основном хвойных пород, выпирающие из-под земли каменные глыбы, некоторые — с многоэтажное здание. Зимой тут, наверное, очень холодно — у них дома зимой питьевая вода в кувшине покрывалась льдом, а за его стенами температура по ночам доходила до минус сорока и тот, кто не позаботился о костре или ночлеге — не доживал до утра. Ему все это было знакомо…

Знаком ему был и тот бардак, которым была буквально пропитана вся операция. Обмен устраивали ЦРУшники, тут же, в Хельсинки — приехал какой-то урод из Госдепартамента и постоянно лез со своими советами. Они были приданы для обеспечения — самое худшее, что только можно было бы придумать. Когда ты действуешь как самостоятельная единица — ты делаешь то, что нужно делать. Конечно, есть люди в Норфолке, которые отдают приказы — но на месте все равно виднее, что к чему. А вот если ты придан гражданским, тем более этому дерьмовому ЦРУ с их играми — вот тогда дело плохо. Они придумывают всякое дерьмо, а ты должен играть в их игру, и если офицеры в Норфолке отвечают за потери личного состава — то эти хрены с горы ни за что не отвечают. Он до сих пор помнил, как их нелегально перебросили в Бейрут для миссии по освобождению Бакли[187]. Командовали тогда — тоже гражданские. Все накрылось медным тазом, двое погибли — и им пришлось уносить ноги, с бедняги Бакли живьем сняли кожу, и никто за это дерьмо не ответил…

Сейчас он тоже — чувствовал задницей неприятности. Конкретную точку обмена назначили второпях, их присутствие в Финляндии окончательно согласовали почти перед самым их прилетом. Черт… какого хрена они вообще что-то с кем-то согласовывали, когда можно было прибыть как простые туристы, а необходимое оружие и оборудование прислать дипломатической почтой.

Он работал один… слишком опасно, он привык отвечать только за себя самого и ему еще не хватало, чтобы ему на шею повесили какого-нибудь жизнерадостного сопляка — калифорнийца. Его винтовка — вопреки требованиям безопасности заряженная — покоилась в брезентовом чехле на спине. Высаживаясь из машины, он привычно проверил патроны — два в самодельном патронташе на руке, еще двадцать — в разгрузочном жилете. После Бейрута он носил и короткоствольный автомат… тогда на них вылетело такси, изрыгая автоматный огонь, он ничего не смог сделать и… двое парней не вернулись домой, а задание было провалено…

К позиции он вышел раньше, чем все остальные снайперы… отец учил его ходить именно по такому лесу, смешанному, хвойно-лиственному, заваленному хворостом. Отец учил его охотиться с шести лет — а с девяти он охотился самостоятельно на посильную ему дичь. ЦРУшники приказали им — ни шагу к границе — но он нарушил приказ и подошел к ней почти вплотную. Советскую границу — он никогда на ней не был — капитан представлял как нечто страшное: собаки, вышки с пулеметчиками, прожектора… но ничего подобного не было. Хотя — был забор из колючей проволоки, была вспаханная полоса земли, которую кто-то разравнивал, но делал это давно, потому что кое-где — уже проросли сорняки. С финской стороны — ничего этого не было, только тропинка, по которой очевидно, время от времени проходил пограничный патруль. С собакой… отец научил его пользоваться всеми органами чувств, которые даны человеку Богом — и он почувствовал слабый запах собачьей мочи. Очевидно — пограничная ищейка метила по дороге свою территорию, как это делают все собаки — самцы.

Только еще не хватало, чтобы сейчас пошел пограничный патруль, и его учуяла собака…

Ему это понравилось. То, как русские прикрыли свою границу. Конечно, ему как и всем военнослужащим, как всем морским офицерам ВМФ США нужно было ненавидеть русских и коммунистов и он ненавидел. Но он помнил и правила жизни, про которые говорил по вечерам его отец у костра… одним из них было: парень, всегда держись за свою землю. Сейчас, он видел, что русские серьезно подходят к охране границы… не то, что у них на юге, где мексиканцы переправляются в их страну буквально тысячами… и ему нравился такой подход к делу. Он ненавидел коммунистов… но видел, что они держатся за свою землю.

Пограничная, ничейная полоса земли была достаточно широкой, чтобы дать ему приличный сектор обстрела — и он залег почти у самой заставы, буквально в трех сотнях ярдов, на кромке леса, пожертвовав безопасностью ради хорошего сектора обстрела. Он видел пограничников… финских пограничников, за зданием заставы стояли две гражданские машины и один служебный армейский внедорожник, названия которого он не знал. Он видел пограничников, его взгляд неспешно ощупывал их, классифицировал по отличительным признакам и степени опасности. Вот этот гражданский… кажется таможенник, вот этот вышел из казармы без оружия… а вот этот… этот кажется пошел кормить собак… да, вон и загон для собак. Значит, собаки в загоне, а не охраняют границу.

Осмотрев пограничную заставу с финской стороны — капитан перенес свой взгляд на советский сторожевой пост…

Примерно то же самое — построено грубовато, но солидно. Две машины, тоже внедорожники, но простые транспортеры, не мобильные огневые точки, ни на одной нет пулеметов. Никаких украшательств, все сугубо функционально и каждая вещь, которая там находится — находится там именно потому, что она нужна для обеспечения жизни и службы тех, кто служит в этом месте и ни для чего более. Самостоятельно сколоченная деревянная скамейка, старый рукомойник на шесте… у них был такой же, когда он был совсем маленьким, через верх наливаешь воду, потом внизу нажимаешь руками на язычок — и вода течет. Здание из железобетона… он привычно прикинул и понял, что его винтовка, скорее всего, пробьет стену, а вот оружие остальных снайперов — ни хрена не пробьет. И это значит, что у него сегодня — как всегда главная роль.

Он достал небольшой стальной колышек и вбил его в подходящее дерево… не совсем то, что нужно, но сойдет. Затем — настал черед резиновой ленты, вырезанной из парашютного амортизатора. Колышек придерживал ее, чтобы не съезжала вниз, с другой стороны — она прихватывала ствол винтовки. Ствол дерева — задержит пули, которые полетят в него… если повезет и у него будет и приличная позиция для стрельбы и защита.

Финны ничего не заметили. Или сделали вид, что ничего не заметили.

Дорога. Три машины. Советские машины, похожие на Шевроле начала семидесятых годов, самые дешевые версии. Люди — некоторые в бронежилетах…

Здесь по виду все нормально.

А вот на советской заставе — ему что-то не нравилось…

Встав на колено, он подрегулировал прицел — и прицелился в водителя за рулем Волги, которая была в хвосте…

* * *

Рация замигала сигналом срочного вызова, когда и американцы и русские уже прошли почти половину пути до своих машин. Все было в норме, обмен завершился, но по договоренности посольство США в Финляндии сажало на линию опытного специалиста — координатора. И он должен был держать связь и сообщать, что происходит. Он должен был выходить на связь только в критической ситуации, и Раш — долю секунды поколебавшись, взял рацию.

— Орел — назвал он себя.

— Срочно Орлу… — координатор начал передавать информацию, от которой Раш сначала покраснел, а потом побелел. Ему показалось — не хватает воздуха.

— … Отбой.

Связь прекратилась.

Ошеломленный, Раш положил рацию на сидение. Видимо, на его лице что-то отразилось — командир тюленей повернулся к нему и тревожно спросил

— Что случилось, сэр?

— Только что передали из посольства. В Ереване взорван аэропорт. Вся американская делегация во главе с вице-президентом США предположительно погибла…

На лице сидящего впереди тюленя отразилось непонимание, по мере того, как приходило осознание — его сменяла неукротимая ярость. Он сунул руку в бардачок и достал оттуда МП-5К, одним отработанным движением пристегнул смотанный изолентой, спаренный магазин

— Сукин сын! — прорычал он, выскакивая из машины

— Не надо!!! — крикнул Раш, попытавшись схватить котика за плечо, но было уже поздно.

Эймс и два прикрывавших его КГБшника уже были на советской земле, рядом с машинами. Одна из Волг мигнула фарами, вторая попыталась резко двинуть с места и прикрыть уходящих русских, но было уже поздно. Направленная в цель уверенной рукой очередь через госграницу свалила всех четверых…

Со стороны русских — гулко ударил одиночный выстрел, и командира группы тюленей отбросило от машины. Раш с ужасом увидел кровавые брызги на стеклах…

— Контакт! — прогремело по рации

В следующее мгновение начался настоящий кошмар.

Обычно — перестрелки бывают совсем не такими, как в кино. Несколько выстрелов, потом стороны меняют позиции, пытаются понять, что им делать дальше, перезаряжаются. Даже в бою перестрелки обычно бывают волнами, отстрелялся, перезарядился, отстрелялся, к тому же стрелки бывают растянуты по фронту и стреляют не синхронно.

То же, что произошло на маленьком погранпереходе между СССР и Финляндией — напоминало лишь сталинградский кошмар. Или — Курскую дугу.

Русские и американцы одновременно открыли шквальный огонь из всего, что у них было — а у них были автоматы и пулеметы. И весь этот огонь — был сосредоточен на нескольких десятках метров фронта, на нескольких десятках метров пространства.

На стоящий в голове колонны Шевроле обрушился такой град пуль, что не выжил никто — машина была изрешечена в считанные секунды огнем десятка автоматов русских. Из троих, кто там был — не выбрался ни один, все трое погибли на месте. Через несколько секунд — машина с глухим хлопком вспыхнула…

Американцы и обмениваемые русские, которые шли к машинам рванули вперед, выкладываясь как спринтеры — но снайперские и пулеметные пули ударили по ним сплошным градом, бросая на асфальт…

Одновременно с этим — стоящая первой Волга осела на оба передних колеса, пули разбили почти одновременно обе горящие фары и лобовое стекло. Водитель успел открыть дверь — но выбраться не смог, сразу несколько пуль попали в него…

* * *

Он, наконец, понял, что ему не нравилось на советской заставе… понял не сразу, но все таки понял. Там не было людей. Нет…они там наверняка были, но их не было видно. На любом военном объекте всегда что-то происходит. Кто-то стоит на посту, кто-то занимается спортом, кто-то ремонтирует технику, кто-то выполняет еще какую-то работу, которую на любой военной базе найти несложно. Короче говоря — на базе всегда кто-нибудь находится в поле зрения… как финны сейчас. А вот на советском сторожевом посту — он не увидел лю…

Движение!

Парень вышел… он не видел, откуда он вообще появился, черт бы его побрал. Военная форма, автомат Калашникова… какой-то новый, такие были у сирийских коммандос и у палестинской Бригады-17, с ДТК на стволе. Парень … так, куда ты идешь…

Парень огляделся, завернул за угол и…

Вот черт…

Это его не рассмешило — насторожило. Это что еще за чертовщина такая? До этого — все, что он видел, все что он знал — заставляло его относиться к комми очень серьезно… это не вьетнамцы, не сирийцы, не палестинцы. Серьезные ребята, которые серьезно относятся к своей службе…исполняют ее, как положено исполнять любую тяжелую, но нужную работу. Все — и здание базы и порядок на советском сторожевом посту и аккуратно припаркованные военные внедорожники — все укладывалось в картину. Кроме одного — кроме парня с автоматом, вышедшего пописать на улицу…

Капитан нащупал русского прицелом. Попытался понять, кто он по званию — но так и не разобрался. Судя по тому, что звезд на погонах нет — рядовой, младший офицер или унтер-офицер…

Черт возьми, парень, что это с тобой? Ты залетчик? Маменькин сынок, который всегда уступает своим маленьким прихотям и не несет службу так, как нужно ее нести? Тогда как ты стал младшим офицером? Или ты вышел, чтобы осмотреться по сторонам и понять, что к чему, а?

Перекрестье прицела пошло чуть выше…

Выбрит аккуратно, даже видно подворотничок. На залетчика совсем не похож. Вроде по сторонам не смотрит…

Или…

Или он отвлекает внимание снайперов своим дурацким занятием, в то время как у оконных проемов занимают свои позиции стрелки?!!

Он резко, излишне резко сменил точку прицеливания. У двери? В другом месте? Сколько их? Они в глубине комнат? Укрепили позиции подручными материалами?

Треск автоматной очереди стеганул по нервам, единственное, что он понял — не АК, не автомат Калашникова, звук выстрелов из АК он знал хорошо. Он увидел искру… почти там, где он и целился, крайнее от двери, отлично простреливается ничейная территория, американская колонна на финской территории. Ублюдок…

Он выстрелил. Пуля проломила белую занавесь как копье паучью сеть. Ублюдки. Начал перезаряжать.

Автоматная очередь с советской стороны прошла совсем рядом, одна из пуль — ударила по дереву, заставив его чуть дрогнуть. Дерево, конечно, капитан Миллер такого дерьма в жизни понавидался. Он вытащил затвор, сноровисто сменил гильзу… все-таки не совсем удобно. Вставил — запер…

Ублюдок уже скрылся…

Он развернул винтовку. Перестрелка шла уже вовсю, из здания — выскочил один пограничник, потом еще один. Он не тратил ни время, ни патроны на них…это всего лишь солдат и все что у него есть — это выданная ему винтовка. Ему нужно было транспортное средство, на худой конец — офицер, командующий всем этим бардаком… пытающийся командовать. Он почти нашел достойную цель… пара парней прятались от огня на одной из машин, и он решил проверить — сумеет ли он отправить их на тот свет. Но тут он заметил куда более достойную цель — пулемет на опушке через дорогу…

Примерно семьсот ярдов. Он прикинул поправку, выстрелил… и пулемета не стало, он даже видел, как что-то упало…

* * *

По советской земле разбегались, ведя автоматный огонь, падали от пуль снайперов советские солдаты в зеленых фуражках. Финны — не вмешивались — кто бросился в лес, кто принялся прятаться, где придется. Из леса с советской стороны — ударили как минимум два станковых пулемета и несколько снайперов. Американские морские пехотинцы из леса на финской стороне попытались сосредоточенным снайперским огнем подавить пулеметы — это им удалось сделать, но это им обошлось в двоих убитых и трех тяжело раненых. Советские снайперы продолжали сосредоточенным огнем бить по лесу и по американцам, расстояние было небольшим — и советские самозарядные винтовки однозначно выигрывали эту дуэль: на каждый выстрел американцев советские снайперы отвечали двумя, а то и тремя выстрелами…

* * *

Кейт Раш остался в живых чудом. Он пригнулся — и не видел, только слышал, как крикнул на переднем сидении водитель, и крик сменился жутким горловым бульканьем, как очередная снайперская пуля пробила лобовое стекло и поразила его насмерть. Он просто лежал между сидениями и ждал, пока взорвется машина. Потом — дверь открылась, кто-то с силой выдернул его — и тут же упал на асфальт, крича от боли…

На карачках Раш пополз за машину, и не успел — пуля ударила его, он взвыл от боли и завалился на бок, ожидая смертной вспышки, за которой будет чернота. Но этого не было — его ударило еще раз, пуля отрикошетировала от бронежилета — а потом чья-то рука высунулась из-за багажника и потащила его в относительно безопасное место…

* * *

Снайпер не видел, как из одного из Шевроле выскочил тюлень с автоматом. А вот второй номер видел, у него в приборе наблюдения было широкое поле зрения, намного шире, чем в морпеховском Юнертле. Обмен был почти что завершен — и второй номер успел подумать: хорошо все таки служить на дядю Сэма, вот — бесплатно в Финляндию съездил. Красиво здесь — леса, скалы, поля. Не то, что в том дерьме, где он родился.

Но тут он увидел резкое движение — открывающаяся дверь, выскочивший из нее тюлень с автоматом…

— Какого хрена он… — начал он

Затрещала очередь, оборвавшаяся одиночным, гулким, отлично слышимым выстрелом…

— Контакт!

Лес на противоположной стороне дороги, здание таможенного поста, которое им было видно только в части — расцвело вспышками выстрелов…

— Ублюдки, контакт!

Снайпер машинально нащупал прицелом наиболее опасную цель. Ее он определил по вспышкам, пульсирующему дульному пламени на опушке — советский станковый пулемет, при стрельбе он дает вспышку намного больше, чем автомат…

— Пулемет! Слева двадцать! — начал наводить второй номер — шестьсот!

Один из пулеметов — в этом им повезло — находился как раз на линии их огня, вспышки были хорошо видны через балки, поддерживающие крышу пограничного пункта. Русские накинули маскировочную сеть — но вспышки их выдали.

Снайпер выстрелил, передернул затвор, выстрелил еще раз. Пулемет замолчал. На всякий случай он выстрелил еще раз, надеясь повредить пулемет, повредил или нет — неизвестно.

— Живая сила! Наступает перебежками! Слева двадцать! Пятьсот семьдесят!

От опушки леса — наступали советские солдаты. Редкой цепью, короткими перебежками, стреляя на ходу. Снайпер слышал, что в Советской армии полно неграмотных призывников, плохо знающих военное дело — но это были либо профессионалы, либо не такими уж неграмотными были эти чертовы призывники. Наступали они точь-в-точь по учебнику.

— Смени позицию. Работай по ним. Прикрой наших. Я справлюсь сам…

Одного из призывников ему удалось поймать — согласно правилам, если залег, нужно перекатиться по земле, чтобы снайпер или пулеметчик не поймали тебя, когда ты будешь подниматься во время очередной перебежки. По статистике — если человеку все равно, какое направление, куда поворачивать, куда перекатываться — он неосознанно выбирает направление своей рабочей руки. А у большинства людей рабочая рука — левая. Как раз на этом снайпер и поймал русского — выстрелил, когда тот поднялся. Русский рухнул на месте, всем телом, плашмя — живые так не падают…

* * *

— Контакт! Черт, контакт!

То, что ситуация чрезвычайная — было понятно и так. Со стороны госграницы раздался выстрел, они все это слышали — а через секунду тишина буквально взорвалась грохотом перестрелки, огонь был настолько плотным, что отдельных выстрелов не было слышно, они сливались в сплошной треск.

— Майк, давай вперед!

Морской пехотинец, сидевший за рулем остававшегося в резерве бронированного Субурбана переключил коробку, нажал на газ. Один из морских пехотинцев, стоявший рядом с машиной — едва успел прыгнуть на широкую подножку, схватился за поручень на крыше…

— Оружие к бою!

Они вырулили на пустую встречку, впереди — было светло от трассеров и вспышек, автоматы и пулеметы не умолкали. Бронированный внедорожник тяжело пыхтя восьмилитровым мотором шел вперед, уверенно и солидно как разгоняющийся магистральный локомотив, в салоне — морские пехотинцы готовили к бою свое оружие, помповые Ремингтоны и автоматические карабины.

Было видно, что на асфальте, на финской стороне, под огнем лежат свои, раненые, возможно убитые. Головной посольский Шевроле, стоящий на ободах и не сохранивший ни одного целого стекла — уже горел.

— Майк, поставь машину как щит!

— Есть, сэр!

Морской пехотинец, единственный, который оказался не под защитой брони, стоя на подножке справился со своей автоматической винтовкой, открыл по русским огонь, с одной руки, прижимая приклад к боку локтем.

Субурбан резко вильнул, возвращаясь на полосу — и в этот момент, русские обратили внимание на приближающуюся к ним машину. По лобовому стеклу забарабанили пули, кто-то, то ли снайпер, то ли автоматчик — достал держащегося на подножке морского пехотинца. Тот не удержался и сорвался с подножки. Впереди уже не было ничего видно, все стекло было в белесых трещинах, по нему барабанили все новые и новые пули.

— Стой!

Лобовое стекло не выдержало града пуль, ввалилось в салон. Морской пехотинец за рулем что-то закричал и, бросил руль, закрыл руками лицо, сквозь пальцев сочилась кровь. Двигатель заглох, пробитый пулями, машина катилась по инерции. Один из морских пехотинцев, сидевших сзади, начал открывать дверь…

— Покинуть машину!

Обстреливавший их русский пулемет заглох, видимо, подавленный снайперами, кто-то успел открыть дверь и выброситься на асфальт из машины. Старший резерва, капитан морской пехоты США Том Ковальчек открыл дверь со своей стороны, схватил раненого водителя… он и сам был ранен, но не мог покинуть машину, не вытащив раненого. Ему почти удалось это сделать — когда впереди что-то взорвалось, стальные клыки впились в голову, в руку, что-то ударило его — и он покатился по асфальту, выпустив раненого и не чувствуя сам себя…

* * *

Раш вспомнил то, что его грызло всю дорогу. Зеленые фуражки — русские пограничники, они подчиняются не армии, а Комитету государственной безопасности.

Что было впереди — он не видел.

Мимо, ревя мотором, пролетел Субурбан, видимо, водитель пытался поставить бронированную машину как щит и подобрать раненых и убитых. На одной из подножек стоял морской пехотинец, который вел непрерывный огонь из автоматической винтовки. На их глазах — пуля сбила его и он покатился про асфальту…

Кто-то рванулся вперед и затащил раненого за машину, к ним же. Пахло кровью, страхом и безумием.

— Надо прикрыть их! Надо прикрыть их!

— Да мать твою!

Один из тюленей встал на колено, плюхнул на багажник цевье пулемета Стоунера — но огонь не успел открыть, не успел сделать ни единого выстрела. Буквально на глазах всех остальных — его голова разлетелась от точного попадания снайперской пули, обезглавленный, он повалился на асфальт, не выпуская из рук пулемет. Кровью — обрызгало всех.

— Твою мать!!!

— Они убьют нас! Убьют!

С советской стороны, откуда то с опушки леса — вырвался комок пламени и, в долю секунды преодолел несколько десятков метров, отделяющих советскую территорию от финской. Не успев затормозить, Субурбан наткнулся на этот комок хромированной пастью радиатора. Вверх взлетел оторванный капот, было видно, как кого-то отбросило от машины. Огромный внедорожник еще прокатился несколько метров вперед и остановился на нейтральной полосе …

Еще один тюлень — вырвал пулемет с патронной сумкой из рук мертвеца…

— Сюда! Сэр, пригнитесь и за мной! Головы не поднимать!

Еще один из оставшихся в живых тюленей подтолкнул Раша в спину, они пробежали метра три и рухнули в канаву. Канава была неглубокая — но если стоять на коленях, то она надежно защищала от пуль. Было ужасно больно, бывшего резидента в Пешаваре начало трясти…

— Мак, займись им!

Второй тюлень — схватил ЦРУшника за предплечье, через рубашку всадил шприц-тюбик….

— Вот, так… Лучше, сэр?

Раш кивнул головой. Он не

— Влипли мы … — подвел итог тюлень — Мак, надо вытащить тех парней на дороге и уносить ноги. Пока русские не поджарили наши задницы…

— Да, сэр — второй тюлень был очень молод, он был похож на студента колледжа, подбородка которого еще не касалась бритва…

— Держи пулемет. Продвинься дальше по канаве, занимай позицию и пали. Потом переходи на автомат. Патронов не жалей. Я попробую что-то сделать.

— Вас понял…

— А вы сэр, полежите тут… мы за вами вернемся. Все, пошел!

Бывший шеф гонконгской резидентуры ЦРУ — не служил непосредственно во Вьетнаме. Но сейчас — он понял, как страшно было во Вьетнаме и что такое дабл-майк, mad minute[188], словосочетание, которое бывалые солдаты произносят с усмешкой. Он лежал на спине, в канаве на русской границе, над ним — летели трассеры, и в голове было пусто-пусто. А по щекам текли слезы…

Потом кто-то подбежал к нему, закинул руку на плечо и потащил к лесу…

* * *

Тюленя, который принял на себя командование в голове колонны, звали Майк Хейз, он был первым лейтенантом ВМФ США и еще успел хлебнуть в Колумбии и в Никарагуа. В то время, как оставшийся в живых Бен Симмонс продвигался по канаве — он выскочил на дорогу и укрылся за машиной. Потом перебежал к головной, горящей, она была в паре метров и дым от нее — был маскировкой…

Было хреново. Очень хреново… как хреново, наверное, не было в Бейруте, где они действовали нелегально и в Ираке, где их накрыли на отходе. Там были арабы, он сам видел, как они палили от живота во все стороны, особо даже не целясь. Тут, судя по тому, что творилось — был сосредоточенный огонь дисциплинированного, хорошо вооруженного стрелкового подразделения, численностью не меньше, чем с роту. Стреляли со стороны пограничного перехода, стреляли со стороны леса… среди стрелков были снайперы. Джек в этом уже убедился… черт, в прошлом году у него родился второй ребенок, а теперь — он лежал за машиной, забрызганной его мозгами…

За спиной раздался топот, он повернулся — Рик Гудалл плюхнулся на колено за его спиной, тоже прикрываясь машиной — от жара потрескивали волосы. У него был карабин М4 с подствольным гранатометом, он успел надеть разгрузку и кажется — пули пока его миновали…

— Надо вытащить тех парней…

— Я тоже так думаю.

— Бен продвинулся дальше по канаве! Он начнет палить, и мы попробуем! Прикроемся Сабом, он бронированный!

Рик кивнул

— Джека убили. Здесь снайперы.

— Видел. Строения перекроют им линию огня!

К ним перебежал еще один парень, морской пехотинец — и в этот момент впереди затрещал Стоунер.

— Пошли!

* * *

Гранатометчика он не заметил. Только увидел серый дым в воздухе, услышал взрыв и понял, что русские выстрелили из гранатомета…

Чертовы коммунисты. Интересно, что за хрень может быть еще у них в загашнике…

Он начал перезаряжать винтовку… патронташ на руке был пусть и он взял патрон из тех, что были у него на груди. Все это отнимало время… и было чертовски хреново…

Еще одна автоматная очередь… их треск был уже привычным делом, но эта… кто-то охотился за ним, конкретно за ним и ни за кем другим. Не обстреливал лес, чтобы спугнуть снайперов, заставить их прекратить огонь — а конкретно в него… почти точно. Дерево снова спасло его… но он почувствовал, как что-то с силой дернуло его униформу…

Почти попал, гаденыш… Тот самый — охотится за ним, он единственный знает его позицию. Он знает его позицию, у него автомат и рано или поздно — ему повезет.

Позицию придется сменить — оставаться здесь слишком опасно. Он отстегнул замок на резиновой ленте, упал на землю. Пополз вправо…

Дело дрянь… Если этот сукин сын сумеет указать на его позицию снайперу или еще одному пулеметчику…

В том, что он победит в этой дуэли — капитан не сомневался. На русском автомате не было оптического прицела, солдат выглядел совсем молодым, не имеющим достаточного опыта. Даже если он позовет на помощь еще пару солдат — все равно это ничего не изменит. К тому же — у него был почти безотказный козырь. Любой более-менее смыслящий сукин сын в перестрелке всегда старается спрятать свою задницу за ближайшее укрытие… то, что он считает укрытием. Ему и в голову не приходит, что у противника есть оружие, которое пробьет это укрытие и отправит его в преисподнюю….

Советский пограничник выпустил еще одну очередь… капитан понял, что он стрелял по тому месту, где он только что был… значит, он не заметил, что там уже никого нет, что снайпер сменил позицию. Что ж… вот ты и попался…

Медленно, не делая резких движений, чтобы не привлечь внимание противостоящего ему автоматчика — он занял позицию, выставил винтовку на сошки, уже заряженную. Один патрон — но его хватит. Он знал, как это произойдет. Русский высунется, выпустит очередь и снова спрячется за углом…и он будет знать, где он. Тут то он и выстрелит… пуля пятидесятого калибра со стальным сердечником запросто пробьет бетон и убьет или по крайней мере тяжело ранит этого парня, выведя его из строя и дав ему возможность стрелять дальше…

Рокот автомобильного мотора привлек его внимание, он оторвался от прицела… черт!

По дороге двигался бронетранспортер, русский четырехосный бронетранспортер, угловатый, остроносый и с мощным авиационным пулеметом в маленькой вращающейся башенке. Они у себя в Крейне стреляли по такому, оценивая поражающее воздействие патронов… но в Крейне он стоял на поле, а тут он двигался и двигался чертовски быстро. А за ним шел трехосный грузовик с крытым брезентом кузовом и нетрудно было догадаться, кто находится в кузове. Чертовы русские вызвали подкрепление… бронетранспортер всех на куски порвет. А в кузове — двадцать советских солдат как минимум.

Твою мать…

Он моментально переключился на другую цель. БТР… БТР… первым делом нужно вывести двигатель из строя, потом — вооружение. По неподвижной цели — проще стрелять. К тому же — ему говорили, что русские БТР оснащаются бензиновым двигателем и при хорошем попадании — он может очень даже славно вспыхнуть…

Он взял упреждение, прицелившись по самому носу бронетранспортера…

Выстрел!

Винтовка отдала в плечо, он дернул на себя затвор, отбросил гильзу… плевать, что потом найдут. Бронетранспортер ощутимо терял ход… попал все таки, идущий на ним грузовик попытался сманеврировать и прикрыться корпусом БТР… молодец, парень, ничего не скажешь, спасаешь тех парней, что в кузове. Патрон встал в пазы на затворе как родной, затвор вперед, рукоятка вниз — запер. Бронетранспортер уже остановился, теперь он прицелился в стрелка, пулемет уже разворачивался. Выстрел! Рукоятку вверх, затвор на себя…

Рой шершней налетел на него… один раз он пошел в лес один, неосторожно наступил на гнездо шершней, которое было в земле, проклятые маленькие ублюдки, разозленные тем, что какой-то пацан лишил их дома взвились вверх подобно желтому гейзеру и набросились на него… он побежал, но не выпустил из рук винтовку. И сейчас он не выпустил из рук свою винтовку… только бежать не было никаких сил…

* * *

Втроем — иначе было нельзя, снайперы сразу поймут, что к чему — они перебежали к Субурбану, прикрылись его массивным стальным телом, открытой, с пластинами брони внутри — дверью. Машина должна была загореться — но не загорелась, сработала автоматическая система пожаротушения, обязательная для машин прикрытия, составляемых по государственному заказу…

Хейз — успел схватить за ногу выпавшего из Субурбана морского пехотинца, затащить за машину. Приложил два пальца к сонной артерии — готов. Мертв…

— Все целы? — он обернулся, чтобы посмотреть на напарников — черт…

Морской пехотинец кривился от боли — зацепило все таки.

— Что с тобой, парень!?

Пули стучали по борту Субурбана как град, как исполняемое барабанными палочками стакатто. Русские знали, что они здесь…

— Все в норме… сэр.

Одно из стекол — не выдержало и осыпалось на них. Пуля — свистнула совсем рядом.

— Черт… не высовываться! Пригнуться…

Господи… где полиция, где армия… есть ли в этой дерьмовой стране армия, вообще? Они что — не понимают, что сейчас русские могут двинуться на них?!

Рик сунулся в машину… проверил пульс у одного морского пехотинца, затем у второго. Рядом с одним лежал М4 со смотанным изолентой магазином, он забрал его… мало ли…

— В машине двое! Оба мертвы!

— Водитель тоже мертв!

Они потеряли уже минимум восемь человек…

— Сэр… — крикнул морской пехотинец — впереди один парень жив! Он двигается! Двигается!

Последний из обмениваемых — упорно загребая рукой по асфальту — полз к машинам, таща за собой кого-то. Было видно, что он ранен — но он продолжал ползти, как маленький робот, как стойкий оловянный солдатик…

— Вот, черт…

Лейтенант знал, что обменивали каких-то русских предателей и американцев, их коллег, попавших в ловушку русских в Афганистане на какого-то шпиона. Ради русского — он и не подумал бы подставлять свою задницу… но это мог быть американец…

— С..а… Давайте прикроем его. Дым есть?

— Нет, сэр. Но есть несколько сорок — майк[189]…

— Окей, давай пробей по этим комми своим сорок майк. Ты… как тебя зовут, парень?

— Герберт, сэр. Я из охраны посольства.

— Как насчет немного пострелять, Герберт?

Морской пехотинец с перемазанным кровью лицом улыбнулся

— Черт, я только и жду, пока вы прикажете пнуть пару русских задниц, сэр.

— Да… ты же из морской пехоты… Ладно, хватит болтать… три — два — один…

* * *

— Но это же бардак!

— Ну и что? — Зато ты главный…

«День выборов»

Все было, как и всегда бывает в Советском Союзе — сначала создаем проблемы, потом героически их преодолеваем. Конечно же — большие генералы в Москве, планируя операцию по обмену захваченных в Афганистане ублюдков на лучшего за послевоенное время советского шпиона в Америке — последнее, о чем они подумали, так это предупредить погранзаставу, на которой будет производиться обмен…

Ефрейтор Евгений Мищенко, опытный пограничник второго года службы, по принятой в Советской армии классификации «дедушка» — когда вышел поссать, последнее, о чем он думал — так это выслеживать прячущихся в лесу американских снайперов или отвлекать на себя их внимание. Он просто хотел поссать.

Евгений Мищенко призывался из Свердловска, но попал на финскую границу в погранвойска и был очень этим доволен. Вообще, в Советской армии существовала своеобразная градация, куда кому идти, какие «покупатели» отовариваются в первую очередь, каким достается что похуже. Погранвойска в этом смысле были очень привилегированным местом службы — спецназ и десант отоваривались после них, перед ними были только дивизия Дзержинского и кремлевский полк…

Вообще, судьбу Мищенко решил случай. После провожан — несмотря на то, что минеральный секретарь запретил выпивку, все, конечно же, перепились до блевоты, ему еще какую-то б… подсунули, девственником в армию нельзя идти — его в полуневменяемом состоянии перебросили на областной сборный пункт. Довольно мрачное и мерзкое место, через него проходят тысячи призывников, никто долго не задерживается — и потому никто не бережет никакое имущество, место это похоже на гибрид провинциального автовокзала и жилой корпус колонии общего режима. Призывники чаще всего пьяные, кто немного, а кто и в невменяемом состоянии, их вещи стоят в специальном большом помещении с табличками на чем-то вроде многоуровневых нар, а покупатели — чаще всего офицер и пара дедушек — роются в вещах призывников, отбирая, что получше. Понятное дело — собирая сына в армию, родаки ему и домашненького положат, кто и бутылку… вот дедушки и устраивают пир горой. Надо сказать, что иногда это выходит боком… как то раз старший лейтенант воздушно-десантных войск, приехавший за молодым пополнением обнаружил, как дедушки роются в вещах призывников, и приложил их так, что троим потребовалась медицинская помощь. Но такое редко бывает… этот летеха был псих законченный, из Афганистана. Да и потом говорили, что он не совсем в ВДВ служил, тельник и голубой берет это так, маскировка…

Пока дедушки присматривались к молодежи, гоняли ее по плацу — старшие из покупателей, обязательно офицеры, собирались в кабинете военкома или его зама и знакомились с делами. Если дедушки гоняли молодежь под водочку — то тут чаек, с такими делами на пьяную голову не разобраться. Призыв был не очень… вообще офицеры промеж себя говорили, что за последние лет десять качество призывного контингента сильно пошатнулось… и потому за хорошего призывника разворачивалась настоящая война.

Банковал как всегда пограничник. Иногда бывают покупатели из дивизии Дзержинского — но сейчас и в дивизию Дзержинского отбирал тоже он. Десантники — а тут были сразу две группы покупателей из десанта и одна из морской пехоты — чуть ли не скрипя зубами смотрели, как капитан госбезопасности — просматривает дела, отбирая интересные ему. В погранвойска требовались желательно русские, физически развитые, хорошо, если со спортивным разрядом. Таких было немного…

Мищенко привлек внимание капитана тем, что в деле дотошный военком сделал отметку — отец с категорией допуска, работает на оборонном предприятии. Вообще — такие отметки обычно не делались — но военком знал эту семью и решил оказать ей услугу. С такой отметкой — можно даже в дивизию Дзержинского, там всех обязательно особист проверяет, а если родитель с категорией допуска — чего его проверять, раз уже проверяли? Но Мищенко не подошел по физподготовке и его отправили в погранвойска.

Служилось ему неплохо. Пограничника тогда могли в любое место закатать, в ту же Среднюю. Азию, или того хлеще — в Афганистан, в те времена советские пограничники границу с Афганистаном то СА обеих сторон охраняли, и с той и с этой, по всей приграничной полосе ММГ[190] катались. Но ему повезло — попал в самое, считай козырное место — на границу с Финляндией. Козырнее — только некоторые места на Кавказе и западная граница — Белоруссия, Украина. Прибалтика. Но и тут ничего — Ленинград рядом, в увольнение каждый раз туда, там девчонки на Невском… куда лучше, чем в его родном Свердловске, порода чувствуется, стиль… да и он сам… зеленая фуражка, новенькая, с иголочки парадка. Конечно — все эти удовольствия стали доступны, когда он филином[191] стал, до этого — ни-ни.

Дедовщина у них была, конечно, как без нее, без дедовщины — но не такая как в обычных армейских частях. По их меркам то, что творили даже в обычной пехотной части, не говоря уж о стройбате — чернейший беспредел. Судимых у них не было, многие с разрядом — попробуй, тронь такого сынка, когда у него разряд по САМБО, и он тебя на спор в узел завяжет. К тому же — части КГБ, и командир погранотряда и замполит не один раз объясняли, что тут — шутки в сторону. Во-первых, считай, лицо государства, едет, скажем, турист — видит, сынок в замызганной форме и с финарем под глазом — это что такое? Во-вторых — у пограничников оружие всегда под рукой, в наряд идут с оружием, стреляют много, не так как в обычной Советской армии — девять патронов дали стрельнуть и гуляй Вася. Будет неуставняк — и до ЧП со стрельбой недалеко. В третьих — войска КГБ считаются постоянно на военном положении, значит и все неуставняки — тоже наказываются по законам военного времени, сразу и жестко. Так что бить никого не были, весь неуставняк заключался в разделении денег, работы в отряде и послаблений типа увольнительных в Ленинград — они молодняку были недоступны. Да и зачем им Ленинград, если денег нет?

А деньги были. Зона ответственности погранотряда — сложная, тут тебе и леса и болота и речки… много всего. Деревни — и с той и с другой стороны, в деревнях — контрабандисты. С погранцами естественно знакомые, все — в доле, контакты эти — от призыва к призыву передавались. Тащили в обе стороны. Туда — до восемьдесят шестого в основном водку. Говорили, что зелененькая, экспортная — в Финляндии десять цен от нашей госцены стоит, дорогая там водка, очень. Обратно — всякая мелочь: шоколадки, аудиокассеты с иностранными песнями, в последнее время видеокассеты, презервативы, календари с голыми бабами. Контрабандисты край знали — никто и не подумал бы, например, таскать самиздат, всякую антисоветскую литературу — зачем им это? Как водки самим не стало хватать — начали туда таскать всякую мелочь типа кипятильников, лекарств каких-то. В последнее время — водка появилась, правда прибыли не те, всего два с половиной — три конца. Но тоже таскали…

Ну и на погранпереходе. Машин много, сплошным потоком идут, таможенники затюкались — погранцы на подхвате, помогают досматривать. Фуры Совтрансавто идут потоком, попробуй, каждую досмотри-ка. Водилы с Совтрансавто — тоже везут чего для себя, святое дело — и погранцов не обижают. Те же презервативы, жвачка, шоколадки, календари — в Выборге все это спекулянты скупают за хорошую цену. Жить можно.

Пограничники везде были в доле. Прибыль делили между собой деды, когда нормально было — доставалось и филинам. Тратили в основном в увольнительных, иногда просили знакомых водил что-то купить — Мищенко, например, недавно купил костюм спортивный, синий, в каких олимпийская сборная ходит и кроссовки — красота! В Свердловске — все телки его будут. А сержанту их на дембель — скинулись и настоящий видак подарили…

И тут этот облом…

Приперлись какие-то уроды. С ними Пащук из штаба в Выборге, его они знали, тот еще фрукт, орет аж барабанные перепонки лопаются. Предупредили только за день, лейтенант как в ж… ужаленный бегал. Дело такое, что в работу включились все, что деды, что чижи, что сынки. Сынков заставили весь городок п…расить, плац, дорожки. Сынков поставили стекла мыть, стены чистить. Филинам — работа посерьезнее, покрасить где, в ленкомнате прибраться, стенгазету новую выпустить — а то двухмесячной давности висит. Дедам — у себя прибраться, календари и карты с голыми бабами убрать, да пройтись, предупредить, кого надо, чтобы ж… не отсвечивали. А то мало ли этих гостей московских… захотят, скажем, с нарядом выйти, а тут дядя Лева, местный фельдшер в одной из деревень с мешком. Некошерно получится…

Валандались до самого отбоя, в общем.

Московские приперлись с утра, только успели подъем совершить. Три волжаны и Урал, он потом отъехал. Москвичи заняли половину казармы, какое-то оборудование даже в сортире сложили. На окна повесили белые полотнища, сказали — сидеть и не высовываться. Всем оружие выдали. Конечно же высунулись… увидели, как два пулеметных расчета свое оружие к лесу тащат. Тогда то и дошло… неладное дело…

* * *

— Я пойду, поссу…

— Мищенко, не сметь… — прибавил металла в голос командир

Так получилось, что старшим им поставили Лелютина. Сынок… Не в смысле — солдат первой четверти службы — а в смысле чей-то там сынок. Не штаба погранвойск, какой-то… сбоку припека… Военная кафедра в универе, потом — сюда сунули, чтобы отслужил положенное в войсках — как отслужит, в Арбатский округ заберут. Таких — в армии туристами называют. Он и не скрывал, что службу тащить не хочет, только деньгами сильно интересовался. Уважения, естественно у личного состава так не завоюешь — а его и не было, уважения то. Было понимание, как делается дело — оно передавалось от призыва к призыву. Его и делали, не нуждаясь ни в каких начальственных окриках сверху. А этот… так себе, время тянул.

Вот и сейчас…

— Никто не увидит, тащ лейтенант. Я быстро…

Мищенко закрыл дверь — их собрали в ленкомнате — прошел, точнее — прокрался по коридору. Дернул ручку — заперто…

Твою мать. Это какой козел туалет то запер. Ну и что делать — не в коридоре же ссать, на самом деле?

Ефрейтор Мищенко на цыпочках прокрался к двери, приоткрыл — никого. Это хорошо… щас, за угол забежит и вернется. Автомат естественно был при нем — пограничники привыкают держать оружие при себе, это не армия, оружие нужно постоянно…

Скорчив рожу «идут вот, никого не трогаю» он уверенной походкой зашел за угол, осмотрелся — никого. Москвичи все на дороге, от них их прикрывает само здание. На дороге — какая-то возня, машин совсем нет, перекрыли границу, значит. Но это не его дело, перекрыли так перекрыли. Он уже был достаточно опытным солдатом, чтобы усвоить премудрости прохождения воинской службы типа «инициатива всегда имеет своего инициатора», «дембель неизбежен» и «не трожь, оно и не завоняет». Все, что ему надо про это знать, до него доведут, а если не доведут — и не надо. Все что ему нужно — прожить еще один день, отделяющий его от заветного дембеля. Хотя… он все чаще задумывался о том, а не поступить ли ему в училище погранвойск. Служить неплохо, а в Свердловске что ему — на завод что ли идти работать, здоровье гробить как бате?

Со стороны дороги раздался какой-то треск — и тут же гулко, совсем рядом бухнула одиночным СВД, Он знал, как она стреляет — выдавали на стрельбище, сотню патронов выпустил.

Твою мать!

Если начинается стрельба — пограничник первым делом смотрит в сторону чужой территории, потому что если стреляют — то только оттуда. Так сделал и он и заметил вспышку на опушке леса, мимолетную, неяркую…

Снайпер!

Он сразу понял, что это снайпер — готовили их хорошо, с выездами на стрельбище, тот же Пащук вел занятия, рассказывал, что и как в Афганистане, натаскивал их. Сильная, сильнее, чем при стрельбе из автомата вспышка, одиночный выстрел — конечно снайпер, кому же еще…

Со стороны дороги многоголосо хлестанули автоматные очереди — и он в два прыжка заскочил за здание казармы, срывая с плеча автомат…

Хреново…

Один БК, один в автомате, три в подсумке. Немного — но все же что-то. Приклад откинуть, затвор до упора назад и отпустить, переводчик на АВ — понеслась душа в рай. Первым делом — снять того снайпера, что с финской стороны садит. Потом посмотреть — чё там на дороге творится, оказать помощь какую-никакую.

Две короткие очереди — знаменитое «тридцать три[192]» по снайперу. Попал — нет? С другой стороны казармы что-то рвануло — и он от страха опять заскочил за угол. Мать твою…

Палили так, что он и на стрельбище такого не видел. Трассеры летели роями, рикошетили. Глянул на Волги — расстреляны, головная горит. Со стороны леса — ведут огонь пулеметы…

Бах!

Пулемет.

Ведет огонь пулемет. Уцелел, нах…

Нехорошо, совсем нехорошо…

За одной из Волг — человек в шлеме, похожем на мотоциклетный — выпрямляется с короткой трубой гранатомета на плече, делает выстрел — граната уходит к цели, оставляя за собой след серого дыма. Человек падает…

Совсем нехорошо. Просто о…еть как хреново.

Бах!

Затыкается и второй пулемет. С противоположной стороны — треск автоматов, крики. Его сослуживцы — хорошо, что москвичи приказали выдать оружие — ведут бой. А он — тут отсиживается. Дембель в опасности, б…

Ефрейтору стало стыдно. В конце концов… он не такой турист, как этот…

Он высунулся из-за угла, дал одну за другой еще три очереди по тому месту, где он видел снайпера. Тридцать три — тридцать три — тридцать три. Все — нет?

Стрельба не прекращалась. Он увидел, как на дороге появился бронетранспортер, за ним Урал — возможно, тот же самый, который привозил москвичей. Черт бы их побрал…

Он хотел высунуться и пострелять еще — но свистнула пуля, и он не решился.

Бах!

Этот выстрел — глухой и громкий — он научился узнавать, выделять в какофонии боя. Бронетранспортер начал притормаживать, Урал — уходить за него. Что — цел?

Он высунулся — ровно для того, чтобы увидеть вспышку выстрела, но уже в другом месте.

Бах!

На этот раз он точно увидел, как в БТР из чего-то попали. Гниды.

А-а-а-а… С…а-а-а-а…

Что-то нашло на него — он понял, что сделал только тогда, когда в магазине кончились патроны. Остаток того, что было — он высадил одной очередью по тому месту, где видел вспышку. Дышал как загнанный зверь.

— Мищенко? Ты что — ох…?

Чья то рука рванула его за плечо, затаскивая за угол…

Старший прапорщик Стеблов, Борь Борич. Самый уважаемый человек на заставе, его сюда из Таджикистана перевели. После того, как местные, таскающие контрабанду, причем не такую как здесь, а оружие и наркотики поклялись его убить. При Стеблове никаких дел делать было нельзя, он был «тормознутым» — то есть сам не брал и никому другим не давал. Потому до сих пор и прапор.

— Тащ старший прапорщик, там снайпер на опушке леса! По нам садит.

— Да? Это плохо.

— Я его завалил, тащ старший прапорщик…

— А это хорошо. Цел?

— Да вроде…

— Тогда за мной, ефрейтор.

Пригибаясь — хотя с этой стороны здания пули не летали — они перебежали на другой угол здания. Дорога — простреливалась, хотя основной огонь шел со стороны леса. Огневые точки там так и не были подавлены. У угла — горбились те, кто остался в живых. Без брони, без касок — схватили по подсумку и выскочили. Тут же был и Лелютин — этот даже без оружия, дятел…

— Миха… — сказал зема, Борисов, тоже из Свердловска — живой…

— Заткнись…

— Значит, так… — Борь Борич поудобнее перехватил автомат — надо Дятлова вытащить. И Лисовецкого. Дым у кого есть?

Пограничники виновато смотрели на прапора

— Нет, тащ старший прапорщик… — виновато сказал Борисов, главный среди стариков — в чем были, выскочили…

Прапор тяжело вдохнул пахнущий гарью и кровью воздух. Выдохнул…

— Тогда так. Борисов, Демьянюк — прикрывающий огонь по американцам на дороге. Тем, которые за машинами засели. Садите одиночными, но быстро и точно. Я попытаюсь вытащить раненых. Вопросы?

— Никак нет, тащ прапорщик

— Выдвигаемся. Остальные — пока на месте…

Втроем — они выдвинулись вперед. Мищенко — сидел, прислонившись к стене, когда услышал вскрик Борисова…

Твою мать…

Командовать было некому. И идти было некому: он знал — не пойдут. Не смогут. Так смотрит корова перед воротами бойни…

Недоброе, злое, сосущее чувство поднималось в душе — как в родном городе, когда вместе с такой же шоблой с улицы Слесарей он ходил бить морды пацанам с других улиц. Там тоже — кто мог быть командиром, авторитетом, атаманом — тот им и был.

— На месте! — по-блатному сказал он — ша!

Проверил автомат, взял его за ремень у цевья — так лучше всего тащить при переползании по-пластунски — ефрейтор пополз вперед. За углом — только приподнял голову и сразу понял, что произошло. Маленький хохол Демьянюк продвинулся дальше, и его подстрелили — то ли от машин, то ли с опушки леса. Борисов — не рискнул и сейчас боялся высунуться. Основной огонь шел со стороны леса — густой, плотный, какой то пулемет и садит так, что не продохнуть. И снайпер — как минимум один…

— Залег, с. а… — просипел Мищенко, подползя ближе. Бордюры — пока защищали его от огня с опушки, хотя со стороны машин его могли пристрелить запросто…

Борисов не ответил — он вообще, похоже, ничего не соображал.

И тут он увидел американцев. Настоящих, он до этого их не видел, тех, в кого он стрелял и тех, кто стрелял в них, они казались ему бесплотными тенями, духами. А теперь он увидел двоих — они кого-то тащили к краю дороги. Тащили от дымящегося, с отлетевшим капотом, искореженного пулями внедорожника почти на ничейной земле. Наверное, тоже своих раненых. Он мог бы сейчас выстрелить в них — у них руки были заняты. Но не стал этого делать. А вместо этого…

— Прикрой…

Мищенко пополз вперед, автомат только мешался. Демьянюк лежал у самого угла, он схватил его за штанину и потащил. Сердце колотилось, как у загнанного зверя, преследуемого сворой собак. Он впервые сейчас понял, что его могут прямо здесь и прямо сейчас убить. Когда он охотился за снайпером — изначально почти без шансов — он это не осознавал, ему казалось, что это игра, выполнение упражнения и не более. А сейчас…

Демьянюк был тяжелым. Черт, когда он был духом, его все звали «шибздик», потому что он был самым мелким в призыве! А теперь — он почти не двигался с места, и ефрейтор тащил его рывками. Ткань выскальзывала из рук, пальцы саднило.

Но вытащил…

— Тащи назад, ну! — прикрикнул он на Борисова

Тот не ответил — и Демьянюк вдруг понял, что Борисов тоже ранен…

С. а…

Борь Борич лежал намного дальше, он почти добежал до лежавшего в луже крови Лиса, младшего лейтенанта Лисовецкого. Ефрейтор тоже решил рискнуть — под прикрытием здания он метнулся вперед, шаг, два, три и упал. Ободрал лицо, руки, пуля ударила совсем рядом.

— Борь Борич!

Бах!

Ему показалось, сначала, что ему бросили в лицо песком… даже камнями… Лицо, вытянутая вперед рука — начали неметь, но он был в сознании и в ситуацию въезжал…

Пулемет был где-то рядом, он ошибся, думая, что тот бьет с опушки леса. Пулемет странный — трескучий, звук как у автомата — но поливает только так…

Не чувствуя ранений — только странное онемение — он перевалился на бок. Одной рукой как-то справился с автоматом, примостил его, дал очередь. Автомат сильно взбрыкнул, большая часть пуль ушла не пойми куда…

Тело старшего прапорщика вдруг странно дернулось — снайпер. Увидел угрозу и охотится за ним…

Рядом, где-то сзади вдруг загремели разом два автомата, а кто-то — схватил его за ногу и с силой потащил…

* * *

Поскольку у КГБ СССР сил явно было недостаточно: обеспечивали визит американской делегации, была информация о подготовке террористического акта — Альфа большей частью оставалась на обеспечении в Москве. Вымпел — те из Афганистана не вылезают, да и для их задействования внутри страны нужна санкция Политбюро, которую не дадут — справляйтесь, мол, своими силами. В составе ленинградского УКГБ частей специального назначения не было. Поэтому — к обеспечению мероприятия привлекли воинскую часть 5402 — специальную моторизованную часть милиции, ленинградский полк.

Специальные моторизованные части милиции — практически неизвестное силовое подразделение Советского союза. Оно комплектовалось военнослужащими срочной службы, вооружалось как внутренние войска — но в отличие от внутренних войск, привлекавшихся только к обеспечению крупных мероприятий — СМЧМ несли повседневную службу по охране общественного порядка. Им выдавалась милицейская форма и удостоверения сотрудников МВД, при несении службы они представлялись сотрудниками милиции, раскрывать свою принадлежность к СМЧМ им категорически запрещалось. В отличие от обычных сотрудников милиции, которым и ПМ то часто не выдавали (а ну как что случится!) — эти были вооружены автоматами (каждый боец!) и правила применения оружия у них были немного другими…

Отличились они почти с самого создания. В семидесятые — восьмидесятые на Кавказе и Средней Азии началась сильная криминализация и начал поднимать голову сепаратизм. Об этом никто не говорил, «обобщать» запрещалось — но это было. Местные баи зарабатывали бешеные деньги, создавали дружины и бригады, колхозы превращались в повязанные круговой порукой криминальные сообщества. Экономическая сила — стремилась перерасти в политическую: как только приезжали проверяющие так начинались поджоги и беспорядки, тщательно спланированные. Власти знали, куда не стоит соваться, чтобы не начались беспорядки и Москва не начала задавать вопросы. Милиция на местах смотрела в другую сторону — кто подкуплен, кто запуган, а кто и вообще — родич. И только они, призванные по призыву русские пацаны — как могли отстаивали интересы центра в таких местах.

Местные называли их «Черная сотня» и боялись как огня. Зная об этом, они красили форму в черный цвет, получая нагоняи от своего командования. И дальше — шли и делали то, что считали нужным. Иногда — страх перед властью в каком-нибудь горном захолустье держался только на них — а уважения к власти уже не было.

Сержант Александр Чадов в каком-то смысле был побратимом ефрейтора Мищенко — если бы они встретились в другой остановке да поговорили — выяснилось бы, что у них много общего. Один родился на улице Слесарей в Свердловске, другой и вовсе — с Васьки. Васильевский остров Ленинграда — хулиганье из хулиганья там. Начал качаться — исключительно для того, чтобы участвовать в пацанских драках. Дрались жестко, кость в кость. Не до первого трупа, как в Казани — но сотрясение мозга чем-то экстраординарным не считалось. Чадов, он же Чад — раздобыл где-то цепь от мотопилы, сложил вдвое, обмотал часть изолентой в несколько слоев. Как вмажешь — так поллица свезет.

От тюрьмы его спас милиционер. Настоящий, каких было все меньше и меньше. Еще войну захвативший. Коллеги липовали тогда по черному… он тоже липовал, но в отличие от коллег он видел свою задачу и в том, чтобы кого-то спасти. Обостренным чутьем фронтового командира на Волховском фронте, у которого в части личный состав иногда раз в неделю менялся — он выбирал внешне совершенно обычных пацанов, ничем не примечательных — таких же наглых, разболтанных, хамящих как и все остальные — и начинал работать с ними. Вызывал. Говорил. Жестко, по-мужски — не так, как тетенька из ИДН, на которую эти ухари, короли ленинградских проходняков просто болт забили. Со многими получалось — двое даже служили в его подчинении в УГРО и не было для блатных страшнее врагов чем они, идейные, те, кто знает улицу назубок и отвергает ее сознательно — а не просто отбывает номер и «рубит палки». Вот и Чадова — этот мент, пользуясь тем, что на него не было ни судимостей, ни учетов и семья нормальная, хоть и без отца — запихал в Специальную моторизованную часть милиции. Поближе к дому служить.

Чадов показал себя во время прописки. Новобранцев поднимают ночью, заставляют ползать под кроватями. Потом каждый читает клятву сынка, стоя на табурете — «сало, масло сам не жрать, старикам все отдавать»… и все такое. Потом, как только клятва прочитана — табуретку вышибают из-под ног и сынок падает. Окончание прописки — сынок снимает штаны, встает раком и кто-то из дедов со всей силы прикладывает его ремнем по заднице — чтобы звезды отпечатались.

Чадов, пацан гордый и не сломанный — выдержал ровно до клятвы сынка.

Одного деда комиссовали — тяжелая черепно-мозговая травма от удара табуретом. Двое попали в больницу.

Командир не захотел поднимать скандал — за неуставняк сильно попадало, можно было накликать проверку и оргвыводы. Продержав Чадова на губе столько, сколько возможно, его отправили обратно в казарму. Туда — он вернулся уже дедом.

Сейчас — сержант Чадов и еще несколько его сослуживцев — мчались по трассе, ведущей в Финляндию. Сам Чадов — был в Урале, он сидел у кабины и напевал какую-то песенку из «ритмов зарубежной экстрады».

— Э, Чад, о чем песня то… — толкнул его Бурак, кряжистый, деревенский увалень, который мог ударом свалить бычка — не понты, проверяли, когда их дернули в подшефное хозяйство на картоху. Но в отличие от Чадова — этот силач, когда пришла его очередь, покорно снял штаны и подставил дедам задницу…

— О бабах… — бросил Чад

Насколько он помнил — эту песню пела Сандра. Пышечка такая из ФРГ, кудрявая, красивая. Ее плакат — оголенное плечо, сексуальный взгляд — нелегально висел в казарме, офицеры старались не замечать…

— Пам-па-ра-рам, пам-па-ра-рам, по бабам… — затянул шуточную киевлянин Грицюк, который попал в Ленинград не иначе как по блату. У баб он успехом не пользовался, только что петь и оставалось. Вечно прыщавая рожа… тьфу.

Бурак толкнул Чада в бок. Он воспринимал его как старшего товарища, городского — и Чад был не против, потому что вместе они — если и не десяток положат, то пять — семь человек точняк.

— Э, Чад, а чего там…

Надо было понимать — они ехали в Урале, а когда Урал едет, да еще на скорости — услышать можно только прямое попадание танкового снаряда.

— Ты чего?

— Да…

Что-то рвануло грубую ткань тента… на него подуло, что-то просвистело, только поэтому он и понял, что это произошло. Чад поднял голову и недоуменно посмотрел на дырку в тенте… которой не было, когда они выезжали, иначе бы на него всю дорогу дуло…

— Это…

Урал мотануло вправо, да так, что он упал на колени, вперед, протянул руку, чтобы за что-то схватиться. Кто-то упал и навалился на него. Что-то сильно стукнуло по башке — на ней был белый тяжеленный шлем, как у пожарных, только толще.

Движок заглох, машина сильно замедлялась. Теперь — было слышно грохот. Впереди. Сзади. И, кажется, со всех сторон…

— Вот…

— Встань, б… с меня!

— Выходим, б…ь! — перекрикивая шум, заорал их командир, капитан Зинченко — укрыться за машинами, б…ь!

Чад выходил последним, Зинченко, стоящий у кормы машины, дернул его за рукав. Этот офицер тоже выделял Чадова — потому что парень был сметливым и жестким — прирожденный лидер. Хоть и одиночка. В уголовной среде про таких говорят — ломом подпоясанные.

— За мной. Голову пригни…

Чад последовал за ним — и тут понял, что их бронетранспортер, старенькая, списанная из армии семидесятка, которая больше ремонтировалась, чем ездила и вообще непонятно как сюда доплюхавшая — стоит и молчит. Пулемет — молчит.

— Голову пригни, б…! — выругался Зинченко и Чадов поспешил выполнить приказ. По морде бронетранспортера барабанили, визжали, рикошетируя пули.

Зинченко — открыл люк, сунулся туда…

— Принимай!

Тяжелая пуля — с шумом ударила по броне, пробила его — с искрами и грохотом. Чадов отдернул руку.

— Это из чего, б… садят? — добавил еще и матом повидавший многое в Афганистане капитан — из дэшэка что ли? Принимай, чо встал! — вызверился он на Чадова

Сначала, Чадов даже не понял, что произошло с младшим лейтенантом Медведем, командиром бронетранспортера. Потом — до замороженного ужасом мозга дошло — у него нет руки. Совсем — нет руки…

— Тащи его за машину! Ну!

С полным морозом в голове — Чадов вытащил Медведя, может, погибшего, может, и нет — за Урал. Там — к нему кинулся их санинструктор, Федька Брат…

Чадов вернулся назад. Кто-то из экипажа БТР выбирался самостоятельно — правда весь в крови и в полном ауте.

— Выведи их за машину! Вколи промедол! На!

Промедола у солдат не было — только у офицеров. Боялись наркомании…

Чадов оцепеневшей рукой принял несколько шприц-тюбиков с промедолом. Повел водилу с БТР за Урал — он был новеньким, сынком, и Чад даже не мог вспомнить, как его зовут…

* * *

Зинченко появился как раз, когда он успел вывести из бронетранспортера последнего — убитого водилу в Урале он тоже вытащил. Вместе с капитаном — был какой-то офицер-пограничник, с озверелым выражением лица и весь в крови и был Бурак…

— Подвинься! — Зинченко сунулся в БТР, начал передавать оттуда — на!

Чад — принял один за другим два короба с АГС, передал их Бураку — как раз ему по силам. Затем — принял гранатомет и укладку с выстрелами к нему. Несмотря на то, что бронетранспортер передали в милицию — все, чему там положено было быть, там было.

Следом — вылез сам Зинченко, с АГС.

— Пошли…

— Братишка… — сказал незнакомый офицер-пограничник — ты иди. Я тебя с КПВТ прикрою. Оторвусь… давно не отрывался…

— Добро.

— Удачи, брат…

— Давай!

Они перебежали к зданию — сердце тяжко бухало в груди, под тяжелым и неудобным бронником Чад весь вспотел. Лежали тела… в том числе и тела в белых, пожарных шлемах…

* * *

Мищенко пришел в себя уже под защитой стены… В голове мутилось, было такое ощущение, что он обжегся кипятком и сейчас с него слазила кожа.

— Тащ ефрейтор…

Он узнал Брагина, сынка из последнего призыва. И понял, что когда п…ец наступил — они вышли под пулеметный и снайперский огонь и вытащили его.

— Тащ ефрейтор… попейте…

Мимо — протопали трое вованов. Один, оскалившись, он тащил тело и станок тяжелого АГС-17, который сумели вытащить из подбитого бронетранспортера. Следом — пробежали еще двое. Один тащил два короба к АГС, второй — гранатомет и подсумок с выстрелами. Они перебежали к зданию, там залегли и поползли…

Мищенко — еще слушающейся его рукой вытер с лица кровь. Сейчас — он не имеет права быть слабым. Ни на минуту не имеет права быть слабым.

— Ща, б…ь, дадут шороху — выдавил из себя он, сам себя не слыша — За мной! … Сменить магазины! По команде — короткими очередями по опушке леса…

Залязгали автоматные затворы.

— Огонь!

* * *

— Тащ капитан, дальше нельзя, накроют, нах…

— Заглохни… — их накрывало дымом от горящих машин, Занченко понял, что еще немного — и американцы уйдут… — Бурак, давай короб. Как начну — навалишься на переднюю лапу, чтобы не скакал. И башку не поднимай…

Капитан установил АГС на станок, зарядил ленту. Двадцать девять осколочных гранат…

Чадов вставил в гранатомет длинное, остроносое тело реактивной гранаты.

— Готов!

— Чадов, давай!

Чадов вышел из-за стены, с колена выстрелил из РПГ в сторону американских машин — и словно отвечая ему, уцелевшие пограничники открыли огонь по лесу, отвлекая снайперов и пулеметчиков на себя. Зинченко дернул АГС на себя и навалился телом на автоматический гранатомет, чтобы не скакал по асфальту…

* * *

— Головы не поднимать!

Оборона американцев держалась на снайперах и автоматчиках, ведущих огонь из лесополосы. Остальные — едва сумели стащить раненых и убитых с полотна дороги…

Первым лейтенантом ВМФ США Майк Хейз, посмотрел на морских пехотинцев, на своих подчиненных и понял, что отступать к кромке леса сейчас — самое разумное. Они не готовы были вести бой, у них кончались боеприпасы и в любой момент к русским могли подойти подкрепления, возможно и бронетехника. Непонятно, что произошло, непонятно, с чего это началось и непонятно, чем это закончится. Может быть, войной.

— Связь!

— Связи нет сэр. Кажется, русские глушат частоты…

Лейтенант глянул дальше по канаве — и кровь застыла у него в жилах.

— ЦРУшник! Главный среди гражданских! Он там лежал, где он?!

Насчет сотрудника ЦРУ — и их и морских пехотинцев предупреждали особо. Он работал против Советского союза, является носителем стратегически важной информации. Ни в коем случае нельзя было допустить его захватав русскими — даже если его придется убить. Сейчас — ЦРУшника в канаве не было.

— Сэр, Джек потащил его к лесу, я приказал. Он совсем плохо выглядел…

Господи…

— Ты правильно поступил…

Первый лейтенант огляделся и понял, как он должен поступить.

— Отступайте к лесу, выносите раненых. Мне оставьте боеприпасы, я прикрою отход. Если русские пойдут в наступление — скрывайтесь в лесах, продвигайтесь на Запад. Думаю, местные жители вам помогут…

— Сэр…

— Выполнять приказ, мать твою!

Окрик оказался кстати — оставшиеся в живых морские пехотинцы и тюлени под пулями поползли к лесу, вытаскивая раненых. Убитые оставались здесь, вытащить их не было ни сил, ни возможности. Их учили — нельзя оставлять за спиной своих — и он, первый лейтенант Хейз никого не оставил. Он остался здесь со своими убитыми.

Сменив магазин в автомате, он пополз вперед. Туда, где оставался его товарищ, Бен Симмонс.

Симмонс лежал на самом дне канавы, рядом — Стоунер с расстрелянной до конца лентой, автомат, в котором он не успел сменить магазин…

— Бен. Бенни — ты чего…

Первый лейтенант попробовал нащупать пульс — пульса не было. Отложив в сторону свое оружие, он достал из аптечки сильнодействующий стимулятор, воткнул иглу шприц-тюбика в шею. Затем — принялся делать искусственное дыхание и массаж сердца, резко, с остервенением, едва не ломая ребра.

— Давай… Давай, сукин ты сын… Давай! Мать твою ты слишком тупой, чтобы так подохнуть. Давай, Бенни, русские идут! Вставай!

По щекам первого лейтенанта медленно катилось что-то горячее. Возможно, кровь. Возможно и слезы…

* * *

Стафф-сержант Эндрю Гордон пошарил по разгрузочному жилету, нашел кармашек с патронами. Принялся доставать и вставлять их по одному в винтовку… если бы не этот идиотизм, винтовка с ручным затвором и внутренним, несъемным магазином — он один бы выиграл эту хренову войнушку. Но и так неплохо.

Пули щелкали по стволам, сбивая ветки — но это его мало заботило. Раз щелкают, значит — не твоя, свою пулю не слышишь…

Стафф-сержант был в какой-то мере фаталистом…

Плюс двенадцать. Двенадцать точных попаданий, Клайд хоть и не корректировал, но подтвердит, своим пулеметом он не более чем создавал плотность огня и давал ему нормально работать. Он гарантированно выбил двенадцать целей… со времен Вьетнама не было такой славной работенки и ни одному снайперу со времен Вьетнама не удавалось так пополнить свой рейтинг. У него было двадцать семь до сегодняшнего дня… сейчас получается тридцать девять, а веселье еще не закончилось. Вполне возможно он наберет сегодня сорок — а это значит, что он будет в первой двадцатке. Еще пара таких деньков и он подберется к легендарному Карлу Хичкоку с его легендарными девяносто тремя.

Но и так неплохо.

Последний патрон скользнул на место — маленькая блестящая ракета. Он запер и закрыл затвор и приготовился стрелять…

— Дин, какого хрена ты стоишь под деревом и не стреляешь? — крикнул он напарнику

— Патроны кончились, сэр — ответил капрал Дин Клайд.

— В таком случае, двигай к остальным. Нечего тут стоять как свинья с початком в заднице!

— Я должен вас прикрывать, сэр.

— Ты меня демаскируешь, п…р! Пошел отсюда!

Едва слышные шаги — капрал пошел по направлению к месту сбора уже вышедших из боя…

Стафф-сержант навел прицел на неосторожно подставившегося русского — и выстрелил. Поправка была постоянной, каждый раз одна и та же — и сейчас, после пятнадцати выстрелов на одну и тут же дистанцию он помнил ее наизусть и …

Сорок.

Есть сорок. И как минимум один русский снайпер. Он достал его в самом начале двумя выстрелами с расстояния не менее семисот метров.

Он передернул затвор, досылая новый патрон. Сорок — и он в клубе. Лучшем в мире клубе элитных убийц, снайперов морской пехоты США. Мы торгуем смертью, дружище…

Движение на поле привлекло его внимание — он отвлекся, навел прицел и понял, что это драпают те, кому не повезло оказаться на дороге и кому повезло остаться в живых. Печальное зрелище…

Он снова прицелился по русскому пограничному посту — его сегодняшний опыт подсказывал ему, что он найдет там сорок первую цель — и увидел, как русские снова подставились. Выдвинули на позицию какое-то орудие с коротким стволом и небольшое и один комми — какого-то хрена лежал спиной к нему, цель — лучше не придумаешь, мать твою…

Он прицелился и выстрелил. По красному облачку — отметил попадание…

Сорок один, мать твою…

Странное русское оружие плюнуло огнем.

Это что еще за…

Он передернул, прицелился и снова выстрелил по тому же самому русскому.

Почему он не умирает? Почему этот козел не умирает? Сорок один — это его цель, его трофей, он четко видел попадание. Сорок один, мать твою…

Он четко видел, как пуля снова попала в цель. Но русские продолжали стрелять.

Он передернул затвор, досылая очередной патрон, излишне резко и нервно — в школе снайперов-разведчиков в Куантико он получил бы замечание. Ну же, сорок один…

И тут — на русской стороне что-то забухало, стафф-сержант вместе со своей винтовкой пролетел на землю — дерево почему-то разлетелось под ним, хотя оно было достаточно прочным, чтобы выдерживать его вес. Об землю он хрястнулся так, что свет в глазах померк…

* * *

— Они стреляют! Черт, сэр, они стреляют!

Сержант морской пехоты Дариус Гектор и сам видел, что происходит — столбы разрывов в поле ложились точно по цели. Снайпер — вывести из строя расчет группового оружия противника, скорее всего автоматический гранатомет не смог — хотя они четко слышали выстрелы…

— Прикрывающий огонь! Цель — русский расчет! Хони, давай!

Они открыли огонь по русской заставе, прикрывая тех, кто оставался в поле, хотя помочь им теперь мог либо фельдшер, либо священник. Они четко видели накрытие — первой же очередью русских…

— Сэр, им надо помочь!

На русской заставе ожил БТР — раскатисто громыхнуло, пулемет или мелкокалиберная пушка, потом еще раз. Как раз по той стороне, где засел снайпер — их последний козырь в игре.

— Вот черт… — второй номер с пустым, бесполезным пулеметом, пригнувшись, метнулся за своим напарником…

— Сэр, это…

Третья очередь русского бронетранспортера пришлась точно по местоположению морпехов — и первый лейтенант Макс Хони увидел, как сержанта Гектора разорвало пополам пулей, он упал на землю в собственной крови, и винтовка отлетела в сторону. Пулемет бабахнул еще раз, посыпались ветки, кора, какие-то обломки…

— БТР! БТР!

Первый лейтенант Макс Хони, специалист-эксперт по стрельбе из винтовки и пулемета, офицер элитного DAT, спецподразделения морской пехоты США — не выдержал и бросился бежать. Во время учений НАТО они схватывались с германскими горными егерями и британскими коммандос и побеждали — но тут было страшнее. Тут было по-настоящему — он видел, какая судьба постигла сержанта Гектора и такой судьбы для себя не хотел.

— Бежим! — крикнул он

Оставшиеся в живых американцы — бросились бежать…

Под ногами — мягко пружинила листва и опавшие ветки, лес был наполнен запахом гари и пороховым дымом. Американцы ломились как лоси, стараясь уйти как можно дальше от дороги. Крупнокалиберный пулемет бронетранспортера продолжал бить короткими очередями, огромные пули легко проламывали насквозь стволы деревьев. Во все стороны летели осколки, щепки, ветки, труха, плыл дым. Казалось, что весь мир объявил им войну…

* * *

— Сэр! Где вы, сэр… черт…

Стафф-сержант начал приходить в себя — он лежал на спине, прижимая к себе снайперскую винтовку и… кажется на него упало дерево. Черт… ствол дерева упал на него, какого хрена этому проклятущему дереву вообще вздумалось падать…

— Клайд! Я здесь! — хотел крикнуть он, но вместо этого только прохрипел-прокаркал что-то невнятное.

— Сэр! Сейчас…

Топот ног — и в этот момент что-то бабахнуло. Какая-то пыль — и капрал Клайд, его напарник — со всего размаху упал на ствол, изуродованный пулей, и кровь хлынула рекой…

Сорок два…

И вот тут — Гордона проняло. Так проняло, как еще никогда не пронимало, даже в Бейруте, когда он охотился на снайперов, бьющих с башни Мюрр. Он замер — и даже перестал дышать, до ужаса опасаясь хоть на секунду привлечь внимание грозного бога войны. Страшного русского бога войны…

* * *

— Стоп, стоп! Стоп!

Американцы — упали, кто где встал. Кто-то уцепился за ствол дерева. Они дышали тяжело, как загнанные лошади, они оставили убитых и возможно раненых за спиной. Этого нельзя было сделать — но они это сделали. Они слышали выстрелы и грохот разрывов — русские продолжали поливать лес огнем…

— Господи, сэр… — на лице спасшегося тюленя засохла кровь, его лицо напоминало раскрашенную в боевые цвета маску индейца, правый рукав набух кровью, она капала на опавшую листву, оружия не было — это что, война? Что за нахрен, что теперь будет-то?

Агент ЦРУ Кейт Раш тяжело привалился к древесному стволу, потом осел, потому что сил стоять не было. Бронежилет — почти остановил его снайперскую пулю, пущенную в сердце, она проникла в тело примерно на полтора сантиметра и застряла — но все равно было очень больно. Болела рука, болела задетая по касательной нога, было очень-очень больно — так больно, что в голове мутилось. Хотелось выть как волку…

Грохочущая, кровавая тьма была перед ним — из он из последних усилий держался, чтобы не сорваться туда. Знал — оттуда не возвращаются…

— Не знаю, солдат… — выдавил он, чувствуя, как каждое слово отдается новым взрывом боли. — Но точно ничего хорошего. Не будет — ничего хорошего…

КОНЕЦ

Примечания

1

Религиозная школа.

2

Израильская контрразведка.

3

В США существует что-то типа петровской табели о рангах, всего ступеней — 18. Для начинающих предусмотрены ступени А1-А4, то есть его взяли на максимальную для начинающего ступень.

4

Враги без границ, так этих врачей называли в Чечне.

5

В нашем мире генерал Стэнкулеску сыграл немалую роль в государственном перевороте в Румынии.

6

Общевойсковой защитный комплект.

7

Счастливого пути.

8

Этот автобус когда тронется в путь? (кабули фарси).

9

Один час, эфенди.

10

Где я могу купить билет?

11

Жесткая сцепка, чтобы подцеплять летательный аппарат к машине для буксировки.

12

Экспериментальный механический завод.

13

Поисково-спасательная служба.

14

Спецназ ГРУ ГШ оставался — но был сокращен по численности. Разница была в том, что СПН ГРУ был нацелен на разведку в глубоком тылу противника, поиск и уничтожение мобильных ядерных пусковых установок — а ВСН МО СССР были общевойсковиками, но подготовленными на предельно высоком уровне.

15

По слухам было и такое — спецназовцы ГРУ под чужими именами заключали контракты и служили в спецподразделениях НАТО, чтобы выявить уровень подготовки и тактические приемы.

16

Простите (дари).

17

Кушай хлеб, путешественник (в значении угощайся).

18

Дома офицерского состава.

19

Научно-техническое творчество молодых — 87.

20

Один.

21

Новая власть впервые с 1979 года держалась на представителях фракции Хальк. Среди них было много пуштунов.

22

Актив, контакт, игрок — иносказательные названия агентов, лиц, сотрудничающих с разведкой.

23

Управление по борьбе с бандитизмом, известное своими боевыми группами.

24

Центр подготовки ЦРУ США в штате Мэриленд. Раньше и в самом деле это была крупная ферма

25

Оперативный план Завеса — план по перекрытию восточной границы Афганистана с целью недопущения проникновения бандгрупп и караванов с оружием и боеприпасами. Выполнялся в основном силами спецназа и десанта — затем, после начала серийного производства Скорпионов — путем ночного патрулирования местности с воздуха.

26

Пулемет Калашникова модернизированный десантный. В нашем мире не существовало — но разрабатывался. Оснащен складывающимся прикладом и более коротким стволом — но и длинные стволы есть в комплекте. Проектировался для ВДВ — им с длинным оружием прыгать нельзя.

27

То есть просто прыгать из вертолета с низкой высоты.

28

Да, да, американец. Американец (пушту)

29

Поднять (пушту) в смысле — поднимите его

30

Нет. Нет.

31

Доктор философии, распространенная среди американских военных и спецслужбистов

32

Водительские права являются основным документом, удостоверяющим личность в США. Паспорт — для поездок за границу, у многих американцев его вообще нет. Паспортизация воспринимается как порабощение со стороны государства.

33

Черный берет — принадлежность войск спецназначения ВМФ США.

34

Седьмое управление КГБ СССР — наружное наблюдение.

35

Заметность.

36

Скорее всего, это был крик осла. Мусульмане очень боятся криков осла ночью, потому что в шариате написано, что если осел закричал ночью — значит, он увидел шайтана.

37

Тихо! (пушту).

38

Есть. Они здесь (пушту).

39

Здравствуй, брат. Американец здесь?

40

Да, да…

41

Иди. Иди вперед, американец.

42

Налево, американец.

43

Кишлак.

44

Вопрос конечно спорный. Наджибулла был избран президентом Афганистана не на всеобщем голосовании, которое в условиях нарастающей террористической активности просто невозможно было провести — а на Лойя Джирге, сходе вождей племен и племенных групп Афганистана. Ни о какой представительности речи не шло, потому что от одного племени был один вождь вне зависимости от его численности, нужных вождей вывозили вертолетами, по ненужным — наносили бомбовые удары и минировали караванные пути. По воспоминаниям Э. Абдуллаева за Наджибуллу подали голоса 33 % проголосовавших, и ночью вбросили бюллетени, доведя это число до 66 %. Но с другой стороны — другие выборы были бессмысленны, потому что моджахеды не собирались в них участвовать ни на каких условиях.

45

Авторитет.

46

Это оскорбление. Мужчина, переменивший свое имя не может быть уважаемым другими мужчинами.

47

Доброго пути, брат…

48

В Пакистане осталась уникальная, сложившаяся со времен британского владычества система. Во времена британской Индии — к каждому полку прикрепляли землю с крестьянами, чтобы полк получал оттуда деньги и продукты на прокорм. Сейчас, в Пакистане эта система укрепилась и развилась — значительная доля пакистанской экономики прямо или косвенно принадлежит армии, огромные земельные наделы принадлежат армии, пакистанская армия — это как государство в государстве.

49

Трудно в это поверить — но еще в семидесятых в Кабуле редко можно было встретить женщину в чадре. Зато полно было иностранной молодежи — съезжавшейся на дешевую марихуану.

50

Рассвет (пушту)

51

Убить? (дари)

52

Нет. Уходим.

53

Сдаюсь. Не стреляй, сдаюсь.

54

Утихни, затихни!

55

Боевой клич пуштунов, то же самое, что наше Ура.

56

Об использовании подствольных фонарей — читать воспоминания Э. Абдуллаева о войне в кяризах.

57

Мина направленного действия.

58

Сюда! Сюда, товарищ командующий.

59

Тихо!

60

Никого! Быстро! Быстро!

61

Ложись!

62

Не двигаться!

63

Бросьте оружие! Поднимите руки вверх! Не оказывайте сопротивления!

64

Что будем делать?

65

Господин президент.

66

Советник.

67

в Афганистане были не колхозы, а именно госхозы.

68

Это я, Гейдар-эфенди (азерб. Здесь и далее).

69

Он рассказал?

70

Да, и очень многое. Он готов назвать имена. Все имена.

71

Ты хорошо поработал. Очень хорошо. Я доволен. Тебе что-нибудь нужно?

72

Да, самолет и как можно быстрее. Здесь очень опасно.

73

Самолет будет у тебя через четыре часа. Не спускай с него глаз.

74

Я все понял, Гейдар — эфенди.

75

Я жду тебя в Москве. Молодец.

76

ТЭЧ, технико-эксплуатационная часть.

77

Это и в самом деле так — следователи, которые вели дело генерала Полякова удивлялись, как мало он получил за свое предательство. Вообще — дело генерала Полякова темное и до сих пор непонятно, что заставило его предать. Понятно только одно — это не деньги и его не шантажировали.

78

Азербайджанское ругательство, означает — сожительствующий с матерью. Тот, кого так назвали должен первым делом убить обидчика.

79

Спецназ генерального штаба Израиля.

80

Пентагон построен по принципу концентрических колен, одно внутри другого, как в матрешке. Кольцо Е — отдано под офисы высшего генералитета.

81

Форт Брэгг — место дислокации многих спецподразделений, в том числе подразделения Дельта. База МакДилл, Флорида — штаб-квартира USSOCOM, командования специальных операций. В Пентагоне у них только представительство.

82

Точно так же сейчас поступает ЦРУ США в нашем мире. На десять придурков, которые занимались в Штатах неизвестно чем, они выменяли четырех реальных своих агентов, занимавшихся шпионажем и изобличенных. В то же время мы — пару раз отпускали реальных сотрудников ЦРУ, американцев, не пытаясь выменять Эймса и других наших агентов. В такой ситуации — ни про какие ценные вербовки по всему миру говорить не приходится: потенциальные источники смотрят на всё это и делают выводы.

83

Вообще история американских высоких технологий — очень загадочна. Технологический рывок случился во второй половине восьмидесятых, как раз в период наибольшей напряженности боев в Афганистане. Читая различные мемуары и материалы по разработкам — автор приходит к выводу, что очень многое было разработано при тайной помощи Израиля для вооружения моджахедов и лишь потом попало в американскую армию.

84

Прозвище Госдепартамента. Здание построено на месте осушенного болота.

85

Да, да. Тот самый. В нашей реальности — будущий вице-президент США.

86

Миз, Уайнбергер, Кейси.

87

Это соответствует действительности. В 1985 году Зия уль-Хак прилетал на похороны Черненко, новый генеральный секретарь Горбачев отвел его в сторонку и сказал, что если Пакистан не прекратит поддерживать моджахедов, то СССР нанесет по столице Пакистана Исламабаду ракетно-бомбовый удар. Это еще более усложняет понимание Горбачева, есть много свидетельств того, что до 87–88 года он совершенно не собирался делать того, что произошло потом.

88

В 1980 году группа террористов захватила иранское посольство на Принцесс-Гейт. Они были освобождены группой САС с боем, операция вошла в учебники борьбы с терроризмом. Маргарет Тэтчер после удачного завершения операции — весь вечер сидела в казармах САС и пила с сасовцами виски.

89

Вопрос с поставками был столь серьезен, что рассматривался проект послать отряд САС и совершить диверсию в Тулузе на заводе, где производились эти ракеты.

90

Налоговая служба.

91

Одиозная группа независимых экспертов, созданная Бушем в бытность его директором ЦРУ. Шарлатанскими методами изучали экономику и Вооруженные силы СССР, «доказали», что военные расходы Советского союза втрое больше, чем считают специалисты Советского отдела ЦРУ. В начале девяностых обман раскрылся, в Конгрессе был поставлен вопрос о расформировании ЦРУ.

92

В России это трудно представить — как можно ненавидеть свою армию. Но в Пакистане многие ее ненавидят примерно так же, как у нас ненавидели фашистов.

93

Например, скотоложство. Во второй половине восьмидесятых советские солдаты и спецназ захватили или уничтожили большую часть караванных животных и стало не на чем доставлять грузы. Из США самолетами (!!!) начали доставлять мулов. Потом — шокированный резидент написал, что моджахеды трахают этих мулов, и спросил, что ему делать. Из Лэнгли ответили — не вмешиваться.

94

Вероятно изданная издательством «Сторожевая башня». Одно из крупнейших издательств в мире, специализируется на бесплатной, раздаточной литературе на десятках языков мира.

95

Западная часть тихоокеанской зоны. Вьетнам.

96

Разведывательное управление Министерства обороны.

97

Знаки различия, нашитые на форму черными нитками.

98

Видимо, Рейган.

99

Магазин, торгующий импортным ширпотребом за чеки Внешпосылторга. Был и при Сталине, тогда он назывался Торгсин — торговля с иностранцами.

100

Владимир Каманов — при Сталине сидел, потом организовал артель по добыче золота. В этой работе показал себя менеджером мирового класса.

101

Апрельской революции 1978 года.

102

Пешаварская семерка.

103

То есть провалившихся американских разведчиков или диссидентов. Это сейчас американских шпионов просто выпускают, а тогда — меняли, своих — не сдавали, вытаскивали из тюрем, перевозили в Союз.

104

Отечество. Партия, созданная взамен саморастустившейся НДПА. Более умеренная по взглядам.

105

К государственной тайне.

106

Длительное внедрение во враждебную среду под чужим именем и легендой.

107

Килька в томатном соусе.

108

Понятно? (дари)

109

Это правда. Михаил Полторанин свидетельствует о том, что в конце семидесятых (!!!) он собственными глазами видел школьный учебник (!!!) на чеченском, где говорилось о том, что надо убивать русских, мстить за депортацию. Этот учебник был издан вполне легально. Вот до чего доводит стремление сохранить своеобразие малых народностей!

110

То есть сдал несколько ценных агентов.

111

Это не так. Юрченко жив до сих пор.

112

Один из приемов. Наводящие вопросы нужны чтобы держать клиента в определенных рамках и показывать, что тебе все известно. Кроме того — на наводящий вопрос, правильно сформулированный можно дать простой ответ — да или нет. Это тоже помогает поддерживать темп и не дает клиенту собраться.

113

Там же он стал осведомителем ЦРУ. По окончании академии служил в Иордании командиром дивизии, по приказу короля бросил ее против палестинских беженцев, совершив акт геноцида. Второй акт геноцида он совершил в 1985 году, приказав применить против восставших пуштунов химическое оружие. В промежутке между этим — он убил главу государства и пришел к власти. Славный путь генерала Уль-Хака содержит столько злодеяний, что во времена оные — висеть бы ему на виселице в Нюрнберге.

114

Национальный стадион, стадион для крикета мирового класса.

115

А почему бы нет? Ментов всегда проверяло КГБ, и это было в плюс, а почему наоборот нельзя? Вот представьте себе — битый, резаный, стреляный опер УГРО и опер КГБ, привыкший липовать, искать Солженицына на полках и вяло ищущий шпионов на ткацкой фабрике, которая у него в обслуживании. Ни в коем случае нельзя, чтобы ведомство проверяло само себя, к чему привело — видим в реальности.

116

Об этом не напишет ни один автор мемуаров. Но это так. Групповщина, интриги, прямые злоупотребления — в КГБ конца 80-х расцвели пышным цветом.

117

Марка водки.

118

Второе главное управление КГБ СССР.

119

Каскад делился на агентурно-боевые группы, каждая из которых имела собственное название. Была среди них и группа Тибет.

120

Миномет, 82 миллиметра.

121

Курсы усовершенствования офицерского состава, Балашиха, курсы подготовки командиров диверсионных групп. Ими руководил полковник Бояринов, погибший при штурме дворца Амина.

122

Работать нелегалом во враждебной стране.

123

А в нашем мире Абдул Гани Барадар стал муллой и одним из основателей Талибана.

124

Именно поэтому была огромная рождаемость, именно поэтому она начала снижаться, как только общину заменили колхозом. В колхозе дети — лишние рты и не более того. Но Великую Отечественную — мы как раз и выиграли во время своего демографического бума.

125

Автор вспоминает политически наивные выкладки Ивана Евграшина, написавшего «Стальной лев революции». Сформировать у интеллигенции и бывших имущих классов комплекс вины перед простым народом и на базе этого заставить помогать честно строить социалистическое государство. Ха-ха-ха…

126

После 1988 года — в Афганистан стали по цене лома отправлять списанные грузовые машины. В СССР ведь как? Вышел срок амортизации — в утиль. А для Афгана — считай новая машина, ей ездить и ездить. И стоит недорого. Такие — и в Пакистан и в Иран перепродавали.

127

Смех, но это по нынешним меркам даже порнографией не считается.

128

Двадцать пять рублей были сиреневыми.

129

Хорошо (пушту).

130

Стандартная форма приветствия. Ответ — спасибо, хорошо…

131

Спасибо господин. Большое спасибо.

132

Сколько тебе лет?

133

Двенадцать, господин.

134

Антисоветское издательство со штаб-квартирой в Париже. Не находилось под контролем ЦРУ — своих идиотов и без ЦРУ хватало…

135

На Востоке если ты принимаешь любой дар двумя руками, это символизирует то, что для тебя он столь весом, что его можно удержать лишь двумя руками

136

В Афганистане существовала традиция присваивать имена геройски погибших военнослужащих боевой технике, их писали на бортах. Поповский — значит, назван в честь Попова, Попцова или что-то в этом роде, можно идентифицировать среди других. Предложение ехать под броней… с одной стороны при попадании ракеты РПГ сгоришь, на мине подорвешься — с концами. Поэтому — все ездили на броне. С другой стороне — едешь под броней — ничего не видно, офицеры не задают вопросы — а это там еще кто?

137

А что — лучше посадить? Ну-ну…

138

Бинанга — это пуштунское понятие. Би нанга — без родства, человек, у которого нет чувства родства и связи со своим родом. Этим словом зовут подлеца.

139

Солдаты.

140

Сорбоз — это не совсем солдат, как обычно переводится. Больше этому понятию соответствует кавказский термин «джигит».

141

Ка-25 Гормон (кодовое обозначение НАТО).

142

ГП-25 Костер.

143

Китайский коммунист. Разгрузочный жилет, их и правда придумали китайцы

144

Научно-техническая разведка.

145

Реальный случай.

146

Десантно-штурмовой батальон.

147

Мармоль — один из крупных лагерей подготовки боевиков.

148

Хватит! (пушту).

149

Ты кто?

150

Дело агентурной разработки.

151

Контрабандисты.

152

Граната (урду). В пакистанском приграничье урду-говорящих было полно, тем более возвращенцев из лагерей беженцев.

153

А вы думаете, почему в Оше беспорядки начались? На Востоке беспорядки — часто способ прикрыть прохождение очень крупной партии наркотиков, отвлечь внимание властей.

154

Круговое вероятностное отклонение. Показатель точности попадания.

155

Наемный убийца.

156

Командир отделения.

157

Первое главное управление, внешняя разведка.

158

Численность группы на тот момент — 230 человек. Проводилась работа по созданию 19 региональных филиалов группы А, в каждом штат — 14 бойцов, 6 штатных обеспечивающих — остальные обеспечивающие привлекались из местного УКГБ.

159

Самолет ретранслятор.

160

А вы думаете, почему американцы так долго и страшно воюют в Афганистане? И почему даже самые верные части нового кабульского режима готовы в любой момент взбунтоваться, убить советников, броситься на улицы с криками «Аллаху Акбар»?СССР предлагал другую справедливость. Американцы — не предлагают никакой справедливости вообще.

161

Нищий, оборванец (пушту).

162

АФгано-СОветский ТРанспорт, АФСОТР.

163

Полевой штаб сил специального назначения. Экран-1 — Баграм, Экран-2 — Кабул, Экран-3 — Кандагар.

164

Серая лиса и вся информация о Форт Бельвуар соответствует действительности.

165

ЗСУ.

166

Колумбийские пилоты — лучшие в вопросе снабжения партизан и заброски диверсантов в экстремальных условиях. Все потому, что они возят наркотики и им приходится взлетать с коротких площадок, вырубленных в джунглях и еще с большим грузом на борту. Они делают такое, чего не придет в голову сделать самым подготовленным пилотам ВВС.

167

Сильно похоже на зикр.

168

Исторический факт. Первыми на вооружение винтовку «Барретт» приняли шведы. Именно поэтому — эта небольшая страна сейчас один из лидеров в разработке патронов 50 калибра специального назначения. Их Mk211 mod0 стал легендой в GWOT, производится четырьмя американскими патронными заводами по лицензии.

169

Para-Jumper.

170

Спецоперация ФБР, провернутая в семидесятые. Один из сотрудников въехал в страну под легендой арабского шейха и принялся налаживать связи в политическом истеблишменте США. Естественно, при помощи взяток. Потом — оказалось, что шейх был подставным, купюры — помеченными, все снималось на камеры. Несколько сенаторов и конгрессменов попались на взятках — но дело замяли.

171

Четыреста коек.

172

Особая папка. Категория секретности.

173

Известная в те времена песня. «А пуговки то нету у правого кармана// И сшиты не по-русски широкие штаны.// А в глубине кармана патроны от Нагана// И карта укреплений советской стороны».

174

Рожденный сукой, страшное осетинское ругательство.

175

То есть выбросить над горами из самолета без парашюта. Метод казни, который придумал Хафизулла Амин, а потом перенял советский КГБ. Не без помощи генерала Телятникова.

176

Один из малоизвестных эпизодов войны во Вьетнаме. Пытаясь придумать асимметричный ответ — Ричард Никсон в 1970 году отдал приказ о вводе войск в Камбоджу. Неожиданность сыграла свою роль — при слабом сопротивлении американцам удалось нарушить часть тропы Хо Ши Мина и взять самые крупные трофеи за всю войну. Однако, студенческие протесты были столь ожесточенными, что Никсон был вынужден отдать приказ остановиться.

177

Один из терминов холодной войны. «Попутчики» — это те, кто не являясь членами компартии в душе поддерживают или оправдывают ее.

178

Имеется в виду радиообмен

179

Самолеты радиотехнической разведки на базе С130.

180

Высшую школу КГБ.

181

И в Российской армии — понятия «полевой командир» нет до сих пор.

182

Главная военная тюрьма США.

183

Программа Феникс — программа идентификации и уничтожения лиц, сотрудничающих с Въетконгом. Только эта программа — реально сработала во Вьетнаме — ответить террором на террор, убийствами на убийства.

184

Снайперы морской пехоты США готовятся по чрезвычайно сложной программе, аналогов которой нет и не было ни в одной армии мира. Поэтому — автор заслуженно считает их лучшими военными снайперами в мире.

185

Имеется в виду — отряды SEAL, спецназа ВМФ США, котиков, тюленей.

186

В США морская пехота считается отдельным родом войск.

187

Уильям Бакли, резидент ЦРУ в Бейруте. Похищен исламскими экстремистами, казнен после чудовищных пыток.

188

Шквальный огонь на подавление.

189

40 мм подствольный гранатомет.

190

Мотоманевренная группа.

191

Одно из понятий дедовщины. Каждые полгода ранг солдата повышается. Первые полгода — дух, вторые — чиж, третьи — филин, последние полгода — дед. И что самое удивительное — бывшие духи отлично помнят, как над ними издевались деды — но став делами, сами издеваются еще хлеще…

192

тридцать три — произносишь, когда пытаешься отсечь очередь на три из Калашникова. Тридцать три — и отпустил. Ровно три выстрела.

Content

Александр Афанасьев
Силовой вариант

От автора

Пакистано-афганская граница. Район населенного пункта Чаман. 12 июня 1988 года

Афганистан, Кандагар. Аэродром. 12 июня 1988 года

Воздушное пространство Афганистана. Борт самолета Ан-12РТ 86 ОДРАЭ. Операция «Сеть». 12 июня 1988 года

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР. 12 июня 1988 года

Кандагар, Афганистан. 12 июня 1988 года

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР. 12 июня 1988 года

Афганистан, местность западнее Кабула. ППД «Кабул-1». 12 июня 1988 года

Афганистан, Кабул. 12 июня 1988 года

Северный район Кабула. Несколько часов спустя

Афганистан, Кабул. 15 июня 1988 года

Афганистан, местность западнее Кабула. ППД «Кабул-1». Вечер 15 июня 1988 года

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

Афганистан, Кабул. Рынок

Баграм, Афганистан. ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

Афганистан, воздушное пространство. Севернее Кабула. Тяжелый штурмовик «Скорпион-5». Ночь на 15 июня 1988 года

ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

Афганистан, севернее Кабула

ППД «Экран-1» ВСН МО СССР

Афганистан, севернее КАБУЛА

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

Населенный пункт, севернее Кабула

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

Населенный пункт, севернее Кабула

Тяжелый штурмовик Скорпион — 5

Нива

Тяжелый штурмовик Скорпион — 5

Тревожная группа

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

Населенный пункт, севернее Кабула

Тревожная группа

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

Тревожная группа

Тяжелый штурмовик «Скорпион-5»

Бывший генеральный секретарь ЦК НДПА. Мохаммед Наджибулла

Группа захвата

ППД «Экран-1» ВСН МО СССР. Авиабаза Баграм. 16 июня 1988 года

Лэнгли, штат Виргиния. 17 июня 1988 года

Вашингтон, округ Колумбия. 17 июня 1988 года

Белый Дом. 17 мая 1988 года

Пентагон. 17 июня 1988 года

Пентагон. 18 июня 1988 года

Москва Кремль. 16 июня 1988 года

Афганистан, Кабул. Комплекс посольства СССР в Афганистане. 18 июня 1988 года

Подмосковье. Санаторий Управления делами ЦК КПСС. Июнь 1988 года

Москва, Кремль. Июнь 1988 года

Демократическая республика Афганистан. Дорога на Спин Булдак. 22 июня 1988 года

Недалеко от Карачи, Пакистан. База ВВС Машрур. 20 июня 1988 года

Форт Девенс, Массачусетс. 18 июня 1988 года

Недалеко от Карачи, Пакистан. База ВВС Машрур. 17 июня 1988 года. Продолжение

Баграм, Афганистан. 19 июня 1988 года

Ош, Кыргызстан. 19 июня 1988 года

Вашингтон, округ Колумбия. 17 июня 1988 года

Пакистан, Племенная зона. Северный Вазиристан. 21 июня 1988 года

Афганистан, Кабул. 21 июня 1988 года

Пакистан, Племенная зона. Северный Вазиристан. 22 июня 1988 года

Пакистан, пограничная зона. 23 июня 1988 года

Афганистан, пограничная зона. Базар. 25 июня 1988 года

Кандагар. 26 июня 1988 года

Афганистан, Баграм. Аэропорт, спецсектор. 27 июня 1988 года

Афганистан. Пограничная зона. 29 июня 1988 года

Тот же день. То же место

Афганистан, борт Кандагар — Мазари-Шариф. 01 июля 1988 года

Афганистан, Мазари-Шариф. 01 июля 1988 года

Афганистан, Кабул. Розовый дом. 02 июля 1988 года

Афганистан, Кабул. 03 июля 1988 года

Подмосковье. Солнцевский РОВД. 30 июня 1988 года

США, Вашингтон. 01 июля 1988 года

США, шт. Виргиния. Округ Ферфакс, Форт-Бельвуар. Закрытая территория. 02 июля 1988 года

Пакистан. База ВВС Пакистана Кохат. 06 июля 1988 года

Афганистан, провинция Хост. 08 июля 1988 года

Афганистан, Кабул. 11 июля 1988 года

Дорога на Кандагар. 01 июля 1988 года

Где-то в Афганистане. Точное время и место неизвестны

Афганистан, база ВВС СССР Баграм. 11 июля 1988 года

Аэропорт Кабула, Афганистан. 12 июля 1998 года

Баграм, Афганистан. 12 июля 1998 года

Афганистан, Джелалабад. 13 июля 1988 года

Афганистан, провинция Нангархар. 13 июля 1988 года

Пакистан, пограничная зона. База ВВС Пакистана Кохат. 12 июля 1988 года

Афганистан, Джелалабад. 14 июля 1988 года

Афганистан, пограничная зона. Подразделение Дельта. 14 июля 1988 года

Территория Афганистана. Пограничная зона

Мэриленд, сельская местность. Конец июня 1988 года

Финляндия, пограничный переход. 11 сентября 1988 года

Примечания