Виктория Токарева

Дом за поселком: Рассказы и очерк

Рассказы

Ну и что?

Ее назвали Ия. Дурацкое имя. Какое-то обкусанное, как будто буквы надо было покупать, а денег нет. И произносить неудобно. Ия прибавила две мягких согласных — получилось Лиля. Она всем представлялась: Лиля. Ия осталось только в паспорте.

В школе Лиля училась на крепкое «три», по литературе «пять». Однажды она написала в сочинении такие строчки: «Птицы купались в голубых волнах воздуха». Учительница Марья Львовна, старуха в ортопедическом ботинке и с палкой, задержалась возле парты, прочитала и вдруг обняла. Значит, ей понравилось.

В те времена мальчики и девочки учились раздельно. Девочки ходили в школьных формах: коричневое платье, черный передник. Под мышкой белые соляные круги. От девочек воняло, как в конюшне. Это указывало на половое созревание, активную деятельность эндокринной системы.

Лиля — худенькая, как кузнечик, без соляных кругов. У нее были тяжелые, сильные волосы. Она заплетала их в косу. Коса получалась толщиной в ее руку.

Лиля нравилась себе и другим. Практически всем, кроме директрисы. Вручая аттестат зрелости, директриса сказала Лиле: «Будь другой».

Дура была директриса. Хотела, чтобы все были одинаковые, как китайцы. Верующая. Но верила не в Христа, а в Иосифа Виссарионовича Сталина.

Лиля и была другая. Она отличалась ото всех тем, что превосходно озвучивала свои мысли. Читала разные книги, а потом пересказывала их подругам. Подруги не могли отлипнуть от Лили. Вместе возвращались после школы домой. В центре шла Лиля, а вокруг нее — кольцо одноклассниц. Передвигались медленно, боялись пропустить слово. Доходили до дома, разворачивались и шли назад, поскольку история продолжалась. Все кончалось тем, что из подъезда выскакивала мама Лили — неряшливо одетая, злобная, грубая — и выдирала Лилю из кольца — и тем самым разрушала все Лилино превосходство. Более того, она окунала ее в унижение, хамство. Утаскивала Лилю за косу. Засовывала в подъезд. У мамы были свои причины: дома стыл обед, а Лиля опаздывала и срывала ее планы.

Лиля поднималась по лестнице и громко рыдала. Мать шла позади, как расхристанная цыганка, и добавляла унижение обидным текстом. Она все рушила. Она кидала Лилю с высот в пропасть. Это было невыносимо. Не хотелось жить.

Мать Лили была одинока, несчастна и плохо воспитана. Точнее, никак не воспитана. Отец привез ее из деревни, а сам умер.

В деревнях тоже разные люди. Есть робкие, деликатные, верующие. Но мама Лили из другого теста. Она должна была выживать любой ценой. Жила без ласки и огрубела.

Мама хотела, чтобы ее дочка выбилась в люди. Для этого необходимо, чтобы девушка изъяснялась по-французски и играла на фортепьянах. Так было принято в девятнадцатом веке. А двадцатый век — чем хуже?

Мама жила плохо, но она умела жить плохо. Умела выживать и помогать другим. К ней приходила соседка тетя Валя и садилась в ожидании. Мама чистила картошку, а шкурку отдавала тете Вале. Та отмывала и делала себе драники. Получалось вкусно, потому что мама глубоко внедрялась ножом в картофельную плоть. На очистках оставалась треть картофелины. Мама жила плохо, но остальные жили еще хуже, а все познается в сравнении.

Однако были и такие, кто жил хорошо. В соседнем корпусе жила свояченица Чкалова. У нее было отчество «Эразумовна», что намекало на ее иностранное, скорее всего польское, происхождение. У свояченицы был сын по имени Шурик. Однажды тринадцатилетняя Лиля позвонила им в дверь — ни за чем, просто так. Дверь открыл Шурик. Это был пятнадцатилетний мальчик-принц в черном бархатном костюмчике с белым кружевным воротником. В его взгляде стояло недоумение: кто такая? зачем пришла? Лиля онемела. Она не могла раскрыть рта и двинуться с места. От мальчика веяло роскошью, красотой, счастьем, шоколадными конфетами и закатом багрового солнца в воды Гибралтара.

Шурик стоял и спрашивал: «Что? Что?» Что надо девочке, и зачем она пришла, и кто она такая вообще?

Он подождал и закрыл перед ней дверь, отсекая себя и свой мир. Все.

С тех пор Лиля захотела другой жизни — без хамства, без картофельных очисток, а желательно с путешествиями вокруг света на большом пароходе и конечно же с любовью. Много, много любви…

Лиля окончила школу и забыла о ней. Помнила только, как мальчик-старшеклассник из соседней школы застрелил девочку. Он ее любил, а она его нет. Война только что кончилась, и во многих семьях было оружие.

Мальчик выстрелил девочке в сердце из отцовского пистолета, по принципу «не доставайся же ты никому». Девочку перенесли в медицинский кабинет. Она лежала на кушетке, и, боже, какая разница между порывом неразделенной любви и мертвым тяжелым телом. А там, за скобками, еще и отчаяние родителей, которых никто не видел.

Школа окончена. Дальше — институт. Но какой институт для троечницы? Кто ее возьмет? Кому она нужна? Хорошо излагает мысли, но это ее личное дело.

Лиля вышла замуж. Ей достался красивый молодой человек, похожий на Шурика, но ничей не родственник, а просто командировочный из Москвы. Молодой специалист. Инженер за сто двадцать рублей в месяц. Инженер — это плохо. А москвич — хорошо. Все же столица. И красивый — тоже хорошо. Легко любить. Лестно идти рядом.

Лиля переехала из Ленинграда в Москву. Убралась от матери.

Бедная мама. Она справляла подарочки дочке, жениху. А какие у нее деньги? Копеечки сиротские. Только позже Лиля поняла, в каких тисках билась ее несчастная сорокалетняя мать. В сущности, молодая женщина. А Лиле она казалась старой и выпавшей из конкуренции. Кому нужна старая и бедная? Логично, когда старая и богатая или бедная, но молодая. А здесь ни то ни другое.

Пройдет много лет. Лиля осознает, что мать была яркая, талантливая и самоотверженная. Она жертвовала собой ради счастья единственной дочери. И напрасно. Надо было устраивать свою судьбу, пытаться ухватить счастье хотя бы за хвост.

Это было послевоенное время. Мужчин перебили. Тех, кто остался, — расхватали, так что и за хвост ухватить некого. Реален был только союз с одиночеством. Мамино спасение — Лиля. Ей было кого любить.

Свадьбу справляли в доме у жениха. Свадьба получилась веселая и вкусная. Потом началась жизнь, совместное проживание с родителями в коммуналке. Пробовали жить отдельно, снимали комнаты: разнообразные хозяева, бедность, серость, неудобная одежда — зимой холодно, весной жарко. Единственное удобство — молодость. Но когда она есть, ее не замечаешь и не ценишь.

Видишь только бегущие дни — однообразные, как стая птиц в небе. И никакая любовь не спасает. Лиля чувствовала себя затерянной в большом городе, как пуговица в коробке. Кому она нужна? Когда ее достанут и куда-нибудь пришьют?

Лиля работала в школе. Ей удалось устроиться секретаршей директора.

Однажды в школу пришел известный детский поэт. Это мероприятие называлось «Вечер встречи с читателем».

Поэт был старый, пятьдесят лет, но говорил интересно.

Лиля сидела в первом ряду и слушала. Поэт казался ей из другого мира, как Шурик. Буквально инопланетянин. Там, на его планете, «фонтаны били голубые и розы красные росли».

Лиля поняла, что она уйдет из школы и поступит в Институт кинематографии на сценарный факультет. Почему на сценарный? Потому что на актерский не протолкаться, сто человек на место. Все хотели прижизненной славы и богатства, которое приходит вместе со славой. На сценарный — полегче. А у Лили были литературные способности. Она это чувствовала. Сама не писала, но слышала слово и поэтому так интересно пересказывала прочитанное.

Лиля, конечно, хотела сниматься, но ей казалось: если она напишет сценарий, то станет хозяйкой будущего фильма и сыграет любую роль. И станет хозяйкой жизни.

Наступило лето. Лиля отправилась поступать во ВГИК. И благополучно провалилась. Она не понравилась мастеру.

Мастер — женщина в возрасте, со следами красоты. Она считала, что на сценарный факультет должны поступать люди, знающие жизнь, а именно работающие на производстве или в колхозе. А такие, как Лиля, едва за двадцать, с тонкой талией и широкой юбкой — что они могут знать, кроме мужских ухаживаний?

Лилю не взяли. Ее жизнь рухнула. Ромочка (так звали ее мужа) не хотел, чтобы Лиля поступила в Институт кинематографии. Там кино, артисты, разврат, они отберут у него жену, она отобьется от дома и превратится в ту, которая согласна на все. В кино других не бывает. Но когда Лиля вернулась домой после провала, когда она рухнула на кровать и взвыла предсмертным воем, Ромочка вскочил со стула (он в это время ел), подбежал к кровати и замер над распростертым телом жены. Он был готов умереть, только чтобы она не страдала так страшно. Пусть она будет кем хочет, пусть делает что хочет, только бы ей было интересно жить.

Ромочка понимал: Лиле мало того, что он может ей дать. Она ищет творческого дополнения в свою жизнь. Это, конечно, опасно. Она поменяет среду обитания, а там другие правила. Но оставаться в прежней среде обитания — скучно и тоскливо. А жизнь — длинная. И идти по такой жизни все равно что по пустыне, где только песок и небо.

Ромочка стоял над ее распростертым телом и чувствовал себя виноватым.

На другой день соседка по коммуналке, деревенская женщина, погадала Лиле на картах и сказала, что Лиля поступит.

Лиля не поверила. Как она может поступить, когда ее уже не приняли, и списки уже вывесили, и ее в списках нет.

На всякий случай Лиля раздобыла телефон знаменитого поэта, который выступал в школе. Позвонила. Он ее узнал. Ласково спросил:

— Как дела?

Лиля хотела ответить, но вдруг зарыдала в трубку — громко и безутешно.

Поэт растерялся, потом встревожился:

— В чем дело?

— Я не… по… сту… пила во ВГИК…

— И все? — удивился поэт. — Ты так плачешь, я подумал: у тебя кто-то умер.

Далее поэт позвонил ректору ВГИКа (они были друзья-приятели), и Лилю записали на курс. Она поступила, как и предсказывали карты. Фантастика.

Жизнь Лили, как корабль, развернулась и пошла совершенно в другую сторону. Лиля бросила свою работу в школе. Она не любила этот вид деятельности. Просто скинула с ног как изношенную обувь. Начала писать курсовые работы: немой этюд, звуковой этюд. Преподавали люди, которые сами не умели писать и научить ничему не могли. Да этому и нельзя научить. Если Господь Бог вложил в тебя батарейку, она будет чикать и все получится само собой. А если батарейки нет — ничего не поможет.

Единственное, что было полезно во ВГИКе, — обсуждения. Так называемая творческая среда. Она формирует вкус и дает много такого, что необходимо.

Лиля запомнила старого мастера. Он говорил: «Если вы можете рассказать свой сценарий в двух словах, значит, он придуман. А если в двух словах не получается, значит, не додуман. Надо думать дальше. Например: „Дама с собачкой“ Чехова. В двух словах: бабник Гуров встретил в Ялте молодую даму с собачкой. Предполагал, будет кратковременный курортный роман, а оказалось большое чувство. Все. Сюжет уложился в четыре строчки. Значит, рассказ Чеховым придуман и додуман. Те же требования и к сценарию».

Лиля училась добросовестно. Писала с наслаждением, постоянно что-то сочиняла и пересказывала свои замыслы окружающим людям: подругам, соседям — и всем надоела в конце концов. У каждого своя жизнь и свои замыслы. Сюжеты Лили никого не интересовали, кроме самой Лили. А Лилю в свою очередь ничего не интересовало, кроме своих замыслов. И все кончилось тем, что она написала рассказ под названием «Радуга». Рассказ получился довольно длинный. Герой — учитель в школе. Школьную жизнь Лиля знала хорошо. Рассказ получился смешной и достоверный. «Радугу» можно было рассказать в двух словах: учитель французского решил целый день говорить то, что думает. Правда была обидная, но ему никто не поверил, потому что в нашем лицемерном обществе никому в голову не придет говорить то, что думаешь.

Лиля понесла рассказ на киностудию «Мосфильм». Редактор объединения, лысый, как апельсин, смотрел на нее ласково, охотно принял рукопись. Читал долго. Месяц. Потом вернул обратно. Сказал, что тема не подходит.

Лиля отнесла в журнал. Редактор — толстый и лысый, как бильярдный шар, — принял рукопись. Рукопись читали три дня. И напечатали.

Рассказ вышел весной. И все изменилось. «Все стало вокруг голубым и зеленым». Приходили письма от читателей, солдат, уголовников. Солдаты и уголовники предлагали руку и сердце.

Раздался звонок из «Мосфильма». Звонил редактор — тот самый апельсин, который не принял рукопись. Сказал, что тема подходит, и предложил заключить договор.

Лиля поняла, что успех — великая вещь. Без поддержки общественного мнения пробиться трудно, практически невозможно. А когда все вокруг восхищаются — это влияет.

Так было с известным цирковым клоуном: он трудился на арене долго и скромно, а потом поехал на гастроли в Германию, там его вознесли до неба, и в Россию он вернулся знаменитым, богатым и востребованным. Нечто похожее произошло и с Лилей. Когда она приходила в писательский клуб, на нее указывали пальцем и говорили: «Вот та самая, которая написала „Радугу“».

Однако славу в полном объеме ей вкусить не удалось. Лилю отвлекла беременность и появление маленькой дочки, которая вся умещалась на двух руках. Это крошечное существо было такое милое и такое зависимое и так манило к себе, что любая слава казалась законченной ерундой. И это справедливо. Главная задача природы — размножение. А творчество — во-вторых. И даже в-третьих. Без творчества жить можно, а без детей нельзя. Вернее, можно, но жизнь без детей бедна и немножко бессмысленна. Надо в кого-то перетекать.

Лучше, конечно, то и другое: и творчество, и дети. Лиля так и поступила. Растила дочку и писала сценарий для «Мосфильма».

Дочка росла и менялась. Было жалко, что она росла. Лучше бы оставалась маленькой и бесконечно зависимой. Но так не бывает. Она начинала ходить и говорить. У нее появлялась новое очарование. По дому ходило и ползало солнышко, ангел. Дети — это ангелы, и находиться рядом с ангелом — значит, самому быть чище и светлее. Счастье!

Сценарий для «Мосфильма» был написан. Он никуда не годился. Рассказ — это одно. А сценарий — совершенно другой продукт.

Лиля была запрограммирована на прозу. Проза — это слово. А сценарий — картинки. Надо мыслить картинками. Требовалась доработка. Требовался мощный профессионал, который знал, как из этого теста слепить съедобный и желательно качественный пирог.

Мощный профессионал нашелся. Это был… парень — нет, не парень. Мужик… не мужик. Мужчина. слишком обезличенно. Тогда кто? Какой-то инопланетянин — мрачный, молчаливый, ни на кого не похожий. Впалые виски, как у коня. Смуглый, как будто родился в Индии, в каком-нибудь Дели или Бомбее. И глаза оттуда же, из Индии, — большие, бархатные. Кожа на щеках пористая, следы от юношеских прыщей. Красивый? Да нет. Не красивый? Тоже не скажешь. Другой. Как Махатма Ганди.

Работали в его доме. За стеной звучала его семья: мамаша, жена, ребенок, прислуга.

Дом был богатый и духовный. Все стены в книгах.

Лиля была зажата, стеснялась, становилась тупой. Мозги застывали и не двигались. И Ганди тоже не хотел идти навстречу. Молчал, как будто был чем-то недоволен. Лиля боялась, что он не выдержит и скажет: «Все это мура собачья. Я не хочу тратить свое золотое время. Ступайте вон.»

Лиля тихо страдала. Однажды сказала:

— Простите меня.

— За что? — не понял Ганди.

— За мою бездарность.

— И ты меня прости.

— За что?

— За это же самое.

Но внезапно бездарность кончилась. Ганди предложил новый ход. Ввел дополнительного героя, которого не было прежде. Он назывался «третий лишний», и этот лишний потянул за собой сюжет. Все сдвинулось, поехало и покатилось, как телега с горки. Стало весело.

Ганди фантазировал, а Лиля записывала. Время от времени она взрывалась от хохота. Смехом Лиля отвечала на точность. Смешно, когда узнаваемо. А узнаваемо — когда правда. Правда, пропущенная через иронию, вызывала в Лиле восторг.

Ганди вставал со своего места, начинал проигрывать какие-то сцены. Лиля смотрела с восхищением, а он от этих взглядов заряжался дополнительной энергией и становился гениален.

Лиля осознавала: перед ней настоящий талант, многокаратный бриллиант.

Лиле казалось, что без него она уже не сможет работать.

Талант все преображал. Ганди становился красивым, буквально гений чистый красоты. Лиля мысленно падала перед ним ниц, как раба перед фараоном. Он мог пнуть ее сапогом в бок или в лицо, и это было бы счастье. Прикосновение божества.

Ганди — Шурик нового периода. Лиля влюбилась. Ганди оставался равнодушен, и это создавало непреодолимую пропасть. Кто он и кто она?

Лиля сошла с ума. Она думала только о нем, и больше в ней ничего не помещалось. В ее душе не было места ни для семьи, ни для дочки, ни для самой себя. Только Ганди.

Ромочка все это видел и чувствовал — и буквально замерз от ужаса потери. Но молчал. А что тут скажешь? Выжидал.

Ромочка на фоне Ганди как ручеек в сравнении с озером Байкал. И даже меньше. Ромочки просто нет. Он растворился. Стал прозрачен. Лиля смотрела сквозь него и видела перед собой только одного Ганди.

Объективно Ромочка красивее, чем Ганди. Ромочка — стройный, как артист балета, прямой, как стрелочка. А Ганди похож на кота, которого поставили на задние лапы. Зад слегка отклячен.

Лицо у Ганди абсолютно кошачье: высокие скулы, таинственные глаза. Наверное, при прежнем рождении Ганди был котом или пантерой. А может, даже тигром — сильным и опасным.

Ганди — близкий и чужой. О! Могущество мужчины, не идущего в руки.

Однажды Ганди позвал Лилю в кино. С какой стати? Он готовился к собственной картине и искал актрису.

Работа с Лилей — это так… халтура, заработок. Главное для Ганди — свой будущий фильм, его самовыражение. Его неповторимое «я». А Лиля с ее сценарием — просто заполнение паузы. Десять дней доработки, и страница жизни переворачивается, превращается в прошлое.

Ганди хотел посмотреть актрису. Идти в кино одному было скучно. С женой он никуда не ходил, а она и не стремилась. Спрашивается — почему? Ответ прост: ее муж пил. В медицине это называется «зависимость». Ганди (кстати, его настоящее имя было Геннадий) зависел от спиртного больше, чем ото всего остального, и от женщины в том числе. Зеленый змий — вот главный соблазн.

Семья скрывала этот порок, но все тайное становится явным. Шила в мешке не утаишь — так гласит народная мудрость. А народ знает, что говорит.

Зависимость Ганди наряду с большим неудобством несла в себе и позитивное начало, а именно: являлось прочным союзником жены, гарантом их брака. Пьющий мужик — бракованный товар, как помидор с гнилым боком. Куда его приспособить? Разве только в борщ.

Лиля ничего этого не знала. Откуда? При ней он не напивался. Просто был мрачен. Его мучила предалкогольная депрессия. Эту депрессию Лиля принимала за недоступность. А если бы даже и знала, она простила бы ему все. Сколь тяжелые достоинства, столь тяжелые недостатки.

У каждого из действующих лиц была своя жизнь.

Жена была погружена в семилетнего сына, больше ее ничего не интересовало. Своего мужа она знала как облупленного. Ей не надо было его завоевывать и отвоевывать.

Ганди был погружен в профессию.

Лиля — в Ганди.

Встретились возле кинотеатра. На Ганди был светлый габардиновый плащ. Лиля ослепла от его красоты. Искренне спросила:

— А почему вы позвали меня? У вас должна быть фотомодель…

— Я тебя не как фитюльку пригласил, а как представителя литературных кругов.

Прошли в зал. Сели. Лиля косит глазом в его сторону. Он рядом — и при этом далек и мрачен. Его мучает предалкогольная депрессия.

— Вы на что-то сердитесь? — проверила Лиля.

— Нет. С какой стати?

— Вы напряжены.

— Я побаиваюсь, — сознался Ганди.

Лиля неожиданно для себя обнимает его за шею и начинает целовать в ухо, в голову. Голова жесткая, как ей и положено. Кость. Он щурится, как будто на него падают холодные капли.

Свет гаснет. Лиля садится прямо, чтобы не мешать Ганди. Но все меняется вокруг. Жизнь меняется. Внутри Лили звучит музыка, хорал. И вся она — музыка.

Подкатило лето. Семья Ганди уехала к морю. Жена Ганди планировала прогреть ребенка на южном солнце. Меж тем у Ганди день рождения. Он приглашает гостей.

Лиля помогает накрыть стол. Потом сидит среди приглашенных. Гости — режиссеры, актеры, люди класса «А». Они прекрасно знают семью Ганди, его жену и не совсем понимают: что здесь делает эта молодая сценаристка, принаряженная и причесанная? Что она здесь забыла и как не стыдно? А Лиля смотрит победным взором как ни в чем не бывало. Фараон пригласил ее в ближний круг. Какие еще могут быть сомнения? Никаких. Только почет и высокая самооценка.

Ганди пьет и напивается. Начинает танцевать. Танцует плохо. Не умеет. И фигура не соответствует.

Лиля легко прощает этот недостаток. Что-то человек может не уметь. Ему дано так много: он создает свой мир, как Господь Бог. Создает из ничего, с чистого листа. Большой взрыв — и вот на страницах целая вселенная. Кто еще так может?

За столом — творцы. Казалось бы, все немножко боги, но никто не догоняет Ганди. Ни у кого нет таких глаз, такого голоса, такого волшебного запаха. От Ганди пахнет дождем и радугой. Чем еще может пахнуть Господь Бог?

Потом все расходятся, а Лиля остается. Она укладывает его на узкую кушетку. И сама ложится рядом.

Почему кушетка? В доме много широких кроватей. Просто Ганди привык к кушетке.

Лиля ложится рядом. Тесно, как в поезде на боковой полке. И ничего не происходит, потому что Ганди пьяный и не соображает: где он? с кем? кто рядом?

А Лиля умирает от счастья. Он вытянулся во всю длину. Горячий. Благоуханный. Его можно касаться губами. Можно обнять и вознестись на седьмое небо.

И она обнимает и возносится. А дома никто не спит. Ромочка сходит с ума. Куда делась Лиля? Может быть, ее сбила машина? Может быть, она умирает в больнице? Никогда не было такого, чтобы она ушла и пропала. Сволочь, и больше никто.

За окном светает. Лиля понимает, что она сволочь, и больше никто.

Поднялась с грешного ложа. Можно сказать, безгрешного, но тем не менее — грешного, потому что она не думала о других, а только о себе и своем чувстве.

Если бы Ганди проснулся и сказал: «Останься со мной навсегда», тогда можно было бы не двоиться, жить в одной реальности, а не в двух, как сейчас. Но Ганди ничего не сказал и не собирался. Он вообще забыл: что было накануне. Запой, как цунами, захлестывал мозги.

Лиля ушла от него рано утром. Оставила записку: «Возлюбленный, как никакой другой возлюбленным уж быть не может».

Это были слова Бунина, но они в точности совпадали с ее чувствами. Иначе не скажешь.

Вода камень точит. Ганди привык к ее блестящим глазам, к ее восхищенному громкому смеху. Этот смех означал: гениально! Когда кто-то в тебя верит, ты и сам начинаешь верить в себя. А это необходимо творческому человеку, тем более пьющему, неуверенному в завтрашнем дне.

Лиля буквально заболела Ганди. Она засыпала и просыпалась с его именем. Раньше ей казалось, что это фигура речи, но оказывается, так и есть на самом деле.

Вокруг нее шла жизнь семьи, росла дочка, но Лиля не присутствовала в жизни близких.

Любовь — это болезнь. Ненормальное состояние организма. И как всякая болезнь, видоизменяет поведение.

Лиля часто плакала без причины. Иногда начинала плакать в своем доме во время ужина, а Ромочка смотрел в окно и делал вид, что ничего не происходит. Он боялся задавать вопросы. Точнее, он боялся ответов Лили, после которых ему ничего не останется, как только встать и уйти.

Он не хотел жить без своей дочери и не хотел, чтобы дочь оставалась без него на попечении матери, которая абсолютно сошла с резьбы. Ей море по колено.

Ромочка понимал, что его жена — не обычная, как мелкая карта в колоде. Она — с козырями, и ей дано больше, чем другим. И Ромочка прощал ей это «больше».

Мужское самолюбие — миф. Главное — остаться вместе любой ценой. Настоящая любовь — это прежде всего ответственность. Ромочка готов был переступить через себя, но не через своих.

Любовь набирала обороты. Лиля ждала перемены участи, но «фигули на рогули», как говорила ее маленькая дочка.

Ганди молчал с неприступным видом. Его лицо становилось величественным, как оттиск медали.

Лиля и Ганди являли собой композицию: мяч и стена. Чем сильнее бил мяч о стену, тем дальше отскакивал.

На этом фоне они продолжали свою работу, и сценарий получался замечательный, смешной и стремительный. Лиля привыкла понимать Ганди не только по произнесенным словам, но и по взмаху его ресниц. Она научилась читать его мысли. Они совпадали, как правильно подобранный ключ к замку: легкий поворот, и дверь раскрыта. Дверь куда? В придуманный мир — яркий, прозрачный и добрый.

Фильм, который они сочиняли, обещал быть долгоиграющим, то есть не стареющим. Так оно и получилось.

Лиля и Ганди не были расписаны в загсе, но они были расписаны на большом экране. Их фамилии стояли рядом. СО-авторы. Разве это мало? Браков на земле сколько угодно. Пошел в загс и расписался. А творческие браки, настоящее соавторство — редкость. Один на тысячу. И даже реже.

Фильм вышел и имел успех.

Поехали на премьеру в Ленинград. После просмотра — банкет.

Банкет окончился. Все разошлись, кроме Ганди. Ганди не мог встать со стула. Он находился в алкогольной отключке, и что с этим делать, Лиля не понимала.

Нужно было как-то переправить его в гостиницу и уложить спать. Но как переправить?

Лиля потянула его со стула. Ганди был тяжелый, килограммов восемьдесят, как мешок с картошкой.

Подошел официант — довольно спортивный парень — и выволок Ганди из зала, держа за подмышки. Его ноги волочились по паркету, «как два завядших гладиолуса». Выражение одного пьющего писателя. Он понимал в этом толк.

Официант вынес груз на улицу и положил на крыльцо. Его ждала работа.

Лиля осталась рядом со спящим Ганди. Дул ветер. На Лиле был красивый модный плащик, но легкий, практически летний.

Ветер продувал ее до костей. Рядом — любимый человек. Не защитник. И не помощник. Нагрузка, при этом неподъемная: восемьдесят килограммов. Но любовь…

Самая большая нагрузка — это отсутствие любви.

Лиля остановила такси и попросила шофера загрузить тело в машину.

Шофер хотел запросить двойную цену, но постеснялся. Ему стало жалко молодую Лилю, посиневшую от холода.

Таксист — крепкий мужик. Взвалил Ганди на плечо и отнес в машину. Положил на заднее сиденье.

Лиля села рядом с шофером. Поехали.

— Это муж твой? — спросил таксист.

— Нет.

— А кто?

— Соавтор.

— Кто? — не понял таксист.

— Коллега. Работаем вместе.

— Сожитель, что ли? — догадался шофер.

— Типа того…

— А жена у него есть? — поинтересовался шофер.

— Есть.

— Так пусть она и возится.

— Она и возится, — сказала Лиля.

— А ты при чем?

— А я в промежутках.

— Дура ты, — сказал таксист. — Извини за грубость. Брось его. Не ломай свою жизнь.

— Он хороший, — возразила Лиля.

— Водка любое поле перепашет. Беги от него, как в атаку. Он бракованный. Понимаешь?

— А вы откуда знаете?

— Знаю, раз говорю.

— Легко сказать: беги. А если без него не дышится? А если без него земля пуста.

Но и с ним как на льдине. Льдина треснула, половинки разъезжаются. Стоишь враскоряку. Одна нога на одной льдине, вторая — на другой. Трещина расширяется. Надо перебраться на одну льдину, но на какую? Ганди не зовет. Ромочка выжидает. Можно бросить одного и другого и уйти в никуда. Это все равно что провалиться между льдинами и оказаться в жгуче холодной пучине.

Алкоголизм — это заболевание, такое же, как любое другое, как диабет например. Но диабет протекает незаметно для окружающих. Страдает только сам больной. А алкоголизм именно ложится на окружающих. Сам больной не страдает. Ему хорошо. И в этом большое неудобство, мягко говоря.

Начало запоя у Ганди было восхитительным. Он хотел говорить. Был блестящ. Его тянуло на поиск истины.

Однажды Лиля оказалась с Ганди на банкете. Банкет давал молодой режиссер Пименов. Это была его первая картина, вполне успешная. Фильм получил первую категорию.

В разгар веселья Пименов неосторожно подошел к Ганди с бокалом, приветствуя мэтра. Он сказал:

— Вы — моя путеводная звезда, — ожидая услышать нечто державинское, типа «победителю-ученику».

Но Ганди произнес прямо противоположное. Он сказал:

— Ты еще снимать не научился, а врать уже научился.

Все поперхнулись. Пименов стал красный как помидор. Вся кровь хлынула в его голову.

— Ну почему же? — не согласился Пименов. — Общественность одобряет.

— Общественность врет, — отрубил Ганди.

В руках гостей застыли вилки. Они не понимали: есть им дальше или положить приборы и уйти, поскольку гости — это та самая общественность, которую оскорбил правдолюбец Ганди.

Лиля оторопела. Ганди — прав. В фильме было что-то тошнотворно фальшивое, при этом смотрелся он хорошо. Оторваться невозможно. Но когда фильм кончался и зажигался свет, становилось противно. Так бывает после соития с нелюбимым человеком: пока в процессе — захватывает, а когда наступает финал и приходит осознание — стыдно.

Гости все-таки донесли вилки до рта. Они продолжили праздник — ели и пили. Вокруг — все свои, еда и питье — главное удовольствие жизни. Праздник для того и существует, чтобы человек расслабился и разрядился.

Все расслабились и разрядились, а Пименов ушел в туалет и там плакал. А потом мыл лицо под краном.

На другой день Лиля пришла к Ганди для работы, как обычно. Ганди только что продрал глаза.

— Я вчера ничего себе не позволил? — проверил он, испуганно глядя на Лилю.

— Позволил. Сказал Пименову, что он бездарь и продажная тварь.

— Врешь, — испугался Ганди.

Лиля пожала плечами.

— Дай мне телефон.

Лиля принесла телефон. Ганди открыл записную книжку, набрал номер Пименова. Подождал. Потом произнес:

— Я звоню извиниться. Я вчера немного нахамил, пьяный был.

Пименов молчал.

— Ты меня узнал? — проверил Ганди.

— Узнал, — сухо ответил Пименов. — Ты нахамил при всех, а извиняешься один на один. Ухо в ухо. Ты должен публично извиниться и взять свои слова назад.

— А как я публично извинюсь? — не понял Ганди. — Что, собрание собирать?

— Как хочешь.

— Пошел ты на хер, — сказал Ганди и положил трубку.

— Извинился, называется, — отреагировала Лиля.

— А что, я не прав? Нельзя сказать то, что я думаю?

— Можно, но не при всех.

Ганди расстроился. Он был хорошо воспитан и понимал, что унизить человека прилюдно — неприемлемо. Однако пьяный не ведает, что творит. Мозги отравлены.

Ганди мучился угрызениями совести после каждого запоя и каждого безобразия. Но постепенно привык. Как говорится, человек не собака, ко всему привыкает. Человек должен как-то выживать. Выживать — значит, быть правым. Кто не прав — тому нет места среди равных. Ганди постепенно нащупал удобную позицию. Позиция была такова: ну и что? Обидел человека — ну и что? Никто не умер. Все живы.

Заснул лицом в салате — ну и что? Проснулся же в конце концов, умылся. Кому-то это не нравится. Ну и что? Надо быть шире. Жизнь многообразна.

Лиля прощала ему все. Ганди — Моцарт. Кто сейчас помнит недостатки Моцарта? Может, он тоже пил и мочился мимо унитаза… Главное же не это, а его Реквием. Главное — то, что остается после человека.

Время смоет всех, до одного. А Реквием будет звучать всегда и сотрясать душу до основания.

В выходные дни Лиля и Ромочка брали дочку и ездили к его родителям. Там их кормили, любили. Было тепло и определенно.

Лиля скучала, пережидала. Ее жизнь питалась совершенно другими впечатлениями. Но во время этих визитов ее нервы переставали звенеть от напряжения. Как будто она спряталась в окоп во время перестрелки. Хорошо.

Не убьют. Еще можно пожить.

Дочка каталась из рук в руки, от отца к бабушке, потом к дедушке, и везде ей было весело и защищенно.

Лиля догадывалась задним умом: любовь — это не только страсть. Это еще и ответственность за другого. А какая ответственность у Ганди за чужую дочку? Он зависит только от водки. Значит, Лиля будет зависеть от его зависимости.

Ромочка был грустен. И молчал. Лиля тоже не выясняла отношений. А что говорить? Выбора не было. Ей предложения не делали. Замуж не звали. Разлюбить она не могла.

Ганди приступил к своему долгожданному фильму. Пригласил Лилю в соавторы. Льдины под ногами медленно, но верно начали съезжаться. Лиля боялась поверить в свое счастье.

Ганди уже не мог обходиться без Лили. Она не выходила у него из головы.

Свою жену Валю он стал называть «Лиля». Валя злилась и спрашивала:

— Ты что, влюбился?

— Пройдет, наверное, — неопределенно отвечал Ганди.

Он боялся, что это пройдет. И его пугала перемена участи. Разрушить легко — а дальше что?

Стали встречаться помимо работы. Однажды договорились встретиться возле памятника знаменитому поэту.

Лиля приехала на Пушкинскую площадь и ждала возле памятника Пушкину. Она очень удивилась тому, что Ганди опаздывает. Он никогда не опаздывал. Для него это было принципиально. Точность — вежливость не только королей, но и всех воспитанных людей, уважающих чужое время.

Ганди тем временем ждал Лилю возле памятника Маяковскому. Они, видимо, не уточнили место свидания, или кто-то из них перепутал.

Ганди стоял час. Он не верил, что Лиля может не прийти. Это совершенно невозможно. А вдруг возможно? Кто он и кто она? Она — талантливая, молодая, полноценная. А он — бракованный, бесперспективный мужик.

Владеет профессией, но жизнь — больше чем профессия. Профессия — составная часть жизни.

Однажды в хорошую минуту Лиля сказала ему:

— Ты — моя родниковая водичка.

— Я твое пиво прокисшее, — ответил Ганди.

Она засмеялась, решила, что он шутит. А он не шутил.

Стоя у памятника, Лиля решила, что Ганди попал в аварию. Только в этом случае он мог не появиться. Она поехала домой и, стоя перед дверью своей квартиры, услышала беспрерывные телефонные звонки. И поняла: это он. Узнала его по звонкам.

Когда любишь, по-другому ходишь, полметра над землей, паришь. По-другому смотришь, по-другому видишь. Другая химия.

Однажды гуляли по арбатским переулкам, зашли в кафе. Хотелось есть.

Заказали плов. Им подали заказ. Плов невозможно было взять в рот. Очевидно, что плов был приготовлен месяц назад, и, чтобы не испортился, повар насыпал в него пачку крупной соли.

Лиля и Ганди в растерянности сидели над тарелками.

Официант узнал Ганди, помчался к заведующему. Доложил, что в зале уважаемое лицо. Назвал фамилию. Заведующий тут же приказал подать деликатес: бараньи яйца. Это блюдо предназначалось для гостей класса «А».

Официант вынес и поставил перед Ганди и Лилей нечто непонятное, горячее, благоухающее кавказскими травами.

Ганди и раньше ел бараньи яйца, а Лиля в первый раз. Ни на что не похоже, но очень вкусно.

Деньги официант не взял. Заведующий вышел в зал, поприветствовал Ганди лично.

Лиля стояла рядом, исполненная гордости. В памяти невольно всплывал великолепный Шурик, который хлопнул перед ее носом дверью, отсекая себя и свой мир, искрящийся золотом. А Лиля осталась тогда на темной лестнице, пахнущей мочой.

А сейчас она на сцене, на возвышении, и ее возвышают. И это только начало.

Работать отправились в Сочи. Решили совместить полезное с приятным. Жена Валя не скандалила. Единственное, попросила мужа: «Гена, живи как хочешь, только не разводись».

Ганди промолчал. Принял к сведению, но ничего не обещал. Любовь — штука жестокая и беспощадная. Она никого и ничего не учитывает.

Ожидая посадки, взяли кофе с булочкой. Стояли за столиком друг против друга. Лиля смотрела на Ганди и слепла. Глаза жгло от его красоты. Невысокий, слегка рябой, с фигурой, как у кота, которого поставили на задние лапы.

Казалось бы, ничего особенного. Но как прекрасен, как уникален ее Моцарт.

Вот он — ее суженый, посланный судьбой. Суженый — от слова «судьба».

Самолет стал набирать высоту. Под ногами ощущалась пустота, пропасть. Лиля вцепилась в руку Ганди. Страшно. Говорят, взлеты и посадки особенно опасны. Но вот самолет спружинил, как будто под крылья подложили воздушные подушки. Все. Теперь не упадет.

Впереди солнце и свобода.

Лето в самом начале, и южное солнце не мучило.

Лиля и Ганди работали через пень-колоду. Вседозволенность отвлекала.

Потом, через много лет, когда активная фаза жизни останется позади, станет ясно, что эти дни — самые счастливые в их долгой и разнообразной жизни.

Вечером ходили в прибрежный ресторан. Ели перепелок. Играл маленький оркестр. Посетители танцевали. И среди танцующих — молодой парень в ковбойской шляпе, надвинутой на брови. Он двигался дурашливо, очень талантливо.

Солистка оркестра — девушка, совершенно не похожая на солистку, скорее, старшая школьница из хорошей семьи. Девушка пела прозрачным голосом, парень танцевал, и ото всего веяло молодостью и чистотой.

У Ганди бархатные глаза. Не черные, нет. Глубокий коричневый цвет. В глазах затаенный огонь. Это — гениальность плюс мужская энергия, и весь воздух пропитан этой энергией. Счастье.

Составные счастья: лицо напротив и покой. Покой — это когда больше ничего не хочешь, кроме того, что есть. Так есть и так будет. Сейчас и навсегда.

Покой довольно скоро растаял, потому что явился запой. Явился не запылился.

Ганди пил всю ночь с перерывами на сон. Вернее, на отключку. Выпьет и проваливается.

Так продолжалось до утра.

Утром он обнаружил, что спиртное кончилось, и собрался в магазин. Лиля не задерживала. Это бесполезно. Она могла бы пойти с ним вместе, но эта экскурсия была ей отвратительна.

Очередь из алкоголиков напоминала стадо крыс: все нацеленные, молчаливые и в сером.

Ганди ушел самостоятельно и довольно скоро вернулся. Не один, а в компании. Рядом с ним — здоровый маргинал в суконном берете. Он обнимал трехлитровую банку с солеными огурцами, прижав ее к животу.

Ганди вынул из портфеля три бутылки водки и пакет арахиса.

Лиле стало ясно: Ганди познакомился с мужиком в очереди и пригласил с собой, чтобы не пить в одиночку. Для компании.

Они сели друг против друга за журнальный столик. Открыли банку с огурцами. Приготовили стаканы.

Нужен был тост. Ганди взял слово. Он говорил хорошо и интересно. Тема — вполне философская: о смысле жизни, о задачах природы. О том, куда девается сознание после смерти и зачем вообще нужна смерть. В основном для того, чтобы освободить поляну для следующих поколений. Ад — это муки совести. А рай — это полная гармония с собой. Легче всего добиться гармонии верующему человеку. Вера нужна не для того света, а для этого.

Маргинал слушал внимательно, подавшись вперед. Похоже, что он никогда раньше не беседовал с таким образованным и интересным человеком.

Выпили по стакану.

Далее тост взял маргинал. Он сказал, что его зовут Валик, что он вор с вкраплениями мокрухи. Поведал, что ему тридцать лет, из которых десять он провел на зоне. Неделю назад вышел из тюрьмы. Не работает и не будет. Настоящий вор никогда не опустится до работы.

— А кормить кто будет? — спросил Ганди.

— Так украду, — объяснил Валик.

Выпили еще по стакану. Беседа продолжалась.

Лиля не слушала, с отвращением смотрела на Валика. Он был весь грязный, засаленный, тупой, но изначально красивый, с синими глазами и тонким сухим ртом. Если бы его отмыть и одеть… нет, ничего бы не вышло. Все равно зверь — грязный, вонючий и беспощадный. Как медведь после спячки. Что он делает в их номере? Как получилось, что Ганди его притащил? Совсем отшибло мозги.

Лиля злилась, но не знала что делать. Маргинал — гость Ганди и находился под его защитой.

Это гостеприимство продолжалось недолго. Ганди заснул, сидя в кресле, уронив голову на грудь.

Маргинал держался. Скорее всего, он не был алкоголик. Просто пьянь и рвань.

Лишившись компании, Валик стал пить один. Он налил себе стакан. Опрокинул в рот. И наполнил следующий.

Лиля стояла против него и смотрела с отвращением.

— Вон отсюда! — приказала Лиля.

Валик тупо уставился на нее.

— Вон, тебе говорят!

Валик стал медленно приподниматься с кресла, не сводя с нее своих преступных глаз.

Лиля испугалась, попятилась к двери.

Валик встал и медленно двинулся на нее упругими кошачьими шагами. Лиля поняла, что сейчас произойдет насилие с вкраплением мокрухи. Уголовников тянет на преступление. Преступление — своего рода наркотик. Хочется еще и еще.

Лиля выскочила за дверь и побежала по коридору гостиницы. Коридор был длинный. Она слышала за собой тяжелый топот тридцатилетнего уголовника.

Лиля выскочила на улицу. Помчалась вокруг гостиницы. Валик был спортивнее, чем она. Легко догнал, потянул к гостиничному корпусу — там росли густые кусты и люди не ходили. Валик сделал подсечку под ноги. Лиля упала. Хотела заорать, но он стянул с головы свой суконный берет и стал засовывать ей в рот.

Лиля завозила ногами по земле. Из ее глотки выхлестнулся задавленный крик.

— Что-то здесь происходит… — донеслось с дороги.

Валик выпрямился и побежал прочь. Он убегал, как зверь, широкими прыжками. Он и был зверь.

Лиля поднялась. Возле нее стоял крепкий спортивный парень. Это он спугнул Валика. Парень с удивлением смотрел на Лилю с заткнутым ртом.

Лиля вытащила изо рта берет, откинула в сторону. Ей стало плохо. Она отвернулась к стене, и ее стошнило. Буквально вывернуло.

Спортивный парень не уходил.

— Спасибо, — сказала Лиля. — Все в порядке.

— Давайте я вас провожу, — предложил парень.

— Нет. Мне близко. Не надо.

Лиля направилась в гостиницу и остановилась. А вдруг Валик вернется? Он ведь запомнил номер. В номере еще осталась водка и огурцы. Что же делать? Лиля стояла в нерешительности. Ее рот был мокрым, она вытерла губы подолом платья. Увидела себя со стороны: лохматая, заблеванная, как уличная девка.

Она боится идти в номер и боится стоять на улице. Остается только провалиться сквозь землю. Как могло случиться, что она, такая тонкая, такая бесценная, дочка своей мамы и мама своей дочки, — как она оказалась в чужом городе, в гостинице, похожей на вокзал, едва не изнасилованная уголовником? А ведь у него мог быть туберкулез и сифилис. Тюрьма — не партийный санаторий. Они там все инфицированные.

Как могло случиться такое? Это плата за успех. Но что за успех? Бараньи яйца плюс три секунды на экране. Три секунды будет стоять ее фамилия. И это все. Никто даже не прочитает, а если и прочитают — не запомнят. Знают артистов, а сценаристов не знает никто. Сценарист остается за кадром.

Плата за любовь? Но что это за любовь, когда мужчина не отвечает за свою женщину? И даже наоборот — подставляет ее. А их отношения — сплошная подстава.

Ганди — уникален. Это правда. Но и ее жизнь — тоже уникальна. У Ганди мозги отравлены алкоголем. Но у нее, у Лили, мозги на месте. И если за нее никто не отвечает, значит, она сама должна отвечать за себя.

Дежурная сопроводила Лилю, открыла дверь своим ключом. Они обе замерли на пороге. В номере был беспорядок, который не назовешь беспорядком. Тяжелый бардак, тяжелый специфический запах, — запах утраченных иллюзий. И на самом дне этих иллюзий сидел несчастный Ганди, он же Гена Курочкин, отключенный от действительности. Ему было все равно. А когда очнется — не вспомнит. А если вспомнит, подумает: «Ну и что?»

Ночным рейсом Лиля прилетела в Москву. Открыла дверь своим ключом. Все спали, каждый на своем месте.

Лиля пошла на кухню, чтобы не топать. Поставила чайник.

В окне висела луна, похожая на череп. Кратеры напоминали углубления для глаз.

Что такое Луна? Пустая планета без воздуха. Только пыль. Жить на ней нельзя. Зачем она нужна вообще? А оказывается, нужна. Согласно закону гравитации, Луна удерживает Землю на своей оси. Если Луну выщипнуть с неба, то Земля сорвется с оси и полетит в тартарары. А пока Луна на месте, то и Земля на месте.

Так и Ромочка. Какой от него толк? Фильмов не ставит, денег не зарабатывает, анекдотов не рассказывает. Просто любит. А это и есть закон гравитации. Без него Лиля полетела бы в тартарары. А с ним — все на своем месте и все при ней: дом, семья, профессия. Можно жить дальше.

Лиля хотела бы на елку влезть и зад не ободрать. Но так не получается.

Надо понять, что дороже: зад или высота?

Лиля выпила чай и пошла спать. Легла в своей комнате, чтобы никого не будить. Луна и тут подглядывала за Лилей своим черепом, но было не страшно.

Колышется легкая занавеска. Ничего, что напоминало бы о прошлом: ни Валика, ни гостиничного номера, ни шелухи от арахиса. Ничего и никого. А было ли все это?

Лиля как будто пребывала в отключке, а теперь очнулась и ничего не помнит: что было, чего не было… Что-то было, конечно… Ну и что?

Дом Павла Антокольского

Рядом со мной через забор стоит дом поэта Павла Антокольского. Он ушел из жизни в 1978 году. Я его помню живым и старым. Я встречала его в Доме литераторов в Дубовом зале, где собирались советские писатели, пировали, общались, искали истину в вине.

Сейчас все помещения превращены в частные кафе и рестораны. Дубовый зал принадлежит какому-то богатею. Человеку со средним достатком туда не сунуться. Дом литераторов перестал существовать исключительно для писателей. Кто может заплатить, тот и приходит, и рассаживается. Были бы деньги. Тоска.

Я вспоминаю прежний Дубовый зал, наполненный яркими, нетрезвыми творцами.

Писатели-деревенщики: Носов, Астафьев, Белов и другие. Городские писатели: Трифонов, Нагибин, Катаев, Антонов — они пишут городскую интеллектуальную прозу, в отличие от деревенщиков, которые стонут по утраченной деревне.

В углу под лестницей за уютным столиком сидит восьмидесятилетний Павел Антокольский — маленький, сухой, смуглая лысина, вытаращенные глаза. Он похож на сумасшедшего муравья. В нем полно энергии, любопытства к жизни. Вокруг молодые поэтессы. Кипит обоюдный интерес, отнюдь не платонический.

Павел Григорьевич не сумел состариться. Энергии на две, а то и на три жизни.

На дворе стоял 1975 год. Жизни Павлу Григорьевичу оставалось на три года. Я застала его финал. А ведь было и начало…

Павел Антокольский родился в Петербурге в семье помощника присяжного поверенного. Его отец Григорий Моисеевич работал в частных фирмах, позже служил в советских учреждениях. Семья жила в городе Вильно, а в 1904 году переехала в Москву.

Павел учился на юридическом факультете МГУ, но не закончил. Его потянуло в искусство. Зов судьбы был мощным.

Печататься начал в 1918 году. В 1919 году стал работать режиссером в драматической студии под руководством Вахтангова. Там он застрял на пятнадцать лет и много сделал для студии. Пробовал даже стать актером, но актер из него не получился. Он излишне старался, переигрывал, лез из кожи вон. Как говорят поляки, «цо занадто, то не здрово». «Что слишком, то не хорошо». Павлик не стал настаивать на актерстве, ушел в литературный рукав своего таланта: написал три пьесы для студии, сделал инсценировку романа Герберта Уэллса «Когда спящий проснется».

В студии Вахтангова Павел знакомится со своей первой женой Натальей Щегловой.

Наталья Николаевна — из богатой помещичьей семьи. Имение Щегловых под названием Ключищи находилось под Нижним Новгородом. Революция разорила Щегловых. В имении стало неуютно. Юная Наташа устремилась в Москву. Ее тоже потянуло в искусство.

У Наташи рано прорезались математические способности, но она их игнорировала. Ей хотелось творчества и аплодисментов. Она отправилась в студию Вахтангова.

Вот как вспоминает об этом периоде сама Наталья Щеглова.

«Помню, как я первый раз пришла в студию. Она помещалась на Остоженке в небольшом двухэтажном особняке. Он и теперь стоит. От входной двери на второй этаж тянулся шнурок, и, когда в дверь звонили, кто-нибудь из студийцев наверху тянул за этот шнурок, и дверь как бы сама собой открывалась. Но в этот день что-то заело, замок не сработал, и я услышала быстрые-быстрые шаги сверху вниз по лестнице. Дверь открылась, и я увидела перед собой юношу, почти мальчика, маленького роста, с горящими, какими-то жадными глазами. Это был Павлик Антокольский. Он ввел меня в студию, со всеми познакомил, а потом стал показывать помещение с таким восторгом, как будто это царские хоромы, хотя там была всего одна комната метров тридцати. Часть комнаты отгорожена для сцены. Все.

Мы как-то сразу с ним подружились, а уже через три недели он предложил мне руку и сердце. Но я тогда не хотела и думать о замужестве. Ни за что! Никаких детей! Хотела быть только артисткой. И мы продолжали с ним просто дружить. А он был такой очаровательный, с ним нельзя было не дружить. Внешне рядом с красавцем Юрой Завадским он, конечно, проигрывал. Но обаяние было такое, что не замечались его недостатки. Его все любили».

Воспоминания записала замечательная писательница Анна Масс, соседка Антоколь ского.

Юрий Завадский как-то сказал о себе: «Когда я постарею, то стану лысый, с круглым бабьим лицом». Именно так и оказалось. Мое поколение не помнит Завадского молодым, а именно лысым, с круглым бабьим лицом. И немножко непонятно — почему в него, молодого, так влюблялись женщины, включая Марину Цветаеву.

Наташа Щеглова оказалась влюбчивой. Она влюблялась, и в нее соответственно. Однажды после какой-то вечеринки в студии за ней увязался сын Станиславского Игорь Алексеев. Наташа не могла от него отделаться.

Игорь остался ночевать в доме Наташи, не пришел домой. У Станиславских паника. Ребенок исчез. Кончилось тем, что Вахтангов объявил Щегловой письменный выговор за нарушение этики. Наташа была совершенно ни при чем. Никакой этики она не нарушала. Спала совершенно автономно. И даже не знала, что Игорь у нее остался и где-то завалился спать, возможно, в чулане.

Тем не менее с Игорем она подружилась, бывала в доме у Станиславских.

Однажды Наташа воочию увидела театрального реформатора. Константин Сергеевич налил себе чай в стакан, положил сахар и стал размешивать ложечкой. И очень долго не пил. Просто сидел и размешивал. И это все. Вот и все воспоминания о выдающемся человеке: она ждет глотка, а он сидит и размешивает, и ложечка ударяется о стенки стакана.

Наташа Щеглова, Юрий Завадский и Павлик Антокольский чудно дружили. Павлик читал свои стихи, Наташа искренне восхищалась. Ничто не нарушало равновесия отношений. Как вдруг… Появился Володя Алексеев. Он был просто однофамилец с Игорем. Никакого отношения к Станиславским не имел. Это было не важно — чей он родственник. Важно то, что у Наташи снесло крышу, как сейчас говорят. У них с Володей начался настоящий роман. Да и пора. Возраст любви.

На Рождество Наташа пригласила Володю и Павлика в свое имение Ключищи. Володя был прекрасен, глаз не оторвать. Блондин с серыми глазами. Павлик рядом с ним терялся, как домашний кот рядом с уссурийским тигром.

Они часто сидели втроем перед камином. Павлик — справа, Володя — слева. Наташа в центре. Оба претендовали на внимание Наташи, но у Павлика не было ни единого шанса. Все внимание Наташи принадлежало Володе.

Вернулись в Москву. Володя сделал Наташе предложение. Наташа раскрыла рот, чтобы сказать «да», но в это время позвонили в дверь. Володя вышел. Его долго не было, а когда он вернулся, Наташа поняла по его лицу: что-то случилось.

Володя сказал:

— Наташа, извините меня, я должен сейчас же уехать.

Он уехал. И с концами. Больше его Наташа не видела никогда.

Что она могла думать? Его убили? Время было такое, что ничего нельзя исключить.

Второй вариант: он ее бросил. Стряхнул с руки, как перчатку. Думать так было невыносимо. Девичья гордость, тоска по любимому, разбитые мечты — все это разрывало сердце.

Переживать одной — тягостно вдвойне. А верный Павлик таскался за ней как хвостик. И однажды, в порыве признательности, Наташа произнесла:

— Павлик, давай поженимся.

Он ахнул, потом повернулся и убежал. Не мог справиться с волнением. Счастье буквально обрушилось на него и могло придавить до смерти.

На следующий день Наташу вызвала к себе мама Павлика. Ее звали Ольга Павловна. Она была большая, седая и величественная, как императрица. Рядом с ней сидел отец Павлика, тоже большой, толстый, корпулентный.

Ольга Павловна сказала:

— Наташа! В нашей семье все однолюбы. У вас, я слышала, было много романов. Наташа, Павлик так любит вас. Не погубите его!

Наташа выслушала и подумала: нет! Никогда она не изменит Павлику. И если вернется Володя, она этого Володю не захочет знать.

Назначили свадьбу. Свадьба была роскошной: пироги с кислой капустой из черной муки, селедочные хвосты, пшенная запеканка.

Жили в бедности, которую сейчас трудно себе представить. Отец Павлика был адвокат, но такой специалист, который не выиграл ни одного дела. Он брал только аванс, а потом все это как-то заминалось. В доме было пусто. Ни денег, ни еды.

Наташа спрашивала у свекрови:

— А что мы завтра будем есть?

— Будет день, будет пища, — неопределенно отвечала Ольга Павловна. Она и сама не знала: что они будут есть. Императрица, называется…

Павлик носил пальто своего отца, который был крупнее его в четыре раза. Пальто на красной подкладке. Эта подкладка просвечивала сквозь многочисленные дыры. Казалось, что просвечивает окровавленное тело.

Однажды Павлик заработал мешок картошки. Он раздобыл санки и приволок в дом этот мешок. При этом был горд, как добытчик, кормилец семьи. Настоящий мужчина. На другое утро обнаружилось, что под мешком лужа. Картошка оказалась мороженая. Она текла и воняла. Пришлось отдать весь мешок какому-то солдату, кормить лошадь. Но и лошадь не захотела есть.

Жили ужасающе бедно, но не замечали этого. Тогда все так жили, и ничего.

Однажды Павлик привез кусок замороженного мяса, а когда оно оттаяло, выяснилось, что мясо тухлое. Наташа решила его выкинуть, но Павлик не позволил. Он сказал: «Наделай котлет, я очень голодный». Наташа подчинилась и налепила кучу котлет. Павлик все их сожрал один, и с ним ничего не случилось. Молодой организм перемолол все.

Вскоре после свадьбы Наташа забеременела. Беременность протекала тяжело, но все имеет свой срок, начались схватки.

Этот судьбоносный момент подвиг Павлика на стихотворение.

Не тьма за окном подымалась,

не время над временем стлалось —

Из мрака растущее тельце несли

пеленать в паруса.

И так далее, в том же возвышенном духе.

У Наташи схватки участились. Необходимо было ехать в родильный дом, но Павлик сказал:

— Подожди, я должен сбегать в студию и прочитать эту оду Завадскому.

И убежал. Так что в клинику Наташу отвезли посторонние люди.

Наташа все прощала. Она понимала, что творчество — основной инстинкт Павлика, а все остальное вторично. Лично я считаю иначе, но речь не обо мне.

Родилась девочка, очень смешная, курносая. Павлик увидел ее и сказал:

— Это не ребенок, а какая-то кипса.

Так и стали называть девочку — Кипса. Прозвище закрепилось за ней, и никто уже не помнил, какое имя в документах.

В документах решили записать — Вероника. Наталье очень нравилось это редкое имя. Павлик пошел в загс, но по дороге забыл имя. Не возвращаться же обратно. Он дошел до загса и сказал, чтобы записали — Наталья. Так и стала его дочь Наталья Павловна, но это не имело никакого значения. Все равно она до конца дней оставалась Кипса. И эта кличка ей поразительно шла.

Материнское молоко было плохое в результате скудного питания. Кипса не наедалась и орала с утра до вечера изо дня в день. Холод в доме такой, что лопались струны рояля.

Павлик не переносил детского крика. Он мешал ему сосредоточиться. Не могло быть и речи, чтобы отец хоть пять минут подержал ребенка на руках или погулял с ним. Все ложилось на плечи бедной Наташи. Она не спала ночами и днем не могла отдохнуть. А Павлик пребывал в своих поэтических эмпиреях. Он был с ног до головы поэт. Работал запойно, и ему было совершенно все равно, что творится вокруг. Он шкафом отгородил себе место в общей комнате, получился закуток. А в закутке: стол, диван, над диваном его портрет работы Завадского. Он мог целыми днями не есть, ночами не спать. Весь уходил в свои строчки.

Не всякая жена выдержит такого мужа, но Наташе даже в голову не приходило попросить Павлика сходить в магазин или подмести пол. Все на ней. Бедная Наташа верила, что дочка подрастет и можно будет вернуться в студию и продолжить свою актерскую карьеру. Эта вера, как огонек в ночи, поддерживала и обнадеживала молодую измученную Наташу.

Кипсе исполнилось два года. Она начала ходить. Перестала орать беспрестанно. Стало значительно легче, и Наталья решила вернуться в театр.

Она принялась готовить пантомиму вместе с Рубеном Симоновым. Планировала показать ее Вахтангову.

Театр собирался в гастрольную поездку за границу: Берлин, Париж. Наталья надеялась поехать вместе со всеми. Это было вполне реально. Как вдруг… Это роковое «вдруг» вторгалось в ее жизнь в самые неподходящие моменты.

Оказалось, что она опять беременна. Это значило, что впереди роды, кормление и заточение в четырех стенах. И никакого театра, никаких гастролей, все радости жизни — мимо. Счастье утекало, как дым в трубу.

Наташа не хотела рожать, умоляла врачей сделать аборт, но время было упущено. Пришлось оставить ребенка.

Павлик уехал с театром без жены. Было бы странно, если бы он захотел разделить ее участь. Эгоцентризм талантливых людей не имеет предела. А может быть, талант ни при чем. Просто это характер Павлика, который ничего себе не запрещал. Этакий анфан террибль (ужасный ребенок).

Павлик уехал, оставив беременную плачущую жену. Но это не все. В поездке он позволил себе влюбиться в молодую прехорошенькую артистку Зою Бажанову. Ее только что приняли в театр. У Зои была особенность: разные глаза — один серый, другой карий. Оригинально.

Павлику поднадоела постоянно беременная и постоянно подавленная жена. Он кинулся в прозрачные воды новой любви.

«Ему всю жизнь были нужны впечатления, — вспоминает Наталья Николаевна. — Все время надо было быть в кого-то влюбленным. Что же делать? Он такой был.»

Я считаю: когда мужчина, будучи женатым, шарит глазами по сторонам, он обязательно кого-нибудь нашарит. Наталья Николаевна объясняла это поведение творческой натурой, а я называю это иначе: безответственность. Церковь предлагает в таких случаях воздержание. Но зачем воздерживаться, когда можно этого не делать? Вот Павлик и не делал. Шел на поводу у своих страстей.

Театр вернулся из поездки. Для Наташи начался кошмар. Зоя звонила по ночам, кричала, что покончит с собой, если Павлик сейчас же, сию минуту не предстанет перед ее очами. Он убегал из дома. Наталья рыдала. На другой день Павлик возвращался, клялся, что больше такого не повторится, но все повторялось, и кончилось тем, что Павел ушел из семьи.

Получив Павла в полном объеме, Зоя почувствовала угрызения совести и написала Наташе покаянное письмо. Дескать, она не имеет права отнимать отца у детей и поэтому отказывается от собственных детей. Она никогда не станет рожать, и все отцовские чувства Павлика будут принадлежать сыну и дочке — Кипсе и Володе.

Может быть, Зое искренне захотелось заплатить за моральный ущерб брошенной жены, а может — просто лицемерие: не могла рожать и сделала вид, что принесла себя в жертву.

Так или иначе, Зоя получила мужа. Она его обожала, баловала. Все ее нереализованные материнские чувства обрушились на Павлика. Зоя любовалась его красотой, которой не было. Обаяние было. Это правда.

Вся дальнейшая жизнь Наташи — это дети и заработок. Надо было тащить детей: поднимать, учить, кормить, воспитывать. Тут не до себя. Еще недавно — красавица и умница, помещичья дочь, жила как брошенка, без мужской поддержки, без ласки. Только труд и самопожертвование.

Кипса все время рисовала, прирожденная художница. У Володи прорезался математический талант. Когда-то Наташа не хотела рожать, а мальчик получился очень удачный: талантливый, красивый, добрый. Наталья Николаевна любила его нечеловеческой любовью. А может, как раз человеческой.

Началась война. Володе исполнилось восемнадцать лет. Его сразу призвали. Послали в военное училище в Алма-Ату.

Наталья Николаевна отправилась в эвакуацию в Ташкент. Надеялась, что из Ташкента будет легче перебраться к сыну в Алма-Ату. Но не получилось.

Накануне войны двадцатилетняя Кипса вышла замуж и родила мальчика Андрея. Надо было помочь дочери.

Условия жизни — ужасающие: жара, отсутствие денег. Павлик, как всегда, был занят собой, разъезжал с театральной бригадой по фронтам. Он мало думал о том, что вне поэзии. А его бывшая жена, дочь и внук были как раз вне поэзии.

Все-таки Наталье Николаевне удалось увидеть сына, когда он ехал на фронт. Один-единственный раз, на перроне вокзала.

Володе присвоили звание младшего лейтенанта. Он стоял юный, в новенькой форме. Все время успокаивал:

— Мама, не волнуйся. Со мной ничего не случится. Я хитрый.

Этот «хитрый» погиб в первом же бою.

От Натальи Николаевны долго скрывали правду. Прятали извещение о смерти. Потом все-таки сказали. Ее жизнь остановилась.

Павел Григорьевич приехал в Ташкент. Пришел к бывшей жене. Они сидели, прижавшись друг к другу, враз осиротевшие. Павлик плакал. Все наносное с него сошло. Он рыдал, его душа сотрясалась.

Поэту свойственно все свои чувства переплавлять в стихи, и он выплеснул свое горе, написав поэму «Сын». Это лучшее, что вышло из-под его пера. Поэма была удостоена Сталинской премии. К поэту пришло признание.

Вова! Ты рукой не в силах двинуть,

Слез не в силах с личика смахнуть,

Голову не в силах запрокинуть,

Глубже всеми легкими вздохнуть.

Почему в глазах твоих навеки

Только синий, синий, синий цвет?

Или сквозь обугленные веки

Не пробьется никакой рассвет?

Несмотря на внешнее неучастие в жизни первой семьи, Павел Григорьевич был связан с ними вековыми нитями. Их корневая система перепуталась глубоко под землей и стала общей. Это было одно дерево: Наташа Щеглова, Павлик, Кипса, Володя.

Зоя, конечно, тоже существовала, но без корней. Просто ветка от основного ствола. Она это понимала и часто прикладывалась к рюмочке. Но ничего. Рюмочка ничему не мешала. И даже, наоборот, расцвечивала мир в радужные краски.

Война кончилась. Сталин умер, но успел дать писателям землю под дачи.

По полгектара на нос. На реке Пахре возник поселок «Советский писатель».

Зоя Бажанова уже не работала в театре. Может быть, ее сократили, либо она ушла сама. Павлик — вот ее театр и ее сцена.

Зоя легко рассталась с актерской карьерой и вся ушла в обустройство дома. Дом она создавала медленно, продумывая каждую деталь. Ничего случайного. Большим вкусом и немалым богатством, а также дизайнерским талантом веяло от интерьера. Старинную мебель Зоя находила в комиссионных магазинах. Эта громоздкая мебель не влезала в тесные хрущевские квартиры. Ее просто выбрасывали на помойку либо свозили в комиссионки.

Мой друг художник Игнатьев принес домой с помойки потрясающий дубовый стол. Он нес его на голове.

У Антокольских я запомнила буфет из черного дерева, весь в резных завитушках, как мех каракуля. Тончайшая ручная работа, редкое драгоценное дерево. Впечатление, что этот буфет принадлежал маркизе де Помпадур. От него было невозможно оторвать глаз. Хотелось смотреть и смотреть. В этом буфете была какая-то магия.

Нереализованное материнство, неудавшееся актерство — все это объединилось в энергию созидания дома. И он возник. И был прекрасен и неповторим, как музей. На стенах висели редкие гравюры в сдержанных дубовых рамах. Павловские стулья, люстры — хрусталь и бронза, дубовый резной овальный стол. Зоя гордилась домом, это была ее козырная карта.

Приходили гости, соседи по поселку: Семен Кирсанов, Нагибин с Беллой Ахмадулиной, Матусовский с дочками, Владимир Масс с женой. Их так хотелось принять, а Зоя умела принимать.

— Павлик! Павличек! — звала Зоя.

И сверху, со второго этажа, стучали по ступенькам шаги. Это из своего кабинета спускался Павел Григорьевич — лысый, с трубкой, торчащей из-под щеточки седых усов, со своими сверкающими глазами. Он воцарялся за столом и перекрывал голоса гостей своим хриплым напористым голосом.

Антокольский читал свои стихи:

Пусть горе ударами медного гонга

Уже окровавило сердце мое,

Но дело художника — вечная гонка,

Чеканка и ковка, резьба и литье…

Ему аплодировали, им восхищались. Павлик этого жаждал. У него все было супер: дом, угощение, вечно молодая жена с разными глазами. Он любил и был любим. Он жил в раю. И «пусть горе ударами медного гонга уже окровавило сердце мое» — все равно жизнь продолжается.

Оставшись без театра, Зоя Бажанова переключилась на новое творчество. Она собирала корни деревьев, коряги, замысловатые наросты на стволах и угадывала в них будущую скульптуру. Это могла быть голова пана, летящий звероящер, горгона Медуза.

Зоя как архитектор отсекала все лишнее, и глазу открывалось нечто неожиданное: русалка например — женский торс и рыбий хвост.

Иногда фигура состояла из нескольких частей. Приходил Владимир Михайлович — бывший шофер, ныне мужик при доме. Приносил молоток и гвозди. Сбивал части в единое целое. Это называлось «вбивать гвозди в чертей».

Гвозди вбиты. Фигура готова. У фигуры есть волосы, глаза и даже определенное выражение лица.

Зоя украшала своими скульптурами подоконники. Дарила соседям. Даже у меня на стене висит лик какого-то живописного старца. Я его не выбрасываю. Я усматриваю почерк Зои, ее обаятельной личности.

Главный талант человека — это талант любить. Зоя обрушила этот талант на Павла Антокольского. Он жил в ее любви, как в жарком климате, постоянно ощущая тепло и разлитое в воздухе счастье. Он этим дышал.

Все кончается. Однажды Зои не стало. Она умерла в ночь под Новый год. Павла Григорьевича как будто вытолкнули на холод, и он в нем замерзал. Из любимого ребенка он превратился в никому не нужного старика. В хлам. Жить ему стало неинтересно.

Прости за то, что я так стар,

Так нищ, и одичал, и сгорблен.

И все же выдержал удар

И не задохся в душной скорби.

Павел Григорьевич выдержал удар потери, но жизнь его больше не радовала. Он уже не жил, а доживал.

Дом опустел. Время от времени в нем раздавался треск, это разговаривали рассыхающиеся доски.

Свято место пусто не бывает. В дом тут же переехала Кипса со своим сыном Андреем и привезла мать Наталью Николаевну Щеглову.

Разлучница Зоя Бажанова исчезла, семья воссоединилась.

Павел Григорьевич не возражал, да у него и не спрашивали. Он был стар, беспомощен, нуждался в заботе. Что бы он делал один в пустом доме? Встречался с привидениями?

Кипса

Кипса росла, росла и выросла в очаровательную девушку.

Все женщины из клана Антокольских были хороши собой и рано открывали сезон. Выходили замуж, едва созрев, тут же рожали.

Кипса вышла замуж в двадцать лет, перед самой войной. Ее муж — Леон Тоом — поэт и переводчик с эстонского. Его мать была русской, отец — эстонец.

Леон Тоом — красавец и творческая натура. Эти творческие натуры, как проклятие, передавались по наследству: у Наташи Щегловой — поэт, у Кипсы — поэт, у внучки Кати — художник.

С творческими натурами интересно, но не стабильно. Они быстро утомляются от однообразия жизни и срываются с места, бросая своих женщин на половине дороги. Творческие натуры не умеют и не хотят терпеть, а семейная жизнь на семьдесят процентов состоит из терпения и долга.

Кипса унаследовала характер матери. Оставшись без мужа, она переключилась на детей, на собственное творчество. Рисовала, устраивала выставки, командовала, муштровала детей, распоряжалась.

Кипса была непомерно толста, но это ничему не мешало. Живая, активная, обаятельная. Обаяние брало людей в плен, и они уже не видели ее лишнего веса. Казалось, что не лишний, а все так и надо.

Кипса — человек действия. Все время что-то создавала: обед, скандал, картину, выставку.

Андрей в детстве переболел полиомиелитом. Кипсе досталось по полной. Болезнь удалось преодолеть. Хромоты практически не осталось.

Учитывая несовершенную медицину тех времен, такая победа — подвиг. Кипсе пришлось вывернуться наизнанку, но Андрей был спасен.

В Андрее смешались три крови: русская, еврейская и эстонская. Благотворный коктейль. Для популяции такое смешение контрастных кровей очень полезно.

Андрей делал большие успехи в математике — это от бабушки. Был вполне красив — можно благодарить Леона.

Однажды он шагал — красивый, двадцатилетний по зеленой улице в Плёскове (дачная местность). Увидел дерево, а в ветках — прекрасное видение. Юная девушка, почти девочка, хрупкая, как Дюймовочка, сидела на ветке и болтала ногами. Андрей обомлел и остановился. Девушка смотрела на него сверху вниз. Андрей задал ей какой-то вопрос. Девушка ответила. Это было начало, а кончилось тем, что они скоро поженились.

Девушку звали Людмила, сокращенно Милочка. Ее никто и никогда не звал иначе, только Милочка. Она и была таковой.

Милочка родила мальчика Дениса. Прабабушка Наталья Николаевна влюбилась в ребенка страстно. Ей казалось, что в Денисе продолжает жить ее сын Володя, погибший так рано. Денис — прелестный, кудрявый, отдаленно похожий на Володю — стал главной любовью Натальи Николаевны. Хотя в ее жизни все были главные. Наталья Николаевна служила своим детям, внукам и правнукам, и это стало смыслом ее жизни.

Скучно жить для себя одной. Гораздо интереснее и осмысленнее жить для кого-то. Взращивать свой сад, не жалея сил. А потом увидеть результаты труда. Это тоже творчество, не меньшее, чем спектакль в Театре Вахтангова.

Что такое спектакль? Прошел и испарился. И нет ничего. Зрители вышли. Зал проветрили. Все.

А дети — живые и теплые — в чем-то повторят тебя, они понесут в вечность твои гены, твою молодость и красоту. Это и есть бессмертие. А другого не бывает.

Милочка тем временем взрослела. Ее надо было куда-то приспособить.

Куда можно приспособить красавицу? В артистки.

Милочка окончила театральное училище и стала работать в Театре юного зрителя. Играла Наташу Ростову. Все шло неплохо. Но в ТЮЗ пришел новый главный режиссер со своим видением. Милочка в это видение не попала. Пришлось уйти из театра. Однако главное было сделано. Главное — это новая любовь. Милочка встретила молодого художника, моложе себя, влюбилась и ушла от Андрея. Андрей — интеллектуал, с ним ей было скучно. А художник — не интеллектуал, книжек не читал, с ним весело.

Художник оказался похож на актера Аль Пачино из фильма «Крестный отец». С годами он стал похож на постаревшего Аль Пачино из фильма «Запах женщины».

Милочка, кстати, очень напоминала американскую звезду Джоди Фостер: точеная, с идеальной фигурой и прехорошеньким личиком. Одним словом: милочка. Вполне голливудская пара. Жили дружно, что называется, душа в душу. Снимали времянку у Ани Масс. Аня — дочь известного Владимира Масса и сама по себе тонкий человек и яркая личность.

Времянка — это маленький домик, похожий на большую собачью будку. Но им большого дома и не надо. Если Милочку и Художника взвесить на весах, они вдвоем потянут меньше, чем одна Кипса.

У Художника и Милы не было общих детей. Я спросила у Художника:

— Почему у тебя нет детей?

— А я их не люблю. У меня нет с ними общих интересов.

Я удивилась. Какие могут быть общие интересы с детьми? Их надо просто любить всю жизнь, и это все. Любовь навсегда.

Я не очень понимаю, когда женщина рожает десятерых детей. Мать-героиня. Это значит десять лет ходить беременной и десять лет кормящей. Как корова. Но совсем не иметь детей, сознательно игнорировать природу — это большая ошибка. Хотя как знать? У Зои и Павлика тоже не было детей. И они были счастливы. Очень может быть, что дети занимают все сердце женщины и оттаскивают супругов друг от друга. Дети — это еще одна болевая точка. Это зависимость. Несвобода. Но одновременно дети — смысл жизни, бездонный колодец любви. Так что каждый выбирает.

Время шло. Художник выстроил на участке Антокольских собственный дом. Не голливудский, конечно, но много лучше, чем времянка Ани Масс. На солнечной стороне большой балкон, который уходил в сплошную зелень деревьев. Рай. Осень сменяла лето, зима вытесняла осень. Времена года особенно видны и прекрасны, когда живешь не в городе, а на природе.

Неожиданно Милочка заболела. Чем? Никто не знал. Художник скрывал диагноз. Можно понять. Не хочется, чтобы жалели, фальшиво сочувствовали. А даже если не фальшиво, тоже не хочется.

Однажды я увидела из своего окна, как к их дому спешит батюшка, путаясь в рясе. Батюшку приглашают исповедовать и причащать.

Ночью разразилась страшная гроза. В небе творилась буквально канонада. Это был протест неба. Несправедливо забирать такую молодую и красивую, не готовую к смерти.

Милочку похоронили на ближнем кладбище. Хочется сказать, на деревенском. Я на похоронах не была, но те, кто был, рассказывают, что усопшая лежала в цветах, как Офелия.

Скорбь Художника была глубокой, буквально бездонной.

Однако жизнь берет свое. Через какое-то время он женился на молодой женщине выше его на голову. Они смотрелись, как Натали Гончарова рядом с Пушкиным.

Молодая родила сыночка. Аня Масс дала такое определение: гений чистой красоты. Я могу добавить, что ребенок умный и развитый, я прозвала его Профессоре. Художник получил своего первенца в шестьдесят лет. Лучше поздно, чем никогда. Я его искренне поздравила.

Аня Масс спросила:

— Ты будешь отдавать ребенка в детский сад?

— Ни в коем случае, — испугался Художник.

— Почему?

— Потому что я старик и мне важна каждая минута пребывания с ним.

В результате у Художника: молодая жена — фотомодель, сыночек — гений чистой красоты, собственный дом в престижном поселке. Что еще желать?

Однажды я спросила у Ани:

— Как ты думаешь, Мила бы обиделась?

— Нет. Это Мила ему все организовала оттуда. Она его любила.

В этом все ответы на все вопросы. Она его любила, а он любил ее. Я думаю, эта любовь никуда не делась. Художник и Милочка продолжают быть связаны друг с другом, несмотря на перемену участи.

Считается, что нельзя любить двоих. Можно, только по-разному.

После того как Милочка сбежала к Художнику, Андрей женился довольно быстро. Снова на красавице. Вот тебе и Андрей. Казалось бы, интеллектуал. Ничего не видит, кроме формул. А оказывается, все видит, особенно женскую красоту. Разбирается.

Новая жена — ее зовут Анна — родила Андрею мальчика и девочку. Клан Антокольских активно разрастался.

Леон Тоом со временем утомился от семейной жизни, от толстой Кипсы, стал шарить глазами по сторонам. Кипса решила укрепить семью и родила дочку Катю. Рождение второго ребенка ничего не изменило. Леон брызнул из семьи, как таракан из-под ладони. Леон захотел разнообразий, но для него все кончилось плохо. Он погиб. Выпал из окна, может, выпрыгнул. Кипса считает: выпал. Ей так легче думать.

Катя по традиции семьи рано вышла замуж и родила троих сыновей. Общее количество жильцов — двенадцать человек. Дом трещал. Дом стал похож на огурец, набитый семечками.

А как же Павел Григорьевич, Павлик, Павличек? А никак. После смерти Зои дом пал. Прежде это было организованное пространство, почти музей, где царили художественный вкус и достаток. Сейчас — захламленное общежитие, общага, пчелиные соты, где занята каждая ячейка. На павловских стульях висели мокрые колготки, по ценным гравюрам ползали рыжие тараканы, резной дубовый стол задвинут в угол, на нем остатки еды, немытая посуда.

На Павла Григорьевича никто не обращает внимания. Он никому не нужен и не интересен. Кипса откровенно говорит Ане Масс:

— Я тебе честно скажу, Аня. Я от него устала. Капризничает в еде. Дети его раздражают. Я еще понимаю, когда закладываешь силы в молодое поколение. Это правильно. В этом есть смысл. Но тратить силы на старика — это все равно что стараться сохранить прошлогодний снег…

Предательство отца и предательство мужа сделали Кипсу жестокой.

Павел Григорьевич медленно сникал. У него было чувство, как у ребенка, который из любящей семьи попадает в детский дом, где он никому не нужен.

Анна Масс вспоминает: «Было больно смотреть, как он, шаркая, опираясь на трость, путаясь в полах халата, волочится на кухню ужинать. Вместе с ним за стол садилась его первая жена. Старые Наташа и Павлик встречались за кухонным столом, ели кашу, пили чай из засаленных кружек, потом молча расходились».

Судьба сделала кольцо. Кольцо на новом витке по спирали.

Старому Павлику стало трудно подниматься на второй этаж. Кипса выделила ему маленькую комнатку на первом этаже. Туда помещалась узкая кровать, покрытая тонким полосатым одеялом. Стол. Табуретка. Все. Как в тюремной камере.

«Весь усохший, в огромном для него махровом халате, он сидел, отвернувшись ото всех, спиной к двери. Курил трубку не переставая, как будто хотел дымовой завесой отгородиться от домашнего хаоса. Тем, кто заглядывал в комнату, казалось, что он что-то пишет. Но он просто сидел, уставившись в окно пустыми глазами с огромными черными подглазьями». (Из воспоминаний Анны Масс.)

Однажды Кипса сказала Ане:

— Я хочу сделать Кате с Мишей отдельное помещение. Поставить капитальную стену, вот тут.

Она показала часть прихожей и комнату Павла Григорьевича.

— А папу куда? — спросила Аня.

— Ну, когда-то это должно кончиться.

— Что «это»? — не поняла Аня. Потом поняла.

Да. Когда-то «это» кончается. Павел Григорьевич умер в 1978 году, через десять лет после Зои, в возрасте восьмидесяти двух лет. Его похоронили рядом с Зоей на Востряковском кладбище.

Кипса поставила капитальную стену там, где хотела, но она пережила отца всего на два года. Ее убил диабет.

Наталья Николаевна осталась одна. Она пережила своих детей — Кипсу и Володю, бывшего мужа, поэта Павла Антокольского. Остались двое внуков и шестеро правнуков. Но внуки и правнуки — это через поколение. Им старики неинтересны. Это жестоко, но правильно, иначе бы не было прогресса. Никого не интересует прошлое, никто не живет с вывернутой шеей.

Наталья Николаевна гуляла в одиночестве по аллеям поселка, одетая кое-как, в кедах без шнурков. Можно было подумать, что идет бомжиха, и только выражение лица, исполненное ума и достоинства, выдавало в ней прежнюю дворянку, помещичью дочь. Где-то в дальней дали остались Ключищи, студия Вахтангова, любовь к Володе Алексееву, мама Павлика, похожая на императрицу. Много было всего. Жизнь обидела и обманула, но ее сердце было полно любви к потомкам. А человек, умеющий любить, уже состоялся.

Денис рассказывал мне, как Наталья Николаевна учила его в детстве французскому языку. Денис не хотел учиться, норовил смыться к друзьям на улицу, но прабабушка привязывала его к крыльцу веревками и не отпускала до конца своего урока. В результате Денис стал свободно говорить по-французски, и это его очень украшает.

Кипса не собиралась умирать, поэтому не успела оставить завещания. Это привело к многолетней жестокой схватке между наследниками.

Писательский поселок — лакомый кусок: участок полгектара, вековые сосны, близость к Москве.

Каждому наследнику хотелось пошире раскрыть рот и откусить побольше от этого пирога.

Дележ наследства очень редко проходит гладко, но более безобразной тяжбы, чем у наследников Антокольского, история не помнит. Воспаленные, доходящие до бешенства ссоры сотрясали дом. Они дрались, выдирали друг у друга волосы большими клоками, и эти волосы, как паутина, летали по участку.

Наталья Николаевна в драках не участвовала, а просто отдала свою долю любимому правнуку.

Жена Андрея Анна Тоом пришла в правление кооператива и объяснила: Денис — несовершеннолетний, за ним стоят Мила и Художник. Они и будут пользоваться наследством, хотя никакого отношения к клану Антокольских не имеют.

В этом была своя логика, но Наталья Николаевна смотрела далеко вперед. Она понимала: когда-то Денис станет совершеннолетним и эта часть дачи ему понадобится. Так оно и оказалось.

Все кончилось судом. Жена Андрея Анна Тоом, талантливая и бесстрашная, отсудила лучший кусок, но оставаться на даче уже не хотела. Ей невыносимо было видеть своих недавних оппонентов. Она продала свой надел. Кому? Мне.

Я пошла посмотреть, что мне предлагают. Стояла зима. Снег лежал на деревьях. Берендеево царство. В глубине — маленький пряничный домик времянки, и казалось, что там пахнет свежевыпеченными пирожками.

Мимо проходил писатель Юрий Бондарев — высокий, значительный, похожий на хирурга Кристиана Барнарда, который первый сделал пересадку сердца.

Юрий Бондарев задержался возле меня.

— Брать? — коротко спросила я.

— Еще как, — коротко ответил Бондарев.

Сказано — сделано. Я купила у Анны и Андрея кусок земли, и это составило мое счастье. Мы с Анной Тоом отметили покупку чашкой чая с тортом. Торт был тяжелый, с масляным кремом. Но тогда других не делали.

Анна продала мне свою часть, пятнадцать соток, и эмигрировала с семьей в Америку. Золотые мозги ее мужа оказались востребованы везде: и тут и там. В Америке даже больше.

Времянку я оставила на прежнем месте и в прежнем виде, поскольку это была мастерская Кипсы. Рядом построила дом.

Если бы я не была писателем, то с удовольствием стала бы строителем. Это очень интересно и чем-то похоже на сочинение книги: сначала замысел, потом исполнение, потом редактура.

Я построила, а потом редактировала свой дом: обставляла, украшала. Я понимала Зою Бажанову, которая была увлечена своим гнездом. Это тоже творчество и тоже искусство.

Я выбирала люстры, ковры, мебель, гонялась за каждой мелочью. Я обставляла свой дом по своему представлению о жилище. Прежде всего дом должен быть крепким, как у поросенка Наф-Нафа, который строил дом из камней. Должны быть широкие стены, дорогая малярка, смуглое дерево, вечная крыша. После этого можно покупать занавески и все остальное. А украшать развалюху — это то же самое, как брызгать французские духи на немытые подмышки.

Главное — базис, а потом надстройка.

История дома Павла Антокольского меня задевает до глубины души. Почему? Потому что усилия Зои Бажановой пошли насмарку. Буфет маркизы де Помпадур со временем ушел к соседям за бесценок. Ее уникальные деревянные скульптуры были сожжены во дворе. Дерево сухое, огонь поднимался столбом. Буквально — фашизм. Соседи спрашивали: «Зачем вы это делаете?» Им отвечали: «Некуда девать». Они жгли жизнь Зои.

Интересно, видела ли Зоя это пламя из своего царствия небесного? Хорошо бы не видела.

Моя наследница — дочь. Не буду называть ее имя. Она этого не любит. Она вообще не любит никакой публичности.

Я складываю руки перед грудью, как оперная певица, и умоляю свою дочь:

— Не продавай мой дом.

— Когда?

— После меня. Здесь все мои деньги, все мои усилия, дом — это я! — продолжаю я свою арию.

— Не продам, — обещает дочь. — Я сама буду в нем жить.

Врет. А может, и нет.

— В крайнем случае: сдай. Но не продавай.

Дочь отмахивается. Ясно, что она будет жить в другое время, где будут другие реалии и другие дома. А мои книги сожгут в открытом пламени. Но не обязательно. Ведь они не занимают много места.

Единственная надежда на внучку. Она любит дачу. Она в ней выросла. Это ее родовое гнездо.

Павел Антокольский умер в 1978 году. Прошло сорок лет после его смерти. Антокольского не помнят. Его забыли. А Маяковского не забыли.

Мой стих трудом

громаду лет прорвет

и явится

весомо,

грубо,

зримо,

как в наши дни

вошел водопровод,

сработанный

еще рабами Рима.

Маяковский оказался провидцем. Его стихи действительно громаду лет прорвали.

И Цветаеву не забыли и не собираются забывать. «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». И это сбылось.

Антон Павлович Чехов при жизни считался скучным, его прозу называли «мелкотемье». А его современник Боборыкин широко печатался и гремел. Прошло сто лет. Чехов — классик. А по поводу Боборыкина осталась фраза: «Что там набоборыкал Боборыкин?»

Время — беспристрастно. Оно никому не сочувствует. Оно отделяет зерна от плевел. И только. Но иногда пропадают и зерна. Кто знает, отчего зависит человеческая память…

Внуки Антокольского — Андрей и Катя.

Андрей живет в Бразилии, стал профессором, преподает в университете. Катя на шестнадцать лет моложе Андрея. У нее рано прорезался талант художницы. Кипса отдала дочь в художественную школу.

В этой школе юная Катя познакомилась с мальчиком Мишей. Они встретились раз и навсегда, слились в одно и больше никогда не разъединялись.

Миша — викинг с золотыми волосами, мимо него невозможно пройти. Он писал иконы, подражая Андрею Рублеву.

Когда Мише исполнилось восемнадцать лет, его призвали в армию. Всеобщая воинская повинность. Миша не мог жить без Кати. Он лег в больницу, чтобы получить фальшивый диагноз и «откосить» от армии.

Армия тех времен — зона. Ломала молодых людей в прямом и переносном смысле. Дедовщина была свирепой. Многие призывники ложились в психушку и имитировали шизофрению — диагноз, с которым не брали в армию.

У Миши никакой шизофрении не было в помине, но что-то случилось с ним в этом стационаре. Поговаривали, что Мишу подсадили на наркотики. А может, он сам подсел. Проявилась какая-то генетическая поломка. Подробности я не знаю, но из больницы Миша вернулся законченным наркоманом. Стал пить и колоться.

Катя пыталась бороться с его пьянством. Как? Она пила вместе с ним, чтобы Мише досталось меньше. В результате Катя пристрастилась к алкоголю и к наркоте. Они стали вместе пить и колоться. Попали в лапы к дьяволу.

Миша внушил Кате великую любовь, но он же ее и уничтожил. Я имею в виду Катю, а не любовь.

Наркотики стоят дорого. Миша начал тащить из дома и продавать ценные вещи, включая редкие книги из библиотеки Павла Григорьевича.

Наркомания никого не щадит. Когда наступает ломка, отдашь все, только бы уколоться и забыться. Ушел из дома драгоценный буфет, исчезли антикварные люстры — бронза с хрусталем. С потолка свисали голые лампочки, имеющие название «лампочка Ильича».

С наступлением темноты подъезжали машины, оттуда выходили мутные молодые люди и скрывались в доме. По ночам компания варила зелье. Потом кололись, буквально жгли вены. Лампочки Ильича вызывающе ярко светили в ночи. Ужас. Но это ужас для меня, а для них — рай.

Дом опускался все ниже, как спившийся человек.

Дом Павла Антокольского, прежде бездетный, просторный и изысканный, превратился в притон.

При Зое это был дом-музей, при Кипсе — общежитие, при Кате — притон.

Однажды Миша в состоянии измененной реальности взял вилы и пошел к соседу, писателю Григорию Бакланову, жившему в конце улицы. Стал стучать в дверь.

Бакланов вышел на крыльцо и увидел бородатого, с вилами, как бог Посейдон, с безумными глазами. Любой бы испугался, когда его навестили ночью с вилами. Григорий Яковлевич вызвал милицию и написал заявление.

На другой день к нему явилась беременная Катя и встала на колени. Бакланов забрал заявление.

Катя ждала третьего ребенка. У них уже были два сына. Наркомания и любовь не противоречат друг другу. У наркомании — свои результаты, а у любви — свои. Дети.

В жизни молодой семьи появился черный человек. Это был Мишин работодатель по имени Иван Иваныч. У него было другое имя, но я не хочу говорить, чтобы не обижать потомков. «Иван Иваныч Иванов утром ходит без штанов. Иванов Иван Иваныч надевает штаны на ночь» (народное).

Он заказывал Мише иконы. Миша писал очередную икону либо копировал с мастеров. Потом они ее искусственно старили. Существует какая-то техника: посыпают песком, ходят по ней ногами, запускают древесного червя, который точит и прошивает дерево. В результате в руках оказывалась древняя икона, и даже самый просвещенный эксперт не замечал поделки.

Иван Иваныч поднаторел на сбыте фальшивой старины. Миша с его помощью что-то зарабатывал, а уж как зарабатывал Иван Иваныч с помощью Миши, можно себе представить.

Опытный жулик предпочитал рассчитываться не деньгами, а дозами и тем самым вовлекал Мишу и Катю все глубже в омут погибели.

Иван Иваныч нацелился на Катино наследство, а наследство немалое: квартира на Арбате, дача в престижном поселке.

Иван Иваныч купил молодой семье квартиру в спальном районе в блочном доме. Выселил их на задворки, а себе забрал их квартиру возле театра Вахтангова. Это была та самая квартира № 38, которую когда-то получил молодой Павлик Антокольский.

Качество жизни семьи резко понизилось. Иван Иваныч огреб себе миллионное состояние.

Когда я узнала об этой сделке, у меня волосы встали дыбом.

В эти дни я встретила Катю за калиткой. Она стояла спокойная, исполненная достоинства, как будто защитила докторскую диссертацию. Я спросила:

— Катя, почему ты так живешь?

Она долго молчала, потом сказала:

— Скучно мне.

— У тебя трое детей. Дел по горло. Какая скука?

Катя не ответила. Какой смысл повторять одно и то же…

Наркотики постепенно выжирали всю ее душу. Там ничего не осталось, кроме страстного желания повторить еще и еще.

Мне стало жалко Катю. Вернее, не жалко, а страшно. Я поняла, что она прошла точку невозврата. Обратного пути нет. Только вперед, в пропасть.

Получив квартиру, Иван Иваныч нацелился на дачу, но умер в расцвете лет. Горит в аду. Бог шельму метит.

Катя и Миша погибли, не дожив до тридцати пяти лет.

Катя пропала без вести. Ее не нашли. Ее никто не видел мертвой. Она словно вознеслась. И я бы этому не удивилась.

Миша умер от передоза. Его похоронили.

Маленькие дети остались одни, без родителей, без денег, затерянные где-то в спальном районе.

Я вспоминаю, как однажды тридцать лет назад мы дружной компанией отправились на прогулку. Вокруг поселка еще не было заборов, все леса и поля наши.

Миша шел впереди и нес на плечах кудрявого трехлетнего Данчика. Данчик двумя руками держался за Мишину голову, а Миша придерживал его за ножки.

Стояла середина лета. Высокие травы. Ветерок шевелил Мишину промытую золотую бороду. Счастье!

Дети остались круглыми сиротами. Как жить?

И тут появилась их бабушка, Мишина мама. Бабушку звали Алла Григорьевна. После смерти мужа она приняла монашество. Жила при монастыре. В миру ее стали звать «матушка Нина». Далее матушка переехала в Ивановскую область, купила там хороший деревянный дом, неподалеку от храма. Со временем построила еще три, для каждого внука.

Старец Троице-Сергиевой лавры благословил приобщение мальчиков к Богу. Вера в Бога — это был единственный путь к спасению детей. Старший внук Иван стал иеромонах, получил имя «отец Иосиф». Сейчас он принял сан священника. Говоря бюрократическим языком, пошел на повышение.

Данчик и Вася стали верующие.

Я помню, как однажды на даче появились Данчик и его двоюродный брат Мика. Это было до отъезда в Иваново, но матушка Нина уже присутствовала. Они добрались своим ходом. Это далеко. Мальчики устали, проголодались. Я позвала их к себе в дом. На столе лежал хлеб и палка вареной колбасы. Колбаса была свежая, розовая на срезе, пахла чесночком.

Я сделала мальчикам внушительные бутерброды. Они смотрели молча. По их детскому горлышку прокатился кадык.

— Нельзя, — тихо сказал Данчик.

Шел пост. Верующие не ели мяса.

— Да ладно, — я махнула рукой, — ничего не случится.

Что может измениться, если голодные дети съедят по бутерброду?

— Нельзя, — страдальчески молвил Данчик.

Я не стала настаивать. То, что их удерживало, сильнее голода.

Старший Иван, он же отец Иосиф, остался при храме. Застрял в служении Богу. Ничто мирское его не интересует.

Мальчики выросли, превратились в красавцев-викингов. Абсолютно без вредных привычек.

Братья приобрели специальность. Вася пошел по стопам отца: пишет иконы, оформляет церкви.

Данчик работает в кино. Специалист по свету. Востребован. Операторы за ним буквально гоняются. Талантливый осветитель — нарасхват.

Мальчики — уже не мальчики, молодые мужчины. Они работают, зарабатывают, ездят на машинах. В машинах мелькают красивые подруги.

Матушка Нина жива-здорова, пожинает плоды трудов своих. Дай ей Бог здоровья и долголетия.

Дом Антокольского стоит как стоял. Он покрыт серой шубой, темный, постаревший, с проплешинами, как старый пес. Шуба местами отваливается, рамы рассохлись.

Васе и Данчику принадлежит первый этаж.

Одно время Вася хотел дом продать и на полученные деньги приобрести квартиру в Москве, но дом не купили. Для бедных — дорого, а богатым он не нужен. Зачем богатому человеку половина старого дома? Обычно такие строения сносят и ставят новые дома, по своему вкусу. А этот дом снести невозможно, потому что на втором этаже еще один собственник. Денис.

Братья смирились и оставили дом в покое. Родовое гнездо устояло. Не перешло в чужие руки.

Данчик делает пристройку, чтобы жить автономно от брата. Это правильное решение, поскольку у каждого впереди целая жизнь.

Денис занимает второй этаж дома Антокольского — ту часть наследства, которую отбила в свое время его прабабушка Наталья Николаевна Щеглова.

Второй этаж довольно просторный, с балконом. Балкон выходит на мой участок.

На балконе часто появляется Денис в оранжевых трусах. Я ему не мешаю своим присутствием, а он не мешает мне.

Денису сейчас за сорок. Я не знаю, где он работает, и работает ли вообще. Собирает бездомных кошек и собак. У него в наличии восемь кошек и шесть собак. Собак он держит на улице, в вольере. В основном это бездомные дворняги всех видов и мастей. Одну из них зовут Франческа. Она толстая, как кусок бревна, на длинных тонких ногах. Мордой напоминает медведя. Ей совершенно не подходит такое изысканное имя: Франческа.

Я спрашиваю Дениса:

— Ты с ней по-французски разговариваешь?

— Я с ней вообще не разговариваю, — отвечает Денис. — Она тупая.

Недавно я встретила его по дороге в аптеку. Денис шел за антибиотиком для больного дрозда. Он нашел его в траве со сломанным крылом и теперь лечит. Божий человек.

Денис довольно красивый, похож на мать. В Москве у него есть квартира. Он ее сдает и живет на эти деньги. Можно сказать, рантье. Деньги маленькие, но бедность его не удручает. Я его люблю. От него как будто исходит свет.

Денис держит кошек в помещении, потому что боится за их жизнь. Если кошек выпустить во двор, собаки их порвут.

На втором этаже буквально общежитие кошек. За ними никто не убирает, поскольку в доме нет женщины. Шерсть лежит как иней на мебели и на полу. Грязища. Зверинец. Вонища. Но свое не пахнет.

Отец Дениса живет в Бразилии, сделал большую карьеру ученого, как я уже говорила.

Отец и сын не общаются. Раскол произошел во время дележа наследства.

Но Андрей и Денис конечно же помнят друг о друге и страдают, каждый по-своему.

Жена Андрея Анна, успешно заменившая Милочку, серьезно занимается литературным наследством Павла Антокольского. Она единственная из всех потомков поддерживает память о знаменитом родственнике: пишет о нем книги, часто ездит в Россию, читает лекции. Это очень важно для литературного наследия Павла Григорьевича. Сейчас наступило время, неблагоприятное для поэзии. Люди живут трудно. Не до стихов.

Дом Павла Антокольского претерпел многие состояния: музей, общага, притон, зверинец. Это не конец. Дом продолжает развиваться и медленно возрождаться.

Привидений в доме нет, но тени витают: Павлик и Зоя, Леон и Кипса, Наталья Щеглова, Милочка, Миша и Катя, взявшись за руки.

Дом пережил всех. Стоит старый, мудрый, нахохлившийся. Он много видел и много страдал.

Наступает ночь. Денисовы кошки выходят на волю. Прыгают на мой участок, мнут мои цветы и писают на мои грядки. Не скажешь ведь им: не ходите. Они и так по целым дням сидят в помещении, а им хочется воли. Все-таки они — маленькие тигры. Хищники.

Собаки начинают выть в своем вольере. Они воют самозабвенно, как будто поют. Буквально вокал. А иногда рыдают. Я не могу заснуть. Я лежу, слушаю собачьи рулады, и мне кажется, что они оплакивают молодость дома — золотые времена, когда дом еще не опустился, а стоял сильный и прекрасный и в нем жила любовь, талант и красота — то, что ценится превыше всего.

Икеа

Это было лет пятнадцать назад. А может, двадцать.

В начале Калужского шоссе, на выезде из Москвы, воздвигли мебельный магазин. Это был гигантский куб синего цвета, а на нем желтыми буквами написано слово «ИКЕА». Что это обозначает — никто не знал, но, поскольку магазин шведский, значит, и слово шведское, и знать его необязательно.

Шведский язык относится к редкой языковой скандинавской группе. На нем же говорят финны и, кажется, чукчи. Очень трудный язык для славянского уха, практически непроизносимый.

Мне позвонила культур-атташе Швеции и по совместительству моя подруга Марьяна.

— У меня к тебе просьба, — начала Марьяна. — Ты должна присутствовать на открытии «Икеи» и сказать приветственную речь от лица литературных кругов.

— Каких еще кругов? — не поняла я.

— Ну, от лица московских писателей.

— А почему я?

— Потому что я тебя знаю, а с другими я не знакома.

— Хорошо, — согласилась я. — Почему бы и нет?

Я любила Марьяну за то, что она была другая, чем я. Прямая противоположность. Я люблю людей, непохожих на меня. Это не значит, что я не люблю себя. Просто я от себя устаю, а от Марьяны — никогда. Она красивая, умная и таинственная.

Я тоже умная, но это незаметно. Я скрываю свой ум, чтобы оставаться женственной и нравиться мужчинам.

— А когда открытие? — уточнила я.

— Во вторник. В шесть часов утра.

— Что? — Мне показалось, что я ослышалась.

— В шесть часов утра. Это традиция «Икеи».

— Но для этого мне надо встать в четыре часа утра!

— Я за тобой заеду.

— Во сколько?

— В пять. До «Икеи» от тебя час езды.

— Предположим, ты за мной заедешь, но я все равно должна встать в четыре. Умыться, собраться…

— Ну да.

— Значит, ночь не спать.

— Ну да.

— А кого-нибудь другого нельзя позвать?

— Можно, но неудобно. Язык не поворачивается.

— А меня удобно?

— Тебя легко просить.

«Смотря кому и смотря о чем», — подумала я.

У Марьяны действительно была сложная ситуация. Приглашать никому не известного писателя значит ронять статус события. А известные люди — капризные, избалованные. Кто захочет бесплатно вставать в четыре утра, переться на другой конец Москвы и произносить речь, как Ленин на броневике, а потом возвращаться обратно? День разбит.

— Ладно, — согласилась я.

Дружба — понятие круглосуточное, как говорит моя подруга актриса Наташа Селезнева.

Марьяна заехала за мной в пять утра, и мы отправились на открытие «Икеи».

Ранняя весна. Пустынная дорога. Комфортабельная машина. Музыка. Звук — чистейший. Поет ансамбль «АББА»: интересные мелодии, замечательные голоса. У группы — идеальное совпадение формы и содержания. Со временем группа развалилась. Мужчины ушли на зов любви к другим женщинам.

Неужели любовь важнее творчества? Любить могут все, даже куры и вороны. А создавать такие композиции могут только эти четверо. Я никогда не пожертвовала бы результатом труда. Никакая любовь меня не отвлечет от собственной песни. Это мое достоинство, переходящее в недостаток.

— Что важнее: любовь или слава? — спрашиваю я у Марьяны.

— Конечно, любовь.

— Почему?

— Потому что от любви дети, а слава — это только барабанная дробь.

— Я выбираю барабанную дробь, потому что под нее легче и веселее идти своей дорогой. А любовь — продукт скоропортящийся. Она все равно протянет кукиш и скажет: «Накося выкуси».

Диск солнца еще не показал макушку, но скоро покажет. Какое прекрасное время — утро. Природа просыпается, и человек как часть природы тоже должен вставать вместе с солнцем. Вставать с восходом и ложиться с закатом. Так делают люди, живущие в горах. Мы, живущие в городах, сдвигаем свой день на пять часов, теряя утро и захватывая темноту. Неправильно.

Подъехали без четверти шесть.

Синий куб «Икеи» торжественно возвышался на открытом пространстве.

Эти шведские магазины расставлены по всему земному шару. Я видела их в Италии, в Германии. Наверняка они стоят и в Африке. Должно быть, хозяин неплохо зарабатывает. Денег куры не клюют.

Интересно, каково это — иметь немереные деньги? Как эти люди живут, на что тратят? Что едят? С кем дружат? Кого любят?

Нас провели в помещение, усадили за стол. На столах — минеральная вода.

Я отметила с удивлением, что совершенно не хочу спать. Более того, я была свежа, как это утро.

Подходили приглашенные. Многих я узнавала в лицо: политики, актеры. Надо же, не поленились встать. О чем это говорит? О том, что хозяин «Икеи» — авторитетная личность. И дело не в деньгах, а в мозгах, которые создали такой серьезный бизнес.

— А что такое «Икея»? — спросила я у Марьяны.

— Первые две буквы — это инициалы хозяина: Ингвар Кампрад.

— Он богатый? — поинтересовалась я.

— Его доход составляет пятьдесят миллиардов долларов.

Я попробовала представить себе такую сумму. Наверное, чтобы сложить все эти деньги, нужна комната, хотя деньги в комнате никто не держит. Для этого существует банк.

— Представляешь, как он живет? — мечтательно спросила я.

— Представляю, — ответила Марьяна. — Ингвар никогда не летает бизнесклассом. Исключительно эконом-класс. И просит сотрудников использовать обе стороны листа бумаги.

— Почему?

— Экономит. Ездит на машине, которой пятнадцать лет. Не меняет на новую. Говорят, он ездит на советской «Ниве».

— Может, он больной?

— Напротив. Он совершенно здоровый. Просто он привыкает к вещам. Любит старые пиджаки. Сидит в одном и том же кресле, которому тридцать два года.

— А сейчас ему сколько?

— Креслу? — уточнила Марьяна.

— Ингвару.

— Он двадцать восьмого года.

— Живой?

— Вполне.

Я пожала плечами, выражая недоумение:

— Иметь пятьдесят миллиардов и сидеть в старом кресле…

— Он может менять эти кресла каждый день. Он может сидеть в золотом.

Но знаешь, что такое золотое кресло или золотой унитаз у ваших нуворишей?

Это комплекс неполноценности. Они восполняют этот комплекс золотым унитазом. А у Ингвара все в порядке. Он предпочитает минимализм. «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту». Это позиция.

— Это скупость, — предположила я.

— Богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто мало тратит.

— Тогда какой смысл корячиться? — удивилась я.

— Корячиться — это что?

— Вкалывать с утра до ночи, — объяснила я.

— А зачем художник рисует? Птица поет? Предназначение.

Я задумалась. Ингвар в своем роде Леонардо да Винчи. Время от времени, раз в тысячелетие, природа выдает такие экземпляры.

— Ингвар не разрешает своим сотрудникам во время командировок останавливаться в дорогих отелях. Только три звезды, — продолжала Марьяна.

— Какая цель?

— Чтобы снизить накладные расходы и продавать свою мебель максимально дешево.

— Он заботится о простых людях?

— В том числе. Но главное — это бизнес. Продавать дешево — значит увеличить оборот. Как капли воды. Дорогая продажа — редкие капли. Дешевая продажа — сплошная струйка. Ингвар всегда знает, что делает.

— Он женат? — спросила я.

— Естественно.

— Фотомодель?

Ингвар со своими миллиардами может позволить себе самую утонченную красоту. Не будет же он экономить в этом вопросе.

— Жену зовут Маргарета. Она родила ему троих сыновей.

— Сыновья быстро промотают, — предположила я.

— Пятьдесят миллиардов быстро не промотаешь, — заметила Марьяна.

К нашему столу подошла бабулька в длинной вязаной кофте и в тапочках. Стала о чем-то говорить с Марьяной по-шведски. Я поняла, что она работает в посольстве — но кем? Может быть, уборщицей? Маловероятно. Возраст не соответствует. И лицо вполне интеллектуальное.

Марьяна представила меня бабульке.

— Это русская писательница, — сказала она по-русски.

Бабулька мне улыбнулась сомкнутым ртом. Ее не интересовало окружение. Какая-то мысль точила и отвлекала ее от всего происходящего.

— Бедный Ингвар, — произнесла бабулька по-русски. — Он так плохо себя чувствует…

Она покачала бледным ликом. Ее русский был с легким акцентом. Так разговаривают в Прибалтике.

Бабулька отошла.

— Кто это? — спросила я.

— Маргарета. Жена.

— Это невозможно, — не поверила я.

— Почему невозможно? — возразила Марьяна. — Они пятьдесят лет вместе.

— Она была красивая?

— Ингвару она и сейчас красивая. Если он кресло не меняет, зачем же ему менять жену?

Я позадумалась. За долгую совместную жизнь люди прорастают друг другом, у них становится общее кровообращение. Они — одно. И деньги ни при чем.

Миллиарды долларов… Они позволяют человеку все: купить остров, завести гарем, а в гареме самая красивая в мире японка, и эфиопка, и северная красавица. Значит, Ингвару это не надо, равно как и золотое кресло. Главное — чтобы удобно, чтобы твое. А красота рядом — это гордыня. Это комплекс неполноценности. У Ингвара есть дела поважнее: ставить свои синие кубы в новых местах. Продолжать свое предназначение.

Предназначение — это самая глубокая, самая мощная воронка, которая затягивает в себя все.

Я живу в элитном дачном поселке. Мои соседи разбогатели и тут же побросали своих сорокалетних жен. Это называется «кризис среднего возраста». Сорокалетние мужчины ушли к двадцатилетним девушкам. Им кажется, что рядом с молодыми они сами станут моложе. Впереди у них яркое сексуальное будущее. А что у жен? В наличии — предательство, а в перспективе — испорченная жизнь. Пустыня с одинаковым пейзажем.

На Западе брошенные жены раздевают своих мужей-предателей, соскребают до ребер. Закон на стороне пострадавших женщин. Так что западные мужья еще десять раз подумают: стоит ли игра свеч?

В нашей стране мятежным мужьям нечего терять, кроме своих цепей.

По вечерам я часто гуляю по улицам поселка. За высокими заборами светятся роскошные дома, и я догадываюсь, что в них живут дети коммуналок. Избавляются от комплекса неполноценности.

Рядом со мной за соседним столиком сидит лысоватый политик.

Я смотрю на него и думаю: какие качества должен иметь человек, чтобы стать политиком?

Однажды я была в музее военной академии. Я спросила у экскурсовода:

— Какие качества должен иметь военачальник? Александр Македонский, например, или Георгий Жуков.

Экскурсовод ответил:

— Память.

Что это значит? Все помнить, ничего не забывать.

А чем должен владеть политик? Искусством компромисса. Политик должен быть хитрый. А хитрость — это разновидность ума.

К Маргарете мелким шагом подплыл художник с длинными волосами. Протянул картину в раме. Преподнес подарок. Картина не большая, но и не маленькая. Маргарета слегка растерялась. Подскочил молодой сотрудник «Икеи» в униформе, взял картину. Унес.

Интересно, куда Маргарета ее определит? Скорее всего, в гараж. Вряд ли в свое жилище. У них на стенах наверняка висят подлинники великих. Рембрандт, например.

Данный художник к великим не относится. Ему подходит слово «вездесущий». Он — везде. Я встречаю художника во всех местах, куда бы ни пришла: на приемах, на премьерах, на просмотрах. Как он рисует (вернее, пишет), я не знаю. Не приходилось видеть. Я даже не знаю: бывают ли у него выставки? Главная его задача — мелькать, напоминать о себе. Он карабкается к славе по очень крутой, практически вертикальной плоскости. И движется медленно, срываясь вниз время от времени.

Я часто замечаю его возле престарелых начальниц. Выглядит художник убедительно. А шестидесятилетние начальницы тоже хотят любви, хоть и прячут свое желание.

Лицо и одежда у художника вполне пригодны для любви, а душа и мысли скрыты во мраке. Однако умные начальницы умеют отделять зерна от плевел. Так что художник замер на отвесной плоскости, как летучая мышь, и ни туда ни сюда.

Интересно, кто его позвал?

Я спросила у Марьяны:

— Это ты позвала художника?

— Нет. Он дружит с нашим послом.

— А зачем он нужен послу?

— Я думаю, что инициатива дружбы идет не от посла, — дипломатично объяснила Марьяна.

Какова функция этого художника в обществе? Возможно, микроб. А может, и не микроб, а питательная среда, необходимая в эволюции. Для того чтобы понять, что такое хорошо, надо знать, что такое плохо. Художник обеспечивает это знание.

Как отдыхал Ингвар Кампрад? В запоях. Время от времени его посещали запои и уводили в другую реальность. Ингвару там нравилось.

Жена много раз предлагала ему лечиться от алкогольной зависимости, но Ингвар решительно отказывался. В запоях он отдыхал. Выдыхал усталость. Это был его праздник.

Можно понять. Талантливых людей часто посещает патология одаренности. Ингвару она не мешала.

До церемонии открытия оставались минуты. Я стала продумывать свою речь.

Мой основной козырь — ироническая интонация. Я не люблю пафос. Мне кажется, что пафос — это глупость плюс безвкусица. А юмор — это ум плюс мировоззрение.

Что можно сказать о мебели «Икеи»? Элементарные деревяшки, скрепленные элементарными болтами. Примитивизм. А если хочешь купить что-то красивое — иди в другой магазин. В «Три Кита», например.

В «Икее» мебель дешевая, но она и выглядит, как дешевая, студенческая. Эконом-класс.

Можно так начать свою речь, но это не смешно, а оскорбительно. «Икея» — детище Ингвара, а детьми следует восхищаться. Критика неуместна даже в шутку. Маргарета просто не поймет и обидится, и я подведу Марьяну. Ее просто выгонят с работы.

Не нравится — не приходи на открытие. Сиди дома. А если пришла и села за стол — изволь соблюдать правила игры.

Владимир Ильич Ленин говорил о себе: «Я понимаю юмор, но не владею им». Возможно, Маргарета тоже не владеет, но она от этого не становится хуже. За что ее обижать? За то, что она богата? Но при всем своем богатстве она ходит в тапках и растянутой кофте, хотя могла бы нацепить на каждый палец по бриллианту величиной с булыжник, а на уши повесить целую люстру…

В этот момент меня объявили.

Я не знала, что я скажу. Но надо было выходить и говорить.

Я вышла, обернулась лицом к присутствующим, выпрямила спину, вскинула голову. И начала.

Дословно я не помню, но содержание моей речи примерно такое:

— История человечества знает три степени мастерства. Чтобы было понятнее, приведу для примера швейное дело: первая степень мастерства — это мешок с дыркой посредине, для головы. И две дырки по бокам — для рук. Это одежда дикарей, чтобы не холодно было бегать за мамонтом.

Вторая степень мастерства — это когда портной умеет шить. Он берет материю и воплощает все, что он умеет: складочки, рюшки, бантики, плечики, воланы — буквально все-все-все, до чего дошла швейная наука.

И есть третья степень мастерства: маленькое простое черное платье от Шанель и бриллиантовый бант на плече. Можно не бриллиантовый, из кристаллов «Сваровски». Никто не заметит разницы. Талантливо и лаконично.

Мебель «Икея» — это строгий скандинавский стиль. Третья степень мастерства.

Дерево — материал честный, долговечный, практически вечный. И красивый, как все, что создала природа. Сейчас в мебельной промышленности используют заменители дерева, а именно прессованные опилки, их называют ДСП. Эти ДСП обклеивают пленкой и выдают за панели дуба.

В пищевой промышленности придумали искусственную черную икру из нефти. Внешне она похожа на настоящую, но в рот не возьмешь. ДСП — это тоже своего рода икра из нефти. ДСП служит недолго. А мебель «Икея» — навсегда, длиннее чем жизнь. Она пахнет березой и сосной. И через какое-то время ты перестаешь ее замечать, потому что эта мебель врастает в твой дом и становится тобой. Полная совместимость.

Ингвар Кампрад экономит деньги покупателя, но никогда не экономит на качестве. И люди хотят эту мебель. Недаром эти синие кубы магазинов рассыпаны по всему земному шару, и все народы им рады. И мы, русские, в том числе.

Спасибо Ингвару Кампраду и всем, кто бережет его покой и создает вокруг него творческую атмосферу.

Маргарета смотрела на меня блестящими глазами. Она улыбалась. На ее лицо лег нежный румянец. Она помолодела на глазах, и было легко разглядеть в ней ту, прежнюю Маргарету, которую Ингвар увидел когда-то и полюбил навсегда.

Вечером в моем доме раздался звонок. Я открыла дверь и увидела молодую девушку, по виду студентку. Это была сотрудница «Икеи». Она привезла подарки: две довольно большие картонные коробки. Я предложила девушке пройти в дом, выпить чаю, но она торопилась.

Девушка сразу ушла, а я с любопытством открыла обе коробки. В одной было ведро для шампанского. В такое ведро кладут лед и погружают в него бутылку.

В другой коробке — фужеры для вина.

Я вытащила все это на стол и стала любоваться. Ведро конечно же не было серебряным, но нарядно блестело. Фужеры — тоже не хрустальные, из чистого стекла, но тонкие, прекрасной формы.

Подарки в стиле Ингвара, эконом-класс, но они сверкали и радовали ничуть не меньше, чем бриллиантовая брошь на маленьком платье от Шанель.

Какая разница, в каком ведре стоит бутылка: из серебра или из мельхиора? Какая разница, в какие фужеры налито вино: в хрустальные или в стеклянные? Ингвар Кампрад вернул нам нормальное понимание простоты. Тяга к дорогим вещам — комплексы, которые пришли к нам от бедности советской жизни. Не было ничего, поэтому хочется иметь ВСЕ. А люди, которые могут позволить себе ВСЕ, — теряют к этому интерес. Главное — предназначение.

У Ингвара Кампрада мощная энергия, направленная на созидание. Деньги — это результат, как пятерка ученику за домашнее сочинение. Или за контрольную работу. Но ведь контрольная написана. И эта контрольная — жизнь.

Ингвар Кампрад умер 27 января 2018 года. Ему был девяносто один год.

Странно, что такие люди тоже умирают. Мне кажется, что такие человеческие экземпляры должны иметь двойной срок. Скажем так: лет двести. Но перед Богом все равны: бедные и богатые, талантливые и бездарные, умные и дураки. Дело не только в том, сколько человек живет. Дело в том, ЧТО он после себя оставляет.

Ингвар расставил синие кубы своих магазинов по всему земному шару. Люди останавливаются и читают желтые буквы: ИКЕА. И думают: что бы это значило?

А это значит:

И — Ингвар,

К — Кампрад,

Е — Эльмтарюд (название фермы, где Ингвар родился),

А — Агуннарюд (название ближайшей деревни).

Если сложить заглавные буквы, получается ИКЕА, но «А» в конце произносить неудобно, поэтому произносят «Я».

Дом за поселком

К дачному поселку «Советский писатель» прилепился еще один дом. Он стоял особняком, как говорится, сбоку припека.

Дом был небольшой, одноэтажный, с односкатной крышей. Напоминал ларек. Но ларек не простой, а изысканный. Проект был сделан знаменитым архитектором.

Известно, что все талантливое просто. Ничего лишнего. Красный кирпич, черепичная крыша, просторные окна, широкая палуба перед домом, выложенная диким камнем.

Посреди палубы стоят две развесистых сосны с розовыми стволами. Сосны растут из земли. Во время стройки их не срубили, а оставили стоять на своем месте. Дикий камень огибает ствол, не касаясь. Под соснами столик и два кресла. А в креслах — хозяева дачи Миронова и Менакер, известная эстрадная пара. Ко всему прочему это — родители артиста Андрея Миронова.

В цирке, как правило, два клоуна: белый и рыжий. Рыжий смешит. Белый — резонер. Эстрадные пары именно так и распределяют свои функции. Весь успех достается тому, кто смешит. Рыжему. А белый выполняет вспомогательную функцию и находится в тени рыжего.

Молодая артистка Маша Миронова встретила молодого Менакера на гастролях.

Александр Менакер — добропорядочный, женатый еврей положил глаз на молоденькую Машу. Вспыхнул роман, который привел их в постель. А куда еще приводят романы? Бывает, в петлю, но это не тот случай.

Менакер планировал уложить свой роман в гастрольный график, а с концом гастролей вернуться в лоно семьи, где у него подрастал сын. Но у Маши Мироновой не забалуешь.

Кстати сказать, она тоже была замужем и не предполагала перемен. Однако с судьбой не поспоришь.

В первую же общую ночь она проснулась на рассвете, села к столу и написала письмо своему мужу, где поставила его в известность: она полюбила и уходит.

Менакер, продравши свои голубые (а может, карие) глаза, увидел Машу в ночной рубашке возле стола с письмом — буквально Татьяна Ларина. Он удивился:

— Ты что делаешь?

— Пишу письмо мужу, — отвечала Маша. — Уже написала. А теперь ты вставай и пиши своей жене.

— О чем? — не понял Менакер.

— О том, что ты от нее уходишь.

— Куда? — спросонья он плохо соображал.

— Ко мне, куда же еще…

Так создалась новая семья. Родился сын Андрюша. Родился совместный творческий союз «Миронова и Менакер».

Ни он, ни она ни разу не пожалели о содеянном. Это был счастливый брак.

Сын Андрей — прелестный ребенок, а в дальнейшем талантливый артист — украшал их жизнь. Видимо, судьбе нужен был именно Андрей, и для этого судьба свела двух людей на гастролях. Если бы Маша Миронова оказалась трусливой и нерешительной, все могло пойти другим путем. Менакер стал бы бегать из семьи, врать тут и там. Во вранье долго не проживешь, любовь бы рассохлась и никакого Андрея, никакого творческого союза. Так что Маша оказалась права. Она всегда была права.

Дачный поселок принадлежал писателям. Чужих туда не принимали.

Миронова и Менакер опоздали со вступлением в кооператив, а может, их не взяли, поэтому они приобрели кусок земли рядом с поселком. Можно сказать, вплотную, но не в самом поселке. Проехать к их дому через нашу территорию было невозможно. К Мироновым надо было подъезжать в объезд через деревню Батаково. Но это не проблема. Какая разница, как подъезжать. Главное — куда приехать.

Дом Мироновых стоял в сосновом бору. Летом весь участок, как ковром, был застлан сосновыми иголками. Сосны — это не ели. Ели — мрачные, тяжелые, не хватает только Бабы-яги. А сосны — прозрачные, с божественным запахом смолы.

Если выйти из калитки — взору открывается солнечная поляна. А в легком отдалении — сосновая аллея. Видимо, ее когда-то высадили. Мачтовые сосны — прямые и гордые — поднимаются высоко в небо. Вдоль аллеи стоят скамейки со спинками. На скамейках гастарбайтеры — дети разных народов: грузины, армяне, белорусы, хохлы — весь Советский Союз, развалившийся после перестройки. Здесь же солдаты, которые проходят службу при санатории ФСБ.

Эта земля и аллея принадлежат санаторию ФСБ (Федеральная служба безопасности). Путевки продаются только членам семей этой закрытой организации.

Отдыхающие тоже бродят по аллее, грызут семечки и плюют на землю.

К солдатам приходят девушки с хутора Ильичевка. Девушки — нарядные, красивые, поскольку человек в цвету всегда красив. И солдаты — тоже в цвету. У них хорошее настроение, они жаждут любви и надеются на легкую добычу.

По аллее гуляют дачники, выгуливают своих собак. Здесь же няньки с детьми. Няньки тоже поглядывают на нестарых рабочих в надежде на взаимное чувство. Воздух напоен флюидами молодости. Жизнь кипит. Ну если не кипит, то подогревается. Буквально Вавилон или, как пела известная группа «Бони М», «Бабилон».

Если просто пройтись по аллее — повышается настроение. Потому что жизнь охватывает и подхватывает. Веселье творится само собой, вырабатывается как кислород из зеленых листьев.

Аллея выводит к реке. Крутой берег. На берегу смотровая площадка. Внизу видна петля реки. Именно на этом месте поэт Михаил Матусовский написал слова: «Речка движется и не движется, вся из лунного серебра».

Присутствие речки, аллеи и «Бабилона» украшает нашу дачную жизнь, как праздничный стол с разнообразными закусками: тут тебе и мясо, и рыба, и селедочка, и разнообразные салаты. Можно не просто утолить голод, а получить удовольствие.

Миронова и Менакер любили сидеть у себя за забором на своей палубе с соснами. Но если им хотелось прогуляться, они выходили за калитку, и в их распоряжении была поляна, гордая аллея, чистая река и прогулочная тропа, которая огибала санаторий. По времени этот прогулочный круг занимал сорок минут. Вполне достаточно для людей среднего возраста. А если хочешь продлить прогулку, идешь два круга. Можно идти медленно, можно быстро. Спорт. А мимо тебя мелькает разнообразие из людей, ландшафта — тоже не последнее дело. Нервная система любит, когда меняется картинка перед глазами.

Мы оказались соседями. От моего дома до «ларька» восемь минут ходьбы. Надо выйти за забор, который отделяет наш поселок от остальных муниципальных земель, свернуть направо, пройти три минуты, и оказываешься перед калиткой Марьи Владимировны.

К тому времени, о котором пойдет речь, Александр Семенович Менакер уже умер. Я его не застала. Видела один раз.

У Андрея Миронова есть роль Ханина в фильме Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин». Ханин — точный образ интеллигенции тридцатых годов, тех, кого в тридцать седьмом году вычистил из общества Сталин. Это были идейные, кристально чистые красивые люди. В этой роли Андрей поразительно похож на Менакера — внешне и внутренне. Он серьезен, глубок и скрыто трагичен. Это моя любимая роль Андрея в кино. Именно по этой роли я поняла сущность Менакера и сущность Андрея. Их сценический комедийный образ совершенно не совпадал с их внутренним наполнением.

Быть и казаться. Казаться можно кем угодно. Хороший артист сыграет все. Но быть… Это совсем другое дело.

Я часто заходила к Марье Владимировне со своим пятилетним внуком Петрушей. Мой внук не просто красив, а гений чистой красоты: глазастый, белокурый, пастушок Лель.

Однажды, чтобы сделать приятное Марье Владимировне, я сказала:

— Петруша похож на вашего Андрея в детстве.

Марья Владимировна развернулась и вылупила на меня свои голубые глаза под щипаными бровями.

— Кто? — с ужасом спросила она. — Этот? — и ткнула пальцем в сторону моего пастушка.

Я поняла, что Петруша в ее глазах — ссохшийся жабенок и смешно, даже неприлично сравнивать его с богоподобным Андрюшей.

Я не обиделась. Это была любовь. Марья Владимировна обожала своего сына до дрожи. Он был ее ВСЁ, как Пушкин для России.

Я любила своего внука примерно так же. И люблю до сих пор. Имею право.

Марья Владимировна говорила: «Человеческая жизнь делится на две половины. Одним удается первая половина, другим — вторая. Мне удалась первая».

Вторая половина жизни Марьи Владимировны — это судьба-катастрофа. В возрасте сорока шести лет умер Андрей. Это случилось на гастролях в Риге, во время спектакля «Женитьба Фигаро». Оказывается, у Андрея в голове была аневризма, о которой он не знал. Аневризма — это патология сосуда, когда он расширяется и утончается, становится как мыльный пузырь. Сейчас аневризму научились распознавать заранее и вовремя удалять, а в те времена об опасности никто не догадывался, и аневризма в голове — как бомба с часовым механизмом.

Марья Владимировна отдыхала в это время на Рижском взморье. Ей позвонили из больницы и мягко сообщили, что Андрею плохо. А ему уже не было ни плохо, ни хорошо. Андрей умер.

Сорок шесть лет — не время для смерти. Человек еще не готов. А тем более Андрей. Он был на вершине своего успеха.

Умер и Александр Семенович Менакер. Это случилось раньше ухода Андрея. Слава богу, что отец не застал смерть сына.

Марья Владимировна осталась одна на самом дне человеческого горя. Я ее навещала. Мы говорили об Андрее. Вернее, она говорила, я слушала. Марья Владимировна обвиняла фильм «Трое в лодке, не считая собаки». Во время съемок Андрей упал с лодки в холодную воду. Марья Владимировна подозревала, что именно оттуда взяла свое начало аневризма: переохлаждение. Это могло быть так и не так. Но человеку свойственно искать причину несчастья, и находить, и пытаться раскрутить в обратную сторону.

У Андрея от первого брака с Екатериной Градовой осталась дочь Маша.

Она унаследовала красоту матери и талант отца.

У Маши родился мальчик, его назвали Андрей, в честь дедушки. Чудесный мальчик с тонким красивым личиком.

Я познакомилась с ним, когда Андрюше было лет пять. Я спросила:

— Как поживаешь?

Он ответил, вздохнув:

— Я влюбляюсь.

Я сочувственно покивала головой:

— В дедушку пошел…

Андрей тоже влюблялся, но у него не было другого выхода. Его добивались самые красивые женщины поколения. Можно понять: молодой, талантливый, знаменитый, обеспеченный.

Марья Владимировна не привечала правнука. Ее раздражал тот факт, что ребенок «незаконный», рожден от чистой любви. Я ее не понимала.

— Да какая вам разница? — удивлялась я. — Это же ваш внук, родная кровь.

Марья Владимировна вскипала, ее щипаные брови вставали торчком. Лицо становилось злым.

Марья Владимировна была человеком своего времени, «из бывших». Барыня, как тургеневская мамаша. Это воспитание вошло в нее, в состав ее крови. Она не могла быть другой. Однако в конце жизни Марья Владимировна завещала Маше свою дачу. Значит, любила ее в глубине души. Кровь — не вода.

Один из громких романов Андрея — актриса Таня Егорова.

Андрей — мужчина ее жизни. Таня чуть не вышла за него замуж и даже ждала ребенка, но… Сначала Таня потеряла ребенка, а потом Андрея.

Марья Владимировна с облегчением перекрестилась. Она не воспринимала Таню. Не любила ее за «низкое происхождение». Таня была бедная, из «простой» семьи, носила дешевую бижутерию, и вся сущность барыни восставала против этого выбора. Марья Владимировна воспринимала эту связь как мезальянс, как если бы молодой барин женился на дворовой девке.

Когда у Тани случился выкидыш, Марья Владимировна сказала: «Бог меня услышал».

Таня Егорова не смогла забыть Андрея и написала книгу «Андрей Миронов и я».

Таня не подозревала в себе литературных способностей, а села писать исключительно для того, чтобы исторгнуть Андрея из подсознания. Это книга-месть.

Таня высказала все, что было в ее душе, не скрывая имен.

На нее обиделся весь театр, но слово не воробей. Вылетит — не поймаешь. А тем более — печатное слово.

Книга тем не менее распродалась молниеносно, у Тани появились слава и деньги — то, о чем она всегда мечтала. Правда, она мечтала о славе актрисы, а слава пришла с неожиданной стороны.

Я прочитала эту книгу. Книга легко читается, и ее успех мне понятен. Сплетническая литература всегда пользуется успехом, но здесь дело не в сплетнях, а в литературных способностях Т ани.

Таня — красивая женщина, талантливый человек, и судьба воздала ей по заслугам. А может, просто случай с книгой вывел Таню на ее истинную тропу. Стезя актрисы была ложной. С этой стези надо было сойти.

После смерти Андрея Таня и Марья Владимировна сблизились. Можно понять. Это были две яркие, талантливые личности, интересные друг другу. Раньше их разъединял Андрей. Они существовали как две соперницы. Каждая тянула к себе предмет своей любви, разрывая бедного Андрея на две части. А сейчас, когда Андрея не стало, их сплотила немеркнущая любовь к ушедшему.

Мертвых забывают быстро. Вспоминают иногда для порядка, вздыхая поверхностно. А для Марьи Владимировны и Тани Андрей был живым. Таня не могла и не хотела его забывать. Он по-прежнему оставался мужчиной ее жизни.

Она не понимала: как можно любить кого-то еще, кроме Андрея. Только с ним может быть так нежно, так интересно.

Марья Владимировна и Таня постоянно говорили о нем, и не надоедало одной говорить, а другой слушать.

В конце концов Таня переехала к Марье Владимировне, своей бывшей врагине, и они стали жить вместе. Марья Владимировна видела, что в Тане застряла частичка любви Андрея. Андрей тоже любил Таню, очень сильно, хотя недолго.

Одиночество Марьи Владимировны было слегка размыто Таниным присутствием. Совсем слегка, но это лучше, чем ничего. Все-таки можно дышать.

Руку помощи протянул Олег Табаков, дай Бог ему здоровья. Он пригласил Марью Владимировну в «Табакерку» и предложил ей главную роль в своем спектакле. Была еще пьеса Злотникова «Уходил старик от старухи» в постановке Райхельгауза.

Современные режиссеры разглядели в Мироновой-клоунессе большую трагическую актрису уровня Фаины Раневской и Анны Маньяни.

Марья Владимировна просверкнула в своем новом амплуа. В ней проклюнулся интерес к жизни. Миронова-актриса вытаскивала прежнюю из болота отчаяния.

Две одинокие женщины, Марья Владимировна и Таня, переставали быть одинокими. Между ними постоянно присутствовал Андрей. Их было трое.

Они стали близкими людьми, как родственники. Обе актрисы, обе красавицы, у обеих Андрей.

Я любила бывать у Марьи Владимировны. С ней было интересно. Марья Владимировна — осколок ушедшего времени, а в прошлом всегда есть что-то значительное, что невозможно восполнить.

В хорошую погоду мы выходили на палубу. Над нами сквозь сосны — купол неба. Мы заряжались от космоса. Замечательное состояние: интересная беседа и «вечная краса равнодушной природы».

Я рассказывала ей последние новости. Какие бывают новости «в свете»: кто с кем разошелся, кто на ком женился, у кого с кем роман и кто помер ненароком.

Когда Марья Владимировна слышала, что с кем-то из ее недругов случались неприятности, она говорила: «Я не смеюсь и не плачу».

Смеяться неприлично, а плакать не хочется.

В холодные дни мы сидели в доме. Дом Марьи Владимировны имел свое лицо. Она любила гжель, и в доме была целая выставка гжели — не случайной, а тщательно подобранной. Любила императорский фарфор и собирала его. На кухне целая стена была посвящена деревянным доскам, расписанным в стиле примитивизма.

Комнаты в доме были маленькие: маленькая спальня, маленькая столовая с роскошным камином — все по принципу: необходимо и достаточно.

Однажды мы сидели перед камином, и по босой стопе Марьи Владимировны пробежал мышонок, величиной с наперсток.

— Ай! — вскрикнула Марья Владимировна. — Кто это? Мышь?

— Маленькая, — успокоила я. — Вот такая… Ребенок…

— Но ведь кто-то его родил?

Я не ответила. Наверное, у мышонка была мама, взрослая мышь. И где-то она есть. И замужем. И возможно, у этого мышонка есть братья и сестры.

— Ненавижу мышей! — Марью Владимировну передернуло.

Я и сама боюсь мышей, не говоря о крысах. Мне отвратителен этот мир разумных существ, живущих параллельно со мной и за мой счет, и на моей территории.

Мне пора было уходить, но жалко оставлять Марью Владимировну с мышами. Она уловила мое сочувствие и решила им воспользоваться.

— Я хочу новую кофточку, — капризно сообщила Марья Владимировна.

— Шерстяную или хлопковую?

— Теплую. Я знаю хороший магазин на улице Горького, возле телеграфа.

Мне предстояла поездка в журнал «Новый мир». Он располагался практически на улице Горького, до телеграфа две остановки.

— Я зайду, посмотрю, — пообещала я.

Сказано — сделано.

Я зашла, посмотрела. Теплая кофта — лохматая, грубая, черная с красным. Это сочетание цветов я называю «смерть коммуниста».

Я бы никогда не надела такую безобразную кофту. Значит, и Марье Владимировне она не нужна. Хоть она и старше меня вдвое, но не старуха. Ни в коем случае. Барыня, привыкшая к дорогим нарядам.

Я вышла из магазина, направилась к метро, шлепая по лужам, и вдруг с ужасом увидела, что я потеряла брошку, которая висела у меня на лацкане пиджака.

Эту брошку мне подарила жена моего швейцарского издателя: золотая подкова с натуральными крошечными жемчужинами. Антиквариат, драгоценность и дар изумительной женщины, которая сама — драгоценность.

Я упала духом. Мне стало невыносимо жаль эту подкову. Я повернулась и пошла обратно, глядя в землю. Начался дождь, он аккомпанировал моему настроению.

Марья Владимировна — звезда и мать звезды. Она привыкла к тому, что толпы поклонников готовы исполнять все ее капризы. Почтут за честь. Вот и я попала в эту толпу и теперь иду под дождем, как бездомная собака. Пиджак превратился в тряпку, брошка потеряна безвозвратно, не хватает простудиться и заболеть.

Я шагала к магазину и смотрела в землю, надеясь неизвестно на что. И вдруг. В это трудно поверить. Это невозможно себе представить: я увидела свою подкову возле магазинного крыльца. Сбоку. Она лежала лицом вниз.

Никто ее не заметил. Никто на нее не наступил. А ведь могло случиться и первое, и второе: и наступили, и подобрали.

Подняла брошь. Ее натуральные жемчужины, выловленные с морского дна, перламутрово светились. Нет большего счастья, чем потерять, потом найти. Начинаешь верить в человечество.

Положила брошь в сумку и галопом помчалась к метро.

Я уже не обижалась на Марью Владимировну. Она пользуется друзьями, и это правильно. А зачем нужны друзья? Вот для этого. Чтобы помогать.

Украшать жизнь. Это прекрасно, что она захотела кофточку. Она так долго ничего не хотела, а сейчас к ней вернулись какие-то желания.

Я завернула в ЦУМ и купила для нее кофту из натурального кашемира. Ониксовый цвет. Это такой цвет, как будто в зелень добавили молока. Непрактично, но очень красиво.

У старых людей большое прошлое и маленькое будущее. Из этого будущего надо вычеркнуть все черное, серое, коричневое. Надо носить ониксовое, небесно-голубое, солнечно-желтое — все цвета радуги. Недаром природа предлагает нам радугу после грибного дождя.

Марья Владимировна умерла. Дачу она завещала своей единственной внучке Маше. Маша стала появляться в поселке — высокая, стройная, точеная. Не копия Андрея, но видно, что его дочь.

Маше эта дача была не нужна. Она слишком маленькая, тесная. У ее мамы (актрисы Градовой) была своя дача — большая, просторная, хоть в футбол играй.

Я мечтала купить мироновский дом. Для себя. Свою дачу оставить дочери с ее семьей. А жить отдельно, автономно. Я не люблю совместного проживания, даже с детьми.

Я спросила у Маши: не хочет ли она продать дом Марьи Владимировны? Маша задумалась. Она стояла, грызла ноготь и размышляла. Взвешивала все «за» и «против».

Дача за поселком ценилась ниже. Дом — маленький, земля муниципальная, относится к лесничеству. Подъезд к дому — неудобный. Мироновский дом в разы дешевле, чем писательские дачи. Для меня это были плюсы, а для Маши — минусы. Я видела, что она колеблется, и не стала нажимать. Пусть дойдет сама. Тогда нам будет легче договориться.

Оставлять дачу бесхозной не хотелось. Могли залезть и обокрасть. А залезать было кому: бомжи, солдаты, просто джентльмены удачи. Забирались, жили, и спали, и распивали бутыли. Если бы Марья Владимировна могла это видеть, перевернулась бы в гробу.

Было решено: сдать дачу, а там будет видно.

В нашем поселке мелькала сладкая парочка: бабушка и внучек. Баба Валя и внук Максим.

Баба Валя снимала часть дачи у моих соседей, но ей хотелось снять отдельное помещение. Без хозяев.

Я свела их с Машей. Маша и баба Валя быстро договорились о цене. Меня поразила смехотворная сумма, на которую Маша беспечно согласилась. Я поняла, что баба Валя — ушлая, а Маша — непрактичная.

Баба Валя переехала в мироновскую дачу и затеяла ремонт за свой счет, обновила мебель, сменила сантехнику. Стало ясно, что она собирается обосноваться надолго.

Я обеспокоенно спрашивала:

— Ты собираешься купить?

— Как я могу купить, если Маша не продает? Зачем ей продавать? Дача стоит, есть не просит. Недвижимость — она и есть недвижимость. Стоит и не движется. И никуда не денется.

Я успокаивалась. Дом — не машина, его не угонят…

Бабушка и внучек были не бесхозные. Я время от времени видела родителей Максима — молодую пару, внезапно разбогатевшую во время перестройки. Тогда было много таких счастливчиков. Существует французское слово «нувориш» — это значит новый богач. Сын бабы Вали по имени Виталий относился к этому новому классу.

Нувориши мягко презирали творческую интеллигенцию, но в лицо не плевали. И за это спасибо. Деньги стали мерилом счастья. Много денег — много счастья. Однако есть вещи, которые за деньги не купишь: дети, любовь, здоровье — короче, главное.

Баба Валя стала моей соседкой. Она пообещала Маше ничего не трогать, не ломать и не менять. Сохранять дом в первозданном виде.

Тане Егоровой пришла пора съезжать с дачи. Это совпадало с ее планами. Она не хотела оставаться без Марьи Владимировны в пустом доме на выселках.

Таня взяла себе на память маленький медный чайник, который она когда-то подарила Андрею. Это была память о золотых временах, о любви, которая оказалась единственной на всю жизнь. А сейчас этот чайничек стоял на полочке, никому не нужный, и чужие равнодушные глаза обходили его стороной. Больше Таня не взяла ничего, хотя вокруг стоял императорский фарфор. Марья Владимировна знала, что собирать.

Я пошла проводить Таню до автобуса. Был ясный день. Мы шли в сторону камвольной фабрики, потом через мостик.

Кончился большой период в Таниной жизни. Начинался другой, неизвестно какой. Таня шла в незнаемое.

Забегая вперед, надо сказать: ее новая полоса оказалась плодородной. Книга принесла ей деньги, успех, а в довершение появился воздыхатель с серьезными намерениями. Не такой статусный, как Андрей, но лучше, чем ничего. Только что была пустыня: бедность, одиночество, унижение. И вдруг — все сразу в полном объеме. Такое впечатление, что ей помогли сверху. Но кто? Андрей? Марья Владимировна? Скорее всего, она, потому что Андрей забыл Таню еще при его жизни.

Баба Валя была молодая для бабушки: пятьдесят два года. Внешность у нее была не современная, но привлекательная: этакая Одарка из гоголевского хутора близ Диканьки. Головка будто лакированная, все волосы назад, собраны в пучок. И черные южные глаза, стреляющие огнями. Веселая, смешливая, с холмистым задом, который ей шел. Она призывала меня перекраситься в блондинку. При этом говорила:

— Мы будем преступно хорошеть.

Я краситься не стала. В светлых волосах я похожа на Деда Мороза.

Мы много времени проводили вместе. Нельзя сказать, что мы дружили. Скорее дружили наши внуки, но мне было легко и бездумно в ее обществе.

Баба Валя наняла рабочих, и они поставили новый дорогой забор.

— Ты собираешься купить дачу? — снова заподозрила я.

— Да не будет она продавать! Маша хочет сохранить дачу как музей своего отца. И правильно. Не у каждого такой отец.

Андрей умер в сорок шесть лет. Он не дожил до своей старости и остался в людской памяти молодым и красивым. Как Гагарин. Как Кеннеди. Как Че Гевара. Эта ранняя смерть создает ореол мученика и вызывает дополнительную любовь и поклонение.

Я понимала Машу и не приставала с вопросами, поскольку это было неделикатно.

Прошел год.

В одно прекрасное утро в мою калитку позвонили. Я открыла и увидела бабу Валю. Она держала в руках кулек с халвой. Под мышкой у нее была какая-то папка.

— Привет! — поздоровалась я. — Что-нибудь случилось?

— Ага. Я купила мироновскую дачу и оформила в собственность. Пойдем, выпьем чаю. Отметим.

Значит, халва предназначалась к чаю. Это был подарок мне за удачную сделку, поскольку я стояла у истоков: познакомила бабу Валю с Машей. Баба Валя постоянно повторяла, что Маша дом не продает, и усыпила мою бдительность, запустив «дезу». Так на шпионском языке называется дезинформация. В результате конкурент был устранен, дом от меня ушел. Ушла моя мечта.

Причина — моя доверчивость. А Валентина — баба тертая. В молодости она работала администратором в гостинице. Хорошо разбиралась в людях, и во мне разобралась. Она стояла передо мной с кульком копеечной халвы. Хоть бы шоколад купила. Мне захотелось сказать: «Пошла вон», но я сказала:

— Проходи.

Мы прошли в столовую. Я поставила чайник. Валентина сидела у меня два часа и за все это время я не сказала ни слова. Я не могла говорить. Я погрузилась в ступор. Меня накрыла депрессия. Как могло случиться, что я отдала свою мечту? Вернее, у меня ее увели из-под носа, меня обыграли.

Депрессия набирала силу. Я рисковала провалиться в нее с головой и утонуть. Но мне помогла моя подруга Людка.

Людка выслушала мою историю и сказала не задумываясь:

— Не нужна тебе эта дача. Ты отдала бы за нее все свои деньги с кошельком, а потом приехала бы на базар, стояла и думала: купить тебе яблоко или нет?

Я тупо смотрела на Людку.

— Помнишь, как говорил Буратино? «Надо иметь денежки за щекой». А ты бы отдала все свои сбережения. А на что жить? Что есть? Грызла бы угол дачи? Благодари Бога, что он тебя оградил от этой ошибки. И Вальку благодари. Она — твой ангел-хранитель.

— Валька меня кинула, — обиженно напомнила я.

— И очень хорошо. Зачем тебе две дачи?

— Вложение денег, — объяснила я.

— Вкладывать надо лишние деньги, а не последние деньги. Тоже мне, бизнесмен…

Я почувствовала, как я выплываю из депрессии.

На дворе стоял май месяц. В это время года я обычно собираю листву, чищу участок. Я помнила, что у Марьи Владимировны были замечательные грабли — цепкие и прочные.

Я зашла в ее двор, открыла сарай и взяла грабли.

Я чистила участок и думала: «Вернуть грабли или необязательно?» Кому возвращать, спрашивается? Вальке? Обойдется. Она мне больше должна.

Днем мне позвонила дочь и сказала, что она сломала палец на ноге.

Я организовала ей врача. По телефону. После этого я взяла грабли, отнесла их обратно и поставила в сарай на прежнее место. Я была уверена: Марье Владимировне не понравилось, что я претендую на ее добро. И она дала мне знать. Перелом пальца — ее работа. Казалось бы, глупость. Но не глупость. Живые и мертвые связаны между собой. Как пел Высоцкий, «наши мертвые нас не оставят в беде». И наоборот: проучат, если им что-то не понравится.

Баба Валя обещала Маше не трогать мироновский «ларек». Оставить родовое гнездо в первозданном виде. А если решит поставить новый дом, то сделает фундамент на другом конце участка. Места хватит, участок большой.

Баба Валя поклялась своим здоровьем и здоровьем всех родственников. Однако через неделю пришел бульдозер и сбрил «ларек» до основания. Затем пришла другая техника и вывезла строительный мусор.

На месте старого дома начала работать финская фирма «Хонка». Был подготовлен проект деревянного дома. Завезли брус и сложили двухэтажный дом невиданной красоты и дороговизны. Абсолютно миллионерский.

Я не успела глазом моргнуть, а дом уже стоял и как будто насмехался над старой «собачьей будкой».

Дело в том, что сын бабы Вали по имени Виталий — из бывших комсомольских работников. Они и тогда ловко встроились в систему, и сейчас оказались в нужное время в нужном месте.

Баба Валя не приглашала меня в новый дом, боялась, что я умру от зависти. Да я и не стремилась. В моих глазах баба Валя была клятвопреступницей. Дала клятву не трогать старый дом и цинично нарушила. И меня обвела вокруг пальца.

Мне было жаль старого дома. Пусть «ларек», но он был намоленный, как маленькая церковь. Там застряло время, мысль и молодость талантливых людей. А что застряло в финском доме? Деньги и опять деньги.

Марьи Владимировны больше нет. И Эльдара Рязанова нет.

Однажды Рязанов шел по дороге, сильно припадая на правую ногу. Я поздоровалась:

— Здравствуйте…

— Заметно? — спросил Рязанов.

— Что? — притворилась я.

Я прекрасно понимала, о чем он спрашивает, но сделала вид, что не понимаю.

— То, что я хромаю, — объяснил Рязанов.

— Разве? А на какую ногу?

— На правую. Колено болит. Нет сил терпеть.

— А вы поменяйте сустав. Сейчас это хорошо делают, — посоветовала я.

— Ну нет, — отказался Эльдар. — Доживу с тем, что есть. На пятнадцать лет моего колена еще хватит.

Я посчитала в уме. Рязанову восемьдесят. Значит, он собирается жить до девяносто пяти.

Я вернулась домой и сказала мужу:

— Рязанов собирается жить до девяносто пяти лет.

— И доживет, — сказал муж.

Но не дожил. Умер в восемьдесят восемь. Тоже неплохо.

Мне его не хватает. Такое впечатление, что в натянутом полотне жизни сделали дыру. Величиной с кулак. Пробили кулаком дыру. Сталин говорил: «Незаменимых нет». Есть. Каждый незаменим, а особенно талантливые люди.

Чем дальше я живу, тем больше дыр. Хочется достать из пустоты дорогих людей и встать перед ними на колени. Они были необходимы в свое время и остались нужны теперь, даже когда их нет.

Санаторий ФСБ обнесли бетонным забором. Сделали территорию приватной. Сюда больше никто не должен заходить.

Все кончилось тем, что санаторий закрыли. Отдыхающие не ездят. Тропинка вдоль реки заросла лопухами и высокой травой. Река покрылась зеленой ряской. Территория пуста, как после Чернобыля. Ходит один-единственный капитан, следит за порядком. А за кем следить? На территории нет даже собак. А раньше был «Бабилон», полный любви и радостных возгласов.

Хорошо, что Марья Владимировна не дожила до этих преобразований. Раньше она выходила из своей калитки, и ее встречала круглая солнечная поляна, а в отдалении красавица-аллея, пестрая от людей. И даже сюда доносился дух сосновой смолы. А сейчас, если выйти за калитку, — узкая раздолбанная дорога и сразу сплошной забор из бетонных блоков, похожих на гигантские вафли. Буквально ГУЛАГ.

Финский дом стоит себе, омываемый дождями и обвеваемый ветрами. В нем никто не живет, потому что молодые разорились и, кажется, разошлись.

Дом выставлен на продажу, но его никто не покупает из-за высокой цены. Сейчас вообще ничего нельзя продать. Иностранцы не хотят вкладывать в нашу страну большие деньги. Выжидают.

Баба Валя время от времени приезжает в контору, платит за газ. Живешь — не живешь, а дом надо отапливать, иначе он отсыреет, полы провалятся.

Газ подорожал, и дом сосет большие деньги.

Баба Валя заходит ко мне, и мы традиционно пьем чай. А Марья Владимировна смотрит на нас сверху, улыбаясь еле заметно, как Джоконда. Возможно, думает: я не смеюсь и не плачу… Смеяться неприлично, а плакать не хочется…

Стрелка

Мой внук Павлуша проводил каждое лето у меня на даче.

Нет ничего и никого прекраснее, чем десятилетний мальчик: совершенство линий, безгрешные мысли, голос, как серебряный колокольчик, — буквально ангел. Я любила его, как никого и никогда. Я дарила ему ту наивную нерассуждающую любовь, которая бывает только между кровными родственниками. Слово «дарить» — не точное. Правильнее сказать: окунала в любовь, как в бочку с водой, с головой. Он захлебывался в моей нежности и вседозволенности. Ему все разрешалось.

Моя дача располагалась в элитном поселке, где жили исключительно ВИП-персоны и их родственники.

За забором нашего поселка в некотором отдалении располагался детский санаторий. Для обслуги был построен длинный барак, однако не деревянный, а кирпичный, по-своему комфортабельный.

В бараке жил обслуживающий персонал: электрики, водопроводчики со своими женами — официантками, поварихами и их детьми.

У детей было свое футбольное поле, волейбольная сетка — много чего.

Мой Павлуша нашел себе за забором друзей. Их звали: Веля — производное от фамилии Величко, Баран — от фамилии Баранов и Тончик — полное имя Антон. (Павлушу звали Ерема — производное от фамилии Еремин.)

Это были мальчики, которые росли без родительского присмотра, их воспитанием никто не занимался. Как получалось, так и получалось. С ними Павлуше было весело.

Долгое время все были на равных, обходились без лидера. Мой Павлуша имел дополнительный авторитет за счет своего отца — киноартиста Еремина. Отец снимался во многих сериалах и был узнаваем в лицо. Однако отец Тончика (директор санатория) вдруг неожиданно попер вверх, и его назначили главой близлежащего городка.

В детском сообществе все были равны: Веля, Баран, Ерема и Тончик. Но в связи со взлетом папаши Тончик как бы выдвинулся вперед, и Баран стал перед ним заискивать. Он приносил из дома коржики и угощал Тончика, тогда как другим не давал. Бабушка Барана работала в санатории поварихой и таскала из столовой продукты питания, так что коржиков хватило бы на всех. Но Баран демонстративно выделял Тончика. Павлушу это раздражало. И однажды он толкнул Тончика в лужу. Довольно немотивируемо. Ни с того ни с сего. Все захохотали. Тончик вроде бы не обиделся. Но затаился. И как-то осенью, в середине сентября, подошел к Павлуше и вызвал его на стрелку.

Это были девяностые годы, стрелки были популярны — правда, среди бандитов. Но бандиты вылезли из подполья и стали чуть ли не официальной прослойкой общества, как рабочие или крестьяне.

Страна качалась и расползалась во все стороны, тогда как бандиты объединились и сплотились. У них были свои законы, которые назывались «понятия». Бандиты жили «по понятиям», в этом была своя справедливость и свой порядок. На фоне общего хаоса, на фоне продажных судов бандиты выигрывали. Они пробрались даже в правительство, продавливали нужные им законы, садились за один стол с интеллигенцией. Знаменитые певцы приходили к ним на праздники, пели и ублажали, практически обслуживали. За деньги, разумеется. За деньги можно было купить все и всех.

Я помню, как пришла в ЦДЛ (Центральный дом литераторов). Раньше туда посторонних не пускали. На дверях стоял специальный человек, который строго проверял членские билеты, отсеивал писателей от не-писателей. И если попадался «не», гнал каленой метлой. Никто не мог просочиться в благородную элитарную писательскую среду. И вдруг… В один из дней я пришла в ЦДЛ — нарядная и успешная, но на меня нуль внимания. Дубовый зал забит братками в малиновых пиджаках и их подругами на высоких шпильках. Было непонятно, как можно передвигаться в таких туфлях, если только на цыпочках, как балерина на пуантах. Но красота дороже.

Молодость и доступность — вот что имело значение. А такие достоинства, как талант, служение отечеству, продвижение культуры в массы. Это вы о чем? Даже смешно слушать. Кому нужен твой талант? Его не положишь на бутерброд. В него не засунешь свой пенис. А тогда зачем? Ценилось только то, что можно употребить: съесть, выпить, почувствовать.

Началась эмиграция. Интеллигенция не понимала, как тут жить и что будет дальше.

Я тоже не понимала, но у меня не было вариантов. Я работаю со словом и могу жить только в своей языковой среде. Я могу существовать только в русском языке. Все остальное — нереально. «Без языка человек теряет восемьдесят процентов своей индивидуальности» (Довлатов). Лично я теряю девяносто девять процентов своей индивидуальности. Что остается?

Однако вернемся к внуку.

Павлуша пришел домой с прогулки неожиданно тихий и сел на стул.

— В чем дело? — забеспокоилась я.

— Меня Тончик вызвал на стрелку.

Я знала, что такое стрелка. Это все знали.

— Когда?

— Сегодня. В пять часов вечера.

— Ты боишься? — спросила я.

Павлуша промолчал. Боялся. Он сидел понурившись. Мой бедный ангел. Но ведь и царские офицеры боялись дуэли. На кону — жизнь. Мыслимое дело…

Подростки будут выяснять, кто прав, кто виноват, и нередко эта разборка кончается дракой. Набьют морду моему Павлуше. Сунут кулаком в нос. А лицо — это очень больно. Кулаком в нос — искры из глаз. Могут пырнуть ножом. В живот. Что им стоит? Мальчишки — дети, а дети свободны. У них нет никаких границ. Беспредельщики.

Я должна его защитить. Но как? Не пойду же я на стрелку. И что я сделаю, если они начнут избивать Павлушу, а он визжать, как кролик? Я могу только возопить: «Мальчики, не надо!» Плевали они на меня.

Я тут же метнулась к телефону и набрала своего зятя Андрея. Я больше всего боялась, что Андрей отвертится, скажет, что занят.

Он действительно был занят. Он не мог покинуть съемочную площадку. Но Андрей не стал отпрашиваться, просто повернулся и пошел вон из павильона. Одно дело — трудовая дисциплина, другое — угроза жизни единственного ребенка.

Андрей примчался через час. Это ровно столько, сколько требуется, чтобы доехать от киностудии до дачи.

Первым делом я стала кормить Андрея. Он всегда был голодный. Видимо, его организм еще рос и требовал горючего. Я любила смотреть, как он ест. Он поглощал пищу вдохновенно, склоняя голову то к одному плечу, то к другому.

Понурый Павлуша сидел рядом.

— А ты можешь не ходить на свою стрелку? — спросила я.

— Нет, — ответил Павлуша.

— Тебя покалечат.

— Лучше быть калекой, чем трусом, — сказал Андрей.

— Глупости, — сказала я. — Гораздо лучше быть трусом, чем калекой. Калека — это надолго.

— А как же кодекс чести? — возразил Андрей. — Мужчина должен иметь кодекс чести.

«Воспитатель нашелся», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

Андрей повернулся к сыну:

— А зачем ты его толкал в лужу?

— Не знаю.

— Ну все-таки. Какая-то причина была?

— Захотелось.

— Если каждый будет делать то, что ему хочется, мир перестанет существовать.

Павлуша молчал. Для него это было слишком сложно.

— Понял? — проверил Андрей.

Павлуша не ответил. Сжался.

— Отстань от него, — попросила я зятя.

До стрелки оставалось двадцать минут. За Павлушей зашел Баран, его секундант.

Павлуша поднялся из-за стола, и они отправились на место встречи, то есть на мост.

Андрей пошел следом, но старался быть невидимым. Мальчики шли по тропинке вдоль реки, а Андрей продирался сквозь кусты, пригибаясь для маскировки.

Вот и мост — место дуэли. Павлуша с Бараном пошли по мосту. С другой стороны к ним шествовал Тончик, за его спиной маячили два рослых секунданта лет по шестнадцать.

Андрей стоял за кустом и с ужасом наблюдал.

Мальчики приблизились друг к другу. Начался какой-то диалог, которого Андрей не слышал. Следовало ждать, но Андрей ждать не мог. Эти амбалы могли легко скинуть Павлушу в реку, а из Барана защитник — нуль.

Мой зять Андрей — творческий и нервный парень. И не только. Он еще был хамоватый и психованный. Практически псих. Я понимала, что нервный слой — это та питательная среда, из которой он черпает свой актерский талант, поэтому я прощала ему хамство и грубость, которые очень неприятны в повседневной жизни.

Андрей вылетел на мост, подскочил к Тончику.

— Ты кто? — спросил Андрей с заметным хамским оттенком.

— Антон Афонин, — спокойно ответил Тончик. — А что?

Он совершенно не боялся взрослого человека, при этом артиста, известного всей стране.

— Ты где живешь? В нашем поселке?

— Нет, — ответил Тончик. — Я живу на пустыре.

— Вот и сиди на пустыре. Понял? Знай свое место и не лезь, куда не зовут.

— А я не лезу, — ответил Тончик. — Это он к нам пришел.

— Это правда? — Андрей повернулся к Павлуше.

Тот молчал, глядя вниз в доски моста.

— Что это тебя понесло по огородам? Что у тебя общего с этой низовкой? Чему ты можешь у них научиться? Матерным словам?

Павлуша не отвечал. Ему было стыдно за отца.

Дальше из Андрея полез псих. Он себя не контролировал. Он унижал Тончика, вытаращив глаза и брызгая слюной.

Тончик с легкой насмешкой глядел на папашу своего друга. Он презирал Павлушу за трусость (привел взрослого), и Андрея он тоже презирал за ту же самую трусость. Андрей боялся, поэтому он визжал, как подрезанная свинья, вместо того чтобы разговаривать, как нормальный человек. Настоящие бандиты ведут себя более корректно.

Тончик перевел глаза на Павлушу и сказал:

— В следующий раз бабушку приведи.

Повернулся и пошел по мосту в противоположную сторону.

Павлуша с Бараном вернулись на дачу.

Андрей задержался у своей машины. Он решил ее вымыть. Раз уж приехал, почему бы не воспользоваться случаем? Андрей стал носить ведра воды к машине.

Мальчики сидели во дворе, подавленные. Павлуша был просто убит.

Я подошла к ним и спросила у Барана:

— Андрей нормально разговаривал?

— Не-е-ет, — протянул Баран.

Даже ребенку было понятно, что Андрей превысил свои полномочия и выступил не как представитель творческой интеллигенции, а как законченное хамло. Странно, что его не побили. Могли бы и навалять.

Было ясно, что Павлуше теперь за забор не выйти. Его отторгнут, и не исключено — изобьют. Но самое тяжелое — то, что Павлуша потеряет друзей.

А он их любил. Ему с ними было интересно. Внутрипоселковые друзья тоже имели место быть, но те, кто за забором, незаменимы.

Тончик был генератор идей. Он придумывал такие веселые, рискованные игры, что в груди за ребрами пробегал холодок.

Павлуша теперь вынужден был оставаться в поселке, и более того, он боялся выходить даже за свой забор: подкараулят и отметелят. Значит, его компания: бабушка, собака и кот. Родители приезжали только на выходные. Они всегда были заняты и, даже приехав на дачу, все время говорили с кем-то по телефону. Павлуша их не интересовал, был бы жив, здоров и накормлен. А если жив и здоров — поди прочь, не крутись под ногами и не задавай глупых вопросов.

Я поняла: проблемы не кончились. Стрелка — позади, но впереди холодная война между моим внуком и компанией Тончика. Как Америка и Россия. Но Америка далеко, через океан. А компания Тончика — за забором, и Павлушу к ним тянет.

Я набрала телефон некоего Сереги. Серега работал распорядителем по порядку. То есть: поддерживает порядок во вверенном ему участке, следит, чтобы не было посторонних. При этом имеет погоны капитана, человек с опытом. Таких страна ценит и не бросает на произвол судьбы. Пристраивает к санаториям и прочим хлебным местам.

Я позвонила Сереге и спросила:

— Ты Тончика Афонина знаешь?

— Само собой, — отозвался Серега.

— Тончик вызвал моего внука на стрелку, — сообщила я без тени юмора.

— За что? — спросил Серега тоже без тени юмора.

— Павлуша толкнул Тончика в лужу.

— Когда?

— Прошлой весной.

— Почему?

— Захотелось.

— Понятно… И что?

— Мой зять пошел на стрелку и обхамил Тончика. Все испортил и усугубил. И теперь я боюсь, что компания Тончика изобьет моего Павлушу. И вообще Павлуша не сможет выйти за ворота.

— Понятно, — отозвался Серега. — Не волнуйтесь. Я все улажу.

— А как вы уладите?

От волнения я перешла на «вы», хотя Серега был в возрасте моего зятя.

— Дело в том, что я играю с ними в футбол. С Тончиком и его командой.

— Вы играете в футбол? — удивилась я.

— Они играют, а я руковожу. Я у них вроде пахана. Так что не волнуйтесь, все будет в порядке. Пусть ваш внук ничего не боится.

— Боже… — выдохнула я. — Вы меня спасли.

Через пару дней Павлуша гонял со всеми в футбол и делал успехи. Тончик — нападающий, Баран — на воротах, Веля — судья.

У детей короткая память на обиду. Солнце над их головами только взошло и медленно двигалось к своему зениту. Впереди их ждала юность, молодость и вечная весна.

Наш дачный поселок имел два конца. Один конец граничил с санаторием, а другой уходил в великолепный смешанный лес. В глубине леса — река, не широкая, можно легко переплыть, но чистая, стучит по камешкам. Может быть, это не река, а широкий ручей. Не знаю. Дачники ходили в лес, замирали от сумрачной красоты высоких мощных елей, отдыхали на берегу реки, которая текла неспешно, как жизнь.

Однажды в этот райский угол забрели чеченцы. Не боевики, ни в коем случае. Просто в Москве довольно большая чеченская диаспора, и они тоже хотят хорошо жить.

Чеченцы решили выкупить этот кусок земли и построить себе дома, или, выражаясь современно, — «коттеджи».

Чеченцы разузнали, от кого это зависит, кто является начальником здешних земель. Начальником оказался Афонин-старший. Отец Тончика. Его звали Александр. В семидесятые годы было модно имя Александр. Всех мальчиков поголовно называли Александрами. Но в девяностые годы в моду вошли имена Максим, Денис. Мода существует на все, и на имена в том числе.

Александр Афонин был белокурый и голубоглазый, как Алеша Попович с картины «Три богатыря». Чеченцам он понравился с первого взгляда. Они объяснили причину своего визита. Попросили продать кусок леса с рекой.

— Не могу, — ответил Александр. — Не имею права. Эта земля находится в федеральной собственности. На юридическом языке это называется «ничтожная сделка».

— Два миллиона, — коротко сказали посланцы гор, переместившиеся в Москву.

Александр поперхнулся и задумался. Он искал ходы: как обойти закон — и конечно же нашел. Это было время, когда было разрешено то, что не запрещено.

Два миллиона американской валюты поступили на счет Александра Афонина. Он их немедленно переправил во Францию, в банк «Сосьете женераль». Подальше от Москвы, чтобы было не найти.

Александр не жадный, но у него была семья — трое детей и беспомощная жена. Он хотел их обеспечить на всякий случай. И себя он тоже хотел обеспечить. Впереди, как у каждого человека, маячила пенсия, и встречать ее без копейки весьма безответственно и просто глупо. Век чиновника короток. Надо пользоваться моментом.

Афонин дал чеченцам зеленый свет. Чеченцы тут же обнесли забором свою территорию. Забор был из сетки, но добротный. Через него не пролезешь и не перепрыгнешь.

В один прекрасный день дачники отправились на прогулку и застыли в недоумении: поперек привычной тропы стоял высокий хамский забор, который отбирал кусок леса и реки. Да что там говорить: почти весь лес и половину реки.

Дачники взвыли и кинулись к Эльдару Рязанову. Его дом непосредственно соседствовал с лесом, имел зеленое преимущество. До леса не надо было долго идти. Вышел из дома и — в лесу, гуляй с собакой. А теперь к поселку примыкало новое поселение. Чеченцы, как известно, народ воинственный. Связываться с ними — себе дороже. К тому же начнется стройка, грохот, грязь. Надо бежать с этого места, продавать свои дачи, уносить ноги. И есть второй вариант: запретить законными средствами. Через суд.

Подали в суд. Интересы поселка представлял Рязанов. Он был относительно молод, полон сил, его распирала потребность справедливости, и собственные интересы играли не последнюю роль.

Рязанов пошел вперед как танк. Сделка была признана ничтожной и недействительной. Чеченцам отказали в самой категоричной форме, подкрепленной документами. Дачники в тот же день, а может, на следующий снесли забор. Выдернули железные столбы и скатали сетку в рулоны. Для этой цели были приглашены таджики. Последнее время по поселку стали ходить черноглазые смуглые вежливые юноши. Они здоровались, время от времени молились, при этом прятали в карманах наркоту.

Сетку убрали. Железные столбы выдернули и сложили в аккуратную горку. Все оставалось как прежде: нетронутый лес, безмятежная речка. Чеченцы пришли к Афонину в том же составе: три человека, одетые по-европейски. Говорили без акцента, на хорошем русском языке. Они сказали: «Верни деньги» — коротко и ясно.

— Это Рязанов затеял суд. С ним и бодайтесь, — ответил Афонин.

— Деньги давали тебе, а не Рязанову, — возразили ходоки.

— Ну не знаю… — неопределенно ответил Афонин.

— А мы знаем, — сказали чеченцы. Повернулись и ушли.

Это была угроза. Афонин понимал: ему предоставлен выбор — деньги или смерть. Очень не хотелось вытаскивать деньги из французского банка «Сосьете женераль». Деньги были нужны сыновьям на обучение, родителям на лечение, себе на старость.

Отцу требовалась операция на сердце. Такие операции хорошо делали в Германии. У нас в России тоже делали, но не умели выхаживать. Реабилитация — нуль. Результат — гроб. Да и гробы воровали из могил, если хороший, дорогой.

На свою страну надежды нет. А на чужую страну нужны деньги, и немалые. Два миллиона от чеченцев были очень кстати.

Афонин ходил несколько дней с плохим настроением. Потом немножко успокоился. Вряд ли эти люди в хороших костюмах и с хорошим русским языком решатся убить живого человека, тем более такого симпатичного, как Александр Афонин.

Афонин ждал неизвестно чего и надеялся на то, что все рассосется само собой. Человеку свойственно верить в лучшее.

Двое молодых парней в черных шапочках, надвинутых на брови, шли по пустырю, который упирался в забор.

Последние полгода Александр Афонин жил в новом доме, который он построил на границе санатория. Его дом лицом смотрел на липовый парк, а спиной выходил на пустырь. Дом отличался от соседних блочных строений, в которых жили простые граждане, к номенклатуре не относящиеся. Афонин создавал эти апартаменты специально для себя и своего окружения.

Первый этаж — гостевой, для друзей и дальних родственников, которые приезжали с Урала. Второй этаж — его личные покои. Третий этаж — для семьи. Роскошь, удобство, буквально Голливуд.

В подвале дома размещались подсобные помещения: котельная, прачечная. Окна на уровне с землей плюс электрическое освещение.

Жена Афонина считалась счастливой женщиной. Кто еще так живет?

Никто. Но она вела себя скромно, не выпячивала свои завоевания, а потому не раздражала окружающих.

Парней в шапочках дом не интересовал. Их интересовал подвал. В подвал вела пологая лестница и дверь. Дверь была заперта, что естественно, но не существует неприступных замков. Все открывается правильными отмычками. У парней был набор отмычек и крепкие нервы.

Они легко справились с препятствием и вошли в подвал. Достали ружье с оптическим прицелом, вырезали стекло в узком окне и стали ждать. Хотели закурить, но передумали. Решили не отвлекаться. Сосредоточились.

Афонин вышел ровно в половине девятого утра. Он всегда выходил в это время, садился в машину и отправлялся на работу. Так всегда, так и сегодня.

Афонин подошел к машине.

Один из парней, тот, что пониже, нажал на курок. Афонин упал. Всё. Дело было сделано. Заказ выполнен.

Двое парней не торопясь зачехлили ружье и убрались из подвала так же, как и вошли. Через дверь. Плотно прикрыли за собой, чтобы щель не бросалась в глаза.

Оказались на пустыре. Их никто не видел, поскольку время раннее и место пустынное. Они вышли на дорогу, ведущую в соседнюю деревню. Сняли шапочки, сунули в карман куртки. Ветер шевелил волосы, обдувал лицо. Было хорошо.

Справа — заросший пруд, в нем дружным хором квакали лягушки. Размножались. Слева — церковь. Ее долго достраивали, расширяли помещение. Теперь там просторно. Идут службы. Собираются, как правило, старухи, которые верят в Бога. Молодые верят в себя, поскольку есть силы.

Вечером по телевизору объявили об убийстве государственного чиновника и показали его портрет крупным планом.

Я замерла возле телевизора. Афонин спокойно смотрел, чуть-чуть укоризненно, как будто говорил: «Эх вы…»

И в самом деле: что такое деньги? Гора бумаги. А здесь — целая человеческая жизнь, данная Богом. Деньги можно заработать, а жизнь повторить нельзя.

Афонин смотрел с экрана — молодой, в расцвете сил. Где-то за тридевять земель лежали его деньги, за которые он заплатил жизнью.

Время катилось вперед. Девяностые годы получили название «лихие». Они ушли в прошлое вместе со стрелками, бандитскими разборками, малиновыми пиджаками, вместе с тяжело пьющим президентом.

Сейчас другой президент и другое время.

Павлуша вырос. На даче не появляется. Я его редко вижу, но продолжаю любить в нем того, маленького и писклявого.

Тончик тоже вырос. Продолжает жить в кирпичном доме. Почему бы и нет?

Я иногда вижу его в липовом парке. Мы встречаемся глазами. Тончик смотрит смело, чуть улыбаясь. Потом здоровается:

— Здравствуйте.

Я отвечаю:

— Добрый день, — и иду дальше.

Оборачиваюсь и провожаю его глазами. Рассматриваю. Тончик похож на отца, но выше ростом и более породистый, если можно так сказать о человеке. Роскошный Тончик. Он никуда не уехал. Остался в своей стране. И правильно сделал. Будет улучшать генофонд.

Тончик тоже оборачивается, вероятно, чувствует мой взгляд.

Подстава

Вечер. Дорога. «Мерседес».

В «мерседесе» за рулем — предприниматель Михаил, довольно молодой и вполне симпатичный.

Михаил нажимает кнопку приемника. Машина наполняется ритмичной музыкой. Поют цыгане — хорошо, бездумно.

Вдруг музыку прорезает телефонный звонок. Михаил выключает приемник, подносит к уху мобильный телефон:

— Да! Это ты, Коваленко?

— Это я, — отзывается Коваленко. — Спросите, зачем я звоню.

— А мне и спрашивать нечего, денег хочешь на халяву.

— Почему на халяву? Наши деньги честно заработаны. Объект окончен.

Нам надо ехать домой. Нас семьи ждут.

— Так езжайте. Кто вас держит?

— Мы приехали в Москву на заработки. Мы хотим получить свои деньги. А вы нас кидаете.

— У меня сейчас нет. Товар застрял на таможне. Что, нельзя подождать?

— Сколько же можно ждать? Мы так не договаривались.

— Будут деньги, я сам тебя найду. Не звони мне больше!

Михаил бросает трубку. Включает цыган, но настроение испорчено. Едет злой.

Машина подъезжает к дорогому дому.

Михаил поднимается на лифте. Входит в свою квартиру.

Домработница Зина помогает ему раздеться. Осторожно спрашивает:

— Михаил Алексеич, вы не могли бы мне дать зарплату? Мне надо кредит погасить в банке, а вы уже два месяца не платите.

Михаил злобно разворачивается:

— Вы что, сговорились? Всем надо деньги, деньги… Я вам что, нефтяная скважина, которую вы качаете?

— Какая скважина? Я свою зарплату прошу. Я и так у вас за копейки работаю без выходных.

— Ты уволена! Ищи другого хозяина, если я тебя не устраиваю.

Зина растеряна.

— Чего стоишь? — орет Михаил. — Собирайся и уходи!

— А деньги как же?

— Я тебе позвоню. У меня есть твой телефон.

Зина уходит в слезах.

Михаил идет в комнату и громко возмущается:

— Все с ума посходили. Всем нужны деньги, а я сам никого не интересую. Хоть бы спросили: «Миша, как ты живешь? Что у тебя на душе?» Никому нет дела до моей души. Только деньги, деньги. Раньше, при советской власти, такого не было.

Михаил достает из бара бутылку виски. Садится за стол. Кричит:

— Зина!

Тишина.

— Ушла, что ли? Вот корова! Быдло! Низкое сословие.

Михаил пьет. Замечает на столе записку. Читает: «Мне все надоело. Я от тебя ушла. Не вздумай меня искать. Алла».

— Вот сука! Мало ей. Все ей не так. Можно подумать, пришла из Букингемского дворца. Королева английская. Откуда я тебя взял? Из ночного клуба «Полет». Танцевала возле шеста, ноги задирала. Типа крутится вокруг члена. Порнография. Мужики деньги в лифчик совали. У меня сидела, не работала, жрала в три горла, шубы покупала из всех зверей. Норка не модно, видишь ли. В норках ходят все проститутки. Подавай ей шубу из рыси, а она в Красной книге.

Звонок в дверь.

— Вернулась! — обрадовался Михаил и побежал открывать. — Ну, я тебе устрою.

Распахивает дверь.

Перед ним — Мефистофель. Бородка, трость, цилиндр.

— Вы кто? — растерянно спросил Михаил.

— Не узнаете?

— Нет.

— Ну как же, меня все знают. Я — Мефистофель.

— Какой еще Мефистофель? Дьявол, что ли?..

— Дьявол — это грубо. Вы что, Булгакова не читали?

— Не помню.

— У Булгакова меня зовут Воланд. А сейчас меня можно называть Профессор. Я приходил к Мастеру и Маргарите.

— Я не Маргарита, — сказал Михаил.

— Вижу. Вы даже не Мастер. Вы — простой предприниматель. Не очень удачливый, весь в долгах, как в шелках. Все может кончиться тем, что вас убьют.

— Кто?

— Найдутся желающие.

— А от меня вы чего хотите?

— Давайте пройдем в дом. Не в дверях же нам разговаривать.

— Ну, проходите…

Профессор вошел в прихожую, снял пальто, шляпу. На голове выступали маленькие аккуратные рожки.

«В самом деле черт, — подумал Михаил. — Допился, что ли?»

— А что вы делаете среди людей? — спросил Михаил.

— Вы должны знать: один раз в столетие я посещаю землю.

— Зачем?

— По своим делам. У меня тоже много дел.

— А ко мне зачем? За деньгами?

— У меня дела поважнее.

Прошли в комнату. Михаил принес второй стакан, разлил виски. Сели за стол.

— Спасибо, я не пью, — отказался Мефистофель. — Зачем мне деньги? Я живу бесплатно, как в коммунизме. Я хочу предложить вам сделку.

Михаил сосредоточился.

— Вы мне отдаете душу.

— Задаром?

— Вовсе нет. Вы мне душу, а я вам что хотите.

Михаил думает.

— А вагон алюминия можешь растаможить?

— Могу.

— А два?

— И два могу.

Михаил думает.

— Никак не соображу: в чем подстава?

В комнате появляется Алла. Оглядывает гостя.

— Кто это? — спрашивает она у Михаила. — На Воланда похож.

— Это я и есть, — говорит Мефистофель. Он приподнимается и галантно целует руку Аллы. — Маргарита.

— Я не Маргарита. Я Алла.

— А это ваш Мастер? — Мефистофель указывает на Михаила.

— Типа того. Он мне надоел. Я решила от него уйти, пошла домой. У меня двушка в хрущевке. А дома мать холодец варит. Вонища. А в другой комнате — брат из армии пришел. Мне и деться некуда. Я обратно вернулась.

— Это понятно, — согласился Мефистофель.

— А вы что здесь делаете?

— Он хочет, чтобы я ему душу продал. Задорого, — объяснил Михаил.

— Что?! — удивилась Алла.

— Я ему душу, а он мне — немереные деньги.

— Не вздумай!

— Почему это? Я весь в долгах. Меня когда-нибудь убьют. Работяги не прощают кидалова. Особенно хохлы.

— Как же можно жить без души? — тихо спросила Алла. — Деньги — это бумага. Их можно заработать. А душа — это Божий дар, это и есть ты. Человек без души — трупак. Понимаешь?

— Да ну… — Михаил машет рукой. — Религия — опиум для народа.

— Не опиум. Душа — это любовь. Я любви хочу. А как же ты будешь меня любить без души?

— Да ну. — Михаил отмахнулся.

Профессор достал из папки контракт. Протянул Михаилу:

— Подпись вот тут. Разборчиво.

Михаил подписывает.

— Ты меня теряешь.

Алла заплакала.

— Ты же все равно уходила, — напомнил Михаил.

Мефистофель поднялся со стула, спрятал контракт в папку.

— Не плачьте, Алла! — сказал он. — Пойдемте со мной.

— Вы хотите, чтобы я тоже продала вам душу?

— Зачем? У меня их целый чемодан. Просто будем путешествовать, и все. Я вам целый мир покажу. С двух сторон. И всю галактику. Вам понравится.

— А зачем вы приходите к людям?

— За душами. Души — это мой бизнес.

— Мертвые души? Как у Гоголя? — уточняет Алла.

— Зачем мне мертвые? Мне нужны живые, желательно заблудшие.

— А куда вы их складываете?

— В зависимости от количества. Сейчас много заблудших душ. Время такое.

Мефистофель идет в прихожую. Надевает пальто, цилиндр. Оборачивается к Алле:

— Ну, так вы идете?

Алла стоит в нерешительности.

Сестры

Светлана и Тамарка — двойняшки. Но они совершенно не похожи. Светлана — красивая, а Тамарка некрасивая. Светлана — блондинка, а Тамарка — темнорусая, никакая. У Светланы личико нежное, как лепесток пиона. А Тамарка в прыщах и с дурной привычкой ковырять в носу, а потом рассматривать то, что достала. Но самое неприятное было то, что мать любила больше Светлану, выделяла ее. Тамарку тоже любила, но с оттенком сочувствия. А Светлану любила всей душой. Наряжала. Баловала.

Тамарка все это, конечно, замечала, обижалась и даже плакала. Плакала она басом, ревела, как корова. Ей предлагали: замолчи! Тогда она ревела еще гуще.

Светлана училась хорошо, а Тамарка плохо. Практически не училась. Ненавидела математику, геометрию, физику, химию, практически все школьные предметы. Кроме истории. Историю она обожала. Особенно ее интересовала Испания. Тамарка рисовала испанских гидальго с трубчатыми воротниками в коротких полосатых штанах, напоминающих арбузы. Похоже, что Тамарка когда-то в прошлой жизни жила в Испании и была мужиком, гидальго, — иначе откуда эта тяга? Откуда эта мужская походка? Тамарка ходила как матрос по палубе во время шторма, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Стало быть, гидальго, какой-нибудь Хосе, был не из красавцев и любил ковырять в носу.

Детство пришлось на послевоенные годы. Отец умер от раны, полученной на войне. «Мы не от старости умрем, — от старых ран умрем», — писал поэт Семен Гудзенко. Поэт прошел войну и знал, о чем говорил.

Светлана и Тамарка остались с матерью. Ее звали Зоя. Зоя работала медсестрой в поликлинике. Работа тяжелая и малооплачиваемая. На лето Зоя рассовывала детей по родственникам. Считала, что родственники обязаны помогать. На то и родня.

Родня жила под Винницей, в маленьком поселке.

Светлана и Тамарка ходили на танцы в клуб. Светлана нравилась местным парням. Они приносили ей крупную черешню в кульке, свернутом из газеты. Приносили свежую зелень с огорода.

Тамарка нравилась меньше, но все-таки она была городская, а значит, культурная. Местные парни уделяли внимание обеим сестрам, и это возмущало домашних. Сельские бабы, матери этих парней, спрашивали у сыновей: «Чем будем борщ заправлять, черною чи рыжею?»

Видимо, матерям казалось, что их сыновья тратятся на городских, унося из дома последние деньги. Но это не так. Сыновья уносили только свои гормоны и мечтания.

Светлана бегала на свидания с разными парнями. Сегодня с одним, завтра с другим. Ей никто не нравился. Но не сидеть же дома.

Однажды она пришла на танцы. Ее пригласил Андрей Ткачук, вывел на середину, сделал несколько «па», потом снял руку с ее талии и покинул танцплощадку.

Светлана не поняла: почему ушел? Может, в туалет захотел? Нет сил терпеть…

А оказывается, в поселке был свой этикет. Если девушка меняет парней, значит, она не самостоятельная, и ее бросают во время танца, демонстрируя свое презрение. Оказывается, этот акт — позор для девушки. Но Светлана не вдавалась в сельский этикет. Ни один из парней не соответствовал ее идеалу.

Она знала, что через неделю уедет из этого захолустья и никогда о нем не вспомнит.

Жили у Нинки, у своей двоюродной сестры. Сестра была старше на пять лет и пребывала замужем за шахтером по имени Борис.

Перед отъездом пошли вместе с Нинкой на ближайший хутор. Понесли обед Борису. Что он там делал, на хуторе, Светлана не помнила. Кажется, что-то сторожил.

Шли лесом.

Вдруг сестры увидели человеческие кости, лежащие в один ряд. Длинная линия из костей.

— Что это? — оторопела Тамарка.

— Це немцы жидив стрелялы, — спокойно разъяснила Нинка.

— Ужас… Как жалко…

— А як же ж, — отозвалась Нинка. — Кишку и то жалко.

— Какую кишку? — не поняла Тамарка.

— Кошку, — объяснила Светлана.

Дальше пошли молча.

Нинкин муж Борис обрадовался обеду. Стал есть прямо из глечика (из горшочка). Нинка ревновала мужа. Ей казалось, что к нему на хутор ходят любовницы. А может, и ходили. Борис отбрехивался. Он не хотел сознаваться, но было заметно, что рыльце в пушку.

Борис — шахтер. Он всю жизнь боялся погибнуть под завалом, быть погребенным заживо. Именно так оно и оказалось в дальнейшем.

Остались фотокарточки, сделанные на похоронах.

Похороны в провинции — это своего рода театр, и вдова должна справиться со своей ролью. Вдова падает на гроб, рыдает, причитает и заводит окружение. Отчаяние заразно. Все начинают рыдать по покойному, а заодно и по себе. Происходит своего рода катарсис, очищение.

Это очищение так не похоже на «западные» похороны, которые показывают в кино. Там все собираются в церкви, принаряженные, в красивых траурных одеждах. Священник произносит речь. Все внимают с сомкнутыми ртами, потом так же сдержанно опускают гроб в могилу и расходятся.

Никто не рыдает, никакого катарсиса, просто выполняется ритуал. Смерть — дело житейское.

В Индии, например, тоже не плачут по усопшему. Приходят на берег Ганга, кладут тело на горящую поленницу дров и уходят в хорошем настроении. Покойник прогорит и превратится в кого-то прекрасного, в птицу например, будет парить в небе и смотреть вниз на все, что происходит. Сверху все так хорошо видно.

Для сестер настала пора цветения: шестнадцать, семнадцать, восемнадцать лет. На Светлану посыпались женихи. Больше других ей нравился профессорский сын Володя Мирзоян. Не потому, что он был сыном профессора, а потому что с ним интересно разговаривать. Тонкий человек. И матрица, то есть внутренняя схема, у него была такая же, как у Светланы. С ним она парила, не касаясь земли. А со всеми остальными спотыкалась по буеракам и колдобинам.

Тамарка по-прежнему рисовала своих гидальго и ковыряла в носу. Тем не менее поступила в университет на исторический и устремилась во всемирную историю. А там чего только не было: Луи Каторз, еще какой-то Луи, и Генрихов целая толпа. Один из них отрубил голову своей жене, Анне Болейн. А другой заболел гангреной, потому что обжирался белковой пищей: мясо, рыба, птица и так далее — сплошные жиры. Его слуги в это время питались хлебом с фасолевой подливкой и были абсолютно здоровы.

Володя Мирзоян любил Светлану страстно, но предложение не делал. Ему не разрешала мама. Мама говорила: «Светлана хорошенькая, затаскает тебя по комиссионкам, а тебе надо диссертацию защищать».

Светлана поступила в театральное училище. Пошла учиться на актрису. Все хорошенькие девушки той поры хотели сниматься в кино. Конкурс в училище — сто человек на место. Победить нереально. Помог Мирзоян-старший, Володин отец, известный врач. У него были связи. В те времена связи решали все. Существовал даже термин: «позвоночник», когда все решалось по звонку. Мирзоян позвонил. Светлана — в списках принятых.

Младший Мирзоян тянул с предложением руки и сердца и дотянул до того, что однажды Светлана увидела капельки пота над его верхней губой. Ей стало слегка противно целовать его в эту сырость. Это начиналось отторжение. Отторжение прогрессировало. Если раньше в нем нравилось все, то теперь местами.

Свято место пусто не бывает. Светлана случайно познакомилась с юношей нечеловеческой красоты. Они оказались рядом в театре.

В молодости любят за красоту. Светлана тут же влюбилась. Стали встречаться.

Володя Мирзоян ревновал, плакал, но предложения не делал. Просто плакал, и все. А молодой человек нечеловеческой красоты поцеловал Светлану на очередном свидании. Горло перехватило. Их обоих накрыло волной. Еле вынырнули и отдышались. И молодой человек (его звали Юрочка) тут же сделал предложение. И Светлана его тут же приняла. Поскольку поцелуй хотелось длить и длить.

Тамарка в это же самое время нашла себе кавалера, которого звали Игорь, и влюбилась в него без памяти. В чем выражалась ее любовь? Она приглашала Игоря в гости и показывала ему альбом со своими карандашными рисунками.

На рисунках были испанские замки и гидальго с высокими трубчатыми воротниками.

Игорь добросовестно листал журнал и ждал момента, когда можно будет склонить Тамарку на диван. Такой момент наступал не раз и не два. А на третий раз Тамарка залетела, то есть забеременела. Она поняла это однажды утром, когда голову стянуло обручем и затошнило. Очень противное состояние.

Пришлось идти в загс, оформлять отношения.

Тамарка бежала в загс вприпрыжку. Случилось счастье, воплощение мечты.

Игорь никакого особого счастья не демонстрировал, но и не уклонялся от женитьбы. Он был парень веселый и покладистый. И, как говорили, очень способный к наукам.

Надо же, вот тебе и Тамарка. Права пословица: «Тише едешь, дальше будешь».

Однако через полгода жизнь перевернулась, как песочные часы. Игорь оказался бабником. Возле Тамарки он быстро соскучился и стал пропадать. Тамарка страдала. И Светлана страдала вместе с ней. Все же сестра.

Однажды Игорь позвонил Светлане и сказал, что хочет развода. Самому ему сказать неудобно, поскольку Тамарка ждет ребенка. Он попросил Светлану выполнить эту непростую миссию: объявить Тамарке о разводе.

Светлана не должна была соглашаться. В древние времена гонцу с дурными вестями отрубали голову. Но Светлана согласилась. Она понимала, что весть для Тамарки непереносимо тяжела, и надо, чтобы рядом оказался близкий человек, подставил плечо, в которое можно поплакать.

Светлана на всю жизнь запомнила этот день. Тамарка пришла домой из университета и стала есть треску в томате, вытаскивая вилкой кусочки рыбы в пурпурном густом томате. Она ела стоя. Видимо, сильно проголодалась.

Светлана смотрела на сестру, не решаясь озвучить тяжелую весть. Потом озвучила.

Тамарка услышала, но не отреагировала. Вытащила вилкой следующий кусочек рыбы. Так прошло минут пять. Тамарка положила вилку на стол и тихо заплакала. Есть выражение: «горькие слезы». Слезы Тамарки были горькие и горючие, как яд. Смотреть на это было невыносимо. Но что можно было сделать? Тамарка любила своего Игоря всей силой молодости и нерастраченного чувства. Она была человеком неизбалованным, наивным и чистым. Игорь в самом начале именно это в ней и увидел — девичью и человеческую чистоту. Ему надоели шалавы — модные и неверные. Но, как оказалось, с шалавами интереснее. А с порядочной Тамаркой ему быстро наскучило, и он решил свалить. Ребенок его не задерживал. Не будет же он из-за ребенка портить свою целую жизнь…

Ребенок родился благополучно. Назвали Филипп, сокращенно Филя.

Сказать «хорошенький» — не сказать ничего. Сплошное очарование. Тамарка бросила его на маму Зою. Зоя сошла с ума от любви и вся погрузилась в позднее материнство.

Тамарка не смирилась со своей участью. Стала искать замену Игорю.

Замужество пошло ей на пользу. Прыщи сошли. Тамарка перекрасилась в блондинку. Общее впечатление: яблонька в цвету. В носу не ковыряла, а если и делала это, то незаметно для окружающих. Вполне милая оказалась Тамарка. Просто ее недолюбили в детстве и теперь бросили в начале дороги.

Кто ищет, тот всегда найдет. Тамарка искала замену и нашла. Это был военный, преподавал в военной академии. Типичный славянин, голубоглазый, благообразный и с жесткими устоями. За ним как за каменной стеной. Но, как говорила мама Зоя, «тюрьма крепка, да черт ей рад».

За каменной стеной было одинаково и скучно, хотя вполне обеспеченно. У Тамарки появилась хорошая квартира в самом центре и уверенность в завтрашнем дне. А главное — мужское обожание. Полковник, впоследствии генерал, обожал свою Тамарку и завидовал самому себе. Тамарка, перекрашенная в блондинку, напоминала полковнику актрису Доронину, очень модную в те времена. Полковник практически не пропускал ни одной ночи. Это половодье чувств заканчивалось абортом. И когда назревал очередной аборт, полковник сомневался в своем плодородии, обвинял жену в измене. Дескать, это греховный плод зреет во чреве.

Тамарка рыдала, клялась, обижалась, но так и оставалась без вины виноватая.

Один ребенок — девочка — все-таки сумел прорваться на белый свет. Полковник долго не желал верить в подлинность дочери, не подходил к кроватке и старался в нее не заглядывать. Но однажды случайно посмотрел и влюбился. Девочка — точная копия полковника, только без погон, чистый ангел. Девочка росла и любила папу, в доме расцвело счастье.

Светлана была спокойна за сестру. Нельзя сказать, что рада. Большой радости не было, поскольку Светлана считала, что военные — наименее прогрессивная часть общества, в отличие от творческой интеллигенции, к которой принадлежала Светлана.

Полковника действительно не интересовали ни Луи, ни Генрихи, и даже Пастернак был ему неведом. Но ведь и без этого можно жить. Полковник исполнял практически все заповеди: не убий, не прелюбодействуй, не пожелай жены ближнего и так далее.

Каждый второй и даже первый желает жену ближнего и прелюбодействует. В этом слове приставка «прелюбо» говорит об удовольствии, о самом высоком его градусе. Зачем же отказываться? Бог накажет. А если Бога нет, то никто и не накажет. А даже если Бог есть — у него много других дел, ему некогда держать свечку, отслеживать прелюбодеев. Так что все человечество прелюбодействует с пятнадцати лет до бесконечности. И боже мой, сколько же сложностей приносит в жизнь этот грех, сколько запутанностей, ошибок и даже преступлений.

Если бы человечество могло справиться с этим «прелюбо», как очистилась бы река жизни…

Полковник свято соблюдал все заповеди. Он любил свою Тамарку и не шарил глазами по сторонам. Он дал себе установку: верность. Эта установка впечаталась в мозги, определила все его поведение. Он даже не понимал бабников, которые изменяли женам, бегали туда-сюда, заводили детей на стороне. За краткое удовольствие платили искореженной жизнью. При этом корежили жизнь и себе, и жене, и любовнице, и детям. И жили в грехе, и дышали грехом, как дымом. Нет. Полковник был далек от этого. Тамарка чувствовала его чистоту, человеческую цельность. И, несмотря на аборты, ценила мужа. Тамарка была благодарна ему за то, что ее уважали, не унижали.

И сама тоже уважала. Но любовь — это другое. Особенно раненая любовь, незавершенная. Она так и остается в душе, как незаживающая рана. И ничто не может эту рану затянуть. И время бессильно.

И даже много лет спустя, в старости, снилась Тамарке эта любовь. Не грубо. Без натурализма. Она, как в облако, вплывала в нежность, и нежность ее обволакивала. Тамарка улыбалась во сне.

Полковник каким-то образом чувствовал ее измену, бесился, но сделать ничего не мог. А что тут сделаешь?

Мы любим не тех, кто нам нравится. Игорь не мог нравиться: неверный, циничный. Но он был первый. Он — был. И остался. И согревал ее душу тем, что был.

Светлана не могла забыть ту рыбу в томате. И не только…

После развода Игорь предложил Светлане и Тамарке посидеть в ресторане, отметить событие, как будто это праздник. Светлана не должна была соглашаться. Она должна была послать Игоря куда подальше, но почему-то согласилась. Этот Игорь был обаятельный и веселый, человек-праздник. Светлана не могла и не хотела ему противостоять.

Пришли и сели. У Тамарки было растерянное и несчастное лицо. В середине застолья Тамарка поднялась и пошла в туалет. Игорь проводил ее глазами. У Тамарки из-под юбки выглядывала голубая комбинация. Игорь наклонился к Светлане и сказал:

— А рубашка чистейшая.

Это была насмешка. Насмешка над чужим горем. Светлана подумала: «Сволочь». Но ничего не сказала. Она не умела защитить свою сестру. Так что «сволочь» — это именно она.

С тех пор прошло двадцать лет.

Светлана жила в Москве. Однажды раздался телефонный звонок. Он прозвучал в час ночи. Светлана сняла трубку и услышала в ней знакомый плач. Тамарка ревела с надрывом, как корова в хлеву. У человека с возрастом не меняются: голос, смех и плач.

— Что такое? — испугалась Света.

— Игорь умер, — еле выговорила Тамарка и зарыдала еще гуще.

— Ну и что? — удивилась Светлана. — Вы же разошлись двадцать лет назад. Он тебя бросил беременную. Ребенок мог дураком родиться.

Тамарка продолжала рыдать безутешно. Все перечисленное не имело значения: бросил-предал. Это была ее первая любовь, и это чувство не тронуло время. Игорь был один-единственный, каким бы он ни был. Бескорыстная вечная любовь.

Светлана не могла этого понять. Как можно любить того, кому ты не нужна? Любовь — это движение электричества от одного к другому. А если в ком-то электричество не вырабатывается, ток не идет. Розетка испорчена, ее надо менять.

Светлане хотелось обнять сестру, но Тамарка была далеко. В другом городе.

Оказывается, настоящая любовь бескорыстна. Не «ты — мне, я — тебе», а ты, ты, ты, тебе, а мне ничего не надо. Только будь.

Светлана выходила замуж пять раз. Детей она не родила. Все время что-то мешало. Впереди светило что-то многообещающее. Например, ее пригласили сниматься в кино. Беременность нежелательна. Впереди маячила другая жизнь. В дальнейшем пробы не утвердили. Другая жизнь сделала ручкой: до свидания, гуд-бай.

Мужья тоже долго не задерживались. Когда нет общих детей, то брак мало чем отличается от романа. На чем стоит роман? На взаимном тяготении. Тяготение кончается в конце концов, и люди разбегаются в разные стороны. Супругов сдерживают дети. Дети — это большая работа, желательно совместная. Дети — это долг, это смысл. А когда нет долга и смысла, встает вопрос: зачем?

Светлана была красива, избалована вниманием. Ее любили всегда и все.

Она легко расставалась с мужьями, потому что была уверена: явится следующий.

Следующий действительно являлся довольно быстро. Все ее мужья были разные, но в чем-то одинаковые.

Первый был хороший, но скучный. Сидел в кресле с газетой — и это все.

Светлана спрашивала: «Ты собираешься писать диссертацию?» Он становился хмурым. Не хотел разговаривать на эту тему. И диссертацию писать не собирался, поскольку она не входила в круг его интересов. А что входило? Ничего. Есть же такие люди, без интересов. Никчемушники. Для них главное, чтобы их не трогали, не дергали, не намекали.

Светлана поняла, что придется самой строить благополучие. Муж — не помощник, хотя и не нагрузка. Так… ничего…

Откуда берутся такие биологические особи? Видимо, когда-то в прошлых поколениях род перетрудился и теперь отдыхает.

Светлана стала отвлекаться от семейной жизни. В любом другом месте ей было интереснее, чем дома.

Второй муж — хромой. Одна нога короче другой, но не намного, на два сантиметра.

Познакомились в доме отдыха. Хромой оказался одинок, а значит, перспективен. Хорошо зарабатывал.

Вначале он приносил Светлане свою хорошую зарплату. Потом — перестал.

Светлана спросила:

— А где деньги?

— Я хочу купить машину. Ты потерпи.

Машина была нужна. Светлана терпела год. Жили на ее скудные заработки. Светлана приспособилась озвучивать иностранные фильмы. Деньги небольшие, но жить можно.

Через год машина была куплена, но служила только Хромому. Он утром уезжал на работу, вечером возвращался. Светлана пользовалась исключительно муниципальным транспортом.

Светлана стала озвучивать мультфильмы: козочек, собачек, пионеров. На это жили.

— А где твои деньги? — удивлялась Светлана.

— Я хочу купить квартиру, — сообщил Хромой. — Мы будем ее сдавать.

Деньги за аренду — это серьезное дополнение к зарплате. Светлана согласилась терпеть дальше. Она манипулировала голосом, изображая животный мир и роковых красоток в зарубежных фильмах. У нее уставали голосовые связки. В гостях Светлана следила за собой, чтобы не заговорить измененным голосом.

Наконец квартира была куплена: кирпичный дом, хороший район. Хромой переехал в нее один. Без Светланы. Светлане разрешалось его навещать в заранее оговоренное время. Это называлось «гостевой брак». При этом Светлана привозила с собой котлеты на три дня.

Однажды Светлана приехала без предварительной записи, и ей не открыли. Хотя она явно слышала, что за дверью кто-то есть.

Возвращалась домой на трех видах транспорта. Понимала, что Хромой окреп за ее счет. У него теперь машина и квартира, и это компенсирует его хромую ногу. Подумаешь, два сантиметра… А она, Светлана, — дура. Он воспользовался ею, как профессиональный альфонс. Жиголо. И хоть бы красивый, а то — хромой. Ходит неравномерно: рупь пять, где взять. Первый муж был лучше. Никчемушник, но хоть не жиголо. Порядочный человек.

Просто у него не было четко выраженных интересов.

Третий муж — праздник. Пел, плясал, как цыган. Любил наряжаться. И умел. Но лицо. С ним даже не решались зайти в один лифт. Боялись: придушит и ограбит. Одевался дорого и со вкусом. Он как бы выравнивал одеждой непригодность лица. И ему удавалось. Постепенно он становился обаятелен. А когда пел, склонив голову над гитарой, в него можно было влюбиться. И влюблялись.

В нем текла русская кровь пополам с татарской. Светлана звала его «Абдулла», хотя по паспорту он был Владимир.

Отличительная особенность Абдуллы: пенис, как ракета, рвущаяся в космос. Такая же форма и мощь. Эта деталь никому не заметна, но играет не последнюю роль в формировании отношений.

Абдулла появился в жизни Светланы в период великого перелома. Ее пригласили сниматься на роль второго плана. Подруга героини. Героиня оказалась бездарна, как лопух при дороге. Лицо пустое. Светлана превосходила героиню и энергетикой и талантом. Это бросалось в глаза. Светлану поставили на главную роль. После выхода фильма начали активно приглашать. Появились свободные деньги.

Абдулла не умел зарабатывать. И работать не любил. Зато он ездил на немецкой машине «Фольксваген-Пассат», был всегда за рулем, на заднем сиденье валялась гитара. Головные уборы не носил, они ему не шли, и в любой мороз ходил без шапки. Снег падал на его тяжелые, блестящие азиатские волосы.

Становилось заметно, что все спутники Светланы — захребетники. Норовили проехать на чужом хребте. Как правило, слабое липнет к сильному. Природа все уравновешивает. Из этого следует вывод, что Светлана была сильная.

Абдулла гордился Светланой. Ему льстило, что возле него узнаваемое лицо, и, когда они вместе появлялись, Абдулла победно оглядывался по сторонам: все ли видят, с кем он рядом?

Все, конечно, видели и удивлялись: что может связывать таких разных людей?

Светлана понимала, что Абдулла — ее декаданс. Надо от него освобождаться. Он — беден и непрестижен, с бандитской рожей. Но с ним ей было хорошо, а без него плохо. С ним весело, а без него скучно.

Брак был гражданским. Абдулла хотел официальной регистрации и постоянно спрашивал: когда?

Светлана хотела сказать: никогда. На любовника он годился. А на мужа — нет. У восходящей кинозвезды должен быть другой муж.

Другой муж возник. Крупный физик Яков Михалыч. Его даже номинировали на Нобелевскую премию, но дали кому-то другому. Яков Михалыч не дотянул. Обидно, но не очень. Все равно Яков Михалыч оставался тем, кем был: большой ученый, увлеченный своей научной деятельностью. Могла сложиться успешная пара. Однако не сложилась. Причина — сестра Якова по имени Софочка.

Яков — вдовец с ребенком, четырнадцатилетним мальчиком Мишей. Софочка — некрасивая, фанатично любящая брата и племянника. Создалась модель семьи: Яков Михалыч — добытчик, Софочка — хозяйка и общий ребенок Миша.

Возникла Светлана — не пришей, не пристегни. Яков ее полюбил, а Софочка возненавидела. Началось великое противостояние, такое же, как у сестры Чехова с Ольгой Книппер. Они ненавидели друг друга, дрались за Чехова.

Антон Палыч все-таки женился на Ольге, а Яков Михалыч — нет. Софочка добилась эмиграции, увезла брата за три моря, подальше от опасной претендентки.

Светлана горевала, большая рыба сошла с крючка. Но горе скоро кончилось. Откровенно говоря, Яков не нравился Светлане как мужчина. От него пахло рыбой хек. Такой был у него природный запах. Никакого сравнения с Абдуллой. Тот благоухал утренним туманом и скошенной травой.

Яков стонал из-за границы. Звонил. Звал. Но у Светланы начался бум предпринимательства. Она стала строить себе дом.

Возник прораб, похожий на Григория Мелехова, и звали так же: Гришка. Общее дело объединяло Светлану с прорабом. Гришка старался изо всех сил и строил дом добросовестно. А это — главное в строительстве: не пропускать ни одной мелочи.

Светлана доставала материалы, осуществляла тактику и стратегию и кормила Гришку. Готовила ему еду. Она выдумывала всякие заковыристые блюда: салат оливье, сельдь под шубой, заливной судак, борщ с куриными потрошками. Но Гришка ел только хлеб с молоком и картофель с мясом.

Светлана решила, что он стесняется. Трепетная душа. Но все оказалось проще. Его детство пришлось на войну, и родители засунули маленького Гришку в деревню к бабушке. И Гришка все первые пять лет своей жизни ел одно и то же: хлеб, картошку, мясо и молоко. Все. И привык. Сейчас это был матерый мужик с большой физической нагрузкой, а ел только хлеб, молоко и картошку.

Пришлось приучать его к французской и итальянской кухне: морепродукты, сложнопостановочные соусы. Гришка долго не мог это переварить, но в конце концов привык. К хорошему быстро привыкаешь. По ночам Светлана варила ему холодец. Подавала с хреном.

Кончилось тем, что у Гришки началась подагра. Боль в суставах мешала ему работать.

Дом был выстроен за два года. Тут же подкатил новый, очень выгодный заказ. Гришка ушел навстречу своему богатству и карьерному росту. А Светлана осталась с домом, который полюбила как живое существо.

Любовь — это химия. Сегодня так, завтра по-другому. А дом — это недвижимость. Стоит на фундаменте, его не сдвинуть, если только взорвать тротилом. Но кто же будет взрывать? Никто. А Светлана будет в нем жить и украшать предметами роскоши, живописью например.

О! Какое счастье иметь свой дом на своем клочке земли, а к дому — собака и кот. Хорошо бы еще сына или дочку, но время ушло. Детей нет и не будет. Зато есть роли, есть имя — небольшое, но хорошее, и есть дом. Можно пригласить на лето родную сестру Тамарку.

Детей нет. Мать умерла. Умерла хорошо, если можно так сказать. Во сне.

Мужья рассосались. Осталась одна Тамарка. Тамарка плюс работа в театре: репетиции, спектакли, интриги.

Тамарка, хоть и некрасивая, преуспела больше, чем Светлана: родила двоих качественных детей. Дочка вышла замуж за испанца, уехала в Севилью и там нарожала целый выводок: трех мальчиков и девочку.

Тамарка каждый год посещает Испанию, объездила ее вдоль и поперек, облазила все замки, прикоснулась к своей мечте. И заглянула в мордочки внуков. Испанию Тамарка посещала осенью, когда жара отступала. А в середине лета — на дачу к Светлане. Это лучше, чем сидеть у себя в центре города, загорать на балкончике.

Тамарка — человек организованный, живет по режиму. Встает в восемь утра. Час делает зарядку, гнется во все стороны. Потом пробежка — сорок минут. После пробежки контрастный душ. В заключение — туалет, освобождение от шлаков. На все уходит два часа.

В десять часов — завтрак. Через час, то есть в одиннадцать часов, из своей комнаты вылезает Светлана со всклокоченными волосами.

Никаких зарядок, тем более пробежек. Крепкий кофе. Шарканье по участку, попытка сосредоточиться и самоуглубиться. Ей нужно читать сценарий, учить роль. Она ставит это во главу угла. Творческий человек.

Светлана не любит слово «творчество». Оно какое-то тяжелое и бездарное, при этом напыщенное. Светлане больше нравится слово «работа». В конце концов, творчество — тоже работа. Да еще какая.

Светлана ходит по участку. Сосредоточивается. Ей нужно состояние «между небом и землей», как у наркоманов. Невозможно погружаться в текст, в роль, и при этом думать о картошке и чесать за пазухой. Надо все-таки оторваться от земли и быть хотя бы немножко притянутой к небу.

Светлана ходит по участку, собирает сухие веточки, отрывается от земли. В это время из дома выходит Тамарка и объявляет:

— Я покакала! — и раскидывает руки в стороны, иллюстрируя легкость организма.

Тамарка размяла суставы, дала нагрузку сердечной мышце, выбросила шлаки и теперь готова к качественному общению. Общение должна обеспечить Светлана.

— Мне с тобой интересно! — сообщает Тамарка.

Светлане в данный момент интересно совсем другое. Утро — драгоценные часы, и она не хочет их тратить на пустые разговоры. В ее планах — учить роль. Но у Тамарки другие планы: выпить кофе на свежем воздухе, насладиться природой и общением. Вспомнить детство и юность — это большой и ценный отрезок времени. Его надо перетолковать, переворошить, дать новую оценку с высоты прожитых лет.

Они уже делали это раз сто. Но Тамарке не надоедает. Она хочет говорить и говорить, одно и то же, как шарманка.

Тамарка, как правило, говорит вещи справедливые, но банальные. Как генеральный секретарь Брежнев.

Светлане это скоро надоедает:

— Я должна идти работать…

Это практически оскорбление. Тамарка обижается и огрызается:

— Сара Бернар для бедных. — комментирует она. — Примадонна из дешевого магазина. Буратино.

Светлана не реагирует, идет в дом. Но настроение испорчено. Светлана чувствует свою вину: разве нельзя посидеть с родной сестрой и перекинуться словом? Не так уж много у нее родственников, а родная сестра вообще одна.

С другой стороны: почему она должна подчиняться правилам Тамарки? А почему Тамарка не может наступить на свои интересы и дать Светлане пару часов ее личного времени?

Тамарка приезжает к сестре каждый год, как в Турцию, где все включено, не привозит даже зубную щетку, считая, что это мелочь. Щетка, конечно, мелочь, но ее надо где-то взять. А именно: поехать в город, зайти в аптеку, вернуться обратно. Все это — время и усилия. Ее время и ее усилия.

Тамарка не считается со Светланой. Она покакала, теперь покушает, и хорошо бы за приятной беседой. Перебьется. Светлана садится работать, но ее погружение нарушено. Подводная лодка подсознания всплыла. Никакой работы. Только раздражение.

Светлана поднимается со своего кресла и идет к сестре — злая и несчастная. Получилось — ни тут ни там. Ни родства, ни работы. Впереди длинный пустой день.

Тамарка висит над Светланой, как НЛО. В Светлане все размагничивается и умолкает. Она себе не принадлежит. Это — невыносимо.

Тамарка хочет пойти на прогулку по живописным окрестностям. Светлана должна ее сопровождать. Не пойдет же сестра в одиночестве.

В молодости Светлана и Тамарка были совершенно разные. А с возрастом стали похожи. Не копия. Нет. Но видно, что из одного клубня, как две картофелины.

На тропинке встречаются соседи. Приходится останавливаться.

— Я сестра! — радостно сообщает Тамарка.

— Как вы похожи…

Тамарка счастлива, а Светлану передергивает. Быть похожей на Тамарку — значит спускаться вниз, терять былую красоту. А красота нужна актрисе. Но время не считается с людскими пожеланиями. Мало ли что кому нужно?

Тамарка приезжает на месяц. Это немало. Противоречия накапливаются, собираются в тучи и в конце концов проливаются бурным дождем.

За месяц сестры успевают пару раз «стакнуться». Это выражение из детства. Стакнуться — значит поскандалить.

Светлана скандалы не любила. Скандалы освобождают печень от неудовлетворенностей. У Светланы для этой цели — роли в спектаклях. Все туда — и обиды, и слезы, и большая фига, которую показала ей судьба.

Тамарке скандалы были необходимы, как гроза в жаркое лето. Погремит громом, посверкает молнией, прольет на землю прохладу, и после этого — легко дышать.

Скандалы сопровождались разборкой и оскорблениями.

— Ты бездетна, как огурец-пустоцвет! — орала Тамарка. — А у меня двое детей и четыре внука. Мой сад — шесть человек. А у тебя — пустыня Сахара.

— Зато я была замужем пять раз. У меня было пять страстных любовей. А у тебя — полторы.

— Браки определяются результатом, то есть детьми. У тебя детей нуль, значит, и браки не считаются. Только оргазмы. А оргазмы — это барабанная дробь. Ничего!

— Я актриса! Я заставляю людей думать и чувствовать. А твой красноармеец заставляет молодых солдат рисковать жизнью во имя страны, которой на них наплевать!

— Мой муж — офицер, как Лермонтов и как Алексей Вронский!

— Алексей Вронский — вымышленный персонаж. Его не существовало.

Его придумал Лев Толстой.

— Это не важно! Они оба дворяне.

— Оба — это кто? Твой муж и Вронский? Твой муж — низшее сословие.

Он не умеет элементарно предохраняться. И вся сегодняшняя армия из деревни!

— А ты откуда? — орет Тамарка. — Откуда наша мама Зоя? Из Букингемского дворца?

Сестры вопили друг на друга, нажимая на самые болезненные точки.

Тамарка не забыла выкинуть основные козыри: она знает историю, как свой кошелек. А Светлана — серая и необразованная. Она не знает даже современных первых лиц, не говоря о подробностях гибели Александра Македонского.

— А зачем нужны эти знания? — искренне удивляется Светлана. — Что они меняют? Какая мне разница, как умер Александр Македонский?

Тамарка замолкает и смотрит на сестру выпучив глаза. Светлана била топором по ее корням. Образованность — вот главное достояние человека. Вот что отличает человека от кур и собак.

— В человеке интересен только талант, — заявляет Светлана. — Талант — это присутствие Бога.

— В каждом человеке есть присутствие Бога, — возражает Тамарка.

— Человечество — муравейник. Кишит рабочими муравьями. И только единицы поцелованы Богом.

Из речей Светланы получается, что Бог ее поцеловал, а Тамарку отпихнул в общий муравейник.

Комплексы, заложенные в детстве, поднимаются в Тамарке волной и захлестывают. Она начинает рыдать.

Рыдания — это давление. А Светлана не переносит давление. Она выскакивает из дома, идет в липовый парк, нарезает круги, выталкивая из себя злобу и ненависть.

Постепенно злоба испаряется. Перед глазами горестное лицо Тамарки. Светлана помнит его с детства. Гримаса плача осталась прежней. Как плакала в пять лет, так и сейчас.

Светлане становится жалко Тамарку. Она постепенно сокращает прогулку и возвращается домой.

Тамарка выходит к ней навстречу как ни в чем не бывало. Как будто не было ссоры и обидных ковыряний. Дождь прошел, и вышло солнышко, и травка рада. Тамарка и Светлана забывают хамские подробности.

А все почему? Потому что сестры. Родная кровь. Только близкие люди могут так безоглядно прощать, забывать обиду. Отнестись, как к дождю.

Прошел — и привет. Что о нем вспоминать? Если бы такие обвинения выложил чужой человек — вражда на всю жизнь. Любое примирение — поверхностное, а в глубине — болото, которое не высохнет никогда.

Тамарка и Светлана садятся обедать.

— Еда — это секс пожилых людей! — заявляет Тамарка.

— Без секса жить можно, а без еды нельзя, — комментирует Светлана.

— Смотря в каком возрасте, — уточняет Тамарка. — В старости можно жить и без любви.

Сестры едят с удовольствием. Нервные перегрузки обостряют голод.

Далее у Тамарки по режиму послеобеденный сон: с двух до четырех.

У Светланы все сдвинуто. Ее дневной сон с четырех до шести — в те дни, когда не надо ехать в театр.

О! Как Светлана любит это время. У нее удобнейшая широкая кровать с дорогущим ортопедическим матрасом. Сон подхватывает Светлану, как тугое море, и тянет в глубину, в желанное небытие.

Тамарка тем временем уже встала и слоняется без дела. Ей скучно.

Сквозь наплывающий сон Светлана слышит, как дверь скрипит. Просовывается макушка ее сестры.

Скрипа двери достаточно, чтобы сон прервался. Светлана открывает глаза.

— Ты не спишь? — фальшиво вопрошает Тамарка.

— Уже не сплю, — отзывается Светлана, и ей хочется метнуть в сестру тапку.

Она знает, что заснуть больше не удастся. Медленно поднимается с кровати.

Тамарка ни в чем себе не отказывает. Для нее не существует «можно» и «нельзя». Главное для нее — «хочу».

После тихого часа Светлане хочется сделать несколько нужных звонков — личных и деловых. Но Тамарке ее звонки не нужны и даже враждебны. Тамарка хочет владеть сестрой единолично. Она будет демонстративно пережидать телефонную беседу. Разговаривать на этом фоне — все равно что идти по гвоздям.

Светлана вздыхает и одевается для вечерней прогулки.

Ей хочется поскорее свернуть в лес, чтобы никого не встречать, а Тамарка, напротив, жаждет общения. Она заинтересована в том, чтобы встретить незнакомых людей и как можно подробнее рассказать о себе, выложить свои козыри: муж — генерал, дочь живет в Испании, внук — отличник. Соседей совершенно не интересуют чужие внуки и чужие судьбы, но приходится терпеть и слушать. Тамарке необходимо блеснуть знаниями: Собчак отменил Ленинград и вернул городу старое имя — Санкт-Петербург. Генрих VIII отрубил голову Анне Болейн…

Соседи сокрушаются: ой как нехорошо, могли бы просто разойтись.

Под конец Тамарка сообщает, что она преподает историю в престижном вузе. Соседи уважительно кивают и говорят: «Как вы похожи…»

Светлана старалась прятать сестру от знакомых, а для Тамарки было очень важно выйти в люди и охватить как можно больше народу.

После прогулки — телевизор. Сериал.

Светлана занята во многих сериалах. Актриса эконом-класса.

Успех зависит от материала. От сценария. Когда характер выхвачен из жизни, играть интересно и получается ярко. А когда характер высосан из пальца, приходится запускать штампы.

Светлана не всегда смотрит фильмы со своим участием. Боится расстроиться. А Тамарка смотрит обязательно и особенно тщательно следит за критикой.

Светлана не всегда знает, как передать состояние пластмассовой героини. А какое-то лицо надо предъявить. Она и предъявляет штамп надменности и ходит с окаменевшими мышцами.

Как правило, никто не говорит гадость в лицо. Даже если не нравится, все равно сдержанно хвалят. Говорят: интересно. За глаза, конечно, гуляют от души. Но это за глаза. А Тамарка в порыве дурной правды плещет прямо в лицо обидные слова. И дело даже не в словах, а в той радости, которую она получает от хулы. Пафос этого действия таков: «Вот ты думала, что ты лучше меня, а ты не лучше. Вылезла на люди, ожидая аплодисментов, а все только хихикают в кулак. Уж лучше жить тихо, как я, чем позориться, как ты».

Комплексы, которые Тамарке вколотили в детстве, никуда не делись. Она продолжает соревноваться с сестрой и мстить.

— Ты — засмотренная тетка, — объявляет Тамарка. — Утюг включишь, ты уже стоишь. Между актером и зрителем должна быть дистанция, должна быть тайна. А ты вся напоказ: смотрите здесь, смотрите там, может, я понравлюсь вам…

Это гимн проституток. Светлана знает известные куплеты и даже умеет танцевать, потрясая юбкой. Но Светлана не танцует. Уходит в свою комнату и садится в кресло. Делать ничего не хочется. Ее накрывает тоска: почему Бог не дал ей сестру, которой можно было бы гордиться, а не терпеть, зажав нос?

Тамаркин отпуск закончен.

Подошло такси. Шофер загрузил Тамаркин чемодан. Настала минута прощания.

Тамарка горестно скрючила лицо. Стала похожа на себя пятилетнюю.

«Крокодиловы слезы», — подумала Светлана.

У крокодила при работе челюстей вырабатываются слезы. Он жует и плачет. Так же и Тамарка — жует и плачет.

Шофер ждет. Сестры обнимаются. «Расставанье — маленькая смерть», как поется в песне. И это так.

Тамарка уехала.

Светлана осталась одна на дороге.

Началась новая жизнь без Тамарки. НЛО над головой Светланы взмыл вверх и исчез. Его не видно. Все!

Светлана свободна. Она легко ходит, легко дышит, и ей не надо продираться сквозь каждый день, как сквозь джунгли.

Можно звонить, кому хочется, с кем давно не говорила. Можно читать очередной сценарий.

Светлана садится на садовое кресло, раскрывает рукопись.

Сценарии в основном о любви. Почти везде мужчина бросает жену-ровесницу и уходит к молодой. Светлане каждый раз предлагают играть брошенную жену, положительную и со следами красоты. А почему бы не написать по-другому? Мужчина бросает молодую и уходит к любовнице-ровеснице или даже старше, как принц Чарльз. Зрелая женщина гораздо интереснее, чем молодая, пустая и пошлая. Но нет. В очередной раз положительная брошенка. Тамарка права: Светлана скоро превратится в засмотренную тетку, которая едет на штампах. Тамарка груба и бестактна, но права по большому счету.

Светлана откладывает сценарий, достает мобильник и звонит подругам, всем подряд.

Подруги не всегда могут говорить. Дела. Семья. А когда есть время, начинают рассказывать о внуках — какие у них жизненные достижения. Зятья — мужья дочерей, как правило, сволочи, не ценят красоту и не помогают по хозяйству.

Светлана не знакома с зятьями и внуками, и ей неинтересна их жизнь. Однако приходится изображать заинтересованность. Весь этот интерес фальшивый и внешний. Псевдо. Как бы интерес, но — пустота.

Светлана заканчивает разговор, бесцельно бродит по участку.

Не хватает Тамарки. Пусть ходит мимо, мешает, обижает, но пусть будет.

Звонит один из претендентов на любовь: восстановить прошлую или начать новую.

Все мужчины Светланы спохватываются после потери. Точная иллюстрация афоризма Козьмы Пруткова: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем».

Светлана прослушивает покаянные речи. Но любовь укатилась, как отрубленная голова Анны Болейн.

Смешно поджигать угли. Надо подкидывать новые дрова.

Тамарка уехала.

Светлана чувствует себя виноватой. В чем?

Тамарка выполнила свою задачу: она тридцать раз сделала гимнастику, размяла суставы, ей легко гнуться. Она получила хорошие подарки. Они вместе вспомнили детство, отрочество, юность.

Казалось бы, зачем их помнить? Прошлое давно кануло. Но нет. Прошлое просто опустилось на дно времени и, стоит поворошить палкой, всплывает.

Никуда не делось первое прощание.

.. Это было давно, когда она вышла замуж за своего первого и должна была перебраться из Ленинграда в Москву, из своего гнезда в чужой город, чужой дом и начать самостоятельную жизнь.

Для Тамарки эта разлука была невыносимой. Последняя ночь вместе. Куда Светлана провалится, в какую жизнь? Такая хрупкая, такая неокрепшая…

Тамарка легла рядом со Светланой поверх одеяла, обняла и заплакала.

Потом притормозила рыдания и стала учить жизни: «Утром сходишь в магазин, купишь сыру, булочку…»

И снова зарыдала.

Взрослая жизнь — груба и беспощадна. И туда, в эту пропасть, она сбрасывает свою сестру-двойняшку, в сущности — часть себя, но более уязвимую часть.

Ночная рубашка на плече Светланы промокла от Тамаркиных слез. Больше ее никто и никогда так не жалел.

Светлана попала в Москву, как дикий зверек в тайгу.

Должна была охотиться, защищаться и выживать. А впоследствии поддерживать окружающих.

Светлану никто и никогда не жалел. Напротив, ей говорили: «Ты сильная». Можно подумать, что сильным не больно, когда их бьют.

Актриса — профессия зависимая. Сидишь и ждешь: пригласят тебя или нет. Дадут хорошую роль или не дадут. Мужчины предпочитают блондинок. Режиссеры тоже, поскольку они — мужчины. Все артистки перекрашиваются и худеют. И вот их целое войско — стройных блондинок. К плохому режиссеру идти не хочется, а хороший — не прост. Измызгает и не возьмет.

Актерское сообщество не любит битых. Мягко перестает общаться. Надо уметь держать лицо. И только перед родными людьми необязательно притворяться. Они примут тебя любой. Тамарка, конечно, подковырнет, сунет палец в раскаленную рану. Она это умеет. Но в глубине Тамарки лежат драгоценные пласты.

Однажды Светлана пожаловалась сестре после очередного развода:

— Меня никто не любит.

— А ты сама любишь кого-нибудь? — простодушно спросила Тамарка.

Может быть, причина разлома в том, что Светлана была красивой. Ей казалось, что красота — дополнительный талон на счастье. Красива — и хватит. Больше ничего не надо. Ты уже за все заплатила. А Тамарка — невзрачная, и, чтобы нравиться, надо было доплачивать положительными качествами: верностью, хорошим характером, умением услужить.

Красавица может быть стервой. Это делает ее еще более привлекательной.

А страшненькая — не может, иначе получится: мымра плюс стерва. От такой все разбегутся.

Время сравняло сестер. Но в Светлане застрял эгоизм, а в Тамарке — ответственность.

Тамарка преподавала историю и переводила с испанского. Однажды с Острова свободы должен был прилететь важный государственный человек. Тамарке поручили встретить его в аэропорту. Самолет приземлялся в шесть утра. А в четыре часа утра у Тамарки из почки пошел камень. Боль. Больница. Какой там к черту важный человек? Какая Куба? Но уже ничего нельзя отменить. Команданте выйдет из самолета, начнет озираться, искать глазами: кто же его встречает? А никто. И он понятия не имеет, куда ему податься… Международный скандал. Тамарка из больницы вызывает такси, просит медсестру, чтобы ее накололи обезболивающими препаратами, и, как была, в больничном халате, отправляется в аэропорт. Сидеть она не может, ложится на заднее сиденье и, скорчившись, едет исполнять свой долг.

— Идиотка, — говорит Светлана. — А если бы ты умерла?

— Но ведь не умерла.

Да. Тамарка осталась жива. Встретила команданте и даже определила его в гостиницу.

Камень тем временем шел своим ходом. Тамарка кривилась от боли и замирала. Команданте не понимал: в чем дело? Но вопросов не задавал.

Возможно, он думал, что у русских так положено по протоколу: в халате и с перекошенной рожей.

Команданте — молодой мулат с зелеными глазами. Не влюбиться невозможно. Но когда по узкому мочеточнику движется камень с шипами — не до любви.

Тамарка вернулась в больницу. К вечеру камень покинул ее тело, громко клацнув о дно унитаза. Тамарка заглянула удостовериться. Камень был похож на маленькую мину, которую подкладывают под корабль или пускают на пути корабля.

Этот камень и был своего рода мина. Она вполне могла взорвать невинную Тамаркину жизнь, но Бог не позволил. Сохранил Тамарку.

Как опустела бы земля без нее…

Подошло время обеда. Светлана налила себе суп и замерла над тарелкой. Одной есть было неинтересно.

В последний день Тамарка сказала:

— Ты у меня есть, и это не дает мне опуститься.

Куда опуститься? Откуда?

У Тамарки есть дети и внуки, но они далеко, а Светлана — почти рядом. Тамарке важно то, что они появились в одно время и из одного места с разницей в пять минут. Прожили один кусок эпохи, продержались в истории страны. Светлана и Тамарка — современники, у них общие воспоминания. И никакие Севильи, никакие дети это не заменят. Севилья — чужой город. Дети — другие люди. Они живут на разных скоростях, и умирать они будут в одиночку, каждый за себя.

Светлана сидела в пустом доме над остывающей тарелкой и осознавала: пока у нее есть родная сестра, Светлана остается маленькой, любимой, привязанной к древу жизни, и ей не страшен пустой, холодный космос.

Тамарка ехала в такси и хвасталась перед шофером, выкладывала свои козыри: у нее муж-генерал, сестра-кинозвезда, а дочь живет в Испании, в Севилье, в том самом городе, где жила знаменитая Кармен.

Эволюция

Фоме исполнилось восемнадцать лет. Для собаки это много. В пересчете на жизнь человека — сто двадцать шесть лет.

Фома был мне предан, любил всем своим собачьим сердцем. Но еще больше он любил моего мужа Сашу. Он видел в нем вожака. А я всего лишь жена вожака.

Я платила ему ответной любовью, кормила по-царски, покупала грудинку, которую берут на суп: там хрящики, косточки и много мяса. В ванной я Фому не мыла и не расчесывала специальным гребнем. Он ходил грязный, как бомж. За все восемнадцать лет его чесали два раза, если я что-нибудь не путаю. А может, и один раз.

Соседи делали мне замечание, призывали к порядку. Я с ними соглашалась, но все оставалось по-старому. В чем проблема? Пес был сыт, здоров и весел. И пользовался успехом у женщин своего круга. Не хочется говорить «у сучек».

Это грубо. Они выделяли Фому среди других кобелей, ухоженных и породистых, не обращали внимания на внешний вид Фомы, ценя его внутреннее содержание. Видимо, у собак тоже бывает духовное родство.

На даче вместе со мной жила нянька Ирина Александровна. Она пасла мою трехлетнюю внучку, ходила с ней гулять на детскую площадку. Фома увязывался за ними. Прибегал на детскую площадку и первым делом мочился в песочнице. Наверное, писать в песок особенно приятно.

Мамаши и няньки дружно возмущались. Имели право. В песке играли дети, а собачья моча — это микробы, антисанитария и полное неуважение к аудитории.

Ирина Александровна возвращалась домой и заявляла скандальным голосом, что больше она с Фомой на площадку не пойдет и выслушивать упреки не собирается. Не такая у нее зарплата, чтобы выслушивать упреки в оскорбительной форме.

Что же делать? Сказать Фоме: «Не ходи», он не послушает. Даже ухом не поведет.

Он каждый день с утра сидит и ждет, когда можно будет выйти на волю.

Открывается калитка, и Фома вылетает, как пуля из ружья. Вокруг него — открытое пространство, море запахов, купол неба и собака Альма за соседним забором. Она не видит, но каким-то образом чувствует Фому, приходит в восторг и несется вдоль своего забора, как угорелая.

Фома тоже несется параллельно, на морде азарт и воля к победе. Я не понимаю: что бы это значило? Собачья олимпиада или просто выброс энергии? Так или иначе, прогулка для Фомы — это основная составляющая бытия, как еда. А может, и важнее.

Привязать его к дереву? Кто будет привязывать и где взять веревку? Да и вряд ли он подчинится. Его надо поймать, держать. Он будет выворачиваться, выть, вырываться.

Мой муж Саша был против всякого насилия. Он всегда выступал на стороне Фомы: свобода и воля.

Я вдруг догадалась, что надо сделать. Следует загнать его в гараж, потом захлопнуть дверь и запереть. Он посидит в одиночестве пару часов, пока внучка не вернется с прогулки. Тогда можно будет открыть гараж и выпустить пленника. Он, конечно, будет обижаться, но недолго. Фома отходчивый.

Я так и сделала. Взяла веник и стала гнать Фому в гараж. Он решил, что я хочу его убить.

Оказавшись в гараже, Фома сел на бетонный пол и повернул ко мне морду. Он смотрел на меня, в его глазах явно читалось: «Как ты можешь хотеть моей смерти, когда я так тебя люблю?»

Его глаза были умоляющие и совершенно собачьи. Люди не умеют так смотреть и так покоряться неизбежному.

Я поставила себя на место Фомы. На его месте было невыносимо. Я выпустила Фому из гаража и отправилась с ним гулять в липовый парк, подальше от детской площадки.

Я пожертвовала своим временем и своими планами. Потратила на Фому золотые утренние часы.

Мне пришлось менять распорядок дня. Два раза в день внучка отправлялась на прогулку, я вынуждена была идти с Фомой в липовый парк. Но не такое это большое наказание: гулять в липовом парке.

Однажды Фома пропал.

Мой муж Саша стал нервничать: где Фома? Его могла сбить машина. У Фомы была отвратительная привычка облаивать машины и кидаться под колеса. В последний момент он все-таки отскакивал, но это был самый последний момент. Шофер выскакивал из машины и замахивался ногой на Фому, но Фома успевал увернуться.

Что случилось? Фома не успел отскочить, и машина его переехала, и он сейчас лежит на дороге с оскаленной мордой?

Второй вариант: его застрелили специальные молодчики (живодеры). В округе развелась целая колония бездомных собак. Они собирались в стаи, как волки, и нападали на людей.

Рядом с нашим поселком находился санаторий ФСБ (Федеральная служба безопасности, а это серьезная вооруженная организация). Они отвечали за отдыхающих и время от времени убирали лишних собак, как мусор.

Фома часто бегал один. Он выглядел вполне запущенным, и живодеры могли принять за своего, в смысле за бездомного.

Куда он делся? Хорошо, если его убили сразу. А вдруг только ранили, перебили позвоночник, и он теперь лежит и мучается?

Муж сходил с ума. Он бегал по поселку, громко звал: «Фома! Фома!»

Никаких результатов.

Муж написал на компьютере и расклеил объявления: «Пропала собака. Порода неопределенная. Шерсть светлая. Уши по бокам головы. Вознаграждение гарантируется». Эти объявления Саша расклеил по всему поселку.

Настала ночь. Фомы нет и не предвидится.

Саша не спал. Мне даже казалось, что он плачет.

— Перестань, — сказала я. — Это же не ребенок. Собака…

— В том-то и дело. Фоме не на кого рассчитывать, кроме нас. А мы его предали.

— Глупости. Просто Фома гопник. Бегает, где хочет и когда хочет. Ты не ограничивал его свободу. Вот и все.

— Мы — люди. Мы должны были предусмотреть. Мы его подставили.

Муж подозрительно замолчал.

— Заведем другую собаку, — сказала я.

— Таких, как Фома, больше нет, и я не хочу другую.

— Боже, если бы ты так же любил меня.

— Тебе не нужна моя любовь. Ты самодостаточная, и думаешь, что это хорошо. Ты думаешь, что это твоя сильная сторона. А это слабое звено. Женщина должна быть зависимой, как собака, тогда мужчина за нее отвечает.

— Интересно… — сказала я. — Значит, то, что я зарабатываю, тяну на себе весь воз, это плохо?

— Ты зарабатываешь и командуешь, как прапорщик. Как можно любить прапорщика?

— Люби Фому.

— Я и люблю.

— Значит, Фома тебе дороже меня?

— Если бы ты не явилась ночью, я бы подумал, что ты развлекаешься в свое удовольствие. Я бы не беспокоился.

Я поняла, что мы сейчас поругаемся, и вышла в другую комнату. Я тоже могла бы ему сказать, что на мне все нагрузки — и мужские, и женские: и зарабатывать, и заниматься домом. У меня нет ни одной минуты на себя, и я забыла, что такое женское счастье: что такое катание на лодке, цветы, смех без причины, маникюр и педикюр, восхождение на гору Кара-Даг.

Утром позвонила соседка. Сказала, что Фома ночевал у нее на участке, потому что не мог выйти.

Фома, оказывается, забежал к Альме, а соседка не заметила и заперла калитку. Фома не смог открыть и остался на ночь. А куда деваться? Пусть кто-то за ним придет, потому что Фома плачет.

Мой муж сорвался с места и рванул за Фомой. Калитка соседки запиралась на задвижку, и ее можно было открыть с внешней стороны, сунув руку в дырку.

Саша отодвинул задвижку и вбежал на участок. Фома устремился к нему навстречу. Саша присел на корточки. Они замерли, обнявшись. Выражение лиц у обоих было одинаковое.

Вышла соседка. Посмотрела и сказала:

— Мыльная опера. Мексиканский сериал.

Я тоже вошла в калитку. Приблизилась к влюбленной паре и сказала ревниво:

— А теперь обними меня.

Саша поднялся и обнял меня, отнюдь не формально. От его лица веяло Фомой.

Позже я спросила:

— А что это за объявление? Что значит «уши по сторонам головы»? А где они должны находиться, под носом? Или на лбу?

Саша подошел и обнял меня. Он меня ненавидел и любил одновременно.

— И что значит «неопределенная порода»? — продолжала я. — Очень даже определенная: дворня.

— Фома не дворня.

— А кто?

— Друг.

— Твой друг — Макс.

Макс был непосредственным начальником моего мужа. Золотые мозги — я имею в виду Макса, да и мужа тоже. Макс был еврей и алкоголик — две вещи несовместные. Но Макс успешно совмещал. По-еврейски это звучит «идише шикер», что значит «пьющий еврей». Макса грозились снять с работы, но замены не нашли. Он снял с работы сам себя. Ушел на тот свет. У него остановилась поджелудочная железа. Сказала: «До свидания, Макс».

Муж плакал на похоронах. Он знал: у него больше не будет такого друга. Они с Максом воспринимали жизнь абсолютно идентично. Им нравилось одно и то же и не нравилось одно и то же. Они любили разговаривать и молчать. Совместное молчание — это тоже общение.

Место Макса занял Фома. У Саши с Фомой тоже было много общего. Они одинаково любили пожрать, погулять по природе, пообщаться с прекрасным полом. Фома обожествлял Сашу, а Саша любил тех, кто любит его.

Время шло. Фома взрослел, матерел и состарился, в конце концов. У старости тоже есть свои периоды: юность старости, расцвет старости и дряхлость.

Фома добрался до третьего периода. У него начался артроз всех суставов.

Он с трудом садился и ложился, со стоном вылезал из будки. Гулять он уже не хотел. А когда все-таки ковылял за мной следом, возвращался с полдороги. Уставал. Старость — не радость.

Каждый день приносил Фоме новые разрушения. Он смотрел из будки какими-то чужими глазами. Глаза стали больше и чернее. Зрачок как будто залил все поле глаза. Выражение морды было горестное и удивленное. Он не понимал: почему все так изменилось?

Я спрашивала:

— Фомочка, милый, что у тебя болит?

«Все!» — отвечал Фомочка без слов.

Постепенно он перестал есть. По ночам стонал.

Я испытывала к своей собаке самое глубокое сочувствие. Он не был для меня старым псом, а был страдающим существом, при этом существом высшего порядка. Человеку свойственна низость: жадность, зависть. А Фоме — нет. Только любовь. Только преданность и постоянство. Невозможно себе представить, что Фома ушел от меня к другой хозяйке, потому что она моложе и богаче. А у людей это на каждом шагу. У людей любовь — на время, а у собаки — навсегда. И если я однажды перестану быть молодой и красивой, Фома не заметит.

Муж сказал:

— Надо вызвать ветеринара.

— Он боится врачей. Для него это стресс, — возразила я.

— Просто тебе жалко денег, — сказал Саша.

Я не стала спорить. Позвонила в лечебницу.

Через два часа приехал собачий доктор — худой и беспородный.

Саша выманил Фому из будки. Доктор приблизился. Фома оскалился, рыкнул и даже вскочил, забыв про артроз. Показывал клыки. Угрожал.

Доктор отошел. Фома лег на землю. Он потратил на оборону последнюю энергию. Лежал в изнеможении.

— Как вы думаете, какой диагноз? — спросил Саша.

— Старость, — сказал доктор. — Сколько ему лет?

— Восемнадцать.

— Что же вы хотите? Это предел. Ресурс исчерпан.

— И что теперь? — спросила я.

— Можно усыпить. Можно ждать, когда сам помрет.

— А это обязательно?

— Что? — не понял доктор.

— Смерть.

— Обязательно. Это закон эволюции. Природа заинтересована в смене поколений.

Муж задумался. Он думал, что смерть — это просто большая неприятность. А оказывается — закон эволюции.

Во двор вошел мой сосед — собачник. Я поняла: он увидел возле моих ворот санитарную машину, забеспокоился. Стоял и смотрел.

— Ты чего? — спросила я.

— Я хочу сделать предложение.

— Я уже замужем, — напомнила я.

— Если вам Фома в тягость, я могу забрать его себе. Пусть он у меня поживет. Порадуется жизни, хотя бы недолго.

— Как ты себе это представляешь? — спросил муж. — Фома восемнадцать лет живет с нами. И вдруг оказывается в чужом дворе. Он тут же сбежит обратно.

— Ну не знаю. Я увидел машину, испугался, что вы решили его усыпить. Я хотел как лучше.

— Ничего себе лучше, — заметил Саша. — Любимый пес заболел, и его тут же отгрузили к чужим людям. Каков наш моральный облик? Кем мы окажемся в глазах Фомы?

— Ну не знаю. Я хотел, чтобы Фома еще пожил.

— Он и у нас поживет, — сказал Саша.

Фома не жил, а доживал. Он мучился, а мы ничего не могли сделать. Я толкла в его еду таблетки афобазола и кеторола — обезболивающие и снотворные, но он не ел. При этом — какал. И было непонятно, откуда в его организме берутся отходы.

— Вызывай ветеринара, — потребовал Саша.

— Фому надо оставить в покое, — сопротивлялась я. — Он умирает.

— Он умирает всухую. Мы ему никак не помогаем. Может быть, ему нужна капельница.

Я снова позвонила в ветеринарную лечебницу. Приехала женщина средних лет, в комбинезоне. Никакой косметики, никакой прически, если не считать хвостика на затылке. Выражение лица решительное. Я мысленно прозвала ее «Никита», с ударением на последнее «а». Так звали героиню известного канадского сериала.

Муж позвал Фому. Фома послушно выполз из будки и заходил кругами с опущенной головой.

Никита закурила. Она затягивалась, потом отводила руку с сигаретой и выдыхала дым. Прищурившись, смотрела на Фому профессиональным глазом.

— У него рак мозга, — определила Никита.

— Откуда вы знаете? — испугалась я.

— Знаю.

— Как вы можете видеть, что у него в голове?

— По косвенным признакам, — объяснила Никита.

— И что теперь?

— Если начнутся боли, надо будет колоть наркотики. Но лучше усыпить. Гуманнее. Это стоит восемь тысяч рублей. Мы сами забираем и сами кремируем.

— А если не усыплять?

— Вы знаете, как болит рак?

Я промолчала.

— А я знаю, — сказала Никита.

Саша, молчавший до этого, резко проговорил:

— Усыпляйте.

— Сейчас? — спросила Никита.

— Сейчас.

Никита спокойно раскрыла чемоданчик. Достала шприц и лекарство.

Я застыла, как жена Лота, превратившаяся в соляной столб.

— Это правильное решение, — одобрила Никита. — Я никогда не усыпляю, если у собаки есть ресурс. А в вашем случае ресурса нет. Нуль. Минус.

Саша присел перед Фомой на корточки. Фома лежал на земле и смотрел на хозяина не отрываясь. Саша взял его за лапу и тихо заговорил:

— Ты самый любимый наш пес, умный и благородный. Ты украшал нашу жизнь. Делал ее человеческой. Мы никогда тебя не забудем и никогда не заведем себе другую собаку. Нам никто не нужен, кроме тебя. И ты тоже не забывай нас там…

Никита подошла, держа шприц в отведенной руке.

Я убежала в дом, чтобы ничего не видеть.

Я не могла стоять на месте, стала ходить из угла в угол, сначала по одной комнате, потом по другой. Я металась. Моя голова была пустая и гулкая, как бочка. Я не пускала в нее ни одной мысли. Минут через двадцать вошел Саша и сказал:

— Можешь выходить.

Я вышла из дома.

Какой-то незнакомый мужик укладывал тело Фомы в черный мешок. Я догадалась, что это шофер машины, на которой приехала Никита. Шофер закончил свое дело, обернулся к Саше.

— Поможете? — спросил он.

Саша взял мешок с другой стороны, и они с шофером понесли его к калитке.

Никита стала заполнять какие-то бумаги.

Саша вернулся. Отдал ей деньги.

Я спросила:

— Фоме было больно?

— Он вообще ничего не почувствовал. Сначала мы колем снотворное. А потом делаем второй укол, опускаем давление до нуля. Сердце останавливается. И все. Собака даже не понимает, что она умерла.

Я вспомнила недавнюю публикацию в газете: какой-то генерал, неизлечимо больной, не мог терпеть боль и застрелился из табельного оружия.

Я спросила:

— А людей можно так же усыплять?

— В некоторых странах эвтаназия узаконена. — Никита выдохнула дым, отведя руку. — А у нас нет.

— Почему?

— Начнется криминал — страшное дело. Лучше не начинать.

— А почему в некоторых странах можно, а у нас нельзя?

— Общество не готово.

Мы замолчали.

И долго стояли в молчании, как в ритуальном зале. Чувствовалось, что Никита не относилась к своей работе, как к ремеслу, не превратила ее в автомат. Ей было жаль каждую собаку.

— Ну ладно. — Никита затушила сигарету и не выбросила, положила в карман. — Я пойду…

— Может быть, помянем, — предложил Саша. Ему хотелось выпить. Более того, напиться.

— Спасибо. У меня еще три вызова.

Никита взяла чемоданчик и пошла. За забором ее ждала машина с мертвым Фомой в багажнике.

Где он сейчас? Нигде? Или где-то?

Моя голова была по-прежнему пуста. Ни одной мысли. А какие могут быть мысли? Эволюция. Только почему так тяжело тем, кто уходит, и тем, кто остается?

Читая Довлатова: Очерк

У каждого свой Довлатов. А у некоторых его нет вообще. Не читают. Люди делятся не тех, кто читает, и тех, кому это не надо. Судить не будем.

Один мой знакомый прочитал за всю жизнь единственную книгу — «Три поросенка». И ничего. Живет хорошо. Пользуется успехом у женщин. Женился четыре раза, и каждый раз на красавице.

Я читаю постоянно. Для меня чтение — это пассивное творчество. Автор книги (Чехов, например) берет меня в собеседники и рассчитывает на мое понимание, на то, что я настроюсь на его душевную волну.

В тех случаях, когда автор не мой, когда наши души не смыкаются, я откладываю книгу. Не читаю. Зачем? Никто не заставляет.

Когда я открываю незнакомую рукопись (или книгу), мне с первой страницы ясно — мой это писатель или не мой. Но иногда, очень редко, у меня бывают потрясения в буквальном смысле. Как будто меня взяли за плечи и потрясли. Либо толкнули двумя руками в грудь, и я еле устояла.

Так было с повестью Войновича «Хочу быть честным».

Шестидесятые годы. Я открыла журнал «Новый мир» и прочитала повесть какого-то Владимира Войновича. Мне показалось, что я наступила голой ногой на электрический провод. Меня тряхнуло. Это был новый уровень правды, особенный язык, сдержанный юмор. Для меня писатель без юмора — пресный, как еврейская маца. Хотя Достоевский был без юмора. И ничего. Обошелся.

В моих глазах как будто открылись новые створки, и я увидела то, чего раньше мне не показывали, а именно: социальное зло без пафоса, без нажима, с улыбкой.

Я вышла на балкон (балкон был большой, лоджия), стала ходить из конца в конец, туда и обратно. Я читала второй раз, потом третий. Зачем? Я хотела втянуть в себя этот текст, пропитаться им, как губка. Как ромовая баба пропитывается ромом.

После прочтения я подошла к столу и стала писать страницу за страницей. Меня несло. Владимир Войнович включил меня в космическую розетку. Он вызвал во мне писателя.

Мне тоже довелось сыграть подобную роль. Я включила в розетку Михаила Задорнова. Он сам мне рассказал — как это случилось.

Молодой Миша жил в Риге, учился в каком-то техническом вузе. У него была невеста по имени Велта — красивая девочка из номенклатурной семьи.

Однажды Велта пришла к Мише утром и принесла журнал «Молодая гвардия», в котором был напечатан мой первый рассказ «День без вранья». Она сказала Мише: «Почитай».

Не вылезая из кровати и не обращая внимания на Велту, Миша прочитал рассказ. Потом равнодушно перелез через невесту и пошел к столу. Сел и начал писать.

Его погнал к столу писательский инстинкт, который сидел в нем и помалкивал до поры до времени. А я своим рассказом вызвала его к жизни.

Мой «День без вранья» перевернул Мишину участь. Он стал писателем-сатириком. Сделал успешную карьеру.

Его смерть была неожиданной и неоправданно жестокой. Впечатление, что такие люди должны жить вечно.

Однако вернемся в шестидесятые годы. Время — конец «оттепели». Литература и кино переживают расцвет. Наши комедиографы — Рязанов, Гайдай, Данелия. Сейчас таких нет в помине. Комедия — трудный жанр. Гораздо проще — мелодрама.

Сегодня на наших телеэкранах процветает мелодрама, растянутая на двенадцать серий. Цель этих сериалов — прибыль. Прибыль кому? Продюсеру. А мы, телезрители, перебьемся. В конце концов, можем не смотреть, если не нравится. Можем переключиться на канал «Культура».

Встречаются, конечно, и хорошие фильмы. Иначе быть не может. Россия всегда была богата талантами, в отличие от Чехословакии, например. Чехи лучше ведут себя в общественном транспорте. Не толкаются и не ругаются.

Я люблю нашу советскую литературу: Трифонов, Катаев, Астафьев, Петрушевская… Но меня ничего не потрясает. Просто читаю и наслаждаюсь несомненными талантами. Как вдруг я прочитала в тонком журнале рассказ «Мой двоюродный брат». Автор Сергей Довлатов. Дочитала до конца и поняла: что-то случилось. Как будто меня пробила любовь с первого взгляда. Все изменилось вокруг. Я на какое-то короткое время сошла с ума. Я увидела другую планету.

Я стала искать публикации Сергея Довлатова. Прочитала все, что было опубликовано.

Вершина его творчества — «Заповедник». В этой повести весь Довлатов с его юмором, его трагедией. Зрелый писатель в эпицентре своего таланта.

Ранние его рассказы, вошедшие в сборник «Зона», прекрасны тем, что Довлатов не имеет писательского опыта. Он чист и прозрачен, как ребенок. У него нет никаких штампов, никаких писательских «наработок». Все подлинное и первозданное, как яблоко с ветки.

Довлатов открыл нам мир тюрьмы — зэков и охранников. В каком-то смысле, это «тот свет», в котором мы никогда не бывали, и это интересно, как все неизведанное. Как полет на Луну, например.

Довлатов не идеализирует уголовников. Это человеческое дно. Мрачное повествование, окрашенное юмором и самоиронией. Юмор, как ни странно, усиливает мрак и внушает симпатию к автору.

В сборнике «Наши» Довлатов обнажает свои корни. Кто он? Откуда? Довлатов — полукровка: еврей и армянин. Это сочетание дает иногда блестящие результаты. Гарри Каспаров, например.

Довлатов не врет. Нигде и нисколько. Правда буквально взрезает пространство. Но главное достоинство писателя — конечно же язык. Стиль.

Довлатов — перфекционист. Стремится к идеальному результату в своем построении фразы. Он ничего не строит. Из него просто льется волшебная ткань. Изливается. Так же, как из Пушкина изливались стихи. Трудно себе представить, что Александр Сергеевич мог сесть за стол и сознательно ковать свои рифмы. Конечно же нет. Это Бог колышет в нем океан поэзии и выплескивает на берег волны. Примерно то же самое происходит с хорошим прозаиком.

Все творчество Довлатова умещается в четыре тома. Не много, если учесть, что у Чехова двенадцать томов.

Довлатов жил сорок девять лет. А Чехов еще меньше — сорок четыре, но написал больше. В чем причина? Довлатов — пил. А Чехов — болел. Но, видимо, туберкулез не мешает творчеству, а пьянство мешает.

Проза Довлатова — исповедальная. Он пишет от первого лица. Все его книги — автобиография.

Человеческая норма — заурядность. Такой, как все, в общем ряду. А если не такой, как все, — мозг перенапряжен. Требуется разрядка. Запой — это и есть разрядка. Пьянство Довлатова — не распущенность, а патология одаренности.

Недавно я смотрела телевизионную передачу, в которой сообщалось, что алкоголизм — это не что иное, как присутствие в человеке генов неандертальца. Если это так, то Довлатов вообще не виноват. Мы же не можем контролировать свои гены.

Довлатов — красив. Он пишет, что в его внешности был неаполитанский оттенок дисквалифицированного матадора. Это самоирония. Неприлично говорить о себе: «Я красив». А он был именно красив. Прекрасно говорил. Море юмора, при этом юмор тончайший, настоянный на уме. Юмор — это и есть ум. Остроумие — значит острый ум.

Когда Сергей Довлатов раскрывал рот — все женщины падали к его ногам. Может, не все, но большинство.

Первая любовь Сергея Довлатова — Ася Пекуровская, красавица, звезда. Это видно по ее молодым фотографиям. Мы узнаем об этой любви из повести «Филиал». Чистота и бездонная глубина чувства просвечивает в этой исповеди.

«Хочешь, все будет просто?» — спросила Ася. И они легли прямо на осеннюю землю. Не могли выдержать напряжения страсти.

Когда Сергей поднялся с земли, у него были мокрые колени.

Вот и все. Никаких подробностей. Только мокрые колени (а может, локти). Ясно без слов. Любовь в чистом виде.

Как они познакомились? Какой-то приятель подвел к Сергею Асю. Она была высокая. Под ключицами лежали тени. Все.

Я сразу представила себе лето. Жару. Высокую девушку в сарафане, который открывает шею и ключицы.

Тени под ключицами я себе не представляю, но именно эта деталь дает ощущение прохлады и волшебства.

Так же, как у Окуджавы, «ель, моя ель — уходящий олень…». Поэзия и паутинная вязь непонятно чего.

Когда присутствует «непонятно что», включается воображение. Все это так далеко от соцреализма.

Довлатов — стилист. Однажды я прочитала у него: «Шагал, который жил в Харькове». Я удивилась. Все знают, что Шагал жил в Витебске. И Довлатов это знал, разумеется. Потом я поняла (или где-то прочитала), он не мог ставить рядом две буквы «в». «В Витебске». Это неудобно произносить. Лучше пожертвовать истиной, чем чистотой стиля. Поэтому вместо Витебска возник Харьков.

Вернемся к Асе.

Сергей на ней женился. Красавица и звезда не могла долго терпеть нищету и низкий статус Сергея. Кто он? Никто. Студент, при этом двоечник и прогульщик. Его выгнали из университета.

Ася закрутила роман с Василием Аксеновым. Он был молодым и модным. В те времена вышли его известные повести «Коллеги» и «Звездный билет».

Василий — обаятельный, знаменитый. Сергей не мог с ним конкурировать.

Через много лет я встретила семидесятилетнего Василия Аксенова в Женеве, спросила:

— У тебя был роман с женой Довлатова?

— С Асей? Ну, конечно.

— Она была красивая?

— Высший класс. Голливуд.

— А почему ты на ней не женился?

— У меня уже была Майя…

Этот разговор происходил через сорок лет после события, но Василий помнил эту яркую страницу своей жизни. Такое не забывается.

Итак, у Аксенова в ту пору уже сформировалась главная любовь жизни — Майя Кармен. Получается, что Ася Пекуровская села между двух стульев. Сергей не мог простить измену. Любовь сломалась.

Сергея выгнали из университета за неуспеваемость. Забрили в армию. Он попал в ВОХРу. Стал охранником в тюрьме.

«Когда б вы знали, из какого сора растут стихи» (Анна Ахматова).

В тюрьме в Сергее проснулся писатель. Он пишет, как это произошло: «Около двенадцати прибежал инструктор Воликов с криком:

— Охрана, в ружье!

Его окружили.

— На питомнике девка кирная лежит, — объяснил инструктор, — может, с высылки забрела.

— Урки, за мной! — крикнул Воликов.

— Люди вы или животные? — произнес Алиханов. — Попретесь целым взводом к этой грязной бабе?!

— Политику не хаваем! — остановил его Фидель (охранник)».

Алиханов (он же Довлатов) не пошел. Потом пошел. Наклонился, содрогаясь от запаха мокрых тряпок, водки и лосьона.

Огромная янтарная брошка царапала ему лицо.

Далее он вернулся в казарму, достал общую тетрадь и записал первую фразу: «Летом так просто казаться влюбленным. Зеленые теплые сумерки бродят под ветками. Они превращают каждое слово в таинственный и смутный знак». Алиханов испытывал тихую радость.

Телесное падение породило в нем взмыв духа.

Довлатов начал записывать свои наблюдения в общую тетрадь.

«Зона» — это разные рассказы, связанные одной темой. Мне кажется, что Сергей Довлатов сам не догадывался, насколько прекрасны эти рассказы.

Я думаю, что мама Сергея Нора Степановна была в ужасе от того, что ее сын попал в зону, пусть даже охранником, но все равно зона — это круги ада. Однако судьба не глупее нас. Именно зона породила большого писателя.

Содержание «Зоны» уникально по материалу. Самое начало творчества, как правило, самое талантливое.

Однажды я сказала Владимиру Войновичу:

— Мне ранний Войнович нравится больше, чем поздний. Рассказы «Расстояние в полкилометра», «Хочу быть честным», «Путем взаимной переписки» интереснее, чем «Малиновый пеликан».

Он ответил:

— Так и Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» был самый талантливый.

Когда писатель только начинает свой путь, его взгляд не замылен писательским и житейским опытом.

Известный в свое время режиссер Анатолий Васильев, который поставил знаменитый спектакль «Взрослая дочь молодого человека», сказал в своем интервью: «Творец должен быть наивным», поскольку каждый опыт — не что иное, как опыт разочарований и грязи. Наивный — значит, молодой, потому что наивный старик смахивает на идиота.

В лагере тоже есть любовь, вернее, ее подобие.

Алиханов (он же Довлатов) и Фидель идут на гауптвахту. Вернее, Фидель ведет Алиханова на гауптвахту. По дороге они решают зайти к «торфушкам» (женщины с торфоразработок). Это были сезонницы, которые жили в бараке за поселком. Довлатов описывает, как они одеты: «Ее малиновые шаровары были заправлены в грубые кирзовые прохаря. На запястье синела пороховая татуировка: „Весь мир — бардак!“ Возникла подруга с бледным и злым лицом. Она была в малиновой лыжной куртке, тесной суконной юбке и домашних шлепанцах.

— Как работаете? — поинтересовался Фидель. — Надеюсь, с огоньком?

— Пускай медведь работает, — ответила Надежда.

— Тяжелее хрена в руки не беру…

Фидель уважительно приподнял брови».

Больше ничего не надо о них говорить. Понятно, что эти женщины опустились на самое дно женской пропасти. В них уже нет ничего романтического. Алиханов не остается. Уходит.

Вспоминает девушку из библиотеки. Библиотека — неподалеку.

Однажды он заглянул в эту библиотеку: «Я подошел к деревянному барьеру. Навстречу мне поднялась тридцатилетняя женщина, в очках, с узким лицом и бледными губами. Женщина взглянула на меня, сняв очки и тотчас коснувшись переносицы».

«Тайга, лагерный поселок, надзиратель. Женщина в очках. Как ее сюда занесло?..

Затем она передвигала стулья. Я встал, чтобы помочь. Тут я случайно коснулся ее руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык. Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить…»

Пусть не сама любовь, напоминание о любви обжигает Алиханова. Он живет в аду, но сердце откликается на все человеческое.

Из зоны Довлатов вернулся готовым писателем, как Лев Толстой из Крыма с «Севастопольскими рассказами».

Ася Пекуровская его не ждет. У нее другая любовь, более престижная. Брак дал трещину.

Пройдет время. Ася уедет в Америку, напишет книгу «Когда случилось петь С. Д. и мне». Сочетание букв СД, так же как сочетание букв СС, напоминает гитлеровские формирования. И засунуть СД в заголовок — крайне безвкусно, тяжело и бездарно.

Ася опровергает многие факты: было не так, а так. Довлатов искажает действительность. Но кого интересует действительность? Только бабушек на скамейке.

Довлатов не фотограф, а художник. Он не фотографирует действительность, а пропускает ее через себя, как пчела пропускает цветочную пыльцу. А на выходе — мед.

Довлатов запечатлел чувство. И можно только напомнить Асе пушкинские строчки: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим».

Ася родила девочку, которую Сергей не признал. Она была рождена на излете их отношений. Довлатов пишет Асе, что у них не было воодушевления для создания нового человека.

Ася живет в Америке. Просвещает американцев. У девочки сложилась карьера. Асе есть что вспомнить.

Мне попалась переписка Довлатова с его другом Ефимовым. Ефимов обвиняет Сергея в необязательности, во вранье, в чем-то еще. И наверняка эти обвинения справедливые. Довлатов не сдерживал обещания, врал, пил — это, конечно, неприятно для ближнего круга. Но после Довлатова останутся его книги, которые расскажут потомкам о времени, в котором он жил. «Его герои похожи на героев Солженицына, но они горят в более веселом аду». Не помню, кто сказал.

Мы узнаём о нашей эпохе из песен Высоцкого, из рассказов Довлатова гораздо больше, чем из учебников истории. А выводить Довлатова на чистую воду — бессмысленно. Поклонники Довлатова равнодушны к его недостаткам. Люди — не ангелы. У всех свои недостатки. Из рассказов Довлатова мы узнаём, как он страдал и почему, и мы сочувствуем, потому что сами тоже страдаем и знаем, как болит и рвется душа. Мы наслаждаемся его талантом, его юмором. А в книгах Ефимова и Пекуровской мы не наслаждаемся ничем.

Довлатов говорил: «Я был женат два раза, и оба раза счастливо».

Знакомство со второй женой подробно отражается в рассказах, и каждый раз по-разному. В одном случае ее забыл Гуревич, и она осталась ночевать в его квартире. В другом — Довлатов встречает ее в мастерской художника. Есть и третий вариант: девушка-агитатор приходит к Довлатову домой. Он усаживает ее пить чай. Мама Сергея Нора Степановна громко кричит из своей комнаты: «Не вздумайте съесть мою халву!»

Девушку зовут Таня, иногда Лена.

Лена была невероятно молчалива и спокойна. «Это было не тягостное молчание испорченного громкоговорителя. И не грозное спокойствие противотанковой мины. Это было молчаливое спокойствие корня, равнодушно внимающего шуму древесной листвы…»

Облик жены: узкое лицо, бледные губы и монгольские глаза. Так же выглядела библиотекарша в «Зоне». Видимо, это тот тип внешности, который нравился Довлатову. В таких женщинах есть тайна, печаль и желание их защитить.

В качестве мужа Сергей был приобретение сомнительное: он пил, не зарабатывал, любил крашеных блондинок, и брюнеток тоже. Брак держался на дочери, которую Сергей боготворил. Но скорее всего Таня (жена) тоже любила Сергея. Было за что: талантливый, красивый, плохой парень. А женщины любят плохих парней больше, чем хороших. С хорошими скучно.

В конце концов их совместная жизнь заходит в тупик, и Таня уезжает в Америку. Этот этап отражен в повести «Заповедник».

Сергей едет в Пушкинский заповедник, работает экскурсоводом. Снимает комнату у алкаша Михал Иваныча. «В полу щели, через которые в дом пролезали собаки».

Михал Иваныч и его друг Толик — одна грань бытия Довлатова. Они озабочены единственной идеей: как бы выпить. Сергей снабдил их деньгами. Друзья направились в микрорайон «жизнелюбивые, отталкивающие и воинственные, как сорняки». Другая грань бытия — Александр Сергеевич Пушкин. Довлатов водит экскурсии и невольно погружается в ауру великого поэта.

И третья, основная грань — конфликт с женой Таней. Таня собралась в эмиграцию. Это событие — двигатель сюжета. Таня приезжает в заповедник для окончательного объяснения с мужем.

«— Мне надоело стоять в очередях за всякой дрянью. Надоело ходить в рваных чулках. Надоело радоваться говяжьим сарделькам. Что тебя удерживает? Березы?

— Березы меня совершенно не волнуют.

— Так что же?

— Язык. На чужом языке мы утрачиваем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это меня в ужас приводит… Здесь мои читатели. А там… Кому нужны мои рассказы в городе Чикаго?

— А здесь кому они нужны?

— Всем. Просто люди об этом не догадываются.

— Так будет всегда.

— Ошибаешься».

Сергей Довлатов предвидел свою славу. Находясь в полной безнадежности, он как будто слышал сигналы из будущего. Его рассказы понадобились всем. Пришло признание. Серьезные критики сравнивают Довлатова с Достоевским.

Брак Сергея и Лены был заключен на небесах. Браки, заключенные на небесах, не разрушаются, как бы их ни старались разрушить на земле.

Жена и дочь уезжают в Америку. Сергей провожает их в аэропорт.

Возвращается домой. Начал пить уже в такси.

Шофер попросил:

— Пригнитесь.

Сергей ответил:

— Не льется.

Далее он погрузился в запой. Началась белая горячка. На него пролился дождь из червячков. В ногах копошились мелкие гады. Ко всему прочему к нему повадилась милиция. Впереди маячил арест. Он не нужен был своей стране: мутный тип, тунеядец, слишком свободно мыслит.

Это был период, когда сажали Синявского и Даниэля. Бродский уже эмигрировал, отсидев предварительно. Неугодных либо сажали, либо выдавливали из страны, либо то и другое.

Уехали Войнович, Максимов, Галич, Некрасов. За границей образовалось целое сообщество писателей-диссидентов.

Уезжали и просто за лучшей жизнью, так называемая колбасная эмиграция. Они выдавали себя за инакомыслящих, поскольку это было модно. Я видела таких колбасных диссидентов: вполне серые личности, строили многозначительные рожи. Хотелось сказать им какую-нибудь гадость, но я держала себя в руках.

Началась перестройка, за инакомыслие не преследовали и уезжать не запрещали.

Сергей Довлатов уехал еще до перестройки. Это был неблагоприятный период для отъезжающих. У них отбирали все, буквально грабили.

Сергей эмигрировал тем не менее. Семья воссоединилась.

В Америке рождается мальчик, второй ребенок. Солнышко, свет в окне.

Семья обзаводится дачей. Обо всем этом мы узнаем из поздних рассказов Довлатова.

В эмиграции Довлатов пишет повести: «Иностранка», «Филиал».

Американская действительность переплетается с воспоминаниями о жизни в Ленинграде. Довлатов не может оторваться от своего прошлого.

Те рассказы, которые не связаны с Америкой, а именно «Наши», «Зона», «Чемодан», «Заповедник», — с моей точки зрения, золотое зерно. В этих работах почти нет сюжета. Я слышу музыку души Довлатова, его уникальную прозу. Его мужское очарование. И я понимаю, почему в него влюблялись женщины, почему жена терпела его «грязную жизнь». Рядом с Довлатовым все остальные мужчины были тусклые, никакие.

В «Иностранке», например, сюжет присутствует, как каркас. Он цепляет внимание и тянет, как за волосы. Но мне совершенно не интересна эта героиня Маруся Татарович с ее попугаем Лоло и латиноамериканским любовником Рафой.

Сюжет меня не увлекает. Почему? Потому что в раннем Довлатове присутствует моя страна, пусть даже с отвратительным лицом зоны, присутствует моя история (сборник «Наши»), присутствует все, что заставляет писателя мыслить и страдать. А Америка — зоопарк. Приходишь, смотришь, но они — это они, а мы — это мы.

Довлатов описывает жильцов дома, где он поселился. Русская колония. Нормальные люди, но это не уровень Сергея Довлатова. Косая Фрида, религиозный деятель Лемкус и другие, такие же.

Окружение Довлатова в Ленинграде — его ровесники, духовные, талантливые, пьющие. Русские, хоть и евреи.

Безусловно, эмиграция спасла Сергея Довлатова. В Ленинграде он бы спился или сел. Вернулся бы в зону, но не как охранник, а как зэк. По-человечески Америка была ему полезна, но творчески — большой вопрос. Сергей питался прошлым и писал о прошлом, о тех временах, когда он был молод, беден, несчастен, терпел крах в любви.

Сергей Довлатов умер в сорок девять лет. Он не дожил до старости, не видел своих внуков. «Не дожил, не допел», как у Высоцкого. По-человечески это обидно. Что касается творчества — трудно сказать… Мне кажется, Сергей Довлатов успел спеть свою песню до конца. Он сказал главное о своем времени, о своем поколении. Его наследие — четыре тома. Но количество не определяет качество. То, что сделал Довлатов, необходимо и достаточно. Его хочется читать и перечитывать.

Сергей умер неожиданно. Пошел в гости, и там ему стало плохо. Не исключено, что роковую роль сыграла водка.

Хозяйка дома вызвала скорую. В Америке на вызовы часто ездят пожарные, но в случае с Сергеем это были неграмотные мексиканцы. В Америке их зовут «мексы».

Больница не приняла Сергея, поскольку у него не было страховки. Мексы повезли его в другую больницу, и по дороге Сергей скончался.

Страшно себе представить, как приняла эту новость Нора Степановна, мама Сергея. Сергей был ее ВСЁ. Смысл и содержание жизни. И если бы знали люди в больнице, которые не приняли Сергея. Если бы знали — кого они отправили на смерть.

Я постоянно перечитываю Довлатова, потому что его проза питает мою душу. И не только мою.

Книги Сергея Довлатова расходятся громадными тиражами. Издательства на нем прилично зарабатывают и, даже случалось, обманывали вдову. Так что вдова Сергея познала на себе наш русский капитализм.

Большая ошеломительная слава обрушилась на Сергея после его смерти. Ему было тридцать семь лет, когда его выдавили из страны. Молодость, переходящая в зрелость.

Я часто думаю: бедный, бедный Сережа, в которого никто не верил, кроме его мамы. Бедный — в прямом и переносном смысле, добывающий копейку фарцовкой, халтурными заметками. Мог ли он предположить, что когда-то слух о нем «пройдет по всей Руси великой». В России он станет культовым писателем. Это пришло после жизни. Но лучше поздно, чем никогда.

При жизни Сергея его рассказ напечатали в престижном журнале «Нью-Йоркер». Глыба молчания сдвинулась.

Дочь Катя спросила:

— Вот ты стал печататься, а что изменилось?

Он ответил:

— Ничего.

Это правда. Писателю интересен сам процесс творчества. Привычка ставить слово после слова. А печатают его или нет — это уже второй вопрос. Гроссман, например, писал в стол. Он знал, что в настоящем эту книгу не издадут. Но когда-нибудь его слово вырвется на волю и взорвет сознание.

Так и вышло.

Сергей Довлатов долго не мог пробиться. Его готовую книгу рассыпали в издательстве Эстонии. Сергей был в отчаянии. Но все равно верил в себя. Писатель всегда чувствует дополнительную энергию, спущенную ему свыше. И ему жалко тратить время на что-нибудь еще, кроме своих рукописей.

Настоящий талант согласен жить в нищете, как Рембрандт, ему хватает духовной пищи. Так жил и Сергей на своей улице Рубинштейна, в доме № 23. Здесь возле дома он обычно стоял и поджидал своих друзей. Сейчас на этом месте ему поставили большой бронзовый памятник. Памятник каким-то образом передает сущность Довлатова. Видимо, скульптор — его поклонник. Боже мой, если бы Довлатов знал…

Он ходил с огромным синяком под глазом. Его спрашивали: «Чем это тебя?» Он отвечал: «Ботинком». — «А ты что, валялся на земле?» Он отвечал: «А почему бы и нет?»

И вот сейчас ему стоит большой бронзовый памятник, потому что он и сам был большой в прямом и переносном смысле.

Писателю нужен отклик. Он посылает месседж в мир. Ему хочется принять подтверждение: получили, спасибо. А иначе он кричит сам себе, и ни ответа ни привета.

Пушкин писал: «Желаю славы я, чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно, чтоб мною ты окружена была, чтоб громкою молвою все, все вокруг тебя звучало обо мне…»

Поэт Евгений Винокуров писал о славе: «Она была сильней, чем похоть, страшней, чем на глазу бельмо…»

Довлатов тоже жаждал славы.

Я иногда думаю: как бы он принял свою большую славу, если бы успел дожить?

А никак. Довлатов был умен, ироничен, и он бы справился со своими медными трубами.

Предчувствовал ли он свою смерть? Нет. Природа бережет людей. Ограждает их психику. Знание своего часа может раздавить человека, поэтому никто не знает — когда и что там, за чертой?

Мне приходилось слушать Довлатова по «Свободе». Он читал свои эссе, и это завораживало: бархатный голос, умный анализ, юмор, новое осмысление. В Довлатова можно было влюбиться, не видя его. В отличие от Бродского. Иосиф Бродский часто читал свои стихи по телевидению. Когда я слушала стихи в его собственном исполнении, я их просто не понимала. На одной ноте, завывая. Сквозь вой не пробивался смысл стиха. Просто рыжий еврей стоит и воет в рифму. Когда я читала Бродского своими глазами, я понимала — за что он получил Нобелевскую премию. Большой поэт. Прекрасно читал Бродского Михаил Козаков. Не выл. Доносил смысл и божественный порядок слов.

Талант достается очень разным людям: приятным и неприятным. Например, Лермонтов был неприятный, с отвратительным характером, из-за этого и погиб. И подвел под монастырь Мартынова. Мартынов впоследствии удалился от людей, жил в монастыре, молясь Богу, замаливая грехи. Не вызвать Лермонтова на дуэль он не мог. Лермонтов буквально нарывался.

Сергей Довлатов наверняка был не прост. Чеховский Астров в пьесе «Дядя Ваня» говорил: «Талант в России не может быть чистеньким». Мы с Довлатовым почти ровесники, жили в одно время и в одном городе, но я не знала его лично. И слава богу. Чем меньше знаешь человека, тем он лучше издалека.

Владимир Войнович эмигрировал в Германию. После перестройки вернулся. Жена и дочь предпочитали остаться в Мюнхене.

Я думаю, то же самое произошло бы и с Сергеем Довлатовым. Он захотел бы вернуться в Россию, в русский язык. А Лена и дети прижились в Америке. Там лучше климат. Больше солнца. Лучше медицина.

Сергей стал бы жить на две страны: Россия и Америка. Но его плодородный слой — в России. Он бы его питал. Из России ушли прежние безобразия, но появились новые. Сергею Довлатову было бы о чем рассказать.

Однажды я сказала Георгию Данелии:

— Сними фильм по Довлатову. Вы с ним очень похожи. Буквально одно.

Данелия ответил:

— Главное в прозе Довлатова — интонация. А интонацию в кино не передать. Довлатова надо читать, а не смотреть.

Известно, что чем лучше литература, тем хуже кино. Тем не менее Станислав Говорухин поставил фильм по Довлатову. Он назвал его «Конец прекрасной эпохи».

Я смотрела этот фильм с большим интересом, поскольку я люблю обоих — Довлатова и Говорухина.

Станислав Сергеевич недавно умер, и я не успела у него спросить: он всерьез называет брежневскую эпоху прекрасной? Довлатову так не казалось. Эта эпоха обошлась с ним сурово. Она его измызгала и выдавила из страны.

Сейчас другое время. Свобода. Но что-то ушло безвозвратно. И без этого «что-то» трудно дышать. Не дышится.

В последнем своем интервью Говорухин сказал, что ему неинтересно жить. Не потому что он перешел в другую возрастную категорию. Нет. Талантливые люди старыми не бывают. Просто исчезла легкость и бескорыстная дружба между людьми, когда собираются шумные компании и никто не думает о деньгах, а просто радуются жизни здесь и сейчас.

Творцу необходимо признание. Признание — это допинг. Для некоторых допинг — власть. Почти для всех допинг — деньги. Для половины страны допинг — водка. А для писателя допинг — успех, когда его книгу хотят читать и перечитывать.

Попробую применить пушкинские тезисы к Довлатову.

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Сергей Довлатов пробуждал чувства добрые — это безусловно. Его герой пьет, фарцует, и тем не менее его любишь. К нему не пристает грязь, как не пристает она к бриллианту. Бриллиант остается драгоценным камнем в любой помойке.

Второй тезис: восславил свободу.

Сергей Довлатов не лез на баррикады, но он презирал власть и ее представителей. Вся проза Довлатова пронизана насмешкой над жестоким веком. Именно поэтому творчество Довлатова оказалось таким востребованным. «Если литература занятие предосудительное, то мое место сидеть в тюрьме».

Милость к падшим. Положительные герои — алкаши. Михал Иваныч («Заповедник»), Жбанков («Компромисс») — это люди, пребывающие на самой нижней ступени социальной лестницы. Но сколько симпатии к этим персонажам. Милость к падшим в прямом смысле этого слова.

Жбанков говорит: «Да я хоть сейчас в петлю. Я боли страшусь в последнюю минуту. Вот если бы заснуть и не проснуться… Вдруг это такая боль, что и перенести нельзя…»

Довлатов отдает эти мысли Жбанкову, но очень может быть, что это его собственное размышление.

Что такое книга? Это слепок души писателя. Если автор злой — это заметно. Бунин был злой. А Чехов — нет. И это отражается в книгах.

Я не хочу сказать, что Бунин хуже Чехова. Злые тоже талантливые. Талант не зависит от характера. Талант — всегда талант.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа.

Эти слова в какой-то степени относятся к Сергею Довлатову. Его четыре тома — это памятник нерукотворный. Он создан не руками, а талантом и трудом.

Народная тропа слегка зарастает со временем. Находятся критики, которые снижают роль Сергея Довлатова в литературе. Я никого не осуждаю. Каждый вправе думать так, как ему думается.

Я с ними не согласна. Я считаю, что душа Сергея в заветной лире прах переживет и тленья убежит.

Сергей Довлатов открыл новую страницу исповедальной прозы, прямого разговора с читателем. Автор создает впечатление простоты, но понять его может только человек, равный ему.

Довлатов умер рано.

Я не представляю себе старого Пушкина, и старого Лермонтова, и старого Есенина, и Маяковского, и Моцарта.

Довлатов все успел. Он написал главное о своем времени. Он просверкнул, как фейерверк.

Взлетела ракета в небо и рассыпалась великолепным огненным кустом. Разве этого мало?

Content

Виктория Токарева
Дом за поселком: Рассказы и очерк

Рассказы

Ну и что?

Дом Павла Антокольского

Икеа

Дом за поселком

Стрелка

Подстава

Сестры

Эволюция

Читая Довлатова: Очерк