Виктория Шваб

Сотворение света

Victoria Schwab

A Conjuring of Light

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Baror International, Inc. и Nova Littera SIA

Text copyright

© 2017 by Victoria Schwab

© А. Дубинина, Е. Токарева, перевод на русский язык

©ООО «Издательство АСТ», 2018

***

Для поклонников Нила Геймана

The Guardian

Виктория Шваб подарила нам историю, прекрасную, как драгоценный камень… Эта книга – сокровище.

Дебора Харкнесс

***

Тем, кто нашел свой путь домой.

Чистая магия не знает себя. Она везде. Это сила природы, кровь нашего мира, мозг наших костей. Мы придаем ей облик, но ни в коем случае нельзя давать ей душу.

Мастер Тирен,

верховный жрец Лондонского святилища

Глава 1

Разрушенный мир

I

Дилайла Бард – воровка, с недавних пор волшебница, а в будущем, хотелось бы верить, пират – бежала со всех ног по улицам Красного Лондона.

«Держись, Келл», – повторяла она про себя, сжимая в руках осколок камня, который прежде был щекой Астрид Дан. Талисман из другой жизни, когда магия и концепция множественности миров еще были для нее в диковинку. Когда она с удивлением узнала, что людей можно подчинять своей воле, связывать, словно веревками, или обращать в камень.

Вдалеке грохотали фейерверки, им отвечали взрывы смеха, рукоплескания, музыка – город праздновал завершение Эссен Таш, турнира волшебников. Город не ведал, что за ужасы творятся прямо сейчас в самом его сердце. А там, во дворце, умирал Рай, принц Арнса, и это значило, что где-то в другом мире умирает Келл.

Келл. Это имя грохотало у нее в душе, звучало как приказ, как мольба.

Лайла добежала до нужной улицы и остановилась, достала нож, провела лезвием по руке. Повернулась спиной к царившему вокруг хаосу и прижала к стене окровавленную ладонь с зажатым в ней камнем.

Лайла уже совершала такое путешествие дважды, но оба раза пассажиром.

Ей всегда помогала магия Келла.

Никогда еще она не переходила из мира в мир в одиночку.

Но раздумывать было некогда. Бояться – тоже. А уж ждать – тем более.

Грудь вздымалась, сердце колотилось как бешеное. Лайла собралась с духом и произнесла нужные слова. Слова, на которые способен только тот, кто владеет магией крови. Антари. Такой, как Холланд. Как Келл.

– Ас траварс.

Магия запела в руке, пронизала грудь, и город нырнул в пустоту. Мир согнулся пополам, скрученный гравитацией.

Лайле казалось, это будет легко.

Либо ты останешься в живых, либо нет.

Но она ошибалась.

II

А в целом мире от нее тонул Холланд.

Он барахтался, пытаясь вынырнуть на поверхность собственного разума, но чья-то воля, крепкая, как железо, затягивала его обратно. Он отбивался, хватал воздух ртом, но с каждым рывком, с каждой попыткой чужая воля впивалась в него все крепче. Это было хуже смертных мук, потому что за ними наступает смерть, а здесь пощады не было.

И света не было. И воздуха. И силы. Все это у него отобрали, оставив лишь тьму, и сквозь эту тьму чей-то голос звал его по имени.

Голос Келла.

Слишком далекий.

Силы оставили Холланда, и он снова начал тонуть.

Он всегда мечтал лишь об одном – вернуть своему миру магию. Увидеть, как его родина воскресает после медленной, неотвратимой смерти – смерти, порожденной сначала страхом иного Лондона, потом – страхом его собственного.

Все, чего хотел Холланд – увидеть возрождение своего мира.

Его возвращение к жизни.

Он слышал легенды о волшебнике, у которого хватит на это сил. Который сумеет наполнить воздухом изголодавшиеся легкие мира, снова запустить его умирающее сердце.

Холланд всегда, сколько себя помнил, мечтал только об этом.

И сколько себя помнил, мечтал стать этим волшебником.

Мечтал, прежде чем темнота наполнила его глаз, поставив на нем свою метку силы. В детстве он стоял на берегах Сиджлта, катал камни по гладкому льду и представлял себе, как пробьет в ледяном панцире трещину. Уже взрослым стоял в Серебряном лесу и молился о великой силе, чтобы защитить свой дом.

Он никогда не стремился к власти, хотя в сказках волшебник всегда был королем. Но он не хотел править миром. Хотел лишь его спасти.

В ту первую ночь, когда Холланда, полуживого и окровавленного, притащили в королевские покои, Атос Дан назвал это высокомерием. Заносчивость и гордость, попрекнул он и впечатал свое проклятие в тело Холланда.

«Мы это сломаем», – сказал Атос.

И ломал. День за днем, кость за костью, снова и снова. До тех пор, пока Холланд не оставил мечты о спасении мира. Он уже не стремился обрести силу и возродить магию, он хотел только одного – чтобы пытка прекратилась.

Да, он понимал, это была трусость, но трусость дается гораздо легче, чем надежда.

И в тот миг, у моста, когда Холланд прекратил борьбу и позволил этому царственному юнцу Келлу вонзить ему в грудь железный штырь, первое, что он почувствовал, – первое, последнее и единственное, – было облегчение.

Оттого, что пытка наконец закончилась.

Но не тут-то было.

Убить антари – дело непростое.

Очнулся Холланд в мертвом саду, в мертвом городе, в мертвом мире, и первое, что он ощутил, была боль. А потом – свобода. Хватка Атоса Дана разжалась, и Холланд был жив – изранен, но жив.

И связан по рукам и ногам.

Бессильный, в мире без дверей, оставленный на милость чужого короля. Но на этот раз у него был выбор.

Шанс изменить судьбу.

Полумертвый, он стоял перед ониксовым троном и говорил с королем, высеченным из камня, и отдал свою свободу в обмен на шанс спасти свой Лондон, увидеть его снова цветущим и процветающим. Холланд заплатил за это своей душой и телом. И, обретя силу короля теней, сумел-таки вернуть магию. Увидел, как его мир обретает краски, как в людях оживает надежда, как расцветает город.

Ради этого он сделал всё, что мог, отдал всё, что имел.

Но этого оказалось мало.

Король теней всё время хотел больше. С каждым днем он делался сильнее и сеял хаос. Он был магией в чистом виде, силой, не привыкшей повиноваться.

Холланд терял власть над чудовищем, сидящим в его теле.

И поэтому сделал единственное, что было в его силах.

Предложил Осарону другой сосуд.

«Хорошо… – ответил король, демон, бог. – Но если ты не сможешь его уговорить, я оставлю себе твое тело».

И Холланд согласился. А что ему оставалось?

Для своего Лондона он был готов на всё.

А Келл, упрямец Келл, капризный мальчишка, сломанный, обессиленный, измученный этим проклятым ошейником – так и не согласился.

Да и кто согласился бы?

Король теней тогда улыбнулся губами Холланда. Холланд боролся, собрав все силы, но уговор есть уговор, дело решенное. Одним жестоким движением Осарон расправил плечи, и его могучая воля скинула несчастного мага вниз, в темные глубины разума Холланда.

Беспомощный пленник в собственном теле, связанный уговором по рукам и ногам, он не мог ничего сделать, только смотрел, чувствовал и тонул.

– Холланд!

Голос Келла дрогнул. Его израненное тело дергалось, распятое на раме. Точно так же когда-то висел сам Холланд, когда его терзал и ломал Атос Дан. Клетка вытянула из Келла почти всю силу, остальное поглотил ошейник. В глазах Келла стояли ужас и отчаяние.

– Холланд, сукин ты сын, сопротивляйся же!

Тот и хотел бы, но тело его не слушалось, а усталый разум погружался всё глубже и глубже, тонул, тонул…

«Сдавайся», – сказал король теней.

– Докажи, что ты не слабак! – подстегивал голос Келла. – Докажи, что ты не раб чужой воли!

«Тебе меня не одолеть».

– Ты прошел весь этот долгий путь, чтобы вот так проиграть?

«Я уже победил».

– Холланд!

Холланд ненавидел Келла. И в этот миг сила его ненависти была такова, что едва не выдернула его из пучины. Однако Осарон оставался непоколебим.

Холланд слышал собственный голос и знал, что это говорит не он. А монстр, надевший его шкуру. В руке Холланда была зажата алая монетка – ключ к другому Лондону, городу Келла, а сам Келл кричал и бился, вырываясь из пут, пока на запястьях не выступила кровь.

Бесполезно.

Всё бесполезно.

Он снова оказался узником в собственном теле.

Из темноты доносился голос Келла:

– Ты просто променял одного хозяина на другого.

Наконец они сдвинулись с места – тело Холланда, направляемое Осароном. Дверь за ними закрылась, но крики Келла, невнятные и приглушенные, проникали даже сквозь нее.

В зале стояла Ожка, точила ножи. Она подняла голову: шрам-полумесяц на щеке, разноцветные глаза, один – желтый, другой – черный. Антари, сотворенная их собственными руками, по их милости.

– Ваше величество, – произнесла она.

Холланд попытался вынырнуть, хотел, чтобы в ответ раздался его голос, но прозвучавшие слова принадлежали Осарону.

– Стереги дверь. Никого не впускай.

По алым губам Ожки пробежала улыбка.

– Как пожелаете.

Дворцовый коридор промелькнул, как в тумане. Они очутились во дворе, миновали статуи близнецов Данов у подножия лестницы, стремительно пересекли сад, где под багровым небом вместо каменных тел теперь росли деревья.

Что стало бы с этим садом без него и без Осарона? Процветал бы город и дальше? Или рассыпался бы, лишенный жизни?

«Прошу тебя, – неслышно взмолился он. – Этот мир нуждается во мне».

«Нет смысла, – вслух произнес Осарон, и Холланд вздрогнул: до чего же мучительно быть не словом, а всего лишь мыслью в голове. – Мы начнем заново. Найдем мир, достойный нашей силы».

Они подошли к стене, и Осарон достал из ножен кинжал. Холланд не ощутил прикосновения стали, он был словно отрезан от собственных чувств, похоронен слишком глубоко, куда не доходило ничего, кроме жестокой хватки Осарона. Но когда пальцы короля теней окунулись в кровь и поднесли к стене монетку Келла, Холланд в последний раз оказал сопротивление.

Он не мог отвоевать свое тело, не мог получить его целиком, но, может быть, хватит и меньшего?

Одной руки. Пяти пальцев.

Он напряг все силы, всю волю, и на полпути к стене рука задрожала, замерла в воздухе.

По запястью струилась кровь. Холланд знал слова, которые разобьют тело вдребезги, превратят его в лед, в пепел, в камень.

Нужно только поднести руку к груди.

Придать магии форму.

Холланд почувствовал, что Осарон сердится. Сердится, раздражен, но вовсе не злится, как будто этот протест, в который Холланд вложил все силы, беспокоит темного короля не больше, чем укус комара.

«Ты меня утомил».

Холланд боролся, сумел даже приблизить руку к груди на дюйм, на два.

«Отпусти», – предупредило существо, поселившееся в голове.

Холланд напряг последние силы и приблизил руку еще на дюйм.

Осарон вздохнул.

«Так дело не пойдет».

Могучая воля Осарона ударила его, как стена. Тело не шелохнулось, но разум рухнул навзничь, придавленный сокрушительной болью. Нет, не той болью, которую он терпел сотни раз и привык не замечать, не той, от которой можно сбежать. Эта боль пронзила его насквозь. Вспыхнула в самой глубине, обожгла каждый нерв невыносимым огнем, и он кричал, кричал, кричал внутри собственной головы, пока наконец над ним не сомкнулась милосердная тьма, утягивая всё глубже и глубже.

И Холланд больше не сопротивлялся.

Он сдался и утонул.

III

Когда дверь захлопнулась и задвинулся засов, Келл еще долго бился о железную клетку. Эхо его голоса до сих пор звенело между каменных стен. Он кричал, пока не сорвал голос. Но никто не пришел. В его душе метался страх, но куда больше его пугала разверзшаяся пустота в груди – оттуда исчезло что-то очень важное, порвалась жизненная связь.

Он едва ощущал пульс брата.

Он вообще почти ничего не чувствовал, только боль в руках и жуткий леденящий холод. Он извивался, рвался из пут, но они держали крепко. По сторонам железной рамы были впечатаны заклятия, и, сколько бы крови Келл ни пролил на эту сталь, шею всё равно стискивал железный ошейник. Отсекал всё, что было ему нужно. Всё, что он имел. Всё, кем он был. Ошейник погружал его разум во мрак, сковывал мысли ледяным панцирем. Отнимал надежду и силу. «Сдайся, – шептала магия ошейника, проникшая в кровь. – Ничего у тебя нет. Ты никто. И ничто. Ты бессилен».

Он никогда не был бессилен.

Не знал, что это такое.

Вместо магии вспыхнула паника.

Надо выбираться.

Из этой клетки.

Из этого ошейника.

Из этого мира.

Чтобы вернуть Келла домой, Рай вырезал слово на собственной коже. А он, Келл, повернулся и снова ушел. Бросил принца, королевскую семью, город. Пошел за женщиной в белом сквозь дверь между мирами, потому что она сказала ему: ты нужен. Ты можешь помочь. Это твоя вина. Ты должен все исправить.

Сердце в груди пропустило удар.

Нет, не его сердце – а брата. Жизнь Рая была привязана к его собственной магическими узами – а магия исчезла. Снова вспыхнула паника. Сквозь леденящий холод донеслось дыхание огня. Келл вцепился в него, борясь с мертвенным ужасом ошейника. Выпрямился на раме, стиснул кулаки и потянул за наручники так, что хрустнули кости, разорвалась плоть. На каменный пол заструилась кровь, живая, но бесполезная. Он еле сдержал крик. Металл впился в кожу, в мускулы, царапнул по костям. Но он все тянул и тянул. И наконец правая рука высвободилась.

Келл шумно выдохнул и попытался сомкнуть мокрые от крови пальцы на ошейнике, но, едва прикоснулся к металлу, как по руке ледяными иголками взбежала боль. Закружилась голова.

– Ас стено! – взмолился он. «Разбейся».

Но нет.

Сила не откликнулась.

Келл всхлипнул, обмяк. Стены наклонились, сложились в туннель, разум медленно устремился навстречу тьме. Но он силой заставил себя выпрямиться, сглотнул подступившую к горлу желчь. Обхватил ободранной, истерзанной рукой другую, скованную, и потянул.

Прошли минуты, но они показались часами и годами. И наконец Келл освободился.

Он оттолкнулся от рамы, шагнул вперед и пошатнулся. Железные наручники глубоко, слишком глубоко изрезали запястья, и бледные камни под ногами стали скользкими от крови.

– Это все твоя? – послышался шепот.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание: при виде израненных рук Келла юное лицо Рая исказилось от ужаса, по груди принца струилась кровь. «Это все твоя?»

Теперь красная кровь капала с ошейника. Келл лихорадочно дергал за металл. Пальцы ныли от холода. Он нашел застежку и вцепился в нее, но она не поддавалась. Перед глазами все поплыло. Он поскользнулся в собственной крови и упал прямо на изломанные руки. Вскрикнул от боли – и закричал уже на собственное сжавшееся в беспомощный комок тело, заставляя его подняться.

Надо встать.

Надо вернуться в Красный Лондон.

Надо остановить Холланда – и Осарона.

Надо спасти Рая.

Надо, надо, надо – но в этот миг хватало сил лишь лежать на холодном мраморе и чувствовать, как вокруг тонкой красной лужей разливается теплота.

IV

Обливаясь потом, принц рухнул обратно на кровать. Во рту застыл металлический привкус крови. Вокруг звучали голоса, комната терялась в тенях и бликах света. В голове рвался крик, но челюсти были стиснуты от боли. Его собственной – и чужой боли.

Боли Келла.

Рай согнулся пополам, харкая кровью и желчью.

Попытался встать – надо подняться, надо найти брата – но из темноты протянулись руки, схватили его, прижали к шелковым простыням, пальцы впились в плечи, в колени, в руки, и боль снова вернулась, злая и рвущая, обдирала плоть, царапала по костям. Рай мучительно пытался вспомнить. Келл арестован. Его камера пуста. Поиски в пестром от солнца саду. Он зовет брата. Потом, откуда ни возьмись, боль, она кинжалом вонзилась между ребрами, как в ту ночь, страшная, жестокая. Он не может дышать.

Не может…

– Не уходи, – слышится чей-то голос.

– Останься со мной.

– Останься…

* * *

Рай рано узнал разницу между «хочу» и «надо».

Он – сын и единственный наследник семейства Мареш, светоч Арнса, будущий король империи, а это значит, что он никогда (как однажды открыла ему нянька, после чего ее уволили с королевской службы) и ни в чем не знал истинной нужды. Костюмы, лошади, музыкальные инструменты, украшения – стоило только попросить, и все доставалось ему без малейших усилий.

И тем не менее юный принц всей душой хотел того, чего ему не могли подарить. Того, что само по себе струилось в крови множества простых мальчишек и девчонок. Того, чем без труда повелевали его отец, и мать, и Келл.

Рай хотел магии.

И это желание пылало сильней любой нужды.

Его отец, король, был магом, работавшим с металлами, а мать управляла водой, но магия – это не черные волосы, не карие глаза и не высокое происхождение. Она не переходит по наследству, не передается от родителей к детям. У нее собственный путь.

И лет в девять он стал понимать, что природа обделила его.

Но Рай Мареш не хотел признавать, что магия обошла его стороной. Ему казалось, она прячется где-то, затаилась внутри, и нужно только раздуть этот крохотный огонек, разворошить золу над углями. Он же как-никак принц! И если магия не желает к нему идти, он сам придет к ней.

Эта логика и привела его сюда, на каменный пол старой библиотеки святилища, где холодный сквозняк забирался в шелковые штанины вышитых шаровар, пригодных лишь для дворца.

Когда Рай жаловался, что в святилище холодно, старый Тирен лишь хмурил брови.

«Магия дышит собственным теплом», – говорил он. Для волшебника, может, оно так и было, но Рай-то не волшебник!

Но станет им.

На этот раз он не хныкал. Старый жрец даже не знал, что он здесь.

Юный принц проник в самую глубину библиотеки и забился в нишу, укрытую позади статуи, за длинным деревянным столом. Там он расстелил на полу украденный пергамент.

Пальцы у Рая от рождения были ловкими – но ему, наследному принцу, не часто доводилось пускать их в ход. Ему всегда охотно отдавали все, о чем он просил, от плаща в прохладный день до пирожного с кухни.

Но этот свиток достался ему иначе. Рай стянул его со стола Тирена, где он лежал среди десятка других, перевязанный белой ленточкой, отмечавшей заклинания, созданные мастером. Все они, к огорчению Рая, не были ни сложными, ни хитрыми. Зато приносили пользу.

Одни заклинания предохраняли еду от порчи.

Другие защищали деревья в саду от заморозков.

Третьи позволяли огню гореть без топлива.

Рай решил перепробовать их все, пока не найдет заклинание, которое ему подчинится. Которое разбудит магию, дремлющую в крови.

По святилищу пробежал сквозняк. Рай достал из кармана пригоршню красных линов и прижал монетками пергамент. На нем твердой рукой жреца была нарисована карта. Не такая, как в отцовском кабинете, изображавшая все королевство. Нет, это была схема заклинания, диаграмма магии.

А наверху – три слова на обычном языке.

«Ис Анос Вол», – прочитал Рай.

«Вечное пламя».

Под этими словами была нарисована пара концентрических кругов, соединенных тонкими линиями и усеянных мелкими символами. Убористая скоропись, знакомая всем заклинателям Лондона. Рай прищурился, пытаясь что-нибудь разобрать. Он был способен к языкам, ему хорошо давались плавные перепады фароанского, переменчивые волны вескийских слогов, взлеты и паузы приграничных диалектов Арнса. Но слова на пергаменте ерзали и расплывались перед глазами, ускользая от понимания.

Он прикусил губу (дурная привычка, мать всегда говорила ему – прекрати, это недостойно принца), положил ладони на бумагу, обвел пальцами внешний круг и приступил к делу.

Рай впился глазами в середину страницы и стал читать, вслух проговаривая каждое слово. Но с языка слетали лишь корявые, невнятные обрывки.

Сердце застучало быстрее, но никак не могло попасть в такт с естественным ритмом магии. Однако Рай крепко удерживал заклинание силой воли; ближе к концу в ладонях зародилось тепло, оно растекалось, щекотало пальцы, рисовавшие круг, и наконец…

Ничего не вышло.

Ни искры.

Ни огонька.

Рай прочитал заклинание еще раз, другой, третий, но тепло уже угасло, сменилось обычным покалыванием онемевших пальцев. Последние слова слетели с его губ и растворились в тишине.

Принц тяжело привалился к холодным камням.

– Санкт! – выругался он, хоть и знал, что слово это нехорошее, а произносить его здесь тем более нельзя.

– Что ты тут делаешь?

Рай поднял глаза и увидел возле ниши своего брата в красном плаще на узеньких плечах. Даже в неполные одиннадцать лет лицо у Келла было серьезным, как у взрослого, вплоть до морщинки между бровями. В сероватых утренних сумерках поблескивали рыжие волосы, а глаза – один синий, другой черный как ночь – были такими пристальными, что люди обычно не выдерживали, отводили взгляд. Рай, сам не понимая почему, всегда старался смотреть брату прямо в лицо, показать Келлу, что это не имеет значения. Глаза как глаза.

Келл не был ему родным братом. Даже мимолетный взгляд сразу улавливал разницу. Черты Келла были смешанными, словно, лепя его, кто-то перемешал глину разных типов. Кожа светлая, как у вескийца, фигура долговязая, как у фароанца, а такие медные волосы встречались лишь на северных рубежах Арнса. И, конечно, глаза. Один обычный, хоть и не совсем типичный для арнезийца, а другой – черный глаз антари, помеченный магией. Он говорил о том, что Келл – авен. Благословенный.

А Рай, с теплой смуглой кожей, черными волосами и янтарными глазами, был типичный лондонец, типичный Мареш, типичный представитель королевской семьи.

Келл заметил сначала румянец принца, потом – расстеленный перед ним пергамент. Опустился на колени, расплескав по камням красную ткань плаща.

– Где ты это взял? – спросил он, и в голосе мелькнуло неодобрение.

– У Тирена, – ответил Рай и в ответ на недоверчивый взгляд брата поправился: – У Тирена в кабинете.

Келл пробежал глазами заклинание и нахмурился:

– Вечное пламя?

Рай рассеянно поднял с пола монетку и пожал плечами:

– Первое, что попалось под руку. – Он старался говорить небрежно, как будто ему дела не было до дурацкого заклинания, но горло невольно сжималось, а глаза горели. – Не важно, – отрезал он и швырнул монетку на пол, будто камушек в воду. – Все равно у меня не работает.

Келл подвинулся, зашевелил губами, разбирая почерк жреца. Сложил ладони чашечкой, как будто держал в руках пламя, которого еще не было, и начал произносить заклинание. У Рая слова падали, будто тяжелые камни, а в устах Келла звучали как поэзия, гладко и сочно.

Воздух сразу нагрелся, над пергаментом поднялся пар. Потом чернильные линии набухли капельками масла и вспыхнули.

Между ладонями Келла затрепетало пламя, яркое и белое.

Ему это далось так легко, что Рай невольно ощутил злость на брата – жаркую, как искра, и такую же недолговечную.

Келл же не виноват, что Рай не способен к магии. Рай встал было на ноги, но тут Келл дернул его за манжету. Он подвел руки брата к сторонам свитка, дал почувствовать собственную магию. По ладоням Рая пробежало тепло, он восторгался силой и при этом досадовал, что она принадлежит не ему.

– Неправильно это, – прошептал он. – Я принц, наследник Максима Мареша. И не могу даже свечу зажечь.

Келл прикусил губу – вот его мама никогда не ругала за эту привычку – и сказал:

– Власть бывает разная.

– Лучше бы я владел магией, чем короной, – насупился Рай.

Келл всмотрелся в язычок белого пламени.

– Королевская власть – это, если вдуматься, разновидность магии. Волшебник повелевает стихией. Король повелевает империей.

– Только если у короля хватает сил.

Тогда Келл поднял глаза:

– Ты станешь хорошим королем, если сумеешь не погибнуть раньше.

Рай ахнул, и пламя затрепетало.

– Откуда ты знаешь?

Келл улыбнулся. Это случалось редко, и Рай гордился – только ему одному удавалось вызвать у брата улыбку. Но потом Келл ответил:

– Узнал с помощью магии, – и Раю захотелось его отлупить.

– Ну и гад же ты, – буркнул он и хотел отстраниться, но брат крепче сжал его пальцы.

– Не убирай руки.

– Пусти! – воспротивился Рай, сначала шутливо, но потом, когда огонь разгорелся жарче, повторил уже всерьез: – Прекрати! Мне больно!

Жар лизал его пальцы, руки окутала жгучая боль.

– Перестань! – взмолился он. – Келл, хватит! – Но, когда Рай поднял глаза от яркого пламени к лицу брата, лица он не увидел. На его месте клубилась тьма. Рай вскрикнул, стал вырываться, но брат уже не был человеком из плоти и крови. Он превратился в камень, и его пальцы стиснули запястья Рая, будто наручники.

Так не бывает, подумал он, наверное, это сон, кошмарный сон, но жар огня и сокрушительная тяжесть на руках были полностью реальны и с каждым вздохом делались все сильнее.

Пламя между ними стало длинным и тонким, превратилось в светящийся клинок, острие нацелилось сначала в потолок, потом, медленно и неотвратимо, склонилось к Раю. Он вырывался, кричал, но не мог остановить сверкающий нож, который погрузился в его грудь.

Больно.

«Прекрати».

Клинок оцарапал ребра, обжег кости, пронзил сердце. Рай хотел закричать, но изо рта вырвался лишь дым. Разверстая рана на груди наполнилась светом.

Донесся голос Келла, но не от статуи, а откуда-то издалека. Еле слышно. «Не убирай руки».

Больно. Как же больно.

«Перестань».

Рай сгорал изнутри.

«Прошу тебя».

Умирал.

«Останься».

Снова и снова.

* * *

На миг чернота сменилась сполохами света. Над головой пузырился матерчатый потолок, перед мутным от слез взором виднелось знакомое лицо, синие как шторм глаза полны тревогой.

– Алук? – прохрипел Ри.

– Я здесь, – ответил Алукард. – Здесь. Останься со мной.

Рай попытался заговорить, но сердце колотилось о ребра, словно норовило вырваться.

Потом дрогнуло и пропустило удар.

– Келла нашли? – послышался чей-то голос.

– Отойдите от меня, – приказал другой.

– Выйдите все.

Перед глазами у Рая помутилось.

Комната заколыхалась, голоса стали глуше, боль сменилась чем-то еще худшим – раскаленный добела невидимый нож превратился в лед, тело сражалось с ним и уступало, сражалось и уступало, и уступало, и…

Не надо, взмолился он, чувствуя, как одна за другой рвутся нити, скрытые внутри, и вот уже ничто не удерживает его на плаву.

Потом исчезло лицо Алукарда, а вместе с ним и комната.

И тьма сомкнула вокруг Рая свои тяжелые руки.

V

Алукард Эмери не привык к бессилию.

Всего несколько часов назад он победил в Эссен Таш и был провозглашен сильнейшим магом трех империй. А сейчас, сидя у постели Рая, не знал, что делать. Как помочь. Как его спасти.

Волшебник беспомощно смотрел, как принц, смертельно бледный, корчится на смятых простынях, кричит от боли. Его терзало то, чего не видел даже Алукард. Не видел и не знал, как победить. А ведь ради Рая он был готов пойти хоть на край света. Но то, что убивало его, явно находилось не здесь.

– Что с тобой? – снова и снова спрашивал он. – Чем тебе помочь?

Но ответа не было, и оставалось только слушать мольбы королевы и приказы короля, торопливые слова Лайлы и отзвуки голосов королевских стражников, выкликавших Келла.

Алукард подался вперед и взял принца за руку. Он видел, как магические нити, окутывавшие тело принца, слабеют и вот-вот порвутся.

Обычные люди смотрят на мир и видят свет, и тени, и краски, но Алукард Эмери всегда был способен на большее. Он умел видеть потоки силы, рисунок магии. Не просто ауру заклятий, осадок чар; вокруг каждого человека он видел оттенок его магии, пульсировавшей в венах. Красное свечение Айла видели все, но для Алукарда весь мир был сложен из линий яркого цвета. Естественные источники магии мерцали багрянцем. Маги – повелители стихий были окутаны зеленым и синим. Проклятия ложились пурпурными пятнами. Сильные чары золотились. А антари? Они испускали темный радужный свет, сложенный из всех цветов, слившихся воедино, естественный и в то же время чуждый. Мерцающие нити окутывали их, как шелк.

И теперь Алукард видел, как эти нити над изломанным телом принца слабеют и рвутся.

Им тут вообще было не место – собственная слабенькая магия Рая всегда была темно-зеленой. Однажды он сказал об этом принцу, и тот брезгливо поморщился – Рай терпеть не мог этот цвет.

Но когда после трех лет разлуки они снова увиделись, Алукард сразу понял, что Рай изменился. Стал другим. И дело было не в линии подбородка, и не в развороте плеч, и не в тенях под глазами. А в связанной с ним магии. Обычно сила в человеке живет и дышит, струится вместе с течением его жизни. А эта незнакомая магия лежала недвижимо, и ее нити опутывали тело принца плотно, как веревки.

И эти нити поблескивали, как масляная пленка на воде. Как расплавленный свет.

Тем вечером в покоях Рая Алукард стянул с плеча принца тунику, чтобы поцеловать его, и увидел место, где прикреплялись серебристые нити. Они уходили прямо в кольцевой шрам над сердцем. Не было нужды спрашивать, кто наложил заклятие, – на это был способен только антари. Но Алукард не понимал, как Келл сделал это. Обычно, глядя на нити, он мог разобрать, как устроен магический шедевр, но у этих линий не было ни начала, ни конца. Магия Келла проникала в сердце Рая и там исчезала – нет, не исчезала, а пряталась. И чары держались неколебимо.

А теперь вдруг начали рассыпаться.

Под невидимыми пальцами пряди лопались одна за другой, и каждый обрыв исторгал у полуживого принца всхлип, судорожный вздох. Каждая нить слабеющих уз…

И тогда он понял. Это не просто заклятие, а прочная связь.

Соединяющая Рая и Келла.

Он не знал, почему жизнь принца привязана к жизни антари.

И не хотел знать – хотя и разглядел между содрогавшимися ребрами Рая шрам шириной с лезвие кинжала, и понимание все равно настигло его, и он растерялся от беспомощности. Но связь неумолимо рвалась, и Алукард сделал то, что мог.

Он взял принца за руку и постарался наполнить слабеющие нити собственной силой, соединить полуночно-синий цвет своей магии с радужным сиянием Келла. Он молился всему, что есть на свете, всем святым, и жрецам, и благословенным, всем, в кого верил и в кого не верил, прося у них силы. А когда они не ответили, заговорил с Раем. Не умолял его держаться, не призывал собраться с силами.

А стал вспоминать прошлое. Их общее прошлое.

– Помнишь ту ночь, перед тем, как я уехал? – Он изо всех сил старался изгнать из голоса страх. – Ты так и не ответил на мой вопрос.

Алукард закрыл глаза, отчасти чтобы воскресить воспоминание, а еще потому, что невыносимо было видеть принца страдающим.

Стояло лето, они с принцем лежали рядом в постели, их теплые тела переплелись между собой. Алукард провел ладонью по идеальной коже Рая и прошептал, когда тот с наслаждением вытянулся:

– Когда-нибудь ты станешь старым и морщинистым. А я все равно буду тебя любить.

– Я никогда не состарюсь, – сказал принц с уверенностью, которая даруется только юным, здоровым и предельно наивным.

– Значит, планируешь умереть молодым? – поддразнил он, и Рай пожал плечами.

– Или буду жить вечно.

– Да неужели?

Принц откинул со лба темную прядь.

– Умирать – это так скучно.

– И как же именно ты планируешь устроить себе вечную жизнь? – поинтересовался Алукард, приподнимаясь и опираясь на локоть.

Рай снова притянул его к себе – и беседа, едва начавшись, закончилась поцелуем…

А теперь принц содрогался на своем ложе, всхлипывая сквозь стиснутые зубы. Черные волосы прилипли к лицу. Королева велела принести салфеток, послала за верховным жрецом, требовала привести Келла. Алукард стиснул руку любимого.

– Прости, что я ушел. Прости. Теперь я здесь, поэтому ты не можешь умереть, – произнес он, и его голос все-таки дрогнул. – Это будет черной неблагодарностью – ведь я проделал такой долгий путь!

Рука принца сжалась, по телу пробежала дрожь.

Грудь наполнилась воздухом и резко опала.

И принц затих.

На миг Алукарду стало легче, потому что принц наконец-то успокоился, заснул. На миг показалось, что все хорошо. На миг…

Потом спокойствие рассыпалось.

Кто-то закричал.

К постели принца проталкивались жрецы.

Стражники оттащили Алукарда.

Он не сводил глаз с принца.

Не понимал.

Не мог понять.

А потом рука принца выскользнула из его ладони и упала на постель.

Безжизненная.

Последние серебряные нити ослабли и соскользнули с его кожи, как простыни летней ночью.

Потом Алукард услышал уже свой собственный крик.

И больше он ничего не помнил.

VI

На краткий мучительный мир Лайла перестала существовать.

Распалась на миллионы нитей, и каждая нить разматывалась, тянулась, как струна – вот-вот порвется. Она перешагнула порог своего мира – и попала в никуда. А потом, столь же внезапно, рухнула ничком на мостовую мира чужого.

Приземлившись, она невольно вскрикнула. Руки и ноги тряслись, голова гудела, как колокол.

Земля под ладонями – а это была земля, что уже неплохо – была шершавая и холодная. В воздухе тихо. Ни фейерверков. Ни музыки. Лайла с трудом поднялась на ноги. С пальцев, из носа капала кровь. Она вытерлась, и красные точки испещрили камень. Достала нож, встала поудобнее, спиной к обледенелой стене. Вспомнила, как в прошлый раз в этом Лондоне ее окружали жадные глаза людей, изголодавшихся по власти.

Вдруг мелькнул какой-то яркий блик, и она подняла глаза.

Небо над головой играло оттенками заката – розовое, пурпурное, золотое. Но в Белом Лондоне не могло быть таких ярких красок, и на миг она в ужасе подумала, что попала в какой-то другой город, в другой мир, очутилась еще дальше от дома – как его ни назови.

Но нет, дорога под ногами была знакомой, а вдали на фоне заката высился готический замок. Город был тот же самый, но изменился до неузнаваемости. С тех пор, как она побывала здесь, прошло всего четыре месяца. Четыре месяца назад они с Келлом сразились с близнецами Данами. В то время этот мир был покрыт льдом, пеплом и холодным белым камнем. А сейчас… сейчас по улице шел человек и улыбался. Не щерился голодным оскалом, а просто улыбался каким-то своим мыслям, довольный, благословенный.

Что-то было не так.

За эти четыре месяца она научилась чувствовать магию – если не ее намерения, то хотя бы присутствие. Не видела, как Алукард, но с каждым вдохом ощущала в воздухе ее сладкий привкус, густой и даже приторный. Да, в ночном воздухе трепетала магия.

Что же тут происходит?

И где Келл?

Лайла понимала, где она: именно там, куда намеревалась попасть. Она пошла вдоль высокой стены, свернула за угол и очутилась у ворот замка. Они стояли нараспашку, по чугунным створкам вился зимний плющ. Лайла опять остановилась. Каменный лес, когда-то заполненный статуями, исчез, на его месте росли настоящие деревья, а вдоль лестницы выстроились стражники в сверкающих доспехах, и все были начеку.

Келл наверняка внутри. Между ними протянулась связующая нить, тонкая, но на удивление прочная, и Лайла не знала, из чего она сделала – из магии или нет. И эта нить притягивала ее к замку. Ей не хотелось думать о том, чем это грозит, насколько далеко ей придется зайти, сколько сражений выиграть. Она пойдет на все, лишь бы найти его.

Вспомнить бы заклинание поиска…

Лайла покопалась в памяти. Ас траварс – это переход между мирами, а Ас тасцен – между разными точками одного мира. А если надо найти не место, а человека?

Она отругала себя за то, что ни разу этим не поинтересовалась. Келл когда-то рассказывал, как в детстве отыскал пропавшего Рая. Какие слова он произнес?

Она напрягла память. Келл использовал что-то, сделанное Раем. Кажется, деревянную лошадку. Всплыл еще один образ – когда Келл впервые нашел ее в таверне «В двух шагах», он сжимал в руке носовой платок. Ее платок.

Но у Лайлы не осталось ничего из вещей Келла. Ни амулетов. Ни безделушек.

Вспыхнула паника, но Лайла с ней справилась.

Амулетов нет. Ну и что? Человек – это ведь не только то, чем он владеет. И не только предметы носят на себе его печать. Детали, слова, воспоминания…

Все это у Лайлы есть.

Она прижала окровавленную руку к дверям замка, ощущая на царапинах холод железа, плотно зажмурилась и вызвала Келла. Сначала вспомнила ту ночь, когда они познакомились, когда она его ограбила в переулке, и как потом он вошел к ней сквозь стену. Незнакомец, привязанный к ее кровати, вкус магии, обещание свободы, страх, что он уйдет. Рука об руку – из одного мира в другой, потом в третий, вместе прячутся от Холланда, торгуются с хитрецом Флетчером, сражаются с Раем, который не был самим собой. Ужасы черной магии во дворце, битва в Белом Лондоне, окровавленное тело Келла у нее на руках среди обломков каменного леса. Разбитая жизнь вдали друг от друга. Потом – возвращение. Матч, разыгранный под масками.

И снова объятия. Танец. Его ладонь обжигает талию, горящие губы в поцелуе, тела на дворцовом балконе, сошедшиеся вместе, как клинки. Невыносимый жар, а потом леденящий холод. Она упала на арене. Он вскипел гневом. А потом отвернулся. И ушел. И она отпустила.

Но сейчас она пришла, чтобы вернуть его.

Лайла напряглась, стиснула зубы, ожидая боли.

Собрала воспоминания, прижала их к стене, как амулет, и произнесла:

– Ас тасцен Келл.

Ворота под ее рукой содрогнулись, мир распался надвое, Лайла сделала шаг и очутилась в сером, мерцающем дворцовом коридоре.

На стенах горели факелы, вдалеке слышались шаги. На миг Лайла поздравила себя с успехом, а потом поняла, что Келла здесь нет. Голова пошла кругом, с губ сорвалось ругательство, и вдруг слева, из-за двери, послышался сдавленный крик.

Лайла похолодела.

Келл. Лайла потянулась к дверной ручке, но, едва коснувшись, услышала в воздухе тихий свист металла. Отскочила – и в тот же миг в дверь вонзился нож. От рукоятки тянулся черный шнур; обернувшись, Лайла увидела женщину в светлом плаще.

По лицу женщины тянулся шрам. Темнота наполняла один ее глаз и, как воск, выплескивалась вниз по щеке и вверх на висок, очерчивая скулы и уходя под шапку волос – ослепительно-красных, краснее, чем плащ у Келла, краснее, чем сияние вод Айла. Такой цвет слишком ярок для этого мира. Точнее, для мира, каким он был раньше. Но Лайла чувствовала – что-то здесь не так, и дело было не только в ярких красках и мертвых глазах женщины.

Эта женщина напоминала не о Келле и даже не о Холланде, а о черном камне, украденном много месяцев назад. Та же странная тяга, тяжелый ритм.

Взмах – и в руке незнакомки появился еще один нож со шнуром на рукояти. Рывок – и первый нож, выдернутый из дерева, полетел прямо ей в ладонь. Изящно, как птица, возвращающаяся в свою стаю.

Лайла, можно сказать, впечатлилась.

– Ты кто такая? – спросила она.

– Вестница, – ответила незнакомка, хотя Лайле одного взгляда было достаточно, чтобы распознать профессиональную убийцу. – А ты?

Лайла достала два своих ножа.

– А я воровка.

– Туда нельзя.

Лайла прислонилась к двери. Сила Келла стучала в спину, как умирающий пульс. «Держись», – в отчаянии подумала она, а вслух сказала:

– Рискнешь помешать мне?

– Как тебя зовут? – спросила женщина.

– Зачем тебе?

Та кровожадно улыбнулась:

– Мой король захочет узнать, кого я…

Но Лайла не стала дожидаться.

В воздух взлетел ее первый нож, и, когда женщина попыталась его отбить, Лайла ударила вторым. Когда он был на полпути, навстречу взвился клинок на шнуре, и Лайла увернулась. Хотела рубануть еще раз, но инстинктивно отбила второй скорпионий удар. Шнур между ножами был эластичным, и женщина повелевала ими, как Джиннар ветром, как Алукард водой, как Кисмайра землей. Ножи покорно подчинялись ее воле, и сила движения оттенялась изяществом магии.

И мало того, сама женщина двигалась с пугающей грацией, будто в текучем танце.

Танцовщица со смертельными клинками.

Лайла пригнулась. Лезвие просвистело возле лица.

Несколько прядей темных волос, отрезанных ударами ножей, слетело на пол. Клинки сливались в серебристое облако, нападая со всех сторон. Лайла только и делала, что увертывалась.

Ей не раз доводилось драться на ножах. И почти всегда начинала она сама. И знала: главное – нащупать брешь в обороне, улучить момент, когда противник откроется. Но сейчас бой был необычным.

Как вообще драться с человеком, который даже не держит ножи в руках?

Ответ прост: точно так же, как с любым другим.

Быстро и грязно.

Дело не в том, чтобы выглядеть красиво. Главное – остаться живой.

Лезвия мелькали, как змеиные жала, били внезапно и стремительно. Но была у них и слабость: они не могли менять курс. Выскользнув из руки, нож летел прямо. Вот почему нож в руке лучше, чем брошенный.

Лайла сделала обманный финт вправо и, когда метнулся первый нож, ушла влево. Прочертил свою линию второй нож, и Лайла опять уклонилась. Пока ножи летели своими путями, она метнулась к противнице.

– Попалась!

Но тут, к ужасу Лайлы, ножи изменили курс. Они развернулись в воздухе и ринулись к ней. Лайла едва успела отскочить, и они вонзились в пол там, где она только что стояла.

Ну конечно. Магия металла.

По руке струилась кровь, капала с пальцев. Лайла была быстрой, но все же этого мало.

Еще один взмах, и ножи вернулись в руки женщины.

– Имена – дело важное, – сказала она, скручивая шнур. – Я Ожка, и у меня приказ не пускать тебя.

За дверями закричал от боли Келл.

– А я – Лайла Бард, и мне плевать! – Лайла достала свой любимый нож.

Ожка улыбнулась и атаковала.

На этот раз Лайла целилась не в тело и не в ножи, а в шнур между ними. Острое лезвие коснулось натянутой нити…

Но Ожка оказалась проворнее. Едва металл коснулся шнура, как нож отскочил в руку хозяйке.

– Ну нет! – Лайла голой рукой ухватилась за шнур. На лице Ожки вспыхнуло удивление, и Лайла победно вскрикнула, но тут ногу обожгла боль. В лодыжку вонзился третий клинок, короткий и острый.

Лайла пошатнулась. На белый пол закапала кровь.

Но Лайла выдернула нож и выпрямилась.

За дверью кричал Келл.

Где-то в другом мире умирал Рай.

Времени медлить не было.

Лайла соединила клинки, и они заискрились. Воздух нагрелся, и, когда Ожка метнула нож, Лайла коснулась шнура пылающим лезвием. Шнур вспыхну, огонь побежал, как по фитилю, и Ожка отпрянула. На полпути к руке шнур лопнул, и нож не сумел вернуться в руку.

Танцовщица сбилась с шага. Лицо убийцы вспыхнуло гневом, и она ринулась на противницу всего с одним ножом.

Но даже при этом Ожка двигалась с жестокой грацией хищницы, а Лайла так сосредоточилась на ноже в руке противницы, что совсем забыла: в комнате полным-полно другого оружия, и маг может пустить его в ход.

Лайла уклонилась от летящего металла и хотела отступить, но споткнулась о табуретку. Огонь в руках погас, и красноволосая женщина коршуном ринулась на нее, целясь в грудь.

Лайла выставила руку, защищаясь. Над лицом столкнулись рукояти ножей. Губы Ожки изогнулись в жестокой улыбке – клинок в ее руке внезапно вытянулся и превратился в спицу, нацеленную в глаз…

Металл ударился о стекло, раздался хруст. Голова Лайлы дернулась. Нож, отскочив от фальшивого глаза, оставил глубокую царапину на мраморном полу.

По щеке потекла капля крови – единственная алая слеза. Нож чуть-чуть задел кожу.

Лайла растерянно моргнула.

Эта тварь хотела проткнуть ей глаз.

К счастью, выбрала не тот.

Ожка на миг застыла в недоумении.

И этого мига хватило.

Лайла рубанула вбок, нарисовав на горле женщины багровую улыбку.

Рот Ожки приоткрылся и сомкнулся, словно повторяя форму разреза на горле, из раны хлынула кровь. Она упала рядом с Лайлой, зажимая рану пальцами, но та была слишком глубока. Смертельна.

Женщина дернулась и затихла. Лайла попятилась от растекавшейся крови. В раненой ноге полыхала боль, голова раскалывалась.

Она встала на ноги, прижимая ладонь к разбитому глазу.

Потерянный второй нож торчал из стены, она выдернула его и побрела к двери, оставляя кровавый след.

Крики по ту сторону стихли. Она подергала за ручку, но дверь была заперта.

Возможно, на нее была наложены чары, но Лайла их не знала, а взывать к дереву, к воздуху или еще чему-нибудь было некогда. Поэтому Лайла просто собрала последние силы и пинком вышибла дверь.

VII

Келл лежал и невидящими глазами смотрел в потолок. Мир был где-то очень-очень высоко и с каждым вздохом уходил все дальше.

Потом раздался голос, голос Лайлы, и, как якорь, вытащил его на поверхность.

Келл охнул и попытался привстать. Не получилось. Попробовал еще раз, встал на одно колено. Тело пронзила боль. Издалека донесся звук приближающихся шагов. Хрустнул засов. Он с трудом поднялся на ноги, и в этот миг дверь распахнулась, и появилась она – тень, очерченная светом, а потом перед глазами все расплылось. Тень бросилась к нему.

Келл из последних сил шагнул вперед, поскользнулся в луже крови и от боли на миг провалился в черноту.

Теплые руки обвили его за пояс.

– Вот я тебя и нашла, – на пол рядом с ним опустилась Лайла. Он уткнулся головой ей в плечо, хрипло зашептал, еле складывая слова. Она, кажется, не поняла, и тогда он поднял изломанные, окровавленные руки и опять вцепился онемевшими пальцами в ошейник.

– Сними… это… – прохрипел Келл.

Взгляд Лайлы – что у нее с глазами? – скользнул по металлу, и она обеими руками ухватилась за ошейник. Тихо вскрикнула, когда пальцы коснулись металла, но не выпустила, а, поморщившись, провела пальцами по краю и нащупала сзади защелку. Расстегнула и отшвырнула ошейник в другой конец комнаты.

В легкие Келла хлынул воздух, по жилам заструилось тепло.

На миг все нервы в его теле вспыхнули – сначала от боли, потом от жаркого электрического толчка – это вернулась магия. Он охнул, согнулся пополам, грудь вздымалась, по щекам струились слезы. Мир вокруг пульсировал и трепетал – вот-вот загорится. Наверное, даже Лайла почувствовала это, потому что отпрянула. А к Келлу возвращалась похищенная сила – вся, до последней капли.

Но чего-то все еще не хватало.

Нет, подумал Келл. Только не это. Эхо. Второй пульс. Он посмотрел на свои разбитые руки, из которых с кровью вытекала магия. Ну и пусть. Он рванул тунику. Печать еще виднелась, но под шрамами, сквозь чары, билось только одно сердце. Только одно…

– Рай… – всхлипнул он. – Не могу… Он…

Лайла схватила его за плечи.

– Посмотри на меня. Когда я уходила, твой брат был еще жив. Не теряй надежды. – В ее словах он увидел отражение собственного страха. – Кроме того, – добавила она, – отсюда ты ему ничем не поможешь.

Она окинула взглядом комнату, увидела металлическую раму, окровавленные наручники на столе с инструментами, железный ошейник на полу и снова перевела взгляд на него. Что-то у нее с глазами. Один, как и положено, карий, а другой покрылся трещинами.

– Твой глаз… – начал он, но Лайла перебила:

– Не сейчас. Идем скорей, – и встала.

Келл понимал – у него не хватит сил никуда идти. Руки разбиты и переломаны, кровь течет ручьями. Стоит шевельнуться, и голова идет кругом. Она хотела помочь, но он даже встать на ноги не смог – покачнулся и рухнул. Сдавленно охнул от досады.

– Так дело не пойдет. – Она прижала руку к ране на лодыжке. – Сиди смирно, я тебя подлатаю.

Келл распахнул глаза.

– Погоди… – И отстранился от ее прикосновения.

– Не доверяешь мне? – усмехнулась Лайла.

– Нет.

– Ну и зря. – Она прижала окровавленную ладонь к его плечу. – Какое слово?

Он покачал головой, и комната тоже качнулась.

– Лайла, я не…

– Слово, черт возьми!

Он с дрожью в голосе ответил:

– Хасари. Ас хасари.

– Ясно. – Она сильнее сжала руки. – Готов? – И, не дожидаясь ответа, произнесла: – Ас хасари.

Ничего не произошло.

В глазах Келла промелькнули облегчение, усталость, боль.

Лайла нахмурилась:

– Разве я не пра…

Между ними вспыхнул свет, сила магии расшвыряла их в стороны, как шрапнель при взрыве.

Келл ударился спиной о пол, а Лайла врезалась в стену.

Он лежал, хватая воздух ртом, и даже не сразу смог понять, сработало заклинание или нет. Но потом пошевелил пальцами и почувствовал, как затягиваются раны, срастаются мускулы, разглаживается кожа. Воздух легко втекал в легкие, пустота заполнилась, разбитое снова стало целым. Он сел, и голова не закружилась. В ушах стучало, но кровь быстрей заструилась по венам.

Лайла со стоном привалилась к стене, потирая затылок, и пробормотала:

– Чертова магия.

Он подошел к ней, присел, и она победно улыбнулась.

– Я же говорила, полу…

Келл не дал ей договорить: он взял ее лицо окровавленными ладонями и поцеловал, глубоко, горячо. В этом поцелуе слились кровь и паника, боль, страх и облегчение. Он не спрашивал, как она его нашла. Не упрекал ее за сделанное, лишь сказал:

– Ты сошла с ума.

Она ответила измученной улыбкой:

– И на том спасибо.

Он помог ей встать, подобрал свой плащ, валявшийся там, куда его бросил Холланд – Осарон.

Лайла еще раз окинула взглядом комнату.

– Келл, что случилось? Кто это с тобой сделал?

– Холланд.

Он видел, что имя обрушилось на нее, как удар, представил, какие образы возникли сейчас перед ней, – те же самые, какие родились у него, когда он очутился лицом к лицу с новым королем Белого Лондона и увидел хорошо знакомого, давнего врага. Антари с разноцветными глазами – один изумрудный, другой черный. Волшебника, принужденного служить близнецам Данам. Которого он своими руками зарубил и столкнул в пропасть между мирами.

Но Келл понимал, что у Лайлы возник еще один образ: человек, который убил Бэррона и, насмехаясь, бросил к ее ногам окровавленные часы.

– Холланд мертв, – произнесла она.

– Нет. – Он покачал головой. – Он выжил. И вернулся. Он…

За дверью послышались крики.

Застучали шаги по камням.

– Проклятье! – Взгляд Лайлы метнулся к коридору. – Пора сматываться.

Келл шагнул к двери, но она его опередила – схватила его за руку, достала краснолондонский лин и окровавленной рукой прижала его к столу.

– Ас… – начала она.

– Погоди, нельзя же так просто… – глаза Келла расширились.

– …траварс.

И в этот миг ворвались стражники. Но комната уже растворилась перед глазами беглецов, пол ушел куда-то вниз, и Келл с Лайлой начали падение.

Из одного Лондона в другой.

Келл напружинился, готовясь, что ноги вот-вот ударятся о землю, но земля под ногами не появилась. Ее тут не было. Замок растворился в ночи, стены и пол ушли в никуда, их место заняли холодный зимний воздух, красноватое сияние реки и остроконечные гребни крыш, стремительно летевшие навстречу.

* * *

Когда создаешь двери, надо учитывать строгие правила.

Первое – и, по мнению Келла, самое главное – гласит: ты либо перемещаешься между двумя точками в одном и том же мире, либо между двумя мирами – но в одном и том же месте.

Точь-в-точь в том же самом.

Вот почему так важно, чтобы твои ноги стояли на твердой земле, а не, скажем, на верхнем этаже высокого замка, потому что, возможно, в другом мире на этом месте никакого замка нет.

Келл хотел объяснить это Лайле, но не успел. Потому что ее рука была уже в крови, амулет лежал в ладони, и в тот же миг они упали в пустоту.

Провалились сквозь пол, сквозь тонкую ткань мироздания, сквозь несколько футов ночной тьмы и упали на покатую крышу. Черепицы обледенели, беглецы проехали по ним еще несколько футов и сумели ухватиться за водосточный желоб. Точнее, ухватился Келл. Металл под ногами Лайлы сильно прогнулся, и она свалилась бы через край, если бы он не поймал ее за руку и не втащил обратно.

В первые мгновения оба молчали, только лежали на покатом краю крыши и тяжело дышали, выпуская в ночную тьму дрожащие облачка. Первым заговорил Келл:

– Совет на будущее. Делай это, только если твердо стоишь на улице.

– Принято, – выдохнула Лайла.

Холодная крыша обжигала разгоряченную кожу, но Келл не шевелился. Просто не мог – не мог думать, не мог ничего чувствовать, не мог ничего делать, лишь смотрел и смотрел на звезды. Робкие точки света на черно-синем небе, его родном небе, среди облаков, подрумяненных речным сиянием. И все вокруг такое будничное, простое, не тронутое дыханием беды. Он едва не закричал, потому что, хоть Лайла и вылечила его тело, внутри он все равно был изломан, напуган, и хотелось лишь закрыть глаза и утонуть, погрузиться в безмолвные темные глубины под поверхностью этого мира, туда, где Рай… Рай… Рай…

Он силой заставил себя сесть.

Надо найти Осарона.

– Келл, – начала было Лайла, но он уже спрыгнул с крыши на мостовую. Он мог бы призвать ветер, чтобы смягчить падение, но не стал, лишь краем сознания ощутил боль в лодыжках. А через мгновение услышал тихий шелест, и рядом приземлилась Лайла.

– Келл, – снова сказала она, но он уже шагнул к ближайшей стене, достал из кармана нож и царапнул только что зажившую кожу.

– Келл, черт возьми! – Она схватила его за рукав, и он наконец посмотрел на нее, заглянул в карие глаза – один целый, другой растрескавшийся. Откуда он знает? Да разве он может не знать?

– Как это – Холланд вернулся?

– Он… – Внутри что-то щелкнуло, и Келл снова очутился во дворе, радом с той красноволосой – ее, кажется, звали Ожка. Он прошел за ней через дверь между мирами, в Лондон, где все было не так, в Лондон, который должен был рассыпаться, но почему-то устоял, в Лондон, где было слишком много цвета, и там увидел нового короля. Тот был молод и здоров, но Келл его сразу узнал.

Холланд. И тотчас же – Келл не успел понять, откуда взялся этот антари – горло стиснул заколдованный ошейник, чудовищная холодная боль рвала тело надвое, железная клетка ломала руки. А Холланд смотрел, как будто стал кем-то другим, и Келл прерывистым голосом молил о пощаде, а в груди медленно угасало второе сердце, и тогда демон отвернулся и…

Келл взял себя в руки. Он снова стоял на улице, с пальцев капала кровь, а рядом была Лайла, и он не понимал, то ли она поцеловала его, то ли влепила пощечину, лишь чувствовал, как звенит в голове, а где-то внутри рвется неслышный вопль.

– Это он, – хрипло произнес Келл. – Он и не он. Это… – Он покачал головой. – Не знаю, Лайла. Холланд каким-то образом попал в Черный Лондон, и там в него что-то вселилось. Как витари, только хуже. И оно… носит его тело, как одежду.

– Значит, настоящий Холланд мертв? – спросила Лайла, пока он царапал на камне знак.

– Нет. – Келл взял ее за руку. – Он сидит глубоко внутри. И теперь они оба здесь.

Келл прижал к стене окровавленную ладонь, произнес слова, и на этот раз магия откликнулась легко и охотно.

VIII

Эмира ни за что не соглашалась уйти. Она была рядом с Раем.

И когда его крики сменились слабыми всхлипами.

И когда пылающая кожа побледнела, а черты обмякли.

И когда его дыхание прервалось и остановился пульс.

И когда в комнате стало тихо, а потом все пошло кувырком. Дрожала мебель, скрипели окна, стражники силком оттащили Алукарда Эмери от постели Рая, а Максим и Тирен безуспешно пытались оторвать ее от бездыханного тела. Они не понимали.

Королева может, если надо, оставить трон.

Но мать никогда не бросит своего сына.

– Келл не даст ему умереть, – говорила она в тишине.

– Келл не даст ему умереть, – говорила она сквозь шум.

– Келл не даст ему умереть, – снова и снова говорила она самой себе, даже когда никто уже не слушал.

В комнате разразилась буря, но она недвижимо сидела возле сына.

Эмира Мареш, которая видела трещинки даже в самых красивых вещах и шла по жизни на цыпочках, опасаясь что-нибудь сломать. Эмира Насаро, которая не хотела становиться королевой, не хотела брать на себя ответственность за легионы подданных, за их печали и глупости. Которая никогда не хотела приводить ребенка в этот полный опасностей мир, а теперь отказывалась верить, что ее сильный, красивый мальчик… ее сердце…

– Он умер, – сказал жрец.

Нет.

– Он умер, – сказал король.

Нет.

– Он умер, – говорили все, кроме нее, потому что не понимали, что если Рай умер, то, значит, умер и Келл, а этого ну никак не может быть.

И все-таки.

Ее сын не шевелится. Не дышит. Его кожу, так недавно остывшую, заливает ужасная сероватая бледность, тело окостенело и оплыло, как будто его нет в живых уже много недель или месяцев, а не минут. Рубашка распахнулась, открыв печать над сердцем, а на груди, некогда смуглой, жестоко прорисовываются ребра.

В ее глазах стояли слезы, но она не позволила им пролиться: ведь плакать – значит горевать, а она не будет горевать по сыну, потому что он не умер.

– Эмира, – взмолился король, когда она склонила голову над неподвижной грудью Рая.

– Прошу тебя, – прошептала она, обращаясь не к судьбе, и не к магии, и не к святым, не к жрецам и не к Айлу. А к Келлу. – Умоляю.

Когда она наконец подняла глаза, то, кажется, на миг различила в воздухе серебристый блик, тоненькую ниточку света. Но с каждой секундой тело на кровати все меньше и меньше напоминало ее сына.

Она протянула руку, чтобы откинуть волосы с глаз Рая, и невольно содрогнулась: хрупкие локоны, кожа как бумага. Он рассыпался у нее на глазах, и в тишине отчетливо слышался сухой хруст оседавших костей, похожий на треск поленьев в гаснущем костре.

– Эмира.

– Умоляю.

– Ваше величество.

– Молю.

– Моя королева.

– Прошу тебя.

Она стала напевать – не песню и не молитву, а заклинание, которое выучила еще девочкой. Заклинание, которое она сотни раз пела сыну, когда он был мал. Заклинание – колыбельная. Для сладких снов.

Для освобождения.

И когда она почти допела, принц вздохнул.

IX

Мгновение назад сильные руки тащили Алукарда из покоев Рая, и вдруг о нем все забыли. Он и не заметил, как с плеч свалилась тяжесть. Не замечал ничего, лишь видел сверкание серебристых нитей и слышал, как дышит Рай.

Принц вздохнул тихо, еле слышно, но этот звук прокатился по комнате, подхваченный всеми и каждым. Королева, король, стражники – все дружно ахнули, дивясь и радуясь.

Ноги подкосились, и Алукард уцепился за дверной косяк.

Он же видел, как Рай умер.

Видел, как растворились на его груди последние нити, видел, как принц затих, видел мгновенное, невероятное разложение.

А теперь у него на глазах все возвращалось.

Чары восстанавливались, из потухших углей – нет, из пепла – вспыхнуло пламя. Порванные нити взметнулись, как волна, а потом окутали Рая, обхватили, будто руками, защищая и оберегая, и принц вздохнул второй раз, потом третий, и с каждым вздохом в его тело возвращалась жизнь.

Плоть на костях делалась упругой. Впалые щеки налились румянцем. Принц, стремительно угасший, столь же стремительно оживал, и все следы боли и мук сменились маской покоя. Черные волосы легли пышными кудрями. Грудь вздымалась и опадала в размеренном ритме глубокого сна.

И пока Рай спокойно спал, вокруг него снова воцарился хаос. Алукард нетвердо подошел ближе. Все говорили наперебой, голоса сливались в бессмысленный шум. Одни кричали, другие шепотом молились, благословляя то, чему стали свидетелями, или прося защиты от этого.

Когда Алукард был на полпути к принцу, сквозь шум прорезался голос короля Максима.

– Пусть никто ничего об этом не говорит, – велел он, выпрямляясь во весь рост. – Бал в честь победителей уже начался, и пусть он закончится как надо.

– Но, сэр… – начал стражник, как раз когда Алукард дошел до кровати Рая.

– Принц был болен, – отрезал король. – Не более того. – Его тяжелый взгляд остановился на каждом из присутствующих. – Сегодня во дворце слишком много союзников, слишком много потенциальных врагов.

Алукарду не было дела ни до бала, ни до турнира, ни до всего мира за пределами этой комнаты. Ему хотелось одного – взять принца за руку. Ощутить его тепло и заверить самого себя, свои дрожащие пальцы, свое ноющее сердце, что это не фокус, не обман.

Комната вокруг него постепенно опустела. Сначала ушел король, потом стражники и жрецы, остались лишь королева и Алукард. Они стояли и молча глядели на спящего принца. Алукард протянул руку, коснулся пальцев Рая, ощутил, как трепещет его пульс, и не стал размышлять о том, что это невозможно. Не задавался вопросом, какая запретная магия способна привязать жизнь к мертвому телу.

Потому что это не имело значения. Имело значение только одно.

То, что Рай жив.

Х

Прямо с улицы Келл, шатаясь, ввалился в свои дворцовые покои, и внезапный свет, тепло, уют поразили его. Здесь все казалось удивительно обычным. Как будто не содрогнулась жизнь, как будто не раскололся мир. Все так же клубилась ткань под потолком, стояла у стены огромная кровать под балдахином, сверкала позолотой мебель из темного дерева, а сверху, с крыши, доносились звуки бала в честь победителей.

Как это возможно?

Неужели они ничего не знают?

Ну конечно, король устроит бал, с горечью подумал Келл. Сделает все как подобает, скроет внезапную болезнь своего сына от всевидящих глаз Веска и Фаро.

– Что значит – Холланд здесь? – уточнила Лайла. – Здесь – в смысле в Лондоне, или прямо вот тут? – Она спешила за ним по пятам, стараясь не отставать, но Келл уже выскочил в коридор. Покои Рая находились в дальнем конце, золоченые двери розового дерева были плотно закрыты.

А в коридоре толпился народ. Стражники, вестра, жрецы. При виде Келла – окровавленного, в плаще на голую грудь – все дружно обернулись. В их глазах он прочитал растерянность и ужас, смятение и страх.

Люди пришли в движение. Одни шли к нему, другие, наоборот, отшатывались, но все преграждали ему путь. Келл вызвал порыв ветра, раздвинул толпу и шагнул к покоям принца.

Он не хотел туда входить.

Но не войти не мог.

Отчаянный крик в голове звучал все громче. Келл распахнул двери и, задыхаясь, ввалился внутрь.

Первым, что он увидел, было лицо королевы, побелевшее от горя.

Вторым – тело брата, распростертое на кровати.

Третьим и последним – то, что грудь Рая медленно вздымается и опадает.

И от этого движения, такого малозаметного и такого драгоценного, у Келла перехватило дух.

Буря в голове, с которой он давно и тщетно пытался совладать, наконец утихла. Яростная вспышка ужаса и горя, радости и надежды сменилась странным спокойствием.

У него словно гора с плеч свалилась. Рай живой. Келл просто не почувствовал слабое биение его сердца сквозь собственный лихорадочный пульс. Даже сейчас сердце Рая билось едва заметно. Но все же он был живой. Живой. Живой.

У Келла подкосились ноги, но, не успел он упасть на колени, как она была рядом – на этот раз не Лайла, а королева. Она не подхватила его, а мягко опустилась рядом. Ее пальцы прижались к его груди, стиснули складки плаща, и Келл отстранился, ожидая жестоких слов, удара. Он виноват. Ушел. Подвел ее сына. Чуть не потерял Рая во второй раз.

Но вместо этого Эмира Мареш склонила голову к его окровавленной груди и заплакала.

Келл замер, стоя на коленях, потом поднял усталые руки и осторожно обнял королеву.

– Я молилась, – шептала она снова, и снова, и снова. Наконец он помог ей встать.

Потом появился король. Он стоял в дверях, задыхаясь, как будто бежал стремглав через весь дворец. Рядом с ним был Тирен. Максим кинулся вперед, и Келл снова отшатнулся, готовясь к атаке. Но король ничего не сказал, лишь заключил Келла и Эмиру в объятия.

Объятия эти были нелегкими. Король держался за Келла, как будто тот был единственной каменной опорой в жестокий шторм. Стиснул до боли, но Келл не отстранился.

Когда Максим наконец выпустил его, забрав с собой Эмиру, Келл подошел к кровати брата. К Раю. Прижал руку к груди принца, чтобы услышать сердце. Вот оно, бьется, ровное, невозможное, и, когда его собственное сердце стало понемногу успокаиваться, он снова почувствовал в груди далекое эхо, еще слабое, но растущее с каждым ударом.

Брат ничуть не походил на человека, близкого к смерти.

Щеки Рая горели румянцем, волосы вились блестящими черными локонами, и лишь влажные подушки и мятые простыни говорили о страдании, о борьбе. Келл прижался губами ко лбу Рая, надеясь, что брат проснется и отпустит одну из своих всегдашних шуточек – что-нибудь о девицах в беде, о чарах и волшебных поцелуях. Но принц не шелохнулся. И веки его не дрогнули. И пульс не участился.

Келл осторожно сжал плечо брата, но тот все равно не просыпался. Келл встряхнул бы Рая, если бы не Тирен – он осторожно тронул Келла за руку и отвел его пальцы прочь.

– Терпение, – мягко сказал авен эссен.

Келл нехотя повернулся и только сейчас заметил, какая тишина стоит в комнате, несмотря на то, что здесь собралось столько народу – король и королева, жрецы и стражники, в том числе Тирен и Гастра – последний уже в штатском. В дверях стояла Лайла, бледная от усталости. А в углу притулился Алукард Эмери, и его покрасневшие глаза из черно-штормовых стали закатно-синими.

Келлу не хотелось спрашивать, что здесь произошло, чему они стали свидетелями. Было видно, что люди еще не оправились от пережитого ужаса, на застывших лицах сквозил страх. Стояла такая тишина, что до Келла донеслись обрывки музыки треклятого бала, гремевшего наверху.

Такая тишина, что он – наконец-то – расслышал дыхание Рая, тихое и размеренное.

И Келлу отчаянно захотелось остановить это мгновение, лечь рядом с принцем и уснуть, чтобы избежать объяснений, не слышать обвинений в предательстве. Но взгляды перемещались с него на Лайлу и обратно, замечали его внезапное появление, окровавленные руки, и он видел, как на лицах зарождаются вопросы.

Келл собрался с силами и заговорил.

XI

Граница между мирами распалась, как шелк под наточенным клинком.

Осарон не встретил сопротивления. Лишь шаг среди теней, тонкий миг пустоты между концом одного мира и началом соседнего, и вот уже ноги Холланда – его собственные ноги – снова стоят на твердой земле.

Дорога между его родным Лондоном и городом Холланда была нелегка, древние заклинания заржавели, но держали крепко, створки ворот не поддавались. Но, как обычно бывает со старым железом, в броне накопились трещины, изъяны, и за долгие годы поисков Осарон их нашел.

И пусть одна дверь сопротивлялась, зато другая отворилась легко.

Отворилась – и явила чудо.

Каменный замок исчез, холод кусался уже не так жестоко, и повсюду, куда ни глянь, расцветала магия. Она зримо клубилась над этим миром, будто пар над кипящей водой.

Как много силы!

Как много возможностей!

Осарон стоял посреди улицы и улыбался.

Над этим миром стоит потрудиться.

Здесь поклоняются магии.

И будут поклоняться ему.

Ветер доносил музыку, еле слышную, как звон далеких колоколов. Все вокруг бурлило светом и жизнью. Даже самые темные из здешних теней казались легким облачком по сравнению с тенями его мира, мира Холланда. В воздухе витал сладкий запах цветов и зимнего вина, гудела энергия, пульсировала сила.

Монетка жгла Осарону пальцы, и он, отшвырнув ее, пошел к манящему свету в центре города. С каждым шагом он чувствовал, что становится сильнее, магия вливалась в легкие, разгоняла кровь. Над рекой вдали алело красное зарево, такое сильное, такое живое, а в голове медленно угасал голос Холланда.

– Ас анасаэ, – шептал волшебник снова и снова, пытаясь развеять Осарона, как будто тот был обыкновенным проклятьем.

«Холланд, – насмешливо подумал он. – Я тебе не чары, чтобы просто взять и раствориться».

Рядом висел волшебный экран. Осарон провел по нему пальцами, потянув за нити магии. Чары дрогнули и преобразились, на экране вспыхнул знак антари, обозначавший темноту. Тень. Символ для него, Осарона.

Осарон шел, и фонари один за другим вспыхивали, разлетались вдребезги и погружались в ночь. А мостовая под ногами делалась черной и гладкой, темнота распространялась, как лед. Он шел, и вокруг него чары рассеивались, стихии перетекали одна в другую, как оттенки спектра – огонь превращался в воздух, воздух в воду, вода в землю, земля в камень, камень в магию, в магию, в магию…

Сзади раздался голос, застучали копыта: мимо проезжала карета. Человек, державший поводья, закричал на него на языке, которого Осарон никогда не слышал, но слова сплетались, как нити в чарах, буквы встали на привычные места и обрели смысл.

– Прочь с дороги, болван!

Осарон прищурился, потянулся к поводьям.

«Я не болван, – сказал он. – Я бог».

Пальцы крепче сжали кожаные поводья.

«А богам следует поклоняться».

Вдоль поводьев быстро, как молния, пробежала тень. Она стиснула руки кучера, и он вскрикнул: магия Осарона проникла под кожу и наполнила вены, впиталась в мускулы, кости, сердце.

Кучер не сопротивлялся магии. А может быть, быстро проиграл сражение. Он то ли соскочил, то ли упал с передка кареты и преклонил колени перед королем теней. А когда поднял глаза, Осарон увидел в них туманное эхо своего истинного облика.

Осарон присмотрелся. Магические нити этого человека были слабыми и тусклыми.

Значит, сделал вывод он, этот мир полон силы, но не все его обитатели одинаково сильны.

Он и слабым найдет применение. Или просто истребит их, как сорную траву. Они всего лишь хворост, сухой и тонкий, быстро вспыхивает, но недолго горит.

«Встань», – велел он. Человек поднялся на ноги, и Осарон легонько взял его пальцами за горло. Ему стало любопытно: что произойдет, если влить побольше силы в этот хрупкий сосуд. Интересно, сколько в нем уместится?

Его пальцы сжались плотнее, и человеческие вены под ними набухли, почернели и пошли мелкими трещинами. Магия сжигала несчастного изнутри, и в сотнях крошечных трещинок замерцал огонь. Рот раскрылся в неслышном восторженном крике. Кожа отслоилась, тело вспыхнуло красными углями, почернело и рассыпалось в прах.

Осарон разжал пальцы, и в ночном воздухе развеялся пепел. Зрелище так увлекло его, что он даже не сразу заметил, что Холланд снова пробивается к поверхности, прокладывает себе дорогу сквозь минутную щель забытья.

Осарон закрыл глаза и заглянул в себя.

«Ты мне надоел».

Он схватил руками нити разума Холланда и стал тянуть, пока не услышал глубоко в недрах своего разума отчаянный крик антари.

И когда сопротивление вместе с криком рассыпались, как кучер на дороге, как рассыпается все смертное, если осмелится встать на пути у бога, – только тогда он перестал тянуть.

В наступившей тишине Осарон снова залюбовался красотой своего нового королевства. Улицы, полные народа. Небо, полное звезд. Дворец, полный света – на него Осарон любовался особенно долго, уж очень сильно он не походил на приземистый каменный замок из мира Холланда. Изящные башни из стекла и золота возносились до самого неба. Строение, воистину достойное короля!

Рядом с ослепительными шпилями этого дворца весь остальной мир, казалось, потускнел. Осарон ускорил шаг. Показалась река, окутанная алым заревом, и у него перехватило дыхание.

Такая красота. И пропадает зря.

«Мы могли бы достичь большего».

На берегу реки горел всеми оттенками алого и золотого огромный рынок, а впереди высилась дворцовая лестница, украшенная букетами цветов, подернутых морозным кружевом. Он ступил на крыльцо, и цветы растеряли ледяной блеск и вспыхнули яркими, живыми красками.

До чего же долго ему приходилось скрываться в тени.

Слишком долго.

С каждым шагом краски разорались все ярче. Разрастались цветы, распускались бутоны, на лоснящихся стеблях выступали шипы, и все это буйство растекалось пушистым ковром – зелено-золотым, красно-белым.

В этом странном, богатом мире, сочном, как спелое яблоко, ждущее, пока его сорвут, расцветало все – расцветал и он сам.

О, какие чудеса он мог бы сотворить!

За его спиной цветы менялись снова, и снова, и снова, лепестки превращались то в лед, то в камень. Буйство красок, хаос обликов. И наконец, будто устав от безудержных трансформаций, стали черными и гладкими, как стекло.

Осарон достиг вершины лестницы и очутился лицом к лицу с горсткой людей, ожидавших его перед дверями. Они заговорили с ним, и в первый миг он ничего не делал, лишь стоял и слушал, как повисают в воздухе перепутанные слова, уродливые звуки, нарушающие идеальную ночную тишину. Потом вздохнул и придал им форму.

– Я сказал – стоять, – повторил один из стражников.

– Не приближаться, – приказал второй и достал шпагу. На ее острие блеснули чары, ослабляющие магию. Осарон едва не улыбнулся, хотя управлять мимикой Холланда было тяжело.

На его языке для понятия «остановить» было всего одно слово – анасаэ. Да и оно означало всего лишь «откатиться назад», «отменить сделанное». Всего одно слово, чтобы прекратить магию, зато так много, чтобы она росла, растекалась, менялась.

Осарон небрежно поднял руку, и с пальцев сорвался вихрь энергии. Он ударил людей в их тонкие металлические скорлупки, и…

Раздался взрыв. Содрогнулось небо.

Осарон вытянул шею и над башнями дворца увидел в небе разноцветный огненный шар. Потом еще один, и еще, в красно-золотых сполохах. Ветер донес радостные крики, и он услышал стук множества сердец.

Жизнь.

Власть.

– Стоять! – приказали ему эти люди на своем корявом языке.

Но Осарон только начал движение вперед.

Воздух под ним заклубился, и он взлетел в ночную тьму.

Глава 2

Город под тенью

I

Кисмайра Васрин была немного пьяна.

Не очень, ровно настолько, чтобы острые углы бала победителей слегка смягчились, лица на крыше стали немного размытыми, а бессмысленная болтовня слилась в нечто более приятное. Она еще могла бы постоять за себя в бою – именно так она и определяла степень опьянения, не по количеству выпитого, а по тому, насколько быстро удается превратить содержимое бокала в оружие. Она наклонила кувшин, вылила вино в воздух, и оно замерзло, превратившись в острый нож, даже не долетев до другой руки. Неплохо, подумала она, откинувшись на подушки.

– Ты дуешься, – послышался откуда-то из-за дивана голос Лозена.

– Чушь, – протянула она. – Я праздную. – Откинула голову назад, чтобы посмотреть на своего протеже, и спросила: – Разве не ясно?

Юноша хихикнул, его глаза вспыхнули.

– Приятного отдыха, мас арна.

Арна. С каких это пор она так постарела, чтобы ее звали госпожой? Ведь ей и тридцати нет. Лозен ускользнул, чтобы потанцевать с хорошенькой юной леди, а Кисмайра опустошила бокал, откинулась на подушки и стала смотреть. В волосах, скрученных в жгуты, позвякивали золотые подвески.

Дворцовая крыша – хорошее место для праздника. В ночное небо поднимались остроконечные колонны, огненные шары согревали зимний воздух, белые мраморные полы поблескивали, как облака в лунном свете. Но Кисмайре больше нравилось на арене. В бою она всегда знала, что делать, понимала смысл каждого жеста. А здесь, в обществе, требовалось улыбаться, кланяться и, что еще хуже, смешиваться с толпой.

Кисмайра терпеть не могла быть частью толпы. Она не остра и не вестра, просто лондонская кость старой закалки, плоть и кровь с немалой долей магии. Долей, которая переросла в самое важное.

Вокруг пили и танцевали другие волшебники. Их маски были приколоты на плечо, как броши, или откинуты назад вроде капюшонов. Маски без лица могли сойти за украшения, а те, на которых были глаза и другие черты, нагло взирали с затылков и плащей. Ее собственная кошачья маска, побитая и поцарапанная за много раундов на ринге, лежала рядом на кушетке.

Настроение у Кисмайры было не праздничным. Она улыбалась с напускной любезностью, но внутри еще кипел азарт последнего матча. Победа была так близка!

Но она проиграла. И кому? Этому нахальному красавчику, высокородному Алукарду Эмери.

И где же сейчас этот мерзавец, скажите на милость? Как сквозь землю провалился. И король с королевой, кстати, тоже. И принц. И его брат. Странно. Вескийские принц и принцесса здесь, вон они, расхаживают по залу, будто добычу ищут. Фароанский регент со своей свитой стоит у колонны, а из арнезийской королевской семьи никого нет. В ней шевельнулось дурное предчувствие, какое обычно возникало на ринге за миг до того, как противник нанесет удар. Что-то не так.

Неужели?

Да откуда ей знать!

Мимо прошел слуга, и она взяла с подноса еще один бокал. Пряное вино защекотало нос, согрело пальцы и лишь затем коснулось языка.

Еще десять минут, сказала она себе, и можно уходить.

Как-никак она победительница, хоть и не в этом году.

– Госпожа Кисмайра?

Она подняла глаза и увидела молодого вестра, красивого и загорелого, веки подведены золотой краской в тон кушаку. Она огляделась по сторонам, ища Лозена. Ну конечно, вот он, смотрит издалека с самодовольной улыбкой, будто кот, который принес хозяйке мышку.

– Меня зовут Викен Розек… – начал дворянин.

– У меня нет настроения танцевать, – отрезала она.

– Тогда могу ли я предложить вам свое общество? – лукаво спросил он и, не дожидаясь разрешения, сел. Но Кисмайра уже не смотрела на него, ее внимание привлекла фигура на краю крыши. Только что там никого не было, и вдруг, с последней вспышкой фейерверка, появился он. Отсюда этот человек казался лишь силуэтом на фоне темной ночи. Он обвел глазами крышу, как будто очутился здесь впервые, и Кисмайра насторожилась. Он был не из благородных, и не магом с турнира, и не принадлежал ни к одной из свит, какие она видела на Эссен Таш.

Охваченная любопытством, она поднялась с кушетки, оставив маску возле Викена. Незнакомец шагнул вперед и встал между колоннами. Кожа у него оказалась светлой, как у вескийца, зато волосы – чернее, чем у нее самой. Плечи закрывал короткий иссиня-черный плащ, а на голове вместо маски волшебника блестела серебряная корона.

Член королевской семьи?

Но она его никогда раньше не видела. И не чувствовала этот едва уловимый аромат власти. При каждом шаге он источал магию, запах костра, пепла и вспаханной земли, так непохожий на цветочный аромат, витавший над крышей. И заметила это не одна Кисмайра.

Лица гостей одно за другим обращались к незнакомцу.

Он склонил голову, будто рассматривал мраморный пол под начищенными черными сапогами. Прошел мимо стола, на котором лежал оставленный кем-то шлем, рассеянно провел пальцем по металлической челюсти. И она рассыпалась в пепел – нет, даже не в пепел, а в песок, в тысячи сверкающих осколков стекла.

Холодный ветер унес песчинки прочь.

Сердце Кисмайры заколотилось.

Ноги сами понесли ее вперед, следом за ним. Он пересек крышу, и они остановились по обе стороны широкого круглой площадки для танцев.

«Добрый вечер», – сказал незнакомец и поднял голову.

Черные волосы откинулись с лица, открыв глаза – непроглядно-черные, с бурлящими в глубине тенями.

Те, кто был ближе, встретились с ним взглядом и отпрянули. Тем, кто был дальше, тоже стало не по себе, они начали потихоньку отступать.

Фароанцы смотрели, поблескивая самоцветами на темных лицах, и пытались понять – это что, представление такое? Вескийцы застыли неподвижно и ждали, когда незнакомец выхватит оружие. Арнезийцы забеспокоились. Двое стражников отправились с вестью вниз, во дворец.

Кисмайра осталась на месте.

«Надеюсь, я не помешал», – продолжил гость, и его голос странным образом разделился надвое: один тихий, другой звучный. Один развеивался в воздухе, как горстка песка, другой кристально чисто звенел в голове.

Его черные глаза обвели крышу.

«Где ваш король?»

Вопрос прозвенел у Кисмайры в голове, и она попыталась вытолкнуть оттуда этот голос. Тогда незнакомец обратил на нее внимание – тяжелое, как камень.

«Сильная, – задумчиво произнес он. – Здесь всё сильное».

– Кто вы такой? – возмущенно спросила Кисмайра, но ее голос в сравнении с ним прозвучал тихо и жалко.

Он как будто задумался над вопросом, потом ответил:

«Ваш новый король».

По толпе пробежал ропот.

Кисмайра протянула руку, и ближайший графин с вином опрокинулся. Его содержимое подплыло к ее пальцам и замерзло, превратилось в ледяное копье.

– Это что, угроза? – спросила она, стараясь обращать больше внимания на руки этого человека, а не на зловещие черные глаза и звучный голос. – Я сильнейшая волшебница Арнса. Победительница Эссен Таш. Я с гордостью ношу почетный знак дома Марешей. И не подпущу вас близко к моему королю.

Незнакомец склонил голову набок, как будто его эта речь позабавила.

«Ты сильная, – повторил он и раскинул руки, как будто хотел заключить ее в объятия. Его улыбка стала шире. – Но у тебя не хватит сил меня остановить».

Кисмайра небрежно взмахнула копьем и бросилась в атаку.

Но едва она сделала несколько шагов, мраморный пол под ногами плеснул, как вода, камень на миг стал жидким и опять затвердел, утопив в себе ее лодыжки. Кисмайра вскрикнула и взмахнула руками.

Лозен кинулся к ней, но она остановила его жестом, не сводя глаз с незнакомца.

Так не бывает.

Этот человек даже не шелохнулся. Не коснулся камня, не сказал никаких слов. Просто пожелал, и камень послушно изменил форму, как будто в этом не было ничего особенного.

«Ничего особенного, – произнес он, и его слова зазвенели в воздухе и проникли в разум. – Моя воля – это магия. А магия – это моя воля».

Камень стал карабкаться по ее ногам все выше и выше. А он приближался неторопливым, широким шагом.

У него за спиной Джиннар и Брост ринулись в атаку. Но едва они достигли края круга, как он легким взмахом пальцев отшвырнул их назад. Оба ударились о колонну и больше не встали.

Кисмайра зарычала и призвала на помощь другую грань своей силы. Мрамор у нее под ногами задрожал, треснул и рассыпался, а незнакомец все шел и шел к ней. Когда она высвободилась, он уже был рядом, на расстоянии поцелуя. Она не чувствовала его пальцев, пока они не сомкнулись у нее на руке – легкие, как перышко, и твердые, как камень.

«Сильная, – снова произнес он. – Но хватит ли у тебя сил впустить меня и удержать?»

Между ними промелькнула какая-то искра, коснулась кожи, растеклась по рукам, просочилась в кровь, наполнила все тело добрым и удивительным светом, сладким и теплым, как мед…

Нет.

Она отстранилась, выгоняя чужую магию, но его пальцы сжались крепче, и приятное тепло разгорелось докрасна, свет превратился в пламя. Кости раскалились, тело вспыхнуло жарким огнем, и Кисмайра закричала.

II

Келл все им рассказал.

Точнее, все, что им было надо знать. Не упомянул, что пошел за Ожкой по своей воле, потому что кипел от ярости за то, что король бросил его в тюрьму. Промолчал о том, что поставил под угрозу жизнь принца и свою собственную, лишь бы только не соглашаться на условия этой твари. И не сказал, что в какой-то момент готов был опустить руки. Зато король и королева узнали о Лайле, о том, что она спасла его, а тем самым и Рая, вернула его домой. Он рассказал о том, что Холланд остался жив, о силе Осарона, о проклятом железном ошейнике, об амулете из Красного Лондона в руке демона.

– Где сейчас это чудовище? – вопросил король.

Келл понурил голову.

– Не знаю. – Надо было рассказать больше, предупредить, что Осарон необычайно силен, но он сумел лишь выдавить: – Даю слово, ваше величество, я его найду.

Его гнев не бурлил – на это же не осталось сил – а горел в венах ледяным пламенем.

– Найду и уничтожу.

– Ты останешься здесь. – Король указал на лежащего в постели принца. – Хотя бы пока Рай не очнется.

Келл хотел было возразить, но на его плечо легла рука Тирена, и он не стал сопротивляться. Лишь тяжело опустился в кресло возле постели брата. А король ушел собирать стражу.

За окном начался фейерверк, небо окрасилось красно-золотыми сполохами.

Гастра стоял у стены, не спуская глаз со спящего принца, и тихо шептал. При свете лампы его русые локоны золотились. Он беспрестанно вертел что-то в пальцах. Монетку. Сначала Келлу подумалось, что юноша шепчет какое-то заклинание – ведь когда-то его предназначали для учебы в святилище. Но, прислушавшись, он понял, что слова простые, арнезийские. Это была своего рода молитва, и просил Гастра не чего-нибудь, а прощения.

– В чем дело? – спросил Келл.

Гастра залился краской.

– Это я виноват, что она нашла вас, – прошептал Келлу его бывший стражник. – Виноват, что она забрала вас с собой.

Она. Гастра говорил об Ожке.

Келл потер глаза.

– Это не так, – возразил было он, но юноша упрямо потупился, и Келлу невыносимо было видеть в его глазах муки совести, так похожие на его собственные. Он покосился на Тирена – тот стоял с Лайлой и рассматривал ее разбитый глаз, при этом у него на лице не сквозило ни тени удивления.

Алукард Эмери по-прежнему держался в тени, в уголке за королевской кроватью, и взгляд его был устремлен не на Келла и не любого другого из присутствующих, а на грудь принца Рая, которая то вздымалась, то опадала. Келл знал о даре капитана, о его способности видеть нити магии. Сейчас Алукард стоял недвижимо, лишь его глаза внимательно следили за какими-то невидимыми вихрями, бурлившими вокруг принца.

– Ему нужно время, – прошептал капитан, отвечая на не заданный Келлом вопрос. Келл вздохнул, придумывая вежливый ответ, но взгляд Алукарда внезапно метнулся к балконным дверям.

Капитан отошел от стены и всмотрелся в красноватую ночную тьму.

– В чем дело? – спросил Келл.

– Кажется, я что-то видел.

– Что? – насторожился Келл.

Алукард не ответил, лишь провел рукой по запотевшему стеклу. А потом покачал головой:

– Померещилось, навер…

Его прервал отчаянный крик.

Не в комнате и не во дворце, а где-то наверху.

На крыше. Где шел бал победителей.

Келл вскочил на ноги – а ведь мгновение назад не мог и пошевелиться. Лайла – она всегда была проворнее – выхватила нож, хотя никто так и не успел перевязать ее раны.

– Осарон? – спросила она.

Келл ринулся к двери. Алукард помчался было за ним по пятам, но Келл сильно, жестоко оттолкнул его.

– Тебе нечего там делать.

– Неужели ты думаешь, что я останусь…

– Я думаю, что ты присмотришь за принцем.

– По-моему, это твоя обязанность, – огрызнулся Алукард.

Удар достиг цели, но Келл не уступил капитану дорогу.

– Если пойдешь наверх, погибнешь.

– А ты нет? – парировал капитан.

Келлу вспомнились глаза Холланда с клубившимися внутри тенями. Дыхание силы. Ужас проклятия, сжимавшего шею. Келл с трудом сглотнул.

– Если я не пойду, погибнем мы все.

Он посмотрел на королеву. Та открыла рот, опять закрыла, еще и еще раз, будто искала слова для приказа, для протеста, но в конце концов промолвила лишь:

– Иди.

А Лайла и не думала ждать ничьего разрешения.

Он догнал ее на полпути наверх, и то только потому, что у нее была ранена нога.

– Как он туда попал? – пробормотал Келл.

– А как он вообще выбрался из Черного Лондона? – парировала Лайла. – Как он лишил тебя силы? Как…

– Ладно, – буркнул Келл. – Проехали.

Они поднимались все выше, обогнали бегущих стражников.

– Предупреждаю сразу, – сказала Лайла. – Мне до Холланда нет никакого дела. Если выпадет случай, я его не пощажу.

– Согласен, – нехотя согласился Келл.

Они добежали до дверей на крышу. Лайла притянула его к себе, он впился взглядом в ее глаза – один целый, другой разбитый на блики теней и света. Крик за дверями оборвался.

– У тебя хватит сил победить? – спросила она.

Хватит ли? Там, за дверью, его ждет не турнирный боец. И даже не осколок магии вроде витари. Осарон уничтожил целый мир. И из чистой прихоти изменил другой.

– Не знаю, – честно ответил он.

Лайла сверкнула мимолетной улыбкой.

– Это хорошо, – ответила она и распахнула дверь. – Только глупцы всегда уверены в себе.

* * *

Келл и сам не знал, что он ожидал увидеть на крыше.

Кровь. Тела. Что-то вроде Каменного леса, когда-то простиравшегося у подножия замка в Белом Лондоне, сборища окаменелых трупов.

А вместо этого увидел толпу, растерянную и перепуганную, а посередине – короля теней. У Келла кровь отхлынула от лица. Его охватила холодная ненависть к этому чудовищу в облике Холланда. А тот медленно обернулся, оглядывая публику. Его окружали самые могучие волшебники этого мира – но в черных глазах не было и тени страха. Осарону, кажется, было просто весело, и еще в его взгляде виднелась ничем не прикрытая жажда. Он стоял в центре мраморного круга, а казалось – в центре вселенной. Недвижимый. Неуязвимый.

Толпа раздалась, и Келл увидел у ног Осарона Кисмайру Васрин. Точнее, то, что от нее осталось. Одна из сильнейших волшебниц Арнса превратилась в черный обугленный труп, металлические кольца в волосах расплавились в капельки текучего света.

«Кто еще желает попробовать?» – спросил Осарон искаженным голосом Холланда, шелковистым и режущим, каким-то образом звучащим отовсюду одновременно.

Вескийские принцы съежились за спинами своих магов – двое испуганных детишек в серебряно-зеленом. Лорд Сол-ин-Ар же, хоть и не владел магией, не отступил, хотя фароанская свита призывала его спрятаться за колонну. На краю мраморного подиума собрались остальные маги. Они держали наготове свои стихии – у кого-то на пальцах горело пламя, кто-то сжимал острые ледяные клинки – но никто не лез в бой. Все они – турнирные бойцы, привыкли расхаживать по площадке для поединков, где на кону стоит разве что их гордость.

Келл вспомнил слова Холланда. Много месяцев назад он сказал:

«Знаешь, что делает тебя слабым?

У тебя никогда не было нужды быть сильным.

Тебе никогда не приходилось драться за свою жизнь».

Теперь Келл видел, что этим страдают и все собравшиеся бойцы. Лица, не прикрытые масками, побелели от страха.

Лайла тронула его за локоть. Она держала наготове нож. Оба ничего не говорили, да это было и не нужно. На дворцовых балах и в турнирных играх их силы были неравны, но сейчас, среди смерти и опасности, они прекрасно понимали друг друга.

Келл кивнул, и Лайла без слов, по-воровски ловко и бесшумно нырнула в гущу теней у края крыши.

«Никто?» – насмешливо вопрошал король теней.

Он наступил на останки Кисмайры, и под его ногой они рассыпались в пепел.

«При всей вашей силе вы так легко сдаетесь».

Келл коротко вздохнул и, преодолевая страх, вышел из укрытия на край крыши, на свет. Увидев его, Осарон улыбнулся.

«А, Келл, – сказал монстр. – Твое упрямство меня изумляет. Пришел преклонить передо мной колени? Пришел молить о пощаде?»

– Пришел сражаться.

Осарон склонил голову набок.

«Когда мы виделись в последний раз, я слышал твои крики».

Келл задрожал – не от страха, а от гнева.

– Когда мы виделись в последний раз, я был закован в цепи. – Воздух вокруг него звенел от силы. – А теперь я свободен.

Улыбка Осарона стала шире.

«Но я видел твое сердце, оно связано прочными узами».

У Келла сжались кулаки. Мраморный пол под ногами задрожал и пошел трещинами. Осарон взмахнул рукой, и на Келла обрушилась ночь. Она выбила воздух из легких, навалилась, пытаясь раздавить, поставить на колени. Келл из последних сил держался на ногах, а потом понял, что на него давит не ночь, а железная воля Осарона. Келл был антари, никто не мог приказать его собственному телу выступить против него самого. А сейчас суставы прогибались, кости, казалось, вот-вот треснут.

«Преклони колени перед своим королем!»

– Нет!

Келл снова воззвал к мрамору под ногами, и камни затрепетали. Воля против воли. Он удержался на ногах, но потом взглянул в лицо другого антари, встретил скучающий взгляд и понял, что король теней всего лишь играет с ним, как кошка с мышкой.

– Холланд! – прохрипел Келл, преодолевая ужас. – Если ты там, борись! Прошу тебя, борись!

Лицо Осарона недовольно скривилось, и Келл услышал за спиной грохот. На крышу один за другим выскакивали стражники. Посреди них шагал король Максим.

В ночи загрохотал голос короля:

– Как ты посмел явиться в мой дворец?

Осарон перевел взгляд на короля, и чудовищная тяжесть его воли на миг развеялась. Келл перевел дыхание, отступил на шаг и достал нож, чтобы пустить себе немного крови. На белый камень упали красные капли.

– Как ты смеешь называть себя королем?

«У меня на это больше прав, чем у тебя».

Еще один легкий взмах длинных пальцев – и королевская корона медленно поднялась в воздух. Но король Максим успел схватить ее на лету. Глаза короля сверкнули, он сжал корону пальцами и превратил ее в клинок. Его жест, плавный и текучий, напоминал о давних днях, когда Максима Мареша называли не Золотым королем, а Стальным принцем.

– Сдавайся, демон, – приказал он, – или тебе конец.

У него за спиной королевские стражники подняли мечи с вытравленными на клинках чарами. При виде короля и его стражи остальные маги, казалось, стряхнули с себя оцепенение. Одни начали отступать, увлекая за собой своих повелителей, другие просто бросились бежать, у некоторых хватило смелости шагнуть вперед. Но Келл понимал: им с Осароном не тягаться. Никому – ни стражникам, ни магам, ни даже королю.

Однако появление короля очень помогло Келлу.

Пока Осарон смотрел на Максима, Келл быстро наклонился.

Его кровь растеклась по каменному полу хрупкими трещинками, тонкие линии протянулись к чудовищу и обвились вокруг его ног.

– Ас анасаэ, – приказал Келл. «Рассейся». Когда-то этих слов хватило, чтобы выбросить из этого мира витари. А сейчас они ничего не достигли. Осарон едва ли не с жалостью покосился на него, в черных глазах клубились тени.

Но Келл не сдавался. Он приложил ладони к полу и приказал:

– Ас стено.

Мраморный пол рассыпался на сотни осколков, они поднялись в воздух и полетели к королю теней. Первый достиг цели, впился в ногу Осарона, и в душе Келла вспыхнула надежда. Но потом он понял свою ошибку. Он не был настроен убивать.

Достиг цели только первый осколок. А потом король теней одним взглядом остановил остальные. Затрепетав, они повисли в воздухе. Келл подтолкнул их изо всех сил, но одно дело – приказывать собственному телу, и совсем другое – направлять сотню самодельных клинков. Осарон быстро развернул каменные стрелы наружу, выстроив их, как спицы колеса.

Осарон лениво поднял руки, и осколки затрепетали, как стрелы на тугой тетиве. Еще мгновение, и они полетят в короля, в стражников, в магов на крыше… И вдруг Осарон вздрогнул.

Тени в его глазах стали зеленоватыми.

Где-то глубоко внутри Холланд вступил в бой.

Каменные осколки посыпались наземь. Осарон застыл, устремив взгляд внутрь.

Миг был благоприятный. Максим дал сигнал.

В атаку ринулись королевские стражники – двенадцать человек на одного растерянного бога.

И на миг Келлу показалось, что победа близка.

Лишь на миг…

Но тут Осарон выпрямился, сверкнул черными глазами и нагло усмехнулся.

И стал ждать.

– Стойте! – закричал Келл, но было поздно.

Стражники набросились на врага, но за миг до этого король теней сбросил свою оболочку. Из тела Холланда повалила тьма – густая и черная, как дым.

Антари рухнул, и тень, которая была Осароном, по-змеиному заструилась по крыше – в поисках другой формы.

Келл оглянулся, высматривая Лайлу, но сквозь толпу, сквозь дым ничего не было видно.

И вдруг тьма ринулась на него.

«Только не это», – в ужасе подумал Келл. Однажды он уже отказал этому монстру. Еще раз он этого не вынесет. Этот жуткий ошейник. Холодный ужас, когда биение сердца в груди медленно замирает.

Тьма нависла над ним, и Келл невольно попятился, готовый защищаться. Но удар так и не обрушился. Тень прошелестела по его окровавленным пальцам и отступила. Не отпрянула, скорее задумалась.

Тьма тошнотворно засмеялась и стала сгущаться – сначала в столб, затем в человека. Не из плоти и крови, а из бесчисленных теней, таких плотных, что они походили скорее на жидкий камень. Одни грани резкие, другие расплывчатые. Голову короля венчала корона – дюжина острых шипов торчала в стороны, как рога, их концы таяли струйками дыма.

Король теней в своем истинном облике.

Осарон вдохнул, и расплавленная мгла в его нутре замерцала, как уголья, в воздухе разлилось тепло. И все равно он казался плотным, как камень. Осарон присмотрелся к своим рукам – пальцы сужались к концам, как острия – и его губы растянулись в жестокой улыбке.

«У меня давно уже не хватает сил удерживать свой собственный облик».

Его рука потянулась к горлу Келла, но на полпути остановилась. В воздухе просвистела сталь. Нож Лайлы ударил Осарона в висок, но клинок не вошел в тело, а пролетел насквозь.

Значит, он все-таки не настоящий. Бестелесный. До поры до времени.

Осарон метнул взгляд на Лайлу – та уже доставала другой нож. Под его взглядом она застыла, всеми силами сопротивляясь могучей хватке, и Келл снова улучил момент: прижал окровавленную руку к груди чудовища. Но под пальцами Келла фигура рассеялась в дым, и Осарон отпрянул, его каменное лицо исказилось злобой. Лайла, освободившись, снова ринулась на него. У нее в руке был короткий меч стражника. Она замахнулась и сильным ударом рассекла короля теней пополам.

Осарон распался надвое, потом растворился в воздухе.

Был, и вдруг исчез.

Келл и Лайла озадаченно переглянулись.

Стражники без церемоний поволокли бездыханного Холланда за ноги. А люди на крыше стояли, будто завороженные. Хотя скорее всего это было просто шок, ужас, смятение.

Келл встретился взглядом с Максимом.

«Тебе еще многому надо научиться».

Он обернулся на голос и увидел Осарона. Тот, снова сгустившись, стоял – уже не на разбитой середине крыши, а на краю, на перилах, на железных прутьях – будто на твердой земле. Плащ развевался на ветру. Призрак человека. Тень чудовища.

«Бога нельзя убить, – произнес он. – Ему следует поклоняться».

В его черных глазах плясал мрачный восторг.

«Не тревожьтесь. Я вас научу. И придет время…»

Осарон распростер руки.

«Я сделаю этот мир достойным меня».

Келл слишком поздно понял его замысел.

Он ринулся наперерез. А Осарон, раскинув руки, качнулся назад и упал.

Подбежав, Келл успел увидеть, как король теней рухнул в красные воды Айла. Его тело вошло в воду без всплеска и ушло в глубину. И стало растворяться, как пролитые чернила. Лайла прижалась к Келлу, пытаясь что-нибудь разглядеть. Над крышей раздались крики. И только они вдвоем молча стояли и с ужасом смотрели, как расползается в воде перо черноты, растет, растет, растет полоса мрака. Через минуту алое сияние погасло, и волшебная река стала непроглядно черной.

III

Алукард мерил шагами комнату принца и ждал новостей.

Он ничего не слышал, кроме того единственного вопля, криков стражников в коридоре и шагов наверху.

Роскошные занавеси и балдахины, пышные ковры и подушки полностью поглощали все звуки, отрезая комнату от внешнего мира, и покои были погружены в невыносимое безмолвие.

Они были одни – капитан и спящий принц.

Король ушел. Жрецы тоже. Даже королева ушла.

Они удалялись один за другим, на прощание бросая на Алукарда взгляды, в которых читалось: «Посиди, побудь с ним». Можно подумать, он уйдет. Он бы с удовольствием сбежал от давящей тишины и незаданных вопросов, но только не от Рая.

Последней ушла королева. Постояла несколько секунд между кроватью и дверями, будто разрываясь надвое.

– Ваше величество, – сказал он. – Я его поберегу.

В этот миг с ее лица словно спала маска – королева превратилась в напуганную мать.

– Если бы ты мог…

– А вы можете? – спросил он, и взгляд ее огромных карих глаз метнулся к Раю, задержался очень, очень надолго. Потом она все-таки ушла.

Что-то привлекло его внимание к балкону – не движение, а изменение света. Он подошел к стеклянным дверям и увидел, как по стене дворца сползает тень, как пелена, как шлейф, как глянцево-черный занавес. Он мерцал – то твердый, то дымный, то опять твердый, и эти волны прокатывались от дворцовой крыши до речного берега далеко внизу.

Это, скорее всего, магия, но в ней нет ни красок, ни света. Если она и соткана из нитей силы, он этих нитей не различал.

Келл рассказал им об Осароне, о ядовитой магии другого Лондона. Но как можно сделать вот такое? Разве это под силу любому магу?

– Он демон, – сказал тогда Келл. – Осколок живой, дышащей магии.

– Осколок магии, возомнивший себя человеком? – спросил король.

– Нет, – ответил Келл. – Осколок магии, возомнивший себя богом.

И теперь, глядя на колонну, свитую из теней, Алукард понял – это существо не повинуется линиям силы. Оно само создает их из ничего.

Он смотрел и не мог отвести глаз.

Пол, казалось, накренился, и какая-то сила потянула Алукарда к стеклянным дверям, к черному занавесу за ними. Если подойти ближе, может быть, он различит нити магии…

Капитан протянул руку, чтобы распахнуть двери, но в этот миг принц шевельнулся во сне. Послышался тихий стон, слабый короткий вздох, и этого хватило, чтобы Алукард отвернулся. Мгновенно забыв про черноту за стеклом, он кинулся к кровати.

– Рай, – прошептал он. – Ты меня слышишь?

Между бровями принца пролегла морщинка. Челюсти еле заметно сжались. Эти незаметные знаки не ускользнули от Алукарда, он откинул со лба Рая темные волосы, пытаясь выбросить из головы образ принца, обращающегося в прах на этом самом ложе.

– Очнись, пожалуйста.

Он провел пальцами по рукаву принца, коснулся руки.

Алукарду всегда нравились руки Рая – гладкие ладони, длинные пальцы, чуткие, музыкальные.

Он не знал, играет ли Рай до сих пор, но когда-то он неплохо владел несколькими инструментами. Играл он, как говорил на иностранных языках. Легко и бегло.

Краткая вспышка воспоминания. Пальцы, скользящие по его коже.

– Сыграй мне что-нибудь, – попросил тогда Алукард, и Рай в ответ сверкнул своей ослепительной улыбкой. При свечах его янтарные глаза превратились в расплавленное золото. Легкие пальцы принца пробежали по телу любовника сверху вниз – по плечам, вдоль ребер, по талии.

– Я бы лучше сыграл на твоем теле.

Алукард переплел свои пальцы с пальцами принца, радуясь, что они теплые. И вдруг рука Рая еле заметно вздрогнула, пальцы ласково сжались. Алукард осторожно забрался на кровать и тихо прилег рядом со спящим принцем.

Тьма за стеклом растекалась все шире, но Алукард не сводил глаз с груди Рая. Она вздымалась и опадала, и вокруг нее медленно сплетались сотни серебристых нитей.

IV

Наконец-то Осарон снова свободен!

Там, на крыше, был один момент – краткий миг между вдохом и выдохом – когда ему показалось, что без костей и плоти он вот-вот развеется на ветру. Но нет. Удержался. Не развеялся. Не исчез.

За месяцы, проведенные в том, другом мире, он стал сильным.

А за минуты в этом – еще сильнее.

И стал свободен.

Какое странное чувство! Давно забытое…

Как долго он сидел на своем троне посреди уснувшего города, смотрел, как затихает пульс его родного мира. В конце концов даже снег перестал падать и повис в воздухе, а он все смотрел и смотрел. И ничего больше не оставалось, только спать и ждать, и ждать, и ждать, и ждать…

Ждать свободы.

И вот свершилось.

Осарон улыбнулся, и речные воды затрепетали. Засмеялся, и воздух пришел в движение. Потянулся, и мир заходил ходуном.

Этот мир был ему рад.

Этот мир хотел перемен.

Этот мир знал, глубоко-глубоко внутри, что может достичь большего.

И шептал ему: твори, твори, твори!

Этот мир пылал обещаниями. Его мир тоже когда-то пылал, но потом сгорел дотла. Но тогда он был совсем молодым богом, жаждал дарить, жаждал любви.

А теперь стал умнее.

Из людей не получаются хорошие правители. Они дети, слуги, подданные, рабы, еда, корм. Они должны знать свое место. А у него есть свое. Он станет тем богом, какой им нужен, и они будут любить его за это. А как – он их научит.

Он будет дарить им силу. Ровно столько, чтобы привязать их к себе. Даст почувствовать, каким может стать их мир. Какими могут стать они сами. Он будет сплетаться с ними, растворяться в них, получать он них силу, магию, потенциал, будет расти на нем, и они поделятся с ним легко и охотно, по доброй воле, потому что он будет принадлежать им, а они будут принадлежать ему, и вместе они достигнут необычайных высот.

«Я – милосердие», – шептал он им в уши.

«Я – сила».

«Я король».

«Я бог».

«Преклоните колена».

И по всему этому городу – его новому городу – люди опускались на колени.

Встать на колени – это же так просто. Надо всего лишь поддаться гравитации, и твой вес сам увлечет тебя вниз. Только не мешай ему. Почти все они сделали это по доброй воле, он ощущал их покорность.

А те, кто не согласен, те, кто отказывается…

Им нет места в новом царстве Осарона.

С ними разговор будет коротким.

V

«Дважды выпьем за добрый ветер!

Трижды выпьем за дам прекрасных!

За доброе море – четырежды сдвинем бокалы!»

Последние слова утонули в грохоте стаканов по дощатым столам, в плеске хмельного эля.

– Разве оно так поется? – вопросил Васри, прислоняясь головой к стене. – Мне казалось, дважды – там за добрый эль, а не за ветер.

– Без ветра морских песен не бывает, – сказал Тав.

– Это без эля морских песен не бывает, – возразил Васри не очень внятно – Ленос так и не понял, было это нарочно или просто потому, что моряк – как, впрочем, и вся команда – был изрядно навеселе.

Точнее, вся команда, кроме Леноса. Он никогда этим делом не увлекался, потому что ему не нравилось, когда в голове все путается, а потом много дней маешься похмельем. Но никто не обращал внимания, пьет он или нет, главное – чтобы при каждом тосте у него в руке был бокал. А это он соблюдал исправно. Держал в руке бокал, когда команда выпила за Алукарда Эмери, своего капитана, победителя Эссен Таш. Они повторяли это каждые полчаса или около того, пока он со счету не сбился.

Турнир уже закончился, и вымпелы стояли на столах, промокшие от эля. Серебристо-синее пламя на знамени Алукарда становилось все мутнее.

Их блистательный капитан давно ушел – наверное, пил за свое здоровье на балу победителей. Если прислушаться, сквозь гам толпы в «Блуждающей дороге» Ленос различал далекое эхо фейерверков.

Утром состоится торжественный парад, праздники продолжатся (для тех, кто сможет стоять на ногах), а сегодня дворец отдан победителям, а таверны – всем остальным.

– Не видали Бард? – спросил Тав.

Ленос огляделся. Он не видел ее с тех пор, как бокалы подняли в первый раз. Команда подшучивала над ним за то, что он всегда был рядом с ней, говорили, что он ее побаивается и что пытается за ней ухаживать. Может, он и впрямь боялся, немного, но это была скорее разумная осторожность. Ленос боялся Лайлу, как кролик боится собак.

Как смертный боится молнии.

Внезапно его пробрала холодная дрожь.

Он всегда хорошо чувствовал равновесие. Мог бы и жрецом стать, если бы лучше владел магией. Знал, когда дела идут как надо – это было чудесно, как теплое солнышко холодным днем. Знал, когда появляется авен, такой, как Лайла, с ее загадочным прошлым и еще более загадочными способностями. И знал, когда что-то идет не так.

И вот сейчас всё шло совсем не так, как надо.

Чтобы успокоить нервы, Ленос сделал глоток эля – на янтарной поверхности мелькнуло его хмурое отражение – и поднялся на ноги. Первый помощник на «Шпиле» встретился с ним взглядом и тоже встал. Стросс знал о его предчувствиях и, в отличие от остальных, не считал его чудаком. Стросс ему верил. Или, по крайней мере, не выказывал недоверия в открытую.

Ленос прошел по залу, как в тумане. Всё то же странное чувство, ощущение неправильности, тянуло его за собой, как на канате. Когда он был на полпути к двери, от окна донесся первый крик.

– Смотрите! Там, на реке, что-то есть!

– Ну да, – буркнул Тав. – Большие арены. Они там уже неделю.

Но Ленос упрямо шел к выходу. За ним по пятам шагал Стросс. Он распахнул дверь, и даже порыв холодного ветра его не остановил.

На улицах было меньше народу, чем обычно, но кое-где из окон уже высовывались головы.

Ленос свернул за угол и увидел край ночного рынка. Люди стягивались к речному берегу, словно плохо привязанный груз на корабле.

С колотящимся сердцем Ленос протолкнулся поближе. Его худощавая фигура легко просачивалась там, где могучий Стросс застревал и мешкал. Впереди сияло алое зарево Айла, и вдруг…

Ленос застыл как вкопанный.

По воде растекалось, как нефть, огромное пятно. Черное, блестящее, неправильное. Темнота подползла к берегу, выжгла сухую зимнюю траву, выплеснулась на каменную мостовую. Волна за волной оставляли на земле черные мерцающие полосы.

От этого зрелища у Леноса подкосились ноги, странная сила потянула его вниз, и он невольно шагнул вперед, но потом усилием воли оторвал взгляд от воды, велел себе остановиться.

Справа от него кто-то ковылял к берегу реки. Ленос хотел поймать его за рукав, но человек уже прошел мимо, а следом бежала женщина. Повсюду, куда ни глянь, толпу раздирали две силы: одна вселяла страх, и люди пятились прочь, другая тащила к реке. У Леноса не хватало сил уйти, он мог только стоять и сопротивляться.

Человек, только что пробежавший мимо Леноса, дошел до реки.

– Стой! – крикнул ему стражник, но несчастный опустился на колени, протянул руку к речной воде. Река в ответ сама потянулась к нему: навстречу вынырнула рука, сотканная из черной воды, схватила беднягу и потащила вниз.

Люди закричали. Потом раздался плеск, мгновение борьбы, и человек скрылся под водой. Толпа отпрянула. Маслянистый блеск разгладился, словно река ждала, что тело всплывет на поверхность.

– Отойдите! – требовал другой стражник, проталкиваясь вперед.

Он был почти у реки, когда человек появился. Стражник в ужасе отпрянул. А утопленник медленно поднялся из воды. Он не хватал воздух ртом, не вырывался из черной хватки, а шел спокойно и неторопливо, как будто вставал из ванны. По толпе пробежал шепоток. Человек вышел на берег, не обращая внимания на то, что с одежды струится вода. Капли, стекавшие с рук, казались чистыми и прозрачными, но, коснувшись камней, мерцали и двигались, как живые.

На плечо Леноса легла суровая рука Стросса, но он не мог оторвать взгляда от человека на берегу. В нем что-то было не так. Очень сильно не так. В глазах, будто клубы дыма, кружились тени, а вены на смуглой коже стали черными. Но больше всего пугала Леноса застывшая, разверстая улыбка.

Человек распростер руки, с которых струилась вода, и провозгласил:

– Вот пришел король!

Он откинул голову и захохотал. По берегам вокруг него карабкалась тьма. Щупальца черного тумана расползались, как жадные пальцы. В толпе вспыхнула паника. Те, кто видел ужасное зрелище, бросились врассыпную, но задние ряды преграждали им дорогу. Ленос обернулся, ища Стросса, но того не было видно. На берегу опять раздался крик.

Где-то вдалеке послышались те же слова, сначала женскими устами, потом детскими:

– Вот пришел король!

– Вот пришел король!

– Вот пришел король! – повторил старик с горящим взором. – И славен он!

Ленос решил уйти, но на улице, там, куда могла дотянуться тень, бурлила толпа. Почти все отбивались, хотели вырваться, но то тут, тот там виднелись такие, кто не мог отвести глаз от реки. Они стояли, словно окаменев, и завороженно глядели в мерцающие воды. А магическая гравитация неумолимо тянула их вниз.

Ленос почувствовал, как его взгляд невольно потянулся навстречу мгле и безумию. Он прошептал молитву безымянным святым, но длинные ноги сами собой сделали шаг к реке.

Потом еще один.

Ноги увязали в илистой почве, мысли затихали, перед глазами осталась лишь эта манящая темнота. Краем сознания он услышал стук копыт, а потом голос. Этот голос, как клинок, рассек пелену хаоса.

– Назад! – кричал он, и Ленос заморгал, отпрянул от речного берега и чуть не попал под копыта королевскому коню.

Огромный жеребец встал на дыбы, и Ленос разглядел всадников.

На жеребце восседал принц-антари, растрепанный и окровавленный, в алом плаще на голое тело. А за его спиной, цепляясь изо всех сил, сидел Лайла Бард.

– Зверюга чертова, – буркнула она, кое-как выбравшись из седла. Келл Мареш – авен варес – легко соскочил наземь. Он положил руку на плечо Бард, и Ленос не понял – то ли он опирается на нее, то ли предлагает опору. Глаза Бард – с одним из них явно было что-то не в порядке, по зрачку рассыпались стеклянные лучики света – обшарили толпу и остановились на Леносе. Она успела коротко, болезненно улыбнуться ему, и тут послышался крик.

Рядом упала женщина, ноги ей оплели струйки черного тумана. Она отбивалась, но пальцы впустую проходили сквозь дым.

Лайла метнулась к ней, но принц-антари успел первым. Он попытался развеять туман порывом ветра, а когда это не удалось, достал нож и царапнул по ладони.

Он опустился на колени, рукой прикрывая женщину от теней, поднимающихся с реки.

– Ас анасаэ, – приказал он, но черная масса лишь расступилась. Тень задрожала, будто от смеха, и впиталась женщине в ногу, окрасив сначала кожу, потом вены.

Антари выругался, и женщина в ужасе вцепилась в его порезанную руку. По ее пальцам потекла кровь, и тень внезапно дрогнула, выпустила жертву.

Келл Мареш присмотрелся к рукам – ее и своей.

– Лайла! – позвал он, но она уже все увидела и потянулась за ножом. Выступила кровь. Лайла метнулась к мужчине на берегу и вцепилась в него, на миг опередив тени. И они вновь отпрянули.

Антари и… нет, двое антари, поправил себя Ленос, ибо Бард, без сомнения, тоже из этой породы – стали касаться руками всех, кто был рядом, оставляли следы крови на ладонях и щеках. Но тем, кто уже был отравлен, кровь не помогала – они лишь рычали и вытирали ее, будто брезгуя. Поэтому на каждого спасенного приходилось двое павших.

Принц-антари перевел дыхание, огляделся. Оценил масштабы катастрофы. И не стал больше бегать от тела к телу. А поднял руки, раздвинув ладони. Его губы шевельнулись, и кровь из раны поднялась в воздух, слилась в шар. Леносу подумалось: она похожа на Айл. Такое же красное сияние, пульс магии, живой и трепетный.

Легкий взмах – и красный шар поднялся над обезумевшей толпой…

Больше Ленос ничего не видел. На него напали тени.

Скользнули ночные пальцы, проворные, как змеи. Бежать было некуда – антари все еще творил свои чары, Лайла была слишком далеко – поэтому он закрыл глаза и стал молиться. Так, как учили его в Олнисе, когда разыграется шторм. Молился о спокойствии, когда тени ринулись на него. Молился о равновесии, когда они, горячие и при этом холодные, приникли к его телу. Молился о тишине, когда они шептали в голове, тихо, как прилив.

«Впусти меня, впусти меня, впусти…»

На голову упала капля дождя. Еще одна – на щеку, и потом тени отступили, забрав с собой свой шепот. Ленос приоткрыл глаза, неуверенно вздохнул и увидел, что дождь красный. Повсюду, куда ни глянь, мелкие, как роса, капельки краснели на лицах и плечах, оседали на плащах, перчатках, сапогах.

Это не дождь, понял он.

Кровь.

Под красным туманом уличные тени растаяли, Ленос посмотрел на принца-антари и увидел, что тот бессильно пошатнулся. Он сумел спасти от гибели тех, кто был вокруг, но этого недостаточно. Темная магия уже перестраивалась, меняла тактику, била не кулаком, а раскрытой ладонью. Ядовитые пальцы тьмы медленно ползли в город.

– Санкт, – чертыхнулся принц.

По улице застучали копыта. К реке подскакал отряд королевской стражи. Всадники спешились, Бард быстро, как лучик света, прошлась между ними, оставляя следы крови на доспехах.

– Отделите всех отравленных, – приказал Келл Мареш, шагнув к своему коню.

Погубленные не убегали, не нападали, лишь стояли на месте, улыбались да твердили что-то о короле теней. Мол, он шепчет им на ухо, рассказывает, каким мог бы стать, каким станет их мир. Он играл на их душах, как на струнах гитары, показывал, какой силой должен обладать настоящий король.

Принц-антари вскочил на коня.

– Никого не подпускайте к берегу, – велел он.

Лайла Бард, поморщившись, села рядом с ним, обхватила за пояс, принц пришпорил коня, и они исчезли в лабиринте лондонских улиц. Оглушенный Ленос еще долго смотрел им вслед.

VI

Нужно разделиться.

Келлу, разумеется, этого не хотелось, но город был слишком велик, а туман растекался очень быстро.

Он взял коня, потому что она отказалась – в городе и так хватает опасностей.

– Лайла, – произнес он, и ей показалось, что сейчас он ее отругает, отправит обратно во дворец. Но он лишь взял ее за руку и сказал: – Будь осторожна. – Склонил голову, так что они соприкоснулись лбами, и тихо, еле слышно добавил: – Пожалуйста.

Всего за несколько часов она увидела его с самых разных сторон: измученный мальчик; убитый горем брат; решительный принц. А сейчас он снова был другим, и в то же время сочетал в себе всё, что она видела. Когда он ее поцеловал, она ощутила вкус боли, страха и отчаянной надежды. Потом он ушел – светлое пятно мелькнуло в ночи, как огонек.

Лайла побрела к ближайшему скоплению народа.

Ночь выдалась холодная. Будь всё как обычно, никто бы носа не высунул на улицу. Но сегодня закончился турнир, а значит, наступила последняя праздничная ночь, и весь город собрался в тавернах, чтобы достойно проводить Эссен Таш. Толпы выплескивались на улицы. Одних притягивал хаос на берегу реки, другие, ничего не подозревая, пили, пели и валились с ног.

Никто и не заметил, что в сердце города погас красноватый свет. Не замечали они и черного тумана, пока он не окутал их. Лайла вытащила нож и провела по руке. Она мчалась среди людей, не чувствуя боли. Взмахнула рукой, разбрызгивая кровь, и красные капельки полетели, будто иглы, оседая на лицах. Гуляки насторожились, недоумевая, откуда пришла угроза, но Лайла не останавливалась.

– Расходитесь по домам! – кричала она. – Заприте двери!

Но ядовитой ночи не было дела до замков на дверях, ставней на окнах. Лайла мчалась по улицам, колотя кулаками по стенам домов. Вдалеке раздался крик – кто-то пытался сопротивляться, но силы были неравны. Потом зазвучал смех – еще одна жертва уступила врагу.

Голова шла кругом. Лайла лихорадочно соображала.

Ее арнезийский и раньше был не очень хорош, а с каждой каплей вытекавшей крови делался всё хуже, и ее речь, сначала звучавшая как «В городе монстр, он идет в тумане, я вам помогу», постепенно свелась к «Стойте!..»

Встречные таращились на нее, раскрыв рты, и она не понимала, что их так удивляет: то ли кровь, то ли разбитый глаз, то ли пот, струившийся по лицу. Ее это не волновало. Она шла и шла. Дело было безнадежное, задача невыполнимая. Тени двигались вдвое быстрее ее. Она бы и рада была сдаться, уйти, сберечь последние остатки сил – ведь только глупцы сражаются, когда знают, что им не победить. Но где-то там был Келл, он не оставлял попыток, и, пока он ведет борьбу, она тоже не отступит. И она через силу шагала вперед.

Лайла свернула за угол и увидела женщину в светлом платье. Та лежала на холодных камнях, скорчившись и сжимая руками голову – видимо, боролась с чудовищной силой, раздиравшей ее изнутри. Лайла подбежала, протянув руки, и вдруг женщина затихла, прекратила борьбу, лениво потянулась, будто не замечая жгучего холода, и улыбнулась.

– Я слышу его голос, – в экстазе сообщила она. – Я вижу его красоту.

Женщина обернулась к Лайле. В ее глазах, как облака над полем, клубились тени.

– Хочешь, покажу?

И в тот же миг вскочила, бросилась на девушку, вцепилась руками в горло, и Лайлу охватил палящий жар и жгучий холод – это черная магия Осарона старалась проникнуть в нее.

Старалась – и не смогла.

Женщина отпрянула, будто обжегшись, и Лайла что есть силы ударила ее по лицу.

Женщина без чувств рухнула наземь. Хороший признак. Если бы она действительно была одержима, ее не остановил бы даже клинок, а не то что кулак.

Лайла выпрямилась. Вокруг бурлила магия. Ей казалось, что у тьмы есть глаза и они на нее смотрят.

Внимательно смотрят.

– Ну, выходи, выходи, – заговорила она, поигрывая ножом. Тени заколебались. – В чем дело, Осарон? Робеешь? Без тела – словно голышом? – Она медленно повернулась. – Это я убила Ожку. Я освободила Келла. – Она с напускным спокойствием вертела клинок между пальцами. Тьма вокруг затрепетала, сгустилась в колонну, у нее появились руки, ноги, лицо, глаза – черные, как ночной лед…

Вдруг рядом заржала лошадь. Взметнулся крик – не придушенный вопль несчастных жертв, а гортанный возглас. Голос, так хорошо знакомый.

Лайла кинулась навстречу, прямо сквозь тени, и они рассыпались на ее пути.

Келл.

Сначала она увидела его коня. Он без седока мчался ей навстречу, на боку темнела ссадина.

Лайла выругалась. Что делать – преградить дорогу или отойти прочь, пока цела? Она отскочила, пропустив коня вперед, и помчалась в ту сторону, откуда он прискакал. Ее вел запах магии – розы, теплая земля, свежая листва. Она нашла Келла на земле. Его окружали… нет, не туманные тени Осарона, а три человека с оружием. Нож. Железный лом. Доска.

Келл с трудом поднялся, смертельно бледный, держась за плечо. В нем, кажется, не осталось ни капли крови. Он едва стоял на ногах – куда уж тут драться против троих. Лайла подошла ближе и разглядела нападавших – первым был Тав, ее товарищ по команде «Ночного шпиля». Другой был тот самый актер, который играл роль Камерона в ночь знамен накануне турнира. А третий был одет в плащ и доспехи королевской стражи. В руке он держал короткий меч.

– Послушайте, – говорил им Келл. – Вы сильнее этого. Вы можете сопротивляться.

На их лицах сменяли друг друга радость, удивление, смятение. Они заговорили – своими обычными голосами, без двухголосых отзвуков, какими разговаривал на крыше Осарон, и все-таки в их тоне слышалась певучая мелодичность, от которой Лайлу пробрала дрожь.

– Король зовет тебя.

– Король получит тебя.

– Пойдем с нами.

– Преклони колени.

– Моли о пощаде.

Келл стиснул зубы.

– Скажите своему королю, он не получит этот город. Скажите ему… – Человек с обломком доски нанес удар, целясь Келлу в живот. В дерево ударил яркий луч, доска в его руках вспыхнула и сгорела дотла. Круг распался, Тав замахнулся железным ломом, и Лайла рухнула на колени, прижав ладони к холодной земле. Вспомнила слова, какие говорил Келл. Собрала остатки сил.

– Ас исера, – сказала она. «Замерзни».

Из-под ладоней брызнул лед. Он мгновенно сковал землю и тела всех троих нападавших.

Лайла не умела управлять стихией так же ловко, как Келл, не могла сказать льду, куда идти, но антари сам вовремя заметил опасность и отскочил с пути заклятия. Коснувшись его сапог, ледяной край растаял, оставив его целым и невредимым. А остальные стояли, скованные льдом, и в их глазах до сих пор кружились тени.

Лайла выпрямилась, и земля под ногами качнулась. Чары отняли у нее последние силы.

Где-то опять послышался крик, и Келл шагнул туда, но колени подкосились, и он ухватился за стену.

– Хватит, – сказала ему Лайла. – Ты еле стоишь на ногах.

– Тогда ты сможешь меня вылечить.

– Чем? – Она обвела рукой свою избитую, израненную фигуру. – Мы не можем больше продолжать. Мы истечем кровью и не освободим даже малую часть города. – Она хрипло, вымученно рассмеялась. – Ты же знаешь, я люблю безнадежные дела, но это даже для меня чересчур.

Они проиграли, неужели он этого не видит… Хотя видит, конечно.

По его глазам, по стиснутым зубам было ясно, что он тоже это понимает. Понимает – и все равно не сдается. Не отступает.

– Келл, – тихо молвила она.

– Это мой город, – с дрожью ответил он. – Мой дом. Если я не могу его защитить…

Пальцы Лайлы потянулась к булыжнику из мостовой. Еще немного – и он погибнет, лишившись сил. Но она ему не даст. Если он не станет слушать…

Раздался стук копыт, и из-за поворота выскочили четыре конных стражника.

– Мастер Келл! – крикнул передний.

Лайла узнала его – это был один из стражников, приставленных к Келлу, тот, что постарше. Он бросил взгляд на Лайлу и, не зная, как к ней обращаться, предпочел вообще ее не замечать.

– Жрецы сооружают защиту вокруг дворца. Вы должны немедленно вернуться. Это приказ короля.

Келл, казалось, был готов обругать короля последними словами. Но вместо этого лишь покачал головой:

– Не могу. Мы защищаем жителей везде, где только можем, однако еще не нашли способ остановить наступление теней или оградить город…

– Поздно, – перебил его стражник.

– Как это? – нахмурился Келл.

– Сэр, – послышался другой голос, и человек, стоявший сзади, снял шлем. Лайла узнала его. Гастра. Младший из стражников Келла. Он заговорил, и голос был мягким, но лицо – суровым. – Все кончено, сэр, – сказал он. – Город пал.

VII

Город пал.

Слова Гастры преследовали Келла, пока он шел по улицам, поднимался по дворцовой лестнице, спешил через залы.

Этого не может быть.

Не может.

Ну как город может пасть, если столько народу еще борются?

Келл ворвался в Большой зал.

Зал, где проводились балы, сверкал и переливался роскошным убранством, но настроение в нем царило совсем иное. Волшебники и дворяне, еще недавно гулявшие на крыше, сгрудились в середине. Королева и ее свита носили чаши с водой и кули с песком жрецам, рисовавшим на полу усилительные руны, а на стенах – охранные знаки. Лорд Сол-ин-Ар стоял спиной к колонне, и на его мрачном лице нельзя было ничего прочитать. А принц Коль и принцесса Кора сидели на ступеньках, совершенно подавленные.

Он нашел короля Максима у платформы, где каждый вечер играли музыканты в золотых костюмах. Король совещался с мастером Тиреном и начальником охраны.

Келл подбежал к ним, грохоча сапогами по мраморному полу, и с ходу выпалил:

– Что значит – город пал? – С окровавленными руками, в плаще на голую грудь он казался совершенным безумцем. Но ему было все равно. – Почему вы вернули меня? – Тирен преградил было ему дорогу, но Келл оттолкнул жреца. – У вас есть план?

– Мой план, – спокойно сказал король, – спасти тебя от верной гибели.

– Но это помогало! – зарычал Келл.

– Что помогало? – переспросил король. – Вскрыть себе вены над Лондоном?

– Если моя кровь может защитить людей…

– Скольких ты защитил, Келл? – нахмурился король. – Десять? Двадцать? Сотню? А в городе десятки тысяч жителей.

Келлу показалось, что он снова в Белом Лондоне, и на шее смыкается стальной обруч. Беспомощность. Отчаяние.

– Это хоть что-то…

– Этого недостаточно.

– У вас есть идеи получше?

– Пока нет.

– Тогда, санкт, отпустите меня и не мешайте!

Максим взял его за плечи.

– Послушай меня, – вполголоса сказал король. – В чем сила Осарона? Какие у него слабости? Что он делает с нашими людьми? Можно ли это повернуть вспять? Вот сколько вопросов ты не смог задать, потому что строил из себя храбреца. Носишься по улицам, рубишь вслепую и попусту тратишь свою драгоценную кровь. У тебя нет никакого плана. Никакой стратегии. Ты не нашел трещину во вражеской броне. Не продумал атаку. Ты не можешь даже толком нанести удар, потому что не знаешь, куда его нацелить. Чтобы одолеть врага, надо его хорошенько узнать.

У Келла стиснуло грудь.

– Я защищал ваш народ!

– И на каждого, кого ты защитил, еще десяток был захвачен тьмой. – В голосе Максима не было осуждения, лишь мрачная решимость. – Город пал, Келл. Без твоей помощи он не поднимется, но это не значит, что ты будешь спасать его в одиночку. Король крепче сжал ему плечи. – Я не принесу в жертву своих сыновей.

«Сыновей».

Эти слова потрясли Келла. Его гнев понемногу угасал. Максим разжал руки.

– Рай очнулся? – спросил Келл.

– Нет еще, – покачал головой король и посмотрел куда-то в сторону. – Сейчас речь о тебе.

Келл обернулся и увидел Лайлу. Упавшие волосы закрывали расколотый глаз. Она стояла, вычищая из-под ногтей засохшую кровь.

– Кто ты такая? – спросил король.

Лайла нахмурилась, хотела было ответить, но Келл опередил ее:

– Это мисс Дилайла Бард.

– Друг королевской семьи, – вставил Тирен.

– Я уже спасала ваш город, – ответила Лайла. – Дважды. – Она вздернула голову, откинув темную челку и открыв звездные искры разбитого глаза. Максим, к его чести, не вздрогнул, лишь посмотрел на Тирена.

– Это и есть та девушка, о которой ты мне говорил?

Верховный жрец кивнул, и Келлу осталось лишь гадать, что рассказывал королю авен эссен и давно ли он знает о ее способностях. Король присмотрелся к Лайле, перевел взгляд от разбитого глаза к окровавленным пальцам, потом принял решение. Максим слегка поднял голову и приказал:

– Пометьте своей кровью всех, кто здесь присутствует.

Это была не просьба, а приказ короля своей подданной.

Лайла открыла было рот, и на миг Келл испугался, что она скажет какую-нибудь дерзость, но Тирен положил ей руку на плечо, успокаивая, и она впервые в жизни послушалась.

Максим отступил на шаг и чуть-чуть повысил голос, чтобы его услышали все собравшиеся. И они слушали его, понял Келл. Несколько человек повернули головы и внимательно ловили слова, которые король говорил своему антари.

– Холланд находится в тюремной камере. – Всего несколько часов назад там же, под замком, сидел Келл. – Поговори с ним. Выясни все, что он знает, о силе, с которой мы столкнулись. – Максим помрачнел. – Любыми средствами.

Келла передернуло.

Холод стальных оков.

Ошейник, сжимающий горло.

Руки, ободранные о металлическую раму.

– Будет сделано, ваше величество, – ответил Келл, стараясь не сорваться.

* * *

Келл, грохоча сапогами, спускался по тюремной лестнице. Каждый шаг уносил его все дальше от теплого и светлого сердца дворца.

В детстве Рай любил прятаться в тюремных камерах. Высеченные в одной из массивных каменных лап, поддерживавших дворец над рекой, они находились прямо под залом стражи. Камеры редко бывали заполнены. По словам Тирена, когда-то они использовались гораздо чаще. Это было в те времена, когда Арнс и Фаро вели войну. Но сейчас камеры обычно пустовали. Иногда – довольно редко – их использовали для непонятных нужд дворцовые стражники. Но если Рай вдруг с озорным смехом убегал от брата прочь, бросив через плечо «Найди меня», Келл первым делом спускался в камеры.

Там всегда было холодно, в воздухе стоял тяжелый запах сырых камней. Он звал Рая, и эхо повторяло: «Выходи, выходи, выходи». Куда бы Рай ни спрятался, Келл неизменно находил его, и обычно прятки заканчивались тем, что мальчишки забивались в одну из камер, грызли краденые яблоки и играли в санкт.

Рай говорил, что ему нравится спускаться сюда, но Келл подозревал, что гораздо больше ему нравится подниматься обратно: наигравшись, легким движением стряхнуть с себя всю тяжесть тюремной атмосферы, сменить темное подбрюшье дворца на мягкий халат и пряный чай, еще раз вспомнить, как ему повезло родиться принцем.

Келлу в камерах никогда не нравилось.

А теперь он их и вовсе возненавидел.

С каждым шагом в нем нарастало отвращение. Было неприятно вспоминать, как он сам сидел здесь, и не хотелось видеть человека, запертого сейчас на его месте.

Светильники заливали коридор бледным светом. Коснувшись металла, он сверкал, а на камнях рассыпался тусклым веером.

Возле самой большой камеры – той самой, где всего несколько часов назад был заперт Келл – стояли четверо стражников в полных доспехах. Держа оружие наготове, они не сводили глаз с серой фигуры за решеткой. В их взглядах читались ярость и ненависть. Келл понимал, что многим хотелось бы так же смотреть на него. Только страх и гнев, и ни капли уважения.

Белый антари сидел на каменной скамье в глубине камеры, прикованный руками и ногами к стене. Глаза скрывала плотная черная повязка, но по легким движениям рук, по наклону головы Келл догадался, что Холланд не спит.

Путь от крыши до камеры был недолгим, но стражники явно не церемонились. Пленника раздели до пояса, ища оружие. На скуле, на груди и поперек живота темнели свежие синяки, светлая кожа выдавала все следы ударов, хотя стражники все же дали себе труд смыть кровь. Несколько пальцев были, похоже, сломаны, легкий хруст в груди говорил о переломах ребер.

Стоя перед Холландом, Келл дивился переменам, произошедшим в нем. Широкие плечи, подтянутые мускулы, равнодушно сжатые губы – все было на месте. Но то, что появилось позднее – румянец на щеках, молодая свежесть – исчезло. Осарон, уходя, забрал их с собой. Там, где не было синяков, кожа антари казалась пепельной, а волосы растеряли свой глянцево-черный блеск, который появился ненадолго, когда Холланд был королем, но не вернулись и к тускло-антрацитовому оттенку, привычному для Келла. Теперь их там и тут пронизывала седина.

Холланд будто застрял между двумя своими обликами. Жутковатое зрелище.

Он привалился плечами к холодной стене, но, если ему и было зябко, вида он не подавал. Келл почувствовал остатки подавляющего заклинания, которое когда-то наложил Атос Дан. Эту печать разрушил сам Келл, когда вогнал штырь в грудь антари. А потом он заметил паутину шрамов, испещрявших тело Холланда. В них был некий порядок, как будто тот, кто их вырезал, трудился намеренно. Методично. Келл по себе знал, как легко выздоравливают антари. Чтобы оставить такие шрамы, раны должны быть очень глубокими.

В конце концов молчание нарушил Холланд. Через повязку он не видел Келла, но, должно быть, почувствовал, что это он, так как в голосе антари прозвучало презрение.

– Пришел отомстить?

Келл медленно вздохнул, собираясь с мыслями.

– Уйдите, – велел он стражникам.

Они застыли в неуверенности, переводя взгляд с одного антари на другого. Один без колебаний шагнул назад, двое занервничали, третьему явно не хотелось упускать разговор.

– Это приказ короля, – добавил Келл, и стражники наконец удалились, а с ними и лязг оружия и топот сапог.

– Они знают? – спросил Холланд, разминая изуродованные пальцы. В его голове уже не слышалось отзвуков Осарона, лишь знакомый мрачноватый тон. – Что ты их бросил? Что пришел ко мне в замок по собственной воле?

Келл шевельнул рукой, и цепи натянулись, плотнее прижав Холланда к стене. Но это ни к чему не привело – голос белого антари оставался холодным и бесстрастным.

– Догадываюсь, что нет.

Даже сквозь повязку Келл чувствовал на себе взгляд Холланда. Чернота его левого глаза схлестнулась с чернотой правого глаза Келла.

Он изо всех сил постарался говорить с королевским достоинством.

– Ты расскажешь мне все, что знаешь об Осароне.

Насмешливо сверкнули зубы.

– И тогда ты меня отпустишь?

– Что он такое?

Долгая пауза. Келл подумал, что придется вырывать ответы силой. Но наконец Холланд ответил:

– Осхок.

Это слово было знакомо Келлу. На махтанском языке так называли демона, но вообще оно обозначало осколок воплощенной магии.

– Какие у него слабости?

– Не знаю.

– Как его остановить?

– Никак. – Холланд шевельнул цепями. – Теперь мы квиты?

– Квиты? – взъярился Келл. – Даже если бы я закрыл глаза на те зверства, которые ты творил в правление Данов, это не меняет того факта, что именно ты выпустил осхока на свободу. Ты злоумышлял против Красного Лондона. Обманом заманил меня в свой город. Связал меня, пытал, намеренно лишил магии, чуть не убив этим моего брата.

Холланд вздернул подбородок.

– Если хочешь знать…

– Не хочу, – отрезал Келл. Он шагал взад-вперед, разрываясь между усталостью и гневом. Тело болело, но нервы были натянуты до предела.

А Холланд был невыносимо спокоен. Будто и не сидел прикованный к стене. Можно подумать, они стояли посреди королевских палат, а не по разные стороны тюремной решетки.

– Чего ты хочешь, Келл? Чтобы я принес извинения?

Келл почувствовал, что гнев наконец-то улетучился.

– Чего я хочу? Хочу уничтожить демона, которого ты выпустил на свободу. Хочу защитить свою семью. Хочу спасти свою родину.

– Я тоже этого хотел. И сделал то, что было нужно…

– Нет, – перебил Келл. – Когда правили Даны, твою руку направляли они. А на этот раз ты сделал выбор сам. Ты по собственной воле дал Осарону свободу. Добровольно стал его вместилищем. Ты по своей воле дал ему…

– Жизнь состоит не из череды свободных выборов, – возразил Холланд. – Жизнь – это торг. Одни сделки удачные, другие не очень, но все в мире имеет свою цену.

– Ты предал свободу моего мира в обмен…

Холланд подался вперед, насколько позволяли цепи. Голос его не дрогнул, но все мускулы натянулись.

– Вспомни, что сделали твои сородичи, когда наступила тьма! Когда Осарон сгубил свой собственный мир и грозил утянуть в пучину все остальные. Вы предали наш мир в обмен на свой, заперли двери и оставили нас между молотом и наковальней. Как тебе это нравится?

Келл собрал всю свою волю, обхватил ей голову Холланда и с силой приложил его затылком о стену. Но лишь еле заметно стиснутые зубы и раздувшиеся ноздри Холланда выдали боль.

– Ненависть – мощная штука, – продолжал тот сквозь стиснутые зубы. – Держись за нее крепче.

В тот миг Келлу захотелось послушаться его совета. Надавить сильнее, услышать, как треснула кость, посмотреть, удастся ли ему сломать Холланда, как Холланд сломал его в Белом Лондоне.

Но Келл понимал – Холланда сломать нельзя.

Холланд уже сломан. Это проявлялось не в шрамах, а в том, как он говорил, как не дрогнув терпел боль, потому что был слишком хорошо знаком с ней. Он был опустошен еще задолго до Осарона, он не знал ни страха, ни надежды. Человек, которому нечего терять.

И все-таки на миг Келл сильнее сжал тиски – от гнева, от злости – и почувствовал, как застонали кости Холланда.

А потом нехотя ослабил хватку.

Глава 3

Умри или сражайся

I

В тот момент, когда открылась дверь, Алукарду снилось море.

Звук был негромкий, но такой нездешний. Он никак не сочетался с плеском океанских волн и криками летних чаек.

Алукард не сразу вырвался из сонной пелены. Все тело болело после турнирных травм, голова была как ватная. Потом он услышал шаги. Скрипнули деревянные половицы. Здесь кто-то есть. Чужой. В комнате Рая. А рядом лежит принц, все еще бесчувственный, безоружный. Алукард стремительно вскочил. Вода из стакана взмыла в воздух и легла в руку ледяным кинжалом.

– Покажись.

Он половчее перехватил клинок, изготовился к бою. А незваный гость медленно приближался. В комнате стоял полумрак, лишь за спиной пришельца горела лампа, превращая его в тень.

– Лежать, пес, – послышался хорошо знакомый голос.

Алукард тихо выругался и с колотящимся сердцем откинулся на кровать.

– А, это ты, Келл.

Келл подошел ближе. Свет выхватил из темноты мрачно сжатые губы, сощуренные глаза – один голубой, другой черный. Но Алукарду сразу бросился в глаза знак, отчетливо видный на обнаженной груди. Узор из концентрических кругов, точь-в-точь такой же, как над сердцем у принца Рая, пронизанный радужными нитями.

Взгляд Келла метнулся к постели, уловил измятые простыни.

– Вижу, ты серьезно отнесся к своей задаче.

– Совершенно.

– Я велел тебе оберегать его, а не обнимать.

Алукард развел руками:

– Одно другому не мешает. – Он хотел что-то добавить, но вдруг заметил бледность на лице Келла, кровь на руках. – Что случилось?

Келл окинул себя взглядом, как будто забыл, как выглядит.

– В городе враг, – с отчаянием сообщил он.

Алукард вспомнил столп черной магии, выросший за окном и расколовший небо. Он кинулся к балкону – и замер. Привычное алое сияние реки угасло. Оно уже не озаряло облака теплыми отблесками. Алукард потянулся к двери, но Келл перехватил его руку. Пальцы стиснули запястье, как наручник.

– Не вздумай, – приказал он непререкаемым тоном. – Дворец охраняют, чтобы оно не прорвалось внутрь.

Алукард высвободился, потирая руку – Хватка Келла оставила на ней след.

– Что – оно?

Антари отвел глаза.

– Не знаю… То ли мор, то ли яд, то ли чары. – Он поднял руку, будто хотел протереть глаза, потом, заметив кровь, уронил. – Что-то страшное. В общем, держись подальше от дверей и окон.

Алукард потрясенно смотрел на него.

– Город под ударом, а мы забаррикадируемся во дворце и будем спокойно смотреть? Там люди…

Келл стиснул зубы.

– Мы не можем спасти всех, – нехотя произнес он. – Надо составить план, а пока его нет…

– Там моя команда. Там моя семья. И если ты думаешь, что я буду сидеть сложа руки и смотреть…

– Нет, – перебил Келл. – Я думаю, что ты принесешь пользу. И желательно где-нибудь в другом месте. – Он указал на дверь.

Алукард оглянулся на постель.

– Я не могу оставить Рая.

– Однажды ты уже сделал это, – напомнил Келл.

Удар был грязный и ожидаемый, но Алукард все же поморщился.

– Я сказал королеве, что…

– Эмери, – перебил Келл, закрыв глаза, и только тут до Алукарда дошло, что антари едва стоит на ногах. Его лицо было пепельно-серым, и, казалось, его поддерживает только сила воли, да и та начинает сдавать. – Ты один из лучших волшебников в городе, – сказал он, и был видно, что признание далось ему нелегко. – Докажи это. Иди, помоги жрецам. Помоги королю. Всем, кому нужна помощь. Моему брату ты сегодня уже вряд ли чем-нибудь поможешь.

– Ну, хорошо, – кивнул Алукард и, еле переставляя ноги, вышел из комнаты. Он оглянулся всего один раз и увидел, как Келл тяжело опустился, даже, точнее, упал в кресло возле кровати принца.

* * *

В коридоре было непривычно пусто. Алукард дошел до лестницы и только там впервые встретил слуг. Они промчались мимо с ворохами ткани, ведрами песка, чанами с водой. Не для перевязки ран, а чтобы накладывать чары.

Из-за угла вышел стражник, держа под мышкой шлем. На лбу темнела струйка крови, но раненым он не выглядел, и не похоже, что он просто вытер рукой лоб и испачкался, – уж больно тщательно была нанесена полоска.

Сквозь распахнутые двери Алукард увидел короля в окружении стражи. Они склонились над большой картой города. Гонцы приносили вести о новых атаках, и с каждым сообщением король клал на пергамент еще одну черную монетку.

Алукард шел по залам, спускался по лестницам и не мог отделаться от чувства, что, проснувшись, угодил прямиком в кошмар.

Всего несколько часов назад во дворце кипела жизнь. А теперь все движения были резкими, нервными. Лица скрыты за масками ужаса.

Ноги сами принесли его в Большой зал, самый величественный во дворце. Алукард Эмери редко чувствовал себя беспомощным, но сейчас застыл как вкопанный. Всего пару ночей назад здесь играла музыка, люди кружились в танце. Пару ночей назад здесь стоял Рай в красно-золотом наряде и одаривал гостей своим блеском. Пару ночей назад здесь раздавались песни и смех, звенели бокалы, шелестели голоса. А сейчас остра и вестра жались по углам, а у окон стояли жрецы в белых мантиях, прижимали ладони к стеклу, окутывая дворец коконом чар, сооружая барьер против отравленной ночи. Он видел их магию, бледную и трепетную: она сплеталась в сети, закрывая окна и стены. Какой же хрупкой казалась она против мрачных теней, которые стучались в стекла, стремились внутрь.

Стоя в дверях бального зала, Алукард улавливал обрывки информации, невнятные, спутанные, и не мог отделить истину от болтовни, правду от страхов.

На город напали.

В Лондон пришло чудовище.

Туман отравляет людей.

Проникает к ним в разум.

Сводит с ума.

Словно повторяется Черная ночь, говорили они, только хуже. В тот раз чума унесла человек двадцать или тридцать и ушла сама собой. А сейчас она будто разносится по воздуху. Заражены уже сотни, а может, и тысячи. И зло распространяется.

Турнирные маги сбились в кучки, одни что-то говорили, тихо и настойчиво, другие просто смотрели через сводчатые окна, как черные щупальца тумана окутывают дворец, расползаются по городу.

Фароанцы плотным кольцом сгрудились вокруг лорда Сол-ин-Ара, и генерал что-то говорил им на своем змеином языке. А вескийцы стояли в угрюмом молчании, их принц глядел в ночную тьму. А принцесса шарила взглядом по залу.

Королева заметила Алукарда, нахмурилась, вырвалась из тесной кучки окруживших ее вестра.

– Мой сын пришел в себя? – вполголоса спросила она.

– Нет еще, ваше величество, – ответил он. – Но с ним сейчас Келл.

Наступило долгое молчание, потом королева кивнула. Ее мысли были уже далеко.

– Это правда? – спросил он. – Что Рай… – Он не хотел облекать в форму эти слова; произнесешь – и они обретут жизнь и вес. Он по кусочкам собирал мозаику, распавшуюся с гибелью Рая, видел точно такое же клеймо на груди Келла.

«Тебя кто-то ранил», – сказал он в тот вечер, заметив печать над сердцем Рая. Но нет – с ним поступили гораздо хуже.

– Теперь он поправится, – сказала королева. – Это главное.

Ему хотелось что-нибудь добавить, сказать, что он тоже волнуется за принца (интересно, знает ли она – а если знает, то как много – о лете, которое он провел с Раем, о том, как сильно принц ему дорог). Но Эмира уже отвернулась, чтобы уйти, и он остался с горечью несказанных слов на языке.

– Так, кто следующий? – послышался знакомый голос. Алукард обернулся и увидел свою воровку в окружении дворцовой стражи. Он встрепенулся, но потом понял, что ей ничто не угрожает.

Стражники стояли перед ней на коленях, и Лайла Бард – подумать только! – дотрагивалась каждому до лба, как будто даруя благословение. Со склоненной головой она выглядела как святая.

Если только святые одеваются в черное и носят ножи.

Если только святые благословляют верующих кровью.

Стражники, получив красные полоски на лбу, удалились, и Алукард подошел к ней.

Вблизи стало заметно, насколько Бард бледна. Под глазами, как синяки, лежали тени. Она обмотала порезы на руке полотняным бинтом.

– Оставь хоть немного крови в жилах, пожалуйста, – сказал он и помог ей затянуть бинт.

Она подняла глаза, и он заметил неестественный блеск. Стеклянная поверхность правого глаза, когда-то ровная и каряя, почти как живая, покрылась паутиной трещин.

– Твой глаз… – еле вымолвил он.

– Знаю.

– Похоже…

– Что, страшно?

– Что тебе очень больно. – Его пальцы потянулись к капельке засохшей крови, застывшей, как слезинка, во внешнем уголке разбитого глаза. Крохотная царапинка от удара ножа. – Ночь выдалась долгая?

Она сдавленно улыбнулась:

– А будет еще дольше.

Алукард перевел взгляд с меток на стражниках к ее окровавленным пальцам.

– Чары?

– Благословение, – ответила Бард. Он изогнул бровь. – Разве ты не слышал? Я, оказывается, авен.

– Я всегда знал, что в тебе что-то кроется, – усмехнулся он. Вдруг по соседнему окну зазмеилась трещина, и двое жрецов кинулись к новичку, работавшему над заклятием. Алукард понизил голос: – Ты уже была снаружи?

– Да, – сказала она, и ее черты заострились. – Это… это очень… плохо. – Ее голос неуверенно задрожал. Бард всегда была не из болтливых, но он не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь лишалась слов. Она немного помолчала, искоса поглядывая на пестрое собрание в зале, и снова тихо заговорила: – Стражники не выпускают людей из домов, но туман – что бы в нем ни таилось – ядовит. Одни, вдохнув его, гибнут в считанные мгновения. Но не рассыпаются в прах, как было в Черную ночь, – добавила она, – так что тут дело не в одержимости. Но они после этого не такие, как были. А тем, кто сопротивляется, бывает еще хуже. Жрецы пытаются узнать как можно больше, но пока что… – Она вздохнула, взъерошив челку над разбитым глазом. – Я видела в толпе Леноса, – добавила она. – Он, кажется, живой. Но Тав… – Она покачала головой.

Алукард нахмурился.

– Это уже дошло до северного берега? – спросил он, сразу подумав о поместье Эмери. О сестренке. Бард не ответила, и он шагнул к двери. – Я должен…

– Нельзя, – сказала она, и он ожидал упреков – ты, мол, все равно ничего не сможешь сделать – но Бард, его Бард, всегда оставалась самой собой. – У дверей стоит стража, – пояснила она. – У них строгий приказ никого не впускать и не выпускать.

– Тебя же это никогда не останавливало.

– Верно. – Она еле заметно улыбнулась. – Зато тебя могу остановить я.

– Попробуй.

Видимо, она заметила в его глазах сталь – ее улыбка быстро погасла.

– Подойди сюда.

Она ухватила его за воротник и привлекла к себе. На один головокружительный миг ему подумалось, что она хочет его поцеловать. В памяти вспыхнула другая ночь – спор, прерванный поцелуем, сплетение тел как последний довод – но сейчас она просто прижала ему палец ко лбу и нарисовала короткую черточку.

Он протянул руку к ее лицу, но она отстранилась.

– Это тебя защитит, – сказала она, – от всего, что там прячется. – И кивком указала на окно.

– Я думал, для этого есть дворец, – мрачно пошутил он.

– Может быть, – вздернула голову Лайла. – Но только если будешь сидеть внутри.

Алукард шагнул к двери.

– Да хранит тебя бог, – сухо сказала Бард.

– Что? – растерянно переспросил он.

– Ничего, – пробормотала она. – Просто постарайся остаться в живых.

II

Эмира Мареш стояла в дверях и смотрела, как спят ее сыновья.

Келл тяжело осел в кресле возле кровати Рая, положив голову на сложенные руки. Рядом валялся сброшенный плащ, голые плечи укутаны одеялом.

А принц вытянулся на кровати, положив одну руку на грудь. На его щеки вернулся румянец, ресницы трепетали – так всегда бывало, когда ему снился сон.

Как же мирно они спят!

Когда они были детьми, Эмира, дождавшись, когда они лягут спать, ходила, как привидение, из комнаты в комнату, поправляла простыни, гладила по головам, смотрела на спящих. Рай не позволял укутывать его одеялом – считал это ниже королевского достоинства. А Келл, если просыпался, смотрел на нее своими огромными глазами, в которых ничего нельзя было прочитать. Он настаивал, что и сам способен укрыться, и всегда так и делал.

А сейчас Келл пошевелился во сне, и одеяло соскользнуло с его плеч. Она машинально поправила его, но, едва пальцы коснулись его плеча, он подскочил, словно от удара, и уставился на нее мутными глазами, полными страха. Вокруг него уже трепетала магия, дрожала в воздухе, как жар.

– Это я, – тихо произнесла она. Но, узнав ее, он не расслабился. Руки опустились, но плечи так и остались заостренными, а во взгляде сквозила каменная тяжесть. Эмира попятилась. Ну почему, когда он просыпается, смотреть на него гораздо труднее?

– Ваше величество, – произнес он с почтением, но холодно.

– Келл, – начала она, тщетно отыскивая в душе теплоту. Надо продолжать, за именем должен последовать вопрос: куда ты ходил? Что случилось с тобой? С моим сыном? Но он уже был на ногах, уже накидывал плащ.

– Я не хотела тебя будить, – сказала она.

Келл протер глаза.

– А я не собирался спать.

Она хотела бы остановить его, но не могла.

– Простите, – бросил он от дверей. – Это я во всем виноват.

Нет, хотелось ответить ей. И все-таки да. Ибо каждый раз, глядя на Келла, она видела Рая, слышала, как он взывает к брату, видела, как он харкает кровью из-за чужих ран, видела его при смерти, видела, как он из принца стал просто мертвым телом, покойником. Но он вернулся, и она знала: это сделал Келл своими чарами.

Она видела, какой дар Келл преподнес принцу, видела, кем он стал бы без этого, и такая связь ее пугала. Но в эту минуту ее сын лежал на кровати, живой, и ей хотелось броситься Келлу на шею, целовать его, повторять: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Она ничего ему не простила.

И была ему обязана всем.

Но не успела ему этого сказать: он ушел.

Когда захлопнулась дверь, Эмира рухнула в опустевшее кресло Келла. На губах застыли невысказанные слова. Она проглотила их, поморщившись: казалось, они царапнули горло.

Она склонилась и осторожно накрыла руку Рая своей.

Его рука была гладкой и теплой, пульс бился сильно. По ее щекам потекли слезы. Они замерзали на лету и ледяными бусинками падали на колени, а там, растаяв, впитывались в ткань ее платья.

– Все хорошо, – наконец произнесла она, сама не зная, чти это слова: Келла, или Рая, или ее собственные.

Эмира никогда не хотела быть матерью.

И уж точно никогда не собиралась становиться королевой.

До свадьбы с Максимом Эмира была второй дочерью Волла Насаро, из благородного семейства, стоявшего в четвертой линии от трона – после Марешей, Эмери и Лорени.

В детстве она была из тех девочек, у кого все в руках бьется и ломается.

Яйца и стеклянные кувшины, фарфоровые чашки и зеркала.

– Ты даже камень смогла бы разбить, – поддразнивал ее отец, и она не понимала, в чем дело: то ли она просто неуклюжая, то ли на ней лежит заклятие. Знала только, что у нее все валится из рук. И она сочла за жестокую шутку судьбы то, что ее стихией оказалась не сталь и не ветер, а вода – лед. Так легко создать. Так легко разбить.

Ее страшила сама мысль о детях – они такие маленькие, такие хрупкие, так легко ломаются. Но потом появился принц Максим, надежный и сильный, со стальной решимостью, с его скрытой добротой, подобной бегущей воде под спудом снега. Она понимала, чего люди ждут от королевы, что от нее требуется, хотя все равно в глубине души надеялась, что этого никогда не случится.

Но случилось-таки.

Все девять месяцев она словно держала в руках свечку на ветру, ладонями прикрывая пламя.

Все девять месяцев она ходила затаив дыхание, с одной только мыслью: если кто-нибудь придет за ее сыночком, то должен будет сначала пробиться сквозь нее. Все девять месяцев она молилась истокам магии, безымянным святым и бесчисленным предкам Насаро, прося только об одном: снять с нее заклятие, отвести его руку.

Потом родился Рай, и он был совершенством. И она поняла, что остаток жизни проведет в страхе.

Всякий раз, когда принц спотыкался и падал, она еле сдерживала слезы. Рай со смехом вскакивал, не обращая внимания на синяки, и бежал дальше, навстречу новой катастрофе, а Эмира оставалась стоять, простирая к нему руки, как будто хотела поймать.

– Успокойся, – говаривал Максим. – Мальчики так легко не ломаются. Наш сын будет сильным, как закаленная сталь, и крепким, как толстый лед.

Но Максим ошибался.

Сталь может заржаветь, а лед прочен лишь до тех пор, пока по нему не пробежит трещина. По ночам она лежала без сна, ожидая, когда же придет беда.

Но вместо беды пришел Келл.

Келл, в крови которого кипела магия.

Келл, несокрушимый и неуязвимый.

Келл – он сможет защитить ее сына.

– Сначала я хотела воспитать вас как братьев.

Эмира и сама не заметила, когда начала размышлять вслух, лишь услышала отзвуки своего голоса в покоях принца.

– Вы были почти ровесниками, и я решила, что это хорошая идея. Максим всегда хотел еще детей, а я… я не могла себя заставить. – Она подалась вперед. – Понимаешь, я боялась, что вы не поладите. Келл был такой тихий, а ты такой шумный. Вы были словно утро и полночь, но с самого начала сплелись, как лозы. И это было хорошо, пока все опасности сводились к скользким лестницам и разбитым коленкам. Но когда пришли Тени и похитили тебя, Келла не оказалось рядом, потому что вы затеяли какую-то из своих игр. И тогда я поняла, что тебе нужен не брат. Тебе нужен ангел-хранитель. Тогда я постаралась видеть в Келле не сына, а твоего опекуна. Но было поздно. Вы стали неразлучны. Я думала, что с возрастом жизнь разведет вас в разные стороны – Келл займется магией, а ты – будущим королевством. Вы такие разные, и я надеялась, что со временем между вами ляжет пропасть. Но вы день ото дня становились только ближе…

Принц еле заметно шевельнулся, и она сразу вскочила, отвела с его щеки темные волосы, прошептала:

– Рай, Рай…

Его пальцы сжали простыню, сон стал неглубоким, беспокойным.

С его губ слетело слово, еле слышное, но она его узнала. Ее сын произнес имя Келла. И после этого наконец проснулся.

III

На мгновение Рай завис на полпути между сном и пробуждением, между непроницаемой чернотой и буйством красок. На языке вертелось некое слово, отголосок чего-то уже сказанного, но оно растаяло, как сахарная пыль.

Где он?

И где был?

Сначала во дворе, искал Келла, потом упал, провалился сквозь каменный пол куда-то в темную пустоту, ту самую, которая приходила за ним каждую ночь, стоило лишь закрыть глаза.

Здесь тоже было темно, но не так, как там. Здесь тьма стояла тонкая, слоистая, какая бывает в комнате по ночам. Красные подушки на кровати окрасились в различные оттенки серого, простыни сбились.

Сновидения прилипли к Раю, как паутина. Ему снилась боль, снились сильные руки, которые то поднимают его, то опускают, снился холодный ошейник и металлические рамы, кровь на белых камнях – а больше ничего он вспомнить не мог.

Тело дернулось в воспоминаниях о боли, и он, вскрикнув, рухнул обратно на подушки.

– Тише, – сказала мама. – Тише. – По ее щекам струились слезы. Он протянул руку и поймал одну слезинку, залюбовался кристалликом льда, быстро растаявшим в ладони.

Кажется, он никогда не видел, как она плачет.

– Что случилось?

С ее губ слетел сдавленный звук – нечто среднее между смехом и всхлипом, на грани истерики.

– Как – что случилось? – эхом переспросила она и пожала плечами. – Ты ушел. Тебя не было. Я сидела тут над твоим бездыханным телом.

При этих словах Рай вздрогнул. Его снова настигла темнота, попыталась утянуть его память обратно, туда, где нет света, нет надежды, нет жизни…

А мать все еще качала головой.

– Я думала… думала, он исцелил твою рану. Вернул тебя. Не понимала, что только он и удерживает тебя здесь. Что ты был… что ты по-настоящему… – Ее голос задрожал.

– Но теперь я здесь, – успокоил ее он, хотя чувствовал, что частичка его осталась в том, другом месте. Он высвобождался оттуда постепенно, миг за мигом, дюйм за дюймом. – А где Келл?

Королева насторожилась и подалась назад.

– В чем дело? – не отставал Рай. – С ним ничего не случилось?

Лицо королевы потемнело.

– Я видела, как ты умер из-за него.

Его волной захлестнула злость и обида, и он не понимал, его ли это эмоции или сюда примешиваются чувства Келла, но сила была впечатляющая.

– Я жив только благодаря ему, – рявкнул он. – Как ты можешь после этого его ненавидеть?

Эмира отпрянула, как от удара.

– Я не питаю к нему ненависти, хотя и желала бы. Когда речь идет друг о друге, вы слышать ничего не желаете, и это меня пугает. Я не знаю, как уберечь тебя.

– Не надо меня беречь, – ответил Рай и встал на ноги. – Этим занимается Келл. Он отдал свою жизнь – и не знаю, что еще – ради меня. Чтобы меня спасти. И не потому, что я принц. А потому, что я его брат. И я всю свою подаренную жизнь до последнего дня буду благодарить его за это.

– Ему предназначалось быть твоим щитом, – прошептала Эмира. – Оберегать тебя. А не наоборот. От тебя этого никто не ждал.

Рай в сердцах покачал головой.

– Ты так и не смогла понять Келла. И не только его. Мы стали родными братьями задолго до этих чар. Ты хотела, чтобы он защищал меня любой ценой, даже ценой собственной жизни. Так вот, мама, твое желание сбылось. Ты просто не смогла понять, что такие узы всегда взаимны. Я тоже готов отдать жизнь ради него и буду всеми силами его защищать, и от Фаро, и от Веска, и от Белого и от Черного Лондонов, и даже от тебя.

Рай подошел к балконным дверям, раздвинул шторы, чтобы впустить в комнату красное сияние Айла. Но его встретила стена темноты. Принц онемел, гнев сменился ужасом.

– Что стряслось с рекой?

IV

Лайла смыла с ладоней кровь, удивляясь: неужели в ней еще осталась хоть капелька? Тело болело везде, где только можно. Странное дело, оно до сих пор находит, чем ее удивить. А внутри, под коркой боли, была пустота, знакомая по давним временам, голодным и холодным.

Она заглянула в чашу с водой. Отражение расплывалось.

Тирен перевязал ей лодыжку, куда попал нож Ожки; ребра – в том месте, где она ударилась о крышу; руку, из которой она снова и снова выжимала кровь. А уходя, осторожно взял ее за подбородок. Его взгляд был тяжел, но, как ни странно, приветлив.

– Ну как, цела? – спросил он, и она вспомнила о разбитом глазе.

– Более или менее.

Стены перед глазами качнулись, и Тирен не дал ей упасть.

– Тебе надо отдохнуть, – сказал он.

Она оттолкнула его руку.

– Сон – это для богатых и тех, кому делать нечего, – отрезала она. – А я не из таких. И я знаю предел своих возможностей.

– Ты его знала, пока не пришла сюда, – стал поучать он. – Пока не познакомилась с магией. Но у силы свои границы.

Она лишь отмахнулась, хотя, по правде сказать, невыносимо устала. Сверх всяких пределов. Эта усталость пронизывала кожу, и мышцы, и кости, запускала свои пальцы в разум, и от этого путались мысли. Было трудно дышать, трудно думать, трудно жить.

Тирен со вздохом шагнул к двери. Лайла достала из кармана осколок камня, бывший некогда щекой Астрид.

– Надеюсь, я ответила на ваш вопрос.

– Что касается вопросов, мисс Бард, – сказал он, не оборачиваясь, – то, я думаю, мы еще только начали.

В чашу упала еще одна капля крови, вода помутнела, и Лайле вспомнилось зеркало на черном рынке в Сейзенроше – оно хватало ее за пальцы, требовало крови, обещая взамен открыть будущее, которое может наступить. С одной стороны – обещание, с другой стороны – путь к цели. Как соблазнительно было бы перевернуть зеркало. Не потому, что ей хотелось достичь увиденного, просто знание придавало бы сил.

Струйки крови в воде завихрились, сплетаясь в почти узнаваемые формы, потом растворились в розоватой дымке.

Рядом кто-то кашлянул. Лайла подняла глаза.

Она чуть не забыла об этом мальчике. Гастра. Он привел ее сюда, налил чаю в серебряную чашку – та, остывшая, стояла на столе, – наполнил ванну и занял свой пост у дверей.

– Они что, боятся, что я украду что-нибудь или сбегу? – проворчала она, когда стало ясно, что он приставлен к ней. Юноша зарделся и через мгновение стыдливо ответил:

– По-моему, и то и другое.

Она едва не рассмеялась.

– Значит, я пленница? – спросила она. Гастра взглянул на нее своими огромными честными глазами и ответил по-английски с мягким арнезийским акцентом:

– Мы все пленники, мисс Бард. По крайней мере, на сегодняшнюю ночь.

И остался стоять. Переминался, глядя то на Лайлу, то в сторону, то на красноватую воду, то на ее разбитый глаз.

Она никогда не встречала мальчиков, у которых все мысли были бы так отчетливо написаны на лице.

– О чем ты хочешь меня спросить?

Гастра моргнул, прокашлялся и наконец набрался смелости:

– Это правда? То, что о вас говорят?

– А что обо мне говорят? – спросила она, промывая последний порез.

Мальчик потупился.

– Что вы – третий антари. – От этих слов ее пробрала дрожь. – Из другого Лондона.

– Понятия не имею, – отозвалась она, вытирая руку тряпицей.

– Я надеюсь, что вы такая же, как он, – не отставал мальчик.

– Почему?

Он зарделся.

– Я думаю, негоже мастеру Келлу быть одному. Единственному то есть.

– Насколько я знаю, – сказала Лайла. – у вас в тюрьме сидит еще один. Может, пора и из него выжимать кровь? – Она отжала тряпицу, и в чашу упали красные капли.

Гастра вспыхнул.

– Я только хотел сказать… – Он выпятил губы, подбирая слова, а может, хотел их произнести на ее родном языке. – Я рад, что у него есть вы.

– Кто тебе сказал? – Но эти слова не задели ее. Лайла слишком устала для игр. Тело болело – глухо, но неутолимо, и она чувствовала себя выжатой, как лимон. Лайла подавила зевоту.

– Даже антари нуждаются в сне, – осторожно молвил Гастра.

Она лишь отмахнулась.

– Ты говоришь, как Тирен.

Он засиял, будто услышал похвалу.

– Мастер Тирен мудр.

– Мастер Тирен старый ворчун, – отрезала она и снова устремила взгляд на отражение в затуманенной воде.

На нее смотрели два глаза: один обычный, другой в трещинах. Один карий, другой – клубок звездных лучиков. Она всмотрелась внимательнее – что обычно бывало редко – и обнаружила, что теперь, как ни странно, ей легче выдерживать собственный взгляд. Как будто это отражение на шаг приблизило ее к истине.

Лайла всегда относилась к секретам как к золотым монеткам. Их можно копить в сундуке, можно пустить в дело, но если потратишь или потеряешь, то обрести новые ох как трудно.

Поэтому-то она всегда так высоко ценила свои секреты.

Поэтому ограды Серого Лондона не знали, что она уличная бродяжка.

Поэтому патрули на улицах не знали, что она девушка.

И даже она сама не знала, откуда у нее такой глаз.

Но никто не знал, что этот глаз не настоящий.

Лайла в последний раз провела пальцами по воде.

Вот и весь секрет, подумала она.

А других-то и не осталось.

– Что дальше? – спросила она, обернувшись к мальчику. – Мне надо разделаться с кем-нибудь еще? Набедокурить? Вызвать этого Осарона на бой? Или посмотрим, что задумал Келл?

Пока она перебирала возможности, пальцы рассеянно плясали по рукояткам ножей. Одного не хватало. Она не потеряла его, просто отдала на время.

Гастра распахнул для нее дверь и огорченно поглядел на стол.

– Ваш чай.

Лайла вздохнула и взяла серебряную чашку, давно остывшую.

Выпила, поморщившись, горьковатый чай и вышла вслед за Гастрой.

V

Келл и сам не сознавал, что ищет Лайлу, пока не столкнулся в коридоре совсем с другой девушкой.

– Ой! – воскликнула красавица в серебряно-зеленом платье.

Он подхватил ее, чтобы не упала. Но вескийская принцесса не отпрянула, а, наоборот, подалась к нему. Ее щеки пылали, как после бега, а в глазах стояли слезы. Коре было всего шестнадцать, и угловатая подростковая осанка сочеталась в ней с телом молодой женщины. Этот контраст поразил его, когда он впервые ее увидел, но сейчас она больше походила на ребенка, на девочку, примерившую взрослое платье в мире, до которого еще не доросла. И ему до сих пор не верилось, что Рай боится этой малышки как огня.

– Ваше высочество.

– Мастер Келл, – выдохнула она. – Что происходит? Нам ничего не говорят, но тот человек на крыше, и этот ужасный туман, и люди на улицах… я их видела в окно, пока Коль меня не оттащил. – Она быстро тараторила, на вескийский манер проглатывая окончания. – Что с нами будет?

Она прижалась к нему, и он порадовался, что дал себе труд надеть рубашку.

Он осторожно отстранил ее.

– Оставайтесь во дворце, и с вами ничего не случится.

– Ничего не случится, – эхом повторила она и покосилась в сторону ближайшей двери. Стеклянные створки покрылись изморозью, на них плясали тени. – Мне кажется, со мной ничего не случится, только если ты будешь рядом.

– Как романтично, – сухо произнес чей-то голос. Келл обернулся и увидел у стены Лайлу, а в нескольких шагах позади – Гастру. При виде них Кора сжалась в его объятиях, но не отстранилась.

– Я помешала?

Кора сказала «Да», а Келл одновременно с ней – «Нет». Принцесса метнула на него обиженный взгляд, потом обрушила свой гнев на Лайлу.

– Уходите, – приказала она повелительным тоном, каким говорят только королевские особы и капризные дети.

Келла передернуло, но Лайла лишь выгнула бровь.

– Это еще что? – сказала она и шагнула вперед. Она была на полголовы выше вескийской принцессы.

Кора, надо отдать ей должное, не отступила.

– Вы находитесь перед особой королевской крови. Вам надлежит знать свое место.

– И где же оно, принцесса?

– На ступеньку ниже моего.

Лайла ответила одной из тех своих улыбок, которые вселяли в Келла страх. Потому что обычно вслед за такой улыбкой в руке появлялся нож.

– Са-тач, Кора! – Из-за угла появился Коль, ее брат. Его лицо пылало гневом. В восемнадцать лет принц не сохранил ни капли ребячества, свойственного сестре, не обладал и ее текучей грацией. Последние следы молодости задержались лишь в стремительных голубых глазах, а в остальном он был похож на быка, воплощение грубой силы. – Я же велел тебе никуда не уходить из галереи. Это не шутки.

На лицо Коры наползла туча.

– Я искала антари.

– Ты его уже нашла. – Он кивнул на Келла и взял сестру за руку. – Идем.

Несмотря на разницу в размерах, Кора вырвала руку, но на этом ее сопротивление и закончилось. Она метнула смущенный взгляд на Келла, ядовитый – на Лайлу и удалилась вслед за братом.

– Хочешь обижайся, хочешь нет, – сказала Лайла, когда они ушли, – но, по-моему, принцесса хочет завоевать твое, – ее взгляд смерил Келла сверху донизу, – расположение.

Он вздохнул:

– Она всего лишь дитя.

– У змеенышей тоже есть зубы… – Лайла умолкла, пошатнулась, схватилась за стену, чтобы удержаться на ногах.

– Лайла! – Он подхватил ее. – Ты хоть немного поспала?

– Ты тоже глаз не сомкнул, – отмахнулась она и обернулась к Гастре. – Что мне сейчас нужно, это чего-нибудь бодрящего и надежный план. – Говорила она в своей обычной резкой манере, но выглядела очень плохо. На щеках запеклась кровь. Однако Келла куда сильнее зацепили ее глаза – как всегда, глаза. Один теплый и карий, другой в сполохах ярких лучиков.

В нем было что-то неправильное и в то же время очень нужное. Келл не мог отвести взгляда.

А Лайла и не пыталась. Такая вот она была всегда. Каждый взгляд – как состязание, как вызов. Келл подошел ближе, протянул руку к ее щеке. Ладонь ощутила биение ее сердца. Под его прикосновением она сжалась, но не отпрянула.

– Вижу, тебе нехорошо, – прошептал он и провел пальцем вдоль подбородка.

– Если учесть, сколько мы пережили, – прошептала она, – то я еще неплохо держусь…

В нескольких футах от нее Гастра изо всех сил вжимался в стену.

– Иди, – сказал ему Келл, не сводя глаз с Лайлы, – отдохни немного.

Гастра пошевелился.

– Не могу, сэр. Мне велено сопровождать мисс Бард…

– Я беру это на себя, – перебил его Келл. Гастра прикусил губу и отошел на пару шагов.

Лайла соприкоснулась с Келлом лбами. Ее лицо было так близко, что черты расплывались. Лишь расколотый глаз лучился с пугающей ясностью.

– Ты никогда мне не говорила, – прошептал он.

– А ты не замечал, – ответила она и добавила: – А вот Алукард заметил.

Удар достиг цели. Келл отстранился было, но тут ресницы Лайлы затрепетали, и она пошатнулась еще сильнее.

Он обнял ее и тихо произнес:

– Пойдем. У меня комната наверху. Давай…

Она сонно улыбнулась.

– Хочешь затащить меня в свою постель?

Келл натянуто улыбнулся:

– Это будет справедливо. Я же немало времени провел в твоей.

– Если я правильно помню, – произнесла она заплетающимся от усталости языком, – ты все это время лежал поверх одеяла.

– Привязанный, – уточнил Келл.

– Вот было время… – мечтательно начала она и вдруг рухнула лицом вперед. Келл едва успел ее подхватить.

– Лайла! – воскликнул он сначала тихо, потом настойчивей: – Лайла!

Уткнувшись ему в грудь, она что-то прошептала об острых ножах и мягких углах, но так и не проснулась. Келл бросил взгляд на Гастру – тот стоял поодаль, смущенно переминаясь.

– Что ты с ней сделал? – сурово спросил Келл.

– Это всего лишь тоник, сэр, – пролепетал стражник. – Чтобы лучше спалось.

– Ты ее опоил?

– Так приказал Тирен, – защищался Гастра. – Он сказал, что она дура упрямая, загонит себя до смерти, и тогда от нее никакой пользы не будет. – На этих словах Гастра понизил голос, с пугающей точностью подражая тону священника.

– И что ты собирался делать, когда она проснется?

Гастра сжался.

– Попросить прощения…

Келл в сердцах вздохнул. Лайла во сне зарылась носом ему в плечо.

– Я бы на твоем месте придумал что-нибудь получше. Например, искал пути к бегству, – сказал он юноше.

Гастра побледнел. Келл подхватил Лайлу на руки и подивился ее легкости. Эта девушка занимала так много места в мире – в его мире, и трудно было поверить, что она такая невесомая. В его представлении она была сделана из камня.

Ее голова качалась возле его груди. Келл поймал себя на мысли, что никогда не видел, как она спит. Без сурово сжатых челюстей, без складки между бровями, без яростно сверкающего взгляда она казалась совсем юной.

Келл быстро прошагал по коридорам, вошел к себе и опустил Лайлу на кушетку.

Гастра протянул одеяло.

– Может быть, снять с нее ножи?

– На это во всем мире тоника не хватит, – отозвался Келл.

Он накрыл ее одеялом, потом присмотрелся к бесчисленным ножнам на руках и ногах.

Одни из них были пусты.

Это ничего не значит, сказал он себе, укутывая ее, но все же в душе поселилось зернышко сомнений. Он вышел в коридор, и тревога почти угасла.

Это ничего не значит, подумал он, привалившись к двери и протирая сонные глаза.

Раньше, в комнате Рая, он не думал, что уснет. Хотел лишь побыть немного в тишине, перевести дыхание. Приготовиться к тому, что неизбежно настанет.

Кто-то кашлянул. Он поднял глаза и увидел Гастру. Тот вертел и вертел в пальцах монетку.

– Иди, – велел Келл.

– Не могу, – ответил стражник.

Келл мысленно приказал монетке перескочить от Гастры к нему. Стражник тихо вскрикнул, но не попытался отобрать.

Присмотревшись, Келл увидел, что монетка не простая. Она была сделана в Белом Лондоне – деревянный кружок с остатками выжженного на одной стороне подчиняющего заклятия.

Как там говорил Гастра?

«Это я виноват, что она вас нашла».

Вот, значит, как Ожке это удалось.

Вот почему Гастра винил себя.

Келл сжал ладонь и вызвал пламя. Оно быстро расправилось с деревянной монеткой.

– Вот и все, – сказал он, стряхивая пепел с ладони. Гастра остался стоять, смущенно глядя в пол.

– Принц взаправду живой? – еле слышно прошептал он.

Келл вздрогнул.

– Конечно. Почему ты спросил?..

В больших карих глазах Гастры трепетал испуг.

– Вы его не видели, сэр. Не видели, каким он был, пока не вернулся. Он был не просто мертвый. А как будто… давным-давно мертвый. Казалось, не очнется никогда. – Келл насторожился, но Гастра все говорил и говорил, тихо, но горячо, на щеках горел румянец. – А королева, она от него не отходила, снова и снова повторяла, что он вернется, потому что вы, сэр, тоже непременно вернетесь. И я знаю, что у вас обоих одинаковые шрамы, что вы как-то соединены, ваши жизни связаны, и я понимаю, сэр, это не мое дело, но я не могу не спросить. Это что, какая-то жестокая иллюзия? А настоящий принц…

Келл положил руку на плечо стражника – тот весь дрожал. Он всерьез опасается за жизнь Рая. Брат, при всей его глупости, пользовался искренней любовью подданных.

Он указал в конец коридора и твердо сказал:

– Настоящий принц спит вот за этой дверью. Его сердце бьется в груди так же ровно, как мое, и будет биться до конца моих дней.

И шагнул прочь. Его остановил голос Гастры, тихий, но настойчивый:

– В святилище есть одно выражение. Ис авен стран.

– Благословенная нить, – перевел Келл.

Гастра кивнул.

– Знаете, что оно означает? – Его глаза загорелись. – Оно взято из одного мифа, «Появление волшебников». Магия и Человек были братьями, только не имели ничего общего, потому что сила одного была слабостью другого. И вот в один прекрасный день Магия сплела благословенную нить и привязала себя к Человеку, да так крепко, что нить врезалась в кожу… – С этими словами он протянул руки и показал вены на запястьях. – С того дня у них все стало общее – и хорошее, и плохое, и силы, и слабости.

В груди у Келла что-то затрепетало.

– Как же заканчивается эта история?

– А она не заканчивается, – ответил Гастра.

– Даже если они расстанутся?

Гастра покачал головой.

– Никаких «они» больше нет, мастер Келл. Магия так много дала Человеку, а Человек так много дал Магии, что их уже нельзя разъединить. Их нити переплелись, и невозможно сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Они связаны воедино. Жизнь одного с жизнью другого. Они – половинки одного целого. Если их разделить, размотаются оба клубка.

VI

Алукард знал дворец Марешей гораздо лучше, чем ем полагалось.

Рай показал ему с десяток входов и выходов, потайные двери и секретные коридоры, лестницы, спрятанные за занавесями, проемы, незаметные в стене. Пути, по которым друг может тайком пробраться в гости, а любовник – в постель.

Когда Алукард в первый раз проник во дворец, он от волнения нечаянно зашел прямо к Келлу. К счастью, антари не оказалось дома; в комнате было пусто, пламя свечи озаряло заправленную постель. Алукард вздрогнул и выскочил тем же путем, а через несколько минут очутился в объятьях Рая. Он хохотал от облегчения, пока принц не зажал ему рот ладонью.

Теперь он копался в памяти, отыскивая кратчайший путь к бегству. Если проходы здесь создаются или маскируются магическими средствами, то он увидит нити магии, однако все дворцовые двери были просты и надежны, сделаны из камня, дерева и гобеленов, а потому искать приходилось не глазами, а по памяти и на ощупь.

Одна потайная дверь вела с первого этажа в подземные ярусы. Массивное здание стояло на шести колоннах. Их прочные основания поддерживали резиденцию Марешей, возносившуюся к небу сплетением эфемерных арок. Там, где вершины соединялись с полом, шесть колонн были пронизаны сетью туннелей.

Оставалось только вспомнить, в какой из них надо свернуть.

Алукард спустился туда, где раньше находилось древнее святилище, и увидел, что его превратили в тренировочный зал. На полу еще видны были круги для медитаций, но их поверхность была усеяна выбоинами и пятнами, какие остаются после учебных боев.

Зачарованное белое пламя одинокого факела наполняло зал всеми оттенками серого, и в этой бесцветной дымке Алукард разглядел на одном столе оружие, на другом – разложенные стихии: чаши с водой и песком, осколки камня. А среди них в вазе с землей рос маленький белый цветок. Его листья выплеснулись через края вазы – тихое растение бешено рвалось на свободу.

Алукард поднялся по лестнице в дальнем конце зала и остановился только перед дверью на самом верху. До чего же она тонка, подумал он, линия, разделяющая то, что внутри, и то, что снаружи, защиту и угрозу. Но там, на другой стороне, его ждала семья, ждала команда. Он коснулся дерева, воззвал к силе, и дверь, скрипнув, отворилась в темноту.

Темнота. А перед ней – тонкая сеточка света.

Очутившись перед пеленой защиты, сотворенной жрецами, Алукард застыл в неуверенности. Она походила на паутинку, но, когда он прошел сквозь нее, не порвалась, лишь дрогнула и снова обрела форму.

Алукард вышел навстречу туману, ожидая, что тот сразу окутает его. Тени касались плаща, захлестывали ноги, тянулись к рукавам и воротнику – но тут же отскакивали, словно испугавшись. С каждым шагом они отступали, но недалеко, всегда недалеко.

У него зачесался лоб, и Алукард вспомнил, как его коснулась Лайла. Нарисовала над бровями полоску крови, уже засохшую.

Защита слабая. Долго ли она продержится? Тени снова и снова пытались найти лазейку.

Он плотнее запахнул куртку и ускорил шаг.

Магия Осарона была повсюду. Но вместо сплетающихся нитей, какими обычно виделись чары, Алукард различал лишь угольно-черную тень, нависшую над городом. Темные пятна, где отсутствовал всякий свет. Темнота сгустками клубилась вокруг, колыхалась, как комната после обильных возлияний, и ее пронизывали запахи дровяного костра и весенних цветов, тающего снега и маков, трубочного дыма и летнего вина. То приторно-сладкие, то горьковатые, но все – дурманящие.

Город словно явился из кошмарного сна.

Лондон всегда состоял из магии и звуков. В воздухе струилась музыка, звенело стекло, смеялись люди, шелестели кареты, гомонил рынок.

А теперь слышалось совсем не то.

Поднявшийся ветер донес стук копыт верховой стражи, лязг металла, призрачные голоса, обрывки слов, рассыпавшиеся на лету. Все они срастались в чудовищную музыку. Голоса – или всего один повторяющийся голос – сплетались в призрачный хор, но слова не доходили до сознания. Мир наполнился шепотами, и в глубине души Алукарду захотелось потянуться навстречу, прислушаться, понять, что они хотят до него донести.

Но вместо этого он произносил имена.

Имена всех, кому он нужен. Всех, кто нужен ему. Всех, кого он не хотел и не мог потерять.

Аниса. Стросс. Ленос. Васри. Джиннар. Рай. Дилайла…

Турнирные шатры стояли покинутые. Щупальца тумана заползали внутрь в поисках жизни. Улицы опустели, горожане прятались у себя в домах, как будто камень и дерево могли остановить чужую магию. Может, и могли. Но Алукард сомневался.

Вдалеке полыхал ночной рынок. Пара стражников тушила пожар, призывая воду из погасшего Айла, еще двое отбивались от толпы.

Каждого человека в этой толпе окутывала черная магия. Она застилала Алукарду взор, гасила зеленые, синие, красные, пурпурные огни их собственной энергии.

Какая-то женщина плакала.

Другая хохотала, глядя в огонь.

Кто-то пробивался к реке, простирая руки, еще один молча преклонил колени, задрав голову к небу. Только кони казались невосприимчивыми к магии. Они фыркали, ржали, махали хвостами, отбивались копытами от тумана, как от ядовитых змей.

За рекой ждали Беррас и Аниса, у причала покачивался «Ночной шпиль», но Алукард невольно зашагал к горящему рынку. Человек из толпы схватил железный лом и ринулся на одного из стражников.

– Рас ал! – крикнул Алукард и выхватил железку из рук нападавшего. Лом, грохоча, отлетел в сторону, но его вид как будто навел остальных на мысль.

Те, кто лежал на земле, медленно встали. Их движения, неестественно плавные, были слаженными, как будто ими повелевала одна и та же невидимая рука.

Стражник бросился к коню, но не успел. Они накинулись на него, вслепую хватая руками за доспехи. Один из них колотил солдата закованной в шлем головой о мостовую, повторяя:

– Впусти его, впусти его, впусти!

Алукард оторвал нападавшего, но тот крепко уцепился ему за руку, впился пальцами в тело.

– Ты встречался с королем теней? – вопросил несчастный. В его широко распахнутых глазах клубился туман, вены почернели. Алукард ударил его ногой в лицо и высвободился.

– Идите во дворец, – приказал второй стражник. – Скорее, пока…

Его прервал скрежет металла, мокрое чавканье клинка, пронзавшего плоть. Стражник опустил глаза – из груди торчал короткий гвардейский меч, его собственный. Он рухнул на колени, а женщина, державшая меч за рукоять, обернулась к Алукарду с сияющей улыбкой.

– Почему ты не впустишь его? – спросила она.

На земле лежали два мертвых стражника, и десять пар отравленных глаз повернулись к Алукарду. Людей паутиной окутывала тьма. Алукард встал на ноги и попятился. По рыночным шатрам все еще плясал огонь, обнажая металлические тросы, державшие ткань. Сталь раскалилась докрасна.

Они хлынули на него, как волна.

Алукард выругался, щелкнул пальцами, и в воздухе просвистели раскаленные тросы. Сначала они метнулись к его рукам, потом – резко прочь. Схватили нападавших в железные тиски, скрутили по руками и ногам, но если те и почувствовали боль, то никак этого не показали.

– Король найдет тебя, – зарычал один.

– Король возьмет тебя, – подхватил другой. Алукард вскочил в седло и пришпорил коня.

Вслед ему неслись голоса:

– Славьте короля теней…

* * *

– Беррас! – крикнул Алукард, врываясь в незапертые ворота. – Аниса!

Перед ним стоял дом его детства, светившийся в ночи, как фонарь.

Невзирая на холод, Алукард вспотел после быстрой скачки. Он пересек Медный мост, задержав дыхание, чтобы не вдохнуть маслянистую слизь ядовитой магии, бурлившую на поверхности реки. Надеялся – глупо, отчаянно – что болезнь, чем бы она ни была, не докатилась до северного берега, но, едва копыта жеребца ступили на твердую землю, надежды рухнули. Здесь стоял совершеннейший хаос. Толпы людей – обитатели трущоб бок о бок с богачами в роскошных нарядах, еще не остывшие после бала, – бродили, разыскивая тех, кого чары еще не затронули, и утаскивали за собой.

И повсюду слышалась та же самая призрачная песнь.

– Ты уже повстречал короля?

Аниса. Стросс. Ленос.

Алукард пришпорил коня.

Васри. Джиннар. Рай. Дилайла…

Алукард соскочил с коня и взбежал по крыльцу.

Парадная дверь была распахнута.

Слуги разбежались.

В вестибюле было пусто, лишь клубился туман.

– Аниса! – кричал он, переходя из холла в библиотеку, из библиотеки в столовую, оттуда в гостиную. Повсюду горел свет, пылал огонь, в воздухе стоял удушливый жар. И повсюду над полом, вокруг столов, среди кресел стелился туман, его щупальца карабкались по стенам, как лозы. – Беррас!

– Да тише ты, ради всего святого! – послышался голос.

Алукард обернулся и увидел старшего брата. Тот стоял, привалившись к двери. В руке он, как всегда, вертел бокал вина, на угловатом лице застыло обычное презрение. Беррас, привычный упрямый Беррас.

Алукард с облегчением перевел дух.

– Где слуги? Где Аниса?

– Так-то ты меня приветствуешь?

– Город в беде.

– Да неужели? – рассеянно спросил Беррас, и Алукард растерялся. Что-то в этом голосе было не так. В нем слышалась легкость, почти веселье, а Беррас Эмери никогда не веселился.

Нужно было сразу понять: здесь что-то не так.

Да здесь всё не так.

– Тут опасно, – предупредил Алукард.

– Для тебя – да. – Беррас подался вперед.

На лицо брата упал свет, выхватив из мрака глаза – в них мерцали щупальца тумана, взгляд остекленел. На лбу блестели бисеринки пота. А под загорелой кожей вены наполнялись чернотой, и если бы Беррас Эмери владел хоть каплей магии, Алукард увидел бы, как она сжимается, отступая перед черными чарами.

– Брат, – произнес Алукард, хотя это слово казалось ему насквозь лживым.

Раньше Беррас тут же огрызнулся бы, услышав любое упоминание об их родстве, а сейчас словно и не заметил.

– Ты сильнее этого, – сказал Алукард, зная, что Беррас никогда не славился самообладанием.

– Пришел за своими лаврами? – продолжал Беррас. – Хочешь добавить к своим титулам еще один? – Он поднял бокал и, обнаружив, что он пуст, разжал пальцы. Алукард усилием воли на лету подхватил бокал, не дав разбиться о мозаичный пол.

– Чемпион, – протянул Беррас, приближаясь. – Дворянин. Пират. Шлюха. – Алукард ощетинился – последнее слово больно задело его. – Думаешь, я не знал с самого начала?

– Перестань, – прошептал Алукард, но это слово утонуло в звуке шагов брата. В этот миг Беррас как две капли воды походил на их отца. Такой же хищник.

– Это я ему рассказал, – заявил Беррас, словно прочитав его мысли. – Отец даже не удивился. Только скривился от отвращения. Сказал: «Он меня разочаровал».

– Я рад, что он умер, – прорычал Алукард. – Жаль только, что меня тогда не было в Лондоне.

Взгляд Берраса потемнел, но легкость в голосе, пустая и бездумная, осталась.

– Знаешь, я ходил на стадион, – болтал он. – Посмотреть, как ты дерешься. Видел все матчи до единого – хочешь верь, хочешь нет. Конечно, не держал твоего вымпела. И приходил не за тем, чтобы смотреть на твои победы. Просто надеялся, что тебя кто-нибудь поколотит. Что с тобой разделаются.

Алукард давным-давно научился стоять на своем. Нигде он не чувствовал себя маленьким и жалким, только в этом доме, перед Беррасом. И, невзирая на долгие годы тренировок, невольно попятился.

– Мне хотелось увидеть, – продолжал Беррас, – как кто-нибудь сотрет с твоего лица эту самодовольную ухмылку. Вот это было бы зрелище!

Сверху раздался приглушенный вскрик, упало что-то тяжелое.

– Аниса! – воскликнул Алукард и на миг отвел глаза от Берраса.

Это было ошибкой.

Брат, гора мускулов и костей, швырнул его спиной о стену. Беррас вырос без магии и с детства умел работать кулаками.

Кулак врезался в ребра. Алукард согнулся пополам, хватая воздух ртом.

– Беррас, – прохрипел он. – Послушай…

– Нет, это ты послушай меня, братец. Пришла пора говорить напрямик. Я – наследник, которого хотел отец. Я уже и так владею домом Эмери, но могу достичь намного большего. И достигну, когда тебя не станет. – Его мясистые пальцы дотянулись до горла Алукарда. – Грядет новый король.

Алукард никогда не любил драться грязно, но в последнее время часто наблюдал за Дилайлой Бард. Он быстро вскинул руки и ударил брата ладонью в основание носа. «Ослеплялка», так она называла этот удар.

По лицу Берраса хлынула кровь пополам со слезами, но он даже не поморщился.

И пальцы лишь крепче сжали горло Алукарда.

– Бер… рас, – прохрипел Алукард, пытаясь дотянуться до стекла, до камня, до воды.

Но даже ему, при всей его силе, было трудно призвать в руки предмет, не видя его. А Беррас нависал над ним, загораживая все, и мир стал сжиматься в узкий туннель. Алукард тщетно шарил вокруг себя, хватаясь за все, что попадалось. Под его рывками дом заходил ходуном. В панике борясь за глоток воздуха, он растерял всю свою тщательно взлелеянную точность.

Его губы беззвучно шевелились, взывая ко всему на свете.

Содрогнулись стены. Зазвенели окна. Из досок выскочили гвозди, дерево с треском посыпалось на пол. Весь мир застыл на один последний, отчаянный миг, потом рухнул, сжавшись в точку.

Столы и стулья, картины и зеркала, гобелены и занавеси, куски штукатурки, половицы, двери – все это с чудовищной силой рухнуло на Берраса. Могучие руки выпустили горло Алукарда. Вихрь обломков подхватил Берраса и повалил наземь.

Но тем не менее в нем еще нашлась слепая сила, как в существе, лишенном мысли и поэтому не знающем боли. Беррас вел борьбу, пока на него с потолка не рухнула люстра, похоронив под грудой железа, гипса и камней. Вихрь рассыпался. Алукард, упершись ладонями в колени, жадно хватал ртом воздух. А дом вокруг него все еще стонал.

Над головой было тихо. Совсем тихо. И вдруг он услышал пронзительный крик сестры.

* * *

Он отыскал Анису на втором этаже. Она забилась в уголок, обхватив руками колени, а в глазах стоял ужас. Причина этого ужаса, понял Алукард, находилась не здесь.

Девочка зажала уши ладонями, спрятала голову между колен и беспрестанно шептала:

– Я не одна, я не одна, я не одна…

Алукард опустился рядом с ней.

– Аниса. – Ее лицо пылало, на шее пульсировала жилка, в голубых глазах мутнела тьма.

– Алукард! – тоненьким голосом произнесла она, дрожа всем телом. – Скажи ему, пусть прекратит.

– Он уже прекратил, – сказал он, думая о Беррасе, но девочка опять покачала головой:

– Он хочет сюда ворваться.

Король теней.

Он осмотрел пространство вокруг нее, увидел, как в зеленый свет ее магии вплетаются черные тени. Словно в темной комнате бушует гроза, подумал он. В воздухе плясали яркие сполохи – это ее магия вела неравный бой с силой врага.

– Больно, – прошептала она и свернулась клубочком. – Не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня с ним.

– Все будет хорошо. – Он взял сестренку на руки. – Я без тебя никуда не уйду.

Он вынес Анису через вестибюль. Дом ходил ходуном и стонал.

По стенам поползли трещины, ступени под ногами стали рассыпаться. Дом получил смертельную рану, тяжелую, глубинную. Алукард не видел ее, но чувствовал.

Поместье Эмери, простоявшее много веков, рушилось.

И разрушил его сам Алукард.

Он собрал все силы, чтобы не дать дому рассыпаться, и, переступая порог, чуть не падал от усталости.

У его груди покачивалась голова Анисы.

– Останься со мной, Нис, – шептал он. – Останься со мной.

Он вскочил в седло, пришпорил коня и выехал из ворот. Древнее поместье рассыпалось в прах у него за спиной.

Глава 4

Любым оружием

I

Белый Лондон

Наси стояла перед постаментом и не плакала.

Слава ворону, ей было целых девять зим, и она давно научилась хранить спокойствие, пусть даже напускное. Все знают – иногда нужно притворяться. Притворяться, что ты счастлива. Притворяться храброй. Притворяться сильной. Если долго притворяешься, в конце концов так оно и будет. Труднее всего притворяться, что ты никогда не грустишь, но если будешь ходить, понурив голову, тебя сочтут слабой, и разубедить людей будет нелегко, особенно когда ты на голову ниже всех да еще и девчонка.

Поэтому, хоть в комнате никого и не было, кроме Наси и покойницы, она и виду не подавала, что ей грустно. Наси работала в замке, делала всё, что попросят, но знала: тут ей не место. Знала, что в северный зал ей ходить запрещено, это личные покои короля. Но король куда-то исчез, а Наси всегда умела хорошо прятаться, и вообще – она же пришла не воровать и не подслушивать.

Пришла только посмотреть.

И чтобы этой женщине не было одиноко.

Наси понимала, что это глупо, ведь мертвые, наверное, не чувствуют ни холода, ни печали, ни одиночества. Впрочем, откуда ей знать? И все-таки ей бы на месте этой женщины хотелось, чтобы рядом кто-то был.

И к тому же это единственная в замке тихая комната.

Повсюду была суматоха, все кричали, искали короля. А здесь горели свечи, и за тяжелыми дверями и стенами пряталась тишина. А посредине, на постаменте из красивого черного гранита, лежала Ожка.

Ожка была вся в черном, руки вытянуты, в ладонях кинжалы. Вокруг постамента вился плющ – он первым расцвел в дворцовом саду, у изголовья стояла тарелка с водой, в ногах – чаша с землей: туда уйдет магия, когда покинет ее тело. На глазах черная повязка, короткие красные волосы рассыпались, как облако. Шея обернута полоской белого полотна, но даже в смерти на ней выступило красно-черное пятно – там, где перерезали горло.

Никто не знал, что случилось. Знали только, что король исчез, а его избранная воительница погибла. Наси видела королевского пленника – рыжего человека с черным глазом – и подумала, не его ли тут вина, ведь он тоже куда-то исчез.

Наси стиснула кулаки и вдруг больно укололась о шипы.

Она совсем забыла про цветы, нарванные в дальнем углу двора. Самые красивые еще не распустились, и ее заставили выкопать кустик чахлых первоцветов, усеянных острыми колючками.

– Ниджк шост, – прошептала она и положила букет на постамент. Когда она наклонилась, кончик косички пощекотал Ожке руку.

Раньше Наси всегда носила волосы распущенными, чтобы они закрывали шрамы на лице.

И пусть она почти ничего не видела сквозь белесую пелену, пусть спотыкалась и падала. Главное – волосы заслоняли ее от жестокого мира.

Но однажды по коридору прошла Ожка. Она остановила девочку, велела убрать волосы с лица.

Ей не хотелось этого, но королевская воительница стояла перед ней, скрестив руки на груди, и ждала. Наси нехотя послушалась, собрала волосы на затылке. Ожка посмотрела на ее лицо, но ничего не спросила. Не спросила, откуда у нее эти шрамы – от рождения (нет) или ее застали врасплох в Кочеке (да). Лишь склонила голову набок и сказала:

– Почему ты прячешься?

У Наси язык не поворачивался сказать Ожке, королевской защитнице, что она ненавидит свои шрамы. Ведь у самой Ожки с одной стороны лица расплескалась чернота, а с другой от глаза до губ тянулась серебристая линия. Не дождавшись ответа, женщина присела перед ней на корточки и твердо взяла за плечи.

– Шрамы носить не стыдно, – сказала она. – Этот стыд – только у тебя в голове. – И выпрямилась. – Если ты будешь скрывать свои шрамы, они сами скроют тебя. – И с этими словами ушла.

С тех пор Наси всегда зачесывала волосы назад.

И Ожка, встречая ее в коридорах, каждый раз скользила по ней своими разными глазами – одним желтым, другим черным – и, заметив косичку, одобрительно кивала. И Наси с каждым разом чувствовала себя сильнее, как иссохший цветок, которому капля за каплей подливают воду.

– Я больше не скрываю свои шрамы, – шепнула она на ухо Ожке.

За дверью послышались шаги, тяжелая поступь Железной стражи, и Наси торопливо отпрянула. Зацепилась рукавом за лозы, обвивавшие постамент, и чуть не опрокинула миску с водой.

Но ей было всего девять зим, и, когда дверь отворилась, она, проворная как тень, уже скрылась во тьме.

II

В темнице Марешей сидел Холланд, и сон к нему никак не шел.

Мысли куда-то уплывали, но, едва они хоть немного успокаивались, он всякий раз видел, как рушится Лондон – его родной Лондон. Видел, как краски снова становятся серыми, как замерзает река, а замок… Троны никогда не пустуют, Холланд хорошо знал это. Он словно воочию видел, как город ищет своего короля, слышал, как слуги повторяют его имя, пока чей-то еще клинок не перережет им горло. На белый мрамор капает кровь, лес усеян телами, тяжелые сапоги крушат все, что он начал, словно молодую траву.

Холланд мысленно потянулся к Ожке. Его разум преодолел границу между мирами, но отклика не услышал.

Тюремная камера больше походила на каменную могилу в глубоком чреве дворца. Ни окон. Ни тепла. Он потерял счет лестницам, по которым его тащили арнезийские стражники. Полуживого – потому что разум еще не оправился после пыток и внезапного бегства Осарона. Холланд едва замечал камеры по сторонам – все пустые. Почувствовав на руках прикосновение холодного металла, он, как животное, стал бороться, и за это его с силой приложили затылком к стене. А когда он очнулся, вокруг было черным-черно.

Холланд потерял счет времени. Пытался считать секунды, но в полном отсутствии света мысли путались, сбивались, легко соскальзывали к воспоминаниям о том, чего он помнить не хотел.

«На колени», – шептала в одно ухо Астрид.

«Стоять», – приказывал в другое Атос.

«Склонись».

«Сломайся».

«Перестань», – говорил себе он, пытаясь вернуться разумом в холодную камеру. Но разум все равно ускользал.

«Возьми нож».

«Поднеси его к горлу».

«Стой смирно».

Он, конечно, попытался усилием воли отвести пальцы, но заклятие покорности держало крепче любых оков. И когда спустя несколько часов – или даже дней – Атос возвращался, и забирал нож из руки Холланда, и давал позволение снова двигаться, тело без сил рушилось на пол. Истерзанные мускулы. Трясущиеся ноги.

«Вот где твое место, – говорил Атос. – На коленях».

– Хватит! – простонал Холланд в тишине тюремной камеры, и ответом ему было только эхо. На несколько мгновений разум успокоился, но скоро, слишком скоро все началось сначала, и сквозь холодный камень, сквозь железные наручники и тишину снова просочились воспоминания.

* * *

Холланда впервые попытались убить, когда ему было всего девять лет.

За год до того его глаз стал черным. Зрачок с каждым днем делался все шире и шире, темнота пропитала сначала зеленую радужку, потом белок, медленно отравляя его вплоть до ресниц. Волосы у него были достаточно длинные и могли скрыть черную метку, если все время ходить с опущенной головой. Постепенно это вошло в привычку.

Он проснулся, услышав свист металла. Метнулся в сторону, еле успел уйти от клинка.

Кинжал царапнул по руке и вонзился в койку. Холланд спрыгнул на пол, больно стукнувшись плечом. Он ожидал увидеть перед собой незнакомца, наемника, человека с клеймом вора или убийцы.

А вместо этого увидел своего старшего брата. Вдвое крупнее его самого, с мутно-зелеными, как у отца, глазами и грустно изогнутой, как у матери, линией губ. Брат, единственная родная душа, какая осталась у Холланда.

– Алокс? – ахнул он. Раненую руку пронзила боль. На пол упали красные капли. Холланд зажал ладонью кровоточащую рану.

Алокс стоял над ним, и вены у него на горле постепенно наливались тьмой. К пятнадцати годам он уже сделал себе с дюжину татуировок – чтобы подавлять волю и связывать убегающую магию.

Холланд лежал на полу, и между пальцами сочилась кровь. Но он не плакал, не звал на помощь. Плачь не плачь – никто не придет. Отец умер. Мать потерялась в притонах шо, утопив себя в дыму.

– Не дергайся, Холланд, – прошептал Алокс и выдернул нож из койки. Его глаза покраснели – то ли от выпивки, то ли от чар. Холланд не шевелился. Не мог шевельнуться. И не потому, что лезвие было отравлено, хотя именно этого он и боялся. А потому что ему каждую ночь снились покушения. У нападавших были сотни лиц, сотни имен, но ни одного не звали Алокс.

В детстве, когда Холланд не мог уснуть, Алокс рассказывал ему сказки. О грядущем короле. О том, у кого хватит силы вновь оживить этот мир.

Алокс разрешал Холланду сидеть на самодельном троне в пустой комнате и мечтать о прекрасном будущем.

Алокс впервые увидел метку у брата в глазу и пообещал беречь его.

А теперь Алокс стоял над ним с ножом.

– Восск! – взмолился Холланд. «Не надо».

– Это нечестно, – выплюнул его брат, пьяный от вида крови и стали, от собственной силы. – Эта магия – не твоя.

Окровавленные пальцы Холланда сами собой метнулись к меченому глазу.

– Но она меня выбрала.

Алокс яростно помотал головой.

– Магия не выбирает, Холланд. Она не принадлежит никому. Кроме тех, кто берет ее силой.

С этими словами он снова замахнулся ножом.

– Восск! – умолял Холланд, пытаясь заслониться ладонями.

Ему удалось блокировать нож и оттолкнуть его – не сам клинок, а воздух и металл. Лезвие все же задело его, по ладони потекла кровь.

Холланд поднял глаза на Алокса, и от боли на губах вдруг зародились слова:

– Ас старо.

Эти слова возникли сами по себе, выплыли откуда-то из темных глубин разума, словно забытый сон, и с ними в изрезанных руках вспыхнула магия. Она взбежала по клинку, окутала брата. Алокс отпрянул, но было уже поздно. Чары окутали его, превращая тело в камень. Растеклись по животу, взбежали на плечи, стиснули горло.

Короткий вздох – и все было кончено. Тело превратилось в камень за долю секунды, быстрее, чем падает на пол капля крови.

Он лежал, придавленный шаткой тяжестью окаменевшего брата. Алокс стоял на одном колене, и Холланд мог заглянуть брату в глаза. Он поймал себя на том, что вглядывается брату в лицо. Тот застыл с приоткрытым ртом, черты окаменели в краткий миг между удивлением и яростью. Медленно, осторожно Холланд высвободился из-под каменной статуи. Встал на ноги, пошатываясь – внезапная магия отняла много сил, а внезапная атака еще больше.

Он не заплакал. Не убежал. Просто стоял и смотрел на Алокса, выискивая в его чертах хоть малейшую перемену – веснушку, шрам, хоть что-нибудь, чего он раньше не замечал. Пульс постепенно успокаивался, и вместе с ним что-то замедлялось глубоко внутри, как будто заклятие превратило в камень частичку его самого.

– Алокс, – еле слышно произнес он и коснулся холодной щеки брата, но тотчас отдернул руку. Пальцы оставили на мраморном лице кровавое пятно.

Холланд подался вперед и шепнул брату в каменное ухо:

– Эта магия принадлежит мне, – и положил руку на плечо Алоксу.

И толкнул. Гравитация опрокинула статую, и она разбилась вдребезги.

* * *

На тюремной лестнице послышался топот. Холланд мгновенно вернулся в камеру и насторожился. Сначала он подумал, что к нему идет Келл, но потом сосчитал шаги – посетителей было трое.

Они говорили по-арнезийски. Слова быстро перетекали одно в другое, и Холланд понимал далеко не все.

Он застыл в неподвижности. Щелкнул замок, распахнулась дверь. Антари постарался не отпрянуть, когда вражеская рука зажала ему рот.

– Давай-ка глянем… глаза…

Грубые пальцы повозились у него на затылке, и с глаз свалилась повязка. На мгновение мир окрасился в золото – это горел фонарь. Человек силой приподнял Холланду лицо.

– Может, вырезать…

– Не похож… По-моему.

Доспехов на них не было, но, судя по выправке, это дворцовая стража.

Первый выпустил челюсть Холланда и стал закатывать рукава.

Холланд понял, что сейчас будет, за миг до того, как сильный рывок цепи поднял его на ноги. Он встретился глазами со стражником, и тут обрушился первый удар. Он пришелся в шею, между воротником и горлом.

Он следил за болью, как за потоком, стараясь направить ее в другое русло.

Все это было ему хорошо знакомо. В памяти всплыла холодная улыбка Атоса. Огонь серебряного кнута.

«Никто не страдает…»

Хрустнули ребра. Он пошатнулся.

«Так красиво, как ты».

Рот наполнился кровью. Он мог бы выплюнуть ее им в лица и в тот же миг обратить их в камень, а потом разбить оземь. Но проглотил.

Он не станет их убивать.

Но и удовольствия посмотреть на его муки тоже не доставит.

Вдруг блеснула сталь – стражник вытащил нож. И заговорил на общем языке королей.

– Это тебе от Дилайлы Бард, – сказал он и нацелился в сердце.

Нож устремился к обнаженной груди, и в Холланде вскипела магия – внезапная и непокорная. Тяжелые цепи не могли остановить ее поток.

Холланд всей своей волей надавил на металл и кости. Рука убийцы замедлилась. Но в этот миг клинок, уже не подчиняясь Холланду, выскользнул из пальцев стражника и нырнул в ладонь Келлу.

Стражник обернулся, и ярость тотчас же сменилась страхом: он разглядел человека, стоявшего у лестницы. Черный плащ растворялся в тени, поблескивали в лучах фонаря рыжие волосы.

– Это еще что? – сурово спросил антари.

– Мастер Ке…

Стражник отлетел назад и ударился о стену между двумя фонарями, но не упал, а повис, как пришпиленный. Келл обернулся к двоим другим. Они тотчас же выпустили цепи Холланда, и он то ли сел, то ли повалился на скамью, стиснув зубы от боли. Келл отпустил первого стражника, и тот с грохотом рухнул на пол.

Келл присмотрелся к ножу у себя в руке, и воздух в камере словно пропитался морозом. Антари поднес кончик пальца к острию ножа и слегка надавил. Выступила капелька крови.

Стражники, как один, отпрянули, и Келл поднял глаза, будто удивившись.

– Мне казалось, вам нравится пускать кровь.

– Соласе, – проговорил первый, вставая на ноги. – Соласе, мас варес.

Остальные прикусили языки.

– Идите, – приказал Келл. – В следующий раз так легко не отделаетесь.

Они умчались, оставив дверь открытой.

Холланд – он ни слова не произнес с той минуты, когда звук шагов вывел его из забытья – прислонился головой к каменной стене.

– О мой герой.

Повязка с глаз висела у него на шее, и впервые после стычки на крыше их взгляды встретились. Келл закрыл дверь камеры, оставшись снаружи.

– Сколько раз это уже случалось? – Он кивнул в сторону лестницы.

Холланд не ответил.

– Ты не сопротивлялся.

Холланд распухшими пальцами крепко сжал цепи, как будто говоря: «А как?», на что Келл выгнул бровь, словно отвечая: «Разве тебе это помешает?».

Потому что оба прекрасно знали: тюремные стены не удержат антари, если он сам этого не позволит.

Келл снова присмотрелся к клинку – он явно показался знакомым.

– Лайла… – пробормотал он. – Надо было раньше догадаться…

– Мисс Бард меня не жалует.

– Разумеется. Ты же убил ее единственного родного человека.

– А, того, в таверне, – задумчиво произнес Холланд. – Она сама подписала ему приговор, когда взяла то, что ей не принадлежит. Когда отвела меня к себе домой. Умей она воровать получше, он бы, может быть, до сих пор был жив.

– Держи свое мнение при себе, – посоветовал Келл, – если хочешь сохранить голову на плечах.

Долгое молчание. В конце концов его нарушил Холланд.

– Ну что, перестал дуться?

– Знаешь, – огрызнулся Келл, – ты прекрасно умеешь наживать врагов. А друзей заводить не пробовал?

Холланд склонил голову:

– А какой от них прок?

Келл указал на камеры. Но Холланд не попался на удочку; он сменил тему.

– Что происходит за стенами дворца?

Келл провел ладонью по лбу. Когда он уставал, напускное спокойствие рассеивалось, и становились видны все трещинки в защитной броне.

– Осарон вырвался на свободу, – ответил он и рассказал о почерневшей реке, о ядовитом тумане. Холланд слушал, подняв брови. Закончив, Келл посмотрел на Холланда, будто ждал ответа на невысказанный вопрос. Холланд ничего не сказал, и Келл раздраженно хмыкнул.

– Чего он хочет? – спросил юный антари, явно подавив желание встать и пройтись взад-вперед.

Холланд закрыл глаза и вспомнил бурный характер Осарона, его извечное «больше, больше, больше, мы можем достичь большего, стать больше».

– Больше, – коротко ответил он.

– Что это значит? – нахмурился Келл.

Холланд заговорил, тщательно взвешивая слова.

– Ты спросил, чего он хочет, – сказал он. – Но для Осарона вопрос стоит не так. Дело не в том, чего он хочет, а в том, что ему нужно. Огню нужен воздух. Земле нужна вода. А Осарону нужен хаос. Он питается энергией энтропии. – Всякий раз, когда Холланд достигал покоя, всякий раз, когда вставал обеими ногами на твердую землю, Осарон заставлял его идти дальше, к переменам, к хаосу. – Он очень похож на тебя, – добавил он, глядя, как Келл расхаживает из угла в угол. – Совершенно не выносит спокойствия.

Было отчетливо видно, как в глазах у Келла крутятся колесики. Все, о чем он думал и что чувствовал, было написано на лице. Интересно, подумал Холланд, знает ли он, что его можно читать, как книгу.

– Тогда надо придумать, как его успокоить, – сказал юный антари.

– Попробуй, – отозвался Холланд. – Этим ты его не остановишь, зато, может, выведешь из равновесия. Он будет действовать очертя голову. И если люди в таком состоянии совершают ошибки, то, возможно, боги тоже.

– Ты и вправду считаешь, что он бог?

Холланд вздохнул.

– Не так важно то, кем человек – или не человек – является. Куда важней, кем он себя считает.

Над головой открылась дверь, и Холланд инстинктивно напрягся, мысленно обругав предательски звякнувшую цепь. Но Келл словно ничего не заметил.

Через мгновение на лестнице появился стражник. Не из тех, кто напал на Холланда. Этот был пожилой, с серебристыми висками.

– Стафф, что случилось? – спросил его Келл.

– Сэр, – ворчливо ответил тот – видимо, не питал теплых чувств к принцу-антари. – Вас вызывает король.

Келл кивнул и направился к выходу. Но у лестницы остановился.

– Холланд, неужели ты ни в грош не ставишь свой родной мир?

Пленник замер.

– Мой родной мир, – медленно произнес он, – это единственное, что для меня дорого.

– И все-таки ты сидишь здесь. Беспомощный. Никчемный. – Где-то в глубине души у Холланда кто-то другой – тот человек, каким он был до Осарона, до Данов – кричал во весь голос. Рвался в бой. Холланд застыл, ожидая, когда схлынет эта волна.

– Однажды ты мне сказал, – продолжал Келл, – что человек либо повелитель магии, либо ее раб. Кто ты теперь?

Крик в душе у Холланда угас, его задавила гулкая тишина, которую он давно научился вызывать.

– Вот чего ты не понимаешь, – сказал Холланд, падая в объятия этой пустоты. – Я всегда был только ее рабом.

III

Зал, где хранилась королевская карта, всегда был под запретом.

В детстве Келл и Рай играли во всех коридорах и покоях дворца – но только не здесь. Тут и стульев-то не было.

И книжных шкафов от пола до потолка. И камина не было, и потайных дверей и секретных коридоров. Был только стол, а на нем огромная карта. Арнс поднимался с ее пергаментной поверхности, как тело, накрытое простыней. Карта изображала страну в мельчайших деталях. Посередине сверкал огнями город Лондон, а края тянулись до самых дальних границ королевства. По плоским морям ходили крошечные каменные кораблики, в пограничных гарнизонах маршировали крошечные каменные солдатики, крошечные каменные стражники патрулировали улицы из розового кварца и мрамора.

Король Максим говорил, что все детали этой карты связаны с реальностью. Ничто не проходит просто так. Передвинуть чашу – значит объявить войну. Опрокинешь кораблик – и где-то в море пойдет ко дну настоящее судно. Играть с человечками – все равно что играть с живыми людьми.

Это предостережение подействовало. Правдиво оно или нет – кто знает, но ни Келл, ни Рай не посмели проверить его истинность и навлечь на себя королевский гнев.

Карта была волшебная. Она показывала всю империю, как есть. Сейчас река поблескивала, как ниточка масла; по миниатюрным улицам струились белесые, как дым, полоски тумана; арены стояли опустевшие, и повсюду, как пар над водой, клубилась тьма.

Но карта не показывала, как рыщут по улицам павшие. Не показывала, как те, кто остался в живых, в ужасе стучатся в двери, умоляя впустить. Не показывала панику, крики, страх.

Король Максим стоял у южного края карты, опираясь руками на стол, и вглядывался в картины города. Рядом с ним был Тирен – за одну ночь он, кажется, постарел на десять лет. По другую сторону стояла Айзра – капитан городской стражи. Широкоплечая жительница Лондона с короткими волосами и волевой челюстью. Женщины на военной службе были редки, но если кто-то и высказывал Айзре свои сомнения в том, что она справляется со своими обязанностями, то потом сильно в этом раскаивался.

Восточный край занимали два советника из числа вестра – лорд Казен и леди Розек, а западный – Парло и Лисане, двое остра, занимавшихся организацией игр Эссен Таш. Все они были до сих пор одеты в бальные наряды, казавшиеся неуместными в осажденном городе.

Келл, превозмогая себя, подошел к северному краю карты и встал прямо напротив короля.

– Мы ничего не понимаем, – говорила Айзра. – Мы наблюдаем два вида атаки, точнее, два вида жертв.

– Их подчиняют? – спросил король. – Во время Черной ночи витари вселялся в людей, в одного за другим, распространяясь по городу, как чума.

– Это не подчинение, – перебил Келл. – Осарон слишком силен, и обычный человек не может удержать его в себе. Витари пожирал изнутри любую оболочку, но на это уходило несколько часов. Осарон сжигает своего хозяина за считанные секунды. – Ему вспомнилась Кисмайра, рассыпавшаяся в прах под пятой Осарона. – Ему нет смысла овладевать ими.

И подумал: ему нужны только антари.

– Тогда что же он делает, черт бы его побрал? – вопросил Максим.

– Это напоминает болезнь, – объяснила Айзра.

Остра Лисане содрогнулся:

– Он их заражает?

– Он создает покорных кукол, – мрачно ответил Тирен. – Проникает к ним в разум, разъедает его изнутри. А если не получается…

– Берет их силой, – продолжил за него Келл.

– Или убивает при этом, – добавила Айзра. – Прореживает ряды, уничтожает сопротивление.

– Защита есть? – спросил Максим и посмотрел на Келла. – Кроме крови антари.

– Пока нет.

– Выжившие?

Долгое молчание.

Максим кашлянул.

– Мы еще не получали известий от домов Лорени и Эмери, – начал лорд Казен. – Нельзя ли послать ваших людей…

– Мои люди и так делают все, что могут, – отрезал Максим. Айзра метнула на лорда ледяной взгляд.

– Мы отправили разведчиков проследить за распространением тумана, – добавила она, – и выяснили, что у магии Осарона есть периметр. Сейчас колдовство простирается в семь раз шире, чем границы города, образуя круг, но, судя по сообщениям, этот круг расширяется.

– Он вытягивает силу из всего живого, что встречает на пути, – тихо, но весомо заговорил Тирен. – Если Осарона не остановить, его тень накроет весь Арнс.

– А затем – Фаро, – это был голос Сол-ин-Ара. Тот возник на пороге незваным и быстрым шагом вошел в зал.

Рука капитана потянулась к шпаге, но Максим взглядом остановил ее.

– Лорд Сол-ин-Ар, – холодно произнес король, – я вас не приглашал.

– А следовало бы, – возразил фароанец, и у него за спиной появился принц Коль. – Поскольку дело касается не только Арнса.

– Думаете, тьма остановится на ваших границах? – добавил вескийский принц.

– Если мы остановим ее – то да, – сказал Максим.

– А если нет, – добавил Сол-ин-Ар, впиваясь темными глазами в карту, – то не имеет значения, кто падет первым.

Кто падет первым. У Келла зародилась идея, она медленно пробивалась сквозь шум, обретая форму. Обессилевшая Лайла в его объятиях. Пустая чашка в ладонях Гастры.

– Продолжайте, – кивнул Айзре король.

– Тюрьмы переполнены павшими, – доложила капитан. – Мы уже задействовали и торговые ряды, и портовые склады, и скоро будет некуда их помещать. Уже приходится складывать тех, кто с лихорадкой, в Розовый зал.

– А турнирные арены? – предложил Келл.

Айзра покачала головой:

– Никто из моих людей не пойдет на реку, сэр. Это опасно. Кое-то попытался, но они не вернулись.

– Защита кровью держится недолго, – добавил Тирен. – Она исчезает через несколько часов. А павшие, кажется, поняли свою цель. Мы уже потеряли многих стражников.

– Немедленно отзовите остальных, – велел король.

«Отзовите остальных».

Вот оно.

– Я знаю, что делать, – тихо произнес Келл. Тонкие нити идеи еще сплетались у него в голове.

– Мы в ловушке, – заявил фароанский генерал и провел ладонью по карте. – И если не найдем способ одолеть эту тварь, она скоро обглодает наши кости.

«Успокоить его. Сделать так, чтобы он совершил оплошность».

– Я знаю, что делать, – повторил Келл чуть громче. На этот раз все затихли.

– Говори, – велел король.

Келл собрался с духом.

– Надо увести людей.

– Кого именно?

– Всех.

– Мы не можем их эвакуировать, – сказал король. – Слишком многие отравлены магией Осарона. Если они уедут, то лишь будут распространять заразу еще быстрее. Их нельзя выпускать. Мы еще не знаем, можно ли вернуть к жизни тех, кто одержим, но будем надеяться, что это всего лишь болезнь, а не смертный приговор.

– Да, мы не можем их эвакуировать, – подтвердил Келл. – Но каждый, кто в сознании, может стать оружием, и если мы хотим победить Осарона, то сначала надо его разоружить.

– Говори яснее, – приказал Максим.

Келл раскрыл было рот, но его перебил голос, донесшийся от двери.

– В чем дело? У моей постели никто не сидит. Обидно, право слово!

Келл обернулся и увидел в дверях брата. Тот как ни в чем не бывало стоял, засунув руки в карманы и привалившись плечом к косяку. Словно не он метался почти всю ночь между жизнью и смертью. На его лице не было и следа пережитого. Янтарные глаза блестели, волосы были аккуратно причесаны, золотой обруч, как и положено, венчал темные кудри.

При виде брата у Келла заколотилось сердце. Королю удалось скрыть свою радость при виде сына почти так же успешно, как тому – следы пережитых мук.

– Рай, – произнес Максим, и голос чуть не выдал его.

– Ваше высочество, – медленно проговорил Сол-ин-Ар, – мы слышали, вы пострадали при нападении.

– Мы слышали, вы пали жертвой черного тумана, – сказал принц Коль.

– Мы слышали, вас накануне бала победителей свалила болезнь, – добавил лорд Казен.

Рай ответил им всем небрежной улыбкой.

– Боже мой, стоит слегка прихворнуть, и каких только слухов ни распустят! – Он изящным жестом указал на себя самого. – Как видите, – быстрый взгляд на Келла, – я в добром здравии. Итак, что я пропустил?

– Келл как раз собирался рассказать нам, – объяснил король, – как победить это чудовище.

Глаза Рая широко распахнулись, по лицу промелькнула тень усталости. Он же как-никак только что вернулся к жизни. «Это будет больно?» – вопрошал его взгляд. Или даже: «Мы все погибнем?» Но сказал он лишь:

– Продолжай.

Келл собрался с мыслями.

– Мы не можем эвакуировать город, – повторил он и обернулся к верховному жрецу. – Но можем ли мы погрузить его в сон?

Тирен нахмурился, побарабанил костлявыми пальцами по краю стола.

– Ты хочешь наложить чары на весь Лондон?

– На его жителей, – уточнил Келл.

– Надолго? – спросил Рай.

– На сколько потребуется, – ответил Келл и обернулся к верховному жрецу. – Осарон уже наложил на город свои чары.

– Он бог, – возразила Айзра.

– Ничего подобного, – резко отмахнулся Келл. – Никакой он не бог.

– Тогда с чем же мы имеем дело? – сурово спросил король.

– Это осхок, – ответил Келл словом Холланда. Кажется, понял его только Тирен.

– Нечто вроде воплощения, – пояснил жрец всем остальным. – У магии в ее естественной форме нет своего «я», нет сознания. Она просто существует. Река Айл, например, источник неисчерпаемой силы, но она не личность. А если магия начинает сознавать себя, у нее появляются желания, мотивы, воля.

– Значит, Осарон просто осколок магии, наделенный сознанием? – спросил Рай. – Заклинание, которое пошло не так?

Келл кивнул.

– И, по словам Холланда, он питается хаосом. Сейчас у Осарона есть десять тысяч источников. Но если мы отберем их, если у него останется лишь его собственная магия…

– Которая все равно велика, – вставила Айзра.

– То мы втянем его в бой.

Рай скрестил руки на груди:

– И как же ты намереваешься победить его?

Келл уже придумал это, но не хотел озвучивать, тем более сейчас, когда Рай только что поправился.

Его спас Тирен.

– Это можно осуществить, – задумчиво произнес жрец. – В некотором роде. Нам не под силу наложить такие обширные чары, но мы можем сплести сеть из более мелких заклинаний, – говорил он, то ли другим, то ли себе самому. – Для этого понадобится якорь. – Его светлые глаза вспыхнули. – Мне нужно кое-что из святилища.

Десятки глаз метнулись от карты к единственному окну, за которым бушевала магия Осарона. Даже в утреннем свете его темные пальцы стучались в стекло, требуя впустить. Принц Коль напрягся. Леди Розек опустила глаза. Келл вызвался было, но осекся, встретив взгляд Рая. В этом взгляде был не запрет. А разрешение. Непоколебимое доверие.

«Иди, – говорил Рай. – Сделай то, что должен сделать».

– Какое совпадение, – послышался голос от двери. Все как один повернулись и увидели Лайлу. Она стояла, уперев руки в боки, и сна не было ни в одном глазу. – Я как раз собиралась проветриться.

IV

Лайла шла по коридору, сжимая в одной руке пустую сумку, а в другой – список нужных вещей, выданный Тиреном. Ей выпало счастье одновременно увидеть ужас Келла и неудовольствие Тирена, а это уже немало. Голова еще побаливала, но усыпляющий напиток сделал свое дело, а надежный план – или хотя бы первый шаг к нему – довершил остальное.

«Ваш чай, мисс Бард».

Ей не впервые доводилось принимать снадобья, но предыдущие опыты были… гм, скорее исследовательского характера. На «Шпиле» она целый месяц собирала порошки для дымовых конусов и эля, которые намеревалась пронести на «Медный вор», – их должно было хватить на целую команду. Она и сама вдохнула немало – в первый раз случайно, а потом намеренно: тренировала обоняние, чтобы сразу распознавать порошок и выдерживать некоторую дозу. Не хватало только отключиться в самый разгар дела!

На этот раз она, едва отхлебнув чая, сразу ощутила на языке вкус порошка, успела даже выплюнуть большую часть обратно в чашку, но к тому времени чувства уже притупились, мигали, как огонек на ветру, и она прекрасно знала, что последует дальше: сначала легкое, почти приятное скольжение, а затем – падение в пропасть. Мгновение назад она стояла в коридоре рядом с Келлом, потом покачнулась, пол наклонился, как палуба в шторм. Услышала его убаюкивающий голос, почувствовала тепло объятий, а потом провалилась. Падала все глубже и глубже, а потом, как показалось, через миг, вскочила с дивана с головной болью и уставилась на юношу, удивленно взиравшего из угла.

– Вы не должны были проснуться, – пролепетал Гастра, когда она отшвырнула одеяло.

– И это все, что ты хочешь мне сказать? – нахмурилась она и шагнула к буфету, чтобы чего-нибудь выпить. Заколебалась, вспомнив горький чай, но потом понюхала один графин, другой – и наконец что-то знакомое обожгло нос. Она плеснула себе на два пальца, прислонилась к стойке, чтобы не упасть. Зелье до сих пор опутывало разум, как паутина, и ей не сразу удалось привести мысли в порядок. Она долго щурилась, пока размытые линии не стали резкими.

Гастра переминался с ноги на ногу.

– Так уж и быть, – сказала она, отставив стакан, – я поверю, что это не твоя идея. – Она повернулась к юноше. – И будь добр, уйди, пожалуйста, прочь с моих глаз. И если еще раз намешаешь мне чего-нибудь, – она достала нож, покрутила его и поднесла к подбородку Гастры, – я пришпилю тебя к дереву.

Ее вернул к реальности торопливый звук шагов. Она обернулась, заранее зная – это он.

– Твоя идея?

– Какая? – осекся Келл. – Нет. Тирена. А что ты сделала с Гастрой?

– Ничего особенного. Жить будет.

Между бровями Келла пролегла глубокая складка. Господи, как же легко его дурачить.

– Пришел меня остановить? Или прогнать?

– Ни то, ни другое. – Его черты разгладились. – Пришел отдать тебе вот это. – Он протянул ей пропавший нож, рукояткой-кастетом вперед. – Кажется, твой.

Она взяла кинжал, присмотрелась к следам крови. Прошептала:

– Плохо, – и сунула его обратно в ножны.

– Я понимаю твой порыв, – сказала Келл, – но убить Холланда – этим делу не поможешь. Он нам нужен.

– Как собаке пятая нога, – прошептала Лайла.

– Только он один знает Осарона.

– А откуда он его так хорошо знает? – сердито буркнула Лайла. – Потому что сговорился с ним.

– Знаю.

– Впустил эту тварь к себе в голову…

– Знаю.

– В свой мир, а потом и в твой…

– Знаю.

– Тогда почему же?..

– Потому что на его месте мог быть и я, – мрачно ответил Келл. – И чуть не оказался.

Перед ней снова возникли страшные картины: Келл лежит на полу возле сломанной рамы, из его рук течет густая красная кровь. Что сказал ему Осарон? Что предлагал? Что сделал?

Лайла невольно потянулась к Келлу и застыла на полпути. Она не знала, что сказать, как разгладить морщинку у него на лбу.

Она поправила сумку на плече. За окном уже встало солнце.

– Мне пора идти.

Келл кивнул, но, когда она отвернулась, схватил ее за руку. Прикосновение было легким, но пригвоздило ее к месту, как нож.

– В ту ночь на балконе, – спросил он, – почему ты меня поцеловала?

У Лайлы что-то сжалось в груди.

– Подумала, что это неплохая идея.

– И все? – нахмурился Келл. Хотел отпустить ее, но она не ушла. Их руки так и остались сплетенными.

Лайла коротко, еле слышно рассмеялась.

– Келл, чего ты хочешь? Чтобы я призналась тебе в любви? Я поцеловала тебя, потому что так захотела, и…

Его пальцы сжались крепче, он притянул ее к себе, и она, чтобы не упасть, оперлась на его грудь.

– А сейчас? – прошептал он. Его губы были совсем рядом, и она чувствовала, как колотится его сердце.

– Что? – лукаво улыбнулась она. – Я должна всегда быть первой? – Она потянулась к нему, но он ее опередил. И поцеловал. Они прижались друг к другу, сплелись – ноги к ногам, руки к рукам, грудь к груди… Ладони жадно ласкали кожу. Тело Лайлы пело, как камертон, откликаясь на зов.

Келл сжал ее крепче, словно боялся, что она исчезнет, но Лайла не собиралась никуда убегать. Она всегда с легкостью уходила от чего угодно, но сейчас не ушла бы ни за что. И это уже само по себе пугало ее – но она не останавливалась, и он тоже. На ее губах вспыхивали искры, легкие горели огнем, воздух взвихрился, как будто кто-то распахнул настежь двери и окна.

Ветер взъерошил волосы, и Келл – совсем рядом – рассмеялся.

Какой мягкий, чарующий звук, короткий, но такой чудесный.

А потом миг волшебства закончился – быстро, слишком быстро!

Ветер утих вдалеке, и Келл отстранился, хрипло переводя дыхание.

– Лучше? – еле слышно спросила она.

Он кивнул, потом соприкоснулся с ней лбами.

– Лучше. – И в тот же миг добавил: – Пойдем со мной.

– Куда? – спросила она. Он повел ее вверх по лестнице в спальню. В свою спальню. С высокого потолка на арнезийский манер свисал полог, расписанный ночными облаками. Горы подушек на диване, зеркало в золотой оправе, а на возвышении – кровать, устланная шелком.

Лайлу обдало жаром.

– По-моему, сейчас не время… – начала она, но он провел ее мимо всей этой роскоши к небольшой двери и втолкнул в каморку, полную книг и свечей, и еще каких-то мелочей. Почти все эти предметы были сильно потрепанными и явно хранились лишь как память о чем-то давнем. Здесь пахло не столько розами, сколько гладким деревом и старой бумагой. Келл повернул ее лицом к двери, и она увидела метки – полтора десятка рыже-бурых символов, нарисованных засохшей кровью, простых, но хорошо различимых.

Она чуть не забыла о его путевых метках.

– Вот этот. – Келл ткнул пальцем в круг, разделенный на четыре части. Лайла достала нож, царапнула палец и обвела линии кровью.

Когда всё было готово, Келл накрыл ее руку своей. Не уговаривал беречь себя. Не просил быть осторожнее. Лишь прикоснулся губами к ее волосам и сказал:

– Ас тасцен.

А потом исчез, а с ним и комната, и весь этот мир. Лайла снова кубарем полетела в темноту.

V

Алукард что есть мочи гнал коня к порту, прижимая к себе дрожащую Анису.

Сестра то приходила в себя, то опять проваливалась в забытье. Ее кожа была липкой и горячей. Во дворец, ясное дело, нельзя. Ее, зараженную, и на порог не пустят. Хоть она и борется. Хоть и не уступила, и не уступит. В этом Алукард не сомневался.

Надо отвезти ее домой.

– Оставайся со мной, – шептал он ей, приближаясь к кораблям у причала.

Течение Айла не остановилось. Река оставляла маслянистые полосы на портовых стенах, выплескивалась на берега. Магия клубилась над водой, как пар над кипятком.

Алукард спешился, взбежал с Анисой на палубу «Шпиля».

Он и сам не знал, радоваться или бояться, если найдет кого-нибудь на борту. В городе, кажется, остались только безумные, больные и павшие.

– Стросс! – окликнул он. – Ленос! – Никто не ответил, и Алукард понес сестренку в свою каюту.

– Вернись, – прошептала Аниса, когда ночное небо сменилось низким дощатым потолком.

– Я здесь, – сказал Алукард. Опустил ее на кровать, прижал к щекам холодный компресс.

– Вернись, – опять шепнула Аниса. Ее глаза приоткрылись, отыскали его. – Алук, – сказала она неожиданно ясным голосом.

– Я здесь, – повторил он, и она улыбнулась, провела пальцем по его лбу. Потом ее веки дрогнули и стали закрываться, и его пронзил внезапный, острый страх.

– Эй, Нис, – он сжал ей руку. – Помнишь, я тебе рассказывал сказку? – Девочку бил озноб. – О том, куда уходят тени по ночам?

Аниса свернулась клубочком лицом к нему, как обычно, когда он рассказывал ей сказки. Словно цветок к солнышку – говорила о ней мама. Их мать умерла много лет назад и забрала с собой почти весь свет. Только у Анисы осталась маленькая свечка. Только у Анисы были мамины глаза, мамино тепло.

Только Аниса напоминала Алукарду о днях, когда мир был добрее.

Он опустился на колени у ее постели, сжал ее ладошку в своих.

– Однажды одна девочка влюбилась в свою тень, – начал он тихим, мелодичным тоном, каким рассказывают сказки, хотя «Шпиль» яростно раскачивался, а мир за окном погружался в темноту. – Целыми днями они были неразлучны, а когда наступала ночь, девочка оставалась одна. Ей очень хотелось узнать, куда уходит тень. Она искала во всех шкафах, во всех больших кувшинах, везде, куда сама любила прятаться, но, как ни старалась, нигде не могла ее найти. А потом, чтобы легче было искать, девочка зажгла свечку, и – о чудо! Тень сразу оказалась рядом.

Аниса невнятно бормотала. По осунувшимся щекам струились слезы.

– Вот видишь, – Алукард крепче сжал ее пальцы. – Тень никуда не уходила. Наши тени нас не бросают. Поэтому, – его голос дрогнул, – ты никогда не будешь одинока. Никогда и нигде. Светит ли на небе солнце, или сияет полная луна, или мерцают лишь звезды… Будет у тебя в руке огонек или нет… Аниса! Аниса, не покидай меня, умоляю…

Хворь сжигала ее изнутри еще несколько часов. Она звала его то мамой, то папой, то Беррасом… А потом и совсем замолчала. Погрузилась в лихорадочный сон, опускалась все глубже и глубже, в бездну без сновидений… Тени не победили ее, но весенне-зеленый цвет собственной магии Анисы делался все бледнее и бледнее, мерцал, как догорающий костер, а Алукард ничего не мог сделать, только смотреть.

Он встал и подошел к буфету чего-нибудь налить. Каюта под ногами качнулась.

Алукард увидел свое отражение на багровой поверхности вина и нахмурился. Красноватое пятнышко – там, где Лайла коснулась его кровавым пальцем – исчезло. Может быть, его стерла Аниса лихорадочной рукой, а может, оно пропало в драке с Беррасом.

Странно. А он даже и не заметил.

Каюта накренилась сильнее, и Алукард понял: это не качка.

Это пришел он.

Нет, подумал Алукард, и в голову скользнул чужой голос.

«Впусти меня», – произнес он, и у Алукарда задрожали руки. Стакан выскользнул из пальцев и разбился.

«Впусти меня».

Он прижался к буфету, крепко зажмурился, обороняясь. Ползучие плети проклятия обвились вокруг него, проникли внутрь, просочились в кровь и кость.

«Впусти меня».

– Нет! – вслух зарычал он, хлопнул дверью своего разума и отбросил тьму назад. До этого мгновения голос был всего лишь шепотом, мягким и настойчивым, пульс магии бился тихо, но неотступно, как гость, стучащийся в дверь. А теперь он вломился, разбил скорлупу разума Алукарда, и вот уже каюта куда-то исчезла, и он снова в поместье Эмери, перед ним стоит отец, простирая пылающие руки. Первая же ленивая пощечина обожгла щеку огнем.

«Позор», – прорычал Ресон Эмери, жар его гнева, помноженный на гнев магии, отшвырнул Алукарда к стене.

– Отец…

«Ты выставил себя на посмешище. Опозорил свое имя. Свой дом. – Его рука ухватилась за серебряное перо, висящее на шее у Алукарда. Пламя лизало кожу. – Теперь этому конец!» – пророкотал он и сорвал символ Эмери с шеи сына. В его руках медальон расплавился, капли серебра упали на пол, как кровь. Когда Алукард поднял глаза, человек перед ним и был, и не был его отцом. Образ Ресона Эмери заколыхался, вместо него появился человек, с головы до пят состоявший из тьмы. Если тьма бывает твердой, черной и тусклой, как камень.

На очертаниях головы мерцала корона.

«Я могу быть милостив, – сказал темный король, – если попросишь».

Алукард выпрямился.

– Нет.

Комната резко качнулась, и он упал на колени в холодной камере, кандалы приковывали его к резной чугунной плите. Железная кочерга ворошила угли в костре. Алукард вдохнул, и дым обжег легкие. Человек достал из углей кочергу с раскаленным докрасна концом, и Алукард снова увидел каменные черты короля.

«Проси», – велел Осарон и опустил кочергу на цепи.

Алукард стиснул зубы и промолчал.

«Проси», – повторил Осарон, когда оковы нагрелись.

Раскаленные цепи прожигали плоть насквозь, и «Нет» Алукарда переросло в долгий мучительный вопль.

Он отпрянул, внезапно освободившись, и увидел, что снова стоит в зале, и перед ним нет ни короля, ни отца, только Аниса, босая и в ночной рубашке, держится за обожженное запястье там, где отцовские пальцы сомкнулись на руке, словно кандалы.

«Почему ты оставил меня здесь?» – спросила она.

И не успел Алукард ответить, как его снова втащили в камеру, и на сей раз кочергу держал его брат Беррас. Глядя, как горит кожа Алукарда, он улыбался.

«Ты не должен был возвращаться».

Пытка продолжалась, воспоминания терзали плоть, разум и душу.

– Хватит, – умолял он.

«Впусти меня», – сказал Осарон.

«Я дам тебе верность», – сказала сестра.

«Я дам тебе милосердие», – сказал отец.

«Я дам тебе справедливость», – сказал брат.

«Только впусти нас».

VI

– Ваше величество!

Город рушился.

– Ваше величество!

Тьма расползалась все шире.

– Максим!

Король поднял глаза. Перед ним стояла Айзра, она явно ждала ответа на вопрос, которого он не услышал. Максим в последний раз поглядел на карту Лондона. Вокруг черной реки струились тени. Как, скажите на милость, бороться с богом, или привидением, или кто оно там есть?

Максим рыкнул и решительно оттолкнулся от стола.

– Я не могу оставаться здесь, под защитой дворца, когда мое королевство гибнет.

Айзра преградила ему дорогу.

– Но и туда идти не можешь.

– Отойди.

– Что пользы будет для королевства, если ты погибнешь вместе с ним? С каких это пор солидарность приносит победу? – Мало кто мог говорить с Максимом Марешем столь откровенно, но Айзра была рядом с ним задолго до того, как он стал королем, много лет назад они сражались бок о бок на Кровавом берегу, когда Максим был генералом, а Айзра – его адъютантом, его товарищем, его тенью. – Ты рассуждаешь как солдат, а не как король!

Максим отвернулся, запустил пальцы в густые черные волосы.

Нет, он как раз рассуждает как король. Даже слишком. Король, которого расслабили долгие годы мира. Чьи битвы ныне разыгрываются в бальных залах и на трибунах стадионов, и оружие в них – не сталь, а слова и вино.

Как они дрались бы с Осароном там, на Кровавом берегу?

Как дрались бы, если бы он был врагом из плоти и крови?

Хитростью, вот как, подумал Максим.

Но между магией и человеком есть большая разница – человек допускает ошибки.

Максим покачал головой.

Этот монстр – живая магия, наделенная разумом, а разум можно перехитрить, подчинить, сломать, в конце концов. Даже у лучших бойцов есть изъяны, трещины в броне…

– Айзра, отойди.

– Ваше величество…

– Я не собираюсь идти прямо в туман, – сказал он. – Ты же меня хорошо знаешь. Если я паду, то паду сражаясь.

Айзра нахмурилась, но пропустила его.

Максим вышел из зала хранения карты, но не свернул в галерею, а прошел весь дворец насквозь и поднялся в королевские покои. Пересек комнату, даже не бросив взгляда на такую манящую кровать, на роскошный письменный стол с золотой инкрустацией, чашу с чистой водой и графины с вином. В глубине души он надеялся увидеть здесь Эмиру, но спальня была пуста.

Максим знал: стоит только позвать, и она придет, поможет облегчить бремя будущих шагов. Сделает все, что в ее силах – то ли будет вместе с ним работать над магией, то ли просто прижмет прохладные ладони к его лбу, проведет пальцами по волосам, как в молодости, споет песни, не уступающие чарам.

Эмира была как лед для пламени Максима, холодная вода, где он закалял свою сталь. Она придавала ему сил.

Но он не стал ее звать.

Максим в одиночку прошел к дальней стене королевских покоев, где среди складок тюля и шелка была спрятана дверь.

Поднес к полой древесине все десять пальцев и нащупал скрытый внутри металл. Провел ладонями по двери, почувствовал, как повернулись шестеренки, как лязгнули потайные стержни – одни входили в гнезда, другие высвобождались. Замок был непростой, Максим сам соорудил эту дверь, и только он один мог ее открыть.

Однажды он застукал за этим Рая, когда тот был еще мальчишкой.

Принц обожал разгадывать загадки. Любые – секреты людей, тайны дворца. И, должно быть, обнаружив запертую дверь, первым делом пошел и привел Келла – мальчишку с черным глазом, еще не привыкшего к бесхитростным проделкам брата. Максим наткнулся на них как раз в тот миг, когда Рай уговаривал Келла, а тот осторожно водил пальцами по дереву.

Звякнул металл. Еще мгновение – и дверь распахнется. Но за миг до этого Максим решительно пересек комнату и схватил мальчишку за руку. Дело было не в способностях. День ото дня Келл набирался сил, его магия расцветала, как весеннее дерево, но даже юный антари – он-то как раз больше всех – должен знать, что сила имеет свои границы.

Что правила для того и существуют, чтобы их соблюдать.

Максим выставил мальчишек вон. Рай дулся и бушевал, но Келл не произнес ни слова. Какие же они разные! Рай всегда был горяч и мгновенно вспыхивал, а Келл, наоборот, холоден и оттаивал медленно. Странное дело, подумал Максим, отпирая дверь, в чем-то Келл очень похож на королеву. В комнате, скрытой за дверью, не было ничего запретного. Просто это был его личный уголок, место, где он мог побыть один. А если ты король, то одиночество иногда бывает ценнее любых алмазов.

Вот и теперь Максим спустился по короткой лестнице к себе в кабинет. Здесь было прохладно и сухо, воздух пропитан запахом металла. На полках – всего несколько книг, зато сотни памятных вещиц. Не тех, что напоминают о жизни во дворце, а иных, личных. Золотая роза, которую Эмира носила на свадьбе, первая корона Рая, портрет Рая и Келла в дворцовом саду – все это хранилось в королевских покоях. А здесь его ждали следы других времен, другой жизни.

Обгоревшее знамя и пара шпаг, длинных и тонких, как стебли пшеницы.

Блестящий шлем, не золотой, а из вороненой стали, украшенный полосками рубинов.

Каменный наконечник стрелы, который Айзра извлекла из его бока в той последней битве на Кровавом берегу.

У стен, как часовые, стояли доспехи с масками без лиц. Здесь, в своем святилище, Максим сбросил элегантный ало-золотой плащ, расстегнул запонки в виде чаш, снял корону. Одну за другой стряхнул с себя все королевские регалии и снова стал тем, кем был прежде.

Ан тол варес – так его называли.

Стальной принц.

Слишком давно Максим Мареш не снимал эту мантию. Но одни задачи бывают для королей, а другие – для солдат, и теперь солдат Максим закатал рукава, взял нож и принялся за работу.

VII

Как многое может измениться за один-единственный день, думал Рай, в одиночестве стоя у окна, за которым всходило солнце. За один день. За несколько часов. Весь мир стал другим.

Два дня назад исчез Келл, и Рай вырезал на руке шесть букв, чтобы вернуть его домой. «Прости». Порезы на коже были еще свежи, при каждом движении слово отдавалось болью, но казалось, с тех пор прошло много-много лет.

А вчера его брат вернулся, и его арестовали, и принц добился, чтобы его освободили, но потом опять его потерял. А с ним и себя. И весь мир.

Очнулся – и увидел вот это.

«Мы слышим, мы слышим, мы слышим».

В темноте трудно разглядеть перемены. Но тусклый зимний рассвет открыл глазам чудовищные картины.

Всего несколько часов назад в Лондоне бурлила жизнь. Город радостно приветствовал героев Эссен Таш, над центральной ареной развевались знамена магов – претендентов на победу.

А теперь все три стадиона парили над почерневшей рекой, как раздувшиеся трупы, и тишину нарушал лишь размеренный колокольный звон над святилищем. Тела колыхались на волнах Айла, словно опавшие яблоки, и еще десятки и сотни мрачным частоколом стояли на коленях вдоль берегов. Остальные стаями рыскали по улицам города, выискивая тех, кто еще не поддался, не преклонил колена перед королем теней. Вот сколько всего изменилось всего за один день.

Сюда идет его брат.

Как странно. Он всегда мог понять, что Келл рядом, – обычная интуиция. Но в последнее время их с братом словно связывал канат, который действует наоборот – когда Келл приближается, канат не ослабевает, а лишь натягивается сильнее.

Вот и сейчас тяга усилилась.

Келл вошел, и эхо в груди Рай отозвалось еще громче.

Антари остановился в дверях.

– Хочешь побыть один?

– Я никогда не бываю один, – рассеянно произнес принц, а потом заставил себя улыбнуться: – Зато я жив. – Келл вздрогнул, и Рай понял, что у него на языке вертятся слова извинения. – Не надо, – перебил принц и снова перевел взгляд на город за окном. – Что произойдет, когда мы их усыпим?

– Мы заставим Осарона вступить с нами в бой. И победим.

– Как?

– У меня есть план.

Рай провел пальцами по стеклу. Туман с той стороны сгустился, превратился в руку, зашарил по окну, потом отпрянул и снова рассеялся.

– Вот так и умирает мир? – спросил Рай.

– Надеюсь, что нет.

– Лично мне надоело умирать, – сказал Рай с неожиданной легкостью. – Это занятие уже теряет свое очарование.

Келл скинул плащ и опустился в кресло.

– Тебе известно, что произошло?

– Я знаю только то, что рассказала мама, а значит – то, что ей рассказал ты.

– А хочешь узнать правду?

Рай заколебался:

– Да, если это поможет тебе рассказать ее.

Келл попытался улыбнуться, не сумел и покачал головой.

– Что именно ты помнишь?

Взгляд Рая метался над городом.

– Ничего, – ответил он, хотя, если честно, помнил и боль, и то, как она исчезла, помнил, как тьма сомкнулась над ним, словно безмолвные воды, и голос, старавшийся вытянуть его обратно.

«Не умирай… Ведь я проделал такой долгий путь».

– Ты видел Алукарда?

Келл пожал плечами.

– Наверное, он в галерее. – По голосу было ясно, что ему наплевать.

У Рая все сжалось в груди.

– Да, наверное.

Но Рай знал: его там нет. Он уже искал и в Парадном зале, и в вестибюле, и в бальных залах, и в библиотеке. Обошел весь дворец, повсюду высматривал знакомый серебристо-синий глянец, волосы с солнечным отливом, блеск сапфира. Видел сотни лиц, и знакомых, и неведомых, но Алукарда так и не нашел.

– Вернется, – рассеянно бросил Келл. – Куда он денется.

Вдруг послышался крик – не снаружи, а где-то во дворце. Внизу захлопали двери, вескийский акцент схлестнулся с арнезийским.

– Санкт, – выругался Келл и вскочил на ноги. – Они там и без всякой тьмы друг друга поубивают!

Он выскочил, даже не оглянувшись, и Рай остался один. Он долго стоял, слушая шепот теней за стеклом, потом схватил плащ Келла и выскользнул в ближайшую потайную дверь.

* * *

Город – его город – был полон теней.

Рай плотнее запахнул на плечах плащ Келла, обмотал нос и рот шарфом, как будто намеревался ступить в огонь. Но разве может полоска ткани отгородить человека от магии? Он затаил дыхание и ринулся в море тумана, но тени, едва коснувшись его, отпрянули и так и остались – в отдалении на несколько футов.

Он огляделся, словно пловец, который думал, что утонет, но вдруг обнаружил, что вода ему всего лишь по колено.

Потом Рай отбросил все мысли и пустился бежать.

Вокруг него кипел хаос. В воздухе перепутались звуки, страхи, дым. Люди тащили своих соседей к черной глади реки. Одни спотыкались и падали под ударом невидимого врага, другие запирали двери на засов и сооружали магическую защиту из воды, земли, песка, крови.

А Рай двигался среди них, как призрак. Невидимый. Неощутимый. Никто не шел за ним по пятам. Ничьи руки не волокли его к реке. Безумные толпы не заманивали его в тень.

Ядовитый туман расступался перед принцем, как вода обтекает камень.

Может быть, защитой ему служит жизнь Келла? Или отсутствие своей собственной? Потому что в нем не осталось ничего, что заинтересовало бы тьму?

– Идите домой, – говорил он людям, охваченным лихорадкой, но они его не слышали.

– Прочь с дороги! – кричал он павшим, но они его не слушали.

Вокруг бурлило безумие. Рай усилием воли отбросил все мысли о гибнущем городе и вернулся к своей основной цели: поискам капитана «Ночного шпиля».

Алукард мог пойти только в два места: в свое родовое имение или на свой корабль.

Логика говорила, что сначала надо заглянуть в дом, но интуиция потянула Рая в противоположную сторону, к порту.

Он нашел капитана на полу каюты.

Стул у камина был опрокинут, на столе не осталось ни одного стакана, их осколки блестели на ковре и дощатом полу. Алукард – решительный, сильный, красивый Алукард – лежал на полу, свернувшись клубочком, и трясся в лихорадке. Его теплые каштановые волосы прилипли к щекам. Он обхватил руками голову и, хрипло, прерывисто дыша, разговаривал с призраками.

– Хватит… не надо… – Его голос – всегда такой ровный и чистый, звенящий от смеха – дрожал. – Оставь…

Рай опустился рядом с ним и тронул за плечо.

– Алук!

Алукард распахнул глаза, и Рай отпрянул: в них клубились тени. Не равномерная чернота, как во взгляде Келла, а грозные вихри тьмы. Они корчились, извивались по-змеиному, и среди сгустков черного тумана то вспыхивали, то исчезали синие как шторм блики.

– Хватит… – вдруг прохрипел капитан. Он попытался встать на трясущиеся ноги, но не удержался и рухнул.

Рай беспомощно застыл над ним, не зная, то ли помочь ему подняться, то ли удерживать на полу. Алукард встретился с ним глазами, но смотрел сквозь него, непонятно куда. Он был не здесь.

– Умоляю, – воззвал к призракам капитан. – Не прогоняй меня.

– Не стану, – ответил Рай. Кого видит Алукард? Что он видит? Как его освободить? Вены на руках капитана набухли, как веревки.

– Он меня никогда не простит.

– Кто? – спросил Рай, и Алукард нахмурился, как будто пытался что-то разглядеть сквозь туман, сквозь лихорадку.

– Рай… – Болезнь усилила хватку, тени в глазах запестрели черточками света, похожими на молнии. Капитан подавил вскрик.

Рай провел пальцами по волосам Алукарда, коснулся щек.

– Борись, – приказал он. – Что бы тебя ни терзало, бейся с ним.

Алукард скорчился, сильно дрожа.

– Не могу…

– Смотри на меня.

– Рай… – всхлипнул капитан.

– Я здесь. – Рай Мареш опустился на усеянный битым стеклом пол, растянулся лицом к лицу с Алукардом. – Я здесь.

И тогда вспомнил. Словно во сне, вспомнил руки Алукарда на своих плечах, его голос, пробивающийся сквозь боль, сквозь тьму.

«Теперь я здесь, – говорил он, – поэтому не умирай».

– Теперь я здесь, – повторил Рай и стиснул пальцы Алукарда. – И не отпущу тебя, даже не думай.

Из горла Алукарда опять вырвался крик, руки ослабели. Черные линии на коже замерцали. Сначала красным, потом белым. Горели. Он выгорал изнутри. Это было очень больно – больно смотреть, больно чувствовать себя таким беспомощным.

Но Рай сдержал обещание.

Не отпустил.

VIII

Келл мчался по западному холлу на шум разгорающейся драки.

Рано или поздно настроение во дворце должно было измениться. Ясно, что маги откажутся сидеть сложа руки и смотреть, как гибнет город. Кто-нибудь непременно возьмется за дело.

Он распахнул двери и увидел перед западным входом Гастру. Тот стоял, сжимая обеими руками короткий меч, словно котенок перед стаей волков.

Брост, Лозен и Сар.

Трое турнирных магов – два арнезийца и одна вескийка. Соперники, объединившиеся против общего врага. От Броста и Сар Келл ничего другого и не ожидал – норов у каждого был под стать размерам. Но Лозен, протеже Кисмайры, был тонок и строен, и славился не только расцветающим талантом, но и красотой. В черных волосах позвякивали золотые кольца, и выглядел он как ива между двух дубов. Но под черными глазами темнели синяки, лицо было серым от горя и усталости.

– Прочь с дороги! – рявкнул Брост.

Гастра остался неколебим:

– Я вас не выпущу.

– По чьему приказу? – хрипло осведомился Лозен.

– Королевской стражи. Городской гвардии. Короля.

– Что тут происходит? – Келл шагнул к ним.

– Не лезь не в свое дело, антари, – буркнула Сар, не оборачиваясь. Она была даже выше Броста, ее вескийская фигура заполняла весь зал, к спине была пристегнута пара топоров. В самом первом раунде она уступила Лайле и провела весь остаток турнира, заливая горе вином, но сейчас в ее глазах пылал огонь.

Келл встал у них за спиной, надеясь, что инстинкты заставят бойцов обернуться. Так оно и вышло, и сквозь частокол их рук и ног он увидел, как Гастра тяжело привалился к двери.

Первым Келл обратился к Лозену:

– Этим Кисмайру не вернешь.

Юный волшебник оскорбленно вспыхнул. На лбу выступил пот.

– Ты видел, что с ней сделал этот монстр? – воскликнул он, слегка пошатываясь. – Я должен…

– Ничего ты не должен, – перебил его Келл.

– Но Кисмайра бы…

– Кисмайра попыталась сразиться и проиграла, – хмуро напомнил Келл.

– Можешь сколько угодно прятаться во дворце, – прорычал Брост, – но там наши друзья! Наши семьи!

– Вы своей бравадой им не поможете.

– Вескийцы не привыкли сидеть сложа руки и ждать смерти! – прогудела Сар.

– Правильно, – сказал Келл. – Вы гордо идете прямо ей навстречу.

Она оскалилась.

– Мы не станем трусливо прятаться тут, во дворце!

– Только тут, во дворце, у вас есть шанс остаться в живых.

Воздух вокруг кулаков Броста начал раскаляться.

– Ты нас не удержишь!

– Поверьте, – сказал Келл. – На свете есть много людей, которых я предпочел бы спасти вместо вас. Но волей судьбы именно вам повезло оказаться во дворце, когда пало проклятие.

– А теперь мы нужны нашему городу! – рычал Брост. – Мы – лучшее, что у него осталось!

Келл согнул руку, прижав ладонь к металлическому острию, спрятанному под манжетой. На коже выступила капелька крови.

– Вы – цирковые пони, – бросил он. – Ваше дело – бегать по кругу, и если вы думаете, что способны к боевой магии, то горько ошибаетесь.

– Как ты смеешь… – начал Брост.

– Мастер Келл может свалить вас одной каплей крови, – заявил Гастра у них из-за спин.

Келл с удивлением уставился на юношу.

– Мы слышали, у королевского антари нет зубов, – перебила Сар.

– Мы не хотим тебя ушибить, маленький принц, – усмехнулся Брост.

– Но придется, – закончил Лозен.

– Гастра, – ровным голосом велел Келл, – уйди.

Юноша заколебался. Бросить Келла или ослушаться его? Но в конце концов подчинился. Маги проводили его глазами, и в этот миг Келл нанес первый удар.

В мгновение ока он очутился у них за спинами и прижал руку к наружной двери.

– Ас старо, – сказал он. Замки закрылись, туго щелкнув, по дереву разбежались свежие стальные засовы.

– А теперь, – Келл протянул окровавленную руку ладонью вверх, словно для рукопожатия, – идите в галерею.

Глаза Лозена широко распахнулись, но Брост не мог угомониться, а Сар жаждала битвы. Ни один из них не сдвинулся с места, и Келл вздохнул:

– Имейте в виду, я вас предупреждал.

* * *

Все закончилось в считанные мгновения.

Миг – и Брост сидит на полу, прижимая руки к лицу, Лозен привалился к стене, потирая ушибленные ребра, а Сар лежит без чувств, и концы ее светлых кос обгорели дочерна.

Зал пострадал не слишком сильно – Келл постарался направить основную мощь удара на троих непокорных магов.

Внутренние двери распахнулись, на шум сбежались люди – и маги, и дворяне. Всем хотелось посмотреть, что происходит в вестибюле. Трое волшебников лежат на полу, над ними стоит победитель Келл. Картина маслом. Как он и хотел. Побежали шепотки, и Келл почувствовал на себе всю тяжесть их взглядов и слов.

– Сдаетесь? – спросил он у распростертых фигур, не зная в точности, к кому обращается.

Брост тяжело поднялся на ноги, держась за разбитый нос. Горстка фароанцев следила за этим не без удовольствия.

Пара вескийцев подошла помочь Сар. Арнезийцы большей частью переминались позади. От их толпы отделился Джиннар, повелитель ветра с серебристыми волосами. Он подошел к Лозену и помог убитому горем юноше встать.

– Перестань, – молвил он; Келл никогда не слышал у него такого тихого и мягкого голоса. По щекам Лозена безмолвно струились слезы, и Келл понимал: дело тут не в ушибленных ребрах и не в уязвленной гордости.

– Я не успел спасти ее на крыше, – шептал он. – Не успел…

Келл склонился, чтобы вытереть с пола капельку крови, пока она не засохла, и услышал тяжелые шаги короля. Толпа раздалась. Следом за королем шел Гастра.

– Мастер Келл, – прогудел Максим, окинув взглядом сцену. – Буду очень признателен, если вы не разнесете дворец вдребезги. – Но Келл почувствовал в королевских словах одобрение. Лучше сразу показать силу, чем терпеливо демонстрировать слабость.

– Прошу прощения, ваше величество, – склонил голову Келл.

Король повернулся спиной, и вопрос был закрыт. Мятеж подавлен.

В мгновение ока хаос сменился порядком.

Келл не хуже Максима понимал, как важно это именно сейчас, когда город цепляется за последние клочки власти, последние капли силы. Как только вывели и вынесли всех магов и вестибюль опустел, он рухнул в еще дымящееся кресло. Он потушил огонь, поднял глаза и увидел своего бывшего стражника – тот еще стоял рядом, широко раскрыв глаза.

– Не надо меня благодарить, – устало отмахнулся Келл.

– Дело не в этом, – сказал Гастра. – То есть, конечно, я вам, сэр, благодарен, но…

У Келла засосало под ложечкой.

– Что случилось?

– Королева спрашивает о принце.

– Насколько мне известно, это не я, – сказал Келл.

Гастра потупился, поглядел в стену, на потолок, потом набрался храбрости и снова посмотрел на Келла.

– Знаю, сэр, – ответил он. – Но я никак не могу его найти.

Келл давно предчувствовал удар, однако он все равно оказался болезненным.

– Ты обыскал дворец?

– Сверху донизу, сэр.

– Кто-нибудь еще исчез?

Гастра снова поколебался и потом ответил:

– Капитан Эмери.

Келл вполголоса выругался.

«Ты не видел Алукарда?» – спросил Рай, глядя в окно. Узнает ли Келл, если принц заразится? Почувствует ли темную магию в его крови?

– Давно? – спросил Келл, направляясь к покоям принца.

– Не уверен, – ответил Гастра. – С час или немного больше.

– Санкт!

Келл ворвался в покои Рая, схватил со стола золотую фибулу принца и ткнул себя в палец – сильнее, чем было надо. Он надеялся, что Рай, где бы тот ни был, почувствует укол и поймет, что Келл идет за ним.

– Рассказать королю? – спросил Гастра.

– Ты пришел ко мне, – сказал Келл, – потому что сам понимаешь: не надо.

Он опустился на колени, очертил кровью круг и прижал золотую фибулу ладонью к полу.

– Стереги дверь, – приказал он и обратился к рисунку на полу, к скрытой в нем магии: – Ас тасцен Рай.

Дворец растаял, его сменило мгновение тьмы, а затем – комната. Пол под ногами мягко покачивался, и, еще даже не разглядев дощатые стены и круглый иллюминатор, Келл поднял, что он на корабле.

Эти двое лежали на полу, прижавшись друг к другу лбами и переплетя пальцы. Глаза Алукарда была закрыты, но Рай напряженно всматривался в лицо капитана.

В груди у Келла вспыхнул гнев.

– Извините, что помешал, – рявкнул он, – но, по-моему, сейчас не время заниматься лю…

Рай взглядом велел Келлу замолчать. Его янтарные глаза налились кровью, и только сейчас Келл заметил, как бледен капитан, как неподвижен.

На миг ему показалось, что Алукард Эмери мертв.

Потом глаза капитана медленно приоткрылись. Под ними темнели синяки, придавая ему изможденный, болезненный вид. И что-то случилось с кожей. В полумраке каюты были заметны тонкие линии из серебра – не блестящие, как расплавленный металл, а тусклые, как шрамы. Они тянулись по рукам и шее, скатывались по щекам, как слезы, белели на висках. Нити света поблескивали на теле там, где раньше синели вены.

Но в глазах не было проклятия.

Алукард Эмери столкнулся с магией Осарона и остался жив.

И, когда он заговорил, стало ясно: капитан остался таким же невыносимым.

– Мог бы и постучаться, – сказал он, но его голос звучал слабо и хрипло. Келл заметил потемневшее лицо Рая – не от чар, а просто от страха. Что здесь произошло? Насколько близко капитан подошел к смерти?

– Нам нужно идти, – сказал Келл. – Эмери может встать или… – Он внезапно умолк. Глаза, привыкшие к полумраку каюты, что-то увидели.

Фигура, лежавшая на капитанской койке, встала. Черные волосы падали на лицо, будто спросонья, но больше всего напугали Келла ее глаза. В них не темнело проклятие.

В них вообще ничего не было. Они были пусты.

– Аниса! – Алукард попытался встать. Это имя было Келлу знакомо. Оно встречалось в свитках, которые он читал вместе с Раем в королевской библиотеке Марешей.

Аниса Эмери, двенадцатая в очереди к трону, третий ребенок Ресона, младшая сестра Алукарда.

– Не подходи, – велел Келл, преграждая капитану дорогу, а сам не спускал глаз с девочки.

Келл и раньше сталкивался со смертью, видел миг, когда человек перестает быть человеком и становится просто телом, видел, как гаснет пламя жизни, оставляя только оболочку. Это ощущаешь не только глазами, но и душой. Чувство утраты.

Глядя на Анису Эмери, Келл чувствовал, что перед ним труп. И это было ужасно.

Потому что трупы не встают.

А она встала.

Девочка свесила ноги с кровати, и когда она коснулась дощатого пола, он стал каменеть. Древесина теряла цвет, иссыхала, таяла. Сердце бедняжки пылало в груди, как уголек.

Она попыталась заговорить, но с губ не слетело ни звука человеческой речи, лишь потрескивание углей. Огонь в груди продолжал полыхать.

Келл понял – этой девочки уже нет.

– Нис! – Старший брат снова шагнул к ней. – Ты меня слышишь?

Келл схватил капитана за руку и оттащил. Там, где пальцы девочки коснулись рукава Алукарда, ткань стала серой.

Келл толкнул Алукарда в руки Рая и обернулся к Анисе. Протянул руку, чтобы силой воли удерживать ее на расстоянии, а когда не помогло – он ведь сражался не с ней, а с волей чудовища, призрака, самозваного бога – то призвал на помощь весь корабль. Доски оторвались от стен каюты и преградили ей путь. Мало-помалу между ними росла стена, и вдруг Келл понял, что борется с еще одной волей – с волей Алукарда.

– Перестань! – кричал капитан, вырываюсь из хватки Рая. – Мы без нее не уйдем, я ее не брошу! Больше не брошу…

Келл повернулся и ударил Алукарда Эмери под дых.

Капитан согнулся пополам, а Келл опустился на колени, начертил на полу каюты еще один круг.

– Рай, пора! – сказал он и, как только рука принца легла ему на плечо, произнес слова. Горящая девочка исчезла, каюта растаяла, и они снова очутились в комнате Рая, на мозаичном полу.

При виде их Гастра с облегчением вздохнул, но Алукард уже пытался подняться на ноги. Рай удерживал его, без конца повторяя:

– Соласе, соласе, соласе.

«Мне так жаль, так жаль, так жаль».

Алукард схватил Келла за грудки. В его глазах горело отчаяние.

– Верни меня обратно.

Келл покачал головой:

– На корабле никого не осталось.

– Моя сестра…

Он крепче стиснул плечо Алукарда.

– Слышишь меня? Там никого не осталось!

До Алукарда наконец-то дошло, и силы покинули его. Он рухнул на кушетку, дрожа всем телом.

– Келл… – начал Рай.

Тот накинулся на брата:

– А ты! Ведешь себя, как последний болван! После всего, что мы пережили, ты просто взял и вышел на улицу! Тебя могли убить! Ты мог заразиться… Чудо, что ты еще жив!

– Нет, – медленно ответил Рай. – Думаю, не чудо.

И не успел Келл остановить его, как принц подошел к балкону и откинул щеколду. Гастра кинулся за ним, но не успел. Рай распахнул дверь и вышел в туман. Келл кинулся за ним и увидел: тени потянулись к нему, но, едва коснувшись, отпрянули.

Рай протянул руку к одной из них, но она увернулась от его пальцев.

Келл сделал то же самое, и щупальца магии Осарона снова отступили.

– Моя жизнь – это твоя жизнь, – задумчиво произнес Рай. – А твоя – это моя. – Он поднял глаза. – Вот в чем дело.

Послышались шаги, рядом с ними появился Алукард. Келл и Рай дружно обернулись, чтобы не пустить его на балкон, но тени отстранились и от него тоже.

– Наверное, ты к ним невосприимчив, – предположил Рай.

Алукард поглядел на руки, увидел серебристые шрамы на месте вен.

– Ну надо же! Для этого пришлось пожертвовать всего-навсего частью красоты!

Рай выдавил призрачную улыбку:

– Мне нравится серебро.

– Да ну? – приподнял бровь Алукард. – Может быть, я положу начало новой моде!

Келл тяжело вздохнул:

– Если вы закончили, нужно пойти доложить королю.

IX

Иногда Лайла спрашивала себя, как она докатилась до такой жизни.

Какие именно шаги – правильные или нет – привели ее к этому. Всего год назад она была уличной воровкой в другом Лондоне. Месяц назад была пиратом, ходила по морю. Неделю назад была волшебницей и выступала на турнире Эссен Таш.

А теперь вот кем она стала. Антари. Одна, но в то же время не одинока. Побитая, но не потерявшаяся. Вокруг нее сплелось слишком много жизней. Слишком много людей, о которых нужно заботиться, и она опять она не знала, что делать – то ли бежать, то ли остаться. Но выбор подождет, потому что этот город умирал, и она хотела его спасти. А может, это как раз и значит, что выбор она уже сделала. На этот раз.

Лайла окинула взглядом келью святилища. Здесь не было ничего, лишь койка и символы на полу. Лайла уже бывала тут, и в тот раз на ее плечах лежал израненный принц. В тот раз святилище показалось ей холодным и заброшенным, но сейчас тут стало еще холоднее. В коридоре, некогда тихом, стояло мертвое безмолвие, и в неподвижном воздухе струилось лишь ее дыхание. Вдоль стен неярким светом горели факелы. Пламя было таким ровным, что она сразу поняла – зачарованное. Откуда-то проник сквозняк, довольно сильный, он взметнул на ней плащ, но пламя факелов даже не шевельнулось. Жрецы ушли – одни нашли убежище во дворце и возводили там защитные чары, другие рассеялись по городу, затерялись в тумане. Странно, подумала она. Почему они не могут противостоять отраве? Видимо, быть слишком близко к магии – это не всегда хорошо. Если магия принимает облик не только бога, но и дьявола.

Тишина в святилище казалась неестественной. Лайла провела много лет, скользя сквозь толпу, выкраивая себе кусочек покоя в страшной тесноте. А теперь она шла по залам, рассчитанным на десятки, на сотни человек, своего рода церковь, вдруг лишившуюся прихожан, и без мягкого тепла их общей магии здесь было холодно и пусто.

Лишь тишина, сквозь которую снаружи доносился голос – или голоса? – который звал: «Выйди, выйди ко мне. Или впусти меня».

Лайла испуганно вздрогнула и, поднимаясь по лестнице, вполголоса запела:

– Как нам узнать, когда явится Сарус…

Наверху был парадный зал – высокие своды и стройные колонны вырезаны из одного и того же крапчатого камня. Между колонн стояли огромные деревянные чаши из белого дерева, до краев наполненные водой, цветами или мелким песком. Лайла, проходя мимо, провела пальцами по воде, будто прося благословения – инстинктивный жест из детства, глубоко спрятанное воспоминание о другом мире.

В огромном зале ее шаги отдавались гулким эхом. Она вздрогнула и вернулась к привычной воровской походке, беззвучной даже на камнях. Озираясь, настороженно пересекла зал, и…

Бах! Громыхнуло, будто камнем по дереву. Потом еще и еще раз.

Кто-то стучался в дверь святилища.

Лайла остановилась. Что делать?

– Алос мас эн! – послышался крик. «Впусти меня». Сквозь тяжелую дверь было неясно, мужчина это или женщина, но в любом случае посетитель попался шумный. Она видела бурлящие толпы на улицах, видела людей с пустыми глазами, которые стаями накидывались на тех, кто еще не сдался, и растерзывали в клочья.

Не хватало только, чтобы они проникли сюда.

– Черт бы вас побрал, – прорычала она и бросилась к дверям.

Они были заперты. Она сжала в зубах нож и всем своим весом налегла на засов. Двери святилища приоткрылись, и внутрь ввалился человек. Он рухнул на колени на каменный пол и вполголоса забормотал:

– Ренса тав, ренса тав.

Лайла с силой захлопнула дверь и взяла нож обратно в руку. Обернулась, готовая к драке, но он так и стоял на коленях, склонив голову, и бормотал извинения, глядя в пол.

– Напрасно я пришел.

– Может быть, – не стала спорить Лайла. – Но раз уж пришел, оставайся.

Услышав ее голос, незваный гость вскинул голову. Капюшон свалился, открыв узкое лицо с огромными глазами, не тронутыми безумием.

Ее нож скользнул в ножны.

– Ленос?

На нее изумленно уставился второй помощник со «Шпиля».

– Бард?

Лайла думала, что Ленос в ужасе отшатнется – он всегда обращался с ней, как с открытым огнем, который может опалить, если подойдешь слишком близко. Но сейчас у него на лице застыла маска ужаса. Ужаса пополам с благодарностью. Он облегченно вздохнул и даже не отпрянул, когда она поставила его на ноги, хоть и смотрел на ее руки с осторожностью.

– Тас ира… – пробормотал он.

«Твой глаз».

– Ночь выдалась долгая… – вздохнула Лайла, посмотрела на свет, лившийся из окна, и поправилась: – Точнее, день. А как ты узнал, что я здесь?

– А я и не знал, – ответил он, нервно подергивая головой. – Зазвонили колокола, и я подумал, может, кто-нибудь из жрецов…

– Прости, что разочаровала.

– Что с капитаном?

Лайла промедлила с ответом. Она не видела Алукарда с тех пор, как начертила кровью метку ему на лбу… Но прежде, чем она успела хоть что-то сказать, в дверь снова застучали. Лайла и Ленос вздрогнули.

– Впустите меня, – послышался новый голос.

– Ты был один? – шепотом спросила Лайла.

Ленос кивнул.

– Впустите меня, – канючил голос, на удивление ровный.

Лайла и Ленос отступили на шаг. Дверь была прочная, засов надежный, и святилище наверняка заговорено против темной магии. Но она не знала, долго ли все это продержится без жрецов.

– Пойдем, – сказала Лайла. Память у нее была хорошая, как у всякой воровки, и перед глазами во всех подробностях разворачивалась карта Тирена: коридоры, кельи, кабинет. Ленос шел за ней по пятам, шевеля губами – беззвучно шептал что-то вроде молитвы.

На корабле он всегда был известен как верующий, читал молитвы при первых признаках плохой погоды, в начале и в конце каждого путешествия. Она понятия не имела, кому или чему он молится. Остальная команда относилась к нему снисходительно, но никто не придавал его странностям большого значения. Лайла полагала, что магия для здешних жителей – все равно что Бог для христиан, а она-то в Бога никогда не верила. Если он и есть, то вряд ли у него найдется время протягивать руку помощи каждому кораблю. Глупая мысль.

И все-таки…

– Ленос, – медленно произнесла она. – Почему ты цел и невредим?

Он оглядел себя, как будто не был в этом полностью уверен. Потом достал из-под рубашки талисман. При виде него Лайла онемела: символ на передней грани сильно выцвел, но в нем угадывались те же округлые края, что и в печати на черном камне, и при взгляде на этот знак в ней возникло знакомое ощущение тепла и холода. В самой середине талисмана, в бусинке из стекла, алела капля крови.

– Это мне досталось от бабушки, – пояснил он. – Она была…

– Антари, – закончила за него Лайла.

Он кивнул.

– Магия не передается по наследству, – сказал он, – поэтому мне от ее силы никогда не было никакой выгоды. – Он посмотрел на амулет. – До этих пор. – Стук продолжался, но сюда доносился уже не так громко. – Эта подвеска должна была достаться моему старшему брату Танику, но он не захотел ее брать, сказал, это никчемная безделушка. Вот она и перешла ко мне.

– Наверное, боги магии почему-то предпочли тебя, – сказала Лайла.

– Наверное, – подтвердил Ленос скорее себе самому.

Лайла свернула во второй коридор налево и очутилась у дверей библиотеки. Они были закрыты.

– Да, – произнесла Лайла. – Ты либо счастливчик, либо блаженный. Выбирай.

– А что бы выбрала ты? – криво улыбнулся Ленос.

Лайла приложила ухо к дереву, прислушалась. Никаких признаков жизни.

– Я? – Она толкнула дверь. – Я бы выбрала быть умной.

За дверью открылись длинные ряды столов. На них лежали еще раскрытые книги, их страницы шелестели на сквозняке.

В глубине библиотеки, за последним рядом полок, она нашла кабинет Тирена. На столе громоздилась высокая груда свитков. Вдоль стен стояли чернильницы и книги. Один из шкафов был открыт, и все полки в нем были полны стеклянными банками.

– Следи за дверью, – велела она и пробежала пальцами по длинным рядам настоек и трав. Прищурившись, вгляделась в названия: этикетки были написаны арнезийской скорописью, которую она еще не умела читать. Понюхала одну из склянок – кажется, пахнет маслом. Зажала горлышко пальцем и опрокинула.

– Тигр, о тигр, светло горящий… – запела она про себя, призывая силу, скрытую в венах, обнажая ее, как стальной клинок. Щелкнула пальцами – и в руке вспыхнул язычок пламени. В его трепещущем свете Лайла вчиталась в список заказанных вещей и принялась за дело.

* * *

– Кажется, готово. – Она закинула за плечо брезентовый мешок. Из него, грозя рассыпаться, торчали свитки, внутри позвякивали флаконы, бутылочки с кровью и чернилами, травы, песок и другие вещи, названия которых ей ничего не говорили. В добавление к списку Тирена она прихватила склянку с надписью «сладкий сон» и крошечную ампулу с пометкой «чай ясновидца», но оставила еще много интересного, удивляясь собственной скромности.

Ленос стоял у двери, прижав ладонь к дереву, и она не знала, то ли ему нужна поддержка, то ли он просто прислушивается, как моряки к приближающемуся шторму – не на слух, а ощупью.

– Кто-то еще стучит, – тихо сказал он. – И теперь их, кажется, стало больше.

А это значит, что они не могут выйти той же дорогой, какой пришли, иначе быть беде. Лайла вышла в зал, оглядела бесчисленные коридоры, вызвала в памяти карту, жалея, что не дала себе труд изучить ее подробнее. Она щелкнула пальцами. На ладони ожил огонек. Лайла затаила дыхание. Огонек успокоился, потом слегка затрепетал. Лайла выбрала путь вслед за сквозняком, Ленос шагал за ней по пятам.

У них за спиной громыхнуло – что-то свалилось с высокой полки.

Лайла обернулась, пламя вспыхнуло ярче и осветило разбившийся каменный шар на полу.

Лайла сжалась, готовая к драке, но удар так и не обрушился. Лишь блеснули в темноте знакомые аметистовые глаза.

– Эса?

К ней, ощетинившись, кралась кошка Алукарда. Лайла шагнула к ней, но та испуганно отскочила и метнулась к ближайшей открытой двери. Лайла вполголоса чертыхнулась. Подумала, не оставить ли ее здесь – Лайла терпеть не могла эту тварь и не сомневалась, что чувство было взаимным, но потом решила: может, она знает, как отсюда выбраться.

Лайла и Ленос вышли вслед за кошкой через одну дверь, потом через другую. В комнатах, через которые они шли, стоял лютый холод. За третьей дверью обнаружилась галерея, наполненная утренним воздухом.

Ряд из десяти арок вел в сад – не ухоженный, как все остальное святилище, а дикий. Хаотично сплетенные деревья все были разные – одни зимние, мертвые, другие по-летнему зеленые. Это напомнило Лайле дворцовый садик, где накануне она нашла Рая, только здесь не было порядка. Благоухали цветы, над тропинкой сплетались лозы, а за садом…

А за садом не было ничего.

Ни арок. Ни дверей. Галерея выходила к реке, и где-то там, за буйной зеленью, сад просто обрывался, теряясь среди теней.

– Эса! – окликнула Лайла, но кошка метнулась в кусты и была такова. Лайла вздрогнула от холода и шагнула назад, но заметила в глазах у Леноса вопрос. Вся команда знала, как много значит для Алукарда эта треклятая кошка. Однажды он в шутку сказал, что она – талисман, внутри которого он прячет свое сердце, но потом признался, что Эса – подарок младшей сестренки, которую он горячо любит. Наверное, и то и другое было отчасти правдой.

Лала чертыхнулась и сунула Леносу мешок.

– Жди здесь.

Подняла воротник и выскочила в сад. Переступала через дикий плющ, подныривала под низкие ветки. Этот сад был олицетворением хаоса в мире природы: Лайла вытащила самый острый нож и обрубила особенно наглую лозу, чуть ли не наяву услышав при этом, как Тирен отчитывает ее за дерзкое вмешательство.

– Эса, ко мне! – звала она. На полпути через сад Лайла поняла, что уже не видит тропинку перед собой. И позади тоже. Можно подумать, она покинула Лондон и оказалась в мире, где нет ничего, кроме тумана.

– Кис-кис, сюда! – бормотала Лайла, приближаясь к дальнему краю сада, – а то я тебя, чертова тварь, своими руками… – И вдруг замолчала. Сад внезапно обрывался, корни свешивались вниз, к плите из беловатого камня. А на дальнем конце плиты, как она и думала, не было ни стены, ни преграды. Только отвесный обрыв, уходящий в слизистую черноту Айла.

– Ты слышала?

Лайла обернулась и увидела девочку ростом всего ей по пояс. Она преграждала Лайле дорогу обратно в сад. Девочка была из послушниц, в белом платьице жрицы-ученицы, темные волосы аккуратно заплетены в косичку. А в глазах клубилась магия Осарона, и пальцы Лайлы крепче сжали нож. Она не хотела убивать эту девочку. Может быть, внутри у нее еще сохранилось что-то живое, рвется наружу. Но, если надо, рука Лайлы не дрогнет.

Малышка запрокинула голову, глядя в белесое небо. На кончиках пальцев темнели синяки, по щекам протянулись черные складки.

– Король зовет.

– Неужели? – спросила Лайла, украдкой делая шаг в сторону сада.

Вокруг сгущался туман, дюйм за дюймом поглощая мир. Внезапно повалил снег. Снежинка опустилась ей на щеку, и…

Лайла вздрогнула: кожу царапнуло крошечное ледяное лезвие.

– Это еще что?

Девочка хихикнула. Лайла вытерла щеку рукавом, вокруг сыпались снежинки, острые, как ножи. Не успела Лайла подумать об огне, как он уже вспыхнул у нее в руках, и тепло окутало ее, как щит. Льдинки таяли, не успев коснуться кожи.

– Хороший фокус, – пробормотала она, глядя вверх.

Но послушница уже исчезла.

А через мгновение крошечная ледяная рука схватила Лайлу за запястье.

– Ага, попалась! – закричала девочка. В ее голосе еще звенел смех. А тени стекали с ее пальцев, но, не коснувшись Лайлы, отскакивали прочь. Лицо девочки вытянулось.

– Так ты одна из них! – закричала она с отвращением. Но не выпустила Лайлу, лишь крепче сжала пальцы. Девочка была сильная, нечеловечески сильная. Черные вены под кожей выступали, как веревки. Она тащила Лайлу из сада, туда, где заканчивалось святилище и обрывалась мраморная плита. Далеко внизу виднелась гладкой черная лента реки.

– Отпусти! – потребовала Лайла.

Девочка не послушалась.

– Он недоволен тобой, Дилайла Бард.

– Пусти!

Сапоги скользили по гладкому камню. До края плиты всего четыре шага. Три.

– Он слышал, как ты говорила, что освободишь Келла. И если ты его не впустишь, – опять смешок, – он утопит тебя в море!

– Ах ты, гадина! – прохрипела Лайла, еще раз попытавшись вырваться. А когда не получилось, достала нож.

Едва клинок выскользнул из ножен, как ее схватила другая рука, на этот раз огромная и сильная. Она вывернула руку Лайлы, она выронила кинжал и обернулась ко второму противнику. Это был королевский стражник, великан, в плечах шире Бэррона, с темной бородой и стертыми следами ее метки на лбу.

– Встречалась ли ты с королем теней? – прогудел он.

– Черт бы вас побрал! – Из сада показалась третья фигура. Старуха, босая, одетая лишь в полупрозрачную ночную рубашку.

– Почему ты не впускаешь его?

Хватит. Лайла вскинула руки и толкнула, так же, как недавно на ринге. Изо всех сил. Воля против воли. Но, из чего бы эти люди ни были сделаны сейчас, прием не подействовал. Они просто сгибались под ее силой. Сила проходила сквозь них, как ветер сквозь пшеничное поле, миг – и они втроем уже тащили ее к предательскому обрыву.

Два шага.

– Я не хочу вас поранить, – соврала она. На самом деле еще как хотела. Но этим не остановишь монстра, который дергает за ниточки. Надо что-то придумать.

Один шаг, время на исходе. Мощным пинком Лайла оттолкнула девочку. Потом взмахнула пальцами, доставая второй нож, и с силой всадила его между пластинами доспехов стражнику в колено. Она думала, что он упадет, закричит, выпустит ее. Ничего подобного. Он подтащил ее еще на полшага ближе к обрыву, а девочка и старуха перекрывали пути к отступлению.

– Да хватит же, – простонала она.

– Король говорит: ты поплатишься, – сказал стражник.

– Король велит: моли о пощаде, – сказала девочка.

– Король велит: преклони колена, – сказала старуха.

Голоса звучали страшно, одинаково, нараспев. А край плиты уже совсем рядом.

– Проси за свой город.

– Проси за свой мир.

– Проси за свою жизнь.

– Я не стану просить, – прохрипела Лайла и что было сил пнула по кинжалу, воткнутому в колено стражника. Нога наконец-то подогнулась, но, падая, он увлек ее за собой. К счастью, упал он не с обрыва, а в сторону от него, и Лайла, вывернувшись, вскочила. А старухины руки уже вцепились ей в горло. Лайла отшвырнула ее прямо на подбегавшую послушницу и отбежала подальше от края.

Теперь хотя бы у нее за спиной сад, а не каменный обрыв.

Но все трое противников уже пришли в себя, в их глазах бурлили тени, а на губах звенели слова Осарона. Если побежать, они просто погонятся за ней.

В крови звенел азарт боя, отчаянно хотелось призвать огонь. Но огонь страшен только тем, кто боится обжечься. А тело, не знающее страха, не замедлит бег перед лицом пламени. Нет, надо придумать что-то более весомое.

Она посмотрела на широкую каменную плиту.

А вдруг получится?

– Он хочет, чтобы я преклонила колени? – крикнула она и опустилась на холодный камень. Павшие молча смотрели на это. Она прижала обе ладони к мрамору и поискала в памяти что-нибудь подходящее из Блейка, что угодно, лишь бы сосредоточиться. Но вдруг поняла, что слова ей не нужны. Прислушавшись, она ощутила пульс камня – низкий и ровный, будто гул огромной струны.

Павшие снова шагнули к ней, но было поздно.

Лайла ухватила натянутые нити и дернула.

Земля содрогнулась. Девочка, стражник и старуха опустили глаза – под ними, будто корни по каменному полу, разбегались глубокие трещины. Одна из них пересекла плиту от края до края, отделила карниз от сада, павших – от Дилайлы Бард. А потом плита разломилась, и все трое рухнули в реку. Всплеск, волна – и больше ничего.

Лайла выпрямилась, с трудом переводя дыхание, губы растянулись в гордой усмешке. Далеко внизу с шорохом катились в реку последние осколки камня.

Не самое изящное решение, зато действенное.

Из сада ее кто-то звал.

Ленос.

Она обернулась, и в тот же миг темнота высунула щупальце, обвила ее за ногу и дернула.

Лайла упала наземь. И покатилась.

Заскользила.

Тень цеплялась за ее лодыжку, как упрямая лоза, нет, как рука, тянула ее к обрыву. Лайла царапала пальцами по разбитой земле, пытаясь за что-нибудь зацепиться, а край был все ближе и ближе, и вот уже она перевалилась через него, повисла над темной рекой.

Пальцы впились в край обрыва. Она держалась из последних сил.

Тьма не ослабляла хватку, тянула вниз. И только когда разбитый край плиты поцарапал ей руки, когда выступила кровь, когда упали первые капли – только тогда тени отпрянули и выпустили жертву.

Лайла подтянулась на израненных руках, перекинула ногу через щербатый край, выбралась наверх. Перекатилась на спину, хватая воздух ртом.

И тут наконец-то появился Ленос.

Он увидел разбитую плиту, пятна крови, и глаза стали огромными, как чайные блюдца.

– Что тут произошло?

Лайла с трудом приподнялась.

– Ничего, – буркнула она и встала. По рукам крупными каплями стекала кровь.

– Так уж прямо и ничего?

Лайла покрутила шеей.

– Ничего, справилась, – уточнила она.

И тут заметила у него в руках пушистый комок. Эса.

– Я ее позвал, и она пришла, – смущенно пояснил он. – И, кажется, мы нашли, как отсюда выбраться.

Глава 5

Пепел и расплата

I

– Поразительно, – сказал Тирен, рассматривая руки Алукарда, и провел костлявым пальцем над серебристыми шрамами. – Болит?

– Нет, – медленно ответил Алукард. – Уже нет.

Глядя на это, Рай вжался в спинку дивана и сцепил пальцы, чтобы не дрожали.

Король и Келл всматривались в Тирена столь же внимательно, как тот сам – в капитана. Гнетущая тишина перемежалась вопросами, на которые Алукард старался отвечать, хотя все видели, как ему плохо. Он не мог в точности рассказать, что произошло, знал лишь, что лежал в лихорадке, а король теней пытался проникнуть к нему в разум.

И Рай не предал его, не рассказал больше ничего. Его руки до сих пор ныли там, где их стискивал Алукард, бока затекли после долгого лежания на полу «Шпиля». Если Келл и чувствовал эту боль, то ничего не сказал, и за это, среди всего прочего, Рай был ему отдельно благодарен.

– Значит, Осарону все же требуется разрешение, – заключил Тирен.

Алукард кивнул.

– Думаю, многие дают его, сами того не сознавая. Болезнь наступает быстро. Когда я понял, в чем дело, он был уже у меня в голове. А когда стал сопротивляться… – Алукард умолк. Встретился взглядом с Раем. – Он перекраивает вам разум, искажает воспоминания.

– Но теперь, – перебил его Максим, – его магия на тебя уже не действует?

– Похоже на то.

– Кто тебя нашел? – вопросил король.

Келл метнул взгляд на Гастру, и тот сделал шаг вперед.

– Я, ваше величество, – соврал бывший стражник. – Увидел, как он уходит, и…

– Это не Гастра нашел капитана Эмери, – перебил его Рай. – А я.

Брат принца в сердцах вздохнул.

Мать оцепенела.

– Где? – осведомился Максим голосом, от которого Рай обычно втягивал голову в плечи. Но на этот раз он не отступил.

– На его корабле. Когда я пришел, он уже лежал больной. Я остался с ним, чтобы узнать, выживет ли он, а потом, когда он одолел…

Отец побагровел, мать побледнела.

– Ты пошел туда? Один? – пролепетала она. – В туман?

– Тени меня не трогали.

– Ты рисковал собой, – упрекнул отец.

– Мне ничто не грозит.

– Ты мог погибнуть.

– Как вы не понимаете! – в сердцах воскликнул Рай. – Осарон уже давно забрал у меня все, что мог.

Наступило молчание. У Рая не было сил поднять глаза на Келла. Он чувствовал, как бешено колотится сердце брата, сгибался под тяжестью его взгляда.

Вдруг распахнулась дверь, и в зал ворвалась Лайла Бард. За ней спешил худощавый испуганный парень, тащивший на руках – кто бы мог подумать – кошку. Лайла увидела – скорее, почувствовала – гнетущую тишину вокруг и замерла.

– Что я пропустила?

Ее руки были перевязаны, по щеке тянулась глубокая царапина, и Рай заметил, что брат шагнул к ней так естественно, как будто мир чуть покачнулся. Для Келла, видимо, так оно и было.

– Касеро, – сказал парень, вошедший за ней. При виде Алукарда его измученные глаза вспыхнули. Тощий явно пришел с улицы, однако на вид ничуть не пострадал.

– Ленос! – воскликнул капитан. Кошка подскочила к нему и стала тереться о ноги. – Что?..

– Долгая история, – отмахнулась Лайла, швырнула Тирену мешок и вдруг заметила на лице Алукарда серебристые шрамы. – Что с тобой стряслось?

– Долгая история, – эхом отозвался он.

Лайла подошла к буфету и налила себе бокал янтарной жидкости.

– А нынче по-другому и не бывает.

Слова прозвучали легко, но Рай заметил, что ее пальцы дрожат.

Король уставился на тощего оборванного матроса.

– Как ты попал во дворец? – сурово спросил он.

Моряк испуганно переводил взгляд с короля и королевы на Келла.

– Он мой второй помощник, ваше величество, – отозвался Алукард.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Мы повстречались… – начала Лайла.

– Он в состоянии ответить сам! – рявкнул король.

– Ответил бы, если бы вы дали себе труд обращаться к подданным на их родном языке, – парировала Лайла. Все притихли. Келл приподнял бровь. Рай, несмотря ни на что, чуть не расхохотался.

В этот миг в дверях появился стражник.

– Ваше величество, – произнес он. – Пленник желает говорить.

При упоминании о Холланде Лайла ощетинилась. Алукард тяжело рухнул в кресло.

– Наконец-то, – бросил Максим и шагнул к двери, но стражник, потупившись, преградил ему дорогу.

– Не с вами, ваше величество. А с ним. – Он кивком указал на Келла. Тот бросил взгляд на Максима, и король коротко кивнул.

– Принеси мне ответы, – напутствовал король. – А то я сам найду способ их извлечь.

По лицу Келла промелькнула тень, но он лишь кивнул и удалился.

Рай посмотрел брату вслед и обернулся к отцу.

– Если Алукард остался жив, могут быть и остальные. Позвольте мне…

– Ты знал? – перебил его Максим.

– О чем?

– Покидая дворец, ты знал, что невосприимчив к магии Осарона?

– Подозревал, – ответил Рай. – Но я бы пошел в любом случае.

Королева взяла его за руку.

– После всего, что произошло…

– Да, после всего, что произошло, – Рай высвободился. – И именно поэтому. – Он обернулся к родителям. – Вы сами меня учили, что правитель должен страдать вместе со своим народом. Учили, что он – их сила, их каменная стена. Разве не понимаете? Я никогда не овладею магией, но теперь у меня появилась цель.

– Рай… – начал отец.

– Нет, – прервал принц. – Я не допущу, чтобы они думали, будто семья Мареш их покинула. Не стану прятаться в охраняемом дворце, если могу без опаски ходить по улицам. Если могу показать людям, что они не одни, что я сражаюсь за них, ради них. Меня можно сбить с ног, но я все равно поднимусь и своим примером покажу им, что надежда не умирает. Это то немногое, что я могу сделать для своего города, и с радостью сделаю это. И нет нужды прятать меня от тьмы. Она больше не может причинить мне вреда. Ничто не может.

Внезапно Рай почувствовал, что выжат до капли, опустошен, но в этой опустошенности крылся покой. Нет, даже не покой. А ясность. Решимость.

Он посмотрел на мать – та в скорби сжимала руки.

– Кем ты хочешь меня видеть: своим сыном или принцем Арнса?

Ее пальцы побелели.

– Ты всегда будешь и тем, и другим.

– Тогда я ни в чем не добьюсь успеха.

Он твердо встретил взгляд короля. Но первым заговорил верховный жрец.

– Принц говорит правду, – произнес он, как всегда, мягким и ровным голосом. – Королевская и городская стража наполовину разбиты, жрецы из последних сил поддерживают защиту вокруг дворца. Каждый, кто остался невосприимчив к магии Осарона, – наш союзник, которым мы не можем пренебрегать. Нам нужны все, кого удастся спасти.

– Тогда решено, – заявил Рай. – Я пойду…

– Но не один, – перебил его отец и, не дожидаясь возражений, добавил: – Никому не дозволено выходить из дворца в одиночку.

Первым отозвался Алукард, бледный и измученный. Он вцепился руками в подлокотники и хотел подняться, но его опередила Лайла. Она отставила бокал и шагнула вперед.

– Ленос, уложи капитана спать, – велела она и обернулась к королю. – С его высочеством пойду я.

Максим нахмурился:

– Как я могу доверить тебе жизнь моего сына?

Она склонила голову, откинув темную челку и открыв расколотый глаз. И этот единственный дерзкий жест сразу показал Раю, за что его брату так нравится Лайла.

– Как? – переспросила она. – Очень просто. Потому что ни тени, ни павшие не могут меня тронуть. Потому что я хорошо владею магией и еще лучше – клинком, и в моей крови больше силы, чем во всем вашем чертовом дворце. Потому что я умею убивать, не задумываясь, а сверх того – потому что у меня уже вошло в привычку оберегать жизнь ваших сыновей. Обоих.

Будь здесь Келл, он бы побледнел.

Король же побагровел.

Алукард издал слабый вымученный звук – рассмеялся, наверное.

Королева молча глядела на удивительную девчонку.

А Рай, вопреки всему, улыбнулся.

* * *

У принца имелись всего одни доспехи.

Они никогда не видали битвы, не видали вообще ничего, кроме взгляда скульптора, трудившегося над небольшим скульптурным портретом принца, который сейчас стоял в комнате родителей, – подарок Максима Эмире на десятую годовщину свадьбы. Рай надевал эти доспехи всего один раз и планировал снова надеть на свой двадцатый день рождения, но в тот вечер вообще все пошло не как задумано.

Доспехи были легкие, слишком легкие для настоящего боя, зато смотрелись на славу: мягкое чеканное золото с жемчужно-белой каймой и капюшоном кремового цвета. При каждом шаге они еле слышно звенели, будто далекие колокола.

– От скромности не помрешь, – усмехнулась Лайла, увидев, как он расхаживает по вестибюлю дворца.

Она давно уже стояла в дверях, глядя на город и туман, еще клубившийся в предполуденном свете, но, услышав тихие шаги Рая, обернулась и чуть не расхохоталась. И надо признать, у нее были на то причины. Ведь сама Лайла была одета в простой плащ и поношенные сапоги, а с перевязанными руками выглядела как пират после битвы, а он рядом с ней сверкал золотом, в полной гармонии с серебристыми стражниками за спиной.

– Скромность – не главное мое достоинство, – отозвался Рай. Ему представилось, как Келл качает головой – сердито, но в то же время весело. И пусть вид получился дурацкий, но Рай хотел, чтобы его заметили. Чтобы люди, все, кто еще остался, знали – принц не прячется. Не боится темноты.

Они спускались по дворцовой лестнице. Лицо Лайлы стало суровым, израненные руки сжались в кулаки. Он не знал, с чем она столкнулась в святилище, но стычка явно была не из приятных. И при всей напускной веселости взгляд у нее сейчас был такой, что Рай, встретившись с ней глазами, содрогался.

– Тебе эта затея не нравится, – сказал он. Не спросил – сказал. Но его слова что-то всколыхнули в Лайле, зажгли огонек в глазах, разбудили усмешку.

– Определенно.

– Тогда почему улыбаешься?

– Потому что я обожаю безумные затеи, – ответила она.

Они вышли на площадь у подножия лестницы. Цветы, обычно окаймлявшие ступени, превратились в скульптуры из черного стекла. На горизонте в десятке мест поднимался дым – не тонкие струйки из каминных труб, а черные перья пожаров. Рай выпрямился. Лайла запахнула куртку.

– Готов?

– Мне не нужен провожатый.

– Вот и хорошо, – ответила она. – А мне не нужен принц, наступающий на пятки.

Рай вздрогнул.

– Но ты сказала отцу…

– Что смогу сохранить тебя в живых, – ответила она и оглянулась. – Но ты и сам неплохо справишься.

Ему сразу стало легче. Потому что из всех людей в его жизни, включая брата, родителей, стражников и даже Алукарда Эмери, только Лайла, первая и единственная, обращалась с ним так, словно он не нуждался ни в каком спасении.

– Стража, – крикнул он посуровевшим голосом. – Разойдись.

– Ваше высочество, – заговорил один, – мы не должны…

Он обернулся к ним.

– Нам нужно обыскать немалое пространство. И, насколько я знаю, у каждого из нас есть пара зрячих глаз… – Он покосился на Лайлу, сообразив, что только что ляпнул. – Так что пустите их в дело и найдите всех, кто жив.

Поиски были нелегкие.

Тел было очень много. И, что гораздо хуже, часто попадались не тела, а то, что от их осталось, – груды тряпья и горстки пепла, разметанные зимним ветром. Он вспомнил сестру Алукарда, Анису, горевшую изнутри. Так случалось с теми, кто проиграл битву с Осароном. А как же павшие? Тысячи людей, не вступивших в бой с королем теней. Они сдались, уступили. Где они? Сидят, как в темнице, в недрах собственного разума? Можно ли их спасти? Или они безнадежны?

– Вас ир, – шептал он над телами, которые находил, и над теми, которых не было.

«Идите с миром».

На улицах было полно народу, но он шел сквозь толпу, как призрак. Их взгляды скользили мимо. Он шел, сверкая золотом, но они все равно не замечали. Он звал их, но они не отвечали. Не оборачивались.

«Осарон уже давно забрал у меня всё, что мог».

А он сам-то в это верит?

Нога скользнула по земле, и, опустив глаза, он увидел, что часть мостовой изменилась, камень превратился в черное стекло, такое же, как цветы на лестнице.

Он присел, провел перчаткой по гладкому пятачку. Тот не был холодным. Но и теплым его не назовешь. И не влажный, как лед. Он вообще никакой. Так не бывает. Рай с досадой выпрямился и продолжил поиски – искал тех, кому сможет помочь.

Серебристые – так их прозвали. Люди, которые горели в огне Осароновой магии и все же остались в живых. Жрецы, оказывается, уже нашли несколько таких человек – почти все они встали с больничных коек, которыми был уставлен Розовый зал.

Но сколько еще осталось в городе?

В конце концов первого серебристого отыскал не Рай.

Тот сам его нашел.

Из какого-то дома ему навстречу выкатился маленький мальчик. На его коже блестели, словно лучики, серебряные линии, черные волосы падали на лихорадочно блестевшие глаза. Он рухнул на колени к ногам Рая и прошептал:

– Мас варес.

«Мой принц».

Прямо в доспехах Рай опустился на колени, царапнув золотыми поножами о булыжную мостовую.

– Все хорошо, – сказал он мальчику. Тот плакал, размазывая слезы по серебряным полоскам на щеках.

– Я совсем один, – всхлипывал он. – Совсем один.

– Теперь уже нет, – сказал принц.

Он шагнул к дому, но в руку вцепились маленькие пальцы. Мальчик покачал головой, и Рай увидел, что грудь у него припорошена серым пеплом. Все ясно. В доме никого не осталось.

Теперь уже нет.

II

Лайла отправилась прямиком на ночной рынок.

Город вокруг нее не был пуст. Но лучше бы уж был – а то сейчас еще страшнее. Те, кто уступил чарам Осарона, бродили по улицам, как лунатики, которые, не просыпаясь, выполняют задачи, заложенные в них еще наяву.

То, что осталось от ночного рынка, походило на блеклую тень. Половина его сгорела, а все, что осталось, было как мертвое.

Зеленщик нахваливал зимние яблоки, а в его глазах клубились тени. Женщина предлагала цветы, края которых покрылись черной изморозью. Лайла брела, словно по морю живых марионеток, и невольно высматривала в воздухе ниточки, за которые их дергают.

Рай шел по городу, как призрак, но Лайла чувствовала себя незваным гостем. Люди смотрели на нее, хищно прищуриваясь, но порезы у нее на руках были еще свежи, и кровь отпугивала их, хотя шепотки за спиной не стихали всю дорогу.

По всему рынку под ноги попадались островки черного льда – будто кто-то расплескал по земле воду с чернилами и заморозил ее. Лайла обходила их стороной легкой поступью воровки и с грацией бойца.

Она направлялась в дальний конец рынка, к знакомой зеленой палатке Каллы, и вдруг увидела могучего бородача с серебристыми шрамами на руках и горле. Он высыпал в реку полную тачку огненных камней.

– Тебе меня не одолеть! – кричал он. – Чудовище, я тебе не по зубам!

Камни с грохотом посыпались в реку. Полузамерзшая вода зашипела, взвилось облачко пара.

И в тот же миг иллюзия развеялась.

Зеленщик, цветочница, все остальные павшие на рыночной площади вдруг обернулись к бородачу, словно очнувшись от тяжелого сна. Но это было не так. В них вздымалась темнота. Осарон поднял голову и смотрел по сторонам их глазами. Они двигались слаженно, как единое тело, которое им не принадлежало.

– Болван, – прошептала Лайла, двигаясь к бородачу, но тот словно не заметил. Ему было все равно.

– Сразись со мной в открытую, трус! – ревел он, и рядом с ним оторвался и взметнулся в воздух полог ближайшей палатки.

Толпа недовольно загудела.

– Как ты смеешь! – проговорил зеленщик и вытащил нож. Его глаза тускло блестели.

– Король этого не потерпит, – сказал еще кто-то и стал складывать веревку. В воздухе запахло насилием, и Лайла вдруг осознала – в павших Осарон черпает покорность, а в охваченных лихорадкой – энергию. Но те, кто вырвался из-под заклятия, ему не нужны. А с ненужными разговор короткий…

Лайла бросилась к нему, превозмогая боль в раненой ноге.

– Берегись! – крикнула она и метнула первый нож. Он ударил нападавшего в грудь, погрузился по рукоятку, но зеленщик, падая, успел тоже метнуть нож.

Лайла повалила бородача наземь. Металл просвистел у них над головами.

Незнакомец в ужасе уставился на нее, но объясняться было некогда. Павшие с оружием в руках наступали со всех сторон. Один из них ударил кулаком по земле, и кусок мостовой величиной с прилавок вздыбился, как щит.

Он возвел еще одну самодельную стенку и обернулся, явно намереваясь соорудить третью, но у Лайлы не было желания оказаться в темнице. Она рывком поставила бородача на ноги и юркнула в ближайшую палатку. В брезентовый полог ударился стальной чайник.

– Шевелись, – прикрикнула она, пробираясь сквозь стену во вторую палатку, затем в третью. Спасенный дернул ее за руку и остановил.

– Зачем ты это делаешь?

Лайла вырвала руку.

– Хоть бы спасибо сказал. Я из-за тебя потеряла пятый любимый нож…

Он прижал ее к столбу и прорычал:

– Зачем?

И впился в нее взглядом. Глаза у него были пронзительно-зеленые, в черных и золотых крапинках.

Пинок под ребра, и он опрокинулся навзничь, хоть и не так далеко, как рассчитывала Лайла.

– Потому что ты орал как резаный и рвался в бой. А твой противник – это ничто, лишь тени и туман. Совет: хочешь жить – не затевай таких драк.

– А я не хотел жить, – проговорил он дрожащим голосом и посмотрел на руки в серебристых шрамах. – Не хотел жить вот так.

– Многие охотно поменялись бы с тобой местами.

– Этот зверь все у меня отобрал. Жену. Отца. Я справился, потому что думал, будто меня кто-то ждет. Но когда очнулся… когда… – Он сдавленно всхлипнул. – Лучше бы ты дала мне умереть.

Лайла нахмурилась.

– Как тебя зовут?

– Чего?

– Имя у тебя есть?

– Мейнел.

– Так вот, Мейнел. Смертью погибших не воскресишь. И пропавших не найдешь. Множество людей пали жертвами монстра. Но есть и те, кто остался в живых. Так что если решил сдаться, выходи из палатки. Я тебя не остановлю. И спасать еще раз не стану. Но если хочешь найти достойное применение своим силам, идем со мной.

Она повернулась, рассекла полог соседнего шатра, шагнула внутрь… и застыла как вкопанная.

Она оказалась в палатке Каллы.

– Что с тобой? – спросил из-за спины Мейнел. – Что случилось?

– Это последняя палатка, – медленно произнесла она. – Выходи и иди во дворец.

– Во дворец, – сплюнул Мейнел. – Королевское семейство прячется во дворце, пока моя семья гибнет. Король и королева сидят на троне, а этот изнеженный принц…

– Хватит, – перебила Лайла. – Этот изнеженный принц ходит по улицам и ищет таких, как ты. Помогает живым, хоронит мертвых, делает всё, что в его силах. Так что прекращай ныть. Или помогай, или прочь с моих глаз…

Он долго вглядывался в нее, потом вполголоса выругался и скрылся за пологом. Звякнули колокольчики.

Лайла окинула взглядом пустой магазинчик и окликнула:

– Калла! – Хоть бы она была здесь, хоть бы ее не было…

Фонари по углам стояли незажженными, шляпы, шарфы и капюшоны отбрасывали причудливые тени. Лайла щелкнула пальцами, и вспыхнул огонек, неровный, но яркий. Она обошла крошечную палатку, ища следы хозяйки. Как ей сейчас не хватало ее доброй улыбки, легких насмешливых слов… И притом хотелось, чтобы Калла была далеко-далеко, живая и здоровая…

Под ногой что-то хрустнуло. Стеклянная бусинка, как в сундучке, с которым Лайла сошла на берег.

В шкатулке с золотыми нитями, рубиновыми заколками и всякой всячиной, которую она отдала Калле за плащ, маску и доброту.

Бусины рассыпались по полу, их сверкающий след исчезал под краем занавески, отгораживавшей заднюю часть магазина. Язычок света скользнул внутрь, выхватил самоцвет, коврик, что-то плотное.

Дилайла Бард за свою жизнь прочитала очень мало книг.

Все они были о пиратах и ворах, и все заканчивались обретением свободы и обещанием продолжения. Герои уплывали прочь. Жили дальше. Люди всегда казались Лайле чередой встреч и приключений. Это легко, если ты идешь сквозь жизнь и сквозь миры так, как она. Легко, когда ты никем не дорожишь, когда люди появляются на одной странице и исчезают на другой, уходят в свои собственные повести, и ты можешь сочинить для них любую судьбу, если дашь себе труд записать ее.

Вот так однажды Бэррон вошел в ее жизнь и не захотел уходить обратно, и когда его не стало, ей пришлось много-много раз вспоминать об этом. А ведь куда лучше было бы, если бы он жил и дальше в каких-то других книгах, уже без нее.

Она не хотела такой же судьбы для Каллы.

Ей не хотелось заглядывать за шторку, не хотелось знать конец этой истории, но рука сама собой протянулась из скорлупки трусости и отдернула ткань.

На полу лежало тело.

Вот и всё, безнадежно подумала Лайла.

Калла, которая произносила ее имя нараспев и, казалось, вот-вот рассмеется.

Калла, которая лишь улыбнулась, когда однажды ночью Лайла пришла и потребовала вместо женского платья мужской костюм.

Калла, которая считала, что Лайла влюблена в черноглазого принца, задолго до того, как Лайла сама поняла это. Калла, которая желала Келлу простого человеческого счастья. И хотела, чтобы она – Лайла – тоже была счастлива.

Шкатулка с безделушками, которую когда-то принесла Лайла, валялась раскрытая, и вокруг тела по полу рассыпались сотни крохотных зернышек света. Невысокая, кругленькая, Калла лежала на боку, свернувшись калачиком, подложив ладонь под щеку. Но другая рука была прижата к уху, словно Калла хотела отгородиться от чего-то страшного, и на миг Лайле подумалось – может быть, она просто спит. Вот сейчас она, Лайла, опуститься на колени, легонько встряхнет ее за плечо, и женщина проснется.

Но Калла уже не была человеком. И даже телом не была.

Ее глаза – все, что осталось от этих больших теплых глаз – были раскрыты, и цвет у них был мертвый. Такой же, как у всего тела. Сероватый оттенок пепла в давно потухшем очаге.

У Лайлы сжалось горло.

«Вот почему я всегда убегаю».

Потому что любовь – это тварь с острыми когтями. Она впивается ими в тебя и не отпускает. Любить – это больнее, чем нож в бедро, больнее, чем сломанные ребра, больнее, чем любая рана, которая кровоточит, а потом заживает.

Это перелом, который не срастается, рана, которая не заживет никогда.

Лучше уж никого не любить. Лайла так и старалась, но иногда люди врываются в твою жизнь, не спрашивая позволения. Будто нож, они находят трещину в броне, минуют защиту, и ты сама не понимаешь, как глубоко они проникли, пока они не уйдут. А ты останешься истекать кровью на полу. Это нечестно.

Лайла не думала, что Калла станет так дорога ей. Она об этом не просила. Не хотела ее впускать.

Тогда почему же так больно?

По щекам потекли слезы.

– Калла.

Она сама не понимала, почему сказала это вот так, тихо, как будто тихий голос может воскресить мертвых.

Она не понимала, почему вообще сказала это.

Но раздумывать некогда. Она шагнула вперед, в палатку сквозь прорезь ворвался порыв ветра, и Калла попросту… развеялась.

Лайла сдавленно вскрикнула и кинулась к занавеске, но было уже поздно.

Каллы больше не было.

Осталась лишь горстка пепла да несколько золотых и серебряных безделушек.

В душе у Лайлы тоже что-то опало. Она опустилась на землю, не обращая внимания на боль от стеклянных бусин, впившихся в колени, и запустила пальцы в потертый коврик.

Она не собиралась вызывать огонь.

Но лишь когда ноздри защекотал запах дыма, Лайла поняла, что палатка уже занялась. Сначала захотелось оставить все как есть – пусть горит, но потом ей стала невыносима мысль, что магазинчик Каллы сгорит, как она сама, и исчезнет навеки. И ничего от него не останется.

Лайла соединила ладони и погасила огонь.

Вытерла слезы и встала.

III

Келл стоял возле камеры Холланда и ждал, пока тот заговорит.

А он молчал. Даже глаз не поднял на Келла. Сидел, устремив взгляд куда-то вдаль, сквозь решетку, сквозь стены, сквозь весь город. В глазах горел холодный гнев, но он был направлен не столько наружу, сколько внутрь, на самого себя, на монстра, который отравил его разум и похитил тело.

– Ты меня позвал, – сказал наконец Келл. – Полагаю, тебе есть что сказать.

Холланд все равно не ответил, и он шагнул к выходу.

– Сто восемьдесят два.

– Что? – обернулся Келл.

Но Холланд по-прежнему думал о чем-то своем.

– Стольких убили Атос и Астрид Даны.

– А скольких ты сам?

– Шестьдесят семь, – без колебаний ответил Холланд. – Троих – прежде чем стал рабом. Шестьдесят четыре – прежде чем стал королем. А с тех пор – ни одного. – Он наконец-то посмотрел на Келла. – Я ценю жизнь. И даю волю смерти. Келл, тебя растили как принца. А я день за днем, месяц за месяцем, год за годом видел, как угасает мой мир, и поддерживала меня лишь надежда, что я неспроста родился волшебником-антари. Что в этом есть смысл. Что я могу чем-то помочь своему миру.

– А мне казалось, тебя поддерживает лишь заклятие покорности, впечатанное в кожу.

Холланд склонил голову набок.

– Когда мы с тобой познакомились, меня поддерживала лишь мысль, что когда-нибудь я убью Атоса и Астрид Данов. Но ты отобрал у меня и эту надежду.

Келл нахмурился:

– Не жди извинений за то, что лишил тебя возмездия.

Холланд ничего не сказал. А потом заговорил:

– Когда я спросил тебя, что я, по-твоему, должен был делать, очнувшись в Черном Лондоне, ты сказал: остаться там. Умереть. Я долго думал над этим. Я знал, что Атос Дан мертв. Чувствовал это. – Звякнули цепи – он коснулся остатков клейма на груди. – Но я-то был жив. Не знаю почему, но мне вспомнилось, каким я был много лет назад, задолго до того, как меня лишили всех чувств, кроме ненависти. Вспомнилось, что я хотел сделать для своего мира. Вот это и привело меня домой. Я не боялся смерти, нет; смерть – она добрая, ласковая. Я надеялся, что способен еще на многое. И мысль о свободе… – Он прикрыл глаза, словно задремал.

Его слова звенели у Келла в груди, будто колокол.

– Что теперь будет со мной? – В его голосе не было страха. Вообще ничего не было.

– Наверное, отдадут под суд…

– Нет. – Холланд покачал головой.

– Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования.

Холланд подался вперед, насколько позволяли цепи.

– Мне не нужен суд, Келл, – твердо сказал он. – Я хочу, чтобы меня казнили.

IV

Холланд знал – его слова достигнут цели.

Келл смотрел на него и не знал, чего ждать дальше.

– Казнили? – Он покачал головой. – Твоя страсть к самоистреблению впечатляет, но…

– Дело не в искуплении, – сказал Холланд и прислонился плечами к стене. – Вопрос чисто практический.

– Не понимаю.

«И не поймешь», – мрачно подумал Холланд.

– Как здесь это делается? – спросил он с наигранной легкостью, как будто речь шла об ужине или о танцах, а не о казни. – Мечом или огнем?

Келл непонимающе смотрел на него. Можно подумать, он никогда в жизни не видел ни одной казни.

– Полагаю, – медленно произнес юноша-антари, – орудием будет меч.

«Я угадал», подумал Холланд.

– А как это происходило в твоем городе?

Холланд впервые увидел казнь, сидя на плечах брата. Много лет он ходил на площадь с Алоксом. Помнил распростертые руки, глубокие раны, сломанные кости, полные чаши свежей крови.

– В моем Лондоне казнили медленно, жестоко и публично.

Лицо Келла исказилось.

– Мы не славим смерть, выставляя ее напоказ.

Холланд подался вперед. Звякнули цепи.

– Моя казнь должна быть публичной. Желательно где-нибудь на открытом месте, чтобы он увидел.

– Куда ты клонишь?

– Осарону нужно тело. Без него он не сможет завоевать этот мир.

– Неужели? – усомнился Келл. – До сих пор у него неплохо получается.

– Он действует неуклюже, широкими взмахами, – пояснил Холланд. – А хочет не этого.

– Тебе видней.

Холланд пропустил шпильку мимо ушей.

– Что толку в короне, если ее нельзя надеть? Пусть даже он сам этого еще не понял. Устремления Осарона безграничны. Он никогда не удовлетворится тем, что имеет. И при всей его силе, при всей его магии он не может сотворить себе плоть и кровь. Но все равно будет пытаться снова и снова, будет уничтожать всех на своем пути в поисках сосуда. Но ни один ему не подойдет.

– Потому что ему нужен антари.

– И у него на выбор есть только трое.

– Ты знал о Лайле? – насторожился Келл.

– Конечно, – ровным голосом ответил Холланд. – Я не глуп.

– Хватило же тебе глупости уступить Осарону, – процедил Келл сквозь зубы. – Хватило глупости потребовать собственной казни. Для чего? Чтобы у него на выбор были двое, а не трое? И все-таки…

– Я собираюсь дать ему то, чего он хочет, – мрачно ответил Холланд. – Упаду на колени, буду звать его и умолять. Дам ему сосуд, о котором он мечтает. – Келл с негодованием отпрянул. – А потом, согласно моему плану, ты меня прикончишь.

Негодование Келла сменилось ужасом, потом смятением.

Холланд улыбнулся, холодно и горько.

– Ты не умеешь скрывать свои чувства.

Келл сделал слабую попытку напустить на себя спокойствие.

– Хоть у меня и чешутся руки разделаться с тобой, Холланд, этим его не убьешь. Разве ты забыл, что магия не умирает?

– Может, и нет, зато ее можно замуровать.

– Как?

– Ас тосал.

Услышав команду из магии крови, Келл невольно вздрогнул, потом побледнел: до него дошел замысел Холланда.

– Нет.

– Значит, это заклинание тебе знакомо?

– Я могу превратить тебя в камень. Это будет милосерднее.

– Келл, мне не нужно милосердие. – Холланд вскинул голову, устремив взгляд на высокий потолок камеры. – Я хочу закончить то, что начал.

Антари провел рукой по медным волосам.

– Но если Осарон не клюнет на приманку, если он не придет, ты все равно погибнешь.

– Рано или поздно смерть придет за каждым из нас, – спокойно заметил Холланд. – Я лишь хочу, чтобы от моей смерти был прок.

* * *

Во второй раз Холланда попытались убить, когда ему было восемнадцать. Он шел домой, держа в одной руке буханку грубого хлеба, а в другой – бутылку кааша.

Солнце уже садилось, город принимал другой облик. Ходить с полными руками – дело рискованное, но Холланд уже вырос и окреп, длинные руки и ноги налились мускулами, расправились широкие плечи. И он уже не прикрывал свой черный глаз длинной челкой. Наоборот, выставлял его напоказ.

На полпути домой он понял, что за ним идут.

Он не остановился, не обернулся, даже не ускорил шаг. Холланд не искал драк, но они сами находили его.

Тянулись за ним по улицам, как тени.

Вот и сейчас он размеренно шел, сквозь тихое звяканье бутылки и четкий стук сапог улавливая звуки переулка.

Шорох шагов.

Тихий вдох – кто-то достал оружие.

Лезвие свистнуло в темноте.

Холланд отбросил хлеб и обернулся, подняв руку. Нож замер на лету в дюйме от его горла, готовый вонзиться. Холланд шевельнул рукой, и клинок полетел обратно. Легкий взмах пальцев – и металл скрылся во тьме, найдя иную цель. Раздался крик.

Из теней вышли трое. И не по своей воле – это Холланд тащил их вперед, а они, отчаянно боролись с собственными телами. Но сила воли Холланда была больше, и они ничего не могли поделать.

Он чувствовал, как бьются их сердца, толчками перегоняя кровь по венам.

Один из них попытался заговорить, но Холланд движением воли закрыл ему рот. Какая разница, что они скажут.

Все трое были молоды, чуть старше самого Холланда, с татуировками на руках, губах и висках.

Кровь и слово – вот источники силы. Его подмывало уйти, бросить их посреди улицы, но это было уже третье нападение меньше чем за месяц. Надоело.

Он ослабил хватку на одной паре челюстей.

– Кто вас послал?

– Рос… Рос Ворталис, – пролепетал один из парней сквозь еще стиснутые зубы.

Уже не в первый раз Холланд слышал это имя. И даже не впервые слышал его от подосланных убийц. Ворталис – это громила из трущоб шо, пустозвон, мечтавший урвать себе кусочек власти там, где ничто не давалось даром.

Он пытался привлечь внимание Холланда, но делал неверные шаги.

– Зачем? – продолжил допрос Холланд.

– Велел нам… принести… твою голову.

Холланд вздохнул. Хлеб так и валялся на земле. Вино стало замерзать.

– Передайте этому Ворталису, что если хочет мою голову, пусть сам за ней приходит.

С этими словами он щелкнул пальцами, и нападавшие отлетели назад, как до того отлетел нож, с грохотом впечатались в стену и уже не встали. Холланд подобрал хлеб, перешагнул через тела – они еще дышали – и продолжил путь домой.

Добравшись, он прижал ладонь к двери, почувствовал, как внутри дерева расходятся замки, и вошел. На полу лежал листок бумаги. Он шагнул к нему и на полпути услышал тихий шелест шагов. Обернулся – и в его объятия кинулась девушка. Она повисла на шее, он закружил ее, и юбки взметнулись, как лепестки. Края подола были еще пыльными после танцев.

– Привет, Хол, – ласково пропела она.

– Привет, Таль, – ответил он.

Девять лет прошло с тех пор, как на него напал Алокс. Девять лет он сражался за жизнь в городе, жаждавшем крови, стойко вынося все бури, все драки, все беды, и без конца ждал, что в его жизнь все же придет нечто прекрасное.

И прекрасное пришло.

Оно носило человеческое имя – Талья.

Талья – яркое пятнышко в белесом мире.

Талья, носившая в себе солнце, куда бы она ни шла.

Талья, такая светлая, что от ее улыбки день становился ярче.

Однажды вечером Холланд увидел ее на рынке.

А на следующий день увидел на площади.

А потом видел везде, куда ни посмотри.

В уголках ее глаз были маленькие шрамы, серебрившиеся в ярком свете, а смеялась она так, что дух захватывало.

Разве кто-нибудь в этом мире умел так смеяться?

Она напоминала ему Алокса. Не его манеру исчезать на много часов или даже дней, а потом возвращаться с запекшейся кровью на одежде. А тем, что рядом с ней он забывал о тьме, о холоде, о гибнущем мире за дверями.

– Что случилось? – спросила она, когда он отпустил ее.

– Ничего, – ответил он, целуя ее в висок. – Ничего страшного.

И хоть это и не было чистой правдой, все же сквозь ложь проглядывала другая истина, куда серьезнее: впервые в жизни Холланд был близок к счастью.

Он разжег очаг взглядом, и Талья потянула его к кровати. А потом, отламывая кусочки хлеба и потягивая холодное вино, рассказывала ему сказки о будущем короле. Точно так же, как Алокс. Услышав эти истории в первый раз, Холланд поморщился, но не стал перебивать, потому что ему нравилась ее манера говорить – такая бойкая, светлая. Эти сказки были ее любимыми, и он ей не мешал. Пусть говорит.

На третий или четвертый раз он забыл, почему эти истории кажутся такими знакомыми.

На десятый раз забыл, что впервые услышал их от кого-то другого.

К сотому разу забыл о той, прошлой жизни.

В ту ночь они лежали, завернувшись в одеяла, она провела рукой по его волосам, и ритм касаний, жар очага унесли его куда-то далеко-далеко.

А потом она попыталась пронзить ему сердце.

Она была быстра, но он оказался проворнее: кончик ножа погрузился лишь на дюйм. Он очнулся и с силой оттолкнул ее.

Потом вскочил на ноги и прижал руку к груди. Между пальцами заструилась кровь.

Талья стояла посреди крохотной комнатенки, их общего дома, и сжимала в руке нож.

– Почему? – ошарашенно спросил он.

– Прости, Хол. Ко мне подошли на рынке. Сказали, что заплатят серебром.

Он хотел спросить – когда, спросить – кто, но не успел.

Она снова ринулась на него, ловко, быстро, с грацией танцовщицы. Мелодично просвистел нож. Все случилось мгновенно.

Холланд дернул пальцами, кинжал в ее руке замер и развернулся, а тело по инерции двигалось вперед. Клинок аккуратно вошел между ребер.

Талья посмотрела на него удивленно и обиженно, как будто думала, что он покорно примет гибель от ее руки. Что не станет сопротивляться.

– Прости, Таль, – сказал он. Она попыталась вздохнуть, что-то сказать, но не смогла.

Она шагнула вперед и упала. Холланд подхватил ее на лету.

Он сидел с ней, пока она не умерла. Потом осторожно положил тело на пол, встал и ушел.

V

– Чего-чего он хочет? – Король удивленно поднял взгляд от карты.

– Чтобы его казнили, – повторил Келл, еще пошатываясь.

«Ас тосал» – вот что сказал Холланд.

– Хитрит, наверное, – предположила Айзра.

– Не думаю, – начал Келл, но стражница не стала его слушать.

– Ваше величество, – обернулась она к Максиму. – Наверняка он хочет призвать к себе Осарона и сбежать…

Ас тосал. Оковы.

Келл применил это заклинание из магии крови всего один раз, когда поймал в саду святилища маленькую птичку – солнечника. Солнечник сидел в его руке совершенно неподвижно, но был жив. Келл чувствовал, как колотится в пернатой груди крохотное сердечко, а сама птичка лежала, как парализованная, заключенная в оковы собственного тела.

Тирен, узнав об этом, страшно разозлился. Келл нарушил главное правило силы: применил магию, чтобы причинить вред живому существу, изменить ход его жизни. Келл искренне раскаивался, произносил слова, которые могут исправить сделанное, загладить ущерб, но, к его ужасу, команды не подействовали.

Птичка не ожила.

Так и лежала в его руке, как мертвая.

– Не понимаю.

Авен эссен покачал головой.

– Когда дело касается жизни и смерти, всё не так просто, – объяснил он. – Если затронуты разум и тело, сделанного исправить нельзя. – Жрец взял солнечника, поднес его к своей груди и свернул шею. Потом отдал мертвую птичку в руки Келлу.

– Так будет милосерднее, – мрачно сказал Тирен.

Больше Келл не пытался пустить в ход это заклинание, потому что так и не узнал слов, которые его отменяют.

От воспоминаний его отвлек голос короля:

– Келл!

Келл собрался с силами:

– Холланд совершил это, чтобы спасти свой мир. Я ему верю. А теперь он хочет покончить с этим ужасом.

– Ты хочешь, чтобы мы ему поверили? – презрительно спросила Айзра.

– Нет. – Келл стойко выдержал взгляд короля. – Я хочу, чтобы вы поверили мне.

В дверях появился Тирен. Его пальцы были в чернилах, лицо осунулось от усталости.

– Вы звали меня, Максим?

Король тяжело вздохнул.

– Скоро ли будет готово ваше заклинание?

Авен эссен покачал головой.

– Погрузить в сон весь город – дело непростое. Чары надо разделить на семь или восемь частей и распределить по всему городу, чтобы образовалась сеть…

– Сколько вам нужно времени?

Тирен раздраженно вздохнул.

– Несколько дней, ваше величество.

Король перевел взгляд на Келла.

– Ты сможешь сделать это?

Келл не понял, о чем спрашивает Максим: о том, хватит ли у него воли, или о том, найдет ли он в себе силы убить другого антари.

«Келл, мне не нужно милосердие. Я хочу закончить то, что начал».

– Да, – ответил он.

Король кивнул и провел ладонью по карте.

– Защитные чары не распространяются на балконы, так?

– Нет, – подтвердил Тирен. – Мы можем держать под защитой только стены, окна и двери.

– Отлично, – сказал король и уронил руку на стол. – Тогда северный двор. Возведем эшафот, выходящий на Айл, на рассвете проведем церемонию. И придет Осарон или нет… – Его темный взгляд остановился на Келле. – Холланд умрет от твоей руки.

Эти слова долго преследовали Келла.

«Холланд умрет от твоей руки».

Он вышел в коридор, прислонился к двери. Ноги подкашивались от усталости.

«Убить антари – дело нелегкое».

«Мечом».

«Милосердный конец».

«Ас тосал».

Он оттолкнулся от двери и пошел к лестнице.

– Келл!

В конце коридора стояла королева. Она смотрела сквозь балконные двери на тень, окутавшую город. Их глаза встретились в отражении. В ее взгляде была печаль, и Келл невольно сделал шаг навстречу. Но потом остановился. Сил не хватит.

– Ваше величество, – поклонился он и ушел.

VI

Целый день Рай искал по всему городу тех, кто остался.

И находил – по одному, по двое, дрожащих, слабых, но живых. Почти все были очень молоды. Всего несколько стариков. Между ними не было ничего общего – магия всегда выбирает наугад. Ни кровного родства, ни состояния. Были и мужчины, и женщины. Он нашел благородную девушку в бальном платье из дома Лорени, старика в обносках, спрятавшегося в переулке, мать семейства в красных траурных шелках, королевского стражника, отличительные знаки которого полиняли и исчезли. И у всех выживших ярко серебрились вены.

Рай оставался с ними ненадолго, только чтобы показать, что они не одни, отвести к дворцовой лестнице и направить в убежище. А потом снова уходил в город и продолжал поиски.

В сумерках он вернулся на «Шпиль», хоть и знал, что уже поздно, и увидел всё, что осталось от Анисы: кучку пепла на полу каюты Алукарда, за загородкой из покореженных досок. И несколько капель серебра, оставшихся от фамильного кольца дома Эмери.

В мертвой тишине Рай шел по набережной и вдруг увидел, как блеснул металл. На палубе одного из кораблей, привалившись спиной к ящикам, сидела женщина с ножом в руке.

Он подошел, громко топая по доскам.

Женщина не шелохнулась.

Одета она была по-мужски, как моряк, грудь пересекала черно-красная капитанская лента.

Он с одного взгляда понял, что она родом с севера, из пограничных земель, где побережье Арнса обращено в сторону Веска. Телосложение у нее было крепкое, как у северянки, а кожа – как у местной, густые каштановые волосы заплетены в две толстые косы, обрамлявшие лицо, как грива. Открытые глаза смотрели не мигая, но настороженно, а значит, она в сознании. На загорелом лице серебрились тонкие морщинки.

Нож в руке был скользким от крови.

И, похоже, кровь была чужая.

Рай опустился возле нее. В голове зазвучали десятки предостережений – и почти все голосом Келла.

– Как тебя зовут? – спросил он по-арнезийски.

Ответа не было.

– Капитан! Отвечай!

Через несколько долгих секунд женщина медленно прикрыла глаза.

– Джаста, – ответила она хриплым голосом, и потом, будто ее имя пробудило какие-то воспоминания, добавила: – Он хотел меня утопить. Мой первый помощник Ригар тащил меня в эту шепчущую реку. – Она не сводила глаз со своего корабля. – Вот я его и прикончила.

– На борту есть кто-нибудь еще? – спросил он.

– Половина разбежалась, – ответила она. – А остальные… – Она умолкла. Темные глаза плясали по корабельным надстройкам.

Рай тронул ее за плечо.

– Стоять можешь?

Джаста потянулась к нему. Нахмурилась.

– Тебе говорили, что ты похож на принца?

– Говорили, – улыбнулся Рай и помог ей встать.

VII

Солнце клонилось к закату, и Алукард Эмери изо всех сил старался напиться.

Получалось плохо, но он не оставлял попыток.

Даже игру для себя придумал.

Всякий раз, когда в его памяти опять всплывала Аниса – ее босые ноги, горячее от лихорадки тельце, тонкие ручки, обхватившие его за шею, – он делал глоток.

Всякий раз, вспоминая о Беррасе, о язвительном голосе брата, о злобной улыбке, его руках у себя на горле, – он делал глоток. Всякий раз, когда кошмары накатывали, как комок желчи, или когда в голове звенели собственные крики, или вспоминались пустые глаза сестренки, ее пылающее сердечко, – он делал глоток.

Всякий раз, вспоминая пальцы Рая, держащие его за руку, слыша голос принца, говоривший: «Держись, держись, держись за меня», – он делал большой, большой глоток.

На другом конце комнаты Лайла, кажется, затеяла собственную игру: его неслышная воровка приканчивала третий стакан. Он прекрасно знал, что вывести Дилайлу Бард из себя не так-то просто, однако что-то ее все-таки потрясло. И пусть он никогда не мог прочитать, что написано у нее на лице, но сейчас видел, что она что-то старательно скрывает. Что она видела за стенами дворца? С какими демонами столкнулась? Кто они – незнакомцы или друзья?

Всякий раз, когда он задавал Дилайле Бард вопрос, а она не отвечала, он делал глоток. И вот наконец-то боль и горе стали расплываться устойчивой пеленой.

Комната вокруг него покачивалась, и Алукард Эмери, последний из дома Эмери, плюхнулся обратно в кресло, цепляясь за инкрустированное дерево, за золотую бахрому.

До чего же странно сидеть здесь, в комнате Рая. Странно было еще тогда, когда сам Рай лежал распростертый на кровати, но в тот раз вся обстановка, стены, все вокруг ускользало от внимания. А теперь Алукард разглядел и блестящие шторы, и узорчатый пол, и широкую кровать, на этот раз заправленную. Все следы борьбы были тщательно стерты.

Янтарный взгляд Рая качался перед ним, как маятник на канате.

Он сделал еще один глоток.

А потом еще и еще, готовясь к тому, что на него обрушится боль стремлений, потерь, воспоминаний. Жалкая лодчонка пробивается сквозь бурное море.

«Держись за меня».

Так говорил ему Рай, когда Алукард горел адским огнем. Когда Рай лежал рядом с ним в капитанской каюте и надеялся, что сможет руками удержать Алукарда, спасти от гибели. Не дать уйти снова, на этот раз навсегда.

А теперь, когда Алукард был живой и более или менее здоровый, Рай не мог заставить себя смотреть на своего капитана и не мог отвести глаз, поэтому бросил это занятие и опустил голову.

Как много времени прошло с тех пор, как Рай в последний раз так пристально рассматривал его лицо. Три лета. Три зимы. Три года, а на сердце принца все еще зияли трещины.

Они сидели в зимнем саду – Рай, Алукард и Лайла.

Капитан ссутулился в кресле с высокой спинкой. На лице поблескивали серебристые шрамы и сапфир над правым глазом. В руке он держал бокал, а под креслом свернулась, глядя куда-то вдаль, кошка по имени Эса.

У буфета Лайла налила себе еще бокал. (Четвертый? Рай понимал, что не ему судить.) Однако двигалась она слишком размашисто, и последние капли зимнего вина пролились на узорчатый пол. Когда-то он бы, наверное, встревожился, что останется пятно, но те времена, та жизнь осталась далеко позади. Провалилась, как бриллиант между половицами, и лежала в глубине – смутно вспоминалась и легко забылась.

– Бард, угомонись.

Это было первое, что Алукард сказал за целый час. Совсем не то, чего ждал Рай.

Капитан был бледен, его воровка – и того бледнее, а сам Рай мерил шагами комнату. В углу на кресле валялись доспехи, сброшенные, как скорлупка.

К концу первого дня они нашли двадцать четыре серебристых. Почти всех собрали в Розовом зале, под присмотром жрецов. Но осталось еще много. Он знал – их еще много. Должны быть. Рай хотел продолжить поиски среди ночи, но Максим отказал сыну.

И хуже того – оставшиеся королевские стражники не спускали с него глаз.

Но сильнее, чем собственное заточение, чем невозможность помочь людям в городе, беспокоило его то, что по Лондону растекается тьма. Чернота расползалась по мостовой, выплескивалась на стены, непроглядная пелена, предвестница перемен.

Камни, земля, вода – все исчезало, поглощенное этой пеленой, их место занимало то, что и стихией-то не было, темное глянцевое ничто, полное отсутствие чего бы то ни было.

Он показал такой участок Тирену. Одинокое пятно темнело в дальнем углу двора, там, куда не доставала защита, расползалось, как изморозь. Старик побледнел.

– Магия и природа существуют в равновесии, – сказал он, проводя пальцами над лужицей тьмы. – Вот что происходит, когда равновесие нарушается. Когда магия одолевает природу.

Он объяснил: мир разлагается. Но делается не мягким, как опавшие ветки на лесной подстилке, а твердым, превращается в нечто плотное, как камень, но только это не камень вовсе.

– Ты можешь хоть минуту постоять спокойно? – буркнула Лайла, глядя, как Рай наворачивает круги. – У меня от тебя голова кругом идет.

– Полагаю, это от вина, – послышался голос у дверей.

Рай обернулся и увидел брата. Как же хорошо, что он пришел!

– Келл! – сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы его тон звучал шутливо. – Ты себя примерно так же чувствуешь? Под надзором? – Он указал бокалом на четверых стражников у двери.

– Почти всегда, – ответил Келл, взял у Лайлы бокал и отпил долгий глоток. Как ни удивительно, она не возразила.

– Они меня с ума сведут, – простонал Рай и обратился к стражникам: – Вы хоть сядьте, что ли. Или так и будете изображать комплекты рыцарских доспехов?

Они не ответили.

Келл вернул Лайле бокал и, заметив Алукарда, нахмурился. Подчеркнуто не обращая внимания на капитана, налил себе очень большую порцию.

– За что пьем?

– За живых, – ответил Рай.

– За мертвых, – в один голос произнесли Алукард и Лайла.

– Мы весьма дотошны, – добавил Рай.

Он снова перевел взгляд на Алукарда. Тот глядел куда-то в ночь. Рай понял, что не он один присматривает за капитаном: Лайла внимательно проследила взгляд Алукарда на бокал.

– Когда ты смотришь на павших, – спросила она, – что ты видишь?

Алукард прищурился, как делал обычно, когда пытался нарисовать что-то мысленным взором.

– Узлы, – коротко ответил он.

– Будь добр, объясни, – потребовал Келл. Он знал о капитанском даре и относился к нему примерно так же, как к самому капитану.

– Все равно не поймешь, – тихо сказал Алукард.

– А ты попробуй подобрать нужные слова.

– Боюсь, они не будут достаточно короткими.

– Да перестаньте же грызться хоть на минуту, бога ради! – взвилась Лайла.

Алукард наклонился и поставил на пол опять опустевший бокал. К нему принюхалась Эса.

– Этот Осарон, – сказал он, – выкачивает энергию из всего, к чему прикасается. Его магия питается нашей, заражая ее, как болезнь. Она проникает между струнами нашей силы, нашей жизни, и запутывается в наших нитях, превращая их в узлы.

– Ты прав, – через мгновение сказал Келл. – Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Невыносимо, должно быть, – молвил Алукард, – знать, что у меня есть способность, которой нет у тебя.

Келл стиснул зубы, но все же сумел ответить вежливо и спокойно.

– Хочешь верь, хочешь нет, малейшие различия между нами меня лишь радуют. Кроме того, я, может быть, не вижу мир так, как ты, однако могу с первого взгляда распознать мерзавца.

Лайла фыркнула.

Рай раздраженно вздохнул.

– Хватит! – заявил он и спросил у Келла: – О чем хочет рассказать наш пленник?

При упоминании о Холланде Алукард вскинул голову. Лайла подалась вперед, ее глаза сверкнули. Келл опорожнил бокал, поморщился и ответил:

– Его казнят на рассвете. Публично.

Все надолго умолкли.

А потом Лайла подняла бокал.

– Вот за это и выпьем.

VIII

Эмира Мареш плыла по дворцу, как призрак.

Она знала, что о ней говорят люди. Ее называли отстраненной, рассеянной. А она на самом деле просто прислушивалась. Не только к ним, а ко всем и ко всему, что происходило под золочеными шпилями дворца. Мало кто обращает внимание на кувшины у каждой кровати, чаши на каждом столе. Ведь вода – это такая простая вещь, однако, если ее как следует заговорить, она может передавать звуки. Эмира знала заклинания, способные сделать шпионами любые вещи во дворце.

Вечный страх что-нибудь сломать научил ее следить за каждым шагом, прислушиваться к каждому шепоту. Мир – штука хрупкая, он полон трещин, порой незаметных. Один неверный шаг – и трещины раскроются. Одно неловкое движение – и весь мир обрушится, карточный домик сгорит дотла.

И Эмира поставила себе целью сделать так, чтобы мир остался невредим. Она залечивала трещины, прислушивалась к свежим надломам. Ее обязанность – укрыть семью от бед, уберечь весь дворец, охранять все королевство. В этом ее призвание, и если она будет стараться, если будет внимательна, то ничего плохого не случится. Так говорила себе Эмира.

Но она ошибалась.

Она делала все, что могла, и все-таки Рай чуть не погиб. На Лондон опустилась тень. Ее муж что-то скрывает. Келл не поднимает на нее глаза.

Она не сумела залатать трещины. Но теперь она уделит внимание всему остальному дворцу.

Шагая по коридорам, Эмира слышала, как беседуют в своих кабинетах жрецы, как шелестят их свитки, как скрипит перо по бумаге – они готовили заклинания.

Слышала тяжелую поступь стражников в доспехах на нижних этажах, слышала низкие гортанные голоса вескийцев и текучую мелодию фароанского языка в восточном зале, шепот дворян в галерее, где они сплетничали над чашкой чая. Говорили о городе, о проклятии, о короле. Что он сейчас делает? Что может сделать? Максим Мареш с возрастом расслабился, размяк. Максим Мареш – человек против чудовища, против бога.

Эмира слышала, как в Розовом зале мечутся в лихорадке люди, еще охваченные огненными снами, а обратив слух к восточному крылу дворца, уловила, как вздрагивает в таком же тревожном сне ее сын. И в такт ему беспокойно ворочается Келл.

И сквозь все эти звуки беспрерывно доносится упрямый шепот из-за окон, из-за стен, слова приглушены защитными чарами, теряются в шелесте ветра. Голос просит: впусти меня, впусти!

Эмира слышала очень многое, но слышала и мертвенную тишину там, где должны быть звуки. Слышала приглушенный шорох тех, кто изо всех сил старается вести себя как можно тише. В уголке бального зала пара стражников борются со страхом. В алькове дворянин и волшебница переплелись, как струны. А в зале карты слышно, как стоит у стола один-единственный человек.

Она пошла к нему, но, приблизившись, поняла, что это не ее муж.

Человек у карты стоял спиной к двери, склонив голову над городом Лондоном. На глазах у Эмиры он вытянул темный палец и опустил его на кварцевую фигурку королевского стражника перед дворцом.

С тихим каменным стуком фигурка упала набок.

Эмира вздрогнула, но статуэтка не разбилась.

– Лорд Сол-ин-Ар, – ровным голосом произнесла королева.

Фароанец обернулся, и в тусклом свете блеснули белые золотые бусинки, вделанные в кожу. На его лице не было ни удивления, ни страха.

– Ваше величество.

– Почему вы здесь один?

– Я искал короля, – ответил Сол-ин-Ар в своей гладкой шелестящей манере.

Эмира покачала головой, окинула взглядом комнату. Оглядела стол, как будто боялась, не пропало ли что-нибудь. Но Сол-ин-Ар уже успел поставить на место упавшую фигурку и взял с края стола другую. Чаша и солнце. Символ королевского дома Марешей.

Герб Арнса.

– Надеюсь, вы не сочтете за дерзость, – продолжал он, – если я скажу, что мы похожи.

– Вы и мой муж?

Он коротко покачал головой.

– Вы и я.

Эмира вспыхнула, хотя в комнате и становилось все холоднее.

– Как это?

– Мы оба много знаем и мало говорим. Мы оба стоим рядом со своими королями. Мы – правда, которая шепчет им на ухо. Мы – разум.

Она ничего не ответила, лишь склонила голову.

– Тьма распространяется, – мягко промолвил он, хотя слова были полны острых углов. – Надо поставить ей заслон.

– Мы поставим, – ответила королева.

Сол-ин-Ар коротко кивнул.

– Скажите королю, – велел он, – что мы можем помочь. Если он нам позволит.

Фароанец направился к двери.

– Лорд Сол-ин-Ар, – окликнула она его. – Наш штандарт.

Он посмотрел на резную фигурку в руке, как будто совсем забыл о ней.

– Прощу прощения. – И поставил фигурку обратно на доску.

В конце концов Эмира нашла короля в спальных покоях, но не в кровати. Он уснул прямо за ее письменным столом, тяжело привалившись к резной столешнице. Голова покоилась на сложенных руках, под ними лежала раскрытая тетрадь. В воздухе еще витал запах свежих чернил.

Из-под мятого рукава виднелась только первая строчка.

«Моему сыну, наследному принцу Арнса, когда придет время…»

Эмира тихо охнула, потом постаралась успокоиться. Не стала будить Максима. Не вытащила тетрадь из-под головы. Осторожно подошла к дивану, взяла плед и накинула ему на плечи.

Он вздрогнул, слегка шевельнулся, открыв не только еще одну строчку – «имей в виду, что отец живет ради своего сына, но король живет ради своего народа» – но и повязку на руке. При виде ее Эмира замерла. Сквозь белые бинты просочилась кровь.

Что сделал Максим?

И что еще намеревается сделать?

Она слышала, что по всему дворцу кипит работа, но разум мужа был непроницаем. Как она ни старалась, слышала лишь биение его сердца.

IX

Пала ночь, и распустились тени.

Они растеклись по реке, по туману, по безлунному небу. И были везде. И Осарон тоже был везде. В каждом ударе сердца. В каждом вздохе.

Кое-кто ускользнул. Ничего, их очередь еще придет. Остальные уже стерты в пыль. Это дело необходимое, как вырубка леса, как расчистка земли под новые посевы, чтобы взошла новая поросль, лучше прежней. Процесс естественный, как смена времен года. Осарон – это и осень, и зима, и весна.

И по всему городу слышатся голоса его верных слуг.

«Чем я могу служить тебе?»

«Как мне поклоняться тебе?»

«Укажи мне путь».

«Скажи, что мне делать».

Он проник им в разум.

Он проник им в тела. Шептал в голове и струился в крови. Он был каждым из них – и не привязан ни к кому.

Он везде и нигде.

Достаточно.

Нет, этого мало.

Он хотел большего.

Глава 6

Казнь

I

Серый Лондон

Нед Таттл проснулся с очень нехорошим предчувствием.

Совсем недавно он переехал из родительского дома в комнатушку над таверной – своей собственной таверной, где царило волшебство. Когда-то она называлась «В двух шагах», а он переименовал ее в «Пять углов».

Нед сел, прислушался. Тишина. Мгновение назад он словно наяву слышал, как кто-то говорит, но сейчас голос утих. Минуты шли, и он уже засомневался, случилось ли это наяву или просто померещилось в обрывках странных сновидений.

А сновидения у Неда были яркими.

Такими яркими, что он не всегда различал, случилось ли с ним некое происшествие взаправду или только привиделось. Сны были диковинными, иногда чудесными, но в последнее время стали какими-то тревожными, темными, пугающими.

В детстве родители списывали эти сновидения на то, что он читает слишком много романов, погружается на целые часы, а то и дни, в причудливые вымышленные миры. Сам он в молодости считал свои сны признаком чувствительности к Иному, к той стороне мира, которую не видят другие. Нед и сам ее не видел, но искренне верил, что она есть. Верил преданно, самоотверженно, всей душой, вплоть до той самой минуты, когда появился Келл и рассказал ему, что иные миры и впрямь существуют.

Но сегодня Неду приснился каменный лес.

Келл в его сне тоже присутствовал сначала, но потом исчез, и Нед заблудился. Он звал на помощь, и лес откликался эхом, словно пустой собор, но голоса, которые возвращались, были чужими. Одни высокие, другие низкие, одни молодые и звонкие, другие старческие, а громче всех звучал голос, которого Нед не узнавал, он проникал в уши исподволь, как свет из-за угла.

Теперь, сидя на жесткой кровати, он вдруг почувствовал странное желание крикнуть, как в том лесу, но он побаивался – да что уж там, откровенно боялся – что, как тогда в лесу, откликнется кто-то другой.

Может быть, звук доносился снизу, из таверны. Он спустил длинные ноги с кровати, надел тапочки и встал. Скрипнул старый дощатый пол.

Он шел по комнате молча, слышал только это скрип-скрип-скрип, потом – БУХ! – врезался в шкаф, потом со скрежетом качнулся железный фонарь, чуть не упал, пыхнул и встал на место, с шорохом покатились свечки по столу.

Нед вполголоса выругался. Как было бы здорово щелкнуть пальцами и вызвать огонек. Но он тренировался битых четыре месяца и научился лишь чуть-чуть сдвигать образцы в наборе стихий, подарке Келла. Поэтому он на ощупь накинул халат и вышел на лестницу.

И содрогнулся.

Тут явно творилось что-то странное.

Обычно он любил всякие странности, везде и всюду выискивал их, но сейчас это было уже чересчур. Пахло розами, древесным дымом, гниющей листвой. Нед шел, и ему казалось, будто воздух становится то теплее, то холоднее. Словно в комнате, где дверь заперта, а окна закрыты, подул сквозняк.

Это чувство было знакомо, он испытал его однажды, когда стоял на улице перед таверной, которая тогда еще называлась «В двух шагах», и ждал, что появится Келл и принесет ему обещанную землю. Нед увидел, как карета на кого-то наехала, услышал, как кучер выскочил на помощь сбитому человеку. Только никакого человека там не оказалось, лишь струйка дыма, да кучка пепла, да легкий запах магии.

Злой магии.

Черной магии.

Нед вернулся к себе и взял церемониальный кинжал, купленный на прошлой неделе у одного из посетителей. На рукояти вокруг ониксовой пентаграммы виднелись руны.

Меня зовут Эдвард Арчибальд Таттл, сказал он себе, сжимая рукоять кинжала. Я третий носитель этого имени, и я не боюсь.

Под тихий скрип ступенек он спустился по шаткой лестнице, а когда очутился в таверне и услышал лишь тихий стук собственного сердца, то понял, откуда взялось это ощущение странности.

В «Пяти углах» было слишком тихо.

Тяжелая, душная, неестественная тишина, как будто комната вместо воздуха наполнена шерстью. В камине за решеткой догорали последние угольки, сквозь щели в ставнях задувал ветер, но ниоткуда не доносилось ни звука.

Нед подошел к парадной двери и отодвинул засов. На улице было пусто – самый темный час, преддверие рассвета. Но в Лондоне никогда не бывает по-настоящему тихо, тем более здесь, недалеко от реки, и он сразу услышал стук каретных колес, далекий смех, пение. Где-то у Темзы играла скрипка, а поблизости мяукала кошка – просила молока, или компании, или что там еще нужно бездомным кошкам. Десятки звуков сплетались в ткань его родного города, и когда Нед закрыл дверь, звуки вошли вслед за ним, просочились в щель под дверью, перетекли через подоконник. Тяжесть отпустила, воздух стал легче, чары развеялись.

Нед зевнул и пошел вверх по лестнице. Ощущение странности постепенно исчезало. Он вошел в спальню, приоткрыл окно, невзирая на холод, и впустил звуки Лондона. Но когда он лег и укрылся одеялом, когда мир снова погрузился в тишину, шепоты вернулись. И, в неуловимый миг на грани между явью и сном, загадочные слова наконец обрели смысл.

«Впусти меня», – шептали голоса.

«Впусти меня».

II

После полуночи возле камеры Холланда зазвучали голоса.

– Что-то ты рано, – сказал тот, что стоял у решетки.

– Где же твой сменщик? – спросил тот, что стоял у стены.

– Люди нужны на лестнице, – ответил тот, что явился. – Эти, со шрамами, все лезут и лезут. – Голос из-под шлема звучал глуховато.

– У нас приказ.

– У меня тоже, – сказал новый стражник. – Нас слишком мало.

Наступила пауза. И в этот миг у Холланда возникло очень странное чувство. Как будто кто-то схватил воздух – точнее, витавшую в нем энергию – и потянул. Слегка. Усилием воли. Качнулась стрелка весов. Еле заметное проявление власти.

– Кроме того, – рассеянно произнес гость, – чего вам больше хочется – глазеть на этого поганца или спасать своих товарищей?

Баланс сместился. Люди встали. Интересно, подумал Холланд, осознает ли этот новый стражник, что же он сейчас натворил? Пустил в ход разновидность магии, которая в этом мире была под запретом, а в его родном глубоко почиталась.

Стражники ушли. Новенький посмотрел им вслед и слегка покачнулся. Когда за ними закрылась дверь, он прислонился к стене напротив Холланда, звякнув о камень железными доспехами, и вытащил кинжал. Поиграл им рассеянно, ставя на кончик, подбрасывая и ловя. Холланд почувствовал, что его изучают, и в свою очередь присмотрелся к гостю. Заметил, как новый стражник наклоняет голову, как ловко его пальцы вертят нож, почувствовал запах другого Лондона в его крови.

Точнее, в ее крови.

Он должен был сразу узнать этот голос, даже приглушенный краденым шлемом. Может, и узнал бы – если бы успел хоть немного поспать, если бы не сидел в тюрьме, избитый и окровавленный. И все равно должен был узнать.

– Дилайла, – произнес он ровным голосом.

– Холланд, – отозвалась она.

Дилайла Бард, антари из Серого Лондона, положила шлем на стол под крюком, на котором висели ключи от камеры. Ее пальцы рассеянно пробегали по их бородкам.

– Это твоя последняя ночь…

– Попрощаться пришла?

– Что-то вроде того, – хмыкнула она.

– Далеко же от дома ты забралась.

К нему метнулся ее взгляд, быстрый и острый, как сталь.

– Ты тоже.

В одном из глаз застыл стеклянный блеск, вызванный избытком спиртного. Другой, вставной, раскололся вдребезги. Его удерживала лишь стеклянная оболочка, а внутри бушевали сполохи красок и трещин.

Кинжал нырнул в ножны. Лайла сняла перчатки и положила на стол. Даже под мухой в ее движениях сквозила текучая грация бойца. Точь-в-точь как у Ожки.

– Ожка, – эхом отозвалась Лайла, словно прочитав его мысли.

– Что? – насторожился Холланд.

Лайла побарабанила пальцами по щеке.

– Та красноволосая, со шрамом, с чернотой на лице. Это ее работа – пыталась выколоть мне глаз. А через миг я перерезала ей горло.

Удар был тяжелый. Раньше у него в груди трепетал крохотный огонек надежды. А теперь и он погас. Ничего не осталось. Лишь пепел на углях.

– Она выполняла приказ, – глухо отозвался он.

Лайла сняла с крюка связку ключей.

– Твои или Осарона?

Непростой вопрос. Разве они не одно целое? С каких пор разделились?

Лязгнул металл. Холланд сморгнул и увидел, что дверь камеры открылась, вошла Лайла. Она захлопнула за собой дверь, задвинула засов.

– Если ты пришла меня прикончить…

– Нет, – усмехнулась она. – Это подождет до утра.

– Тогда чего тебе здесь надо?

– Хорошие люди умирают, а плохие живут. Мне это кажется несправедливым. А тебе, Холланд? – Ее лицо исказилось. – Из всех людей на свете ты выбрал в жертву именно того, кто мне дороже всех.

– Мне ничего другого не оставалось.

Ее кулак обрушился, как кирпич. Голова метнулась вбок, мир вспыхнул белизной. Когда в глазах прояснилось, он увидел, что она стоит над ним, потирая окровавленные костяшки.

Она замахнулась еще раз, но Холланд перехватил ее руку и сказал:

– Хватит.

Она так не считала. Взмахнула свободной рукой, на пальцах заплясало пламя. Но он остановил и этот удар.

– Хватит.

Она вырывалась, но он сильнее сжал пальцы, нащупал чувствительную точку там, где встречаются кости, и надавил. Она издала горловой звук, как раненый зверь.

– Что толку снова и снова вспоминать то, что у тебя отняли? – прохрипел он.

Семь долгих лет Холланда привязывало к жизни одно-единственное желание. Увидеть, как страдают Атос и Астрид Даны. А Келл украл у него эту мечту. Похитил взгляд, который вспыхнет в глазах у Астрид, когда его кинжал пронзит ей сердце. Похитил выражение боли на лице Атоса, когда он, Холланд, будет рвать его на куски.

«Никто не страдает так же красиво, как ты».

Семь долгих лет.

Холланд оттолкнул Лайлу, она плечами ударилась о решетку. В камере слышалось лишь хриплое дыхание – они стояли друг напротив друга, будто два зверя, запертые в одной клетке.

Потом Лайла медленно выпрямилась, разминая пальцы.

– Если хочешь отомстить, – сказал он, – действуй.

Один из нас непременно добьется отмщения, подумал он, закрыл глаза и принялся считать своих мертвых, начиная с Алокса и заканчивая Ожкой.

А когда снова открыл глаза, Дилайлы Бард уже не было.

* * *

За ним пришли на рассвете.

Точнее говоря, он не знал, который час, но чувствовал, как зашевелился, пробуждаясь, дворец над головой, как едва ощутимо потеплел мир за стенами тюрьмы. За долгие годы холодов он научился чувствовать малейшее изменение температуры, умел без часов определять ход времени.

Пришли стражники, разомкнули оковы, и на миг он почти освободился – ничто его не удерживало, кроме человеческих рук. Но потом его сковали снова, обмотали цепями руки, плечи, пояс. Железо было невыносимо тяжелым, и он из последних сил держался на ногах, шаг за шагом карабкался вверх по лестнице.

– Он вис оч, – сказал он себе.

«От рассвета до заката». На его родном языке эта фраза имела двоякий смысл.

«От начала до конца». «Начать заново и хорошо закончить».

Стражники провели Холланда по дворцовым коридорам, куда люди стекались поглазеть на него. Потом вывели на балкон, большой, опустевший, оттуда убрали все, а посередине возвели широкий дощатый помост. На нем лежала большая каменная плита.

«Он вис оч».

Выйдя наружу, Холланд сразу почувствовал перемену. Колючая магия, охранявшая дворец, здесь не действовала, вокруг царила лишь пустота, морозная свежесть да ослепительно яркий свет, от которого жгло глаза.

Вставало солнце, не дававшее тепла. Холод пробрал до костей, и Холланд, опутанный цепями, невольно поежился. Но он уже давно привык не показывать, как ему плохо. И, хоть и понимал, что находится в центре внимания, – как-никак он сам спланировал этот праздник, – не стал дрожать и молить о пощаде. Он не доставит им подобной радости.

Среди зрителей были король и принц, и четверо стражников с кровавыми отметинами на лбу, и несколько волшебников с такими же метками: юноша с серебристыми волосами, игравший порывами ветра, близнецы с темной кожей, усеянной самоцветами, светловолосый человек-гора. А возле них стоял кто-то смутно знакомый с голубым камнем над бровью – его лицо было испещрено серебристыми шрамами, старик в белых одеждах и с красным пятном на лбу, да Дилайла Бард с искрами света в разбитом карем глазу.

И наконец, прямо на помосте, возле каменной плахи, ждал Келл с длинным мечом в руках. Конец широкого лезвия упирался в шершавые доски.

Видимо, Холланд невольно замедлил шаг, потому что стражник грубо подтолкнул его в спину, к короткой лесенке, ведущей на эшафот. Он выпрямился, бросил взгляд на потемневшую реку под балконом.

До чего же похоже на Черный Лондон.

Слишком уж похоже.

– Не передумал? – спросил Келл, крепче сжимая меч.

– Нет, – ответил Холланд, глядя мимо него. – Просто захотелось полюбоваться пейзажем.

Он перевел взгляд на юного антари, обратил внимание на то, как он держит меч – одна рука на рукояти, другая на лезвии, прижата так, что выступила полоска крови.

– Если он не придет… – начал Холланд.

– Я все сделаю быстро.

– В прошлый раз ты не попал мне в сердце.

– Мимо головы не промахнусь, – заверил Келл. – Но, надеюсь, до этого не дойдет.

Холланд заговорил было, но проглотил слова.

В них нет смысла.

И все-таки он произнес их про себя.

«А я надеюсь, что дойдет».

В утреннем холоде загремел голос короля.

– На колени, – приказал правитель Арнса.

От этих слов Холланд окаменел. В памяти возник другой день из другой жизни, холодная сталь и вкрадчивый голос Атоса. Но он уступил тяжести воспоминаний и тяжести сегодняшних цепей, опустился под их весом.

Он не сводил глаз с реки. Под поверхностью воды клубилась тьма. Холланд заговорил вполголоса, обращаясь не к тем, кто стоял на балконе, и не к Келлу, а к королю теней.

– Помоги.

Не слово – всего лишь туманное облачко на губах. Зрителям, наверное, казалось, что он молится богам, которых почитает. И в чем-то они были правы.

– Антари, – сказал король, обращаясь не по имени или титулу, а называя его словом, отражающим самую его суть. «Интересно, знает ли он вообще, как меня зовут», – подумал Холланд.

«Восижк, – чуть не сказал он. – Меня зовут Холланд Восижк».

Но теперь это уже не имело значения.

– Ты виновен в тяжких прегрешениях против империи, виновен в запретной магии, в том, что принес в нашу страну хаос и опустошение, развязал войну…

Слова короля падали, как капли дождя. Холланд посмотрел на небо. Высоко над головой летали птицы, по низким облакам пробегали тени. Осарон был там. Холланд скрипнул зубами и нехотя заговорил – не с теми, кто его окружал, не с королем и не с Келлом, а с незримой сущностью, которая смотрела, слушала.

– Помоги.

– За свои преступления ты приговорен к смерти от меча, а твое тело будет предано огню.

Он чувствовал, как магия осхока шевелит ему волосы, щекочет кожу, но упорно не проникает внутрь.

– Если у тебя есть что сказать напоследок, скажи это сейчас, но знай, что твоя судьба решена.

И тогда в зимнем воздухе зазвучал другой голос.

«Проси».

Холланд застыл.

– Тебе нечего сказать? – настаивал король.

«Проси».

Холланд зажмурился и сделал то, до чего ни разу не опускался за все семь лет рабства и мучений.

– Прошу тебя, – взмолился он, сначала тихо, потом громче. – Умоляю. Я стану твоим.

Тьма рассмеялась, но не снизошла.

Сердце Холланда застучало быстрее, цепи вдруг показались слишком легкими.

– Осарон, – позвал он. – Я отдаю это тело тебе. Я отдаю тебе свою жизнь – всё, что от нее осталось.

Стражники встали по бокам, железными кулаками пригнули голову Холланда к плахе.

– Осарон! – зарычал он, впервые сопротивляясь их хватке.

Смех в голове звучал всё громче.

– Богам не нужны тела, но королям без них не обойтись! Куда ты возложишь корону, если нет головы?

Келл стоял рядом, обеими руками сжимая рукоять меча.

– Заканчивай, – приказал король.

«Погоди», – подумал Холланд.

– Убей его! – воскликнула Лайла.

– Лежи смирно, – потребовал Келл.

Холланд видел только шершавые доски эшафота.

– Осарон! – взревел он, и меч со свистом взмыл вверх.

Но так и не опустился.

Над балконом промелькнула тень. Солнце вмиг погасло, всех окутал сумрак, люди подняли глаза и увидели, как над головами взметнулся гребень черной воды. В тот же миг он обрушился.

Холланд изогнулся, цепляясь за каменную плаху. Река захлестнула эшафот. Одного из стражников смыло за край, в бурлящие волны, второй удержался за Холланда.

Ледяной вихрь выбил меч из рук Келла и опрокинул навзничь, осколок льда пригвоздил рукав к полу. Стражники бросились спасать короля и принца. Вода ударила по лестнице, ведущей на эшафот, взметнулась вверх, закружилась. Водяной столб медленно принял очертания человеческой фигуры.

Фигуры короля.

Осарон улыбнулся Холланду.

«Видишь? – произнес он своим двойственным голосом. – Я умею быть милосердным».

Навстречу ему по балкону ринулся юноша с серебристыми волосами, воздушные вихри мелькали вокруг него, как ножи.

Осарон, не сводя глаз с Холланда, щелкнул водяными пальцами, и прямо в грудь волшебнику полетел осколок льда. Юноша улыбнулся и легко, как пушинка в воздухе, увернулся от осколка, а потом порывом ветра разбил его вдребезги.

Серебристые волосы и трепещущие одежды снова метнулись к Осарону, юноша сгустил воздух в клинок и нанес удар. На пути воздушного меча водяной силуэт распался надвое, потом снова сомкнулся, зажав руку волшебника, будто в тисках. Воздушный маг дернулся, вырываясь, но король теней пронзил рукой его грудь.

Его пальцы прошли насквозь, и с черных ледяных кончиков закапала кровь.

– Джиннар! – раздался чей-то крик, ветер над балконом внезапно стих, и юноша рухнул наземь.

Осарон стряхнул с пальцев кровь и поднялся по ступеням.

«Скажи мне, Холланд, – произнес он, – ты по-прежнему считаешь, что я нуждаюсь в теле?»

Тем временем Келл выдернул из рукава осколок льда и метнул его в спину королю. Холланд на миг восхитился его мастерством, но снаряд прошил водяную фигуру насквозь, не причинив вреда.

Осарон насмешливо обернулся к Келлу.

«Антари, меня так просто не убьешь».

– Знаю, – сказал Келл, и Холланд заметил в бурлящей водяной груди Осарона струйку крови. В тот же миг Келл произнес: – Ас исера.

И Осарон застыл на месте.

Король теней превратился в глыбу льда.

Сквозь прозрачную фигуру Осарона Холланд встретился взглядом с Келлом.

И первым увидел, как радость на лице Келла сменилась ужасом: мертвый волшебник – Джиннар – поднялся на ноги. В его глазах стояла чернота – не мутная, как тень, а непроницаемая. А кожа уже заполыхала от магии нового хозяина. Он заговорил, и с губ полился знакомый вкрадчивый голос.

«Меня так просто не убьешь», – повторил Осарон, тряхнув серебристыми волосами.

Вокруг один за другим поднимались убитые, и Холланд слишком поздно понял, в чем дело.

Волна. Вода.

– Келл! – закричал он. – Кровяные метки…

Слова застряли в горле – в грудь ему обрушился тяжеленный кулак стражника. Та первая, громадная волна смыла с его шлема красную метку.

– Преклоните колена перед королем!

Человек с серебристыми шрамами и принц Мареш ринулись вперед, но Келл остановил их, коротким взмахом взметнув ледяную волну, отрезавшую их от эшафота.

Король теней в похищенном теле стоял между Холландом и Келлом, и кожа осыпалась с него, как обрывки сгоревшей бумаги.

Преодолевая тяжесть цепей, Холланд встал.

– Что же ты выбрал себе такого слабого носителя? – проговорил он, отвлекая на себя внимание осхока. Келл подался вперед, с его пальцев капала кровь. – Он так быстро рассыпается. – Среди шума и гама он говорил тихо, и голос сочился презрением. – Это тело никак не годится для короля.

«Мог бы предложить мне свое», – проворчал Осарон. Его оболочка гибла на глазах, сквозь трещины пробивалось багровое сияние.

– Предлагаю, – сказал Холланд.

«Звучит заманчиво, – ответил Осарон, сверкая черными глазами, и в один миг очутился рядом с Холландом. – Но лучше я полюбуюсь, как ты падаешь».

Холланд ощутил толчок, а уж потом увидел руку. Мир наклонился, эшафот исчез, гравитация взяла свое, и цепи потянули его вниз, вниз, вниз, в далекую реку.

III

Келл увидел, как падает Холланд.

Он стоял на краю – и вдруг исчез, рухнул в реку, не имея ни капли магии, лишь холодную тяжесть заговоренного железа. На балконе царило смятение, один стражник на коленях сражался с туманом, Лайла и Алукард склонились над Джиннаром, от которого остались лишь обгоревшие кости.

Думать, удивляться, рассуждать было некогда.

Келл нырнул.

Падал он быстрее, чем казалось.

От удара из легких вышибло воздух, хрустнули кости. Река, холодная как лед и черная как тушь, сомкнулась над головой.

Далеко внизу, теряясь из виду, погружалась в черную глубину светлая фигура.

Келл поплыл вниз, к Холланду. Река теснила грудь – не только вода, но и магия Осарона. Она высасывала тепло, застилала глаза, норовила проникнуть внутрь.

Когда он добрался до Холланда, тот уже стоял на коленях на речном дне и слабо, беззвучно шевелил губами. Оковы на руках, цепи на поясе и на ногах тянули его вниз. Антари с трудом поднялся на ноги, но на этом силы иссякли. После короткой схватки он проиграл битву с гравитацией и снова рухнул на колени, взметнув облако ила.

Келл завис над ним. Его собственный плащ пропитался водой и не давал всплыть. Он вытащил кинжал, царапнул кожу – и понял, что это бесполезно: едва выступившую кровь стазу уносило течением. Келл выругался, впустую потратив тонкую струйку воздуха. А Холланд изо всех сил удерживал то, что еще оставалось в легких. Его черные волосы змеились вокруг лица, глаза были закрыты, а в позе была отрешенность, как будто он решил скорее утонуть, чем вернуться в мир наверху.

Как будто решил закончить свои дни здесь, на дне реки.

Но Келл этого не допустит.

Келл взял Холланда за плечо, потянулся к рукам, прижатым к дну тяжестью оков. Холланд приоткрыл глаза, покачал головой, но антари его не выпустил. Тело болело от холода и нехватки воздуха, и он видел, как содрогается грудь Холланда в попытках подавить вдох.

Келл схватил оковы и потянул – не мускулами, а магией. Железо – это минерал, расположенный на шкале стихий между камнем и землей. Заставить его рассыпаться он бы не сумел, но, если постараться, мог изменить его форму. Преобразовать стихию – дело непростое, даже если работаешь в мастерской и никуда не торопишься, а проделать это под водой, среди черной магии, когда разрывается грудь и Холланд тонет…

«Сосредоточься, – прозвучал в голове голос мастера Тирена. – А теперь отвлекись».

Келл закрыл глаза и стал вспоминать уроки авен эссена.

«Стихии не замкнуты в себе, – говорил Тирен. – Они как узлы на длинной бесконечной веревке, свернутой кольцами. Одна стихия сменяется другой, и так далее, и так далее. Между ними есть природные паузы, но нет швов».

Он выучился этому много лет назад. Стоял в кабинете верховного жреца, держа в руках по стакану, и переливал содержимое туда и обратно, наблюдая за спектром стихий. Вода превращалась в песок, песок в камень, камень в огонь, огонь в воздух, воздух в воду. Снова и снова, медленно и мучительно; в теории это казалось куда легче. На это способны жрецы – они чувствуют все тонкости магии, и граница между стихиями у них в руках становится зыбкой. Но магия Келла была слишком громкой, слишком яркой, и он то и дело терпел неудачу – разбивал стакан или расплескивал содержимое, полу-камень, полу-стекло.

«Сосредоточься».

«Отвлекись».

Железо под руками было холодным.

Неподатливым.

Узлы на веревке.

Холланд умирал.

Водяной мир клубился темнотой.

«Сосредоточься».

«Отвлекись».

Келл приоткрыл глаза и встретил взгляд Холланда. Когда металл под руками стал размягчаться, на лице волшебника что-то промелькнуло, и Келл вдруг понял, что отрешенность была лишь маской, скрывавшей панику. Оковы уступили натиску, железо превратилось в песок и развеялось, как облачко, в течении реки. Избавившись от оков, Холланд ринулся вверх. Его гнала жажда вздохнуть.

Келл оттолкнулся от речного дна, чтобы всплыть за ним.

Но не всплыл.

Приподнялся на несколько футов, а затем невидимая сила потянула его вниз. Из легких Келла вырвались последние остатки воздуха. Он что есть сил боролся с хваткой воды. А она тянула вниз, цеплялась за ноги, сдавливала грудь, растягивала руки в стороны, будто на железной раме в замке Белого Лондона.

Вода забурлила, сложившись в очертания человеческой фигуры.

«Здравствуй, антари. Вот мы и встретились снова».

Поздно, понял Келл. Тогда, на балконе, в последний миг Осарон смотрел не на Холланда, а на него. Столкнул Холланда в реку, зная, что Келл бросится его спасать. Они хотели поймать короля теней в капкан, а он устроил ловушку для них. Для него.

Ведь именно Келл сопротивлялся изо всех сил и не желал уступать.

«Ну что, теперь преклонишь колени?»

Невидимые путы потянули Келла на речное дно. Легкие пылали. Он барахтался, но никак не мог вынырнуть. В груди вспыхнула паника.

«Будешь молить о пощаде?»

Он закрыл глаза, попытался забыть о том, что легкие разрываются без воздуха, что боль туманит разум. Перед глазами мелькали белые и черные пятна.

«Теперь ты меня впустишь?»

IV

Лайла видела, что Келл исчез с балкона.

Сначала она подумала, что, может быть, его сбили, сбросили, ведь не может же он по своей воле прыгнуть в черную воду, тем более за Холландом, но потом она вспомнила его слова: «На его месте мог быть я». И она с ледяной ясностью поняла, что Келл не сказал ей всей правды. Что казнь была спектаклем. Что Холланд и не думал умирать.

Это была ловушка, но Осарон не заглотил наживку. И вот теперь Холланд опускается на темное дно Айла, а Келл тонет вместе с ним.

– Чтоб вас всех, – буркнула Лайла и скинула плащ.

На балконе тело Джиннара рассыпалось в пепел, а тех, кто поддался чарам Осарона, успели скрутить. Пара стражников с серебристыми шрамами наводили порядок, а третий боролся с лихорадкой. Король метался по балкону, расталкивая стражу, а Алукард прикрывал Рая – тот прижимал руку к груди, как будто ему было трудно дышать.

И верно, он задыхался. Потому что Келл тонул.

Лайла вспрыгнула на балюстраду и соскочила вниз.

Вода резанула, как ножом. Она отплевывалась, оглушенная болью и холодом. А когда пришла в себя, ринулась вниз. Ох и не поздоровится кому-то, когда они выберутся!

Плаща на ней не было, так что на дно ее ничто не тянуло. Легкие пылали, ледяная вода обжигала глаза. Тело, протестуя, стремилось подняться к поверхности, к воздуху, к жизни. А она упрямо плыла вниз, к видневшейся на дне смутной фигуре. Она думала, что это Холланд, скованный цепями. Но фигура молотила руками, волосы расплылись облаком.

Келл.

Лайла ринулась к нему, и вдруг ее схватила чья-то рука. Она увидела Холланда – без цепей.

Лайла хотела отпихнуть его, но вода стиснула ногу, а пальцы на руке сжались крепче. Он повернул ее лицом к барахтавшейся на дне фигуре.

На один леденящий миг ей подумалось, что он хочет показать ей, как умирает Келл.

Но потом она разглядела в воде над ним смутный темный силуэт.

Осарон.

Холланд указал на себя, потом на короля теней. На нее, потом на Келла. Потом отпустил ее, и Лайла поняла.

Они нырнули вместе, но Холланд достиг дна первым, взметнул облачко ила, обрисовавшее фигуру короля. Скрытая мутной воды Лайла дотянулась до Келла и потянула его наверх, к свободе, но воля Осарона была сильнее. В отчаянии, в безмолвной мольбе она махнула Холланду. Маг раскинул руки и изо всех сил как будто толкнул воду в стороны.

Воды реки разошлись в стороны, образуя столп воздуха, достигавший поверхности реки. На дне, в центре воздушной колонны стояли Лайла и Келл. Но Холланда с ними не было. Лайла глубоко, до боли в легких вдохнула, а Келл рухнул на дно, хватая воздух ртом и отплевываясь.

«Уводи его», одними губами сказал Холланд. Его руки дрожали от натуги, он из последних сил сдерживал напор реки и Осарона.

«Как?» – хотел спросить Лайла. Хоть они и могут дышать, но по-прежнему стоят на дне реки. Келл в полузабытьи, а у нее есть сила, но нет ни капли его мастерства. Она не может создать из воздуха крылья, не может вырезать лестницу изо льда. Лайла посмотрела на илистое дно.

Воздушная колонна покачнулась.

Холланд терял силы.

В воде вокруг слабеющего антари клубились тени, в их очертаниях угадывались руки, пальцы, челюсти.

Она бы с удовольствием оставила Холланда здесь, но ведь ради него, мерзавца, Келл опустился на самое дно реки. Бросить его? Спасти? Черт бы его побрал!

Не выпуская Келла, Лайла вытянула руку и надавила на стену, расширила кольцо. Холланд очутился внутри. Спасенный.

Хотя спасение – вещь относительная.

Холланд судорожно дышал. Келл, придя наконец в себя, прижал ладони к мокрому речному дну, и оно стало подниматься. Земляной круг под ногами возносил их к поверхности, а воздушная колонна смыкалась внизу.

Они выбрались на берег возле дворца. Рухнули наземь, мокрые и обледеневшие, но живые.

Первым пришел в себя Холланд. Но не успел он подняться на ноги, как Лайла прижала к его горлу нож.

– Стой смирно, – проговорила она, хоть руки и дрожали.

– Погоди… – начал Келл, но к ним уже сбегались люди короля. Стражники поставили Холланда на колени. Заметив, что он не скован, одни ринулись к нему, обнажив мечи, а другие отпрянули. Но Холланд и не думал сопротивляться. Однако Лайла все равно не опускала нож, пока пленника не увели в темницу. Вслед за стражей примчался разъяренный Рай. Его челюсти были сжаты, лицо раскраснелось, будто это он чуть не утонул. Да, собственно, так и было.

Келл шагнул навстречу.

– Рай…

Принц ударил его кулаком в лицо.

Келл упал, а принц, тут же вскрикнув от боли, схватился за щеку.

Рай тряхнул Келла за шиворот мокрого плаща.

– Я уже уладил свои отношения со смертью, – сказал он. – Но отказываюсь умирать за него. – Он ткнул пальцем в спину Холланду, которого уводили.

И опять отпихнул брата. Келл раскрыл было окровавленные губы, но принц, не слушая, зашагал ко дворцу.

Лайла тоже не задержалась.

– Получил по заслугам, – бросила она и ушла. Келл остался на берегу, мокрый, дрожащий и одинокий.

V

«Богам не нужны тела, но королям без них не обойтись».

Эти слова приводили Осарона в бешенство. Вырвать их с корнем, как поганые сорняки! Бог он или не бог? А богам не нужны тела. Тело – это скорлупка. Клетка. Истинный бог – он повсюду.

Река пошла рябью, над ней поднялась капля, мерцающая черная бусина. Она растянулась во все стороны, обрела форму, тело, пальцы, лицо. Над поверхностью восстал Осарон.

Холланд ошибается.

Тело – это всего лишь инструмент. Попользоваться и выбросить. Но нуждаться в нем? Ну уж нет.

Осарону хотелось прикончить Холланда медленной смертью, вырвать его жалкое сердце, которое было ему так знакомо – его биение он слушал много месяцев подряд.

Он дал Холланду так много – новую жизнь, возрожденный город. А взамен просил лишь поддержки.

Они заключили договор.

А Холланд его нарушил. И поплатится за это.

Ох уж эти непокорные антари.

А те двое…

Он еще не решил, для чего они пригодятся.

Полезнее всех, конечно, был бы Келл.

Он как подарок, который вручили, а потом отобрали. Тело, куда можно вселиться – или просто сжечь.

И девчонка. Дилайла. Сильная и умная. Боевая, многообещающая. Она могла бы достичь гораздо большего.

Ему хотелось…

Нет.

И все-таки…

Когда бог чего-то хочет и когда человек в чем-то нуждается – это совсем не одно и то же.

Не нужны ему эти игрушки, эти скорлупки.

Нет нужды где-то прятаться.

Он везде.

И этого достаточно.

Это…

Осарон окинул взглядом свою фигуру, слепленную из воды, и вспомнил другое тело, другой мир.

Скучает ли он?

Нет.

Но чего-то не хватает.

Он оторвался от воды, поднялся в воздух, осмотрел с высоты город, который будет принадлежать ему, и нахмурился. Стоял полдень, но Лондон кутался в тень. Над ним трепетали, кружились, бурлили туманные вихри его силы, но под этим одеялом город казался унылым.

Этот мир – его мир – должен быть красив, ярок, в нем должен разливаться магический свет, звучать песня силы.

Так оно и будет, когда город перестанет бороться. Когда все склонятся перед ним, признают его королем, тогда он сделает этот город таким, как задумано. Как предрешено. Прогресс – дело постепенное, на перемены нужно время, перед весной всегда бывает зима.

А тем временем…

Чего-то не хватает…

Чего же?

Он огляделся и понял.

Королевский дворец.

Где-то там, внутри, притаились те, кто еще сопротивляется, прячутся за своими оберегами, как будто этим его можно отпугнуть. Придет время, и они тоже сдадутся. Его больше привлекал сам дворец, вознесенный над черной рекой, сияющий, как второе солнце, и даже сейчас к небу устремляются красноватые лучи его света, а в зеркально-черной поверхности реки пляшет его отражение.

Каждому правителю нужен дворец.

У него тоже когда-то, в центре его первого города, был дворец. Чудо красоты, слепленное из желаний, воли и потенциала. Осарон пообещал себе, что не станет возводить точно такой же, не повторит давних ошибок…

Нет, не то слово.

Тогда он был молод, всему учился, и, хотя его город пал, дело не во дворце. И не в нем самом. Виноваты они, люди, с их ущербными умами, хрупкими телами. Да, он подарил им силу, но теперь-то он стал умней, понимает, что силой нельзя делиться, она должна принадлежать ему и только ему. Но до чего же был хорош тот дворец! Темное сердце его королевства.

Пусть он стоит здесь.

Прямо вот здесь.

И тогда, возможно, этот мир станет ему домом.

Дом.

Что за странная мысль.

И все-таки. Здесь. Тут.

Осарон вознесся высоко над черным простором реки, над безжизненными аренами, над громоздкими скелетами из камня и дерева, над которыми восседали орлы, и змеи, и хищные птицы. Среди пустых трибун еще полоскались на ветру знамена.

Прямо вот здесь.

Он раскинул руки, потянул за струны этого мира, сдвинул с места камни стадиона, и массивные силуэты потянулись один к другому, стронулись с места, со стоном освобождаясь от мостов и креплений.

В его мыслях дворец уже сложился. Дым, камень и магия вырвались на свободу, перестраиваясь в нечто иное, нечто большее. Как в его мыслях, так и в мире, над которым он парил. Новый дворец вытянулся, словно тень, но не вширь, а ввысь. По стенам, как плющ, вились лозы тумана, они окутывали гладкий камень, будто новая плоть – старые кости. А над головой, как дым, развевались знамена. Миг – и они застыли, превратившись в корону из стеклянных шпилей над крышей его творения.

Осарон улыбнулся.

Все только начинается.

VI

Келл всегда любил тишину.

Он ценил те редкие мгновения, когда мир затихал и суматоха дворцовой жизни сменялась добрым, уютным покоем.

Но сейчас тишина была совсем не такой.

Сейчас она была давящей, гулкой и унылой, и нарушал ее лишь стук капель речной воды по гладкому полу, треск огня в очаге да неугомонные шаги Рая.

Келл сидел в покоях у принца, держа в одной руке чашку горячего чая, а другой потирая ушибленную челюсть. Темно-рыжие волосы намокли и спутались, струйки речной воды щекотали шею. Пока Тирен лечил его сорванные легкие, Келл оценивал ущерб: двое стражников погибли, один из лучших арнезийских магов сгорел дотла. Холланд водворен обратно в камеру, королева ждет в галерее, а король с мрачным лицом стоит у камина. Гастра вытянулся у дверей, Алукард Эмери – от него, видно, никак не суждено избавиться – сидит на кушетке с бокалом вина, а его матрос, Ленос, маячит, как тень, на заднем плане. На груди у Алукарда еще свежи пятна крови и пепла. Часть этой крови – его собственная, остальная принадлежала Джиннару.

Джиннар – он принял удар на себя, но потерпел неудачу.

Лучший в Арнсе маг ветра превратился в кучку золы.

Лайла растянулась на полу, привалившись спиной к кушетке Алукарда, и от этого – оттого, что она сидит рядом с треклятым пиратом, а не с ним, с Келлом – ему стало еще горше.

Время шло, мокрые волосы уже начали подсыхать, но никто не начал разговор. Воздух раскалился от невысказанных слов, от еще не разгоревшихся битв.

– В общем, – заговорил наконец принц, – все пошло не так, как планировалось.

Эти слова прорвали плотину, и комната наполнилась голосами.

– Джиннар был моим другом, – Алукард сверкнул глазами на Келла. – А из-за тебя он погиб.

– Джиннар погиб по своей вине, – возразил Келл, отстраняя хлопочущего Тирена. – Никто не гнал его силой на балкон. Никто не приказывал идти в бой с королем теней.

– Бросил бы Холланда тонуть, – нахмурилась Лайла.

– Кстати, почему ты этого не сделал? – перебил Рай.

– В конце концов, – продолжала она, – мы же собирались его казнить. Или у тебя были другие планы? Ты с нами не поделился.

– Да, Келл, – поддержал Алукард. – Просвети нас, пожалуйста.

Келл метнул на капитана сердитый взгляд.

– А ты что тут делаешь?

– Келл, – сурово заявил король. – Расскажи им все.

Келл пригладил взъерошенные волосы.

– Чтобы занять тело антари, Осарону нужно позволение, – начал он. – План был таков: Холланд впустит Осарона, а я прикончу Холланда.

– Это я и раньше знала, – сказала Лайла.

– Осарон, кажется, тоже знал, – добавил Рай.

– Во время казни, – продолжил Келл, – Холланд пытался зазвать Осарона в себя. Когда Осарон появился, мне показалось, что замысел удался. Но когда он столкнул Холланда в реку… Я не подумал…

– А надо было подумать, – перебил Рай.

Келл не обратил на него внимания.

– Может, он хотел утопить Холланда, а может, отвести подальше, прежде чем вселиться в него. И если вам кажется, что без тела Осарон доставляет много хлопот, то видели бы вы его в теле Холланда. Я до последней минуты не понимал, что он охотится за мной. А когда понял, было поздно.

– Ты поступил правильно, – сказал король. Келл изумился. Впервые за долгие месяцы Максим встал на его сторону.

– Но послушайте, – робко возразил Рай. – Холланд до сих пор жив, Осарон на свободе, и мы понятия не имеем, как его остановить.

Келл закрыл глаза ладонями.

– Осарону по-прежнему нужно тело.

– Похоже, сам он так не считает, – возразила Лайла.

– Он передумает, – заверил Келл.

Рай перестал расхаживать.

– Откуда ты знаешь?

– Сейчас он упрямится, потому что может себе это позволить. У него богатый выбор. – Келл посмотрел на Тирена, но тот молчал, словно окаменев. – Когда вы погрузите город в сон, вы отнимете у него все тела, которые пока что служат ему игрушками. Он потеряет покой. Придет в ярость. И тогда явится к нам.

– И что же нам тогда делать? – в сердцах спросила Лайла. – Даже если мы уговорим Осарона занять предложенное тело, надо еще успеть захлопнуть крышку. Это все равно что ловить молнию.

– Нужен другой способ удержать его в заключении, – сказал Рай. – Понадежнее, чем заключить его в тело. У тел обычно бывает разум, а им, как мы знаем, можно управлять. – Он снял с полки серебряный шарик и растянул его пальцами. Шарик был сплетен из тонких металлических нитей так, что если его растянуть, они раздвигались в большую плетеную сферу, тонкую, как кружево, а в свернутом виде складывались обратно в плотный комочек. – Надо что-то попрочнее. Более надежное.

– Нам нужен передатчик, – тихо молвил Тирен.

Все взгляда сошлись на авен эссене, но заговорил Максим. Он внезапно побагровел.

– Ты же говорил, что передатчиков не существует.

– Не совсем так, – поправил Тирен. – Я говорил, что отказываюсь заниматься их изготовлением.

Жрец и король впились друг в друга пылающими взглядами. Рай не выдержал и спросил:

– Кто-нибудь объяснит, в чем дело?

– Передатчик, – медленно заговорил Тирен, обращаясь ко всем присутствующим, – это устройство, которое передает магию. И даже если его можно сделать, он по природе своей порочен, потому что нарушает фундаментальные законы и препятствует, – на этих словах Максим стиснул зубы, – исконному порядку магического отбора.

Воцарилось молчание. Лицо короля пылало гневом, Рай насупился и побледнел, а Келл постепенно начал понимать. Устройство, передающее магию, может наградить ею того, кто обделен.

Любой отец готов пойти на все ради сына, рожденного без магии. Любой король готов пойти на все ради наследника.

Заговорил принц, осторожным, ровным голосом.

– Тирен, это и вправду возможно?

– Теоретически, – ответил жрец. Подошел к резному письменному столу, расстелил лист пергамента, достал из бесчисленных складок белой мантии карандаш и начал рисовать.

– Магия, как вы знаете, не переходит по наследству. Она по своему усмотрению выбирает и сильных, и слабых. И это естественно, – добавил он, бросив суровый взгляд на короля. – Но некоторое время назад дворянин по имени Толек Лорени захотел передать своему любимому старшему сыну не только земли и титулы, но и свои способности к магии. И стал искать способ сделать это. – На бумаге родился набросок. Металлический цилиндр в форме свитка, по всей длине исписанный заклинаниями. – Он придумал устройство, которое может заключить в себе и хранить магическую силу, пока следующий в роду не предъявит на нее права.

– Передатчик то есть, – заключила Лайла.

– И он заработал? – У Рая загорелись глаза.

– Нет, – ответил Тирен. – Чары убили Толека на месте. Но, – обнадежил он, – его племянница Надина обладала блестящим умом. Она усовершенствовала конструкцию, и так получился первый передатчик.

Келл покачал головой.

– Почему я никогда об этом не слышал? И если они работают, почему их не используют?

– Сила не любит, когда ее загоняют в рамки, – указал Тирен. – Передатчик Надины Лорени работал. Но он работал с каждым. И для каждого. Силу, хранившуюся в передатчике, мог забрать себе кто угодно, и управлять этим процессом было невозможно. Если кто-нибудь, например, уговорит мага вложить всю свою силу в это устройство, то потом заполучить эту силу мог любой злоумышленник. Как вы догадываетесь, дела пошли не блестяще. В конце концов почти все передатчики были уничтожены.

– Но если мы найдем чертежи Лорени, – сказала Лайла, – если сможем воспроизвести такую вещь…

– Нет нужды, – заговорил наконец Алукард. – Я точно знаю, где найти такой передатчик.

VII

– Что значит – продал? – накинулся Келл на капитана.

– Я же не знал, что это такое.

Этот разговор длился уже несколько минут, и Лайла налила себе новый бокал. Воздух в комнате гудел от напряжения: Келл гневался, король был недоволен, Алукард раздражен.

– Я не распознал эту магию, – в третий раз объяснял Алукард. – Никогда не видел ничего подобного. Знал, что эта штука редкая, вот и все.

– Ты продал передатчик, – повторил Келл, словно не верил своим ушам.

– Строго говоря, не продал, – защищался Алукард. – Предложил в обмен.

Все застонали.

– Кому ты его отдал? – потребовал ответа Максим. Король выглядел очень плохо – под глазами темнели синяки, как будто он много дней не спал. Им, правда, всем было не до сна, но Лайле нравилось считать, что она переносит усталость лучше других – сказывается богатый опыт.

– Патрулю Маризо, – ответил Алукард.

От этих слов король побагровел. Кажется, никто этого не заметил, одна Лайла.

– А, так вы их знаете?

Король обернулся к ней.

– Что? Нет. Только по слухам.

Лайла понимала, что он лжет, и довольно неуклюже. Но тут в разговор вступил Рай.

– И что же это за слухи?

Ответ был известен не только королю. Это Лайла тоже подметила.

– Маризо управляет Ферейс Страсом, – ответил Алукард.

– «Бегущие воды», – перевел Келла, полагая, что Лайла не знает этих слов. А она знала. – Никогда о них не слыхал, – признался он.

– Не удивляюсь, – сказал капитан.

– Эр ан мерст… – начал было Ленос, впервые раскрыв рот. «Это рынок». Алукард метнул на него сердитый взгляд, но матрос продолжал тихим голосом с деревенским арнезийским акцентом: – Там ведут торг особого рода, с моряками, которые… – Он наконец поймал взгляд капитана и умолк.

– Ты хочешь сказать – черный рынок, – подсказала Лайла. – Как Сейзенрош.

При этих словах король приподнял бровь.

– Ваше величество, – заговорил Алукард. – Это было до того, как я поступил на службу короне…

Король жестом остановил его, не желая выслушивать оправдания.

– Ты считаешь, что передатчик до сих пор там?

Алукард кивнул.

– На него положили глаз хозяева рынка. В последний раз я видел его на шее у Маризо.

– И где же этот Ферейс Страс? – спросил Тирен, придвигая к ним пергамент. На нем он набросал карту империи. Никаких подписей, только очертания. При виде этой карты в памяти у Лайлы что-то шевельнулось.

– Дело в том, – Алукард запустил пятерню в растрепанные кудри, – что он не стоит на месте.

– Ты сможешь его найти? – сурово спросил Максим.

– С пиратским шифром – да, – ответил Алукард. – Но у меня его нет. Клянусь честью Арнса…

– Ты хочешь сказать, его отобрали при аресте, – сказал Келл.

Алукард метнул на него ядовитый взгляд.

– Что такое пиратский шифр? – спросила Лайла. – Что-то вроде морской карты?

Алукард кивнул.

– Не все морские карты одинаковы. На всех нарисованы порты, опасные пути, лучшие места и дни для выгодной торговли. Но пиратский шифр создан, чтобы хранить секреты. Случайному глазу шифр ничего не говорит – это просто переплетение линий. Даже названия городов не подписаны. – Он поглядел на грубую карту Тирена. – Примерно как у вас.

Лайла нахмурилась. Воспоминание шевельнулось опять, на сей раз обрело ясность.

Другая комната, в другом Лондоне, в другой жизни. Чердак таверны «В двух шагах». На столе лежит карта, придавленная дневной добычей…

Наверное, она ослабила бдительность, позволяла мыслям отразиться на лице, потому что Келл спросил:

– Что с тобой?

Она провела пальцем по краю бокала, стараясь голосом не выдать чувств.

– Когда-то у меня была такая же карта. Когда мне было пятнадцать, я стащила ее в какой-то лавке. Понятия не имела, что это такое: пергамент был свернут, перетянут веревками. Но меня к нему… потянуло, что ли, вот я и взяла. Странное дело – мне никогда не приходило в голову продать эту штуку. Мне просто нравилась карта, где нет названий, только земля, и море, и надежды. Мои пути куда угодно – так я ее называла…

Лайла заметила, что в комнате наступила тишина. Все смотрели только на нее – и король, и капитан, и волшебник, и жрец, и принц.

– Что тут такого?

– А где она сейчас? – спросил Рай. – Эта карта с путями куда угодно?

Лайла пожала плечами.

– Наверное, в Сером Лондоне, в комнате на верхнем этаже таверны «В двух шагах».

– Нет, – тихо молвил Келл. – Ее там больше нет.

Это признание было как удар. Захлопнулась последняя дверь.

– Ну да… – пролепетала она. – Надо думать… Кто-нибудь…

– Ее взял я, – перебил Келл. И, не дожидаясь, пока она спросит, почему, торопливо добавил: – Она просто попалась мне на глаза. Ты права, Лайла, карта словно притягивает. Чары, наверное.

– Наверное, – сухо повторил Алукард.

Келл бросил на капитана хмурый взгляд, но пошел за картой.

Пока его не было, Максим опустился в кресло, вцепившись в мягкие подлокотники. Если кто-нибудь и заметил боль в темных глазах монарха, то ничего не сказал. Но Лайла увидела, как Тирен подошел и встал позади, положив руку Максиму на плечо. Черты короля смягчились, словно прикосновение жреца уняло душевную боль.

Она не понимала, почему эта картина так пугает ее, но, когда Келл с картой в руке вернулся, она все еще безуспешно пыталась отогнать тревожные предчувствия.

Все, кроме короля, собрались вокруг стола. Келл развернул карту, прижал края. На одной стороне темнела давно высохшая кровь. Лайла невольно потянулась к пятну, но вовремя остановилась, сунула руки в карманы, сжала в кулаке часы.

– Я был там всего один раз, – тихо сказал ей Келл. – После Бэррона…

После Бэррона, сказал он. Как будто Бэррон был просто отметкой во времени. Как будто Холланд не перерезал ему горло.

– Что-нибудь еще стянул? – натянуто спросила она. Келл покачал головой.

– Прости, – сказал он, и Лайла не поняла, за что он извиняется: за то, что взял карту, или за то, что больше ничего не взял, или просто за то, что напомнил о той жизни – и смерти – о которых она тщетно пыталась забыть.

– Это и есть шифр? – спросил король.

– Похоже на то, – кивнул Алукард с другого конца стола.

– Но двери были запечатаны сотни лет назад, – сказал Келл. – Как мог арнезийский пиратский шифр попасть в Серый Лондон?

Лайла вздохнула:

– Келл, я тебя умоляю…

– Что? – взвился он.

– Ты был не первым антари, – ответила она. – И уж наверняка не первым, кто нарушил правила.

При упоминании о былых прегрешениях Келла Алукард изогнул бровь, но у него впервые хватило такта промолчать. Он внимательно изучал карту, водил по ней пальцем, словно искал тайную подсказку, скрытый зажим.

– Ты хоть знаешь, что нужно делать? – спросил его Келл.

Алукард издал странный звук – то ли да, то ли нет, а может, просто выругался.

– Бард, дай на минутку нож, – попросил он, и Лайла извлекла из-под манжеты тонкий острый клинок. Алукард взял оружие, кольнул себя в большой палец и прижал царапину к углу листа.

– Магия крови? – спросила Лайла, жалея, что раньше не узнала, как раскрыть секреты карты, и вообще не догадывалась, что она хранит секреты.

– Не совсем, – ответил он. – Кровь тут вместо чернил.

Под его рукой карта начала наполняться – другое слово не приходило на ум. Алый цвет растекался по тонким линиям, открывая все – порты, города, морских змеев, обозначавших просторы океана, даже декоративную каемку по краям.

Сердце Лайлы забилось быстрее.

На ее карте и вправду обнаружились пути куда угодно – точнее, туда, куда может быть угодно отправиться пирату.

Она прищурилась, пытаясь разобрать написанные кровью слова. Разглядела Сейзенрош – черный рынок, вырубленный в скалах там, где встречались Арнс. Фаро и Веск. А еще городок под названием Астор и место на северном краю империи, отмеченное лишь звездочкой и словами «Ис Шаст».

Она вспомнила это слово из названия таверны в городе.

У него два значения. «Дорога» и «душа».

Но слов «Ферейс Страс» нигде не было.

– Я его не вижу.

– Терпение, Бард. – Алукард провел пальцами по краю карты, и она увидела, что узорчатая кайма – не просто украшение, а три строчки мелких цифр. И вдруг у нее на глазах цифры зашевелились. Процесс был постепенный, тягучий, как сироп, но чем дольше она смотрела, тем сильнее убеждалась: первая и третья строчки медленно ползут влево, средняя вправо, и где они остановятся – непонятно.

– Вот он, – гордо сказал Алукард, обводя линии пальцем. – Пиратский шифр.

– Впечатляет, – скептически заметил Келл. – А ты сумеешь его прочитать?

– Не сомневайся.

Алукард взял перо и принялся расставлять ползучие символы с краев карты в нечто вроде координатной сетки – не в одно измерение и не в два, а в целых три. И все это время вел нескончаемую беседу не с теми, кто был в комнате, а с самим собой, так тихо, что Лайла не могла уловить ни слова.

У камина вполголоса беседовали король и Тирен.

Возле окна бок о бок стояли молча Келл и Рай.

Ленос испуганно ерзал на краешке дивана, теребя свой медальон.

И только Лайла стояла рядом с Алукардом и смотрела, как он разгадывает пиратский шифр. И думала о том, как многому она еще не успела научиться.

VIII

Капитан трудился над расшифровкой кода чуть ли не час, и напряжение в комнате с каждой минутой нарастало – так натягиваются паруса под напором сильного ветра. Тишина по-змеиному свернулась кольцами, притаившись в засаде, и Лайла забыла обо всем на свете.

Алукард – тот самый Алукард, который обычно не выносил тишины – не поднимая головы записывал цифры на листок бумаги и рявкал на Леноса, если тот осмеливался подойти.

Тирен ушел вскоре после начала работы – объяснил, что должен помогать жрецам работать над чарами. А через несколько минут король Максим поднялся на ноги, и вид у него был как у ожившего мертвеца.

– Ты куда? – спросил Рай у отца.

– Мне надо заняться другими делами, – рассеянно ответил тот.

– Что может быть важнее…

– Рай, король – это не один человек. Он не может себе позволить отдать предпочтение одному пути и отбросить остальные. Этот передатчик, даже если его найдут, всего один из возможных путей. А я должен обдумать их все. – С этими словами король ушел, оставив лишь краткий приказ позвать его, когда с картой наконец разберутся.

После этого Рай растянулся на диване, прикрыв рукой глаза, Келл сердито переминался у камина, Гастра стоял по стойке «смирно» у двери.

Лайла старалась мысленно оставаться здесь, следить за медленными, как вращение часовых шестеренок, перемещениями присутствующих, но взгляд неизменно притягивался к окну, к прядям тумана, которые извивались за стеклом, обретали форму и рассеивались, вздымались, как волна, потом опадали.

Она вглядывалась в туман, ища в прихотливых силуэтах фигуры, как искала их когда-то в облаках – вот птица, а это корабль, а вон там груда золотых монет, – и вдруг поняла, что тени и в самом деле приняли осмысленную форму.

Руки.

Открытие было пугающим.

Темнота сгущалась в бесчисленные пальцы.

Лайла, как зачарованная, приложила руку к окну, и холодное стекло под теплыми пальцами запотело. Одна из теней зеркально повторила ее жест, ладонь прижалась к ладони, и тоненькая стеклянная перегородка вдруг показалась слишком хрупкой. Защитный барьер дрогнул и тревожно загудел.

Лайла нахмурилась и пошевелила пальцами. Тень повторила ее жест, по-детски старательно, неторопливо, отставая на малую долю секунды.

Лайла помахала рукой. Тень повторила.

Она беззвучно постучала пальцами по стеклу.

Снаружи донесся ответный стук.

Лайла начала было складывать пальцы в неприличный жест, как вдруг увидела, что на заднем плане пришла в движение другая тень – та, что вздымалась с реки, заслоняла небо.

Сначала бесчисленные тени срослись в одну колонну, потом у этой колонны выросли крылья. Не такие, как у воробья или вороны. Эти крылья сложились в замок. Стены, башни, контрфорсы распускались, как гигантский свирепый цветок. Тени в последний раз дрогнули и застыли, превратившись в стеклянистый черный камень.

Рука Лайлы соскользнула с оконного стекла.

– Я схожу с ума, – сказала она громко, – или там, над рекой, и вправду плавает еще один дворец?

Рай вскочил. Келл сразу подошел к ней и всмотрелся в туман. Одни части дворца еще возводились, другие распадались, и процесс созидания и разрушения не прекращался ни на миг. Зрелище было предельно реальным и при этом совершенно невероятным.

– Санкт, – выругался Келл.

– Эта чертова тварь играет в кубики с моими аренами! – возмутился Рай, вставая рядом с Лайлой.

Ленос забился в угол, глядя на невозможный дворец то ли с ужасом, то ли с благоговением, а Гастра покинул свой пост у двери и подошел посмотреть.

– Святые безымянные… – прошептал он.

– Алукард, пойди, взгляни, – позвала через плечо Лайла.

– Я тут немножко занят, – буркнул капитан, не поднимая глаз. Судя по складке между бровей, шифр оказался труднее, чем он рассчитывал. – Цифры, да стойте же смирно, – проворчал он и склонился ниже.

Рай до сих пор горестно качал головой.

– Ну, зачем ему сдались мои арены?

– Знаешь, – ответил Келл, – это сейчас не самый важный вопрос.

Наконец Алукард победно вскрикнул и отложил перо.

– Готово!

Все вернулись к столу, лишь Келл остался у окна. Кажется, он был недоволен таким поворотом всеобщего внимания.

– А о дворце мы что же – забудем, и все? – вопрошал он, показывая на призрачную постройку.

– Не забудем, – заверила его Лайла. – Теневые дворцы – это предел моего терпения. Поэтому мне так хочется найти этот передатчик. – Она оглядела карту и нахмурилась.

Ленос тоже посмотрел на пергамент.

– Нас терас, – сказал он. «Не вижу».

– И я, – прищурился принц.

– Хоть бы крестиком отметил, что ли, – вставила Лайла.

Алукард оскорбленно фыркнул.

– Ах вы, неблагодарные! – Он взял карандаш, схватил с полки недешевую на вид книгу и провел на карте линию. Келл наконец-то подошел к столу. Алукард нарисовал вторую линию, третью. Они пересекались под странными углами, образуя небольшой треугольник. – Вот! – в его центре Алукард демонстративно поставил маленький крестик.

– По-моему, ты ошибся, – сухо заключил Келл. Крестик стоял не на берегу и не в глубине суши, а посреди Арнезийского моря.

– Вряд ли, – усмехнулся Алукард. – «Ферейс Страс» – самый большой черный рынок на воде.

– Так, значит, это не рынок, а корабль! – улыбнулась Лайла.

Глаза Алукарда вспыхнули.

– И то, и другое. И теперь, – он постучал по бумаге, – мы знаем, где его искать!

– Пойду позову отца, – сказал Рай.

Согласно расчетам Алукарда, этой зимой рынок был недалеко, где-то между Арнсом и северо-западным побережьем Фаро.

– Сколько времени займет путь до него? – спросил Келл.

– Зависит от погоды, – ответил Алукард. – Может, неделю, а может, и меньше. Если по дороге ничего не случится.

– А что может случиться по дороге?

– Пираты. Шторм. Вражеские корабли, – и подмигнул голубым сапфиром: – море есть море.

– Это еще не всё, – сказала Лайла и кивком указала на окно. – Рекой завладел Осарон. Из-за его магии ни один корабль не может выйти из гавани. В том числе и «Ночной шпиль».

Ленос вытянулся по струнке и начал переминаться с ноги на ногу.

– Силы Осарона не безграничны, – сказал Келл. – Его магия имеет пределы. Сейчас он сосредоточил свою силу в основном на городе.

– Это хорошо, – хмыкнул Алукард. – Ты можешь своей магией вывести «Шпиль» из Лондона?

– Моя магия так не работает, – терпеливо объяснил Келл.

– Тогда какой от тебя прок? – проворчал капитан.

Ленос выскользнул из комнаты. Этого не заметили ни Келл, ни Алукард, только Лайла. А те двое были слишком увлечены перепалкой.

– Ну хорошо, – сказал Алукард. – Мне нужно как-то выбраться из сферы влияния Осарона и потом найти корабль.

– Тебе? – переспросил Келл. – Я не доверю тебе судьбу города.

– Это я нашел передатчик.

– И ты же его и потерял.

– Обменял – это совсем не одно и то же…

– Я тебе не позволю…

Алукард перегнулся через стол.

– Ты умеешь управлять парусником, мас варес? – Титул был произнесен с ядовитой учтивостью. – Не думаю.

– Вряд ли это очень уж трудно, – хмыкнул Келл, – раз это доверяют таким, как ты.

В глазах капитана мелькнул озорной огонек.

– Мне вообще много чего доверяли в жизни. Только попроси…

Удар пришелся ему в щеку.

Лайла даже не успела отследить движения Келла – только на лице у капитана вдруг появился красный след.

Она знала: если маг ударит мага голой рукой – это страшное оскорбление.

Это намек, что противник не достоин того, чтобы тратить на него магическую силу.

Алукард оскалился по-звериному.

В воздухе зазвенела магия…

В этот миг дверь распахнулась, и все обернулись, ожидая, что на пороге появится король или принц. Но в дверях стоял Ленос, держал за локоть какую-то женщину. Странная они были парочка – она раза в два крупнее его; видимо, тощему матросу стоило немалых трудов привести ее. Лайла узнала ее – это была капитанша, которая встретилась им в порту перед турниром.

Джаста.

Наверное, она была наполовину вескийка – уж больно здоровенная. Волосы обрамляли лицо двумя толстыми косами, в темных глазах сверкали золотые искры, и, несмотря на зимний холод, она была одета лишь в штаны и легкую тунику. Рукава, закатанные до локтей, открывали свежие серебристые шрамы. Она выжила в схватке с туманом.

Увидев ее, Алукард и Келл умолкли.

– Касеро Джаста Фелис, – хрипло буркнула гостья – представилась, надо полагать.

– Ван нес, – произнес Ленос и подтолкнул капитаншу. «Расскажи им».

Она метнула на него взгляд, который Лайла хорошо знала, потому что сама не раз одаряла им других. В нем читалось: «Тронешь меня еще раз – останешься без пальца».

– Керс ла? – спросил Келл.

Джаста скрестила руки на груди, блеснув шрамами.

– У нас тут люди хотят уехать из города. – Она говорила на своем родном языке с акцентом, похожим на урчание большой кошки, глотая буквы и размазывая слоги, и Лайла упускала чуть ли не каждое третье слово. – Там, в галерее, я, наверное, ляпнула что-то про корабль. Ваш человек меня случайно услышал, и вот я тут.

– Корабли из Лондона не смогут выйти в море, – сказал король, появившись вместе с Раем у нее за спиной. Он говорил на языке капитанши, и чувствовалось, что он хорошо владеет арнезийский язык, но не любит его. Джаста шагнула в сторону, уступая дорогу, и еле заметно кивнула.

– Анеш, – сказала она. – Но мой корабль не здесь, ваше величество. Он стоит в Тейнеке.

Алукард и Лайла насторожились. Тейнек, последний порт перед открытым морем, находился в устье Айла.

– А почему вы не вошли в Лондон? – спросил принц.

Джаста осторожно покосилась на него.

– Уж очень у меня лодочка хрупкая.

– Пиратский корабль, – напрямую заявил Келл.

Джаста улыбнулась во все тридцать два зуба.

– Как вам угодно, принц. Мой кораблик всё что хочешь возит. Самый шустрый на морях. До Веска и обратно – дней за девять. Но раз уж вы спросили, под красным с золотом мы не ходим.

– А теперь пойдешь, – заявил король.

Через мгновение капитанша кивнула.

– Дело опасное, но я их проведу к кораблю… – Она вдруг умолкла.

С мгновение Максим негодовал. Потом его глаза прищурились, гнев остыл.

– Чего ты хочешь?

Джаста коротко поклонилась.

– Благосклонность короны, ваше величество… и сотню лишей.

От этой суммы Алукард присвистнул, Келл нахмурился, но король был не настроен торговаться.

– Договорились.

Женщина выгнула бровь.

– Надо было попросить больше.

– Надо было вообще ничего не просить, – буркнул Келл. Лайла как будто не услышала.

– Кто из вас пойдет?

Лайла не собиралась упускать такое приключение. Она первой подняла руку.

Потом Алукард и Ленос.

И Келл.

Он поднял руку, твердо выдерживая тяжелый взгляд короля, как будто говорил: «Ну, попробуй, запрети». Но король ничего не сказал. Рай тоже. Принц лишь смотрел на поднятую руку брата и ничего не говорил. А Алукард стоял, сложив руки, и через всю комнату сверлил Келла злобным взглядом.

– Надеюсь, все получится как задумано, – пробормотал он.

– Если боишься, можешь остаться, – огрызнулся Келл.

Алукард фыркнул, Келл ощетинился, Джаста с интересом посмотрела на них, а Лайла налила себе еще бокал.

Похоже, выпивка ей сегодня ох как понадобится.

IX

Рай услышал шаги Келла.

Принц стоял у окна, смотрел на призрачные очертания теневого дворца, причудливо подражавшего линиям его собственного дома, и вдруг увидел в стекле отражение брата. Плащ Келла был уже не царственно-красным, а черным, с высоким воротником и серебряными пуговицами. Обычно он надевал его, когда относил сообщения в другой Лондон. Плащ для путешествий. Для разлук.

– Ты всегда мечтал увидеть мир за пределами города, – сказал Рай. Келл покачал головой.

– Я не думал, что это будет вот так.

Рай обернулся. Келл стоял у зеркала, и Рай увидел в нем свое лицо. Он попытался разгладить морщины на лбу – не удалось, попытался прогнать из голоса печаль – безуспешно.

– Мы хотели отправиться вместе.

– И когда-нибудь отправимся, – заверил Келл. – Но сейчас надо остановить Осарона. Если ему и впрямь нужен только антари, а не весь этот город, если есть хоть малейший шанс увести его отсюда…

– Знаю, – перебил его Рай тоном, в котором слышалось «Не надо». Слышалось «Я тебе верю». Принц тяжело опустился в кресло. – Да, ты не принимал этого всерьез, но я все подробно распланировал. Мы бы отправились в путь в конце сезона, сначала поездили бы по острову, потом – через туманные долины Ортена, сквозь леса Стасины, и вниз к утесам Астора, а оттуда на корабле мы бы переправились на материк. – Он откинулся на спинку, взгляд блуждал по разноцветным складкам потолка. – Там, на континенте, мы бы сначала посетили Хейнас, потом в экипаже поехали бы в Линар – я слышал, когда-нибудь этот город сможет соперничать с Лондоном. Посетили бы рынок Несто у фароанской границы – говорят, он целиком выстроен из стекла. Там мы сели бы на корабль к мысу Шеран, где лишь узкий пролив отделяет Арнс от Веска – такой узкий, что его можно перейти вброд. И к началу лета вернулись бы домой.

– Отличный план путешествия, – одобрил Келл.

– Ты тут не единственный, кому не сидится на месте, – сказал Рай, вставая. – Пора идти?

Келл кивнул.

– Но я тебе кое-что принес. – Он достал из кармана две золотые фибулы с гербами дома Марешей – чаша и восходящее солнце. Те же самые фибулы они носили на турнире – Рай с гордостью, Келл – нехотя, по принуждению. Этой самой фибулой Рай нацарапал на руке слово «Прости», а Келл с помощью ее двойника вернул Рая и Алукарда с «Ночного шпиля».

– Я постарался заговорить их как можно лучше, – объяснил Келл. – Между ними установлена связь, и она не будет слабеть даже на большом расстоянии.

– А я-то считал, что придумал очень хитрый способ, – проговорил Рай, потирая запястье, где виднелись следы нацарапанного слова.

– Для моего способа не нужно так много крови, – объяснил Келл и приколол фибулу над сердцем брата. – Если что-нибудь случится и я тебе понадоблюсь, просто возьмись за фибулу и скажи «Тол».

Тол.

«Брат».

Рай грустно улыбнулся:

– А если мне станет одиноко?

Келл вздохнул и приколол вторую фибулу на свой плащ.

У Рая сжалось в груди.

«Не уходи», – хотелось ему сказать, хоть он и понимал, что это нечестно, неправильно, недостойно принца. Он проглотил эти слова.

– Если ты не вернешься, мне придется спасать город без тебя, и вся слава достанется мне.

Короткий смешок, тень улыбки, а потом Келл положил руку Раю на плечо. Она была такая легкая. И такая тяжелая. Он почувствовал, как связь натянулась, у ног сгустились тени, в голове зашептала тьма.

– Послушай меня, – сказал брат. – Дай мне слово, что до моего возвращения не пойдешь охотиться на Осарона.

Рай нахмурился:

– Неужели ты думаешь, что я буду прятаться во дворце, пока все не кончится?

– Не думаю, – ответил Келл. – Но надеюсь, что ты будешь умен. И доверишься мне, если я говорю, что у меня есть план.

– Было бы лучше, если бы ты им поделился.

Келл прикусил губу. Ужасная привычка. Недостойная принца.

– Осарон не может увидеть, как мы приближаемся, – сказал он. – Если мы с криками ринемся в бой, он будет знать, что у нас в руках есть козыри. Но если мы придем спасать одного из наших…

– Я стану приманкой? – с напускным ужасом спросил Рай.

– А что? – поддразнил Келл. – Тебе же всегда нравилось, когда люди сражаются за тебя.

– Мне больше по нраву, когда они сражаются за мое внимание, – ответил принц.

Келл сильнее сжал пальцы у него на плече, и шутки рассеялись в воздухе.

– Четыре дня, Рай. А потом мы вернемся. И тогда можешь сколько угодно лезть на рожон…

Рядом с ними кто-то тихонько кашлянул. Келл стиснул зубы, его рука соскользнула с плеча брата.

В дверях стоял Алукард Эмери. Волосы собраны сзади, на плечах застегнут синий походный плащ. При виде его у Рая заныло в груди. В эту минуту Алукард не походил ни на дворянина, ни на мага-тиаду, ни даже на капитана корабля. Он казался незнакомцем, человеком, который может нырнуть в толпу и раствориться там.

«Вот таким же он и был той ночью? – подумал Рай. – Когда ускользнул от меня, из дворца, из города?»

Алукард вошел, поблескивая серебристыми шрамами.

– Лошади готовы? – холодно спросил Келл.

– Почти, – ответил капитан, стягивая перчатки.

Наступило короткое молчание. Келл ждал, что Алукард уйдет, а тот и не думал уходить.

– Я хотел бы обменяться парой слов с принцем, – сказал наконец Алукард.

– Нам пора ехать, – напомнил Келл.

– Это не займет много времени.

– Мы не…

– Келл, – перебил его Рай, мягко подталкивая брата к дверям. – Иди. Когда ты вернешься, я буду здесь.

Келл коротко обнял Рая за плечи, потом шагнул прочь. От внезапной тяжести его рук, оттого, что она вдруг исчезла, у Рая закружилась голова. Мелькнул край черного плаща, и дверь за Келлом захлопнулась. К горлу Рая подступила неосознанная паника, возник порыв окликнуть брата, побежать за ним. Но принц совладал с собой.

Алукард смотрел туда, где только что стоял Келл, как будто антари оставил вместо себя свою тень. Между ними протянулась осязаемая нить.

– Мне всегда было больно видеть, как вы близки, – прошептал он. – А теперь, думаю, я должен быть благодарен за это.

Рай с трудом отвел глаза от двери.

– И я тоже.

Он всмотрелся в капитана. В последние дни они немало времени были вместе, однако ни разу не имели случая поговорить. Лихорадка, терзавшая Алукарда на корабле, смутные воспоминания о его руках, голос, зовущий из тьмы… «Эссен таш» – вихрь коротких острот и взглядов украдкой, но когда они в последний раз были вместе, здесь, в этой самой комнате, Рай стоял спиной к зеркалу, а Алукард склонился к нему и целовал в шею… А до этого… до этого…

– Рай…

– Уезжаешь? – перебил он, стараясь говорить беззаботно. – На этот раз хоть попрощаться зашел.

От этой шпильки Алукард вздрогнул, но не отступил. Наоборот, подошел ближе. Его пальцы коснулись Рая, и принц подавил дрожь.

– Там, во тьме, ты был со мной.

– Услуга за услугу. – Рай твердо выдержал его взгляд. – Полагаю, теперь мы квиты.

Глаза Алукарда шарили по его лицу, и Рай почувствовал, что краснеет. Все его естество стремилось навстречу – соприкоснуться с Алукардом губами, и пусть мир катится ко всем чертям.

– Лучше уходи, – еле слышно прошептал он.

Но Алукард не отступил. По его лицу пробежала тень, в глазах мелькнула печаль.

– Ты меня так и не спросил.

Слова обрушились, как камень, и Рай пошатнулся под их грузом. Слишком тяжелым было воспоминание о том, что случилось три лета назад. О том, как он уснул в объятиях Алукарда, а проснулся один.

Алукард исчез из дворца, из города, из его жизни.

– О чем? – спросил принц. Его лицо пылало, но голос был холоден. – Хочешь, чтобы я спросил, почему ты ушел? Почему предпочел открытое море моим покоям? Клеймо преступника – моим рукам? Я не спрашивал тебя, Алукард, потому что не хотел этого слышать.

– Чего? – спросил Алукард и коснулся щеки принца.

Тот отшвырнул его руку.

– Оправданий. – Алукард хотел было заговорить, но Рай перебил: – Я понимаю, чем был для тебя: спелым плодом с ветки, мимолетным развлечением.

– Нет, это не так. Ты…

– Игрушкой.

– Нет…

– Прекрати, – произнес Рай с тихой силой, достойной короля. – Сейчас же. Перестань. Я терпеть не могу лжецов, Алук, а еще больше не люблю глупцов. Поэтому не делай из меня дурака. В ночь знамен ты застал меня врасплох. Что было, то было… – Рай постарался перевести дыхание, потом решительно рубанул рукой. – Все кончено.

Алукард поймал Рая за руку, опустил голову, чтобы скрыть синие как шторм глаза, и вполголоса произнес:

– А если я не хочу, чтобы это кончалось?

Слова обрушились как удар, вышибив дух. В груди у Рая что-то вспыхнуло, и он не сразу понял, что это. Гнев.

– Какое ты имеешь право, – тихо, властно проговорил он, – чего-то хотеть от меня?

Его ладонь легла Алукарду на грудь. Когда-то это прикосновение было теплым, но сейчас он с силой оттолкнул капитана. Тот с трудом устоял на ногах и поднял глаза, но не сделал ни одного движения навстречу. Он был не в том положении. Пусть он дворянин, но Рай-то принц, неприкосновенный, если сам не даст на то разрешения, а сейчас он ясно дал понять, что разрешения нет.

– Рай, – Алукард стиснул кулаки, игривость покинула его голос. – Я не хотел уходить.

– Но ушел же все-таки.

– Если бы ты выслушал…

– Нет. – Рай снова подавил глубокую внутреннюю дрожь. Борьбы любви и утраты, стремления одновременно удержать и отпустить. – Я тебе больше не игрушка. Не тот глупый юнец, каким я был. – Он постарался изгнать из голоса трепет. – Я наследный принц Арнса. Будущий король этой империи. И если ты еще раз хочешь просить меня об аудиенции, получить еще одну возможность объясниться, будь добр это заслужить. Иди. Принеси мне этот передатчик. Помоги спасти город. Тогда, мастер Эмери, я рассмотрю вашу просьбу.

Алукард коротко моргнул, явно потрясенный. Но после долгого мгновения выпрямился в полный рост.

– Слушаюсь, ваше высочество. – Он повернулся и ровным шагом прошел по комнате. Стук его сапог ударами молота отдавался в груди Рая. Второй раз подряд он смотрел, как уходит дорогой ему человек. Второй раз подряд он настоял на своем. Но не мог не смягчить удара. Для обоих.

– И вот еще что, Алукард, – сказал он, когда капитан был уже у двери. Алукард обернулся, бледный, но все такой же внимательный. – Постарайся не убить моего брата.

По лицу капитана промелькнула дерзкая усмешка. Полная радости и надежды.

– Приложу все усилия.

Глава 7

Поднять паруса!

I

Понятно, почему Лайла не любит прощаний, подумал Келл. Насколько легче было бы просто уйти. Он спускался по внутренней дворцовой лестнице, и в груди эхом отдавался стук сердца брата, но нити, соединяющие их, с каждым шагом ослабевали. А что же будет, когда они окажутся далеко? Когда между ними пролягут дни и мили?

Будет ли он слышать биение сердца Рая?

В воздухе повеяло холодом. Келл увидел, что дорогу преграждает Эмира Мареш. Ну конечно, дело ясное. После всего, что было, король дал разрешение уйти, а королева отказывает.

– Ваше величество, – поклонился он, ожидая обвинений, упреков. Вместо этого королева устремила на него взгляд – неожиданно мягкий, а не яростный. В ее глазах бурлили вихри зелени и золота, кружилась листва, подхваченная осенним ветром. Королева уже много недель не смотрела ему в глаза.

– Уходишь, значит, – произнесла она. То ли спросила, то ли просто заметила.

Келл решил не уступать.

– Да. Король позволил мне…

Эмира тряхнула головой, словно пыталась привести в порядок мысли. Ее пальцы сжимали клочок ткани. Она протянула его Келлу.

– Нельзя уходить, не взяв с собой кусочек своего дома, – сказала Эмира. – А то пути не будет.

Келл присмотрелся к подарку. Это была квадратная алая метка из тех, что пришивают к детским туникам, с вышитыми буквами – «КМ».

Келл Мареш.

Он никогда не видел эту нашивку, и второй инициал его смутил. Он никогда не считал себя Марешем. Да, Рай – его брат, а он сам – приемный сын, взятый ко двору много лет назад. Но эту семью он никогда не считал родной.

Он подумал, что это своего рода знак примирения, сделанный наспех, но ткань была старая, потертая.

– Я это сшила, – начала Эмира, запинаясь, что было ей совершенно несвойственно, – когда ты впервые пришел во дворец, но потом не смогла… я не думала… – Она умолкла и попыталась еще раз: – Келл, люди такие хрупкие. Мало ли что может с ними случиться… и я боялась… но пойми, пожалуйста, что ты… всегда был…

Она опять замолчала и на этот раз не нашла в себе сил продолжать. Лишь стояла, смотрела на клочок ткани, водила пальцем по буквам, и он понимал: сейчас надо или протянуть ей руку, или уйти. Выбор за ним.

И это было нечестно. Зачем она ставит его перед выбором? Королева должна была уже десять раз прийти, выслушать, должна была, должна, но он так устал, а она так переживала, и у него больше нет сил это выносить.

– Спасибо, моя королева, – сказал Келл, принимая подарок.

И тогда, к его удивлению, она коснулась ладонью его лица, как делала много раз, когда он возвращался из странствий, и тогда в ее глазах сквозил немой вопрос: «Как ты себя чувствуешь?»

Но на сей раз вопрос был другим: «С нами все будет хорошо?»

Он коротко кивнул и подался ей навстречу.

– Возвращайся домой, – тихо сказала она.

– Вернусь, – пообещал Келл и снова встретился с ней глазами.

Он отстранился первым. Пальцы королевы соскользнули на его плечо, на рукав. И он ушел. «Я вернусь», – подумал он и впервые за долгое время понял, что говорит правду.

* * *

Келл понимал, что надо сделать дальше.

И понимал, что Лайле это не понравится.

Он направился к тюремным камерам и на полпути почувствовал, что сердце забилось ровнее, плечи словно укутались теплым одеялом. Так всегда бывало, когда появлялся жрец. Келл замедлил шаг, но не остановился, и Тирен догнал его и пошел рядом. Авен эссен ничего не сказал, и молчание стало вязким, замедляло шаг, будто встречная река.

– Это не то, что вы думаете, – сказал Келл. – Я не убегаю.

– Я этого и не говорил.

– Я поступаю так не потому, что хочу уйти, – продолжал Келл. – Я бы ни за что… – На этом он запнулся – было время, когда он именно так бы и поступил. А однажды и вправду ушел. – Если бы я считал, что при мне город будет в меньшей опасности…

– Ты надеешься увести демона за собой, – сказал Тирен. Не спросил, а отметил.

Келл наконец остановился.

– Понимаете, Тирен, Осарон все время чего-то хочет. Такова его природа. В этом Холланд прав. Он хочет перемен. Хочет власти. Хочет стать кем-то иным. Мы принесли ему жертву, а он ее отверг, потребовал моей жизни. Он не удовлетворен тем, что имеет, всегда хочет получить то, чего у него нет.

– А если он предпочтет не идти за тобой?

– Тогда вы погрузите город в сон. – Келл снова решительно шагнул вперед. – Отнимете у него всех марионеток, всех до единой, чтобы, когда мы вернемся с передатчиком, ему ничего не оставалось – только мы.

– Ну хорошо… – протянул Тирен.

– Сейчас вы мне скажете «Береги себя». Да?

– Я думаю, время подобных слов давно миновало, – сказал жрец.

Они какое-то время шли рядом, и Келл остановился только у дверей, ведущих вниз, в тюрьму. Он положил ладонь на створку, провел пальцами по дереву.

– Вот чего я не могу понять, – сказал он, – чья во всем этом вина. Моя? Тирен, когда все это началось? – Он поднял глаза. – Когда Холланд сделал свой выбор или когда я сделал свой?

Жрец устремил на него глаза, ярко горящие на усталом лице, и покачал головой. Впервые в жизни у старика, похоже, не было ответа.

II

Дилайла Бард терпеть не могла лошадей.

Она их никогда не любила – и давным-давно, когда видела снизу вверх только их мощные зубы, длинные хвосты да тяжелые копыта, и позже, когда сидела верхом, а мимо стремительно мчалась ночь, и сейчас, когда двое стражников с серебристыми шрамами седлали трех коней для их поездки в порт.

По ее мнению, существа, у которых так мало мозгов, не должны быть наделены такой огромной силой. Но, с другой стороны, это можно сказать о половине турнирных магов.

Алукард хлопнул ее по плечу.

– Если ты так смотришь на животных, чего удивляться, что они тебя не любят.

– Это взаимно. – Она огляделась. – А где же Эса?

– Моя кошка не любит лошадей точно так же, как и ты. Я оставил ее во дворце.

– Помоги им всем бог.

– Все болтаете? – сказала по-арнезийски Джаста. Ее пышная грива была убрана под дорожный капюшон. – Вы всегда щебечете на этом высоком языке?

– Как щегол, – вздернул нос Алукард и огляделся. – А где же его высочество?

– Я здесь, – ответил Келл, пропустив шпильку мимо ушей. Обернувшись, Лайла поняла, почему. Он был не один.

– Этого еще не хватало, – прорычала она.

За спиной у Келла стоял Холланд под конвоем двух стражников. Его руки под серым плащом были скованы. Он встретился с ней глазами – один был ярко-зеленый, другой черный.

– Дилайла, – приветственно кивнул он.

Джаста окаменела.

Ленос побелел.

Даже Алукарду стало не по себе.

– Керс ла? – буркнула Джаста.

– Что он тут делает? – эхом повторила за ней Лайла.

Келл нахмурился.

– Я не могу оставить его во дворце.

– Еще как можешь.

– Не оставлю. – И Лайла поняла, что он беспокоится не только о тех, кто остался во дворце. – Он поедет с нами.

– Он не любимый питомец, чтобы всюду таскать его с собой, – огрызнулась она.

– Видишь, Келл, – ровным голосом произнес Холланд, – я же говорил, ей это не понравится.

– И не только ей, – проворчал Алукард.

Джаста что-то тихо и невнятно рыкнула – Лайла не разобрала, что.

– Мы теряем время, – сказал Келл и потянулся расстегнуть Холланду наручники. Не успел ключ коснуться железа, как Лайла выхватила нож.

– Он останется в цепях.

Холланд протянул закованные руки.

– Ты же понимаешь, Дилайла, этим меня не остановить.

– Понимаю, – она хищно усмехнулась. – Зато можно притормозить, пока я не подоспею.

– Как вам будет угодно, – вздохнул Холланд, и в тот же миг Джаста заехала ему в челюсть. Голова дернулась, он отступил на шаг, но удержался на ногах.

– Джаста! – прикрикнул Келл. Холланд потер щеку и сплюнул кровь.

– Есть еще желающие? – мрачно спросил белый антари.

– Я бы не отказался… – начал Алукард, но Келл перебил его.

– Хватит! – рявкнул он, и земля тихо зарокотала. – Алукард, раз уж ты вызвался, Холланд поедет с тобой.

Капитан насупился и потащил скованного Холланда к своей лошади.

– Чтобы ни одного лишнего движения, – предупредил он.

– И что? Ты меня убьешь? – сухо осведомился Холланд.

– Нет, – жестоко усмехнулся Алукард. – Я отдам тебя на растерзание Бард.

Ленос сел позади Джасты. Эта пара смотрелась очень комично: рядом с ее могучей фигурой матрос казался тощим, как скелет. Он подался вперед и потрепал конский бок. Келл тоже вскочил в седло. До чего же элегантно он сидел верхом, прямо зла не хватало! Лайла догадывалась, что такая царственная осанка достигается лишь долгими годами тренировок. В такие моменты она обычно вспоминала – впрочем, и не забывала никогда – что Келл принц. Надо будет как-нибудь сказать ему об этом, когда она будет на него особенно сердита.

– Иди сюда, – сказал он и протянул руку. На этот раз он усадил ее не сзади, а спереди и бережно обхватил за талию. – Только не проткни меня ножом, – шепнул он, и она понадеялась, что в сумерках никто не заметит, как вспыхнули у нее щеки.

Она в последний раз оглянулась на дворец и на темную, уродливую тень, которая громоздилась напротив него.

– А если Осарон погонится за нами? – спросила она. Келл обернулся.

– На это я и надеюсь.

– Странные у тебя надежды, – сказала Джаста и пришпорила коня.

Жеребец Лайлы рванулся следом, а вместе с ним – и ее желудок. «Не дождетесь», – сказала себе Лайла, и кони, фыркая и грохоча копытами, устремились навстречу ночи.

III

Этот дворец был достоин короля.

Достоин бога.

Здесь жили надежды, возможности, власть.

Осарон шагал по залам своего нового творения, и шаги беззвучно ложились на полированный камень. Там, куда он ступал, рождались травы, цветы и лед, а через мгновение рассыпались, как следы на песке.

Над полом вырастали колонны, похожие не на мраморные столбы, а на деревья, они расправляли каменные ветви, выпускали листья из темного стекла и блистали капельками росы, и в их мерцающих стволах он видел мир, каким тот должен стать. Так много чудесных преображений, такие бескрайние возможности.

И там, в самом сердце главного зала, стоял его трон. Основание пустило корни, спинка вздымалась величественными шпилями, подлокотники были манящими, как объятия давнего друга. Сиденье переливалось радужным светом, и когда Осарон взошел по ступеням и занял свое место, весь дворец зазвенел, воспевая своего правомочного владыку.

Осарон сидел в центре своей паутины и слушал нити, раскинутые по всему городу. Разум каждого из его слуг был привязан к нему магическими узами.

Натянулось тут, затрепетало там. Мысли послушно текли по тысячам путей.

В каждом покорном ему существе пылал огонь. Иногда пламя было мелким и тусклым, еле теплилось, иногда пылало ярко и горячо. Их-то он и призывал к себе, стягивал с городских улиц.

«Идите сюда, – думал он. – Преклоните передо мной колена, как дети, и я позволю вам встать.

Мужчинами. Женщинами. Избранными».

Вдали от дворцовых стен над рекой стали вздыматься хрупкие, будто лед, мосты. К ним тянулись тысячи жадных рук.

«О мой король», – говорили люди, вставая из-за столов.

«О мой король», – говорили они, бросая работу.

Осарон улыбался, наслаждаясь звуком этих слов, но потом их перекрыл новый хор.

«О мой король, – шептали подданные, – твои враги уходят».

«О мой король, – говорили они, – твои враги бегут».

«Те, кто посмел отрицать тебя».

«Те, кто посмел возразить тебе».

Осарон сцепил пальцы. Антари покидают Лондон.

«Все уходят?» – спросил он, и эхо ответило:

«Все. Все. Все».

И тогда незваными гостями пришли слова Холланда:

«Куда ты возложишь корону, если нет головы?»

Но эти слова утонули в рукоплесканиях восторженных слуг.

«Хочешь, мы их догоним?»

«Хочешь, мы их поймаем?»

«Хочешь, мы их одолеем?»

«Хочешь, мы их вернем?»

Осарон побарабанил пальцами по подлокотнику. Звука не раздалось.

«Хочешь?»

«Нет, – подумал Осарон, и его приказ разлетелся по тысячам голов, как дрожь по струне. Он откинулся на спинку роскошного трона. – Нет. Пусть идут».

Если это ловушка, он в нее не попадется.

Они ему не нужны.

Не нужны ни разумы их, ни тела.

У него есть тысячи тел и разумов.

В зал вошел первый из тех, кого он призвал. Он шагал, высоко подняв голову и гордо выдвинув подбородок. Остановился у трона, преклонил колена, уткнулся в пол темноволосой головой.

«Встань, – велел Осарон, и человек подчинился. – Как твое имя?»

Человек встал. Был он широкоплеч, в глазах клубились тени, на пальце блестело серебряное кольцо в форме пера.

– Меня зовут Беррас Эмери, – сказал он. – Чем я могу служить тебе?

IV

Вскоре после наступления темноты показался Тейнек.

Алукард не любил этот порт, но хорошо его знал. Долгих три года он не смел подходить к Лондону ближе. В чем-то это было даже слишком близко. Здешние жители слыхивали имя Эмери и знали, что оно означает.

Именно тут он впервые примерил на себя другой образ – из дворянина стал бравым капитаном «Ночного шпиля». Здесь, за игрой в санкт, повстречал Леноса и Стросса. Здесь ему снова и снова напоминали, как он близок к дому – и как далек. Каждый раз, возвращаясь в Тейнек, он видел Лондон на гобеленах и убранствах, слышал в голосах, ощущал в воздухе запах, похожий на весенний лес, и от этого внутри все переворачивалось.

Но сейчас Тейнек ничуть не походил на Лондон. Сюда не дошла весть о несчастьях, обрушившихся на столицу, здесь кипела жизнь, и это казалось нереальным. В порту стояли корабли, в тавернах пировали гости, и боялись люди разве что карманников да зимних холодов.

Осарон все-таки не заглотил наживку, и они вышли за пределы его власти всего час назад. Ее тяжесть рассеялась, как утихает воздух после грозы. И происходило это очень странным образом, вспоминал Алукард. Не вдруг, а постепенно; чары истончались, в глазах у встречных все реже клубились тени. Не раз и не два им встречались путники, которые словно заблудились; на самом деле они подошли к границам зачарованной земли и остановились – что-то неясное, безымянное отталкивало их, мешало идти дальше.

– Ничего никому не рассказывайте, – предупредил всех Келл, когда они миновали первую такую компанию. – Не хватало только, чтобы паника выплеснулась за пределы столицы.

Мимо, шатаясь, прошли мужчина и женщина навеселек. Они держались под руки и смеялись пьяным смехом.

Видимо, сюда еще не добрались дурные вести.

Алукард бесцеремонно стащил Холланда с лошади и поставил наземь. С самого начала пути антари не произнес ни слова, а тишина всегда бесила капитана. Бард тоже не разбрасывалась словами, но ее молчание было другим – внимательным, сторожким. А молчание Холланда действовало на нервы, и Алукарду хотелось заговорить, только чтобы разрушить его. Но, с другой стороны, может быть, его выводила из себя магия этого человека, серебристые нити, рассекавшие воздух, как молнии.

Они передали лошадей на попечение конюшего. Тот увидел на сбруе королевский герб и изумленно распахнул глаза.

– Не выдавайте себя, держитесь тише, – велел Келл, когда парень увел лошадей.

– Вряд ли мы сможем остаться незамеченными, – проговорил Холланд. Его голос рокотал, как камнепад. – Кроме того, если бы вы меня расковали…

– Даже не мечтай, – хором ответили Лайла и Джаста на разных языках.

Несмотря на сгущающуюся ночь, в воздухе стало чуть-чуть теплее. Алукард огляделся в поисках источника тепла и вдруг услышал грохот сапог, увидел блеск металла.

– Ого, – сказал он. – Глядите, как нас встречают.

К ним направлялись двое солдат – то ли их удивили королевские лошади, то ли весь вид странной процессии.

– Стоять! – приказали они по-арнезийски, и Холланду хватило благоразумия спрятать скованные руки под плащом. Но при виде Келла солдаты побледнели; один учтиво поклонился, другой что-то тихо зашептал – то ли ругался, то ли молился.

Келл напустил на себя обычное высокомерие и объяснил, что они едут по королевским делам. Да, все хорошо. Нет, провожатые не нужны. Алукард смотрел на это представление и диву давался.

Наконец солдаты вернулись на свой пост. Лайла отвесила Келлу насмешливый поклон.

– Мас варес, – произнесла она, потом резко выпрямилась. Шутки кончились. Небрежным и при этом пугающе быстрым движением она выхватила нож.

– Что случилось? – одновременно спросили Келл и Алукард.

– За нами кто-то шел, – ответила она.

Келл приподнял брови:

– Ты не могла сказать об этом раньше?

– А вдруг я ошиблась? – Она повертела клинок. – Но теперь уверена.

– Где же…

Закончить он не успел: она повернулась и метнула нож.

Клинок просвистел в воздухе и вонзился в столб в паре дюймов над копной золотистых каштановых кудрей. Раздался тихий вскрик. Парень прижался спиной к столбу и поднял руки, сдаваясь. У него на лбу темнела кровавая метка. На одежде его не было красно-золотых полос, на плаще не было гербов дома Мареш, но Алукард сразу узнал его – они встречались во дворце.

– Гастра, – мрачно произнес Келл.

Юноша вынырнул из-под клинка Лайлы.

– Сэр, – сказал он и выдернул нож из дерева.

– Что ты тут делаешь?

– Меня послал Тирен.

Келл застонал и вполголоса буркнул:

– Ну конечно… – И добавил громче: – Возвращайся домой. Нечего тебе здесь делать.

Мальчик – а он и вправду был мальчиком, и по манерам, и по возрасту – выпятил грудь.

– Я ваш стражник, сэр. Обязан вас охранять.

– Ты мне уже не стражник, Гастра, – напомнил Келл.

Юноша дрогнул, но не отступил.

– Ну, хорошо, сэр. Но раз я больше не стражник, то я стал жрецом, и приказ мне отдал сам авен эссен.

– Гастра…

– А, как вы знаете, ему очень трудно угодить, и…

– Гастра…

– И вы мой должник, сэр, с тех пор, как я был на вашей стороне, когда вы тайком уходили из дворца, чтобы выступать на турнире…

Алукард вскинул голову:

– Что-что?

– Хватит! – замахал руками Келл.

– Анеш, – сказала Джаста. Она не прислушивалась к разговору. – Так уж и быть, иди с нами, мне все равно. Только хватит торчать тут у всех на виду. Не хочу, чтобы меня видели с черноглазыми принцами, королевской стражей и переодетыми дворянами. Это повредит моей репутации.

– Я королевский капер, – обиженно приосанился Алукард.

Джаста лишь фыркнула и направилась к порту. Гастра поплелся следом, не сводя с Келла умоляющих карих глаз.

– Ладно тебе, – вступилась за парня Лайла. – На каждом корабле должен быть свой пудель.

– Ну, хорошо, – вскинул руки Келл. – Пусть остается.

* * *

– Под каким именем ты выступал? – уточнил Алукард, когда они шагали вдоль доков, в которых стояли большие и малые суда под всевозможными флагами. Его бесила мысль, что Келл участвовал в турнире – в том же, где и он. Что он имел возможность сразиться с ним, а может быть, и сражался.

– Какая разница… – бросил Келл.

– Мы дрались? – Но разве это могло случиться? Разве Алукард не заметил бы серебристые нити?

– Если бы дрались, – ответил Келл, – я бы победил.

Алукард вспыхнул, но потом вспомнил о Рае, о связи, соединяющей братьев, и проглотил оскорбление.

– Ты хоть понимаешь, какая это была дурацкая затея? Как опасно это было для принца?

– Вообще-то, это не твое дело, – сказал Келл, – но затеял это Рай. Ты же, наверное, не пытался остановить Лайлу?

Алукард бросил взгляд через плечо. Бард замыкала шествие, а перед ней плелся Холланд. Белый антари смотрел на корабли примерно так же, как Лайла на лошадей, – с отвращением.

– В чем дело? – спросила она. – Не умеешь плавать?

– Со скованными руками это довольно трудно, – насупился Холланд. Он снова перевел взгляд на корабли, и Алукард понял, в чем дело. Ему был знаком этот взгляд – настороженность пополам со страхом.

– Ты никогда не бывал на борту, верно?

Холланд не ответил.

Лайла ядовито рассмеялась. Можно подумать, она хоть что-то смыслила в кораблях, когда впервые попала к Алукарду.

– А вот и он. – Джаста остановилась возле корыта, которое можно было считать кораблем только с некоторой натяжкой – примерно так же, как хижину можно считать особняком. Джаста похлопала кораблик по борту, как наездник коня. На белом борту блестело серебристое название: «Ис Хосна». «Призрак».

– Хоть и невелика птичка, зато проворна, – похвасталась капитанша.

– Вот уж точно, невелика, – сухо отозвалась Лайла. «Призрак» был вдвое короче «Ночного шпиля», с тремя короткими мачтами и корпусом фароанского типа – узким и острым, как перо. – Это же просто ялик.

– Это контрабандное судно, – внес ясность Алукард. – Грузоподъемность невелика, но в открытом море его мало кто догонит. Поездка будет без удобств, зато доберемся быстро. Особенно если три антари будут постоянно обеспечивать попутный ветер.

Лайла с тоской посмотрела на соседние корабли – могучие, из темного дерева, с блестящими парусами.

– Может, вон тот? – Она указала на гордый фрегат в паре причалов от них.

– Он не наш, – покачал головой Алукард.

– А мог бы стать нашим.

Джаста метнула на нее свирепый взгляд, и Лайла тяжело вздохнула:

– Шучу, шучу. – Но Алукард знал, что она говорит вполне серьезно. – А кроме того, – добавила она, – слишком уж он красив. Красивые вещи притягивают много жадных взглядов.

– По опыту знаешь, Бард? – поддразнил он.

– Спасибо, Джаста, – перебил Келл. – Вернем в целости и сохранности.

– Уж я об этом позабочусь. – Капитанша шагнула на узкий трап. – На своем корабле распоряжаюсь я, – она уперла руки в боки. – Могу в два счета доставить вас куда нужно, а если уж вы занялись спасением королевства, что ж – я ведь тоже в этом королевстве живу. И когда в следующий раз пойду в бурные воды, была бы рада, если б у меня на борту красовалась корона.

– С чего ты взяла, что у нас такие благородные мотивы? – спросил Алукард. – Может, мы просто убегаем?

– От вас всего можно ждать, – ответила она. – Может, и убегаете. – Она ткнула пальцем в Келла. – А вот он – вряд ли. – С этими словами она затопала по палубе, и им ничего не оставалось, кроме как подняться вслед за ней.

– Три антари поднялись на борт, – пропел Алукард, словно готовился рассмешить собутыльников, и с удовольствием заметил, как Келл и Холланд взмахнули руками, пытаясь удержаться на качнувшейся палубе. Один был не в своей тарелке, другой явно страдал. Алукард мог бы заверить их, что в открытом море станет легче, но сегодня он был не расположен к щедрости.

– Хейна! – крикнула Джаста, и из-под груды ящиков вынырнула девчоночья голова со спутанными черными волосами, стянутыми в пучок.

– Касеро! – Она вскочила на ящик и свесила ноги. – Как быстро вы вернулись.

– Груз привезла, – ответила Джаста.

– Ша! – радостно воскликнула Хейна.

Послышался стук, сдавленная ругань, и из-за другого ящика, потирая голову, выбрался старик. Спина у него была скрючена, кожа темная, а глаза молочно-белые.

– Соласе, – буркнул он, и Алукард не понял, перед кем тот извиняется – перед ними или перед ящиком, о который стукнулся.

– Это Айло, – представила его Джаста.

– А где остальная команда? – огляделся Келл.

– Она вся перед вами, – ответила Джаста.

– Ты оставляешь корабль, полный наворованного добра, на попечение девчонки и слепого старика? – удивился Алукард.

Хейно хихикнула и показала Алукарду кошелек. Его же собственный. Через мгновение старик достал кинжал. Кинжал Келла.

Волшебник щелкнул пальцами, и кинжал рукоятью вперед скользнул ему в ладонь. Девчонка одобрительно захлопала в ладоши. Алукард столь же театрально вернул себе кошелек и даже позволил кожаным шнуркам привязать его к поясу. Лайла проверила, на месте ли ее ножи, и удовлетворенно улыбнулась.

– Карта, – напомнила Джаста. Алукард протянул свиток.

Капитанша развернула его и поцокала языком.

– «Бегущие воды», значит, – сказала она. Никого не удивило, что Джаста, учитывая ее своеобразные интересы, хорошо знала этот рынок.

– Что в этих ящиках? – спросил Келл.

– Да так, всякая всячина, – уклонилась от ответа она. – Не кусается.

Гастра и Ленос уже разматывали канаты. Юный стражник охотно выполнял указания моряка.

– Почему ты в цепях? – поинтересовалась Хейна. Алукард не заметил, как девчонка соскочила со своего насеста, а она уже стояла перед Холландом, уперев руки в боки в подражание Джасте, и ее черный пучок покачивался вровень с грудью антари. – Натворил что-нибудь?

– Хейна! – окликнула Джаста, и девчонка упорхнула, не дожидаясь ответа. Кораблик отчалил и покачнулся. Бард улыбнулась, Алукард пошатнулся, но быстро вернул себе равновесие.

Холланд же откинул голову назад и глубоко, размеренно дышал, устремив глаза в небо, как будто оно могло спасти его от морской болезни.

– Пойдем, поищем трюм, – Келл взял антари за локоть.

– Не нравится он мне, – сказал Алукард, дождавшись, когда Бард подойдет к нему.

– Который именно? – сухо спросила она, но потом бросила на него взгляд и поняла, что он говорит серьезно. – Что такого ты разглядел в Холланде?

Алукард вдохнул и выпустил туманное облачко.

– Вот так примерно выглядит магия. – Он поболтал пальцами в облачке. Оно не развеялось, а закрутилось туманными ленточками на фоне моря, сливавшегося с небом.

– Но магия Холланда… вот такая, – он раздвинул пальцы, и ленты тумана расщепились, смялись. – Это не делает его слабее. Его свет горит даже ярче, чем твой или Келла. Но свет неровный, мигающий. Линии рваные, они без конца перемещаются, как сломанные кости, которые никак не могут встать на место. Это…

– Неестественно? – наугад подсказала она.

– Опасно.

– Ну и ну. – Она поежилась от холода. Невольно зевнула сквозь стиснутые зубы.

– Пойди отдохни, – предложил он.

– Ага, – сказала Бард, но не сдвинулась с места.

Алукард машинально повернулся к штурвалу, но потом вспомнил, что он не капитан этого судна. Заколебался, как человек, который вдруг забыл, за чем пришел. И наконец пошел помогать Леносу с парусами, оставив Бард у поручней.

Минут через десять, через пятнадцать, через двадцать, когда он оборачивался, чтобы найти ее взглядом, она все еще стояла там, устремив взгляд к далекому горизонту, где море встречалось с небом.

V

Как только они отбыли, Рай вышел в город.

Надо было отыскать еще столько народа! Каждая минута промедления была невыносима. Скоро на них, на него, на всех опустится ночная тьма. А сейчас еще был свет, было время.

Он взял с собой двоих «серебристых» – втроем они и отправились в город. Принц старался не смотреть на сумеречный дворец, парящий над рекой, на странную процессию фигур, поднимавшуюся туда, старался не вставать на твердую блестящую черноту, которая местами покрывала дорогу и карабкалась на стены, как плющ или изморозь. Магия одолевает природу.

Он нашел двоих – они забились вглубь своего дома и боялись выйти. Потом девочку – она бродила по улицам, словно оглушенная, покрытая чьим-то пеплом – то ли родных, то ли друзей, то ли незнакомцев, она не знала. На третий раз к нему подскакал один из стражников. Кровяная метка у него на лбу размазалась от пота.

– Ваше высочество, – крикнул он, осадив коня. – Вы должны это видеть.

Они вошли в таверну.

Там было десятка два человек, все в красно-золотых мундирах королевской стражи. Все больные. Все умирали. Рай знал каждого из них, если не по имени, то хотя бы в лицо. Айзра говорила, что многие не вернулись. Что кровяные метки не всегда действуют. Вот они здесь – все, кого недосчитались.

Рай бросился в зал.

– Ваше высочество, погодите! – крикнул один из его серебристых спутников. Но принц не боялся ни дыма, ни болезни. Кто-то убрал подальше столы и стулья, расчистил пространство, и теперь на полу рядами лежали люди его отца – его люди. То тут, то там зияли пустоты – кто-то встал и ушел, а кто-то, наоборот, пал навсегда.

Их доспехи были сброшены, выстроились вдоль стен, как вереница пустотелых зрителей. А стражники на полу корчились, обливались потом, сражались с не видимыми ему демонами, как когда-то на «Шпиле» – Алукард.

На шеях чернели вены, в зале витал запах горящей плоти – это магия прожигала себе дорогу.

И еще в воздухе висело что-то вроде пыли.

Пепел, догадался Рай.

Все, что осталось от тех, кто сгорел.

Один человек привалился к стене у дверей. По лицу струился пот – болезнь только что приступила к своему черному делу.

Его борода была коротко подстрижена, в волосах белела седина. Рай сразу узнал его. Тольнерс. Человек, который служил его отцу еще до того, как он стал королем. Он был приставлен охранять Рая. Принц видел стражника во дворце не далее как утром – живого, здорового и защищенного чарами.

– Что ты натворил? – сказал он, схватив стражника за грудки. – Зачем ушел из дворца?

Глаза стражника блуждали.

– Ваше величество, – прохрипел он, в лихорадочном бреду спутав Рая с его отцом. – Мы… королевская стража. Мы… не прячемся. Если у нас… нет сил… одолеть тьму… мы недостойны… служить… – Он смолк, трясясь в жестоком ознобе.

– Глупец! – рявкнул Рай, отпустил дрожащего Тольнерса и плотнее запахнул на нем плащ. Потом окинул взглядом умирающих стражников, запустил в волосы скользкую от пепла руку, злясь на себя за беспомощность. Он был не в силах их спасти.

Мог только смотреть, как они борются, гибнут, сгорают.

– Мы королевская стража, – пробормотал кто-то у дверей.

– Мы королевская стража, – откликнулись еще двое, повторяя это, как заклятие против тьмы.

Принцу захотелось заорать, выругаться, но он не стал. Потому что знал, как многое он сам совершил во имя силы. И даже сейчас, бродя по зараженным улицам, он знал, что делает. Понимал, что если бы даже его не спасала магия Келла, он бы все равно снова и снова выходил на эти улицы, в свой город, к своим людям.

И Рай сделал то же самое, что сделал ради Алукарда на «Ночном шпиле».

Единственное, что было в его силах.

Он оставался рядом.

* * *

Максим Мареш понимал ценность даже единственного антари.

А теперь стоял и смотрел, как из дворца, из города, отравленного монстром, уходят сразу трое. Он взвесил все «за» и «против», понимал, что решение правильное, что это стратегия имеет лучшие шансы на успех, и все-таки не мог отделаться от ощущения, что у него отобрали самое сильное оружие. Хуже того, он чувствовал, что сам разжал пальцы, выпустил меч и теперь встречает врага безоружным.

А его собственный меч еще не готов, он только куется.

Максим всмотрелся в свое отражение. Выглядит он неважно. А чувствует себя еще хуже. Одна рука его прижималась к зеркальному стеклу, и тени в призрачной насмешке повторяли очертания его пальцев.

– Ты же сам его отпустил, – раздался тихий голос, и в зеркале рядом с королем появился авен эссен – белый, точно привидение.

– Да, – сказал Максим. Он не так давно видел на кровати тело своего сына, его неподвижную грудь, впалые щеки, серую кожу. Эта картина пылала у него перед глазами. Ее никогда не забыть. И теперь он как никогда остро понимал, что жизнь Келла – это жизнь Рая, и если он сам не мог уберечь ее здесь, то надо отослать его подальше. – Однажды я уже пытался остановить Келла. Это было ошибкой.

– На этот раз он, может быть, и остался бы, – мягко сказал Тирен. – Если бы ты попросил, а не приказывал.

– Может быть, – Максим убрал руку со стекла. – Но в этом городе опасно.

Голубые глаза жреца пронизывали насквозь.

– Возможно, во всем мире теперь стало опасно.

– Я ничего не могу поделать с опасностями этого мира, но могу обуздать чудовище, которое захватило Лондон.

Он отошел от окна, и через три шага комната качнулась. У короля помутилось в глазах, он едва стоял на ногах.

– Ваше величество. – Тирен подхватил его за руку. Под туникой алели свежие порезы, глубокие раны, вырванная плоть. Неизбежная жертва.

– Мне уже лучше, – солгал король, высвобождаясь.

Тирен пристально посмотрел на него, и король пожалел, что раскрыл жрецу свой замысел.

– Я не могу помешать тебе, Максим, – сказал Тирен, – но магия такого рода не проходит бесследно.

– Когда будут готовы сонные чары?

– Если ты не будешь осторожен…

– Когда?

– Создать такие чары нелегко, еще труднее растянуть их на весь город. Сама их природа находится на грани запретного, погрузить тело и разум в сон – это управление сознанием, подчинение чужой воле…

– Когда?

Жрец вздохнул.

– Еще день. Или два.

Максим выпрямился и кивнул. Столько они, пожалуй, продержатся. Должны продержаться. Он сделал еще пару шагов, и на этот земля под ногами не шаталась.

– Ваше величество…

– Иди заканчивай свои чары, Тирен. А я закончу свои.

VI

Когда Рай вернулся во дворец, день уже погас, а его доспехи стали серыми от пепла. Больше половины из тех, кто был в зале, погибли, а немногие выжившие шли за ним, держа в руках шлемы. Их лица осунулись от лихорадки, по щекам, как слезы, струились серебристые линии.

Рай поднялся по лестнице. У него не было сил даже раскрыть рот.

Серебристые стражи, стоявшие у дверей, ничего не сказали. Интересно, знали ли они? Наверняка знали – сами же выпустили в туман целый отряд своих товарищей. Сейчас они старательно прятали глаза от принца, но переглядывались друг с другом, обменивались кивками, в которых сквозила то ли гордость, то ли солидарность, то ли еще что-то, чего Рай не мог прочесть.

В парадном зале стоял его второй стражник, Вис. Явно ждал сведений о Тольнерсе. Рай покачал головой, прошел мимо него, мимо всех, направился в королевские бани. Но с каждым шагом доспехи, казалось, сжимают все теснее, врезаются в горло, сдавливают ребра.

Он не мог дышать, и на миг ему вспомнилась река. Как жадно он хватал ртом воздух, пока Келл тонул в глубине. Но на этот раз его муки не были отзвуком страданий брата. Внутри железных доспехов вздымалась его собственная грудь, колотилось его собственное сердце, задыхались от пепла мертвецов его собственные легкие. Надо это стряхнуть.

– Ваше высочество! – сказал Вис, глядя, как принц лихорадочно скидывает доспехи. Деталь за деталью падали на пол, звякая и вздымая облака пыли.

Но грудь все равно болела, и живот тоже, и едва он успел домчаться до ближайшей уборной, как его стошнило.

Он цеплялся за края ванны, с трудом переводя дыхание. Сердце наконец-то замедлило бег. Рядом стоял Вис, держа сброшенный принцем шлем.

– Долгий выдался день, – нетвердо проговорил Рай, и Вис не стал спрашивать, что случилось. Он ничего не сказал, и за это Рай был ему благодарен. Он встал, вытер рот рукой и продолжил путь к королевским баням.

На ходу расстегивая тунику, он открыл дверь и увидел, что внутри кто-то есть.

У дальней стены стояли две служанки в серебристо-зеленых платьях, а на каменном бортике большого бассейна сидела принцесса Кора. Она окунала расческу в воду и проводила ею по своим длинным распущенным волосам. Вескийская принцесса была одета лишь в халат, распахнутый на талии. Рай знал, что в телесных вопросах ее народ не отличается церемонностью, но все же смутился.

Его рубашка была полурасстегнута, и он невольно запахнул ее. Кора подняла голубые глаза.

– Мас варес, – приветствовала она его на неловком арнезийском.

– На шьял, – хрипло ответил он по-вескийски.

Она заметила его покрытое пеплом лицо и опустила расческу.

– Хотите, я уйду?

Он не знал, что ответить. Честно. Он так долго держал голову высоко поднятой, так долго служил опорой, пока другие боролись и умирали, что теперь не хватало сил на еще один спектакль. Он не сможет притворяться, что дела идут хорошо. Но остаться наедине со своими мыслями, среди теней, не тех, что клубились снаружи, а которые приходили за ним по ночам именно к нему…

Кора уже начала вставать, но в этот миг он сказал:

– Та-ач.

«Не надо».

Она села обратно. К принцу подошли двое его собственных слуг и быстрыми, отточенными движениями стали раздевать. Он ожидал, что Кора отведет глаза, но она с любопытством смотрела, как с принца сняли остатки доспехов, расшнуровали сапоги, руками более твердыми, чем у него, расстегнули манжеты и воротник. Сняли тунику, обнажив смуглую грудь – гладкую, если не считать шрама под ребрами да витиеватого клейма над сердцем.

– Почистите доспехи, – велел он. – А одежду сожгите.

И шагнул вперед, без слов давая понять, что дальше справится сам.

Не снимая панталон, он босиком спустился по узорчатым ступеням в бассейн. Теплая вода ласково обняла щиколотки, колени, пояс. Прозрачный бассейн вокруг него затуманился от пепла.

Он вышел на середину и окунулся с головой, опустившись коленями на дно. Тело требовало подняться, он с силой выпустил весь воздух из легких и впился пальцами в решетку на дне, и держался там, даже когда заболела грудь, и разгладилась рябь на поверхности, и мир начал свертываться в туннель, и с кожи больше не смывался пепел.

И тогда он наконец поднялся, с хриплым вздохом разорвав водную гладь.

Кора уже ждала его, оставив сброшенный халат на краю бассейна. Ее длинные светлые волосы были собраны вверх и заколоты каким-то хитрым поворотом гребня. А руки плавали на поверхности воды, как лилии.

– Я могу помочь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, прижалась к нему губами. Кончики ее пальцев под водой гладили ему бедра. В нем вспыхнул жар, простой, телесный, и Раю стоило немалых сил не потерять головы. А девичьи пальцы нашли завязки его панталон и стали их распутывать.

Рай с трудом прервал поцелуй.

– А мне казалось, ты питаешь слабость к моему брату, – прохрипел он.

Кора сверкнула озорной улыбкой.

– У меня много слабостей.

И она опять притянула его к себе. Руки скользили по его спине, она прижалась к нему, и Рай почувствовал, что возбуждается. Ее губы были такими мягкими, ищущими, и ему вдруг захотелось покориться, взять ее, забыть себя, как это случалось много раз с тех пор, как ушел Алукард, прогнать тени и кошмары простым и теплым притяжением другого тела.

Его руки поднялись к ее плечам.

– Та-ач, – сказал он, мягко отстраняясь.

Ее щеки вспыхнули, лицо исказилось от боли и обиды.

– Ты меня не хочешь.

– Хочу, но не так, – мягко сказал он.

Она опустила глаза, посмотрела на свои пальцы, еще касавшиеся его.

– Твое тело не согласно с твоим разумом, мой принц.

Рай вспыхнул и отступил на шаг сквозь толщу воды.

– Извини.

И отступал, пока не уперся спиной в край бассейна.

Сел на стоявшую рядом скамью.

Принцесса вздохнула, по-детски отпустила руки на воду, как будто эти самые пальцы не блуждали только что по телу принца.

– Значит, это правда? – произнесла она. – То, что о тебе говорят?

Рай насторожился. Он знал почти все сплетни о себе, знал и всю правду, слышал, как люди говорят, что ему недостает силы, спорят, достоин он стать королем или нет, гадают, с кем он делит постель, а с кем нет. И все же через силу спросил:

– А что обо мне говорят?

Она приблизилась к нему и села рядом на скамью, поджав ноги. В теплой воде из прически выбились светлые пряди. Она опустила голову на руки и стряхнула с себя последние следы соблазнительной маски, снова превратившись в обыкновенную девчонку.

– Говорят, Рай Мареш, что твое сердце тебе не принадлежит.

Он раскрыл рот, но так и не нашелся, что сказать.

– Сложный вопрос, – выдавил он наконец.

– Еще бы, – Кора провела пальцами по воде. – Я тоже когда-то была влюблена, – сообщила она вдруг. – Его звали Вик. Я любила его, как луна любит звезды. Так у нас говорят, когда человек наполняет своим светом целый мир.

– И что случилось?

Она медленно подняла светло-голубые глаза.

– Ты единственный наследник престола, – сказала она, – а я седьмая в очереди. Одной любви недостаточно.

Она сказала это так просто и бесхитростно, что у него защемило сердце, защипало в глазах. Вспомнился Алукард – не тот, каким он был, когда Рай отослал его, и даже не в ночь знамен, а в то первое лето, когда он прошептал:

«Я тебя люблю».

Кора вытянула пальцы по поверхности воды, и Рай заметил глубокие царапины на запястьях, синяки на коже. Она поймала его взгляд и небрежно махнула рукой.

– У моего брата суровый нрав, – рассеянно бросила она. – Иногда он забывает о своей силе. – И вдруг улыбнулась коротко, дерзко: – И всегда забывает о моей.

– Больно?

– Ничего, до свадьбы заживет. – Она подвинулась. – Твои шрамы выглядят гораздо интереснее.

Рука Рая невольно метнулась к печати над сердцем, но он ничего не сказал, и она тоже ничего не спросила. Они сидели в легком, спокойном молчании, и вокруг них от воды поднимался пар, и в его клубах виднелись смутные фигуры. Мысли Рая снова соскользнули к теням, к умирающим, к клинкам в груди, к холодным темницам, где скользко от крови, и все дальше, все дальше, в тишину, вязкую как вата, тяжелую как камень.

– У тебя есть дар?

Рай вздрогнул, возвращаясь из глубин памяти.

– Какой дар?

Кора провела пальцами по струйкам пара.

– В моей стране есть люди, которые смотрят в туман и видят то, чего здесь нет. То, что еще не случилось. Сейчас ты тоже смотрел, как будто что-то видел.

– Не видел, – поправил ее Рай. – Просто вспоминал.

* * *

Они сидели в королевских банях очень, очень долго, не желая уходить из здешнего тепла – и не желая расставаться. Сначала сидели бок о бок на каменной скамье у края бассейна, потом перебрались на более прохладный кафель бортика. И разговаривали – не о прошлом и не о своих шрамах. А о настоящем.

Рай рассказал ей о городе за стенами дворца, о проклятии, обрушившемся на Лондон, о странных превращениях, о павших и о серебристых. А Кора поведала ему о том, как тесно и душно сейчас во дворце, о несносных придворных, о галерее, куда они приходят посплетничать, об укромных уголках, где они шепчутся.

Голос у Коры был звонкий, но когда она говорила тихо, в нем слышалась музыка, мелодия, которая убаюкивала его. Она рассказывала ему о том или ином лорде или леди, описывая их по одежде, потому что не всегда знала имена. Рассказывала и о волшебниках, об их характерах и запросах, воспроизводила долгие разговоры, ни разу не запнувшись.

Оказалось, под детской внешностью Коры скрывался ум, ясный и острый, как бриллиант. Он понимал, почему она выбрала такой стиль поведения. По той же причине он частенько изображал гуляку. Иногда бывает проще, если тебя недооценивают, не принимают в расчет.

– …А потом он и вправду сделал это, – рассказывала она. – Выпил бокал вина, зажег искру, и – пуф! – спалил половину бороды.

Рай рассмеялся. С Корой было так легко, и так неправильно. А Кора покачала головой.

– Никогда не вызывай вескийцев на спор. Это лишает нас разума.

– Келл сказал, ему пришлось вырубить одну из ваших волшебниц, чтобы она не ринулась с голыми руками в туман.

Кора вскинулась:

– Кстати, я твоего брата целый день не видела. Где он?

Рай привалился головой к выложенной плиткой стене бассейна.

– Уехал за подмогой.

– Его нет во дворце?

– Его нет даже в городе.

– Вот оно что, – задумчиво произнесла она. И вдруг на ее губы вернулась загадочная улыбка. – А как насчет вот этого? – спросила она и достала королевскую фибулу Рая.

Он вскочил.

– Где ты это взяла?

– У тебя в кармане.

Он потянулся за фибулой, но Кора игриво убрала руку.

– Отдай, – потребовал он. Видимо, Кора услышала в его голосе внезапный повелительный холод и поняла, что шутки кончились, потому что не стала играть и спорить. Рай сомкнул пальцы на теплом от воды металле. – Поздно уже, – сказал он, вставая из воды. – Мне пора.

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала она с неподдельной болью.

Он провел пальцами по мокрым кудрям.

– Ты меня и не расстроила, – солгал он, и двое слуг укутали его плечи халатом.

В нем полыхал гнев, но только на себя: за то, что расслабился, утратил волю. Надо было уйти давным-давно, но ему не хотелось встречаться с тенями, которые приходят во сне. А теперь все тело болело, разум помутился от усталости.

– День был долгий, мне надо отдохнуть.

Лицо Коры стало печальным.

– Рай, – прошептала она. – Я только пошутила. Я бы ни за что не оставила ее себе.

Он опустился на кафельный край бассейна, приподнял ей подбородок и поцеловал в лоб.

– Знаю, – сказал он.

И ушел, оставив ее в банях одну.

Снаружи усталый Вис сидел на стуле, борясь со сном. Увидев Рая, он встал.

– Прости, – сказал ему Рай. – Напрасно ты меня ждал. А может, это я напрасно задержался.

– Ничего страшного, сэр, – сказал тот, запинаясь от усталости, и зашагал следом.

Во дворце давно наступила тишина, лишь перешептывались караульные. Рай поднялся по лестнице, постоял у комнаты Келла, потом вспомнил, что брата там нет. Его собственные покои были пусты, тускло горела лампа, отбрасывая на всё вокруг длинные тени. На буфете поблескивала шеренга бутылочек – снадобья Тирена от плохого сна. Но его еще окутывало расслабляющее тепло бассейна, да и до рассвета осталось всего несколько часов. Поэтому Рай положил фибулу на стол и рухнул в кровать.

Но тут на него накинулся комок белой шерсти.

Оказывается, на подушке устроилась спать кошка Алукарда. Почуяв вторжение, она издала оскорбленный вопль. У Рая уже не было сил прогонять ее, да и блеск фиалковых глаз предостерегал: «Попробуй только». Поэтому он плюхнулся обратно, прикрыл глаза рукой и вдруг с удивлением почувствовал касание мягкой лапки. Кошка потрогала его локоть, потом уютно свернулась под боком. Он осторожно погладил ее и под тихое мурлыканье, под едва ощутимый запах капитана – морской бриз, летнее вино – спокойно уснул.

VII

И вот наконец настал тот миг, когда кораблик вышел в открытое море.

Когда земля осталась вдали, а мир раскинулся от края до края, и не было в нем ничего, кроме воды, неба и свободы.

Лайла всегда любила эти минуты – когда не знаешь, что тебя ждет впереди. Она стояла на палубе «Призрака», глядела, как уплывает вдаль порт Тейнек, а неведомая ночь раскрывает ей свои объятья.

Наконец она спустилась с юта на палубу. У подножия лестницы ее ждала Джаста.

– Аван! – бросила Лайла.

– Аван! – пророкотала капитанша.

Коридор был узкий, и Лайле пришлось протискиваться. На полпути у нее на горле вдруг сомкнулась рука Джасты. Ноги Лайлы оторвались от земли, и она повисла, прижатая к стене. От неожиданности ей даже в голову не пришло обратиться к магии или достать нож. А когда сумела дотянуться до того, что был пристегнут на боку, Джаста уже разжала пальцы, и Лайла рухнула, подвернув ногу.

– Мать твою! За что?

Джаста как ни в чем не бывало глядела на нее сверху вниз.

– За то, что оскорбила мой корабль.

– Ты что, спятила?

– Это было предупреждение. А в следующий раз вообще за борт выкину, – пожала плечами Джаста.

И протянула Лайле руку. Пожимать ее было страшно, а отказаться еще страшнее. Пока Лайла колебалась, Джаста наклонилась, поставила ее на ноги, сочно хлопнула по спине и ушла, насвистывая.

Лайла долго глядела ей вслед, удивляясь: как же она не заметила грозящего удара? Дрожащими пальцами она сунула кинжал в ножны и пошла искать Келла.

Он занял первую каюту слева.

– Здесь уютно, – сказала она, остановившись в дверях.

Каюта была размером со стенной шкаф и столь же гостеприимная. В ней едва хватало места для одной-единственной койки, и своими размерами она сильно напомнила Лайле самодельный гроб, куда ее уложил сердитый фароанец во время турнира.

Келл сидел на койке и вертел в руках королевскую фибулу. При виде Лайлы он сунул ее в карман.

– Хватит места для меня? – спросила она и тут же почувствовала себя глупо. Кают был всего четыре, и одна из них сейчас использовалась как камера.

– Уместимся, – сказал Келл. – Но если ты предпочитаешь… – И встал, шагнул к двери, словно собрался уйти. Лайла этого не хотела.

– Останься, – сказала она и увидела мимолетную улыбку, трепетную, как уголек на ветру.

– Ладно.

С потолка свисал фонарь. Келл щелкнул пальцами, вызвав слабенький огонек, и потянулся к фитилю. Лайла осторожно шагнула в сторону и осмотрелась.

– Не привык к такой тесноте, да, мас варес?

– Не называй меня так, – попросил он и привлек ее к себе. Она хотела было повторить, просто чтобы подразнить его, но встретилась с ним взглядами и смирилась. Провела пальцами по его плащу.

– Ладно.

Он обнял ее, провел пальцем по щеке, и она поняла, что он смотрит в ее глаз, покрытый сеточкой трещин.

– Ты и вправду никогда не замечал?

Его бледные щеки вспыхнули. Интересно, бывают ли у него летом веснушки, рассеянно подумала она.

– Вряд ли ты поверишь, если я скажу, что не замечал, потому что был ослеплен твоей красотой.

Лайла тихо хихикнула.

– Ножами – может быть. Или быстрыми пальцами. Но уж никак не красотой.

– Тогда твоим умом. Твоей силой.

– Продолжай, – лукаво улыбнулась она.

– Лайла, я был ослеплен всем, что в тебе есть. И до сих пор ослеплен. Ты сводишь с ума, приводишь в ярость, ты… невероятна.

Она думала его подразнить, но не вышло. Он был совершенно серьезен, об этом говорили и плотно сжатые губы, и морщинка между бровей, и пристальный взгляд его синего глаза.

– Я до сих пор не знаю, что о тебе думать. Не знал с самого начала. С первой встречи. И меня это пугает. Я тебя боюсь. – Он взял ее лицо в ладони. – А больше всего я боюсь, что ты опять уйдешь, исчезнешь из моей жизни.

Ее сердце бешено колотилось, отбивая давно знакомый ритм – «беги, беги, беги». Но она устала убегать. Выбрасывать что-то важное, не дожидаясь, пока это у нее отнимут. Так что она просто притянула Келла к себе.

– Когда я уйду в следующий раз, – прошептала она ему в плечо, – пойдем со мной. – Ее взгляд блуждал по его лицу. – Когда все это закончится, когда мы победим Осарона и снова спасем мир, когда все будут праздновать, давай уйдем вместе.

– Лайла, – вздохнул он, и в его голосе было столько печали. И она вдруг поняла, что не хочет слышать его ответ, не хочет думать о том, что их история когда-нибудь закончится, и неизвестно, будет ли счастливым ее конец и удастся ли им обоим остаться живыми и невредимыми. Ей не хотелось думать о мире, который лежит за пределами этого кораблика, этого мгновения, и она поцеловала его со всей своей страстью. Что бы он ни собирался сказать – осталось несказанным, когда их губы соприкоснулись.

VIII

Холланд сидел на койке, привалившись к стене каюты.

По ту сторону дощатого борта плескались волны, пол покачивался, и при каждом движении у него кружилась голова. Да еще и наручники. Они были заговорены на подавление магии – примерно так же, как мокрая тряпка гасит огонь, не совсем, а лишь так, чтобы он дымился, и этот дым заволакивал ему чувства.

А расслабиться не давал второй наручник – уже не на руке, а пристегнутый к крюку на стене каюты.

И хуже того, он был не один.

В дверях стоял Алукард Эмери с книгой в одной руке и бокалом вина в другой – Холланда просто выворачивало от зависти относительно обеих этих радостей жизни. Алукард то и дело поднимал от книги темно-синие глаза, словно проверяя, что антари еще здесь, сидит смирно, прикован надежно.

У Холланда болела голова. Пересохло во рту. Глотнуть бы воздуха. И не затхлого, как тут, в каюте, а свежего, того, что дует над палубой.

– Если освободите меня, – сказал он, – я бы помог наполнять паруса.

Алукард лизнул палец и перевернул страницу.

– Если я тебя освобожу, ты нас всех перебьешь.

– Я бы мог это сделать и отсюда, – небрежно бросил Холланд.

– Такие слова тебе не помогут меня убедить, – заметил капитан.

В стене над головой Холланда виднелось крохотное окошко.

– Ну хоть приоткрой, – взмолился Холланд. – Оба вздохнем свободнее.

Алукард долго и пристально разглядывал его, потом сунул книгу под мышку, допил вино и потянулся к щеколде.

В каюту ворвался порыв холодного ветра. Холланд жадно вдохнул. Тут в борт ударила волна, и в окошко хлынул вихрь водяных брызг.

Холланд сжался, готовясь к холодному душу, но до него не долетела ни одна капля.

Алукард взмахнул рукой, что-то шепнул, и вода закружилась у его пальцев, потом замерзла, превратившись в тонкий острый клинок. Он сжал рукоять и поднес ледяное острие к горлу Холланда.

Тот сглотнул, ощутил укол и встретился глазами с Алукардом.

– Пустить мне кровь – затея опрометчивая, – медленно произнес антари.

Холланд пошевелил рукой, и в запястье уперлась длинная острая щепка, припрятанная под наручниками. Это было бы нетрудно. Капля крови, пара слов, и оковы распались бы.

Но это не вернет ему свободы.

Улыбка Алукарда стала жестче, нож растворился, превратившись в водяную ленту.

– Имей в виду, антари, – сказал он, повертев на пальцах водяное кольцо. – Если этот корабль пойдет ко дну, ты утонешь вместе с ним. – Алукард выпрямился, прогнал морские брызги в открытое окно. – Другие просьбы есть? – спросил он с несравненным радушием.

– Нет, – ответил Холланд. – Ты уже и так немало для меня сделал.

Алукард одарил его ледяной улыбкой и снова раскрыл книгу, явно довольный собой.

* * *

Когда смерть пришла за Холландом в третий раз, он стоял на коленях.

Это было в Серебряном лесу, на берегу ручья, и с пальцев тяжелыми каплями падала кровь. Он приходил сюда дважды в год – в это место выше по течению, где Сиджлт петлял среди деревьев, подымающихся прямо из голой земли, со стволами всех оттенков вороненого металла – не древесина, не камень, не сталь. Одни говорили, что Серебряный лес сотворен рукой волшебника, другие считали, что здесь магия задержалась в последний раз, прежде чем совсем исчезнуть из этого мира.

Здесь, если стоять тихо и закрыть глаза, можно уловить отзвуки запахов лета. Память о природной магии, впитавшейся в дерево.

Холланд склонил голову. Он не молился – потому что не знал, каким богам нужно молиться и какие слова говорить. Только смотрел, как кружатся под протянутой рукой подернутые льдом воды Сиджлта, жаждут поймать каждую падающую каплю. Багровый всплеск, розовое облачко – и все, блеклая поверхность ручья снова возвращается в привычную сероватую белизну.

– Что за бессмысленная трата крови, – рассеянно произнес чей-то голос у него за спиной.

Холланд не вздрогнул. Он давно услышал шаги, приближавшиеся от края рощи, шелест сухой травы под ногами. Рядом с ним на берегу лежал короткий острый нож, и пальцы сами собой метнулись к нему – и ничего не нашли. Тогда Холланд встал, повернулся к незнакомцу, сжимавшему сразу два ножа. Тот был на полголовы ниже Холланда и лет на двадцать старше, в линялых серых, почти черных, одеждах. Черные волосы были растрепаны, в карих глазах поблескивал янтарь.

– Хороший клинок, – сказал он, попробовав острие. – Не давай ему затупиться.

С ладони Холланд капала кровь. Незнакомец метнул взгляд на ярко-алые сполохи и широко улыбнулся.

– Сот, – примирительно сказал он. – Я пришел не за тем, чтобы нарываться.

Он сел на окаменелое бревно, воткнул нож в твердую землю, сцепил руки и подался вперед. Одна рука была испещрена связующими рунами, на пальцах изображались символы стихий.

– Красивый вид.

Холланд по-прежнему не раскрывал рта.

– Я иногда прихожу сюда подумать. – Он извлек из-за уха бумажную трубочку. Посмотрел на незажженный конец, протянул Холланду. – Помоги, будь другом.

– Мы не друзья, – напомнил Холланд.

В глазах незнакомца заплясали огоньки.

– Это легко исправить. – Он прищелкнул пальцами и разжег маленький, с монетку, язычок пламени – достижение немалое, даже при всех рунах – и с наслаждением затянулся. – Друзья зовут меня Ворт.

Это имя было Холланду хорошо знакомо. Оно ударило, как камень.

– Ворталис.

– Помнишь, значит, – усмехнулся незнакомец. Не «слышал», и не «знаешь», а именно «помнишь».

Холланд помнил. Рос Ворталис. Легенда Кочека, герой улиц и теней, человек, сражавшийся не только оружием, но и словом, тот, кто всегда добивался своего. Во всем городе его знали под прозвищем Охотник, говорили, что он может отыскать кого угодно и никогда не уходит без добычи. Этот человек уже много лет охотился за Холландом.

– О тебе идет слава, – сказал Холланд.

– Да ладно, – отмахнулся Ворталис. – О тебе тоже. Много ли в Лондоне людей, которые ходят по улицам безоружными? Многие ли могут закончить драку, не шевельнув и пальцем? Многие ли отказываются вступить в шайку или в охран…

– Я не бандит.

Ворталис склонил голову набок. Улыбка исчезла.

– Тогда кто же ты? Какова твоя цель? Твой черный глаз полон магии – на что ты ее тратишь? Опорожняешь свои вены в замерзшую реку? Мечтаешь сделать мир лучше? Найди ей более достойное применение.

– Моя сила всегда доставляла мне только боль.

– Значит, ты неправильно ею пользуешься. – Он встал и загасил папироску о ближайший ствол.

– Это священная… – нахмурился Холланд.

Закончить он не успел – Ворталис ринулся на него. Слишком быстро, обычный человек так двигаться не может. Наверное, ему помогали руны, скрытые под одеждой. Но руны лишь увеличивают силу, они не могут создавать ее из ничего.

Когда его кулак был в дюйме от лица, Холланд налег всей волей на плоть и кость. Ворталис остановился. Но этого оказалось мало. Кулак затрепетал в воздухе, сопротивляясь, потом пробил преграду, как кирпич пробивает стекло, и врезался Холланду в челюсть. Вспыхнула боль – резкая, слепящая. Ворталис просиял и отскочил от Холланда. Но далеко не ушел: река у него за спиной взметнулась вверх и хлынула. Но обрушиться не успела: Ворталис шагнул в сторону. Тогда Холланд, потеряв терпение, метнул в него с боков два ледяных копья.

От первого Ворталис увернулся, но второе ударило его в живот. Копье вращалось на лету и поэтому врезало по ребрам плашмя, а не пронзило насквозь.

Ворталис со стоном рухнул навзничь.

Холланд стал ждать, встанет ли его противник. Тот встал, тихо охнул и опустился обратно.

– Я слышал, что ты хорош, – сказал Ворталис, потирая ребра. – Но ты, пожалуй, даже лучше, чем о тебе говорят.

Пальцы Холланда коснулись подсыхающей крови. Ворталис взял ледышку, с любопытством повертел в руках, словно видел в ней не оружие, а диковинку.

– Ты, похоже, мог меня убить.

Мог. Запросто. Если бы Холланд не развернул копье, оно пронзило бы плоть и мускулы, ударилось бы о кость. Но у него перед глазами стояли Алокс – каменное тело, разбившееся о пол – и Талья, покорно упавшая на собственный нож.

Ворталис встал на ноги, держась за бок.

– Тогда почему не убил?

– Ты же не пытался убить меня.

– Зато пытались те, кого я посылал. Ты и их пожалел.

Холланд выдержал его взгляд.

– Ты имеешь что-нибудь против убийств? – не отставал Ворталис.

– Мне случалось отнимать жизнь, – ответил Холланд.

– Я спрашиваю не об этом.

Холланд смолк. Сжал кулаки, сосредоточился на ниточке боли, пересекавшей ладонь. И наконец произнес:

– Это слишком легко.

– Убивать? Ну конечно, – согласился Ворталис. – А вот жить с этим гораздо труднее. Но иногда даже интересно. А иногда необходимо.

– У меня не было необходимости убивать твоих людей.

Ворталис приподнял бровь:

– Они могли опять прийти за тобой.

– Ты всегда присылал новых, – возразил Холланд.

– А ты снова и снова оставлял их в живых. – Ворталис потянулся, вздрогнул – дали о себе знать ушибленные ребра. – Я бы предположил, что ты гоняешься за смертью, но, похоже, умирать ты не торопишься. – Он подошел к опушке, повернулся к Холланду спиной и окинул взглядом блеклые просторы города. Закурил еще одну папиросу.

– Знаешь, что я думаю?

– И знать не хочу.

– Я думаю, ты романтик. Из тех глупцов, что ждут будущего короля. Ждут, что вернется магия и мир пробудится. Черта с два, Холланд. Если хочешь перемен, сотвори их сам. – Ворталис презрительно кивнул на реку. – Вылей сюда хоть всю свою кровь, все равно ничего не изменится. – Он протянул руку. – Если хочешь перемен, помоги мне. И мы найдем твоей крови достойное применение.

Холланд поглядел на его руку, усеянную рунами.

– И как же ты ее применишь?

Ворталис улыбнулся:

– Ты поможешь мне убить короля.

Глава 8

Неизведанные воды

I

Кофе был отвратительный, но чашка хотя бы согревала Алукарду руки.

Он так и не смог уснуть. На чужом корабле, да еще и рядом с магом-предателем, нервы натянулись, как струна. Всякий раз, закрывая глаза, он видел, как горит Аниса, как рассыпается в пепел Джиннар, видел, как сам протягивает им руку, как будто в его силах было спасти их – сестру, друга. Аниса всегда была такая светлая, Джиннар был такой сильный. Помогло это им в последний миг? Черта с два.

Они все равно погибли.

Алукард вышел на палубу, отхлебнул еще глоток, забыв, какая гадость это пойло. Выплюнул коричневую жижу за борт, вытер рот.

Джасте было не до него, она привязывала канат к грот-мачте. Гастра и Хейна сидели на ящике в тени паруса, юный стражник скрестил ноги, а девчонка-морячка уселась, как ворона на жердочку, и смотрела на что-то в его ладонях. Это было похоже – кто бы мог подумать – на зеленый росток ацины. Росток медленно распускался прямо на глазах, и Хейна восторженно ойкнула. Гастру окружали тонкие белые нити – так выглядит магия редких счастливцев, способных держать стихии в равновесии. Интересно, почему он ходит в стражниках, а не в жрецах, мимоходом подумал Алукард. А вокруг Хейны вихрились синие спирали – начинающий маг ветра, каким был Джиннар…

– Осторожнее, – произнес чей-то голос. – А то пальцев недосчитаешься. Какой из тебя тогда моряк?

Это была Бард. Она стояла на носу и учила Леноса фокусам с ножами. Моряк изумленно смотрел, как она берет нож за кончик, подкидывает в воздух, а когда ловит за рукоять, клинок уже окутан пламенем. Лайла шутливо поклонилась зрителю, и Ленос ответил испуганной улыбкой.

Ленос. В первую же ночь, когда она появилась на «Шпиле», он пришел к Алукарду и предупредил, что видит в ее появлении дурное предзнаменование. Можно подумать, Алукард сам не видел.

Ленос дал ей прозвище Сарус.

Когда Алукард впервые увидел Дилайлу Бард, она стояла на его корабле со связанными руками, и воздух вокруг нее шипел серебристыми сполохами. До этого он видел такую ауру только у одного мага – у него был черный глаз и презрительный вид, говорившие громче всяких слов. У Лайлы Бард, напротив, было два обычных карих глаза и ни слова в свою защиту. Стоя над простертым на палубе телом матроса из команды Алукарда, она произнесла одну-единственную ломаную фразу:

– Ан то эран гаст.

«Я твой лучший вор».

Алукард стоял там, глядя на ее острую, как кинжал, улыбку, на серебристые линии света, и думал: «Ты самый странный из моих воров, это уж точно». И принял первое плохое решение: взять ее на борт.

Вторым было разрешить ей остаться.

С той минуты плохие решения потекли рекой, как выпивка за игрой в санкт.

В ту первую ночь, у него в каюте, Лайла сидела напротив Алукарда, и он видел, что ее магия скручена корявыми узлами. Могучая сила, ни разу не использованная. И когда она попросила научить ее, он чуть не поперхнулся вином. Учить антари магии?

И Алукард взялся за дело. Он расчесал спутанный клубок, расправил его, как мог, и увидел, как магия потекла по освобожденным каналам, засияла ярче солнца. Он никогда не видел такого яркого свечения.

Иногда, правда, его разум прояснялся.

И тогда он думал, не продать ли ее Маризо на «Ферейс Страс».

Не разделаться ли с ней, пока она не разделалась с ним.

Он хотел бросить ее, предать, измышлял десятки способов сбыть ее с рук. От нее одни беды – это понимала даже команда, хотя они и не могли видеть слова, написанного серебром у нее над головой.

Но при всем этом она ему нравилась.

Алукард взял к себе опасную девчонку и превратил в смертельное оружие, хоть и понимал, что рано или поздно этот клинок повернется против него. И когда она предала его, когда накануне Эссен Таш вывела из строя одного из участников, чтобы занять его место, хотя знала, не могла не знать, чем это обернется для него, для команды, для корабля… Алукард, честно сказать, даже не удивился. Скорее немного обрадовался. Он всегда знал, что антари упрямы, как ослы, и думают только о себе. И Лайла просто доказала, что его догадки верны.

Тогда ему казалось, что не составит особого труда восстановить порядок, выбросить ее с корабля, из своей жизни. Но с Бард ничто не бывает легко. Этот серебристый свет окутал его, переплелся с его собственными синими и зелеными нитями.

– Ты ведь знал.

Погрузившись в свои мысли, Алукард не услышал, как подошел Келл, не увидел в воздухе серебристого свечения. Антари встал рядом, проследил его взгляд.

– Мы тебе кажемся другими? Не такими, как все?

Алукард скрестил руки на груди.

– Мне все люди кажутся разными. На свете нет двух одинаковых нитей магии.

– Но ты же знал, кто она такая, – настаивал Келл. – С той самой минуты, как увидел ее.

Алукард склонил голову набок.

– Вообрази мое удивление, – начал он, – когда уличная карманница с серебристым облаком над головой убивает одного из моих людей, поступает ко мне в команду, а потом просит научить ее магии.

– Так, значит, это ты виноват, что она ввязалась в Эссен Таш.

– Хочешь верь, хочешь не верь, – произнес Алукард, эхом повторяя слова самого Келла, сказанные накануне вечером в адрес Рая, – но это была ее затея. Я честно пытался ее отговорить. Но она оказалась весьма упрямой особой. – Он метнул взгляд на Келла. – Наверное, таковы все антари.

Келл возмущенно фыркнул и отвернулся. Вечно норовит умчаться в бешенстве. Тоже, наверное, привычка всех антари.

– Погоди, – остановил его Алукард. – Мне надо тебе…

– Не надо.

– Ты даже не знаешь, что я хочу тебе сказать! – ощетинился Алукард.

– Наверняка что-нибудь о Рай, поэтому и слышать не хочу. Если ты еще хоть раз заикнешься о том, каков в постели мой брат, я тебе челюсть сверну.

Алукард тихо, грустно рассмеялся.

– Что тут смешного?

– Ничего, – умолк Алукард. – Просто тебя так легко разозлить. Вот я и не могу устоять перед соблазном.

– Я тоже не смогу устоять и врежу тебе, если зайдешь слишком далеко.

Алукард поднял руки.

– Справедливо. – Он потер старые шрамы на запястьях. – А хотел я сказать вот что. У меня никогда и в мыслях не было обидеть его.

Келл бросил на него пренебрежительный взгляд.

– Ты не воспринимал его всерьез.

– С чего ты взял?

– Рай влюбился в тебя всей душой, а ты его покинул. И он подумал… – Сердитый вздох. – Ты же не забыл, что сам сбежал из Лондона задолго до того, как я тебя вышвырнул?

Алукард покачал головой, устремил взгляд в гладкую синеву моря. Зубы сжались, тело напряглось, не желая подпускать правду. Потому что правда была с когтями и глубоко вонзила их в грудь. Было бы куда легче оставить ее невысказанной, но когда Келл снова собрался уйти, Алукард все же заговорил.

– Я ушел, – сказал он, – потому что мой брат выяснил, где я провожу ночи и, главное, с кем я из провожу.

Алукард не сводил глаз с воды, но все же услышал, как шаги Келла остановились.

– Хочешь верь, хочешь не верь, не все семьи готовы пожертвовать достоинством ради королевских прихотей. Семейство Эмери строго следует традиционной морали. – Он помолчал. – Мой брат Беррас рассказал отцу, и тот избил меня до полусмерти. Сломал мне руку, плечо, ребра. А потом велел Беррасу отправить меня в море. Мое бесчувственное тело погрузили на корабль. Очнулся я в трюме. Капитан получил десять ришей и приказ не возвращаться в Лондон, пока мне на борту «не вправят мозги». Я сбежал в первом же порту, и весь мой капитал составляли три лина в кармане и магия в крови. Дома меня никто не ждал, поэтому я не вернулся. Лишь в этом я и виноват. Но я и не догадывался, как много значу для него. – Он наконец оторвал взгляд от моря и посмотрел в глаза Келлу.

– Я не хотел уходить, – сказал он. – И если бы я знал, что Рай любит меня так же, я его, то вернулся бы намного раньше.

Они стояли в вихре морских брызг и слушали скрип мачты.

Долго, очень долго ни тот, ни другой не произносили ни слова.

Наконец Келл вздохнул:

– И все равно я тебя терпеть не могу.

– Взаимно, – с облегчением расхохотался Алукард.

С этими словами капитан оставил антари и пошел к своей воровке.

Ленос оставил ее у поручней, и теперь она, глядя куда-то вдаль, острием кинжала вычищала грязь из-под ногтей.

– О чем задумалась, Бард?

Она взглянула на него, и уголки губ тронула улыбка.

– Вот уж не думала, что буду снова стоять с тобой на одной палубе.

– Мир полон сюрпризов. И теневых королей. И проклятий. Хочешь кофе? – Алукард протянул ей чашку. Она бросила на коричневую жижу короткий взгляд и ответила:

– Воздержусь.

– Бард, ты и сама не знаешь, чего лишаешься.

– Знаю. Утром меня уже угораздило попробовать.

Алукард скривился и выплеснул остатки кофе за борт. По сравнению с Айло обычный кок со «Шпиля» казался дворцовым шеф-поваром.

– Съесть бы чего-нибудь посущественней.

– С каких это пор мой стальной капитан превратился в высокородного нытика? – поддразнила она.

– А с каких это пор моя лучшая воровка превратилась в занозу?

– Я всегда ею была, – ответила она.

Лайла подставила лицо солнцу. Волосы у нее отросли, темные пряди достигали плеч, стеклянный глаз поблескивал в ярком зимнем свете.

– Ты любишь море, – заметил он.

– А ты разве нет?

Рука Алукарда крепче сжала поручни.

– Люблю… кое-что. Воздух открытого моря, силу команды, работающей вместе, дух приключений и тому подобное. Но… – Он почувствовал, как что она вся превратилась во внимание, и замолчал. Много месяцев они осторожно ходили по тонкой черте между открытой ложью и правдоподобными умолчаниями, кружились на месте, и ни тот, ни другой не собирался раскрывать карты. Они берегли правду, как сокровище, и были готовы делиться ею лишь в обмен на такую же откровенность.

А сейчас он едва не проболтался, чуть не выдал крупицу тайны совершенно бесплатно.

– Но?.. – поддела она его легким касанием воровки.

– Бард, тебе когда-нибудь надоедало вечно убегать?

– Нет, – она склонила голову.

Алукард всмотрелся в горизонт.

– Значит, позади ты оставляла не так уж много.

Его перебил порыв холодного ветра. Лайла сложила руки на поручне, всмотрелась в бегущие внизу волны.

– Это еще что?

На поверхности что-то покачивалось. Деревяшка. Одна, другая, третья. Мимо них плыли сломанные доски с обгорелыми краями. Алукарда пробрала дрожь.

«Призрак» плыл среди обломков затонувшего корабля.

– Это сделали Морские змеи, – проговорил Алукард.

Глаза Лайлы расширились.

– Надеюсь, это разбойники? А не морские чудовища, способные проглотить корабль?

Алукард изогнул бровь:

– Морские чудовища? А такие бывают?

– Откуда мне знать, что в этом мире бывает, а чего нет? – огрызнулась она.

– Ну, морских змей, глотающих корабли, точно не бывает… Джаста, видишь? – окликнул он.

Капитанша прищурилась.

– Вижу. Неделю назад, не больше.

– Маловато, – пробормотал Алукард.

– Ты же хотел идти самым быстрым путем, – сказала она и повернула штурвал, огибая большой обломок с еще заметным названием.

– Так кто же они, эти Морские змеи? – напомнила Лайла.

– Воины-наемники. Перед атакой пускают ко дну собственный корабль.

– Чтобы отвлечь внимание? – спросила Лайла.

– Нет, – покачал головой Алукард. – Как предостережение. Это значит, что их корабль им больше не нужен: они перебьют всех на чужом, выбросят в море, захватят судно и уйдут на нем.

– Ого, – протянула Лайла.

– Вот именно.

– И зачем только зря губить хороший корабль…

Алукард изумленно заметил:

– Только ты способна оплакивать корабль, а не погибших моряков.

– Ну, корабль уж точно никому не сделал ничего плохого, – уверенно ответила Лайла. – А люди, может, и заслужили.

II

В детстве, когда ему не спалось, Келл имел обыкновение бродить по дворцу.

Ходьба сама по себе что-то успокаивала в нем, расслабляла нервы, освобождала мысли. Он терял счет не только времени, но и пространству, поднимал глаза и с удивлением обнаруживал, что стоит в незнакомом месте и не помнит, как сюда пришел, потому что, погрузившись в себя, не смотрел по сторонам.

На «Призраке» было сложно заблудиться, потому что весь кораблик целиком легко уместился бы в покоях Рая. Но тем не менее Келл неожиданно для самого себя очутился перед каютой Холланда, приспособленной под тюремную камеру.

В дверях сидел на стуле старый Айло. Он на ощупь выстругивал из черной деревяшки игрушечный кораблик, и получалось у него, надо сказать, неплохо. Казалось, он погружен в свое занятие и ничего не замечает, как Келл минуту назад, однако старик почувствовал присутствие другого человека и понял это как беззвучный приказ покинуть свой пост. Он оставил свою поделку на стуле и ушел. Келл заглянул в каюту, ожидая встретить взгляд Холланда, и нахмурился.

Холланд сидел на койке, высоко подтянув ноги положив голову на колени. Одна его рука была прикована к стене, и цепь свисала, как поводок. Лицо было серовато-бледным – видно, путешествие по морю давалось ему нелегко. А в черных волосах появились новые серебристые нити. Должно быть, разрыв с Осароном лишил его немалой доли жизненных сил.

Но больше всего удивило Келла то, что Холланд просто-напросто спит.

Келл всегда видел Холланда только настороже, тот никогда не ослаблял бдительности и уж тем более не отключался. Но даже во сне он не знал покоя. Мышцы на руках подергивались, дыхание прерывалось, будто его мучили дурные сны.

Келл, затаив дыхание, убрал с дороги стул и вошел.

Он приблизился, присел перед койкой, но Холланд так и не пошевелился.

– Холланд! – тихонько окликнул Келл. Ответа не было.

И лишь когда Келл тронул его за плечо, Холланд проснулся. Он вскинул голову, резко отпрянул, ударившись плечом о переборку. В первый миг распахнутые глаза были пусты, тело сжалось, мысли блуждали где-то далеко. Этот длилось лишь секунду, но в тот краткий миг Келл заметил его страх. Глубоко спрятанный, привычный, тот, который палками вбивают в зверя, посмевшего укусить хозяина. Тщательно хранимая маска спокойствия соскользнула, обнажив боль. Потом Холланд моргнул раз, другой, и взгляд стал осмысленным.

– А, Келл, – он отрывисто вздохнул, снова всем своим обликом изобразил спокойствие, будто поборол тех демонов, которые терзали его во сне. – Вос оч? – отрывисто спросил он на своем родном языке. «В чем дело?»

Под его взглядом Келлу захотелось попятиться, но он справился с собой. С тех пор, как он пришел за Холландом в дворцовую тюрьму, они едва перемолвились парой слов. Вот и сейчас он сказал лишь:

– Неважно выглядишь.

Темные волосы Холланда прилипли к лицу, в глазах стоял лихорадочный блеск.

– Заботишься о моем здоровье? – прохрипел он. – Как трогательно.

И принялся рассеяно теребить наручники. Кожа под оковами была красная, воспаленная, и Келл, не раздумывая, протянул руку к металлу.

Холланд замер:

– Что ты делаешь?

– Как ты думаешь? – Келл достал ключ. Пальцы стиснули наручник, и холодная тяжесть металла, от которой немели пальцы, напомнила ему Белый Лондон, ошейник, клетку и собственный крик…

Цепи распались, наручники звякнули, упав на пол. Наверное, на дереве останется след.

Холланд поглядел на свои натертые руки, пошевелил пальцами.

– Не боишься?

– Поживем – увидим, – ответил Келл и сел на стул у противоположной стены. Он был начеку, держал руку возле ножа, но Холланд не делал попыток напасть, лишь задумчиво потирал запястья.

– Странное чувство, правда? – сказал Келл. – Было дело, однажды король меня арестовал. И я сидел в той же самой камере, что и ты. В этих же самых цепях.

– И сколько времени ты провел в этих цепях? – насмешливо спросил Холланд. – Несколько часов или даже целый день?

Келл промолчал, и Холланд сокрушенно покачал головой, подавившись насмешкой. «Призрак» качнулся на волне, и Холланд побледнел.

– Зачем меня взяли на этот корабль? – Не дождавшись ответа, он продолжил: – Вернее, так: зачем ты сел на этот корабль?

Келл опять ничего не сказал. Кто предупрежден, тот вооружен, а у него не было намерения вооружать Холланда. Время еще не пришло. Он ждал дальнейших расспросов, но Холланд откинулся к стене и посмотрел в окно.

– Если прислушаться, можно услышать море. И корабль. И людей на нем. – Келл насторожился, но Холланд продолжал: – У этого Гастры голос разносится далеко. Капитаны тоже оба любят поговорить. Черный рынок, сосуд для магии… Мне нетрудно было сложить два и два.

Значит, ему все известно.

– Ну и как, нравится? – пробормотал Келл, до сих пор не понимая, почему он еще здесь и зачем вообще сюда пришел.

– Если задумали напасть на Осарона, то я могу помочь. – Голос белого антари изменился, и Келл не сразу понял, какие чувства в нем слышатся. Жар. Гнев. Голос у Холланда всегда был ровным и гладким, как камень. А теперь в нем появились трещины.

– Чтобы помогать, надо, чтобы тебе доверяли, – сказал Келл.

– Не обязательно, – возразил Холланд. – Главное, чтобы был обоюдный интерес. – Его взгляд прожигал Келла насквозь. – Зачем ты меня взял? – снова спросил он.

– Чтобы ты не натворил бед во дворце. А еще – в виде приманки, в надежде, что Осарон погонится за нами.

Это было правдой лишь отчасти, но, когда Келл произнес эти слова и увидел глаза Холланда, ему стало легче. Он уступил расспросам.

– Тот сосуд, о котором ты слышал, называется передатчиком. Мы хотим упрятать туда Осарона.

– Как? – спросил Холланд – без недоверия, но настойчиво.

– Передатчик – это хранилище, – объяснил Келл. – Когда-то маги придумали их, чтобы вкладывать туда свою магическую силу и передавать ее по наследству.

Холланд умолк, но в глазах все еще горел лихорадочный блеск. После долгой паузы он снова заговорил – тихо, сосредоточенно.

– Если хотите, чтобы я пустил в ход этот передатчик…

– Я привез тебя не за этим, – слишком быстро перебил Келл, сам не понимая, близка ли догадка Холланда к истине или очень далека от нее. Он и сам давно раздумывал над этим вопросом – с той самой минуты, когда выехал из Лондона. Передатчику нужна жертва. Ею должен стать один из них. Так надо. Но Холланду доверять нельзя – однажды он уже подвел их. Приносить в жертву Лайлу он не хотел, хоть она и не боялась ничего на свете, даже того, чего следовало бы. Келл знал, что Осарон имеет на него свои виды, но у него есть Рай, а у Холланда – никого, а Лайла почти всю жизнь обходилась без магии, а он сам скорее умрет, чем потеряет брата, потеряет самого себя… Эти мысли снова и снова прокручивались в голове.

– Келл, – сурово сказал Холланд. – Мои тени принадлежат только мне, и Осарон – одна из них.

– Так же и витари был моей тенью, – ответил Келл.

С чего это началось?

Он вскочил, чтобы не сболтнуть лишнего, потому что чувствовал – еще немного, и эта идея начнет ему нравиться.

– О благородных жертвах поговорим потом, когда устройство будет у нас в руках. А до тех пор… – Он кивком указал на цепи, – наслаждайся свободой. Я бы разрешил тебе прогуляться по кораблю, но…

– При Дилайле и Джасте я далеко не уйду. – Холланд снова потер запястья, пошевелил пальцами. Казалось, он не знает, куда девать руки. Потом он свободно скрестил их на груди, повторяя позу Келла. Закрыл глаза, но Келл видел, что он не спит. Ни следа расслабленности – весь начеку, ощетинился колючками.

– Кем они были? – тихо спросил Келл.

– Кто? – приоткрыл глаза Холланд.

– Те трое, кого ты убил до Данов.

Неловкая пауза.

– Не имеет значения.

– Имеет, раз ты до сих пор вспоминаешь о них, – сказал Келл.

Но Холланд снова спрятался под маской безразличия, и оба погрузились в долгое молчание.

III

Ворталис всегда хотел быть королем – и не когда-нибудь в будущем, а сейчас. Так он говорил Холланду. И плевать он хотел на сказки и легенды. Он в них не верил. Но знал: городу нужен порядок. Нужна сила. Нужен вождь.

– Стать королем хочет каждый, – говорил Ворталис.

– Не каждый, – возражал Холланд. – Я, например, не хочу.

– Значит, ты или лгун, или глупец.

Они сидели в таверне «Жженая кость». Месте, где разговоры о цареубийстве ни у кого не вызывают удивления.

Время от времени на них обращали внимание, но Холланд понимал: тема разговора тут ни при чем. Всем интересен его левый глаз и ножи Ворталиса.

– Ну и парочка из нас, – сказал Ворт, когда они впервые вошли в эту таверну. – Антари и Охотник. Прямо-таки название для одной из твоих сказок. – И он наполнил бокалы.

Прогнав воспоминание, Холланд сказал:

– В Лондоне уже есть король.

– В Лондоне всегда есть король, – отмахнулся Ворталис. – Или королева. А давно ли нынешний правитель стал тираном?

Оба знали, что трон переходит из рук в руки только одним путем – силой. Правитель носит корону лишь до тех пор, пока у него хватает сил удерживать ее на голове. А значит, каждый следующий король когда-то убил предыдущего. Власть держится на продажности, а продажность вознаграждает сильных. Те, кто взошел на этот трон, всегда мостили себе дорогу кровью.

– Ты тоже станешь тираном, – сказал Холланд.

– Не обязательно, – возразил Ворталис. – Ты станешь моей мощью, моим рыцарем, моей силой, а я буду олицетворять закон, порядок, право, и вместе мы добьемся очень многого. – Он опустил кружку. – И сможем удержать трон.

Он был одаренным оратором, в этом ему не откажешь. Такие люди разжигают людей, как кочерга, когда ею ворошат угли. Его прозвали Охотником, но чем больше Холланд его узнавал, тем чаще про себя называл Рупором. Однажды он сказал об этом Ворталису, и тот лишь хихикнул, сказал, что он и впрямь неплохо звенит.

В нем, несомненно, была притягательная сила, и не юношеское обаяние мальчишки, который еще не повидал самые худшие стороны жизни, а заразительный огонь, свойственный людям, которые, несмотря ни на что, верят в перемены.

Разговаривая с Холландом, Ворталис всегда смотрел ему в оба глаза, и зеленый, и черный, и Холланду казалось, что эти глаза в мелкую крапинку видят его насквозь.

– Знаешь, что случилось с прошлым антари? – спросил Ворталис и наклонился поближе к Холланду. – Я вот знаю. Я был в замке, когда королева Столь перерезала ему горло и искупалась в его крови.

– Что ты делал в замке? – поинтересовался Холланд.

Ворталис смерил его долгим, тяжелым взглядом.

– И это все, что ты вынес из моего рассказа? – Он покачал головой. – Послушай, наш мир отчаянно нуждается в магии, а наши короли и королевы расплескивают ее, как воду, лишь бы насладиться собственной властью. Или, может, для того, чтобы магия не выступила против них. Страх – вот что привело нас к тому, что есть сейчас. Страх перед Черным Лондоном, страх перед магией, которую не можем подчинить себе. Но этот путь не ведет вперед, он ведет лишь в пропасть. Я мог бы прикончить тебя…

– Попробуй только…

– …Но нашему миру нужна сила. И люди, которые ее не боятся. Подумай, как многого мог бы добиться Лондон с таким вождем, – сказал Ворталис. – С королем, который заботится о своих подданных.

Холланд провел пальцем по краю кружки. Эль стоял нетронутым. А его собеседник опустошал уже вторую.

– Значит, хочешь прикончить нынешнего короля, – заключил он.

Ворталис подался вперед:

– А разве об этом не мечтает весь Лондон?

Вопрос был здравый.

Горст – человек-гора, который огнем и мечом проложил себе дорогу к трону, опираясь на армию. Он превратил замок в крепость, а город – в трущобы. Его люди скакали по улицам, отбирали все, что могли, все, что хотели, во имя короля, который делал вид, что заботится о народе, заявлял, что может воскресить город, а сам выдаивал его досуха.

И каждую неделю на кровавой площади Горст своими руками перерезал глотки. Он считал это данью, которую город платит умирающему миру. Считал, что эта жертва – хотя сам-то он ничем не жертвовал – может наладить сбившийся ритм этого мира. Что пролитая кровь доказывает его преданность своему делу.

Сколько раз Холланд стоял на краю этой площади, смотрел и мечтал, как перережет горло Горсту. Как вернет его тело в изголодавшуюся землю.

Ворталис впился в него многозначительным взглядом, и Холланд понял.

– Ты хочешь, чтобы Горста убил я. – Собеседник кивнул. – А почему сам не займешься этим?

У Ворталиса рука не дрогнет – свое прозвище он получил отнюдь не за миролюбивый нрав. Что-что, а убивать он умел.

Но лишь глупец пойдет в бой без своего самого острого ножа, пояснил Ворталис, склонившись ближе, а ты, Холланд, как нельзя лучше подходишь для этой задачи.

– Я понимаю, этот процесс тебе не нравится, – добавил он. – Но убивать с серьезной целью и убивать ради развлечения – разные вещи, и люди мудрые понимают: чтобы один поднялся, кто-то другой должен пасть.

– Некоторые глотки сами просятся, чтобы их перерезали, – сухо произнес Холланд.

Ворталис хищно усмехнулся.

– Вот именно. Поэтому выбирай: либо ты сидишь сложа руки и ждешь, чем закончится эта история, либо поможешь мне написать ее продолжение.

Холланд побарабанил пальцами по столу.

– Дело будет непростое, – сказал он задумчиво. – У него полно стражи.

– Эти люди – как крысы, – отмахнулся Ворталис, достал тугую бумажную трубочку и поджег ее кончик на настольной лампе. – Сколько ни перебей, на их места сразу сбегутся новые.

– Они ему преданны? – спросил Холланд.

Ворталис презрительно фыркнул, выпустив из ноздрей облачко дыма.

– Преданность надо либо купить, либо заслужить. Насколько я знаю, у Горста нет ни богатств, ни харизмы. Эти люди сражаются за него, умирают ради него, вытирают ему зад. Слепая одержимость рабов, на которых лежит заклятие.

– Заклятия гибнут вместе со своими создателями, – заметил Холланд.

– Итак, вернемся к делу. К гибели тирана и колдуна, налагающего на людей заклятия. Хочешь узнать, почему ты идеально подходишь для этой работы? Если верить одному из немногих моих шпионов, Горст живет на самом верхнем этаже дворца, в комнате, охраняемой с четырех сторон и запертой на замки прочнее, чем сундук с сокровищами. Правду ли говорят, – сказал Ворталис, и в его глазах плясали искры, – что антари умеют создавать двери?

* * *

Спустя три ночи, на девятых колоколах, Холланд вошел в ворота замка и исчез. Переступил через порог – и очутился посреди королевских покоев, среди бесчисленных подушек и шелков.

С руки антари, сжимавшей талисман, капала кровь. У Горста было очень много талисманов, он даже не заметил, что один из них исчез. Шпион доставил его Ворталису. Три простых слова – Ас Тасцен Горст – и вот он на месте.

Король сидел у пылающего очага, уплетал жареного фазана с хлебом и карамельными грушами. В городе люди умирали с голоду, а Горст на бесконечных пиршествах растолстел, как свинья.

Увлеченный едой, король не заметил подошедшего сзади Холланда, не услышал, как тот вытащил нож.

– Постарайся не в спину, – напутствовал Ворталис. – Он же все-таки король. Заслуживает увидеть разящий клинок.

– Странные у тебя принципы.

– Уж какие есть.

На полпути Холланд понял, что Горст обедает не один.

Рядом с королем, как зверек, сидела на корточках обнаженная девочка лет пятнадцати, не больше. Ее-то, в отличие от Горста, ничего не отвлекало, и, услышав шаги Холланда, она вскинула голову, увидела его и завизжала.

Звук резко оборвался – Холланд молниеносным движением силы выдавил воздух у нее из легких. Но Горст уже встал на ноги, заслонив очаг своей огромной тушей. Холланд метнул нож в сердце короля.

А Горст поймал его на лету.

Король с усмешкой взял нож, а девчонка извивалась, хватаясь за горло.

– Это всё, что у тебя есть?

– Нет, – ответил Холланд и сжал в ладонях большую фибулу. – Ас стено, – произнес он и раскрыл ладони. Фибула разлетелась на дюжину металлических осколков. Стремительные, как луч света, они взмыли в воздух и насквозь прошили одежду, кожу, плоть.

На белой тунике выступила кровь, потекла по рукавам. Горст застонал, но не упал. Холланд вонзил металл глубже, до костей, и Горст упал на колени возле девчонки, судорожно хватавшей воздух ртом.

– Думаешь, так легко… убить… короля? – прохрипел он, а в следующий миг – Холланд не успел ему помешать – схватил оброненный нож и одним взмахом перерезал девчонке горло.

Холланд отшатнулся и отпустил ее голос. На пол плеснулась кровь. Горст погрузил пальцы в вязкую лужу и начал рисовать какие-то знаки, творя заклятие. Жизнь девчонки значила для него не больше, чем бутылочка чернил.

В Холланде вспыхнул гнев. Он вскинул руки, и Горст задергался вверх-вниз, как кукла на веревочках. Магическая сила развела его руки в стороны, и тиран испустил утробный рев.

– Хочешь править городом? – хрипел он, сопротивляясь хватке Холланда. – Попробуй. Посмотрим… сколько… ты продержишься.

Холланд подхватил пламя из очага, вытянул его в ленту и обернул горло короля огненным воротником. Горст наконец-то издал предсмертный вопль, потом крики перешли во всхлипы. Холланд перешагнул через лужу крови и подошел совсем близко – так, что ощутил жар пылающего кольца.

– Пришло время, – сказал он, и его слова были едва слышны сквозь крики тирана, – для совсем иного короля.

* * *

– Ас оренсе, – сказал Холланд, когда всё закончилось.

Пламя угасло, одна за другой распахнулись двери, и вошел Ворталис с дюжиной спутников. Их темные доспехи уже были украшены гербом, который он сам себе придумал, – раскрытая рука с кругом на ладони.

Сам Ворталис был одет не для битвы. В темно-сером, как обычно, и единственными цветными пятнами в его облике оставались его переливчатые глаза да кровавые следы, которые он оставлял на полу.

В коридоре у него за спиной валялись тела стражников Горста.

– Мне кажется, ты сказал, что заклятие рассеется. Не было нужды их убивать, – недовольно поморщился Холланд.

– На всякий случай, – ответил Ворталис и, заметив выражение лица Холланда, добавил: – Тех, кто просил о пощаде, я оставлял в живых.

Он окинул взглядом тело Горста – кровавые раны, ожог на шее – и тихо присвистнул.

– Никогда больше не буду с тобой спорить.

На столе у очага еще стоял недоеденный обед Горста. Ворталис взял бокал мертвого короля, выплеснул в огонь, плеснул себе вина и покрутил, ополаскивая.

Потом поднял бокал, салютуя своим людям.

– Он вис оч! Замок наш. Снимите старые знамена. Пусть к рассвету весь город знает, что тирану конец. Возьмите его припасы, это его вонючее вино и раздайте бедным. Сообщите всем, что в Лондоне новый король, и зовут его Рос Ворталис.

С радостными воплями его люди выплеснулись в открытые двери, перешагивая через распростертые тела прошлых стражников.

– И пусть тут наведут порядок! – крикнул им вслед Ворталис.

– Ты в хорошем настроении, – заметил Холланд.

– И тебе того желаю, – отозвался Ворталис. – Вот так и происходят перемены. Не по хотенью и веленью, как в твоих сказках, а по хорошо выполненному плану – ну и без крови не обойтись, но так уж устроен мир. Теперь дело за тобой. Я буду королем этого города, а ты – его храбрым рыцарем, и вместе мы сделаем мир лучше. – Он поднял бокал и повторил: – Он вис оч. За новую зарю, за хороший конец, за верных друзей.

Холланд скрестил руки.

– Неужели они у тебя еще остались? Ты столь многих посылал ко мне.

Ворталис рассмеялся. Холланд ни разу не слышал ничего подобного после смерти Тальи, да и то ее смех сочился сладостью ядовитых ягод, а у Ворталиса – рокотал, как морские волны.

– Я никогда не посылал к тебе друзей, – сказал он. – Только врагов.

IV

Ленос стоял на корме «Призрака» и играл с маленьким резным корабликом, какие оставлял повсюду старый Айло.

Вдруг мимо пролетела птица. Ленос испуганно поднял глаза. Значит, они приближаются к земле. Всё бы ничего, но направляются-то они к рынку Маризо, а он расположен в открытом море. Моряк поспешил на нос. «Призрак» безмятежно скользил навстречу порту, выраставшему на горизонте.

– Почему мы идем к берегу?

– Отсюда легче проложить курс, – ответила Джаста. – Да и припасы подходят к концу. Отчалили-то второпях.

Ленос тревожно посмотрел на Алукарда, поднимавшегося из трюма.

– А сейчас мы разве не торопимся?

– Мы ненадолго, – только и сказала Джаста.

Ленос прикрыл глаза от послеполуденного солнца и вгляделся в шеренгу кораблей, пришвартованных в порту.

– Это порт Розеналь, – подсказал Алукард. – Последняя мало-мальски интересная стоянка перед северной бухтой.

– Не нравится мне это, – проворчал принц-антари, появившись на палубе. – Джаста, мы…

– Сгрузим ящики и пополним припасы, – твердо заявила капитанша, вместе с Хейной разматывая швартовы. – Час-другой, не больше. Заодно и ноги размять. До ночи отчалим, а к утру будем на рынке.

– Я бы, например, не прочь перекусить, – сказал Алукард, высвобождая трап. – Не обижайся, Джаста, но у Айло с готовкой примерно так же хорошо, как со зрением.

Корабль остановился. Двое портовых рабочих поймали швартовы и привязали к тумбам. Алукард, не оглянувшись, спустился по трапу, Лайла пошла за ним.

– Санкт! – тихо выругалась Джаста. Келл и Ленос оглянулись на нее. Что-то пошло не так, Ленос это нутром чуял.

– Идете? – крикнула Лайла, но Келл отозвался:

– Я остаюсь на борту, – и накинулся на Джасту: – Да в чем дело?

– Тебе надо спуститься, – ответила капитанша. – Сейчас же.

– Почему? – спросил Келл, но Ленос уже заметил: из порта к ним направлялись три человека. Двое мужчин и женщина, все в черном, со шпагами на поясах. У Леноса по коже пробежали мурашки.

Наконец Келл тоже заметил незнакомцев.

– Кто они такие?

– Неприятности на нашу голову, – ответила Джаста. Ленос хотел было предупредить Алукарда и Лайлу, но они уже были на полпути через порт, и капитан, видимо, тоже заметил опасность: он небрежно обнял Лайлу за плечи и повернул в другую сторону.

– В чем дело? – допытывался Келл. Джаста повернулась и пошла к трюму.

– И чего они заявились? Ведь еще зима не кончилась.

– Да кто это такие? – закричал Келл.

– Этот порт – частная собственность, – пояснил Ленос, быстро переставляя длинные ноги. – Им управляет человек по имени Розеналь. А это его бойцы. Обычно они берутся за дело не раньше лета, когда погода установится и кораблей станет много. Они проверяют груз, ищут контрабанду.

– Мне казалось, этот корабль как раз и торгует контрабандой, – покачал головой Келл.

– Так оно и есть. – Джаста в два прыжка спустилась по трапу и нырнула в трюм. Люди Розеналя берут свою долю. Ребята хорошо устроились, потому что честные корабли сюда не заходят. Но что-то они рановато пожаловали.

– Я все равно не понимаю, почему мы должны прятаться, – сказал Келл. – Разбирайся сама со своим грузом…

Джаста обернулась к нему. Ее могучая фигура перегораживала коридор.

– Да ладно! Тут тебе не Лондон, дорогой принц, и далеко не все местные жителя питают горячую любовь к властям. Здесь правят деньги, и люди Розеналя охотно похитят принца, чтобы потребовать выкуп, или продадут антари по частям на Ферейс Страс. Если хочешь сохранить голову на плечах, бери мага-предателя и проваливай.

Ленос заметил, как Келл побледнел.

По палубе застучали шаги, Джаста зарычала и кинулась наверх. Келл схватил с крючка пару шляп и натянул одну на свои медные волосы. Холланд под палубой не мог услышать слов Джасты, но, видимо, понял, чем грозит громкий топот: когда Келл вошел, он был уже на ногах.

– Полагаю, на корабле не все ладно, – сказал Холланд. При виде предателя без цепей у Леноса заныло под ложечкой, но Келл лишь сунул антари вторую шляпу.

– Джаста! – послышался над головой незнакомый голос.

Холланд натянул шляпу, скрыв под полями черный глаз. Капитанша вытолкнула их из каюты и показала окно в задней части корабля. Распахнула его, и за ним обнаружилась короткая лесенка, уходящая в воду.

– Спускайтесь. Живей! Возвращайтесь через час-другой. – Джаста шагнула прочь, и в этот миг один из незваных гостей добрался до трапа и стал спускаться в трюм. Когда показались черные сапоги, Ленос метнулся к окну и прикрыл его своей тощей спиной.

Келл едва успел вылезти.

Ленос ждал всплеска, но услышал лишь рваное дыхание, потом миг тишины и приглушенный стук сапог по палубе. Он бросил взгляд через плечо и увидел, как Холланд спрыгнул с лестницы и приземлился рядом с Келлом. В этот миг в трюм ворвались наемники Розеналя.

– Это еще что? – спросила женщина, увидев Леноса, распластанного у окна.

– Трюм проветриваю, – неуклюже улыбнулся он и хотел захлопнуть створку. Наемница схватила его за руку и оттолкнула.

– Дай-ка я сама посмотрю.

Ленос затаил дыхание. Она высунула голову, оглядела окрестности.

А когда повернулась обратно, Ленос прочитал ответ на ее скучающем лице и облегченно вздохнул.

Она не заметила ничего подозрительного.

Антари успели уйти.

V

Розеналь Лайле сразу не понравился.

Она и сама не понимала, что ее тревожит сильнее: то ли сам портовый город, то ли идущие по пятам преследователи. Скорее всего, второе.

Поначалу она не придала этому значения, решила, что после случая в порту, когда они едва-едва избежали стычки, у нее расшалились нервы, но с каждым шагом уверенность разгоралась все сильнее, окутывала плечи, как плащ, чужие взгляды щекотали шею.

Лайла всегда прекрасно чувствовала, одна она или нет. Люди всегда оставляют свой след, они имеют вес, под которым прогибается ткань окружающего мира. И Лайла ощущала его. Сейчас ей казалось, что, должно быть, это говорила в крови магия, звенела, как натянутая струна.

И когда они дошли до вершины подъема, Келл тоже почувствовал неладное. А может, просто ощутил, как напряглась она.

– Думаешь, нас преследуют? – спросил Келл.

– Вероятно, – дерзко ответил за нее Холланд. При виде белого антари на свободе, без цепей, у Лайлы внутри все переворачивалось.

– Я всегда исхожу из предположения, что нас преследуют, – сказала она с натянутой улыбкой. – Как ты думаешь, почему у меня столько ножей?

– Знаешь, – нахмурился Келл, – я никогда не могу понять, шутишь ты или нет.

– Одни города окутаны туманом, – предложил объяснение Алукард, – а другие – дурными предчувствиями. В Розенале и того, и другого понемногу.

Чувства Лайлы обострились до предела. Город, нависавший над портом, являл собой тугой клубок узких улиц, приземистых домов, съежившихся под ледяным ветром. Матросы двигались перебежками от двери до двери, надвинув капюшоны и подняв воротники. В лабиринте переулков тонули чахлые обрывки света, среди глубоких теней прятались узкие подворотни, где легко могли укрыться преследователи.

– В ощущении, что за тобой следят, таится странная прелесть, – продолжал капитан.

В начале извилистой улицы Лайла замедлила шаг. В руку легла знакомая тяжесть ножа. Предчувствие становилось все острее. Лайла знала, как колотится сердце, когда ты кого-то преследуешь, как оно замирает, когда кто-то следит за тобой, и сейчас сердце вело себя не как хищник, а как добыча, и ей это не нравилось.

Она вгляделась в свинцовую тьму переулка, но ничего не увидела.

Остальные ушли вперед. Лайла шагнула вслед – и вдруг увидела. Впереди, на повороте, где дорога уходила в сторону, мелькнул силуэт. Блеснули гниющие зубы. Темный шарф на шее. Губы шевельнулись, и ветер донес исковерканный обрывок мелодии.

Той самой песенки, которую она сотни раз мурлыкала себе под нос на «Шпиле».

«Как нам узнать, когда явится Сарус?»

Лайла вздрогнула, провела пальцем по намасленному лезвию ножа.

«Тигр, о Тигр…»

– Бард! – зазвенел голос Алукарда, вернув ее к реальности. Ее спутники, все до единого, ждали впереди. Лайла оглянулась в переулок – там никого не было. Тень исчезла.

* * *

Лайла плюхнулась в старое шаткое кресло и скрестила руки на груди.

Недалеко от нее какая-то женщина уселась на колени своему спутнику, а через три стола от них разгоралась драка. Спорщики опрокинули стол, на пол посыпались карты для санкта. Шумная таверна провоняла прокисшим спиртным и потными телами.

– Не самое приятное общество, – заметил Келл, пригубив стакан.

– Но и не самое худшее, – возразил капитан, ставя на стол поднос, ломившийся от еды и выпивки.

– Ты и вправду собираешься все это съесть? – спросила Лайла.

– Ну не в одиночку же. – Он придвинул к ней миску жаркого.

У нее заурчало в животе. Она взяла ложку, но вдруг бросила взгляд на Холланда.

Он сидел у стены, а Лайла с краю, как можно дальше от него. Она не могла отделаться от чувства, что он следит за ней из-под своей широкополой шляпы, хотя, поглядывая на него, видела, как он всматривается вглубь таверны у нее за спиной. Его пальцы рассеянно рисовали что-то в луже пролитого эля, но зеленый глаз сосредоточенно подрагивал. Она не сразу поняла, что он пересчитывает людей в таверне.

– Девятнадцать, – холодно сказала она. Алукард и Келл удивленно посмотрели на нее, как будто она что-то брякнула невпопад. Но Холланд лишь поправил:

– Двадцать, – и Лайла невольно обернулась и быстро пересчитала. Он прав. Она не заметила одного за барной стойкой. Проклятье.

– Не надо полагаться лишь на глаза, – добавил белый антари.

Келл бросил хмурый взгляд на Холланда и обернулся к Алукарду.

– Что ты знаешь об этом плавучем рынке?

Алукард отпил глоток эля.

– Этот рынок, которым владеет некто Маризо, находится там уже довольно давно. Есть поговорка о том, что магия никогда не исчезает совсем, она лишь заканчивает свой путь на «Ферейс Страс». И еще говорят: если ты чего-нибудь хочешь, это наверняка найдется на «Бегущих водах». Весь вопрос в цене.

– И что ты купил там в прошлый раз? – поинтересовалась Лайла.

Алукард помолчал, опустив бокал. Ну вот, опять тайны, подумала она.

– Разве не ясно? – вставил Келл. – Он купил свой талант видеть магию.

Алукард прищурился, Лайла широко распахнула глаза.

– Правда?

– Нет, – ответил капитан. – К вашему сведению, мастер Келл, этот талант у меня с рождения.

– Тогда что? – не отставала Лайла.

– Я купил смерть своего отца.

За столом наступило молчание. Кусочек тишины в шумной таверне. У Келла отвисла челюсть. Алукард стиснул зубы. Лайла хлопала глазами.

– Не может быть… – прошептал Келл.

– В открытых водах всё может быть. – Алукард встал. – Кстати… У меня тут есть кое-какие дела. Встретимся на корабле.

Лайла нахмурилась. Между правдой и ложью есть сотни оттенков, и она знала их все. Прекрасно видела, когда человек врет, а когда всего лишь умалчивает.

– Алукард! – воскликнула она. – Что ты…

Он сунул руки в карманы.

– Ах да, чуть не забыл. Чтобы попасть на рынок, каждый из вас должен уплатить дань. Что-нибудь ценное.

Келл с грохотом поставил кружку.

– Мог бы предупредить, пока мы еще не ушли из Лондона…

– Мог бы, – согласился Алукард. – Запамятовал, должно быть. Но я уверен, вы что-нибудь придумаете. Может, Маризо согласится взять твой плащ.

Келл сжал кружку так, что пальцы побелели. Капитан ушел. Когда дверь захлопнулась, Лайла вскочила.

– Ты куда? – рявкнул Келл.

– А как ты думаешь? – Объяснять не было нужды. У нее с Алукардом был негласный уговор – охранять друг друга. – Он не должен уйти один.

– Оставь его в покое, – буркнул Келл.

– Он вечно во что-нибудь влипает, – она застегнула плащ. – Я…

– Я сказал, сиди здесь!

Так разговаривать не следовало.

Лайла ощетинилась.

– Что я слышу, Келл? – холодно произнесла она. – Ты, кажется, попытался мне приказывать. – И не успел он ответить ни слова, подняла воротник и вышла.

* * *

Не прошло и пары минут, как Лайла потеряла его из виду.

Она не хотела этого признавать, потому что всегда гордилась своей способностью идти по следу. Но улицы в Розенале узки и извилисты, на них так легко потерять человека из виду. Весьма разумная планировка для города, где живут в основном пираты, воры и прочий сброд, которому не нравится, когда за ними следят.

В один прекрасный миг Алукард растворился в этом лабиринте. После этого Лайла оставила попытки идти крадучись, ступала громко, даже окликала его по имени, но без толку. Он как сквозь землю провалился.

Солнце быстро садилось, последние лучи сменились сумерками. Границы между светом и тенью размылись, мир стал серым и плоским.

Сумерки – единственное время, когда Лайла реально чувствовала нехватку второго глаза.

Будь вокруг немножко темнее, она бы забралась на крышу и осмотрелась, но сейчас еще слишком светло, и она окажется у всех на виду.

Она остановилась у перекрестка, где сходились четыре переулка. Кажется, она здесь уже была. Лайла уже сдалась было, хотела повернуть в таверну, где ждала выпивка, как вдруг услышала голос.

Тот самый, чью песню принес ветер.

«Как нам узнать, когда явится Сарус…»

Легкий взмах, и в ладонь легла рукоять ножа. Другая рука нырнула под плащ, где таился еще один.

Зазвучали шаги, и она обернулась, готовая к бою.

Но в переулке было пусто.

И вдруг о землю ударилось что-то тяжелое, стукнули сапоги по камням. В воздухе просвистел клинок, она едва успела отскочить.

Нападавший усмехнулся, обнажив гнилые зубы, и она заметила на шее у него татуировку. Кинжал.

– Дилайла Бард, – прорычал он. – Помнишь меня?

– Смутно, – соврала она, вертя в руках кинжалы.

На самом деле помнила, еще как помнила. Не имя, конечно, она его никогда не слышала. А татуировку – ее носили все головорезы с «Медного вора». Капитаном у них был Бализ Касноф, безжалостный пират, с которым она расправилась – весьма легкомысленно – некоторое время назад, на спор с командой «Ночного шпиля». Они, видите ли, не поверили, что она может в одиночку захватить целый корабль!

Она доказала им свою правоту, выиграла спор и даже пощадила большую часть команды «Вора».

А теперь за спиной у головореза с крыши спрыгнули еще двое, из теней появился третий, и она пожалела о своем милосердии.

– Четверо на одного – нечестно, – проговорила она, прижимаясь к стене. Подошли еще двое. Татуировки на шеях темнели, как разверстые раны.

Их стало шестеро.

Однажды она уже пересчитывала их, но в тот раз отсчет был обратным.

– Если попросишь о пощаде, – сказал первый нападавший, – мы управимся быстро.

У Лайлы, как обычно перед дракой, взыграла кровь – чисто, ярко, голодно.

– Мне спешить некуда, – заявила она. – Вы помучаетесь.

– Наглая сука, – прорычал второй. – Я тебя…

Ее нож со свистом вонзился ему в шею. Он упал ничком. Не успело его тело коснуться земли, как ее зубчатый клинок достал второго нападавшего. И в этот миг на нее обрушился первый удар – кулаком в челюсть.

Она упала, отплевываясь кровью.

По телу заструился жар. Грубая рука схватила ее за волосы и вздернула на ноги, у подбородка блеснул нож.

– Твое последнее слово, – хмыкнул тот, что с гнилыми зубами.

Лайла подняла руки, будто сдаваясь, и хищно усмехнулась.

– Тигр, о тигр, – произнесла она, и взревел огонь.

VI

Келл и Холланд сидели друг напротив друга, окутанные тишиной. С каждым глотком она только сгущалась. Келл тщетно топил свое раздражение в бокале. Лайла могла бы уйти по любой из тысячи причин, и надо ж ей было пойти именно за Эмери.

На другом конце зала сильно подвыпившая компания затянула матросскую песню:

– «Он тихою тенью на палубу ступит…»

Келл опустошил свой бокал и потянулся за тем, который оставила она.

Холланд возил пальцами по луже на столе, бокал перед ним стоял нетронутым. Теперь, на твердой земле, в его лицо вернулись краски, но даже в сером зимнем плаще, даже в надвинутом на лицо капюшоне Холланд привлекал внимание. Было в нем что-то такое. Может, манера держаться, может, едва уловимый аромат чуждой магии. Запах пепла, стали и льда.

– Скажи что-нибудь, – буркнул в бокал Келл.

Холланд мимолетно взглянул на него, потом подчеркнуто отвел глаза.

– Этот передатчик…

– Что такое?

– Его должен применить я.

– Может быть, – напрямую ответил Келл. – Только я тебе не доверяю. – Лицо Холланда стало жестче. – И не хочу, чтобы это сделала Лайла. Она не умеет обращаться со своей силой и уж точно не знает, как пережить ее утрату.

– Значит, остаешься ты.

Келл посмотрел на остатки своего эля.

– Значит, остаюсь я.

Если передатчик работает так, как предполагал Тирен, значит, это устройство вытягивает из человека всю магию. Но магия Келла – единственное, что привязывает к нему жизнь Рая.

Он понял это, когда корчился в ошейнике, безжалостно высасывавшем силу, когда слышал угасающий стук сердца Рая. Неужели сейчас будет так же? И столь же мучительно? Или все-таки полегче? Брат знал, на что идет Келл, и дал свое согласие. При расставании он видел это у Рая в глазах. Слышал в его голосе. Рай задолго до прощания примирился со своей участью.

– Хватит думать только о себе.

– Что? – вскинул голову Келл.

– Осарон мой, – сказал Холланд, взяв наконец бокал. – И мне плевать на твои мечты о самопожертвовании и на попытки стать героем. Когда одному из нас придет время уничтожить монстра, это сделаю я. А если попробуешь встать у меня на пути, я тебе жестоко докажу, кто из нас сильнее как антари. Понял?

Над бокалом Холланд встретился глазами с Келлом и сквозь все слова, сквозь всю браваду увидел в его взгляде кое-что иное. Благодарность.

– Спасибо, – сказал Келл, и в груди его заныло от облегчения.

– За что? – холодно спросил Холланд. – Я иду на это не ради тебя.

* * *

В конце концов Ворталис провозгласил себя Зимним королем.

– Почему не летним? – спросил Холланд. – Или не весенним?

Ворталис фыркнул:

– Холланд, ты чувствуешь в воздухе тепло? Видишь, какими голубыми стали реки? Вот и я не вижу. Весна этого мира еще не настала, а уж лето тем более. Эти времена – для твоих будущих королей. А сейчас зима, и наша задача – ее пережить.

Они бок о бок стояли на балконе, а на ветру развевались знамена – раскрытая ладонь на темном фоне. Ворота были нараспашку, площадь заполнена от края до края – народ пришел посмотреть на нового короля, ждал, когда распахнутся ворота замка, чтобы войти и рассказать ему о своих бедах. Воздух гудел. Свежая кровь на троне – новые возможности для улиц. Надежда на то, что новый правитель окажется успешнее там, где его предшественники потерпели неудачу, что он сумеет восстановить все, что было утрачено, все, что начало умирать в тот миг, когда закрылись двери, что он раздует огонь в еле тлеющих углях.

На волосах Ворталиса темнел обруч из вороненой стали того же цвета, что и круг на его знамени. А во всем остальном он был прежним, таким же, каким его встретил Холланд в Серебряном лесу.

– Этот наряд тебе идет. – Ворталис кивком указал на короткий плащ Холланда, застегнутый фибулой с печатью Зимнего короля.

Холланд отошел на шаг от края балкона.

– Если не ошибаюсь, король у нас ты. Тогда почему же на публику выхожу я?

– Потому что, Холланд, правитель должен беречь равновесие между страхом и надеждой. Может, я и умею обращаться с людьми, но ты умеешь вселять в них страх. Я привлекаю их, как мух, а ты держишь на почтительном расстоянии. Вместе мы – притяжение и предостережение, и я бы хотел, чтобы все до единого знали: мой черноглазый рыцарь, мой самый острый меч твердо стоит рядом со мной. – Он покосился на Холланда. – Я прекрасно знаю, что в этом городе процветает цареубийство, мы и сами с тобой продолжили эту кровавую традицию, чтобы попасть сюда, поэтому – может, я и слишком самонадеян – не хочу закончить, как Горст.

– У Горста не было меня, – напомнил Холланд, и король улыбнулся.

– И слава богам.

– Как мне теперь тебя называть? Королем?

Ворталис вздохнул.

– Зови меня другом.

– Как прикажешь… – Холланд украдкой улыбнулся, вспомнив первую встречу в Серебряном лесу. – Ворт.

Ворталис тоже улыбнулся, широко и радостно, как давно никто не улыбался в городе, расстилавшемся под ними.

– И ведь если вдуматься, Холланд, для этого нужны лишь корона да…

– Кёт Ворталис, – окликнул стражник.

Улыбка Ворталиса слетела, оставив вместо себя жесткие углы, приличествующие новому королю.

– В чем дело?

– Там какой-то мальчик просит о встрече с вами.

– Мы ведь еще не открыли дверей, – нахмурился Холланд.

– Знаю, ваше величество, – ответил стражник. – Он вошел не через дверь. Просто… появился.

* * *

Первым делом Холланд обратил внимание на красный плащ мальчика.

Он стоял последи тронного зала и, вытянув шею, разглядывал сводчатый потолок, сложенный из костей. Этот плащ, он был такой яркий, не потускневший, как солнце на закате или ткань, которую носили все лето, а живой, алый, как свежая кровь.

Волосы были более мягкого оттенка – как осенние листья. Приглушенные, но ни в коем случае не тусклые, а новенькие черные сапоги были воистину черными, как зимняя ночь, с золотыми пряжками, такими же, как запонки. И весь он был острый и блестящий, как свежая сталь. И еще более странным, чем вид, был запах, витавший над ним, сладкий чуть ли не до приторности, как аромат сорванных цветов, начинающих гнить.

При виде него Ворталис тихо присвистнул, и юноша обернулся. Стало заметно, что глаза у него разные. Левый – светло-голубой, а правый – непроглядно-черный. Их взгляды встретились, и в голове у Холланда пробежала странная дрожь. Мальчику было лет двенадцать-тринадцать, гладкая холеная кожа и властная осанка выдавали особу королевской крови, но он несомненно был антари.

Мальчик шагнул вперед и бойко заговорил на незнакомом языке, ровном и плавном. У Ворталиса на шее была нарисована языковая руна, приобретенная в странствиях по дальним землям, но Холланд мог лишь улавливать интонации. Встретив его непонимающий взгляд, мальчик прервался и заговорил снова, на сей раз на родном языке Холланда.

– Прошу прощения, – сказал он. – Мой махтан далек от совершенства, я изучал его по книгам. Меня зовут Келл, я принес вам весть от моего короля.

Он сунул руку за пазуху, и стражники ринулись вперед. Холланд загородил собой Ворталиса. А мальчик вытащил – кто бы мог подумать! – письмо. От конверта шел тот же сладковатый аромат.

Ворталис посмотрел на бумагу и сказал:

– Здесь только один король. Это я.

– Разумеется, – подтвердил мальчик-антари. – Мой король правит в другом Лондоне.

В комнате наступила тишина. Все, конечно, знали о других Лондонах и о других мирах. Один был очень далек, и магия там не жила. Другой, изломанный и разбитый, лежал совсем рядом, но его пожрала магия. И еще один, жестокий, захлопнул свои двери и оставил мир Холланда в одиночку сражаться с темнотой.

Холланд никогда не был в том Лондоне. Он знал заклинание, способное перенести туда, отыскал его, как сокровище, у себя в голове в первые месяцы после гибели Алокса. Но, как для двери нужен ключ, так и для путешествия нужен амулет, а его не было. Нечем навести чары, нечем заплатить за проход.

И все-таки Холланд полагал, что тот мир похож на его собственный. Ведь как-никак оба города когда-то были могущественными. В обоих процветала жизнь. Когда двери закрылись, они оказались отрезаны друг от друга. Но сейчас Холланд глядел на этого Келла, на его бодрую осанку, здоровый румянец, и видел тронный зал глазами этого мальчика – обшарпанный, подернутый блеклой, как изморозь, пеленой небрежения, разрушенный долгими годами борьбы за каждую каплю магии. И в нем вспыхнул гнев. Вот, значит, как живет тот, другой Лондон?

– Далековато ты ушел от дома, – холодно заметил Ворт.

– Да, – сказал мальчик. – Далеко – и всего на один шаг. – Его взгляд то и дело перебегал на Холланда, было видно, что ему приятно встретить еще одного антари. Значит, в его мире они тоже редки.

– Чего хочет твой король? – спросил Ворт, не беря в руки письмо.

– Король Мареш предлагает восстановить сообщение между вашим миром и моим.

– Он хочет раскрыть двери?

Мальчик неуверенно замолчал.

– Нет, – осторожно сказал он. – Двери раскрыть нельзя. Но это могло бы стать первым шагом к восстановлению отношений…

– Плевать мне на отношения, – рявкнул Зимний король. – Я хочу восстановить этот город. Может твой Мареш помочь мне в этом?

– Не знаю, – ответил Келл. – Я всего лишь посланник. Если вы напишете…

– Оставь письмо себе. – Ворталис отвернулся. – Нашел дорогу сюда, найдешь и обратно.

Келл вздернул голову.

– Это ваш окончательный ответ? Может, мне вернуться через несколько недель, когда на троне будет сидеть другой король?

– Осторожнее, малый, – пригрозил Холланд.

Келл перевел взгляд на него – такой будоражащий, такой чужой и при этом знакомый. Достал монетку, маленькую, красную, с золотой звездой посередине. Амулет. Ключ.

– Вот, – сказал мальчик. – На случай, если ваш король передумает.

Холланд ничего не сказал, лишь разогнул пальцы, и монетка выпорхнула из руки Келла и перелетела к нему. Пальцы беззвучно сомкнулись.

– Надо говорить Ас траварс, – объяснил Келл. – А то вдруг вы не знаете.

– Холланд, – послышался из дверей голос Ворталиса.

Холланд все еще не сводил глаз с Келла.

– Иду, мой король, – отозвался он, подчеркивая титул, и отвернулся.

– Погодите, – позвал мальчик, и Холланд по тону почувствовал, что слова адресованы не Ворту, а ему. Антари сделал несколько торопливых шагов в его сторону, и золотые пряжки на сапогах зазвенели, как колокольчики.

– Что еще? – спросил Холланд.

– Приятно было встретить такого же, как я, – сказал мальчик.

Холланд нахмурился.

– Я не такой, как ты, – бросил он и ушел.

VII

Сначала Лайла неплохо справлялась сама.

Пламя и сталь против грубой силы, воровская хитрость против пиратской мощи.

Может, она даже смогла бы победить.

Но все-таки не смогла. Это случилось внезапно.

От шестерых осталось четверо, но и четверо – это намного больше, чем одна.

Кожу рассек нож.

В горло вцепилась рука.

Спина ударилась о стену.

Нет, не о стену, вдруг поняла она, – о дверь. Ударилась так сильно, что хрустнули доски, сдвинулись в гнездах болты и засовы. Это навело Лайлу на мысль. Она вскинула руки, и гвозди выдернулись со своих мест. Одни упали на мостовую, зато другие нашли цель, и двое «Медных воров» отшатнулись, хватаясь за руки, животы, головы.

Дверь, лишившись оков, подалась, Лайла рухнула навзничь, вкатилась в пыльный коридор и, перекувырнувшись, мгновенно вскочила. Закрыла дверь, прижала к ней окровавленные руки.

– Ас стено, – произнесла она слово, которому научилась от Келла. Ей казалось, оно должно запечатать дверь, но нет – створка раскололась, как стеклянная, дождем посыпались щепки, и, не успела она вернуть их на место, ее вытащили на улицу. Посыпались удары – кулаком, коленом, ногой – и воздух со свистом вырвался у нее из груди.

Она призвала ветер. Он промчался по переулку, закружил, раскидал нападавших. Она метнулась к стене, подтянулась, оттолкнулась ногами в попытке вспрыгнуть на край крыши…

Но не успела. Один из них поймал ее за ногу и дернул. Она рухнула, с силой ударившись о камни. В груди что-то хрустнуло.

И тогда они набросились на нее.

* * *

Собеседник из Холланда оказался никудышный.

Келл старался поддерживать разговор, но это было все равно что ворошить угли, на которые вылили ведро воды, – от них подымается лишь чахлый дымок. В конце концов он сдался, погрузился в неловкое молчание, и вдруг Холланд перехватил над столом его взгляд.

– Что ты предложишь завтра на рынке?

Келл удивленно приподнял бровь. Он как раз размышлял над этим вопросом.

– У меня была мысль предложить тебя, – ответил он.

Сказано было в шутку, но Холланд изумленно приоткрыл рот, и Келл вздохнул, отступая. Сарказм ему никогда не удавался.

– Все зависит от того, – честно сказал он, – что для Маризо важнее: цена или ценность. – Он пошарил по карманам, достал пригоршню монет, платок Лайлы, королевскую фибулу. Взгляд Холланда подтвердил его худшие опасения: ничто из этого не годилось.

– Предложи свой плащ, – подсказал Холланд.

От этой мысли у Келла стиснуло грудь. Это была одна из немногих вещей, которая всецело принадлежала ему и только ему. Не полагалась по придворному рангу, не была куплена или подарена. Он честно выиграл его в карты.

Он отложил безделушки, достал из-под рубашки шнурок. На нем висели три монеты, по одной для каждого мира. Он развязал шнурок и снял крайнюю монету.

Амулет из Серого Лондона.

На лицевой стороне был высечен профиль Георга III, истертый бесчисленными пальцами.

При каждом посещении Келл давал королю новый лин, но сам пользовался одним и тем же шиллингом, который Георг выдал ему в самый первый раз. Задолго до того, как его одолели старость и безумие, до того, как сын похоронил его в Виндзорском замке.

Цена этой монетки была ничтожна, но для Келла она значила очень многое.

– Извини, что отрываю от размышлений, – сказал Холланд, – но твой друг уже возвращается. – И кивком указал на окно.

Келл обернулся, ожидая увидеть Лайлу, но по улице прошел Алукард. В руке он держал сосуд, мерцавший в свете фонаря. Внутри поблескивал то ли белый песок, то ли мелко толченое стекло.

Капитан посмотрел в окно на своих спутников и взмахнул рукой, подзывая к себе. Жест получился грубоватый.

Келл со вздохом поднялся.

Двое антари вышли из таверны. Келл огляделся.

– А где Лайла? – спросил он.

– Бард? – удивленно спросил Алукард. – Она же оставалась с вами.

Келла охватил ужас.

– Она пошла за тобой.

Алукард покачал головой, но Келл уже сорвался с места. Холланд и капитан помчались за ним по пятам.

– Разделимся, – предложил Алукард и свернул в один из переулков. Холланд свернул в другой, но Келл поймал его за рукав.

– Погоди. – У него в голове перемешались долг и паника, разум и страх.

Одно дело – освободить белого антари из цепей.

И совсем другое – упустить его из виду.

Холланд посмотрел на его руку, вцепившуюся в ткань.

– Ты хочешь ее найти или нет?

В голове у Келла зазвучали предостережения Рая – о мире, лежащем за пределами столицы, о том, какую ценность представляет черноглазый принц. Антари. Он рассказывал Келлу, что думают о нем вескийцы и фароанцы, но ни словом не обмолвился об их собственном народе, и Келл по своей наивности даже не подумал, что его могут взять в заложники ради выкупа. А с Лайлой могло случиться что-нибудь и похуже.

Келл застонал и разжал пальцы.

– Только не заставляй меня жалеть об этом, – сказал он и пустился бежать.

VIII

Лайла привалилась к стене, судорожно хватая воздух ртом. Ножей у нее больше не было, кровь из раны на виске заливала глаз, дышать было больно, но она еще держалась на ногах.

«Меня так просто не одолеть», – подумала она и перешагнула через тела шестерых на мостовой.

В жилах была пустота – она выложилась без остатка. Земля покачнулась. Она схватилась за стену, оставив кровавое пятно. Она еле переставляла ноги, дышать было трудно, в ушах тяжело отдавалось биение сердца… Нет, погодите, не только сердце.

Шаги.

Сюда кто-то шел.

Лайла с трудом подняла голову, выискивая в измученных мозгах нужное заклинание. Шаги звучали все громче.

Ее кто-то окликнул, она обернулась – и еле успела разглядеть нож, вонзившийся ей под ребра.

– Это тебе за Каснофа, – прошипел седьмой из «Воров», вгоняя кинжал по рукоять. Лезвие прошило грудь, вышло из спины, и в первый миг – всего один, краткий миг – она чувствовала лишь тепло льющейся крови. Но потом всё окутала боль.

Не краткая и острая, как от царапин, а глубокая. Мучительная.

Нож вышел, и ноги подкосились.

Она попыталась вздохнуть, но кровь поднялась к горлу, промочила рубашку.

Лайла рухнула наземь.

«Вставай», – велела она себе, но тело не слушалось.

«Нет, я не умру, не дождетесь», – говорила она себе.

Сплюнула кровь.

Что-то не так.

Больно.

«Нет».

«Келл».

«Вставай».

Она попыталась подняться, поскользнулась в чем-то липком, теплом.

«Нет».

«Не дождетесь».

Она закрыла глаза, из последних сил воззвала к магии.

Не осталось ничего.

Только лицо Келла. И Алукарда. И часы Бэррона. Корабль. Открытое море. Шанс на свободу.

«Мне не конец».

Перед глазами плыло.

«Не дождетесь».

В груди клокотало.

«Вставай же».

Она лежала на спине, и пират кружил над ней, как стервятник. Небо над ним наливалось цветами синяка.

Как море перед… чем?

Он подошел ближе, присел, вонзил нож в ее израненную грудь. Она не могла дышать, и этого не может быть, и…

На краю зрения что-то мелькнуло, быстро, как нож, и нападавший исчез. Послышался и оборвался крик, вдалеке упало что-то тяжелое, но у Лайлы не было сил поднять голову и посмотреть, не было…

Мир сузился, с неба спустился свет, потом его перекрыла еще чья-то тень, склонилась над ней, прижала руку к груди…

– Держись, – произнес тихий голос, и мир погрузился во тьму. Потом: – Сюда! Скорей!

И еще один голос:

– Не покидай меня.

До чего же холодно!

– Не покидай…

И больше она ничего не слышала.

IX

Холланд склонился над телом Лайлы.

Ее лицо заливала смертельная бледность, но он успел вовремя: чары действовали не сразу. По другую сторону от Лайлы в полной растерянности стоял Келл и осматривал ее раны. Можно подумать, не доверял работе Холланда.

Если бы он поспел первым, то сам бы исцелял ее.

Но Холланд не стал ждать. Счел это неразумным.

И к тому же появились более неотложные дела.

Через стену в дальнем конце переулка перелезли чьи-то тени. Он встал.

– Не покидай меня, – шепнул Келл окровавленной Лайле, как будто этим можно было что-то изменить. – Не покидай…

– Сколько у тебя ножей? – вдруг перебил Холланд.

Келл не сводил глаз с Лайлы. Но пальцы потянулись к ножнам на руке.

– Один.

Холланд тяжело вздохнул:

– Прекрасно. – И свел ладони. В порезе на руке выступила свежая ниточка крови.

– Ас нарахи, – проговорил он. «Ускорение».

По его команде магия будто вспыхнула, и он заметался со скоростью, какой от него никто не ожидал. И, очевидно, он не собирался раскрывать Келлу свои способности, так уж вышло. Это заклятие в любых условиях осуществляется трудно и действует разрушительно на того, кто его произносит, но при необходимости очень полезно: весь мир вокруг тебя замедляет ход.

Холланд метался, сливаясь в одно размытое пятно, в темноте мелькала лишь бледная кожа да серый плащ. Когда первый нападавший выхватил нож, Холланд был уже у него за спиной и грациозным движением переломил злоумышленнику шею.

Он сбросил обмякшее тело с крыши на мостовую и спрыгнул следом, встал спиной к спине с Келлом, наконец-то учуявшим запах опасности. С неба, поблескивая оружием, спустились еще три тени.

И началась драка.

Длилась она недолго.

Через минуту на земле лежали еще три тела, а воздух вокруг антари звенел усталостью и победой. Из разбитой губы у Келла текла кровь, у Холланда болели кулаки, оба потеряли шляпы, но в остальном были целы и невредимы.

Странное было ощущение – сражаться не против Келла, а бок о бок с ним, чувствовать, как входят в резонанс их стили, такие разные, но все же созвучные. Удивительно.

– Ты стал драться лучше, – заметил Холланд.

– Пришлось научиться, – ответил Келл, вытирая кровь с ножа. Холланду хотелось сказать что-нибудь еще, но он лишь подошел к Лайле. Вдруг в переулке появился Алукард – в одной руке меч, в другой завиток льда. Явно готов драться.

– Ты припозднился, – заметил Холланд.

– А что, я пропустил самое интересное? – спросил было маг. Но, когда он увидел на руках у Келла Лайлу, обмякшую, окровавленную, то все шутовство мигом испарилось. Он застонал.

– Жить будет, – сказал Холланд.

– Что случилось? Боже мой, Бард, ты меня слышишь? – забормотал Алукард. И Келл подхватил его пустые причитания, как заклятие, как молитву.

«Не покидай меня».

Холланд прислонился к стене. Его внезапно одолела усталость.

«Не покидай меня».

Он закрыл глаза, в горле, как комок желчи, теснились воспоминания.

«Не покидай меня».

Глава 9

Тучи сгущаются

I

Тирен Серенс никогда не обладал талантом видеть будущее.

Он мог видеть только себя.

Многие этого не понимают. Человек не может заглянуть в поток жизни, в сердце магии, и прочитать, будто в книге, что там написано. Мир разговаривает на собственном языке, неразборчивом, как щебет птиц, как шорох листвы. Даже жрецам этот язык недоступен.

Человек, который мнит себя богом, полон высокомерия.

И точно так же, подумал Тирен, глядя в окно, полон высокомерия бог, возомнивший себя человеком.

И поэтому, когда он налил воды в чашу, когда взял чернильницу и уронил в воду три капли, когда всмотрелся в облака, распустившиеся в толще воды, он не пытался разглядеть будущее. Он смотрел не вдаль, а внутрь.

Ведь чаша прорицателя – это всего лишь зеркало для твоего собственного разума. Она позволяет человеку заглянуть в самого себя и задать вопросы, на которые лишь он сам может найти ответ.

Сегодня вопросы Тирена касались Максима Мареша. Жрец спрашивал о чарах, которые творит король, и о том, насколько далеко он, авен эссен, должен отпустить его.

Тирен служил семье Мареш с тех пор, как королем был Нокиль. Он смотрел, как растет его единственный сын Максим, был рядом, когда тот женился на Эмире, помог их сыну Раю появиться на свет, привёл во дворец Келла. Он посвятил этой семье всю жизнь.

А теперь не знал, как их спасти.

Чернила растеклись, окрасив воду в серый цвет. По поверхности пробежала рябь, и он почувствовал, что вошла королева, раньше, чем увидел ее. В комнате повеяло холодом.

– Надеюсь, ваше величество, вы не возражаете, – тихо молвил он. – Я взял одну из ваших чаш.

Она стояла, сложив руки на груди, как будто дрожала от холода. Или как будто оберегала что-то в глубине себя.

Эмира никогда не откровенничала с ним, хотя он не раз предлагал выслушать. Все, что связано с ней, он узнавал от Максима, от Рая, от Келла. И многое узнал, глядя, как она смотрит на мир широко распахнутыми темными глазами – смотрит не мигая, чтобы ничего не упустить.

И теперь эти распахнутые темные глаза устремились к чаше.

– Только то, что можно разглядеть в отражениях, – устало ответил он. – Самого себя.

Она прикусила губу – точно так же, как Рай. Пальцы ее сжались еще сильнее.

– Что делает Максим?

– То, что считает правильным.

– Разве мы все не поступаем так же? – прошептала она и вытерла со щеки тонкую слезинку. Всего лишь второй раз в жизни он видел, как Эмира плачет.

Первый раз случился больше двадцати лет назад, вскоре после того, как она пришла во дворец.

Он нашел ее в саду, она стояла под зимним деревом, обхватив себя руками, как будто дрожала от холода, хотя всего через два ряда деревья цвели по-летнему. Стояла неподвижно, лишь слегка подрагивала грудь, но в глазах бушевала буря, и ему подумалось, что для такой молодой девушки она выглядит слишком взрослой, даже старой. Эмира согнулась не под грузом прожитых лет, а под гнетом собственных мыслей. Ведь страхи – штука тяжелая. И не важно, говорила Эмира о них или нет, он всегда их чувствовал. Они сгущались в воздухе, как дождь, готовый вот-вот пролиться.

Он допытывался, что случилось, но она так и не сказала. Тирен узнал об этом через неделю, когда Максим, сияя от гордости, объявил важную новость. А Эмира, стоя рядом с ним, выслушала ее, как приговор.

Она была беременна.

Эмира кашлянула, не сводя глаз с замутненной воды.

– Можно спросить, мастер Тирен?

– Конечно, ваше величество.

Она устремила взгляд на него. Два темных озера, неведомо что скрывающих в глубине.

– Чего вы боитесь больше всего?

Вопрос был неожиданным, но ответ родился сразу.

– Пустоты, – сказал он. – А вы, королева?

Ее губы изогнулись в грустной улыбке.

– Всего, – ответила она. – Мне так кажется.

– Не верю, – мягко возразил Тирен.

Она задумалась.

– Тогда – утраты.

Тирен провел пальцами по бороде.

– Любовь и утрата, – сказал он, – как корабль и море. Всегда вместе. Чем больше мы любим, тем больше можем утратить. Но избежать утрат можно только одним способом: избегая любви. Каким печальным стал бы тогда наш мир…

II

Лайла открыла глаза.

И сначала увидела только небо. Тот же самый синюшный закат, на который смотрела мгновение назад. Но мгновение ушло, краски выцвели, скрывшись под тяжелым покровом ночи. Земля под ней была холодная, но сухая, под голову подложен свернутый плащ.

– Ну почему так долго? – в тревоге спрашивал чей-то голос. – Ты уверен…

– С ней все будет в порядке.

Она повернула голову, пальцы сами собой потянулись туда, где под ребра вошел нож. Рубашка была заскорузлой от крови, и Лайла рефлекторно содрогнулась, ожидая боли. Память об этой боли звенела во всем теле, но это были лишь отзвуки. Она осторожно вдохнула, и легкие наполнились не кровью, а прохладным воздухом.

– Чертовы «медные воры», – проворчал третий голос. – Надо было еще тогда с ними разделаться. И перестань ходить взад-вперед, Келл, у меня от тебя голова кругом идет.

Лайла закрыла глаза.

А когда приоткрыла опять, мир расплывался. Над ней склонился Келл. Она заглянула в его двухцветные глаза и поняла, что это вовсе не Келл. Один глаз был черным, другой – изумрудно-зеленым.

– Очнулась. – Холланд выпрямился. Из пореза на ладони капала кровь.

Во рту еще стоял медный привкус. Она приподнялась и сплюнула на камни.

– Лайла, – сказал Келл, вложив в ее имя столько чувств. И как ей могло прийти в голову, что этот холодный ровный голос принадлежит ему? Он опустился рядом с ней, приподнял под спину – она с дрожью вспомнила то жуткое ощущение, когда нож царапнул о кость – и помог сесть.

– Я же говорил, выдержит, – произнес Холланд, сложив руки.

– Вид у нее до сих пор неважный, – сказал Алукард. – Не обижайся, Бард.

– Ладно уж, не обижусь, – прохрипела она. Подняла глаза и заглянула в их лица – бледное Келла, мрачное Холланда, напряженное Алукарда – и поняла, что была на волосок от гибели.

Опираясь на Келла, встала на ноги.

На мостовой валялись тела десяти «медных воров». У Лайлы задрожали руки, и она что есть силу пнула ближайшего. Пинала опять и опять, пока Келл не привлек ее к себе. Легкие рвались и хрипели, хоть рана на груди и зажила.

– Я сбилась со счета, – простонала она ему в плечо. – Думала, их шесть…

Келл смахнул слезу с ее щеки. Она и не заметила, что плачет.

– Ты провела в море всего четыре месяца, – сказал он. – Сколько врагов ты успела нажить?

Лайла рассмеялась – коротко, болезненно. Он обнял ее крепче.

Они долго стояли так. А Алукард и Холланд бродили среди трупов, извлекая из мертвых тел ее ножи.

– И какой из этого вывод, Бард? – спросил капитан, вытирая нож о рубашку одного из покойников.

Лайла окинула взглядом тела людей, которых она когда-то пощадила на борту «Медного вора».

– Мертвые не помнят обид.

* * *

Они возвращались молча. Келл обнимал Лайлу за талию, хоть она уже и не нуждалась в поддержке. Холланд шел впереди, и Лайла не сводила глаз с его затылка.

Он мог этого и не делать.

Мог бросить ее истекать кровью на улице.

Мог стоять и смотреть, как она умирает.

Она сама поступила бы именно так.

«Но этого мало, – думала она. – Он еще не расплатился за Бэррона, за Келла, за меня. Я ничего не забыла».

– Токк, – только и смогла сказать Джаста, когда она появились на палубе. – Что с вами стряслось?

– Розеналь, – любезно ответила Лайла.

– Мы готовы отчалить? – спросил Келл.

Холланд, ничего не сказав, сразу направился в трюм. Лайла посмотрела ему вслед.

«И все равно я тебе не доверяю», – подумала она.

Словно ощутив тяжесть ее взгляда, Холланд оглянулся через плечо.

«Ты меня не знаешь», – читалось в его глазах.

«Ты меня совсем не знаешь».

III

– Я все думаю о том мальчишке, – сказал как-то Ворт.

Они с Холландом сидели в королевских покоях за низким столиком и играли в ост. Эта игра основывалась на стратегии и риске, и Ворт любил ее – она помогала ему выпускать пар. Но никто не хотел с ним играть, потому что стражникам надоело проигрывать. И поэтому за доской вечно оказывался Холланд.

– О каком мальчишке? – спросил он, перекатывая в ладони фишки.

– О вестнике.

С того посещения прошло два года. Два долгих года они пытались восстановить разбитый город, выстроить убежище от бурь. Но ничего не получилось.

– А что с ним такого? – ровным голосом спросил Холланд.

– У тебя осталась та монетка? – поинтересовался Ворт, хотя знал – да, осталась. Поистертый от времени кусочек металла лежал у Холланда в кармане. Они никогда не говорили об отлучках Холланда, когда он исчезал, а потом возвращался, и в такие минуты от него пахло не пеплом и камнем, а сладкими цветами. Он никогда не исчезал надолго – терпеть не мог эти визиты. Больно было видеть, каким мог бы стать его родной мир, и тем не менее ему снова и снова хотелось заглянуть туда, посмотреть, что скрыто по ту сторону двери. Он не мог отвести глаз.

– А что? – осторожно спросил он.

– По-моему, пришло время отправить письмо.

– Почему именно сейчас?

– Не изображай дурака. – Ворт бросил фишки на стол. – У тебя это не получается. Мы оба знаем, что запасы подходят к концу, а дни становятся короче. Я устанавливаю законы, а люди их нарушают, я навожу порядок, а они обращают его в хаос. – Он провел рукой по волосам, зацепившись пальцами за стальной обруч. Куда только девалось его привычное хладнокровие? Он зарычал и швырнул корону через всю комнату. – Что бы я ни делал, все надежды развеиваются, как дым. На улицах уже перешептываются насчет того, что городу нужна свежая кровь. Как будто этим можно починить изломанный мир, вернуть в него магию.

– И ты хочешь исправить это одним письмом? – спросил Холланд.

– Я буду исправлять это любыми средствами! – взвился Ворт. – Может быть, когда-то их мир был таким же, как наш. Может быть, они знают, что делать.

– Но ведь это они заперли нас здесь, наслаждаются роскошью, пока мы прозябаем, и ты хочешь просить…

– Я сделаю все что угодно, если это пойдет на пользу моему миру, – рявкнул Ворт. – И ты тоже, я знаю. Поэтому-то ты и здесь. Не потому, что ты мой меч, и не потому, что ты мой щит, и даже не потому, что ты мой друг. Ты здесь потому, что мы оба готовы на все ради нашего мира.

Холланд внимательно посмотрел на короля, заметил седину в темных волосах, извечную складку между бровей. Он был по-прежнему обаятелен, притягивал людей, по-прежнему улыбался, если его что-то радовало, но при этом на лице появлялись глубокие морщины. И Холланд знал, что руны на руках Ворта уже не в силах привязывать магию.

Холланд положил одну фишку на стол, как будто игра еще продолжалась.

– Мне казалось, я здесь затем, чтобы удержать твою голову на плечах.

Ворталис натянуто засмеялся, показывая, что оценил шутку.

– И за этим тоже. – И добавил серьезнее: – Послушай, Холланд. К смерти есть много путей, и лишь глупцы выбирают гордость.

Слуга принес буханку хлеба, бутыль кааша, стопку тонких сигар. Даже став королем, Ворт держался старых привычек.

Он взял тугой бумажный рулончик, и Холланд, щелкнув пальцами, протянул язычок пламени.

Ворт откинулся на спинку и посмотрел на горящий кончик.

– Почему ты не захотел стать королем?

– Наверное, высокомерия не хватило.

– Пожалуй, ты мудрее меня, – усмехнулся он и с наслаждением затянулся. – Сдается мне, трон любого превращает в тирана.

Он выдохнул дым и закашлялся.

Холланд нахмурился. Король курил по десять раз на дню и никогда еще не страдал от этого.

– Что с тобой?

Ворт отмахнулся от вопроса, подался вперед, чтобы налить себе бокал, но слишком сильно оперся о край стола и опрокинул его. Фишки рассыпались по полу.

– Ворталис!

Король цеплялся руками за грудь. Его раздирал кашель. Холланд склонился над ним. Рядом на полу догорала сигара. Ворт попытался заговорить, но на губах выступила лишь кровь.

– Кажт, – выругался Холланд и резанул по ладони осколком стекла. Выступила кровь. Он рванул на Ворте тунику, прижал ладонь к груди короля и повелел исцелиться.

Но яд действовал слишком быстро, и сердце короля уже еле билось. Чары не помогли.

– Держись, Ворт… – Холланд провел ладонями над вздымавшейся грудью друга и ощутил в крови яд. Это был вовсе и не яд, а сотни крохотных иголочек из заговоренного металла. Они рвали короля изнутри. Как бы Холланд ни спешил залечить раны, иголочки действовали проворнее.

– Не покидай меня, – приказал антари и, напрягая все силы, стал извлекать иголки. На теле Ворта выступил сначала пот, потом кровь – железные иглы разрывали вены, и мускулы, и плоть, а потом взмывали багрово-красным туманом над грудью короля.

– Ас танас, – приказал Холланд и сжал кулак. Иголки потянулись друг к другу и слились сначала в ком, потом в единый слиток с начертанным на нем проклятием.

Но было поздно.

Он не успел.

Под заговоренной сталью, под руками Холланда король затих. Кровь заливала его грудь, испещрила бороду, блестела в распахнутых пустых глазах.

Рос Ворталис был мертв.

Холланд встал, пошатываясь. Заколдованная сталь выскользнула из пальцев и упала среди рассыпанных фишек для оста. Не укатилась, а с тихим всплеском замерла в луже крови. Крови, которая уже багровела на ладонях Холланда.

– Стража, – тихо позвал он, потом, чего за ним никогда не водилось, повысил голос: – Стража!

В покоях, во всем замке стояла тишина, какой не бывало.

Холланд окликнул еще раз, но никто не пришел на зов. В глубине души он знал, что откликаться уже некому, но его захлестывали ужас и горе. Он заставил себя встать, отошел от тела Ворта, обнажил меч, который его король – его друг – вручил ему в тот день, когда они стояли на балконе, в день, когда Ворталис стал Зимним королем, а Холланд стал его рыцарем. Холланд оставил короля и выбежал за дверь, в замок, окутанный зловещей тишиной.

Он снова позвал стражу, но их, конечно, давно не было в живых.

Коридоры были пусты. Мертвые стражники лежали, уткнувшись в столы, привалившись к стенам, и во всем мире осталось лишь тихий стук капель крови и вина, падавших на блеклые каменные плиты. Должно быть, все произошло в считаные минуты. В секунды. За время, которого хватит, чтобы зажечь сигарету, затянуться и выпустить облако отравленного дыма.

Холланд не заметил рун, начертанных на полу. Не ощутил, как время замедлилось. Ничего не понял, пока не пересек магическую черту, за которой тело увязло, будто воздух внезапно стал густым, как вода.

И где-то в гулких глубинах замка послышался смех.

Совсем не так смеялась Талья, совсем не так смеялся Ворт. В этом смехе не было ни веселья, ни тепла. Он был холоден и остер, как осколок стекла.

– Смотри, Атос, – произнес чей-то голос, – в мою сеть попалась добыча.

Холланд с трудом обернулся на звук, но сзади уже просвистел нож. Зазубренное лезвие глубоко вонзилось в бедро. Вспыхнула ослепительная боль, и он упал на одно колено.

На краю поля зрения танцующим шагом появилась женщина. Белая кожа. Белые волосы. Глаза как льдинки.

– Привет, красавчик, – пропела она и крутанула нож в ране. Холланд завопил. Его крик вдребезги разнес зловещую тишину замка и оборвался вспышкой серебра, лезвием боли. Вокруг шеи обвился кнут. Стиснул горло, лишил воздуха, лишил всего. Рывок – и Холланд рухнул ничком. Он не мог дышать, не мог говорить, не мог отдать приказание крови, растекавшейся по полу.

– Ага, – послышался другой голос, мужской. – Знаменитый Холланд. – Подошел еще один белый силуэт. В руках он сжимал рукоять кнута. – Я так надеялся, что ты останешься жив.

Силуэт остановился на краю заколдованного круга и опустился рядом с лежащим Холландом. Вблизи стало видно, что кожа и волосы у него такие же белые, как у женщины, глаза такие же льдисто-голубые.

– Ну, – медленно улыбнулся мучитель, – и что нам с тобой делать?

* * *

Алокс погиб.

Погибла Талья.

Погиб Ворталис.

А Холланд остался жив.

Он висел, прикованный к металлической раме. Тело пылало в лихорадке, под ногами на каменном полу скопилась целая лужа крови.

С помощью этой крови он мог бы сотворить тысячи заклинаний, но рот не открывался. Голова была зажата в тисках, зубы стиснуты и он не мог произнести ни слова – только стонать и всхлипывать от боли.

Перед глазами расплывался Атос Дан – голубые глаза, изогнутые губы, под которыми, как рыба под коркой льда, блуждает улыбка.

– Я хочу услышать твой голос, Холланд, – сказал он, вонзая нож. – Спой мне. – Клинок вошел еще глубже, коснулся нервов, разрезал сухожилия, проскользнул между костей.

Холланд затрясся от боли, но не закричал. Не закричал ни разу. В нем брезжила едва ощутимая надежда, что, если он не уступит, Атос наконец сдастся и просто прикончит его.

Умирать он не хотел. Поначалу. В первые несколько часов и даже дней он сопротивлялся, но потом железная рама впилась в тело, лужа крови стала такой большой, что он увидел в ней свое отражение, боль окутала его толстым одеялом, замутила разум, лишенный еды и сна.

– Жаль, – произнес Атос, не услышав от Холланда ни звука. Подошел к столу, на котором, среди прочих чудовищных приспособлений, стояла чернильница, и окунул в нее окровавленный нож. Красная от крови сталь окрасилась черным.

Холланд затрепетал. Чернила и кровь – так накладываются проклятия. Атос вернулся к нему, положил руку ему на ребра, явно наслаждаясь прерывистым дыханием, прерывистым стуком сердца, малейшими признаками ужаса.

– Догадываешься, – тихо произнес он, – что я тебе уготовил? – Он поднял нож, коснулся бледной, нетронутой кожи над сердцем Холланда и улыбнулся. – Нет, ты и понятия не имеешь, что тебя ждет.

* * *

Когда все было закончено, Атос Дан отошел на шаг и залюбовался своим творением.

Холланд бессильно повис на железной раме. По груди струились чернила и кровь. В голове гудело от магии, но какая-то жизненно важная часть его существа была вырвана с корнем.

Нет, не вырвана. Похоронена.

– Ты готов?

Голос принадлежал другому из Данов. Холланд поднял голову.

В дверях, за спиной у брата, лениво скрестив руки на груди, стояла Астрид.

Атос с сытой улыбкой помахал ножом, как кистью.

– Не торопи художника.

Она остановила глаз на израненной груди Холланда и прищелкнула языком. Подошла, гулко стуча сапогами по камню.

– Скажи-ка, братец, – молвила она, поигрывая холодными пальцами по руке Холланда, – не опасно ли оставлять у себя эту зверушку? Не укусит? – И оцарапала ногтем ему плечо.

– А какой толк от зверя, который не может кусаться?

Атос провел ножом по щеке пленника, разрезав кожаную полоску, зажимавшую рот. Челюсти пронзила боль, заныли зубы. Воздух ворвался в легкие, Холланд попытался заговорить, произнести заклинания, давно вертевшиеся на языке, но не смог: слова застряли в горле, и он чуть не подавился.

Из кандалов выскользнула одна рука, потом другая. Холланд шагнул вперед, и ноги чуть не подкосились. Атос и Астрид стояли и с любопытством наблюдали за ним.

Он охотно убил бы обоих.

Но не мог.

Атос начертил на нем линии проклятия, сталью и чернилами заложил под кожу нерушимые правила.

Холланд мысленно обратился к магии, но она уже была внутри, пронзила плоть, разум и душу, словно острое копье.

«Покорись», – велели они. Не разуму и не сердцу, а лишь рукам и губам.

Команда, начертанная на коже, впиталась до самых костей.

Атос склонив голову и лениво взмахнул рукой:

– На колени.

Холланд не шелохнулся, и тогда ему на плечи обрушился невидимый камень. Внезапная, злобная, невидимая тяжесть потянула его вперед. Он пытался устоять на ногах, но чары покорности впились в нервы, заскребли о кость.

В глазах побелело, с истерзанных губ чуть не сорвался крик. Ноги подкосились, колени ударились о холодный каменный пол.

Довольная Астрид хлопнула в ладоши.

– Ну что, испытаем?

Послышался сдавленный вскрик – это втащили пленника со связанными за спиной руками. Он был избит в кровь, на лице живого места не осталось, но Холланд все же узнал его – это было один из людей Ворта. Пленник пошатнулся, но его удержали. Он увидел Холланда, и внутри будто что-то подломилось. Упал. Губы приоткрылись:

– Предатель.

– Перережь ему горло, – велел Атос. У Холланда задрожали руки.

– Нет, – прохрипел он. Это было первое слово за много дней, но толку оно не принесло: пальцы, опережая разум, откликнулись сами собой. Хлынула алая кровь, и человек осел, захлебнувшись последними словами.

Холланд тупо уставился на свои руки, на багровое лезвие ножа.

Тело оставили лежать там, где упало.

И привели еще одного пленника.

– Нет, – прохрипел Холланд при виде него. Это был кухонный мальчишка, лет четырнадцати, не больше. Он смотрел на Холланда широко распахнутыми глазами.

– Помоги, – умолял мальчик.

Потом втащили еще одного.

Еще и еще.

Один за другим перед Холландом шествовали все, кто остался в живых из людей Ворта, а Атос и Астрид приказывали ему перерезать им горло.

Всякий раз он пытался сопротивляться. И терпел неудачу. Всякий раз заглядывал им в глаза и читал в них ненависть, боль, смятение. А потом они гибли от его руки.

Груда тел громоздилась все выше. Атос любовался. Астрид усмехалась.

Рука Холланда двигалась, как у марионетки.

А разум кричал, пока не лишился голоса.

IV

Лайле не спалось.

В голове снова и снова прокручивались сцены драки, мелькали темные переулки, острые ножи, сердце колотилось так, что она боялась его стуком разбудить Келла. Поздно ночью она встала с койки, в два коротких шага пересекла тесную каюту и привалилась к дальней стене, положив на колено нож – он хоть чуть-чуть да успокаивал.

Время было позднее, а может, уже раннее, час, когда тьма сгущается сильнее всего перед первыми проблесками дня. В каюте было холодно, она сняла с крюка плащ и закуталась, для тепла сунув свободную руку в карман.

Пальцы нащупали камень, серебро, опять серебро, и ей вспомнились слова Алукарда:

«Нужно отдать что-нибудь в уплату за вход. Что-то ценное».

Она перебирала свои скудные пожитки в поисках чего-нибудь драгоценного. Нож, отобранный у Флетчера, с зубчатым лезвием и рукоятью-кастетом, потом еще один, выигранный у Леноса, с потайной пружиной, разделяющей клинок надвое. Окровавленный осколок белого мрамора – все, что осталось от Астрид Дан. И наконец – теплая, неизменная тяжесть в глубине кармана, часы Бэррона. Все, что связывает ее с покинутым миром. С жизнью, оставшейся позади. Лайла понимала, нутром чувствовала, что ножей будет недостаточно. Значит, оставался либо ключ к Белому Лондону, либо ключ к Серому. Она закрыла глаза, до боли стиснула два талисмана, прекрасно зная, который из них бесполезен, а который послужит платой.

Перед глазами вспыхнуло лицо Бэррона, каким оно было в тот час, когда она вернулась в таверну «В двух шагах», а за спиной еще дымился сгоревший корабль. Услышала собственный голос, предлагавший краденые часы в уплату за кров. Ощутила тяжелое тепло его руки, когда он сомкнул ее пальцы на этих часах и сказал: «Пусть побудут у тебя». Но, уходя с Келлом, она оставила их на столе, скорее в знак благодарности, прощальный подарок. Но часы вернулись к ней из рук Холланда, покрытых кровью Бэррона.

Теперь они – часть ее прошлого.

И, цепляясь за них, Бэррона не вернуть.

Она сложила талисманы в карман и привалилась головой к стене.

Келл пошевелился во сне на своей койке.

Над головой, на палубе, зазвучали приглушенные шаги.

Тихо плескалось море. Корабль покачивался.

Глаза начали слипаться, и вдруг она услышала короткий болезненный вскрик. Рванулась в испуге, но Келл крепко спал. Вскрик послышался снова. Она вскочила, держа нож наготове, и пошла на звук. Узкий коридор привел ее к каюте, где спал Холланд.

Он лежал на спине, не прикованный, даже без охраны. Видимо, его мучил страшный сон. Зубы были стиснуты, грудь судорожно вздымалась. Он трясся всем телом, пальцы вцепились в тонкое одеяло, рот был открыт, в горле клокотало. От кошмара его трясло, как в лихорадке, но он не издавал ни звука.

Лежа на койке, в паутине дурного сна, Холланд казался таким… беззащитным.

Лайла долго смотрела на него. А потом, сама того не желая, вошла.

Половицы скрипнули, и Холланд во сне насторожился. Лайла затаила дыхание, застыла на миг, потом шагнула вперед, протянула руку и…

Ее руку стиснули пальцы Холланда. Лайла вскрикнула от боли. Никакой магии, никакого электричества, только железная хватка и хруст костей.

Она встретила его лихорадочный взгляд.

– Что ты тут делаешь? – прошелестел он, словно ветер сквозь щелястые доски.

Лайла высвободилась.

– Тебя мучил дурной сон, – огрызнулась она, потирая руку. – Хотела разбудить.

Его глаза метнулись к ножу. Она и забыла, что держит его в другой руке. Нехотя убрала его в ножны.

Проснувшись, Холланд снова скрылся под маской спокойствия, и только капельки пота на виске выдавали недавний ужас. Но на всякий случай он не спускал с нее глаз.

– Что? – Лайла скрестила руки на груди. – Боишься, что зарежу во сне?

– Нет.

Лайла присмотрелась к нему.

– Я не забыла то, что ты сделал.

При этих словах Холланд закрыл глаза:

– Я тоже.

Она помедлила, не зная, что сказать, что сделать, и злясь на себя за нерешительность. Было ощущение, что Холланд не пытается уснуть и не выпроваживает ее. Он дает ей возможность напасть на него и проверяет, хватит ли у нее сил удержаться.

Соблазн был велик – и все же рука не поднималась, и это бесило сильнее всего. Лайла фыркнула и шагнула к двери.

– Я спас тебе жизнь, – тихо напомнил он.

Она оглянулась, хоть и не сразу.

– Всего один раз.

Он слегка изогнул бровь – в остальном его лицо не дрогнуло.

– Ответь, Дилайла, сколько раз я должен это сделать?

Лайла возмущенно тряхнула головой.

– Тот человек из таверны, – заговорила она. – У которого были часы. Которому ты перерезал горло. Он не заслуживал смерти.

– Как и многие другие, – спокойным голосом ответил Холланд.

– Тебе хотя бы пришло в голову сохранить ему жизнь?

– Нет.

– Ты заколебался хоть на миг, прежде чем зарезать его?

– Нет.

– Почему? – в гневе прорычала она.

Холланд выдержал ее взгляд.

– Потому что так было легче.

– Я не…

– Потому что если бы я остановился, то начал бы думать, а задумавшись, стал бы вспоминать, а вспоминая, я бы… – Он сглотнул подступивший к горлу комок. – Нет, я не колебался. Я перерезал ему горло и добавил его смерть к длинной череде тех, которые я каждое утро пересчитываю, едва просыпаюсь. – Его взгляд стал жестче. – А теперь скажи мне, Дилайла, сколько жизней оборвала ты? Можешь сосчитать?

Лайла хотела было ответить, но умолкла.

Правда – страшная, невыносимая, сводящая с ума – заключалась в том, что сосчитать она не могла.

* * *

Лайла ворвалась в свою каюту.

Хотелось спать, хотелось драться, хоть чем-то заглушить страх и гнев, сжимавшие горло. Хотелось выкинуть из головы слова Холланда, вычеркнуть из памяти нож, застрявший между ребер, тот ужасный миг, когда горячку боя сменил холодный страх.

Хотелось забыть.

Когда она вошла, Келл уже вставал, тянулся к плащу.

Хотелось ощутить…

– А вот и ты, – сказал он, взъерошенный спросонья. – Я уж собрался идти тебя…

Лайла схватила его за плечи и прижалась губами к губам.

– …искать, – закончил он, пощекотав ее дыханием.

…Вот это.

Келл ответил на поцелуй. Магия обожгла губы, словно искра.

Потом он обнял ее, и в этом жесте она ощутила… нет, не электрическую вспышку, а нечто куда более глубокое, весомое, то, чего она никогда раньше не понимала. В мире, где все качалось и ускользало, это была почва под ногами.

Плотная и надежная.

Сердце отчаянно заколотилось, часть ее существа кричала – «Беги!». И она побежала – но не прочь. Нет, она устала убегать. Она побежала навстречу Келлу.

И он подхватил ее.

Его плащ упал на пол, и они ввалились в тесную каюту. Промахнулись мимо койки, наткнулись на стену – она была совсем недалеко. И когда спина Лайлы прижалась к корабельным доскам, мир покачнулся, прижимая Келла к ней.

Она ахнула – не от внезапной тяжести, а оттого, что он был так близко.

Ее руки с легким изяществом воровки нырнули ему по рубашку.

Но на этот раз ей хотелось, чтобы он ощутил ее касание. Ее руки скользили по его бокам, гладили спину.

– Лайла, – хрипло прошептал он. Корабль выпрямился, накренился в другую сторону, и они кувырнулись на койку. Она, падая, увлекла его за собой, и он склонился над ней, опираясь на локти. Его ресницы – и над голубым глазом, и над черным – были медного цвета. Она этого раньше не замечала. Лайла протянула руку и отвела волосы с его лица. Они были мягкие, как перышко, а сам он – острый, как нож. Его скула царапнула ей ладонь. Бедра резали, как клинки. Над раскаленными телами плясали искры.

– Келл, – произнесла-прошептала она.

И вдруг дверь распахнулась.

На пороге стоял Алукард, мокрый до нитки, словно его вытащили из морской воды.

– Прекрати раскачивать корабль.

Келл и Лайла уставились на него, потеряв дар речи. Дверь захлопнулась, и они разразились хохотом.

Насмеявшись, они повалились на койку и расхохотались с новой силой. Лайла никак не могла остановиться, и даже когда силы иссякли, с губ все равно слетали судорожные всхлипы.

– Тише, – шепнул Келл ей в волосы, и от этого она чуть не зашлась опять. Она прижалась к нему на узкой койке, стараясь не упасть. Он подвинулся, подложил одну руку ей под голову, а другой обнял за талию и прижал к себе.

От него пахло розами.

Ей вспомнилось, как она ощутила этот запах еще при первой встрече, он чувствовался даже сейчас, пробиваясь сквозь запахи морской соли и влажного корабельного дерева, – едва уловимый аромат свежего сада, аромат его магии.

– Научи меня словам, – прошептала она.

– Гм? – сонно промычал он.

– Заклинаниям крови. – Она приподнялась на локте. – Я хочу их узнать.

Келл испустил деланно тяжкий вздох.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас. – Она перекатилась на спину, устремила глаза в дощатый потолок. – Не хочу, чтобы повторилось то, что было в Розенале.

Келл приподнялся на локте, всмотрелся в нее долгим, ищущим взглядом, потом лукаво усмехнулся.

– Ну хорошо, научу. – И прикрыл медными ресницами разноцветные глаза. – Во-первых, Ас траварс, путешествие между мирами.

– Это я знаю.

Он немного опустился, приблизил губы к ее уху.

– Ас тасцен, – продолжал он, щекоча ее теплым дыханием. – Перемещение внутри одного мира.

Он провел губами по ее щеке, и Лайла затрепетала.

– Ас хасари, – прошептал он. – Исцеление.

Их губы встретились, и между поцелуями он произнес:

– Ас старо. Запечатать.

Ей хотелось, чтобы поцелуй продолжался, но его губы скользнули ниже.

– Ас пирата.

Его дыхание у ямочки на шее.

– Гореть.

Руки скользнули ей под рубашку.

– Ас анасаэ.

В груди расцветает жар.

– Рассеиваться.

Жар перетекает к животу.

– Ас стено.

Рука развязывает ей пояс.

– Разбиться.

Раздевает.

– Ас оренсе.

Зубы покусывают ей бедро.

– Открыть…

Губы Келла остановились у нее между ног, и она изогнулась навстречу, пальцы запутались в темно-рыжих локонах. Где-то в глубине волной поднимался жар. По телу струился пот. Она пылала, дыхание прерывалось, рука стиснула простыни. Внутри что-то нарастало – наверное, магия. Волна вздымалась все выше и выше, и сдерживать ее было нелегко.

– Келл, – простонала она, и его поцелуй стал еще глубже. Лайла затрепетала, и волна, жгучая и неуловимая, прорвала преграду, захлестнула с головой. С губ сорвался то ли вздох, то ли смех, и она бессильно откинулась на простыни, опаленные под ее руками.

Келл поднялся, снова устроился рядом.

– Ну как, понравился урок? – спросил он, с трудом переводя дыхание.

Лайла с усмешкой перекатилась и села на него верхом.

Его глаза широко раскрылись, грудь вздымалась и опадала. Она завела его руки за голову.

– Посмотрим, хорошо ли я его усвоила.

* * *

Они лежали на узкой койке, прижавшись друг к другу. Келл обвил ее рукой. Огонь угас, сменившись ровным, приятным теплом. Его рубашка распахнулась. Она водила пальцами по шраму над сердцем, рассеянно обрисовывая круги, пока глаза не начали слипаться.

Лайла понимала, что спать нельзя. Она никогда не спала так – тело к телу.

Всегда спиной к стене, только так.

И всегда – с ножом возле колена.

И всегда одна.

Но вскоре на корабле все стихло. Маленький ялик ласково покачивался на волнах, дыхание Келла было размеренным и тихим, биение его пульса, ощущавшееся кожа к коже, успокаивало. И впервые за много лет – так много, что и не упомнить – Лайла погрузилась в крепкий, мирный, глубокий сон.

V

– Санкт, – пробормотал Алукард, выплескивая остаток утреннего кофе Айло за борт, – эта гадость сегодня даже хуже, чем обычно.

Джаста что-то крикнула от руля, ее слова унес ветер. Алукард вытер губы и поднял голову, чтобы увидеть, как на горизонте встает силуэт корабля «Бегущие воды».

Сперва невнятный, как призрак, но постепенно все четче различимый.

Когда капитан впервые оказался на борту злосчастного судна Маризо, он ожидал увидеть что-то вроде порта Сейзенрош или лондонского ночного рынка, только на море вместо суши. Но «Ферейс страс» не был похож ни на тот, ни на другой. Это и в самом деле был корабль, вернее, сразу несколько, высившихся на синей глади моря, как верхушка кораллового рифа. Тут и там были протянуты канаты, свисали навесные потолки, превращавшие палубы и мачты во что-то вроде палаточного лагеря. Все это местами обветшало и не подновлялось почти никогда – вместо замены каких-то деталей просто добавлялись новые слои, как на холсте, где одна картина пишется поверх другой.

Но в этом беспорядке была определенная элегантность, в этом хаосе – своеобразный порядок, и впечатление суровости усугублялось тишиной. Никто не перекликался с палубы на палубу. Ветер не доносил обрывков случайных фраз. Вся эта многоярусная конструкция безмолвно покачивалась на волнах – обветшалый плавучий особняк, купающийся в солнечных лучах.

Алукард уже видел владение Маризо – всего два года назад, но все равно, как и тогда, вид «Ферейс страса» поразил его.

Рядом на палубе появилась Бард, облокотилась на поручень – и присвистнула. Ее глаза расширились от такого же почти что благоговейного изумления.

Возле плавучего рынка уже стоял на якоре маленький кораблик. «Призрак» замедлил ход, и Алукард разглядел, как люди Маризо выпроваживают со своего корабля хозяина ялика – худого, как скелет, иссушенного солнцем и ветром.

– Погодите, – упрашивал тот. – Я же заплатил за вход, как положено. Дайте мне еще посмотреть! Я подберу себе что-нибудь другое!

Но моряки, выводившие его под локти, оставались глухи к его мольбам – и наконец без особых церемоний перекинули его через борт. Он пролетел несколько футов и тяжело упал на палубу собственного кораблика, охая от боли.

– Хотите совет? – беззаботно предложил Алукард. – Если Маризо велит вам уходить, просто уходите.

– Не беспокойся, – отозвалась Бард. – Я буду себя хорошо вести.

Прозвучало это неутешительно. Насколько Алукард ее знал, его воровка знала только один способ вести себя хорошо – это обычно заканчивалось несколькими трупами.

Джаста подвела «Призрак» под самый борт «Ферайс страса». Между бортами перекинули доску, ведущую на крытую платформу с единственной деревянной дверью. Джаста пошла первой, за ней – один за другим – двинулись Лайла и Келл, и последним – Алукард. Холланда, после примерно часовых бурных дебатов, было решено оставить на «Призраке» под присмотром Гастры и Леноса.

На белого антари снова на всякий случай надели цепи, но между Келлом и Холландом тем временем воцарилось некое подобие согласия, так что свободу расхаживать по кораблю у него никто не отнимал. Алукард с утра застал его на камбузе – волшебник как ни в чем не бывало сидел за столом и пил, подумать только, чай. Теперь же он стоял на палубе, прислонясь к мачте в тени грота, скрестив руки на груди, насколько это позволяла цепь между наручниками, и смотрел в небо.

– Мы должны постучаться? – с усмешкой спросила Лайла у Алукарда – и, не дожидаясь ответа, стукнула в дверь костяшками пальцев. Дверь распахнулась, и перед пришлецами предстал человек в нарядных белых одеждах. Это поразило гостей сильнее всего остального. Обычно картина жизни на море выдержана в приглушенных тонах – краски выгорают на солнце и блекнут от соли, слишком светлое темнеет от грязи и пота. Но этот человек, встречавших их посреди морской глади в чистом утреннем свете, был одет в сверкавшие молочной белизной штаны и тунику.

На голове он носил что-то среднее между чалмой и шлемом. Убор покрывал его голову и часть лица, оставляя свободной полосу для глаз, а рос, рот и уши тоже были скрыты. Глаза у него были светло-карие, опушенные длинными черными ресницами. Он был красавцем… всегда им оставался.

При виде Алукарда человек в белом покачал головой.

– Снова ты? Разве я не только что от тебя избавился?

– И я тебя рад видеть, Катрос, – весело отозвался капитан.

Взгляд Катроса метнулся от Алукарда к остальным, наскоро оценивая их. Потом он протянул руку ладонью вверх.

– Ваша плата.

Каждый отдал ему приготовленный дар – у Джасты это была металлическая сфера, испещренная отверстиями, которая свистела и шептала сама собой; у Лайлы – серебряные часы; у Келла – монетка из Серого Лондона, а у Алукарда – флакон сонного зелья, который он специально купил в Розенале. Катрос исчез за дверью, и они несколько минут тревожно топтались на платформе в ожидании, пока привратник не появился снова и сделал приглашающий жест.

Келл вошел первым и сразу растворился в сумраке. За ним быстрым беззвучным шагом прошла Бард, потом Джаста – но Катрос преградил ей путь.

– Не в этот раз, – без всякого выражения сообщил он.

Капитанша помрачнела.

– Это еще почему?

Катрос пожал плечами.

– Решение Маризо.

– Но мой дар был хорош!

– Может, и так, – только и ответил он.

Джаста невнятно выругалась – так тихо, что Алукард не разобрал слов. Капитанша и Катрос были примерно одинакового роста, даже с учетом шлема, и Алукард не знал, что будет, если она решит пробить себе путь силой. Однако не сомневался, что ничего хорошего в таком случае их всех не ждет, и вздохнул с облегчением, когда Джаста сердито махнула рукой и отправилась обратно на «Призрак».

Катрос повернулся к нему, и в его глазах отразилась недобрая улыбка.

– И, наконец, Алукард, – он окинул его оценивающим взглядом и наконец позволил: – Можешь войти.

VI

Келл шагнул через порог – и резко остановился.

Он думал, что внутренние помещения корабля будут такими же поразительными, как вид рынка снаружи, а вместо того оказался в каюте не больше той, что была у Алукарда на «Ночном шпиле», только гораздо более захламленной. Шкафы у стен ломились от безделушек, полки – от книг, у стен громоздились огромные сундуки – одни закрытые, другие – нет, а один даже подрагивал, как будто что-то живое пыталось выбраться наружу. Окон тут не было, и можно было ожидать, что тут будет пахнуть затхлостью и плесенью – но нет, воздух был чистым и свежим, и единственным запахом оставался приятный аромат старых книг.

В центре стоял широкий стол, под которым спала, тихо похрапывая, большая белая гончая. Келл даже сперва принял собаку за груду сваленных в беспорядке книг.

А за столом он увидел Маризо.

Короля плавучего рынка, который оказался королевой.

Маризо была старой – старее всех, кого Келл встречал в своей жизни, с кожей темной даже по арнезийским меркам и морщинистой, как кора столетнего дерева. Ее одежда – белоснежная туника с кружевным воротником под горло – была такой же безукоризненно чистой, как и у ее привратника. Длинные серебристые волосы были зачесаны назад, открывая сухое старушечье лицо, и спадали на спину, скрепленные металлической застежкой. Серебро блестело у нее в мочках ушей и на запястьях обеих рук, в одной из которых она держала дары пришедших. Другая ее костлявая рука лежала на серебряном набалдашнике трости.

А на шее у Маризо – вместе с парой-тройкой других серебряных талисманов – висел на цепочке передатчик. Как и говорил Тирен, он был размером с маленький свиток, а по форме – не совсем цилиндр: у него было шесть или восемь граней, точнее с порога Келл не мог разглядеть. В общем, получалось что-то вроде маленькой граненой колонны. Каждая грань была покрыта причудливым орнаментом, а основа суживалась, как у веретена.

Когда все гости, кроме не допущенной до посещения Джасты, один за другим собрались, Маризо прочистила горло.

– Карманные часы. Монетка. И пузырек сахара. – Голос ее ничем не выдавал возраста, он был полнозвучный, низкий и полон сарказма. – Должна признать, я разочарована.

Она подняла взгляд, так что стали видны желтоватые белки глаз.

– Часы даже не заколдованы, хотя какие-то чары на них ощущаются. Что это, кровь? Ага, должно быть, чары связаны с ней. Я люблю предметы с интересной историей. Что до монетки, я вижу, что она из другого мира, только что-то она слишком истертая. А ваше сонное зелье, капитан Эмери, уже два года как никому не нужно. Должна сказать, я большего ожидала от двух волшебников-антари и от победителя Эссен Таш. Да, я об этом знаю, слухи быстро распространяются. Пожалуй, Алукард, тебя следует поздравить, хотя вряд ли ты успел как следует отпраздновать победу, со всей этой историей с тенью над Лондоном.

Все это она проговорила без малейших пауз, ни разу не переводя дыхание. Но взволновало его другое:

– Откуда вы знаете о событиях в Лондоне?

Марио посмотрела на него, хотела ответить, но осеклась.

– А, вижу, ты нашел мой старый плащ! – Рука Келла метнулась к вороту плаща, словно желая его защитить и не отдавать, но Маризо отмахнулась. – Не бойся, если бы он был мне нужен, я бы его не потеряла. У этой штуки слишком много собственного ума, но, думаю, чары должны были уже износиться. Он все еще глотает монетки и выплевывает обратно вату? Нет? Значит, ты ему нравишься.

Келлу не удавалось вставить ни слова – похоже, Маризо не особенно нуждалась в собеседнике. Ей больше был нужен слушатель. Он подумал, а не двинулась ли она немного рассудком, но бледные глаза старухи сверкали умом, их взгляд, перебегавший от одного предмета к другому, был острым, как нож.

Теперь она переключила внимание на Лайлу.

– Ты цыпочка, – сообщила Маризо, – но я бы самому черту не посоветовала с тобой связываться. Тебе говорили, что у тебя что-то не то с глазом? – Ее костлявые пальцы перебирали подарки на столе. – Часы, должно быть, принесла ты, милочка. Они пахнут пеплом и кровью вместо цветов.

– Это самое дорогое, что у меня есть, – сквозь зубы процедила Лайла.

– Что у тебя было, – поправила Маризо. – И не надо на меня так смотреть, сладенькая. Ты же сама решила их отдать.

Она сжала набалдашник трости, пробежала пальцами по перемычке между металлом и костью.

– Всем вам, очевидно, что-то здесь нужно. Что привело на мой рынок принца, дворянина и чужеземку? Ищете что-то конкретное или просто хотите покопаться?

– Мы хотим только… – начал было Келл, но Алукард ткнул его в бок, заставив замолчать, и закончил сам:

– …помочь нашему городу.

Келл бросил на него непонимающий взгляд, но ему хватило ума промолчать.

– Ты права, Маризо, – продолжал капитан. – На Лондон пала тень, и наших сил не хватает, чтобы ее остановить.

Старуха побарабанила длинными ногтями по столу.

– А мне казалось, что Лондону нет больше дела до вас, мастер Эмери.

Алукард проглотил обиду.

– Может, и так, – он мрачно взглянул на Келла. – Но мне все еще есть дело до Лондона.

Лайла не отрывала глаз от Маризо.

– Каковы правила торговли?

– Это черный рынок, – пожала плечами старуха. – Здесь нет правил.

– Это еще и корабль, – возразила Лайла. – А на каждом корабле есть правила. Их устанавливает капитан. Если вы, конечно, капитан.

Маризо обнажила в улыбке зубы.

– Я – и капитан, и команда, и купец, и закон. Все, кто на борту, подчиняются мне.

– Все – одна семья, ведь так? – спросила Лайла.

– Помолчи, Бард, – предостерегающе вмешался Алукард.

– Двое моряков, которые выкинули за борт нарушителя, похожи на вас, а у привратника – как его там, Катрос? – ваши глаза.

– Наблюдательность, похвальная для девушки с единственным глазом. – Старуха встала, и Келл ожидал услышать скрип старых костей, но услышал только легкий шорох ткани. – Правила тут простые: ваши подарки дают вам допуск на корабль, и только. Всё остальное, что вы здесь найдете, имеет свою цену, а вы выбираете, платить ее или нет.

– Полагаю, что каждый из нас может выбрать только что-то одно, – сказала Лайла.

Келл вспомнил парня, которого выбросили за борт. И как он просил дать ему еще один шанс.

– Знаете, мисс Бард, у вас такой острый ум, что вы можете ненароком порезаться.

Лайла улыбнулась, как будто услышала комплимент.

– И еще одно, – продолжила Маризо. – На рынке действуют пять степеней защиты от воровства и использования магии. Поэтому не советую пытаться прикарманить то, что вам не принадлежит. Это всегда кончается плохо.

С этими словами Маризо снова опустилась в кресло, открыла счетную книгу и начала писать.

Некоторое время они стояли, ожидая, не скажет ли она еще чего-нибудь или не предложит им идти… Несколько неловких минут в каюте единственными звуками были плеск моря за бортом, постукивание «живого» сундука и скрип пера хозяйки. Наконец Маризо подняла руку и указала костлявым пальцем на другую дверь, едва различимую между двумя грудами ящиков.

– Чего встали? – спросила она, не отрываясь от письма и не глядя на них. Это было всё, что она сказала им на прощание.

* * *

– Зачем нам вообще копаться в корабельном хламе? – спросил Келл, едва они оказались за дверью. – Единственная вещь, которая нам нужна, висит на шее у Маризо.

– И это последнее, что она должна знать, – огрызнулся Алукард.

– Чем больше ты хочешь что-то получить от человека, – поддержала его Лайла, – тем меньше он хочет расставаться с этой штукой. Если Маризо узнает, что нам на самом деле нужно, мы утратим все свои преимущества при торге. – Келл обиженно скрестил руки и хотел продолжить спор, но она еще не закончила. – Нас здесь трое, а передатчик – только один, значит, вы двое должны найти себе что-то еще.

Оба мужчины вскинулись было, но она не дала им раскрыть ртов:

– Алукард, это же ты принес ей передатчик, а значит, не можешь просить его обратно. А ты, Келл… Не обижайся, но у тебя особый талант злить людей.

Келл нахмурил брови.

– Не вижу, как это…

– Маризо – воровка, – пояснила Лайла. – Причем одна из лучших, судя по этому кораблю. Так что у нас с ней есть кое-что общее. Так что предоставьте передатчик мне.

– А нам чем заняться? – спросил Келл.

Капитан ответил вместо нее, широким жестом обведя рынок. Над его глазом насмешливо поблескивал сапфир.

– А мы займемся покупками.

VII

Холланд все еще ненавидел море – крен палубы, качку, постоянное отсутствие равновесия. Но всё же он приноравливался, и постепенно становилось легче. Тяжесть кандалов никуда не девалась, но воздух на палубе был чистым и свежим, и если закрыть глаза, можно представить, что находишься где-то еще… Хотя Холланд не мог придумать, где бы ему сейчас хотелось быть.

Желудок у него еще болел. В первые часы на борту его постоянно рвало, так что пришлось вернуться вниз.

Старик Айло, напевая под нос, стоял на камбузе и мыл картошку. Он не умолк, когда вошел Холланд, даже не убавил громкости, просто продолжал свое дело, будто волшебника тут и не было.

На столе стояла миска яблок, и Холланд потянулся взять одно. Цепи звякнули по столу. Но кок все равно не обернулся. Значит, он нарочно меня не замечает, подумал Холланд, разворачиваясь, чтобы уйти.

Но высокая фигура преградила ему путь.

В дверях стояла Джаста – на полголовы выше Холланда – и сверлила его взглядом темных глаз. В них не было ни тени симпатии, а за спиной у нее – ни тени остальных пассажиров «Призрака».

– Быстро вы управились, – нахмурился Холланд… и отшатнулся при виде клинка в ее руке. Одна его скованная рука оперлась о стол, другая держала яблоко, запястья соединяла короткая цепь. Он потерял острую щепку, которую хранил под наручником, но на столешнице в пределах досягаемости лежал нож для чистки картошки. Однако Холланд не сделал попытки его схватить. Не сейчас.

Помещение было очень тесное, а старик Айло все продолжал мыть картошку и мурлыкать себе под нос, подчеркнуто игнорируя растущее напряжение.

Джаста держала клинок небрежно, что давало Холланду немного времени.

– Капитан, – осторожно начал он.

Джаста взглянула на свой кинжал.

– Мой брат погиб, – медленно сказала она, – по твоей вине. Половина моей команды мертва. Тоже из-за тебя.

Она сделала шаг вперед.

– Мой город в беде – и все из-за тебя.

Он не двигался. Джаста уже приблизилась достаточно, чтобы нанести удар кинжалом, и он не видел способа остановить ее без кровопролития.

– Может быть, двух антари будет достаточно, – предположила Джаста, поднимая кинжал к самому его горлу. Не отводя от него глаз, приблизила клинок – его кончик коснулся кожи Холланда, выступила кровь. Но тут послышались голоса – это приближались Гастра и Ленос. Вот чьи-то ноги уже затопали по лестнице вниз.

– Может быть, – повторила Джаста, отступая на шаг. – Но я не хочу рисковать, проверяя это.

Она повернулась и вышла. Холланд, тяжело опираясь о стол, вытер стекавшую по шее струйку крови. В это время вошли Гастра с Леносом, и Айло замурлыкал новую песню.

Глава 10

Кровь и оковы

I

Серый Лондон

Неда Таттла разбудил стук в дверь.

Было позднее утро, а он заснул прямо за столом в своей таверне, и у него на щеках отпечатались бороздки его пентаграммы.

Нед рывком сел, пытаясь понять, где он. И где только что был.

Его сны становились все более странными.

Каждый раз, засыпая, он обнаруживал себя в удивительных местах – на мосту через чернильно-черную реку, глядящим на мраморный дворец с ало-золотыми стягами – и не понимал, как он сюда попал и что теперь делать.

Он читал о людях, обладающих даром входить в свои сны. Эти сновидцы отправлялись в другие места, в далекие времена, и но там они могли ходить среди местных жителей, разговаривать с ними, чему-то учиться, и всегда возвращались назад обогащенные новыми знаниям и. А Нед с каждым разом чувствовал себя всё более одиноким.

Он как призрак двигался в толпе людей, говоривших на незнакомых языках; в глазах их клубились тени, а контуры тел странно светились. Иногда казалось, что они его не видят, а иногда они его замечали – и это было гораздо хуже, потому что они сразу бросались на него, и приходилось бежать, а всякий раз, когда он пускался в бегство, он терял дорогу и попадал непонятно куда.

А потом звучал этот голос. Бормотание и шелест, низкий звук, похожий на плеск прибоя о скалы. Слова приглушала невидимая преграда, находившаяся между Недом и этим голосом. Тянувшимся к нему, как бесчисленные тени в форме рук, которые обвивали пальцы вокруг его горла.

В висках у Неда колотилась кровь – в такт беспокойному стуку. Он потянулся за стаканом, стоявшим рядом на столешнице, только что заменявшей ему подушку, но стакан был пуст. Он выругался и схватился за бутылку, крутнул ее в руке – просто чтобы почувствовать, что он дома, что все в порядке. На столе громоздились в беспорядке клочки пергамента, чернильница, набор элементов, который он купил у джентльмена, купившего его у Келла. Частицы стихий в наборе постукивали, рвались на волю, как одержимые – да они такими и были, кусочки кости, камня, капли воды, желавшие выбраться наружу. Нед даже подумал, уж не они ли издали разбудивший его звук – но даже когда он утихомирил шкатулку, прижав ее ладонью, стук продолжался и явно исходил от двери.

– Иду, – хрипло отозвался он, поднимаясь медленно, чтобы не растревожить головную боль. Но когда он наконец встал и обернулся, от увиденного у него отвисла челюсть.

Дверь стучала сама собой. Двигалась взад-вперед в дверной раме, погромыхивая засовом. Нед подумал сперва, что снаружи сильный ветер, но когда он распахнул ставни и выглянул в окно, оказалось, что вывеска таверны на цепях висит совершенно неподвижно.

Его пробрала дрожь. Он всегда знал, что это место – особое. Слышал разное от завсегдатаев таверны – еще во времена, когда сам был из их числа… А теперь посетители пододвигали свои табуретки поближе к стойке и расспрашивали уже его самого, как будто он знал больше, чем они.

«Правда ли, что»… – так обычно начинались все эти расспросы.

– Правда ли, что в таверне есть привидения?

– …что она построена на пересечении силовых линий Земли?

– …Что она расположена сразу в двух мирах?

– …что она не принадлежит ни одному миру?

«Правда ли… правда ли…»

Нед знал только одно – что бы здесь ни обитало, оно его притягивало. А сейчас, судя по всему, оно притягивало что-то еще.

Дверь продолжала свой призрачный стук, когда Нед вскарабкался по лестнице в свою комнату и быстро перерыл все ящики комода и стола, пока не нашел, что хотел: самый большой пучок полыни и любимую книгу заклинаний.

Он был на полпути вниз, когда стук затих.

Нед вернулся в таверну, на всякий случай крестясь, положил книгу на стол и какое-то время шуршал страницами в поисках нужного заклятия – для изгнания нечистой силы.

Он вернулся к камину, раздул оставшиеся с вечера угольки и ткнул в них пучком полыни. Скоро сухая трава занялась и задымила.

– Изгоняю тебя, тьма, – начал Нед, размахивая дымящейся полынью в воздухе. – Да не посмеешь ты войти, – он покадил в сторону двери. – Изыдите, нечистые духи, демоны и неупокоенные души, ибо место сие…

Он сбился, когда дым от полыни, свивавшийся вокруг него кольцами, вдруг начал собираться и приобретать форму. Сперва это были призрачные рты, потом глаза – бледные клубы дыма складывались в кошмарные лица.

Вот такого поворота он не ожидал!

Нед нашарил кусок мела, упал на колени и начал рисовать пентаграмму прямо на полу таверны. Потом вполз в середину фигуры, жалея, что при себе нет ни щепотки соли – солонка стояла на барной стойке, но он не решался добраться до нее сквозь хоровод клубящихся гротескных лиц. А лица распадались и собирались снова, призрачные рты раздирал то ли смех, то ли вопль, – но единственным звуком, который они наконец издали, оказался голос.

Тот самый голос из его сна.

Он звучал совсем близко – и притом будто издалека, то ли из соседней комнаты, то ли из другого мира.

– Кто ты? – дрожащим голосом вопросил Нед.

«Я бог, – ответил голос. – Я король».

– Чего ты хочешь? – продолжал Нед, потому что каждому известно – во всех книгах сказано, что вызванные колдуном духи могут отвечать только правду… Погодите, или нет? Господи…

«Я справедлив, – продолжал голос. – Я милостив».

– Как твое имя?

«Поклоняйтесь мне, и мы свершим великое…»

– Отвечай мне!

«Я бог… я король…»

Только тут Нед догадался, что это существо – кем бы оно ни было – разговаривает вовсе не с ним. Оно повторяет одни и те же слова то ли заклинания, то ли призыва.

Он начал потихоньку пятиться из пентаграммы – и поскользнулся на чем-то вроде кусочка льда. Нед глянул под ноги и заметил на деревянном полу маленькое черное пятнышко, не больше монетки. Сперва он подумал, что при уборке проглядел чей-то пролитый напиток, и тот за ночь замерз. Однако в таверне не было настолько холодно – и когда Нед прикоснулся к странному пятну, оно тоже не оказалось холодным. Он ковырнул его ножом – оно было гладкое, словно стеклянное – и вдруг прямо у него на глазах оно начало расти.

В дверь снова постучали, но на этот раз стук сопровождался совершенно и несомненно человеческим голосом.

– Эй, Таттл! Открывай уже!

Нед оглянулся на призрачные лица, уже истончавшиеся, но все еще различимые, глянул на расползающееся пятно черноты на полу – и крикнул:

– Закрыто!

В ответ послышалось ругательство и топот башмаков. Когда нежеланный посетитель окончательно удалился, Нед для пущей надежности подпер закрытую дверь стулом и вернулся к книге – подыскать заклинание покрепче.

II

Не имело значения, что Алукард уже бывал на этом рынке. Также не имело значения, что после всех лет на море у Алукарда в голове был встроенный компас, и он никогда не терял направления. Всего за несколько минут на «Ферейс страс» он окончательно заблудился. Плавучий рынок, сплошной лабиринт, весь состоял из лесенок, переходов, кают и коридоров, и всюду здесь кишмя кишели люди и сокровища.

Здесь не было торговцев, расхваливающих свой товар. Это было, так сказать, частное собрание драгоценностей – выставка пиратских сокровищ. На корабль Маризо попадали только самые редкие, странные и запретные предметы во всем мире.

Удивительно, что отсюда никогда ничего не пропадало. Совершенно не было краж – как слышал Алукард, отнюдь не потому, что не было попыток. Конечно, Маризо славилась устрашающей репутацией, однако на всякую репутацию всегда находится вор, который решает ее проверить, разогревшись вином или жаждой славы… Еще бы, вор, которому удалось украсть что-то у королевы «Ферейс страса», немедленно прославился бы среди своих!

Но, как Маризо и предупреждала, это всегда кончалось плохо.

По большей части в этих историях фигурировали отрубленные ноги и руки, хотя наиболее выдающиеся рассказы повествовали о целых корабельных командах, чьи тела были разбросаны по морям и по суше такими мелкими кусочками, что едва ли кому удалось бы найти что-нибудь крупнее пальца.

Звучит логично: если у тебя под рукой скопилось столько магических сокровищ, то должны быть и способы их сохранить. Рынок был не просто защищен от воров. Насколько знал Алукард, он был защищен и от самих намерений воровства. Посетитель просто физически не мог вынуть нож. Не мог прикоснуться к вещи, которую не собирался покупать. Бывали дни, когда Маризо усиливала охрану – тогда посетители физически не могли даже подумать о краже.

В отличие от большинства волшебников, Алукард хорошо относился к магам-охранникам Маризо – к тому, как они заглушали все лишнее. Без постоянного шумового фона, который всегда создавала чужая магия, сокровища просто сияли. Глаза капитана различали цветные ауры силы, окружавшие тот или иной предмет, подписи мастеров, их сотворивших. На рынке без торговцев, которые могли бы рассказать о свойствах той или иной вещи, Алукард прекрасно обходился собственным магическим зрением. В конце концов, ведь что такое заклинание, как не своего рода гобелен, сотканный из нитей магии.

Но, несмотря на магическое зрение и все остальное, он все же заблудился.

Чтобы найти комнату зеркал, Алукарду потребовалось полчаса.

В ней он задержался надолго, окруженный волшебными зеркалами всех форм и размеров – тут было и стекло, и полированный камень, и талисманы, в которых он видел свое отражение, и те, что отражали других людей, и те, что показывали картины далеких стран и иных времен. Капитан внимательно рассматривал ореолы магии, окружавшие их, пока не нашел то, что нужно.

Изящное овальное зеркальце в ониксовой рамке, с двумя ручками, как у подноса. Необычное зеркало по всем параметрам, но и не строго запрещенное. Просто очень редкое. Большинство магических зеркал показывает, что у вас на уме, но человеческий ум многогранен, так что зеркало легко обманывается и показывает фантазии вместо правды.

Чтобы зеркало показывало прошлое – то, как события происходили на самом деле, а не как их запомнили или описали, – маг должен очень хорошо потрудиться.

Алукард убрал зеркало в футляр, тоже вырезанный из оникса, и отправился к Маризо.

По пути в капитанскую каюту его внимание отвлекли знакомые следы магии антари. Сперва он просто огляделся, ожидая увидеть поблизости Келла, за которым обычно тянулся радужный шлейф; но того не было видно – ни рядом, ни за ближайшим углом. Оказалось, что это магическое свечение исходит от одного из прилавков. Алукард подошел ближе – радужное сияние окружало единственный предмет: кольцо.

Оно было старым, изношенным от долгих лет, и очень широким – шириной с фалангу. Кольцо лежало на прилавке в открытом футлярчике среди сотен других, но все остальные были опутаны синими, зелеными, красными, золотыми нитями магии, а это окружало свечение неопределенного, постоянно меняющегося цвета, как круг нефти на воде: отличительный знак антари.

Алукард взял кольцо и отправился на поиски Келла.

III

Несмотря на огромный природный дар и на годы учения под руководством авен эссена, Келл знал о заклинаниях далеко не все. Он и раньше знал, что знает немного, но все же было обидно получить зараз столько подтверждений своему невежеству. На рынке Маризо он попросту не распознавал половину товаров, не говоря уж о заклятьях, к ним прилагаемых. Когда заклинание было прямо прописано на предмете, Келл, конечно, понимал, что к чему, но большинство талисманов не несло никаких надписей, и оставалось только догадываться по их внешнему виду об их предназначении. В редких случаях ему удавалось почувствовать общее направление магии, не конкретную цель, а, так сказать, область применения, но не более того.

Он понимал, что на «Ферейс страс» люди чаще всего приходят с определенной задачей, точно представляя предмет, который им нужен, так что чем дальше он бродил по рынку, тем больше терялся.

Может, поэтому помещение, полное холодного оружия всех родов и размеров, показалось ему таким успокаивающим. Вот Лайла бы здесь просто потеряла разум от восторга! Самый маленький клинок из имевшихся тут был не длиннее его ладони; самый большой – примерно в его рост.

Он знал, что Маризо не торгует обычным оружием, и стал вглядываться в клейма мастеров и в заклинания, начертанные на рукоятях и лезвиях – у каждого мастера был свой особый стиль. И разнообразие стилей его тоже поразило.

Здесь были мечи, наносящие неизлечимые раны.

Ножи, при ударе которыми человек не истекал кровью, но начинал говорить правду.

Клинки, направляющие энергию, или выпивающие силу противника, или убивающие единственным ударом, или…

За спиной у Келла кто-то присвистнул. Он обернулся – и увидел в дверях Алукарда.

– Подарок подбираешь? – спросил капитан.

– Нет.

– Отлично. Тогда возьми вот это, – он уронил кольцо Келлу в ладонь.

Тот нахмурился.

– Я, конечно, польщен, но мне кажется, ты выбрал не того из братьев.

Алукард хмыкнул.

– Не знаю точно, что умеет эта штука, но она… такая же, как ты. Я не имею в виду – помпезная и безвкусная. Магия, которая ее окружает, – это магия антари.

Келл вздрогнул.

– Ты уверен?

Он принялся внимательно разглядывать кольцо. Широкая полоска серебра без каких-либо надписей или клейм… но металл тихонько гудел и вибрировал при прикосновении к коже, словно резонируя ему. По кольцу шла гравировка – не узоры, а простые параллельные линии. Келл осторожно надел его на палец и прислушался к себе. Ничего не произошло – чего и следовало ожидать, коль скоро корабль окружала магическая защита. Он снял кольцо и протянул его Алукарду.

– Если хочешь, покупай сам.

Но капитан не взял его.

– Не могу. Я нашел кое-что, что мне действительно нужно.

– И что же это, такое нужное?

Алукард подчеркнуто отвернулся.

– Келл, не трать время зря. Просто бери кольцо.

Антари вздохнул и снова принялся разглядывать кольцо, крутя его в пальцах, чтобы не пропустить никакого узора или знака. И тогда случилось нечто очень странное. Кольцо непонятным образом распалось у него в руках.

– Шикарно, – заметил Алукард, невольно оглядываясь. – Ты его умудрился сломать.

Но Келлу не казалось, что он что-то сломал. У него на ладони оказалось не два обломка, но два совершенно целых кольца. Первое ничуть не изменилось, как будто от него только что не отвалилась половина, а эта самая половина превратилась в его совершенную копию. И оба кольца тихо гудели в его руке, магия пела, отдаваясь в плоти. Что бы это ни была за штука, в ней чувствовалась огромная сила.

Келл подумал, что им сейчас понадобится как можно больше силы, каждая ее капля, которой они смогут управлять.

– Ладно, – сказал он, опуская оба кольца в карман плаща. – Пошли к Маризо.

* * *

Они встретили Лайлу у дверей капитанской каюты. Келл подумал, что ей, наверное, немалого труда стоит удерживать свои руки в карманах – при всех этих горах сокровищ, рассыпанных по кораблю. Она выглядела напряженной и нервной, переминалась на месте.

– Ну? – спросил Алукард. – Ты его добыла?

Она покачала головой.

– Нет еще.

– Почему?

– Приберегаю самое интересное напоследок.

– Лайла, – начал было Келл, – у нас есть только один шанс…

– Именно, – она расправила плечи. – Поэтому советую мне доверять.

Келл кивнул. Он хотел ей доверять. Не мог – но очень хотел. Наверное, подумал он, на сей момент и этого достаточно.

Наконец Лайла улыбнулась – беспокойной кривой улыбкой.

– Доверять, – повторила она и облокотилась о перила как ни в чем не бывало. Алукард прочистил горло. Однако Маризо ждала, и у Келла не было другого выбора, кроме как оставить Лайлу где есть – жадно созерцающей богатства, выставленные на продажу – и отправиться в капитанскую каюту.

Маризо все так же сидела за столом, листая свою счетную книгу. Келл и Алукард постояли молча, ожидая, когда она соблаговолит на них взглянуть. Но она этого так и не сделала.

– Ну, что у вас там, – спросила она, не поднимая головы от книги.

Алукард первым шагнул вперед и протянул ей… М-да, из всех возможных вещей он выбрал зеркало!

– Ты надо мной издевался, да? – пробормотал Келл, но Маризо понимающе улыбнулась.

– Капитан Эмери, вы всегда проявляли вкус к редким и дорогим вещам.

– Конечно, иначе бы я не отыскал вас.

– Я не принимаю лесть в качестве платы.

Сапфир над бровью Алукарда подмигнул.

– Лесть – как лишняя монетка: никогда не повредит.

– Однако монетки, – возразила старуха, – меня тоже не интересуют.

Она отложила книгу и вытянула через столешницу длиннопалую ладонь. Другая же ее рука достала большую сферу со стойки возле стола. Сначала Келл думал, что это стеклянный шар для гаданий. В его глубине всплывали смутные картины – кажется, море и суша. Но потом Келл увидел, что это нечто совсем другое.

– Пять лет, – сказала Маризо.

Алукард резко выдохнул, будто получил удар под дых.

– Два.

Маризо сложила пальцы в щепоть.

– Я похожа на особу, с которой можно торговаться?

Капитан сглотнул.

– Нет, Маризо.

– Ты достаточно молод, чтобы позволить себе такую плату.

– Хотя бы четыре.

– Алукард, – предупреждающим тоном отозвалась старуха.

– Этой штуке красная цена – год, – продолжал спорить тот. – А я на сделках с тобой уже и так потерял три.

Старуха вздохнула.

– Ладно, уговорил. Четыре.

Келл все еще толком не понимал, что происходит, пока Алукард, положив зеркало на край стола, не подошел к сфере. Он прижал ладони к выемкам на ее боках – и циферблат ожил, провернулся от отметки «0» до «4».

– Сделка состоялась? – спросила Маризо.

– Да, – ответил Алукард, склоняя голову.

Маризо протянула руку и нажала на рычаг на стойке сферы. В ужасе Келл увидел, как все тело Алукарда сотрясла дрожь, плечи его согнулись под невидимой тяжестью. Наконец все прекратилось. Алукард выпустил сферу – или она сама выскользнула из его рук. Он забрал свою покупку и отошел к стене, прижимая зеркало к груди.

Его лицо слегка изменилось, щеки стали чуть более впалыми, в уголках глаз появились едва заметные морщинки. Он немного постарел.

На четыре года.

Внимание Келла переключилось на сферу. Как и передатчик, она входила в число строжайше запрещенных магических предметов. Передача силы, передача жизни – все это противоречило природе, это…

– А что у тебя, принц? – спросила Маризо, чьи бледные глаза ярко горели на темном лице.

Келл оторвал взгляд от сферы и полез в карман за кольцами-близнецами – но вместо двух обнаружил там одно. Он похолодел, испугавшись, что где-то обронил второе – или, хуже того, что его съел плащ, который порой проделывал такое с монетками, но Маризо ничуть не удивилась.

– А, связующие кольца антари, – сказала она. – Алукард, твой небольшой талант порой очень раздражает.

– Как они работают? – спросил Келл.

– Я что, нанималась раздавать инструкции? – Маризо откинулась на спинку кресла. – Эта штучка несколько залежалась у меня на рынке. Капризное колечко, оно реагирует на прикосновение, а маги, способные на такого рода прикосновение, считай вымерли… Хотя надо сказать, что сейчас на наших с вами бортах их собралась целая коллекция. – Келл вздрогнул и хотел заговорить, но Маризо махнула рукой. – Неважно, третий антари мне ни за чем не сдался. Все мои интересы сосредоточены на моем корабле. Но вернемся к твоей покупке, – она подняла три пальца. – Три.

Три года.

Могло быть и больше.

Но, опять-таки, могло быть и поменьше!

– Моя жизнь принадлежит не мне, – медленно выговорил Келл.

Маризо подняла бровь – из-за этой гримасы морщины на ее лице умножились, изгибаясь, как трещины на разбитой тарелке.

– Это твоя проблема, а не моя.

Алукард у Келла за спиной молчал. Взгляд его был пустым, как будто мысли пребывали далеко отсюда.

– Но зачем вам это кольцо, если его никто не может использовать?

– Зато его можешь использовать ты, – возразила Маризо, – и отсюда берется его цена.

– Если я откажусь, мы оба останемся с пустыми руками. Как вы верно подметили, такие маги, как я, считай, вымерли.

Старуха разглядывала его поверх собственных пальцев.

– Гм. Ну хорошо, сойдемся на двух – за верное замечание, – сказала она наконец, – но накинем еще один за то, что ты меня раздражаешь. Вместе по-прежнему получается три, Келл Мареш.

Он отступил на шаг, желая уйти, когда она внезапно добавила:

– С твоей стороны было бы мудро согласиться.

В ее глазах промелькнуло нечто… древнее и непоколебимое, будто она видела что-то, чего он видеть не мог. Он чуть помедлил – и потянул руки к сфере. И вложил ладони в выемки на ее гладких боках.

Циферблат отсчитал три года.

Маризо повернула рычаг.

Это оказалось не то что бы больно – трудно описать, как именно. Сфера словно бы намертво приклеилась к его рукам, удерживая их на месте. В голове забились кровяные молоточки, а потом в груди на миг возникла короткая тупая боль, как если бы в легких кончился воздух, – но сразу же прошла. Три года, ушедшие от него за три секунды. Сфера освободила его ладони, и он закрыл глаза, борясь с мгновенным приступом головокружения. А потом взял со стола свое кольцо – теперь принадлежавшее ему по праву. Купленное, оплаченное. Келлу хотелось поскорее выбраться из этой комнаты, с этого корабля – но пока он был еще здесь, Маризо снова заговорила.

– Капитан Эмери, оставьте нас наедине.

Келл оглянулся – но увидел только спину выходящего Алукарда. Оставившего его наедине с древней старухой, которая только что украла у него три года жизни.

Она поднялась из-за стола, опираясь на трость. Выпрямила свое старое тело – и согнулась над сферой.

– Капитан Маризо? – окликнул ее Келл, но она не ответила. На глазах у Келла она положила ладонь на поверхность сферы, пробормотала несколько слов – и поверхность шара замерцала. Свет собирался тонкими нитями, которые бежали к ее пальцам и стекали под ладонь, исчезая одна за другой. Наконец свет иссяк, Маризо вздохнула и расправила плечи, словно сбросив с них часть тяжелого груза.

– Анеш, – сказала она, потирая руки. Ее движения словно бы стали легче и непринужденнее, спина немного выпрямилась. – Келл Мареш, – она словно бы пробовала это имя на вкус. – Сокровище арнезийской короны. Антари, выращенный как принц. Мы с тобой уже встречались однажды.

– Нет, не встречались, – возразил Келл, хотя ее вид и вызывал некий отклик в его памяти. Не полноценное воспоминание, а скорее отсутствие такового. Ощущение пустоты на том месте, где должно бы быть воспоминание.

Ему было пять, когда он попал в королевскую семью – и все его имущество на тот момент составлял кинжал в ножнах, с инициалами КЛ на рукояти, и заклятие забвения, выжженное у него на плече. Вся его короткая жизнь до того момента была забыта, исчезла.

– Ты тогда был очень юн, – объяснила Маризо. – Но я думала, к этому возрасту ты уже вспомнишь.

– Вы знали меня раньше? – голова Келла кружилась от этой мысли. – Но как, где?

– Редкости – моя специальность, антари. А второй такой редкости, как ты, не найти. Я встречала твоих родителей, – продолжала она. – Это они тебя сюда привели.

Келла тошнило, ему было физически плохо.

– Зачем?

– Может быть, они были алчными, – пожала плечами старуха. – А может, боялись тебя. Может, хотели для тебя лучшей судьбы. А может, просто решили от тебя избавиться.

– Если вы знаете ответ…

– Ты и в самом деле хочешь его знать? – резко спросила она.

Он хотел было ответить – да, почти автоматически, но слово согласия застряло у него в горле. Сколько же лет он провел, лежа по ночам в постели и задумчиво потирая шрам от заклятия, размышляя только об одном – кто он такой? Кем он был раньше?

– Хочешь знать, какими были последние слова твоей матери перед нашим расставанием? Что значат инициалы на кинжале твоего отца? Хочешь знать, кем были твои настоящие родители?

Маризо обошла вокруг стола и опустилась в кресло – осторожно, как и пристало в ее возрасте. Она взяла перо и что-то нацарапала на клочке пергамента, потом сложила его раз, другой, так что получился аккуратный квадратик. Который она протянула Келлу, держа между двумя скрюченными пальцами.

– Это чтобы снять заклятие, которое я на тебя наложила.

Келл смотрел на кусочек пергамента и не мог сфокусировать взгляд. Перед глазами все расплывалось. Он с трудом сглотнул.

– Сколько это стоит?

Старушечьи губы скривились в улыбке.

– Это – и только это – я дам тебе бесплатно. Считай, что это уплата старого долга, или проявление доброты, или желание закрыть открытую дверь. Считай это чем хочешь. Но больше подарков не жди.

Он заставил себя сделать шаг вперед и протянул руку, стараясь, чтобы она не слишком дрожала.

– У тебя осталась та морщинка между глаз, – заметила Маризо. – Ты все тот же грустный мальчик, которого я видела много лет назад.

Пальцы Келла сомкнулись на кусочке пергамента.

– Это все, Маризо?

С ее губ сорвался едва заметный вздох.

– Полагаю, что да.

Однако когда он повернулся и пошел к двери, его догнал ее голос.

– Эти заклятия забвения странно действуют, – сказала она, когда Келл одной ногой уже переступил порог – из мира теней к яркому свету. – Большинство само собой выдыхается. Сначала они держат крепче любых оков, твердые, как камень. Но со временем они начинают тускнеть. Кроме тех случаев, когда мы сами не хотим вспоминать…

Остаток ее слов унес порыв свежего ветра, и дверь, ведущая на рынок Маризо, захлопнулась у Келла за спиной.

IV

Рынок невероятно притягивал Дилайлу Бард.

В отличие от Алукарда, она не обладала даром видеть нити магии, в отличие от Келла – не умела читать заклинания, но притяжение все равно было сильнейшим – подобные чувства в ней вызывали новые блестящие монетки, драгоценные камни, холодное оружие.

Искушение, вот как это называется, когда ужасно хочется посмотреть поближе, потрогать, взять себе.

Но весь этот блеск, безмолвное обещание силы, власти напомнило Лайле о мече, который она нашла в Сером Лондоне. О том, как магия витари взывала к ней через сталь оружия, манила, обещала. С той ночи в ее жизни изменилось почти всё, но в результате она научилась не доверять собственным слепым, бездонным желаниям.

Так что она просто ждала.

Ждала, пока голоса за дверью не затихли, пока Алукард и Келл не вышли, пока не исчезли все препятствия. Ждала, когда Маризо останется одна, и жгучее желание в груди Лайлы перегорало и перерождалось в холодную твердую решимость.

Наконец она вошла.

Старуха сидела за столом и в одной скрюченной руке держала часы Лайлы, как надкусанное яблоко. Узловатым пальцем она задумчиво водила по стеклу.

«Это не Бэррон, – напомнила себе Лайла. – Это не он, это просто часы. Просто вещь, а вещи созданы для того, чтобы люди их использовали».

У ног Маризо громко зевнула собака. Может, это была игра света, но королева черного рынка выглядела сейчас будто бы… моложе. На несколько морщинок дальше от глубокой старости.

– Что, милочка, тебе ничего не приглянулось? – спросила она, не взглянув на Лайлу.

– Я знаю, что мне нужно.

Маризо бережно положила часы на стол.

– Но ты вернулась с пустыми руками.

Лайла указала на передатчик у капитанши на груди.

– Нужная мне вещь – у вас.

Маризо взялась за цепочку.

– Ты об этом старье? – спросила она, крутя передатчик в пальцах, как простую подвеску.

– Что тут скажешь? – Лайла старалась, чтобы голос звучал небрежно. – У меня слабость к антикварным штучкам.

Губы старухи растянулись в улыбке, глуповатое выражение слетело с ее лица, как шелуха.

– Ты знаешь, что это такое.

– Мудрый пират всегда держит главные сокровища под рукой.

Взгляд Маризо упал на серебряные часы.

– Верное замечание. А если я откажусь с ним расстаться?

– Вы сказали, что у всего здесь своя цена.

– Возможно, я солгала.

Лайла улыбнулась и совершенно спокойно продолжила:

– Тогда, возможно, я просто сорву эту штуку с вашей морщинистой шеи.

Маризо скрипуче рассмеялась.

– Ты будешь не первой, кто попробовал сделать что-то подобное. Но не думаю, что это пойдет на пользу кому-то из нас. – Она рассеянно провела рукой по воротнику белой туники. – Ты не поверишь, насколько трудно заляпать кровью эту одежку. – Старуха снова взяла со стола часы, словно взвешивая их в ладони. – Знаешь, я редко принимаю в дар вещи без магической силы, но мало кто осознает, что человеческая память налагает на предметы собственные заклятия. Она оставляет на вещах письмена не хуже магических, и эти письмена могут ожить, если знать, как их оживить. Другой город. Другой дом. Другая жизнь. И все это таится в простейшем предмете, в какой-нибудь чашке, плаще, в серебряных часах. Прошлое обладает огромной силой, ты согласна?

– Прошлое проходит.

Маризо бросила на нее блеклый взгляд.

– Я умею отличать правду от лжи, мисс Бард.

– Я не лгу, – отозвалась Лайла. – Прошлое проходит. Оно не остается жить в какой-нибудь вещи. И уж точно не живет в предмете, который можно отдать. Если бы это было так, я бы сейчас отдала вам всё, чем я была, всё, что я есть. Но вы не можете этого у меня забрать, даже в качестве платы за вход на ваш рынок. – Лайла постаралась успокоить колотящееся сердце. – Всё, что вы можете забрать – это серебряные часы.

Маризо не сводила от нее глаз.

– Впечатляющая речь. – Она сняла с шеи цепочку с передатчиком и положила его на стол перед собой, рядом с часами. Лицо ее не выражало никаких чувств, но когда подвеска коснулась стола, раздался звук, как будто она весила куда больше, чем казалось на первый взгляд. Плечи старухи чуть распрямились, словно она сняла с шеи тяжесть. – Что ты можешь мне предложить?

– А что вам нужно?

Маризо откинулась на спинку кресла и скрестила ноги, поставив один сапог на спину собаке. Та, судя по всему, не возражала.

– Ты удивишься, насколько редко люди спрашивают об этом у меня. Они приходят сюда, уверенные, что мне нужны их деньги или их магия, как будто мне может этого не хватать.

– Тогда зачем же вы держите этот рынок?

– Кто-то же должен приглядывать за ценными вещами. Считай это страстью или просто увлечением. Но, возвращаясь к вопросу о плате… – Капитанша выпрямилась. – Я стара, мисс Бард, куда старше, чем выгляжу… И на самом деле мне нужно только одно.

Лайла вздернула подбородок.

– Что именно?

Старуха вытянула руки через стол.

– Что-нибудь такое, чего у меня еще нет.

– Судя по вашему рынку, это пожелание исполнить трудно.

– Не особенно, – успокоила ее Маризо. – Тебе нужен передатчик. Я готова тебе его продать по цене глаза.

У Лайлы в животе все сжалось.

– Знаете, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – у меня он только один, и он мне нужен.

Маризо хмыкнула.

– Верь или не верь, милочка, у меня нет обычая ослеплять своих покупателей. Сгодится и другой, разбитый глаз.

* * *

Лайла смотрела, как над ее разбитым стеклянным глазом закрывается крышка ящичка.

Цена оказалась выше, а утрата – больнее, чем ей показалось сначала, когда она дала согласие. Стеклянный глаз всегда был вроде бы бесполезным, а его происхождение – таким же непонятным и давно забытым, как и несчастный случай, в котором она когда-то потеряла настоящий глаз. Конечно, она порой размышляла, откуда бы он мог взяться: штука такой тонкой работы, что наверняка ее кто-то где-то украл, а не купил. Но Лайла не была сентиментальной. И никогда не думала, что привязана к этой стекляшке, занимавшей ее глазницу – пока ее не вытащили наружу. В тот же миг Лайла почувствовала себя беззащитной и как будто голой. Ее увечье теперь было у всех на виду, недостаток стал зримым и явным.

«Это просто вещь, – повторяла она себе, – а вещи созданы, чтобы их использовали».

Ее пальцы сомкнулись на передатчике; ладонь сжалась, так что острые края больно врезались в руку.

– Инструкции, как его использовать, написаны на его поверхности, – объясняла Маризо. – Но, возможно, мне стоит упомянуть, что сосуд пуст, – Маризо игриво подмигнула, как будто смешно подшутила. Как если бы она думала, что Лайле нужны остатки чьей-то чужой магии, а не сам передатчик.

– Это хорошо, – ответила девушка. – Как раз то, что нужно.

Губы старухи недоверчиво скривились, но если ей и хотелось узнать подробности, она ничего не спросила. Лайла направилась к двери, по пути зачесывая волосы вперед, чтобы прикрыть отсутствующий глаз.

– Тебе поможет повязка, – сообщила Маризо, выкладывая что-то на стол. – Или, например, вот это.

Лайла обернулась.

Перед капитаншей стояла маленькая белая шкатулка, открытая и на первый взгляд пустая, обитая изнутри черным бархатом. Но потом свет чуть сместился, и лежавший в шкатулке предмет блеснул.

Это был шарик размером с человеческий глаз. Совершенно и беспросветно черный.

– Всем известна метка антари, – объяснила Маризо, – полностью черный глаз. Лет сто назад существовала мода – те, кто терял глаз, например в битве или еще где-нибудь, вставляли себе глаз из черного стекла, желая казаться важнее, чем они есть. Конечно, эта мода долго не продержалась – всем этим фанфаронам быстро приходилось узнать, что недостаточно стекляшки, чтобы выдавать себя за антари. Кого-то, например, вызывали на магический поединок, который они с треском проигрывали, кого-то похищали, желая поживиться их магией, некоторые даже гибли. А более везучие сами отказывались от маскарада, не выдержав давления общества. В любом случае вставные глаза стали редкостью. Почти такой же редкостью, как тебе подобные.

Лайла сама не заметила, как пересекла каюту – и очнулась, только осознав, что ее пальцы коснулись гладкого черного стекла. Маленькая сфера, казалось, поет от ее прикосновений, хочет к ней в руки.

– Сколько?

– Бери.

Лайла недоверчиво вскинула взгляд.

– Это подарок?

Маризо тихо засмеялась – звук напоминал свист кипящего чайника.

– Это «Ферайс страс», детка. Здесь за всё платят.

– Я же уже отдала вам глаз, – буркнула Лайла.

– Принцип «око за око» иногда еще работает, – Маризо подтолкнула шкатулку к Лайле, – но за эту игрушку мне нужно кое-что более ценное.

– Мое сердце?

– Твоя услуга.

– Какая услуга?

Маризо пожала плечами.

– Пока не знаю. Узнаю, когда она мне понадобится. Но когда я позову тебя, ты придешь.

Лайла помедлила. Она понимала, что это опасная сделка: в сказках подобные договоры девушки заключали с благородными разбойниками, несчастные люди – с чертями… Но губы ее сами собой произнесли «Да», и она услышала это как бы со стороны.

Улыбка Маризо стала шире.

– Анеш, – отозвалась она. – Примерь его.

Вставив глаз, Лайла подошла к зеркалу – и невольно заморгала, так изменилась ее внешность. Черная сфера иначе отражала свет, казалась окном в пустоту. Как будто ей недоставало важной части себя – не просто глаза, а частицы самой ее сущности.

Девчонки из Серого Лондона.

Той, что обчищала карманы, срезала кошельки и до полусмерти замерзала по ночам в своей каморке, согреваясь одной только гордостью.

Девчонки без семьи, без своего мира.

Этот новый глаз был ненормальным, неправильным – и в то же время именно таким, как надо.

– Ну вот, – сказала Маризо. – Так лучше, верно?

И Лайла улыбнулась, потому что старуха была права.

V

Кусочек пергамента, полученный от Маризо, жег Келлу руку, но он держал кулак плотно сжатым, пока они с Алукардом стояли у выхода в ожидании.

Он боялся, что если они перейдут на свой корабль, обратно их уже не пустят, а Келл, зная обыкновение Лайлы влипать в неприятности, хотел на всякий случай быть рядом.

Но когда дверь открылась и Лайла вышла, он увидел передатчик в ее руке. Однако внимание его привлекла не магическая подвеска в форме свитка, а сама Лайла – ее счастливая улыбка и совершенно черный глаз на месте прежнего – карего и разбитого. Келл со свистом втянул воздух.

– Твой глаз…

– А, – усмехнулась Лайла, – ты заметил.

– Боже мой, Бард, – сказал Алукард. – Даже не знаю, хочу ли я знать, сколько ты за это отдала.

– Немало, но оно того стоило, – ответила та.

Келл протянул руку и заправил волосы Лайле за ухо, чтобы лучше разглядеть. Черный глаз выглядел пугающе, неестественно – и так, как будто он всегда был тут. Взгляд не спотыкался на нем, как на разноцветных глазах Холланда, и теперь, когда глаза Лайлы тоже стали разными, Келл даже представить не мог, как можно не заметить ее исключительности.

– Тебе очень идет.

– Не хотел бы вам мешать, но… – намекнул Алукард у него за спиной.

Лайла бросила ему передатчик, как будто тот был обычной монеткой, простой подвеской, а не целью их путешествия, их главным – и, возможно, единственным – шансом на спасение Лондона. У Келла екнуло сердце, но Алукард легко поймал талисман в воздухе.

Он шагнул на доску, чтобы перейти с корабля-рынка на «Призрак». Перед ним шла Лайла, однако Келл секунду помедлил и взглянул на записку. Просто клочок пергамента, ничего больше, но Келлу он казался тяжелым, как камень.

«Твои настоящие родители».

Но что это значит? Его родители – те, кто дал ему жизнь, или те, кто его вырастил? Неужели первые годы его жизни могут перевесить все остальные?

«Эти заклятия забвения странно действуют…»

Рай – его брат.

«Большинство из них выдыхаются сами собой».

Лондон – его дом.

«Кроме тех случаев, когда мы сами не хотим вспоминать…»

– Келл? – окликнула Лайла, оглядываясь через плечо разноцветными глазами. – Ты идешь?

– Иду, – отозвался он. – Сейчас, минутку.

Его пальцы сомкнулись на записке и в следующую минуту она вспыхнула. Он дал пергаменту догореть, и когда осталась только зола, стряхнул ее. Ветерок подхватил пепел и развеял раньше, чем он коснулся поверхности моря.

* * *

Команда стояла на борту, столпившись вокруг деревянного сундука – корабельного стола, на который Келл положил покупку, оплаченную тремя годами жизни.

– Объясни-ка еще раз, – сказала Лайла, – почему из всех сокровищ корабля ты решил купить себе именно колечко.

– Это не просто колечко, – запротестовал Келл, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

– Тогда что это? – скрестив руки на груди, спросила Джаста, которая всё еще была обижена, что ее не пустили на рынок.

– Я сам толком не знаю, – защищался Келл. – Но Маризо сказала, что это связующее кольцо.

– Нет, – поправил его Алукард. – Она сказала, что это связующие кольца.

– Их больше одного? – спросил Холланд.

Келл взял серебряную полоску металла и провернул между пальцами. Кольцо распалось надвое, как двойной кинжал Лайлы, только здесь не было никакой тайной пружины. Никаких иллюзий – чистая магия.

Келл положил на сундук только что появившееся второе кольцо, не выпуская из рук оригинала. Может быть, у его магии есть предел? Но Келлу так не казалось.

Он снова провернул кольцо двумя руками, и оно снова разделилось.

– Причем первое не уменьшается, – заметила Лайла, и Келл попробовал сделать четвертую копию. Но движение не сработало. Не было никакого сопротивления материала – просто молчаливый и полный отказ, как будто кольцу больше нечего было дать.

«У всякой магии есть предел», говорил Тирен.

– Ты уверен, что это работа антари? – спросил Ленос.

– Это не я сказал, а Алукард, – огрызнулся Келл.

Алукард поднял перед собой руки.

– Маризо подтвердила мои слова. Она сказала, что это связующие кольца антари.

– Отлично, – кивнула Лайла. – Но что они делают?

– А вот этого она не сказала.

Гастра взял с сундука одно из колец-копий и посмотрел сквозь него, как будто ожидая увидеть по ту сторону что-то кроме лица Келла.

Ленос подтолкнул другое пальцем и смотрел, как оно катится – не призрак предмета, а настоящая серебряная вещь. Докатившись до края сундука, оно упало – и его на полпути к полу подхватил Холланд, звякнув цепью наручников.

– Может, снимете с меня эту… ерунду?

Келл глянул на Лайлу, которая нахмурилась в ответ, но вроде бы не собиралась ругаться. Он надел кольцо-оригинал на палец, чтобы не потерять, и расстегнул наручники Холланда. Оковы упали на пол с тяжелым стуком, от которого все вздрогнули: этот звук означал, что Холланд свободен.

Лайла отобрала у Гастры третье кольцо.

– Какие-то они скучные, не находите? – Она хотела надеть кольцо, но сперва дождалась, когда Холланд, разглядывавший вторую копию, положит ее обратно на сундук. В конце концов, это же были «связующие» кольца, и она ему не доверяла. Едва тот положил кольцо, она быстро надела свое на палец и подмигнула Келлу.

– Посмотрим, что они умеют делать?

– Лайла, подожди, – Келл хотел было снять свое кольцо, но опоздал. Едва серебро обвило палец Лайлы, его тело содрогнулось, как от удара.

Келл издал короткий беззвучный крик и согнулся пополам, ухватился за сундук, потому что палуба резко ушла из-под ног. То, что он испытывал, было не болью, но чем-то не менее глубоким. Как будто кто-то резко дернул за нить, прикрепленную к самой сердцевине его существа, и теперь весь он вибрировал от этого внезапного натяжения.

– Мас варес, – встревоженно спросил Гастра, – вам плохо?

Нет, плохо ему не было. Через него текла река силы, настолько яркой, что весь мир вокруг светился, все до единого чувства резонировали с этим потоком. Зрение Келла затуманилось от силы прилива, и когда он постарался сфокусировать взгляд и посмотрел на Лайлу, то почти увидел протянувшиеся между ними нити магии – металлическую реку энергии.

Ее глаза расширились – похоже, она тоже это видела.

– Фух, – выдохнул Алукард, пожирая взглядом линии силы. – Значит, вот что имела в виду Маризо.

– Что там такое? – спросила Джаста, лишенная магического зрения.

Келл выпрямился. Нити силы звенели у него под кожей, как струны. Он хотел испытать их – и потянул часть магии Лайлы на себя, не руками, а волей. Ощущение было такое, что он пьет чистый свет, теплый, пьянящий и удивительно яркий. Келл чувствовал себя едва ли не всемогущим. Может быть, так воспринимает их мир Осарон? Может, именно это значит – ощущать свою непобедимость?

Лайла чуть покачнулась, теряя равновесие.

– Это мое, – сказала она и потянула силу обратно на себя. Магия откатилась от Келла так же быстро, как только что нахлынула – причем не только та часть, что принадлежала Лайле, но и собственная магия Келла. На краткий пугающий миг мир потемнел перед глазами. Он качнулся и упал на палубу, ударившись коленями и ладонями. Неподалеку Лайла издала короткий крик – наполовину испуганный, наполовину восторженный – ей удалось овладеть силой Келла.

– Лайла, – попробовал выговорить он, но голос не хотел слушаться. Ветер срывал слова с губ, палуба раскачивалась, ужасное ощущение слабости напоминало беспомощность распятого на железной раме, во власти заколдованного ошейника. Тело дрожало, в глазах темнело, и сквозь пятна темноты он с трудом разглядел, как Лайла сводит ладони и без малейшего усилия, одной улыбкой, вызывает вокруг себя огненную арку.

– Лайла, хватит, – выдохнул он, но она, похоже, не слышала. Взгляд ее стал пустым, отсутствующим, а внимание сосредоточилось на ало-золотом огне, который поднимался все выше и пылал все ярче, угрожая поджечь деревянный корабль, поднимаясь до самых парусов. Кто-то закричал. Келл попробовал встать – и не смог. Ладони его горели, но ему не хватало сил сорвать кольцо с пальца. Оно словно приварилось к коже магией, связавшей его со своим двойником.

И тут внезапно – так же внезапно, как наплыв магии Лайлы и как утрата собственной силы – его накрыло новой волной. Магия забурлила у него в венах. Она исходила не от Лайлы, которая замерла в пылающем центре собственного мира и казалась поглощенной происходящим с ней самой. Сила пришла из третьего источника, жесткая и холодная, но такая же яркая. Зрение Келла обрело прежнюю четкость – и он увидел… Холланда. Холланда с третьим кольцом на пальце, заполняющего пространство между ними притоком свежей магии.

Сила Келла стремительно вернулась, как воздух, ворвавшийся в измученные легкие. Белый антари оттягивал на себя магию Лайлы нить за нитью, и пламя в ее руках по мере этого угасало. Сила снова равномерно распределялась между магами, воздух вокруг Холланда трепетал язычками украденного пламени.

Лайла заморгала, словно проснулась от глубокого сна. Она в изумлении сняла кольцо с пальца и едва не упала от внезапного отлива силы. Как только кольцо было снято, оно тут же истаяло, обратившись перед этим в полоску серебристого тумана.

Когда Лайла оборвала связь, линии магии дрогнули и соединились между Келлом и Холландом, света стало на сегмент меньше. Келл снова попробовал снять кольцо – и снова не смог. Только когда Холланд снял его двойника, чары перестали действовать, и кольцо легко соскользнуло с пальца Келла, упало и покатилось по палубе, пока Алукард не остановил его носком сапога.

Наступило молчание.

Лайла тяжело опиралась о борт, доски палубы под ней слегка обуглились. Холланд одной рукой держался за мачту, чтобы сохранить равновесие. Келл дрожал, борясь с тошнотой.

– Что за чертовщина? – выдохнула Лайла, – Что это было?

Гастра тихо присвистнул, Алукард наклонился и поднял кольцо.

– Я бы сказал, эта штука стоит трех лет, – сказал он.

– Каких трех лет? – спросила Лайла, с трудом выпрямляясь. Келл посмотрел на капитана, но тот отвечать не собирался.

– Без обид, Бард, – продолжал он, трогая носком сапога опаленный круг на палубе, где стояла Лайла. – Но твои бы способности да в мирных целях…

В голове Келла тяжело пульсировала кровь, и он не сразу понял, что Холланд тоже что-то говорит.

– Вот так мы это и сделаем, – тихо проговорил белый антари, и его зеленый глаз лихорадочно сверкнул.

– Сделаем что? – не поняла Лайла.

– Вот так мы и поймаем Осарона, – лицо Холланда исказилось в странной гримасе. Келл подумал, что это, должно быть, улыбка. – Так мы победим.

VI

Рай сидел в седле, обозревая улицы Лондона, ища на них признаки жизни.

Улицы были безмолвными, город казался пустым.

За последний час принцу не встретилось ни единого выжившего. Да и вообще почти никого не встретилось. Проклятые, похожие на собственные тени, попрятались по домам, оставив за собой только сгустки мерцающего тумана и черную гниль, которая расползалась по всему городу.

Рай посмотрел на теневой дворец – как нефтяное пятно на поверхности реки – и на краткий миг страстно захотел пришпорить коня, промчаться по ледяному мосту к воротам отвратительной обители тьмы. Силой проложить себе путь и взглянуть в лицо королю теней.

Но Келл велел ему ждать. «У меня есть план», сказал он. «Доверься мне», сказал он.

И Рай доверился.

И повернул коня прочь от темного замка.

– Ваше высочество, – окликнул его стражник, ожидавший на дороге.

– Нашел еще кого-нибудь? – спросил Рай – и сердце его сжалось, когда тот отрицательно покачал головой.

Обратно они ехали в молчании, единственным звуком был стук копыт их коней по пустынной мостовой.

«Все не так», – говорила интуиция принца.

Они доехали до дворцовой площади, и принц пустил коня медленным шагом. На ступенях дворца стояла девушка с букетом цветов в руках. Это были зимние розы с белыми, как иней, лепестками. Принц приблизился, и девушка преклонила перед ним колени, возлагая букет на ступени. В обычный зимний день это был бы совершенно нормальный приветственный жест, радостное приветствие простолюдинки своему принцу – подарок, знак почтения… Да только сегодняшний день не был обычным, и приветственное подношение на фоне опустевших улиц и колдовского тумана выглядело неуместно и дико.

– Мас варес? – спросил стражник, придержав стремя, пока Рай спешивался.

«Все не так», – предупреждало принца его сердце.

– Отведи лошадей на конюшню и сам ступай внутрь, – приказал он – и пошел к дворцовым вратам пешком. С каждым шагом он все яснее видел темноту, растекавшуюся от букета на ступенях и проникавшую вглубь белого мрамора.

Девушка не поднимала лица, пока он не подошел совсем близко. Тогда она вскинула подбородок, и он увидел в ее глазах клубы тумана, а на висках – вздувшиеся черные вены, полные проклятия короля теней.

Рай дрогнул, но не отступил.

– Все имеет свой расцвет и свой закат, – напевно сказала она высоким нежным голосом, будто цитируя строку из песни. – Даже дворцы. Даже короли.

Казалось, она не замечала Рая – по крайней мере, так он думал, пока ее рука не взметнулась к его локтю. Она схватила его так крепко, что тонкие пальцы слегка промяли сталь наручи.

– Он видит тебя, принц-пустышка.

Рай вырвал у нее свою руку, споткнулся на ступенях и упал.

– Сломанный игрушечный солдатик.

Принц медленно поднялся на ноги.

– Осарон перережет твои нити.

Рай начал медленно подниматься – спиной ко входу, чтобы не терять ее из виду. Одна ступенька, вторая…

Но на третьей ступеньке он споткнулся снова.

А на четвертой – пришли тени.

Девушка истерически рассмеялась, ветер подхватил ее юбки. Марионетки Осарона надвигались отовсюду – из домов, из лавочек, из переулков. Десять, двадцать, пятьдесят, сотня… Они окружили всю площадь, вооруженные ломами, топорами, кое-кто даже мечами, они несли огонь, лед и камни. Юноши и старики, высокие – и маленькие, не больше детей, и все как один – пораженные заклятием короля теней.

Рай попытался подняться, пополз по ступеням вверх.

– Должен остаться только один дворец, – закричала девушка, следуя за ним. – Только один…

Ее крик оборвала стрела, вонзившаяся ей в грудь. Стрела, пущенная стражником с верха лестницы. Девушка пошатнулась и отступила на шаг, а потом обхватила древко стрелы своими тонкими пальчиками и вырвала ее из груди. Из раны заструилась кровь – скорее черная, чем красная, – но она умудрилась подняться вслед за принцем еще на несколько ступеней, пока наконец ее сердце не остановилось. Руки упали вдоль тела, и ее тело умерло.

Рай добрался до дверей и повернулся, чтобы еще раз взглянуть на свой город.

Нападающие подобрались уже к основанию дворцовой лестницы. Рай узнал одного из них, стоявшего в первых рядах – на краткий ужасный миг он принял его за Алукарда, но потом понял, что это старший брат капитана. Лорд Беррас.

Когда Беррас увидел принца – а он действительно разглядел его и вперил в него свой черный взгляд, – затуманенные проклятьем глаза сузились, и по лицу расплылась безумная безрадостная улыбка. На его ладони танцевало пламя.

– Порвать его, – пророкотал он низким голосом – куда ниже, чем у брата. – Порвать их всех!

Это была не просто угроза, а приказ военачальника. Рай, не в силах двинуться от потрясения, смотрел, как толпа хлынула по ступеням вверх. Он вытащил меч из ножен – и тут в воздухе что-то вспыхнуло: ослепительный огненный шар, выпущенный каким-то невидимым врагом. Двое стражников подхватили Рая под руки и втащили во дворец. Они едва успели – огненное ядро ударилось о магическую защиту и взорвалось в воздухе.

Стражники затворили ворота, задвинули засовы. Из-за ворот приглушенно слышались звуки злой магии, наступающей толпы, а потом раздались удары тел о преграду, звуки ломающегося дерева, бьющегося стекла.

Рай отшатнулся от ворот и бросился к ближайшему окну.

До сих пор он не представлял, что происходит, когда кто-то пытается прорвать магическую защиту. Сперва она просто отталкивала атакующих, но те бросались на нее снова и снова, и зрелище напоминало попытку пробить стальным оружием толстый слой льда. Лед отталкивает сталь снова и снова, но постепенно ломается под ее напором, а сталь тупится и получает зазубрины. Магическая защита дворца содрогалась и трещала, но страдали и сами штурмующие. Из их носов и ушей струилась кровь, но они снова и снова наносили удары по волшебному щиту – стихиями и заклятьями, кулаками и оружием, вгрызались в его основание, бросались на ворота всей тяжестью.

– Что тут творится? – на бегу крикнула Айзра, врываясь в холл. Заметив принца, глава королевской стражи остановилась, чтобы быстро поклониться. – Ваше высочество!

– Найдите короля, – сказал Рай, и дворец содрогнулся под натиском очередной атаки. – Нас штурмуют.

* * *

Рано или поздно защита дворца не выдержит. Раю не требовалось магического дара, чтобы это понять. Галерея содрогалась от ударов тел о камень и дерево. Нападавшие были повсюду. Они атаковали со ступеней, с берегов, с реки.

И убивали себя этим штурмом.

Нет, это король теней убивал их.

Повсюду были жрецы – там и тут чертили круги на полу галереи. Писали заклятия, чтобы сконцентрировать магию, усилить защиту.

А где сейчас Келл?

С каждым новым ударом за стеклами окон вспыхивал огонь – это защитные заклинания реагировали на попытки прорваться.

Королевский дворец трещал под натиском, как яичная скорлупка.

Стены задрожали, послышались крики ужаса. Люди в коридорах жались друг к другу. Маги толпились у дверей, удерживая защиту и не давая дворцу пасть. Принц Коль заслонял собой сестру, лорд Сол-ин-Ар отдавал своим людям быстрые команды по-фароански.

Еще один удар – и защита дрогнула, по окнам пробежали трещины. Рай коснулся стекла рукой, ожидая, что оно вот-вот разобьется.

– Отойди, – приказала ему мать.

– Всем магам собраться в круг, – скомандовал король. Максим явился в первые же минуты атаки, изможденный, но решительный. Рукав его намок от крови, и Рай удивился: с кем и когда успел сразиться его отец? Рядом с королем появился Тирен.

– Вы, помнится, говорили, что ваша защита надежна! – резко бросил ему Максим.

– Она надежна против магии Осарона, – ответил жрец, чертя очередной круг на полу. – Но не против грубой силы трехсот человек.

– Нужно их остановить, – вмешался Рай. Не для того он столько трудился над спасением хотя бы немногих, чтобы безучастно смотреть, как остальной его народ разбивается насмерть о дворцовые стены.

– Эмира, собери всех в Бриллиантовом зале, – велел король.

Это был бальный зал, он находился в самом сердце дворца, дальше всего от внешних стен. Королева помедлила, растерянно глядя на Рая и потрескавшиеся окна.

– Эмира, выполняй немедленно!

В этот момент с матерью Рая произошла странная перемена. Она как будто очнулась и тут же стала собранной и деятельной.

– Брост, Лозен, со мной! – приказала она на арнезийском. – Можете удерживать круг? Хорошо. Истер, – королева обернулась к одной из жриц, – ступай и установи защиту.

Стены снова содрогнулись, по дворцу прошел низкий глубокий рокот.

– Они не выдержат, – сказал вескийский принц, обнажая клинок, будто их атаковал враг из плоти и крови, которого можно победить оружием.

– Нам нужен план, – вмешался Сол-ин-Ар. – Пока это убежище не превратилось в ловушку.

Максим повернулся к Тирену.

– Сонные чары. Они готовы?

Старый жрец замялся.

– Да, но…

– Тогда, ради всего святого, – оборвал его король, – примени их. Сейчас же.

Тирен подошел к нему ближе и понизил голос.

– Чары такого масштаба и силы требуют якоря.

– Что вы имеете в виду? – спросил Рай.

– Мага, который сможет удержать чары на месте.

– Тогда пусть кто-то из жрецов… – начал было Максим, но Тирен покачал головой.

– Требования к такому магу чрезвычайно высоки. Неподготовленный разум сломается под силой…

Рай внезапно понял – и пошатнулся.

– Нет, только не вы…

Но король уже отдал приказ:

– Приступай.

Авен эссен кивнул.

– Ваше величество, – предупредил он, – когда чары вступят в действие, я не смогу помочь вам с…

– Все в порядке, – перебил король. – Я сам смогу закончить работу. Приступай.

– Упрям, как всегда, – старик покачал головой – но не стал ни спорить, ни медлить. Развернувшись, так что белые одежды закружились вокруг него, Тирен подозвал троих жрецов, и поспешил вместе с ними прочь. Рай бросился за ними.

– Тирен! – крикнул он, и жрец чуть замедлил шаг, но не остановился. – О чем говорил мой отец?

– Дела короля касаются только короля.

Рай обогнал жреца и преградил ему путь.

– Как наследный принц я имею право знать, что он делает.

Авен эссен сощурился, потом щелкнул пальцами – и Рая просто отшвырнуло в сторону. Тирен и его помощники прошли мимо, только мелькнули белые одежды. Принц потер ладонью грудь.

– Не стойте как истукан, принц Рай, – крикнул ему Тирен, – если можете принять участие в общем спасении!

Рай стряхнул наваждение и поспешил за жрецами.

Тирен провел свою группу сначала в караульную, потом – в фехтовальный зал. Оружие, доспехи и тренировочные снаряды были отодвинуты к стенам, а посредине стоял простой деревянный стол, заваленный свитками, заставленный чернильницами и пустыми флаконами из-под зелий. В низком сосуде поблескивало что-то, похожее на мерцающую пыль.

Даже сейчас, когда стены дворца трещали под натиском штурмующих, в фехтовальном зале не прекращалась работа – два жреца трудились над чем-то, чертя на каменном полу символы, которых принц не мог прочитать.

– Время пришло, – сказал Тирен и сбросил верхнюю мантию.

– Авен эссен, – один из трудившихся над символами жрецов взглянул снизу вверх. – Последние печати еще не…

– Ждать больше нельзя, – прервал его Тирен, расстегивая воротник и манжеты нижней белой туники. – Если я шевельнусь – или умру – чары разрушатся. Не позвольте этому произойти, пока держится заклятие Осарона.

Все происходило слишком быстро. У Рая голова шла кругом.

– Тирен, пожалуйста…

Старый жрец обернулся и поднес к лицу принца свои иссохшие ладони. Рай замер. Несмотря на все это безумие, от Тирена по-прежнему исходила волна спокойствия.

– Если дворец падет, быстро уезжай из города.

Рай нахмурился, борясь с волной магического покоя.

– Я не собираюсь бежать.

Усталая улыбка коснулась губ старика.

– Вот правильный ответ, мас варес.

С этими словами Тирен убрал ладони, и волна покоя схлынула. Страх и паника снова забурлили в крови Рая, и когда Тирен переступил черту, очерчивающую круг заклятия, принц с трудом поборол желание вцепиться в одежду жреца и оттащить его назад.

– Напомни своему отцу, – сказал авен эссен, – что даже короли созданы из плоти и крови.

После чего он опустился на колени в центре круга, и Рай был вынужден отступить, чтобы дать пятерым жрецам начать работу. Движения их были уверенными и спокойными, будто дворец не угрожал вот-вот обрушиться им на головы.

Один взял сосуд с зачарованным песком и стал посыпать им линию круга. Трое других заняли свои места, последний протянул Раю горящую свечу и объяснил, что нужно делать.

Рай охранял хрупкий язычок пламени, как будто это была сама жизнь, пока пятеро жрецов соединили ладони и с опущенными головами начали чтение заклинания на языке, на котором Рай не умел говорить. Тирен закрыл глаза, губы его двигались в такт заклинанию, которое вскоре начало резонировать от каменных стен, наполняя зал, подобно дыму.

Где-то за стенами дворца шептал другой голос, его слова просачивались сквозь трещины в магической защите: «Впустите меня».

Рай преклонил колени, как ему велели жрецы, и коснулся свечой песчаной полосы по границе круга.

«Впустите меня».

Чтение заклинания продолжалось, но песчаный контур вдруг вспыхнул, как фитиль. Губы Тирена перестали шевелиться. Он глубоко вдохнул – и начал медленно выдыхать, опустошая легкие, пока огонь без пламени бежал по кругу, оставляя за собой полоску выжженной золы.

«Впустите меня», рокотал голос извне, отражаясь от стен, пока выгорали остатки песка – и остатки воздуха покидали легкие авен эссена.

Рай ждал, что Тирен снова вдохнет.

Но он не вдохнул.

Коленопреклоненная фигура авен эссена качнулась вбок, и другие жрецы подхватили его, не давая упасть. Они осторожно положили своего главу на каменный пол внутри круга, как тело, готовое к погребению – подсунув под голову подушечку, скрестив ему руки на груди. Один жрец взял свечу у Рая и поместил ее между пальцев Тирена.

Дрожащее пламя внезапно стало ровным и больше не колебалось.

Все в зале затаили дыхание. Стены дворца содрогнулись в последний раз – и замерли.

Крики за стенами, удары людских тел и оружия – все затихло, и тяжкое безмолвие накрыло город, словно одеяло.

Чары подействовали.

VII

– Дайте мне кольцо, – сказал Холланд.

Лайла вскинула бровь. Это была не просьба и не предложение, а требование. И учитывая тот факт, что человек, предъявлявший это требование, большую часть путешествия провел в цепях и в трюме, оно показалось ей довольно наглым.

Алукард, который всё еще держал кольцо, хотел отказать – но Холланд сощурился и щелкнул пальцами, и кольцо само вылетело из руки капитана. Лайла попробовала перехватить его, но Келл удержал ее за руку, и магическая штучка спокойно приземлилась на раскрытую ладонь Холланда.

Он взял ее двумя пальцами и провернул.

– Почему мы ему это позволяем? – сердито спросила Лайла, выдергивая свою руку из руки Келла.

– Как почему? – отозвался Холланд, бросая в ее сторону отделившуюся копию кольца. Та ловко подхватила его. Вторая копия полетела в сторону Келла. – Потому что я – сильнейший.

Келл закатил глаза.

– Хочешь помериться силами? – прорычала Лайла.

Холланд задумчиво рассматривал свое кольцо.

– Мисс Бард, существует некоторая разница между магическим потенциалом и силой. Знаете, какая? Умение контролировать.

Гнев Лайлы вспыхнул, как серная спичка: не только потому, что она ненавидела Холланда и его ехидные намеки, но и потому, что понимала его правоту. Ее грубая сила была велика, но… оставалась грубой. Необузданной. Дикой.

Она знала, что Холланд прав, но пальцы так и чесались от желания выхватить нож.

Холланд вздохнул.

– Ваше недоверие – дополнительная причина позволить мне это сделать.

– Это как? – нахмурилась Лайла.

– Кольцо-оригинал – это якорь, – объяснил тот, надевая его на большой палец. – И в этом качестве оно соединяется со своими копиями, а не наоборот.

Лайла все равно не понимала. И это чувство ее раздражало. Сильнее, пожалуй, ее раздражало только выражение глаз Холланда – насмешливый взгляд того, кто отлично понимает, что она запуталась.

– Эти кольца связывают воедино потоки нашей силы, – медленно продолжал тот. – Но вы, те, у кого на пальцах копии, могут оборвать связь, когда захотят, в то время как я не могу остановить заклинание и остаюсь к нему прикованным.

На губах Лайлы вспыхнула жестокая улыбка. Она щелкнула языком.

– Звучит отлично. Держать тебя прикованным – хорошая идея…

Она не договорила – Холланд одним прыжком оказался рядом с ней, и его пальцы сомкнулись у нее на горле. Рука Лайлы нашарила и выхватила нож. Келл в отчаянии воздел руки, Джаста крикнула, чтобы никто не смел проливать кровь у нее на корабле, и ее клинок тоже сверкнул в воздухе, остановившись у горла Холланда.

– Уважаемые, – небрежно сказал Алукард, – знаете, я сам порой думаю, не убить ли вас обоих, но ради общего блага давайте всё же постараемся вести себя мирно.

Лайла опустила нож. Холланд отпустил ее шею. Они разошлись – каждый отступил на шаг. Лайла вся горела от возмущения и еще от чего-то, чего она не сразу распознала. Это был стыд. Осознание этого остудило ее гнев, оставив неприятную тяжесть в желудке. Холланд стоял напротив нее с безучастным выражением лица, будто ее слова никак его не задели… Да только поздно было притворяться.

Лайла сглотнула, прочистила горло.

– Значит… что ты там говорил?

Холланд встретился с ней взглядом.

– Я готов быть якорем нашего заклинания, – осторожно выговорил он. – Пока мы трое будем связаны, моя сила будет в вашем распоряжении.

– И пока мы не решим разорвать связь, – возразила она, – наша сила будет в твоем распоряжении.

– Другого пути нет, – настаивал Холланд. – Магии одного антари недостаточно, чтобы противостоять Осарону. Но вместе…

– Мы заманим его в ловушку, – закончил за него Келл. Он взглянул на кольцо у себя в руке и надел его. Лайла отметила момент, когда магия двух мужчин соединилась – воздух между ними дрогнул, пробежал холодок, пространство зазвенело от слияния силы.

Лайла посмотрела на свое серебряное кольцо. Она помнила ощущение могущества – но также и ужасное чувство, что она открыта со всех сторон и при этом поймана в ловушку, обнажена и подчинена чужой воле.

Она хотела помочь, конечно же, хотела, но сама идея о магической связи с кем-то…

По ее лицу пробежала тень, когда Холланд сделал шаг в ее сторону. Лайла не подняла головы, не хотела видеть выражения его глаз, полных презрения – или чего похуже – при виде всего, что открылось его взгляду сквозь пробитую брешь в ее броне…

– Это трудно, верно? Быть прикованным? – По спине Лайлы пробежал холодок, когда он бросил ей в лицо ее же злые слова. Она крепко сжала кольцо в кулаке. – Даже ради высшей цели, – продолжал Холланд, не повышая голоса. – Даже ради спасения целого города, исцеления целого мира, ради изменения жизни всех, кто тебе дорог… – Взгляд Лайлы невольно метнулся к Келлу. – Да, такой выбор сделать очень тяжело.

Лайла наконец встретилась глазами с Холландом, ожидая – может быть, даже надеясь – увидеть в его взгляде холодное нерушимое спокойствие, вероятно, смешанное с отвращением. Но увидела только тени одиночества, утраты. И, как ни странно, силу. Силу двигаться вперед. Пытаться снова и снова. Доверять.

Лайла надела кольцо.

Глава 11

Смерть на море

I

«Безымянные святые, смиряющие ветер, утишающие беспокойное море…»

Ленос молился, сжимая в ладонях бабушкин талисман.

«Прошу вас, защитите это судно…»

На корабле что-то громко треснуло, за треском послышалась ругань. Ленос оглянулся – Лайла с трудом поднималась на ноги, от ее ладоней клубился пар.

«…И тех, кто на его борту. Молю вас о благоприятном ветре, добрых водах и чистых небесах…»

– Если разобьете мой корабль, я вас всех лично зарежу! – крикнула Джаста.

Пальцы Леноса лихорадочно сжимали подвеску.

«…проведите нас невредимыми сквозь тьму и опасности».

– Чертовы антари, – выругался Алукард, взбегая по лесенке туда, где стоял Ленос, облокотившись о борт.

Капитан рухнул на палубу возле какого-то ящика и вытащил фляжку.

– Вот как тут не пить?

Ленос отвернулся и закончил молитву.

«Услышьте моление своего смиренного слуги, верующего в величие мира и во все силы его…»

Он распрямился и спрятал талисман под одежду.

– Я не помешал? – спросил Алукард.

Ленос посмотрел на горелые пятна на палубе, потом – на Джасту у руля, которая яростно кричала на антари, своей магией внезапно накренивших корабль на одну сторону. Наконец перевел взгляд на человека, который сидел рядом с ним на полу и пил из фляги.

– Не особенно, – запоздало ответил он, опуская длинные руки.

Алукард предложил Леносу флягу, но тот отказался. Он никогда особенно не любил пить – не считал, что кратковременная эйфория стоит последствий.

– А как ты узнаешь, что они тебя слышат? – спросил капитан, делая долгий глоток. – Ну, эти твои святые?

Капитан не был религиозным, по крайней мере насколько Ленос знал его с этой стороны, и это ему не мешало. Магия – это полноводная река, которая прокладывает свой путь по руслу и кого-то подхватывает и уносит потоком, а кого-то предпочитает обогнуть. И у последних тоже есть свои выгоды: например, с берега на воду открывается лучший вид. Ленос пожал плечами, подыскивая слова.

– Это не совсем… разговор.

– А что тогда? – Алукард недоуменно моргнул сапфиром.

Ленос неловко поежился.

– Это скорее… приношение жертвы.

Капитан издал невнятный звук, признанный, должно быть, изображать понимание. А может, он просто горло прочищал.

– Ты всегда был странным, – заметил он. – Как ты вообще попал ко мне на корабль?

Ленос смотрел себе под ноги.

– Жизнь привела, – ответил он наконец, потому что не верил в удачу – вероятность удачи отрицала бы божественный замысел. Если уж Ленос во что-то верил, так в порядок, назначенный свыше, в то, что ничто на свете не происходит без причины. Иногда удается приблизиться к пониманию этого замысла, иногда он от вас сокрыт, но в любом случае он существует.

Подумав еще немного, он добавил:

– И Стросс.

В конце концов, именно угрюмый старший помощник со «Шпиля» наткнулся в Тейнеке на Леноса, только что сошедшего с хейнасского корабля. По какой-то причине он понравился Строссу, и тот привел его на борт нового судна – с сияющим корпусом и парусами цвета полуночного неба. Там собралось немало странного народа, но самым странным оказался тот, кто вышел их поприветствовать. Капитан.

– Мы что, решили набирать бродяжек? – вот первое, что он спросил при виде Леноса. Держался он непринужденно и умел улыбаться так, что немедленно хотелось улыбнуться в ответ. Ленос не мог не пялиться на него с открытым ртом: в его родном селе моряков всегда можно было отличить по обожженной солнцем коже и неряшливой выцветшей одежде. Даже капитаны выглядели так, будто их специально выдерживали на солнце и ветру для особой выносливости. А этот человек был юным, сильным и восхитительным – в элегантной черной одежде с серебряным кантом.

– Меня зовут Алукард Эмери, – сказал он, и по собравшимся пробежал шепоток, будто это значило что-то особенное. Но Ленос знать не знал фамилии Эмери, да с чего бы ему могло быть дело до этого? – Корабль зовется «Ночной шпиль», и вы все здесь, потому что я набираю для него команду. Но пока вы еще не команда. Не обольщайтесь раньше времени.

Он кивнул ближайшему кандидату – здоровенному детине с мышцами как корабельные канаты.

– Что ты умеешь делать?

Между моряками пробежал смешок.

– Ну, – ответил здоровяк, – я отлично поднимаю тяжести.

– Я превосходно читаю карты, – вызвался другой претендент.

– Я вор, – сообщил третий. – Лучший, какого вы можете найти.

Каждый из собравшихся знал что-то, кроме морского дела, был кем-то еще, кроме моряка. У каждого был свой талант, а кое у кого даже по несколько. Наконец Алукард Эмери перевел темно-синий, как море в шторм, взгляд на Леноса.

– А что до тебя? Ты что умеешь?

Ленос невольно глянул вниз, на свое тощее тело с торчащими ребрами, которые ясно обозначались при каждом вдохе. На руки, загрубевшие разве что от детских игр, когда он карабкался по прибрежным утесам… Правда заключалась в том, что у Леноса толком не было никаких умений. И особенных природных даров тоже – ни силы, ни острого языка, ни магии, ни умения нравиться девушкам. И даже моряком он был так себе (хотя неплохо вязал узлы и воды не боялся).

Единственное, что Леносу удавалось – это чувствовать опасность. Не читать ее признаки в гадательном шаре или в светящихся линиях, а просто чуять, как некоторые чуют начинающееся землетрясение или грядущий шторм. Он умел чувствовать – и старался избегать.

– Итак? – поторопил Алукард.

Ленос сглотнул.

– Я могу предсказать, когда грядет несчастье.

Алукард поднял бровь (тогда над ней еще не красовалось сапфира – камень появился после их первого плавания в Фаро).

– Капитан, – поспешно добавил Ленос, приняв изумленную гримасу за оскорбленную.

Лицо Алукарда осветила улыбка совсем другого рода.

– Ну что же, – сказал он, – думаю, ты мне подходишь.

Это было другое время, другие обстоятельства, другой корабль…

Но Ленос, единожды дав свое слово, держал его всю жизнь.

– У меня дурное предчувствие, – прошептал он, глядя в открытое море. Был штиль, на вечернем небе ни облачка, но в груди моряка собралась тяжесть, будто он надолго задержал дыхание и не умел выдохнуть.

Алукард хмыкнул, поднимаясь на ноги.

– Ленос, старина! Спятивший осколок магии возомнил себя богом, отравленный туман уничтожает Лондон, а у нас на борту антари дерутся друг с другом. Вот если бы при всем этом у тебя не было дурного предчувствия – я бы заволновался.

II

Вот черт, подумала Лайла и снова перегнулась через борт.

После долгой тренировки ее тошнило, а кожа Келла блестела от пота. Один Холланд выглядел разве что слегка утомленным. Она как раз боролась с желанием врезать ему под дых, когда из «вороньего гнезда» на мачте их позвала Хейна – парусам был нужен ветер.

Лайла сползла на палубу и привалилась к ящику, пока остальные занимались парусами. Ощущения были как после трех туров Эссен Таш, причем сплошь проигранных. Каждая клеточка тела до самых костей болела после использования колец. Она даже не представляла, где двое других антари сейчас берут силы, чтобы еще и заниматься ветром.

Но зато тренировки действительно помогали.

К моменту, когда над морем начали сгущаться сумерки, им троим удалось достичь подобия равновесия. Теперь они могли усиливать магию друг друга и делиться ей, не выпивая до предела силы партнеров. Странное это было ощущение – одновременно становиться и слабее, и сильнее: так много энергии и так трудно ей управлять! Похоже на упражнения с мощным, но очень тяжелым ружьем.

Даже сейчас, когда связь уже разорвали, мир продолжал пульсировать и сиять магией. Ее нити пронизывали воздух и не сразу угасали перед глазами, когда Лайла моргала. Казалось, можно протянуть руку и сыграть на них, как на струнах, заставляя мир звучать.

Она поднесла руку к глазам, глядя на серебряное кольцо, все еще надетое на средний палец.

Это был контроль. И равновесие. Это было все, чего ей не хватало – и все равно Лайла даже сейчас боролась с искушением выбросить эту штуку в море.

Умеренность никогда не была чертой ее натуры. Ни в ее прошлой жизни уличной крысы с дурным характером и скверной привычкой чуть что вытаскивать нож, ни в жизни нынешней, когда она высекла искру из воздуха и подожгла магию в своей крови. Она знала свой темперамент и ценила его, уверенная, что благодаря ему до сих пор жива. Жива, но совершенно одинока – трудно заботиться о ком-то еще, когда едва хватает времени и сил позаботиться о себе.

Лайла вздрогнула, пот медленно остывал у нее на лбу, становясь ледяным.

Когда успели показаться звезды?

Она поднялась на ноги, опираясь на ящик, и двинулась было в каюту – но по пути услышала пение. Все ее тело болело, хотелось выпить, но ноги сами собой пошли на звук, и скоро она нашла его источник. На палубе, скрестив ноги, сидел Гастра, привалившись спиной к борту, и пел, что-то скрывая в сложенных ладонях.

Даже в слабом свете позднего вечера каштановые кудри Гастры отливали золотом. Он выглядел таким молодым, даже моложе ее… Заметив, что она смотрит, Гастра не застеснялся, как сделал бы Ленос, а улыбнулся ей.

– Мисс Бард, – приветливо сказал он. – Вам очень идет новый глаз.

– Мне самой нравится, – ответила она и присела на палубу рядом с ним. – Что это у тебя в руках?

Гастра слегка приоткрыл ладони – и она увидела маленькое голубое яичко.

– Нашел в розенальском доке, – объяснил он. – Птичьим яйцам всегда нужны песни, вы это знаете?

– Зачем – чтобы вылупился птенец?

Гастра покачал головой.

– Нет, птенец-то вылупится в любом случае. Петь нужно, чтобы он вылупился счастливым.

Лайла подняла брови. Они с Гастрой были примерно одних лет, но в нем всегда проглядывало что-то мальчишеское: он был юным в том смысле, в котором она никогда не была. И при этом воздух вокруг него постоянно казался теплым – похожее тепло она чувствовала в присутствии Тирена. От него исходил покой, скользивший по коже, как шелк или снежинки.

– Келл мне говорил, что из тебя получился бы отличный жрец.

Гастра улыбнулся еще шире.

– Знаю, что стражник из меня получился не очень.

– Не думаю, что он имел в виду тебя обидеть такими словами.

Парень задумчиво гладил пальцем голубую скорлупку.

– А в своем мире вы так же знамениты, как Келл – в нашем?

Лайле невольно представились развешанные по ее Лондону плакаты с ее портретом – «Разыскивается»…

– Да, но по другим причинам.

– И при этом вы решили остаться здесь.

– Вроде того.

Улыбка юноши была очень теплой.

– И я очень этому рад.

Лайла шумно выдохнула, взъерошила себе волосы.

– Я бы так не радовалась, – сообщила она. – От меня обычно сплошные беспорядки.

Гастра рассматривал яичко на ладони.

– Жизнь и есть хаос. А время – это порядок.

Лайла подтянула колени к подбородку.

– И что значит эта премудрость?

– Сам толком не знаю, – Гастра чуть покраснел. – Но так обычно говорит магистр Тирен, и оно звучит умно.

Лайла хотела засмеяться – но тело отозвалось на смех болью. Ей правда жизненно необходимо было выпить, так что она оставила Гастру укачивать птенца песнями и ушла наконец к себе.

* * *

Камбуз был отнюдь не пуст.

За узким столом сидела Джаста со стаканом в одной руке и колодой карт – в другой. Живот у Лайлы бурчал о голода, но на камбузе воняло так, как будто Айло пытался приготовить рагу и потерпел неудачу, так что вместо еды она взяла с полки бутылку того, что пила Джаста, что бы это ни было. Напиток оказался темный и очень крепкий.

Она почувствовала взгляд капитанши и обернулась.

– Новый глаз, – сообщила та, – тебе весьма идет.

Лайла отсалютовала ей стаканом.

– Ваше здоровье.

Джаста поставила свой напиток и хлопнула ладонями по столу.

– Садись ко мне. Сыграем.

Лайла пробежала взглядом по столешнице – на нем валялись отдельные карты, оставшиеся с прошлой игры. На другой половине стола сгрудились пустые стаканы.

– И что случилось с вашим прошлым противником?

– Он проиграл, – пожала плечами Джаста.

Лайла усмехнулась.

– Думаю, я воздержусь.

Джаста хмыкнула.

– Отказываешься играть, потому что знаешь, что продуешь.

– Нет, на слабо меня не возьмешь.

– Токк, Бард, может, ты вовсе не пират? Просто притворяешься, как Алукард, носишь маскарадный костюм, который тебе не подходит. Может, на самом деле ты не из морских вовсе, а из лондонских?

Улыбка Лайлы стала жесткой.

– Я из тех, кого сама выберу.

– Думаю, ты не пират, а воровка.

– Вор крадет на суше, а пират – на море. Вот и вся разница. В последнее время я краду и там, и там.

– Это не настоящее различие, – объяснила Джаста. – Настоящая разница – это тарнал. – Лайла не знала этого слова, и капитанша это, похоже, поняла и, задумавшись на несколько секунд, перевела на английский: – Бесстрашие.

Глаза Лайлы сузились. Она не знала, что Джаста говорит на чем-нибудь, кроме арнезийского. Хотя, конечно, моряки нахватываются слов из разных языков – словечко здесь, словечко там – как монетки разных стран, которые лежат в кармане и ждут, когда они пригодятся.

– Понимаешь, – продолжала Джаста, вырезая ножом что-то на столе, – вор играет, только если уверен в выигрыше. А пират будет играть, даже если знает, что проиграет.

Лайла допила свою порцию и перекинула ногу через скамью. Тело ей плохо повиновалось, словно налитое свинцом. Она уронила руки на стол, в свете светильника блеснуло серебряное кольцо.

– Ладно, Джаста. Давай сыграем.

Играть предлагалось в санкт.

– Кто проиграл – тот выпивает, – объяснила Джаста, раздавая карты. Они тихо шлепались о стол черно-золотыми рубашками вверх. Лайла взяла свои карты и просмотрела их без особого внимания. Она достаточно хорошо знала правила, чтобы понимать – они нужны скорее чтобы ловко жульничать, чем чтобы ловко играть.

– Скажи-ка, – спросила капитанша, разглядывая свои карты, – чего ты хочешь?

– Слишком общий вопрос.

– Зато простой. Если не знаешь ответа, значит, не знаешь себя.

Лайла подумала пару секунд и пошла с двух карт. Призрак и королева.

– Свободы, – ответила она. – А ты?

– Я? – усмехнулась Джаста. – Я хочу выиграть.

И покрыла ее карты парой святых.

Лайла выругалась. Джаста хищно улыбнулась.

– Пей.

* * *

«Как нам узнать, когда явится Сарус?..» – мурлыкала Лайла себе под нос, пробираясь по узкому кораблику и то и дело хватаясь руками за борта и перегородки.

Слишком поздно она вспомнила совет Алукарда: «Никогда не тягайся с ней, кто кого перепьет… И не дерись на шпагах… И вообще не спорь… Всё равно проиграешь».

Палуба уходила из-под ног. Или, может, это саму Лайлу так шатало. Черт. Она, конечно, была хрупкого сложения, но пить умела, и никогда в жизни она еще не бывала так пьяна – просто в хлам.

Кое-как она добралась до своей каюты. Там сидел Келл, согнувшись над передатчиком, и изучал надписи на его гранях.

– П-привет, красавчик, – выговорила она, двумя руками хватаясь за косяк.

Келл поднял взгляд, улыбаясь – но улыбка его почти сразу увяла.

– Ты пьяна, – он окинул ее оценивающим взглядом. – И к тому же босиком.

– Твоя наблюдательность выше всяких похвал, – сообщила Лайла, глядя на собственные босые ноги. – А сапоги я потеряла.

– Как это возможно – потерять сапоги?

– Я их проиграла. И поэтому потеряла навеки.

– Кому проиграла? – вставая, спросил Келл.

– Джасте, – Лайла тихонько икнула.

Келл вздохнул.

– Сиди здесь и жди меня. – Он протиснулся мимо нее в дверь, слегка придержав ее рукой за талию, но прикосновение было, к сожалению, слишком недолгим. Лайла кое-как доковыляла до койки и рухнула в нее. По дороге прихватила со столика передатчик и подняла к свету, чтобы получше разглядеть. Острие, которым заканчивался цилиндр, было таким острым, что впору порезаться, и она осторожно вращала передатчик между пальцами, стараясь разглядеть начертанные на нем письмена.

«Росин», – было написано на одной грани.

«Кейсон» – на другой.

Лайла, нахмурившись, повторяла непонятные слова, когда на пороге опять появился Келл.

– Отдавай – и бери, – перевел он, бросая на пол ее сапоги.

Лайла рывком села в кровати, поморщившись от дурноты.

– Как ты умудрился их забрать?

– Просто объяснил ей, что твои сапоги ей не пригодятся, не по размеру. И отдал ей взамен свои.

Лайла глянула вниз, на босые ноги Келла, и неудержимо расхохоталась. Келл склонился над ней и попробовал зажать ей рот ладонью, приговаривая: «Ты перебудишь весь корабль» – призрачный шепот, едва заметное колебание воздуха, и Лайла снова откинулась на койку, увлекая его за собой.

– Черт возьми, Лайла! – Он едва увернулся, чтобы не приложиться головой об стену. Эта кровать не предназначалась для двоих. – Сколько же ты выпила?

Смех оставил Лайлу так же быстро, как и начался.

– Я не привыкла пить в компании, – пожаловалась она. Так странно слышать собственный голос как бы со стороны, когда вроде бы и не собиралась говорить вслух. Слова выскакивали изо рта сами собой. – Всегда заботилась, чтобы меня не застали врасплох.

– А сейчас расслабилась?

Кривая усмешка.

– Я в порядке. Хочешь, померяемся силами?

Он навис над ней и опустился ниже, так что его волосы коснулись ее лба.

– Ты уверена, что хочешь этого?

Вдруг что-то за окном отвлекло его внимание.

– Там корабль.

Лайла повернула голову.

– Как ты его разглядел? Темно ведь.

– Он горит, – нахмурился Келл.

Лайла взвилась с постели, пол закачался под ее босыми ногами. Она сжала кулаки, чтобы ногти вонзились в ладони, надеясь, что боль прояснит голову. С остальным справится опасность.

– Что это значит? – в спину ей спросил Келл, но она уже бежала прочь, перепрыгивая через ступени, и через секунду была на палубе.

– Алукард! – услышал он ее яростный зов снаружи.

Ответом ей была тишина, длившаяся краткое ужасное мгновение, за которое она успела подумать, что опоздала. Но на палубе не было мертвых тел, а потом из кают высыпали ее товарищи. Капитан в полной готовности, Гастра, все еще нянчивший в ладонях птичье яичко, сонный Ленос, потирающий глаза и такой напряженный, как будто его разбудили после кошмара. Наконец с нижней палубы появился и Келл, все еще босой, на ходу запахивающий плащ.

Вдалеке догорал корабль, красные и золотые всполохи отражались в ночной воде.

Алукард резко остановился, глядя на пламя.

– Санкт, – пробормотал он.

– Мас авен… – начал было Ленос.

И вдруг замолчал, издав странный звук, что-то вроде икоты, и Лайла обернулась как раз вовремя, чтобы разглядеть шипастое лезвие, торчащее у него из груди. А потом он покачнулся и упал на бок, а на борт «Призрака» хлынули «Морские змеи».

III

Многие месяцы Келл в одиночку тренировался в Цистерне под королевским дворцом, так что кровь и пот пятнали пол и стены. Он побеждал сотни врагов, овладевал сотнями приемов, оттачивал разум и магию, учился использовать все, что было под рукой, готовя себя – не к турниру, участвовать в котором он и не помышлял, – а к такому вот моменту. Когда смерть придет за ним снова, он хотел быть готов ее встретить.

Он готовился к бою во дворце.

Готовился к бою на улицах города.

Готовился к бою при дневном свете и в полной темноте.

Но вот к чему Келл не готовился – так это к бою на море.

Алукарду сейчас было не до того, чтобы наполнять парса ветром, так что они резко обвисли, «Призрак» повернулся бортом к волне и сильно закачался, когда на корабль повалили наемники. Тело Леноса скатилось по кренящейся палубе и перевалилось через борт, и все, что осталось от него – пятна крови на досках. Ночная тишина взорвалась шумом – в ушах Келла грохотали волны и ветер, под ногами ходуном ходила палуба, вокруг звенела сталь, и он оказался в середине шторма. Все это было настолько громче, чем воображаемые битвы в Цистерне, настолько страшнее, чем поединки на Эссен Таш, что на мгновение – только на одно мгновение – Келл в ужасе застыл.

Но когда воздух прорезал первый крик, и Алукард выхватил из воздуха ледяное копье, созданное из верхушки морской волны, больше не осталось времени на составление планов, на раздумья, вообще ни на что. Кроме боя.

Келл почти сразу потерял из виду Лайлу, и только нити ее магии, чьи отзвуки гудели у него в венах, говорили ему, что она жива и сражается, когда «Призрак» оказался в эпицентре хаоса.

Гастра боролся с какой-то тенью, прижавшись спиной к мачте. Келл встряхнул запястьем, высвобождая спрятанные в рукаве стальные иглы, когда на него бросились первые двое убийц. Он столько раз заставлял эти иглы летать по Цистерне, а теперь они вонзались не в манекены, а в людские сердца. Но на смену каждой тени, которую он поражал, появлялась новая.

Сзади он услышал голос стали – и успел уклониться от брошенного убийцей ножа. Клинок все же задел его, но прошелся по щеке вместо того, чтобы вонзиться в горло. Боль пока казалась отстраненной, хотя морской воздух и обострял ее. Келл коснулся раны рукой и тут же отбил еще один удар, перехватив руку нападавшего и пустив по ней до самого плеча корку льда. Но едва Келл разделался с этим противником, еще один сзади обхватил его за пояс и с силой ударил о борт.

Ограждение треснуло от удара, и двое мужчин рухнули в зимнее море. Удар о поверхность выбил из легких Келла воздух, ледяная вода хлынула ему в рот. Сцепившись с врагом намертво, он, задыхаясь, боролся с ним в темноте, нарушаемой только далекими сполохами горящего пиратского корабля где-то наверху. Келл попытался усмирить воду усилием воли – или хотя бы не дать ей заливаться в глаза – но океан был слишком велик, и даже призови антари силу Келла и Лайлы, этого было бы недостаточно, чтобы совладать с могучей стихией. Он задыхался и ясно чувствовал, как где-то далеко-далеко, в Лондоне, бьется в агонии Рай, хватая ртом воздух. У Келла не оставалось выбора, и он позволил убийце нанести ему следующий удар кривым ножом.

Лезвие прорезало рукав его плаща и глубоко вошло в плечо. Келл испустил беззвучный крик, вышедший из его рта вереницей пузырьков. Облако крови затуманило воду.

– Ас стено, – выговорил Келл – вода заглушила его слова, на которые он потратил остаток воздуха из легких, но они пульсировали жгучим желанием. Тело наемника тут же налилось тяжестью, обращаясь из плоти в камень, и стремительно ушло на дно. Келл вырвался на поверхность, отплевываясь и тяжело дыша. От того места, где он вынырнул, ясно были видны плоские плоты «Морских змей». Их леера, заговоренные от дерева и стали, все еще свисали с бортов «Призрака» в воду.

Келл вскарабкался по одному из них, хотя в плече пульсировала боль, а мокрая одежда своей тяжестью тянула вниз. Однако он справился и наконец тяжело перевалился через борт.

– Сэр, осторожнее!

Келл успел повернуться. На него бросился очередной убийца, но наемника остановил меч Гастры, вонзившийся ему в спину. «Морской змей» согнулся и упал, и Келл оказался лицом к лицу с юным стражником. Глаза у него были огромными и перепуганными, лицо, руки и кудрявые волосы испачканы кровью. Казалось, Гастра едва держится на ногах.

– Ты ранен? – крикнул Келл.

Гастра помотал головой.

– Нет, сэр! – голос его дрожал.

– Отлично, – сказал Келл, вытаскивая кинжал убитого наемника. – Тогда давай вернем себе корабль.

IV

Холланд сидел на койке, изучая кольцо на большом пальце, когда раздался крик Лайлы и послышались ее торопливые шаги по ступенькам. А потом тяжелый звук чего-то большого, разрезающего воду, топот множества ног.

Холланд встал и собирался выйти, когда пол накренился под его ногами, а в глазах резко потемнело. На краткий головокружительный момент сила оставила его.

Отчаянно цепляясь за силу, он сам не заметил, что упал на колени. Тело словно не принадлежало ему, отрезанное от энергии, которую резко, как веревку, рванул на себя кто-то другой.

Миг щемящей пустоты и тьмы – а потом так же внезапно комната вернулась, мир встал в привычную колею, за тем только исключением, что теперь снаружи слышались вопли и топот, за окном полыхал какой-то чужой корабль, а еще кто-то бежал по ступенькам, спускаясь к нему в каюту.

Холланд с усилием поднялся на ноги, хотя голова все еще кружилась от резкого оттока магии.

Он подхватил брошенные у стены цепи, обернул их вокруг запястий и выглянул в коридор. Навстречу ему выскочили двое чужаков.

– Керс ла? – спросил один, когда Холланд, изображая крайнее истощение, пошатнулся и упал к его ногам.

– Это их узник, – сказал другой, заметив цепи и ошибочно решив, что Холланд до сих пор скован. Он услышал шорох клинков, извлекаемых из ножен, и рывком воли, похожим на вдох, подтянул к себе недостающую силу.

Кровь Холланда запела, магия снова забурлила в венах, когда рука чужака схватила его за волосы и оттянула голову назад, открывая горло. Долю секунды он позволил врагам наслаждаться близостью победы, ее кажущейся легкостью, и почти физически почувствовал, как ослабла их бдительность, отхлынуло напряжение.

А потом вскочил, освобождаясь стремительным, небрежным движением, и опоясал цепью шею врага, прежде чем превратить металл в камень. Пока враг, хрипя, клонился вперед и цеплялся за каменный ошейник в бессмысленных попытках освободиться, Холланд выхватил у него меч и перерезал горло его спутнику.

По крайней мере, попытался.

Второй убийца оказался быстрым. Он уклонился от одного удара, от второго, танцуя с клинком, как делала Ожка. Но Ожка никогда не спотыкалась, а этому чужаку не повезло, и Холланду хватило этой мгновенной ошибки, чтобы сбить его с ног и вонзить меч ему в спину, пригвоздив врага к полу.

Перешагнув через извивающиеся тела, Холланд двинулся к лестнице.

Серп ударил словно ниоткуда, издавая особый свист.

Если бы Атос и Астрид не предпочитали изогнутые лезвия всем остальным, если бы Холланд столько не мечтал когда-нибудь перерезать им горло подобным оружием, он бы никогда не узнал этого звука и не успел бы правильным образом уклониться.

Он упал на одно колено, и серп со свистом вонзился в стену над его головой. Холланд успел вовремя повернуться, чтобы голыми руками перехватить второе лезвие. Сталь глубоко рассекла его плоть, хотя он и старался смягчить удар еще в полете, взывая к металлу, воздуху и кости. Кровь обильно заструилась на пол, и триумф на лице убийцы сменился ужасом, когда тот осознал, что происходит.

– Ас исера, – произнес Холланд, и из рассеченных ладоней вырвались кристаллы льда, стремительно пожирая и оружие, и тело нападавшего.

Серп выпал из обледеневших пальцев трупа. Порезы на ладонях Холланда были глубокими и причиняли сильную боль, но прежде чем он успел их залечить, прежде чем успел хоть что-нибудь сделать, его шею обхватила веревка. Он схватился за нее руками, но откуда-то вылетели еще две удавки – каждая опоясала одно из запястий. Враги рывком развели его руки в стороны.

– Держите его крепче, – приказал женский голос. Убийца шла к нему с крюком наперевес, перешагивая через трупы, загромождавшие коридор. – Они требовали доставить глаз в сохранности.

Холланд не стал вырываться. Он стоял неподвижно, глядя на врагов и добавляя жизни, которые только что отнял, к своему длинному списку убитых.

Женщина с крюком подошла совсем близко, и тут Холланд почувствовал в ладонях покалывание, незнакомое тепло. Эхо чьей-то еще магии.

Лайла.

Холланд улыбнулся, обхватил путы пальцами и потянул – не веревки, а заклятие другого антари. Путы вспыхнули, стремительно распадаясь на отдельные нити, и через мгновение рассыпались пеплом. Холланд был свободен. Взмах руки, и светильники взорвались и погасли, коридор погрузился во тьму, и в этой тьме Холланд начал убивать.

V

«Морские змеи» оказались сильны.

Пугающе, удивительно сильны.

Несравнимо лучше «медных воров», лучше вообще всех пиратов, с которыми Лайле доводилось сталкиваться за месяцы морских странствий.

«Змеи» дрались так, будто только это и имело значение.

Так, будто на кону стояла их жизнь.

Но и Лайла дралась точно так же.

Она увернулась от изогнутого лезвия, которое вонзилось не в нее, а в мачту, отшатнулась от меча, который со свистом рассек воздух. Кто-то попробовал накинуть ей веревку на шею, но она успела перехватить ее и вывернуться, и всадить кинжал нападавшему между ребер.

Магия клокотала в ее крови, очерчивая корабль линиями жизни. «Змеи» двигались как тени, но для Лайлы они ярко светились. Лезвия ее ножей находили этот свет, вонзались в плоть, вспарывали вены.

Удар кулака пришелся ей в челюсть, чей-то клинок вошел в бедро, но она не останавливалась, не замедляла движений. Сила гудела в ней – слепяще яркая, своя вперемешку с чужой.

Кровь заливала зрячий глаз Лайлы, но ей было наплевать – всякий раз, когда она убивала, она видела перед собой Леноса.

Леноса, который ее боялся.

И несмотря на это был к ней добр.

Который называл ее предвестницей, знаком перемен.

Который увидел, кто она такая, раньше, чем она сама это узнала.

Который умер со сталью в груди – и с тем же выражением грустного замешательства, горького осознания на лице, что она почувствовала тогда в Розенале.

Она чувствовала, что Келл и Холланд тоже сражаются где-то на корабле, ощущала их магию в своих венах, их боль в призрачных телах.

Если «Змеи» и владели магией, они ее не использовали. Может, просто боялись повредить «Призрак», ведь они уже сожгли свой корабль, но Лайла так делать не собиралась. Будь она проклята, но ее не заботит судьба этого суденышка. В ее руках полыхал огонь. Доски палубы стонали и скрипели, корабль угрожающе кренился.

Да если будет нужно, она без сожалений пустит эту корыто на дно.

Но ей не представилось шанса так поступить. Из темноты появилась чья-то рука, сгребла ее за ворот и повалила на пол между ящиков. Она выхватила нож из тайных ножен в рукаве, но рука нападавшего – вдвое больше и сильнее ее собственной – успела вывернуть ей кисть, заломить руку за голову и прижать к палубе.

Это была Джаста. Она возвышалась над Лайлой, как башня, и на миг та подумала, что капитанша пытается помочь, зачем-то выдернуть из гущи боя, не позволить сражаться. А потом разглядела тело, простертое на досках.

Хейна.

Открытые глаза девушки блестели в темноте, мертвые и пустые, а горло пересекала красная резаная рана.

Осознание ударило Лайлу, как брошенный камень, и к горлу подкатила ярость. Все это имело смысл – то, что Джаста не подпускала никого другого к рулю… Ее стремление попасть на плавучий рынок… Внезапная опасность, возникшая в розенальском доке… В конце концов, вечерняя игра на выпивку – со слишком крепким алкоголем…

– Ты с ними заодно.

Джаста не стала этого отрицать. Только безжалостно усмехнулась.

Лайла направила всю свою волю, пытаясь освободиться – и смогла оттолкнуть предательницу.

– Но почему?..

– В этом мире правят деньги, – откликнулась капитанша.

Лайла попыталась атаковать – но противница была не только быстрой, но и сильной, и Лайла снова оказалась прижатой к борту корабля. Сила удара вышибла из ее легких почти весь воздух.

Джаста отступила на прежнее место, и выглядела почти скучающей.

– Мне приказано убить арнезийского принца, – сказала она, обнажая клинок, висевший у бедра. – Насчет тебя никаких приказов не было.

Холодная ненависть бурлила у Лайлы в венах, перекрывая даже жар магии.

– Если ты собиралась меня убить, тебе следовало сделать это раньше.

– Но я не обязана тебя убивать, – сообщила Джаста, корабль которой кишел убийцами. – Ты воровка, а я пират, но мы с тобой одной крови. Мы – стальные ножи. Я вижу это в тебе. Ты не из этих. Сама знаешь, что ты не одна из них. Тебе с ними не по пути.

– Ты ошибаешься.

– Можешь притворяться сколько хочешь, – оскалилась Джаста. – Смени одежду, выучи другой язык, измени лицо. Но ты всегда останешься ножом, а ножи годятся только для одного. Чтобы резать.

Лайла позволила рукам бессильно упасть вдоль тела, как будто слова предательницы заворожили ее. С пальцев капала кровь, а губы почти беззвучно шептали слог за слогом – Ас атера. В лязге оружия со всех сторон заклинание было совершенно не слышно.

– Может, ты и права, – произнесла Лайла вслух, и улыбка Джасты стала шире.

– Я знаю, как отличить нож в толпе, всегда это знала. Я могу научить тебя…

Лайла сжала кулак, призывая дерево, и ящики за спиной капитанши накренились и рухнули на нее. Она резко обернулась, попыталась увернуться, но заклинание, беззвучно сказанное Лайлой, уже сработало – Ас атера, «расти» – доски палубы крепко обхватили ноги Джасты до лодыжек и зажали в тисках. Ящики придавили капитаншу сверху, и она упала под их тяжестью.

Джаста придушенно ругалась на языке, которого Лайла не знала; ее нога, придавленная к полу, с хрустом сломалась.

Лайла присела рядом на корточки.

– Может, ты и права, – повторила она, поднося кинжал к горлу капитанши. – А может, и нет. Мы не выбираем, кем нам быть, но выбираем, что нам делать.

Острие ножа упиралось Джасте под подбородок. Под ним уже выступила кровь.

– Режь глубже, сделай это быстро, – прохрипела капитанша.

– Нет, – Лайла убрала руку.

– Ты что, не собираешься меня убивать?

– Собираюсь, конечно, – отозвалась Лайла. – Но не раньше, чем ты мне все расскажешь.

VI

Кровь, сталь и смерть царили на корабле.

И вдруг все кончилось.

Никакого переходного периода не было. Просто к ногам Келла упал труп последнего врага – и наступила тишина. Ее можно было не только услышать, но и почувствовать – по затиханию нитей силы между ним, Холландом и Лайлой.

Шатаясь от усталости, Келл повернул голову и увидел Келла. Тот поднимался по лестнице, шагая по светящимся лужицам воды, и его руки представляли собой сплошное кровавое месиво. В этот же момент появился Алукард, бережно придерживавший одну руку другой возле груди. Кто-то умудрился вырвать сапфир у него над бровью, и теперь из раны сочилась кровь, заливая один глаз и придавая ему яростно-лиловый оттенок.

Рядом присел на ящик Гастра, бледный и дрожащий всем телом. Келл положил руку на плечо юному стражнику.

– Это первый раз, когда тебе пришлось отнять жизнь?

Гастра сглотнул и кивнул.

– Я всегда знал, что человеческая жизнь хрупкая, – хрипло отозвался он. – Достаточно трудно просто поддерживать жизнь в чем-то живом… Но обрывать ее своими руками…

Голос его прервался, он резко отвернулся – и его стошнило на палубу.

– Все в порядке, – Келл присел рядом с ним, хотя его собственное тело стонало от боли – мелких ран на нем насчитывалось навряд ли меньше дюжины, к тому же навалилось обычное после боя чувство опустошенности.

Через пару мгновений Гастра снова выпрямился и вытер губы рукавом.

– Кажется, я вправду готов стать жрецом. Как думаете, Тирен примет меня обратно?

Келл ласково сжал плечо юноши.

– Мы с ним обязательно поговорим об этом, когда доберемся до дома.

Гастра выдавил улыбку.

– Было бы здорово.

– А где Бард? – вмешался Алукард.

На этих его словах и появилась Лайла. И не одна: за собой она с трудом тащила израненное, покалеченное тело капитанши «Призрака».

Келл пораженно смотрел, как она подтащила Джасту поближе и заставила ее встать на колени. Лицо капитанши было все в кровоподтеках, руки связаны куском веревки, одна нога явно сломана.

– Лайла, что ты…

– Может, ты им расскажешь? – Лайла пнула Джасту сапогом. Та только усмехнулась, и Лайла объяснила сама: – Это все ее вина.

Алукард выговорил с отвращением:

– Токк, Джаста… значит, «Морские змеи»?

Теперь был ее черед презрительно скривиться.

– Ну, не всем же быть королевскими любимчиками.

Усталый разум Келла встрепенулся. Одно дело, если вам не повезло, и вы случайно стали жертвой пиратов. И совсем другое дело, когда на вас нападают намеренно, назначают вас добычей.

– Кто тебя нанял?

– Вот что я у нее нашла. – Лайла протянула кошелек, полный синих самоцветов. Не просто драгоценных камней, но очень приметных маленьких опалов, какими фароанцы обычно украшают себе лица.

– Сол-ин-Ар, – прошептал Келл. – И какой приказ он отдал?

Джаста вместо ответа смачно плюнула на палубу. Лайла надавила сапогом на ее сломанную ногу, и та зарычала от боли.

– Убить предателя всегда приятно, – выдавила она, – но меня наняли, чтобы убить черноглазого принца. – Их с Келлом взгляды встретились. – А «Морские змеи» не останавливаются, пока работа недоделана.

Кинжал возник словно ниоткуда.

Только что руки Джасты были пусты, а в следующий миг в них сверкнула таившаяся где-то полоса стали. Сверкнула – и вылетела в воздух, нацеленная Келлу прямо в сердце. Его разум осознал это быстрее, чем тело успело отреагировать.

Ему предстояло много недель, месяцев, лет размышлять, мог он отвести удар или нет.

Если бы только он мог призвать силу и приказать металлу поменять траекторию… но в тот момент он был совершенно пуст.

Кинжал достиг цели и по рукоятку вошел в плоть.

Келл отшатнулся, готовый к боли, которой он так и не испытал.

Перед ним мелькнули каштановые кудри Гастры, золотистые даже в ночной темноте. Юноша был быстрее молнии и успел броситься между Келлом и кинжалом. Его руки были не подняты, чтобы блокировать удар, а раскинуты, как будто он хотел поймать оружие в полете.

Сталь вошла ему прямо в сердце.

Из горла Келла вырвался рык, когда Гастра – Гастра, который умел выращивать деревца и цветы, который мог бы стать прекрасным жрецом, стать кем угодно, но выбрал работу стражника, личного охранника Келла, – пошатнулся и упал.

– Нет! – крикнул антари, подхватив тело юноши раньше, чем оно ударилось о палубу. Гастра был уже совершенно мертвым, но Келл просто должен быть сделать хоть что-нибудь, хотя бы попробовать… Зачем человеку столько магии, если он не может отвести смерть от других?

– Ас хасари! – умолял он, прижимая ладонь к груди Гастры, даже когда угасло последнее биение сердца.

Слишком поздно.

Он опоздал.

Даже у магии есть предел.

И Гастра мертв.

Кудри были откинуты со лба, глаза, в которых раньше – только что – светилась жизнь, потемнели, потускнели.

Келл опустил тело Гастры на палубу, вытащил кинжал из его груди и поднялся. Он тяжело дышал, вдохи и выдохи были короткими и рваными. Келлу хотелось кричать. Хотелось плакать навзрыд.

Но вместо этого он сделал несколько тяжелых шагов вперед и перерезал Джасте горло.

VII

Рай стонал от боли.

Боль была не острая и внезапная, а ноющая, глубоко проникающая в мышцы – перенапряжение всего тела, утрата энергии. Он сел в постели, натягивая на себя шелковые простыни, пытаясь согреться теплом еще тлевшего очага, но в голове пульсировала кровь, сердце колотилось как бешеное.

«Ты здесь», – напомнил он себе, стараясь прогнать ночной кошмар.

В этом ужасном сне он тонул.

Совсем не так, как в прошлый раз на балконе – всего несколько дней? часов? – назад, когда Келл прыгнул в реку вслед за Холландом. Нет, на этот раз все происходило медленнее. Во сне Рай всё глубже уходил под воду, которая выдавливала воздух из его легких, в бездонную водяную могилу.

Но боль, которую он сейчас чувствовал, не была последствием сна. Это была реальная боль, хотя и не принадлежала ему. Она принадлежала Келлу.

Рай потянулся к гербовой фибуле на прикроватном столике. Как бы он хотел увидеть, что происходит с его братом, а не только ощущать! Иногда во сне он видел какие-то проблески реальности Келла, но он никогда не мог удержаться там, разглядеть получше.

Рай крепко сжал в пальцах золотую зачарованную фибулу, желая почувствовать жар магии Келла, и только тогда осознал, насколько он тут беспомощен. Совершенно бесполезен для брата. Он мог позвать Келла, попав в беду, но Келл не мог позвать его… или не стал бы.

Принц снова откинулся на подушки, прижимая фибулу к груди. Боль уже уходила, приливная волна спадала, оставляя тяжесть во всем теле и пробуждающийся страх.

Больше заснуть он не смог.

Графины и бутылки с напитками поблескивали на полке в свете камина, манили к себе. Рай встал, чтобы налить себе чего-нибудь выпить, и добавил к янтарной жидкости каплю снадобья Тирена. Он поднес бокал к губам, но так и не отпил – что-то отвлекло его внимание. Его доспехи. Они лежали на кушетке, как тело спящего человека, наручи были скрещены на груди. Теперь, когда город погрузился в сон, в доспехах больше не было нужды, но они по-прежнему звали его, и их зов был сильнее снадобья, сильнее темноты – всегда особенно непроглядной перед рассветом.

Рай поставил бокал и взял в руки позолоченный шлем.

VIII

Мифы не появляются из ниоткуда.

Не возникают сами по себе, уже сложившиеся и стройные. Они формируются медленно, обкатываются в ладонях времени, которое сглаживает углы, пока история не придаст словам – воспоминаниям – достаточно веса, и они не будут готовы продолжать путь самостоятельно.

Но всякая история где-то да начинается, и этой ночью Рай Мареш, бродивший по улицам Лондона, положил начало новому мифу.

Истории о принце, охраняющем спящий город.

Он шел пешком, потому что боялся, что копыта его коня нечаянно растопчут кого-то из павших, медленно пробирался между телами спящих подданных.

Потом кто-то скажет, что он ходил молча, и единственным звуком был тихий лязг его позолоченных доспехов при каждом шаге, отдающийся в пустых переулках, как перезвон колоколов.

Кто-то скажет, что он говорил с каждым уснувшим, и даже сквозь тьму и магический сон люди слышали и запоминали его слова: «Вы не одни».

А кто-то скажет, что всего этого вообще не было.

Ведь бодрствующих свидетелей не было.

Но Рай действительно ходил среди них, потому что был их принцем, потому что не мог уснуть и потому что знал, каково это – оказаться под властью чар, утащивших тебя в темноту, быть прикованным к чему-то и при этом – совершенно одиноким.

Тела спящих подернулись инеем, и они теперь были больше похожи на статуи, чем на живых людей. Принцу случалось видеть упавшие деревья, постепенно пораставшие мхом, ткань мира, заявлявшую на них свои права, и, бродя среди своего спящего народа, среди павших, он думал о том, что будет, если Лондон останется под действием чар на месяц, на два, на год.

Ткань мира заберет себе спящие тела?

Поглотит их дюйм за дюймом?

Пошел густой снег – удивительный для этого времени года, в двух шагах от весны, но это было не самым удивительным событием в Лондоне за последнее время. Рай стряхивал хлопья снега со спящих лиц, срывал остатки полотна с каркасов палаток ночного рынка, выносил одеяла из домов, где теперь жила только память о теплом дыхании. Он старался укрыть всех и каждого, хотя, казалось, что под покровом чар они не чувствовуют холода.

Пальцы принца закоченели и едва сгибались. Холод пробрался под доспехи, но Рай не спешил возвращаться, не прерывал своего бдения до первых проблесков рассвета, пробивших броню темноты. Свет принес призрачное тепло, и только тогда принц вернулся во дворец, упал в постель как подкошенный и заснул.

Глава 12

Предательство

I

«Призрак» встретил рассвет в безмолвии.

Они побросали трупы за борт – Хейну с перерезанным горлом, и Айло, которого нашли мертвым на нижней палубе, и предавшую всех Джасту, и многочисленных «Морских змеев».

Одного только Гастру завернули в покрывало. Келл крепко зашил полотно вокруг ног юноши, его талии и плеч, стараясь до последнего оставить открытым лицо – стеснительная улыбка угасла, блестящие кудри распрямились и потускнели.

Моряки уходят в море, но Гастра не был моряком. Он был королевским стражником.

Если бы на корабле были цветы, Келл возложил бы цветок Гастре на сердце – таков был арнезийский обычай, отмечать место смертельной раны.

Он вспомнил о своем цветке, растущем в Цистерне – его некогда вырастил для Келла Гастра. Всего-то семечко, комок земли и капля воды, но сумма намного превзошла слагаемые – живой цветок, луч света в темном мире. Встретит ли его Келл невредимым по возвращении домой? Или он уже завял?

Если бы тут был Ленос, он бы нашел верные слова, прочел бы молитву безымянным святым, но Ленос тоже погиб, его забрал прибой, а у Келла не было ни цветов, ни молитв, вообще ничего не было, кроме пустотелого гнева, бившегося у него в сердце.

– Аноше, – прошептал он, когда тело перевалили через борт.

Наверное, нужно было отмыть палубу от крови, но это казалось бессмысленным. «Призрак» – вернее, то, что от него осталось – должен был достичь Тейнека, менее чем за день.

Келла шатало от усталости. Он не спал этой ночью. Никто из них не спал.

Холланд следил, чтобы в парусах был ветер, Алукард занял место у руля – магия была им всем необходима, но Лайла настояла на том, что капитану сначала надо залечить раны. Келл не стал возражать – Алукард вносил свой вклад в общее дело уже тем, что управлял судном.

Лайла стояла рядом с Келлом, задумчиво пересыпая из одной ладони в другую фароанские самоцветы. Она разглядывала камешки, задумчиво нахмурившись.

– О чем думаешь? – спросил он.

– Однажды я убила фароанца, – сказала она та, пересыпая камни. – Во время турнира.

– Что? – изумился Келл, решив, что ему послышалось. Что ему не придется исполнять свой долг и по возвращении сообщать подобные новости Раю – или, хуже того, Максиму. – Но когда ты…

– Речь сейчас не об этом, – оборвала его Лайла, перебирая камешки. – Ты когда-нибудь видел, чтобы фароанец добровольно расставался с этими штуками? Например, пытался расплатиться ими, а не монетами?

Келл слегка нахмурился.

– Кажется, нет.

– Это потому, что камешки вделаны им в кожу. И достать их невозможно, хоть ножом выковыривай.

– Я об этом как-то не думал.

Лайла пожала плечами.

– Потому что ты не вор. Воры всегда замечают такие вещи.

Она раскрыла руку над ящиком, и самоцветы с тихим стуком рассыпались по его крышке.

– А когда я убила фароанца, его камешки выпали сами собой. Как будто то, что удерживало их на коже, исчезло.

Глаза Келла расширились.

– Хочешь сказать, что эти камни взяты с мертвого фароанца?

– Я в этом уверена, – ответила Лайла и взяла опал двумя пальцами. – Но сомневаюсь, что у них был выбор.

II

На рассвете Максим завершил работу над чарами.

Тяжело опираясь на стол, он любовался своей работой: строй безликих человечков в доспехах, защищавших их стальные сердца. На внутренней стороне руки короля пылало двенадцать глубоких порезов, одни уже начали заживать, другие были совсем свежими. Двенадцать частиц завязанного на сталь заклятия, соединенные между собой; чары откованы, закалены и полностью завершены.

Работа над чарами потребовала огромного напряжения, вымотала короля до предела, выпила его силы, и давление всё увеличивалось с каждым новым элементом. Тело короля слегка дрожало под этой тяжестью – но после того, как чары придут в движение, это долго не продлится. Максим выдержит.

Он выпрямился – комната опасно зашаталась вокруг, но через несколько секунд всё прошло. Максим направился вниз, в столовую, чтобы разделить последнюю трапезу с женой и сыном. Безмолвно попрощаться с ними. Эмира поймет, а Рай, надеялся он, простит. В этом ему поможет книга записей.

Максим шел, представляя себе, что сидит со своей семьей в светлом покое. На столике – чашки с горячим чаем, свежий теплый хлеб. Эмира держит его за руку. Смех Рая рассыпается, как стеклянные бусины. А Келл молчаливо сидит на своем обычном месте, рядом с братом.

Максим позволил усталому разуму уплыть в мечты, в воспоминания, позволил образам нести его вперед.

Последняя трапеза вместе.

В последний раз.

– Ваше Величество!

Максим со вздохом обернулся. Мечта тут же рассыпалась при виде королевских стражников, удерживающих пленника в пурпурно-белых одеждах фароанского придворного. Между самоцветами на темной коже блестели серебряные вены, как реки расплавленного металла. Следом в зал ворвался разъяренный Сол-ин-Ар, который приближался стремительными шагами.

– Отпустите его, – приказал фароанский лорд страже.

– Что всё это значит? – спросил Максим, преодолевая усталость, проникающую ему до самых костей.

Один из стражников протянул королю письмо.

– Мы задержали его, Ваше Величество, когда он пытался ускользнуть из дворца.

– Это ваш посланник? – вопросил Максим, оборачиваясь к Сол-ин-Ару.

– Разве нам запрещено отправлять гонцов? – возмущенно спросил фароанец. – Я и не знал, что нас тут держат как узников.

Максим взял письмо и вскрыл конверт одним быстрым движением. Пробежал глазами фароанскую скоропись.

– Вы просите прислать подкрепления.

– Потому что мы в нем нуждаемся, – ответил Сол-ин-Ар.

– Нет, – в ушах Максима стучала кровь. – Вы только поставите людей под угрозу…

– Возможно, если бы вы сказали нам о чарах ваших жрецов…

– Я говорю об угрозе подпасть под чары Осарона и быть использованными против всех нас.

Вошел вескийский принц, и король обратил свой гнев и на него.

– А вы чем заняты? Тоже отправляете гонцов у меня за спиной?

Коль побледнел.

– Рисковать жизнью своих людей? Конечно, нет!

Сол-ин-Ар бросил на него яростный взгляд.

– Вы лжете!

У Максима не было сил на споры. Не было на них времени.

– Проводите лорда Сол-ин-Ара и его приближенного в отведенные им покои.

Фароанец задохнулся от гнева.

– Король Мареш!..

– У вас есть выбор, – отрезал Максим. – Или ваши покои, или дворцовая тюрьма. И я надеюсь, ради нашего общего блага, что это был ваш единственный гонец.

Стража вывела Сол-ин-Ара, и он не протестовал и не сопротивлялся. На прощание он сказал королю только три слова, тихо, но яростно:

– Вы совершаете ошибку!

* * *

Король не застал семью Мареш в большой трапезной. Стулья были пусты, стол не накрыт – и еще долго не будет, понял король. Ведь солнце еще даже не взошло.

Максим начинал дрожать всем телом.

У него не было сил на поиски, и он просто пошел в королевские покои, надеясь застать там Эмиру, ожидающую его. Но опочивальня была пуста. Сердце Максима болезненно сжалось, хотя какая-то частица его души, наоборот, почувствовала облегчение от того, что можно избежать боли прощания.

Дрожащими руками он сменил одежду, навел на столе порядок, положил в середину книгу записей, сделанных им для сына.

Чары высасывали последние силы – с каждым вздохом, с каждым биением сердца нити магии, тянувшиеся сквозь стены и перекрытия, опустошали Максима, оставляя всё меньше времени.

Уже скоро, обещал чарам король. Подождите еще чуть-чуть, уже скоро.

Он написал три письма – одно Раю, другое Келлу, третье – Эмире. Все три показались ему слишком длинными и в то же время невероятно короткими. Максим всегда был человеком действия, а не слов. И теперь его время истекало.

Он как раз дул на чернила, чтобы они скорее высохли, когда услышал, что дверь открылась.

Сердце забилось быстрее, надежда вернулась – он все же увидит свою жену.

– Милая?.. – Он обернулся… и испытал жгучее разочарование при виде юной девушки, светловолосой и светлокожей, одетой в зеленое, с серебряной короной в волосах и красными пятнами на груди.

Вескийская принцесса улыбнулась. В руках ее сверкали четыре стальных лезвия – тонких, как иглы, и покрытых кровью. Когда она заговорила, голос ее был непринужденным и бодрым, как будто она не ворвалась без приглашения в королевские покои, как будто за ней в коридоре не остывали трупы, а на лице не размазалась кровь.

– Ваше Величество! Я так надеялась застать вас здесь.

Максим с трудом овладел собой.

– Принцесса, что вам здесь…

Он не договорил – первый клинок прошил воздух, и король едва успел поднять руку, призывая магию, чтобы отвратить удар, но второй нож глубоко вошел ему в сапог, пришпилив его ногу к полу.

Гортанный крик боли вырвался у Маскима, когда он попытался увернуться от третьего клинка, и получил в плечо четвертый. Этот нож не прилетел по воздуху: принцесса крепко держала его в руке, когда вонзила его выше локтя и пригвоздила короля к стене.

Все произошло стремительно, всего за пару вдохов.

Вескийская принцесса поднялась на цыпочки, словно хотела поцеловать его в губы. Она была такой юной, но казалась гораздо старше своих лет.

– Вы плохо выглядите, – произнесла она, разглядывая его лицо.

Голова Максима пульсировала болью, сознание ускользало. Он слишком много вложил в работу над чарами. Слишком мало силы осталось, чтобы призвать ее для поединка. Но все же на его теле были спрятаны кинжалы – один в ножнах на бедре, другой – на лодыжке. Он напряг пальцы – но прежде, чем успел хоть что-нибудь сделать, один из ножей Коры вернулся обратно ей в руку.

И она приставила острие к его горлу.

Нога и рука Максима быстро немели – не только от боли, еще от чего-то.

– Яд, – с трудом произнес он.

Кора наклонила светловолосую головку.

– Он вас не убьет, – утешила она. – Я сама это сделаю. Но в любом случае было приятно у вас погостить.

– Что ты наделала? Глупая девочка…

Улыбка Коры превратилась в оскал.

– Глупая девочка, которая прославит свою семью. Глупая девочка, которая захватит этот дворец и присоединит ваше королевство к своему. – Кора резко приблизилась, и ее ласковый голос стал чувственным. – Но сначала эта глупая девочка перережет вам горло.

Максим видел за распахнутой дверью тела убитых стражников, блеск их доспехов на ковре в коридоре. И вдруг заметил там какое-то движение, темнокожих людей, на коже которых вспыхивали самоцветы, как слезинки.

– Принцесса, вы потеряли разум, – произнес он, борясь с немотой, распространявшейся по его членам. Фароанцы тихо продвигались вперед, во главе их был Сол-ин-Ар. – Убийство короля гарантирует вам только одну привилегию.

– И какую же? – прошелестела Кора ему в ухо.

– Медленную и мучительную смерть, – глядя ей в глаза, ответил Максим.

Клинок Коры ужалил его – и в этот миг в покои ворвались фароанцы.

Стремительным прыжком Сол-ин-Ар бросился на маленькую убийцу и обездвижил ее, обхватив рукой за горло.

Она успела провернуть тонкий клинок в ладони, пытаясь вонзить его в ногу фароанскому лорду – но уже подоспели другие, схватили ее за руки, грубо бросили на колени перед Максимом.

Король попытался заговорить – и не смог: язык едва шевелился во рту. Его телу пришлось сегодня слишком много сражаться, будто мало было яда и растраченной на чары магической энергии.

– Позовите арнезийскую стражу! – приказал Сол-ин-Ар.

Кора выворачивалась из рук его людей, дралась яростно и отчаянно – все ее ужимки как ветром сдуло, стоило ей лишиться своих клинков.

Максим немеющими пальцами вырвал кинжал у себя из плеча, потом освободил ногу. Из сапога потекла кровь, когда он с трудом сделал пару шагов к стенному шкафу с напитками.

Там стояли флаконы со снадобьями, составленными Тиреном специально для короля – обезболивающие, и снотворные, и одно особое противоядие. Схватив нужную бутылочку, он налил себе полный бокал розовой жидкости – как если бы его просто мучила жажда и не нужно было бороться с подступающей смертью.

Руки его слегка дрожали, но он донес бокал до рта и выпил залпом. Отставил бокал, и по телу пробежала волна тепла, принося с собой боль. В дверях тем временем появились новые стражники, полностью вооруженные, с ужасом на лицах. Возглавляла их Айзра.

– Ваше величество, – выдохнула она, быстрым взглядом обегая комнату, чтобы оценить ситуацию. Кровь отхлынула от ее лица при виде вескийской принцессы, прижатой к полу фароанскими охранниками, и Сол-ин-Ара, раздающего приказы, вместо того чтобы оставаться в отведенных ему покоях, и ножей, валявшихся на полу, и кровавых следов короля, отпечатавшихся на полу.

Максим заставил себя распрямиться.

– Смотрите за своими людьми, – приказал он.

– Вы ранены, – начала было Айзра, но король прервал ее.

– Меня не так легко вывести из строя.

Он повернулся к Сол-ин-Ару. Тот появился в последний момент, чтобы спасти ему жизнь, и оба они это знали, но фароанский лорд предпочел хранить молчание.

– Я у вас в долгу, – наконец сказал Максим. – И обещаю, что непременно расплачусь с вами.

Опасаясь вот-вот лишиться чувств, Максим поспешил переключить свое внимание на юную вескийку, стоявшую на коленях.

– Вы проиграли, принцесса, и дорого за это заплатите.

Голубые глаза Коры сверкнули.

– Не так дорого, как вы, – ответила она, холодно улыбаясь. – Мой брат Коль талантливее меня, он всегда поражает цель насмерть.

Кровь заледенела в жилах Максима. Он резко повернулся к Айзре и прочим стражникам.

– Где королева?

III

Рай не собирался искать свою мать.

Он нашел ее совершенно случайно.

До того, как пришло время кошмаров, он всегда просыпался поздно. Подолгу оставался в постели поутру, с удовольствием ощущая особенную мягкость подушек после сна или следя за перемещениями света по балдахину. Да, в первые двадцать лет жизни Рая его любимым местом во дворце оставалась его кровать.

А теперь он только и мечтал скорее из нее выбраться.

Всякий раз, когда тело его опускалось на мягкую перину, подступала тьма, протягивая к нему цепкие руки. Всякий раз, когда ум его начинал погружаться в сон, его подстерегали тени.

В эти темные дни Рай вставал чрезвычайно рано, отчаянно стремясь к свету.

Не помогало то, что большую часть ночи он проводил в бодрствовании, повторяя свои ночные обходы улиц – и неважно, что в голове у него был туман, а тело болело, ловя эхо чужих ран, полученных в далеких боях. Недосып куда меньше мучил его, чем ужасы, приходившие во сне.

Лучи солнца коснулись вод реки, когда Рай проснулся. Все остальное население дворца, должно быть, еще было погружено в беспокойный сон. Он мог позвать слугу – неподалеку всегда дежурила пара-тройка слуг – но вместо этого он оделся, причем не в доспехи и не в королевские красно-золотые церемониальные одежды, а в простой черный костюм, который он иногда надевал, если не собирался целый день покидать внутренние покои.

Уже одевшись, он внезапно вспомнил про меч. Может, дело было в отсутствии Келла, а может, в том, что Тирен сейчас пребывал в магическом сне, а может, в том, что отец Рая день ото дня казался бледнее… Или просто в том, что Рай привык к оружию, с которым рос, и сейчас внезапно ощутил нужду в нем. Как бы то ни было, принц опоясался королевским мечом.

Он бесшумно прошел через королевскую трапезную, и его исстрадавшийся от бессонницы разум почти что ожидал встретить там короля с королевой за ранним завтраком – но, разумеется, за столом никого не было. Оттуда он вышел в галерею – но быстро повернул обратно, заслышав там голоса – приглушенные, взволнованные, обсуждавшие вопросы, на которые у него пока не было ответа.

Рай отступил – сначала в зал тренировок, где отдыхали изможденные остатки королевской стражи – те немногие, что пережили нападение Осарона. Потом пошел в зал карты, все ища своего отца и не находя его. Рай переходил из зала в зал впоисках мира, тишины, островка нормальной жизни – и везде натыкаясь на серебристых, на дворян, жрецов, магов… и на их вопросы.

К тому времени, как он добрался до Бриллиантового зала, он уже хотел только остаться один.

А вместо этого нашел королеву. Она стояла в центре стеклянного сверкающего помещения, низко склонив лицо, словно в молитве.

– Что вы делаете, матушка? – спросил он – вроде бы тихо, но эхо раскатилось по всему пустому гулкому залу.

Эмира подняла голову.

– Слушаю.

Рай оглянулся, словно боясь, что он чего-то не заметил. Но никого, кроме них, здесь явно не было. Пол под ногами был расчерчен незамкнутыми кругами, начатками заклинаний, которые появились, когда начался штурм дворца – и были заброшены, когда подействовали чары Тирена. От высоких сводов вниз по колоннам спускались цветочные узоры.

Мать протянула руку и провела пальцами по ближайшей колонне.

– Помнишь, когда ты бы маленький, – сказала она, – ты думал, что все цветы – съедобные?

Шаги Рая гулко звучали по стеклянному полу, наполняя зал музыкальными отзвуками при его движении.

– Это все Келл виноват. Он меня в этом убедил.

– А ты так легко ему поверил. Помнишь, как-то наелся цветов и заболел животом.

– Но я с ним поквитался, ты же помнишь? Когда вызвал его на состязание – кто съест больше летних пирожных. Когда он откусил здоровенный кусок от первого, тогда и понял, что это муляж, покрытый лаком, – Рай тихо рассмеялся, вспомнив, как гордый Келл не решается выплюнуть несъедобный кусок и яростно жует, пока его не стошнило прямо под ноги, на мраморный пол. – Да, мы устраивали друг другу немало неприятностей.

– Ты так говоришь, как будто это осталось в прошлом, – Эмира рассеянно провела рукой по колонне. – Когда я впервые попала во дворец, я ненавидела этот зал.

Она говорила как бы отстраненно, но Рай достаточно хорошо знал свою мать, чтобы понимать – она ничего не делает и не говорит без определенной цели.

– Правда? – спросил он.

– Хуже того – я думала, что бальный зал из стекла – очень плохая идея. Недолговечно и очень хрупко. И однажды у меня был плохой день, когда я страшно рассердилась на твоего отца – уже не помню, за что именно. Но мне ужасно хотелось что-нибудь разбить, расколотить, и я пришла сюда, в этот хрупкий зал. И начала бить кулаками стены, о колонны, об пол… Я в кровь разбила руки о хрусталь и стекло, но залу ничем не повредила. Не появилось ни единой отметины.

– Стекло вообще-то твердый материал, – подтвердил Рай. – Если оно достаточно толстое.

По губам Эмиры пробежала чуть заметная улыбка. И тут же исчезла.

– Я вырастила очень умного сына.

Рай взъерошил ладонью волосы.

– А заодно и меня.

Она чуть нахмурилась – он хорошо помнил это выражение лица. Всякий раз оно появлялось при упоминании о Келле, неважно, что именно было о нем сказано.

– Рай, – выговорила королева. – Я не имела в виду…

Вдруг у принца за спиной кто-то прочистил горло. Рай резко обернулся – и лицом к лицу столкнулся с принцем Колем. Тот стоял в дверях, всклокоченный, небрежно одетый, как будто только что вскочил с постели.

– Надеюсь, я вам не помешал? – спросил вескиец напряженным голосом, от которого Рай сразу занервничал.

– Нет, – холодно и спокойно сказала королева в тот же миг, когда Рай ответил «да».

Голубые глаза Коля перебегали с одного на другую, явно оценивая степень их неловкости. Однако он не ушел. Напротив – перешагнул порог Бриллиантового зала и закрыл за собой двери.

– Я искал свою сестру. Вы ее не видели?

Рай вспомнил пятна синяков на запястье Коры.

– Нет, ее здесь не было.

Вескийский принц обежал зал ищущим взглядом.

– Понятно, – протянул он, приближаясь. – У вас воистину прекрасный дворец. – Он приближался медленно и задумчиво, как бы разглядывая роскошный зал и дивясь ему, но при этом взгляд его бегал туда-обратно – от Рая к королеве, от королевы к Раю. – Всякий раз, стоит мне подумать, что я уже все тут разглядел, я попадаю в новое чудесное помещение.

На боку у него висел меч с богато украшенной самоцветами рукоятью, но хотя он казался полностью церемониальным оружием, у Рая привычно вставали дыбом волоски на шее при виде этого меча, или вескийской кареты – да что там, от близкого присутствия самого Коля. Эмира неожиданно вскинула глаза – как если бы она услышала что-то наверху, ускользнувшее от внимания Рая.

– Максим?..

Имя супруга скользнуло по губам королевы едва слышным шепотом, и она метнулась к дверям – только чтобы отшатнуться при виде Коля, который обнажил меч и заступил ей дорогу.

Один простой жест – и вескиец совершенно преобразился. Только что он казался невежественным рассеянным юношей, а тут быстро подобрался, стал целеустремленным, решительным. Пусть Коль и был принцем, а вот меч он держал с холодной уверенностью солдата.

– Ты что делаешь? – воскликнул Рай.

– А что, непонятно? – Коль покрепче перехватил оружие. – Выигрываю войну, не дав ей начаться.

– Опусти оружие, – приказала королева.

– Извините, ваше величество, но я не собираюсь этого делать.

Рай взглянул принцу в глаза, надеясь разглядеть там тень порчи, чужую злобную волю, нашедшую себе жертву в стенах дворца… но глаза Коля оставались зелеными и совершенно ясными.

Что бы он ни делал сейчас, это было целиком и полностью его решение.

Где-то за дверями послышался крик, звон оружия, приглушенные голоса.

– В любом случае, – сказал вескийский принц, поднимая меч, – я сюда пришел только за королевой.

Мать Рая раскинула руки, и воздух вокруг них трепетал льдинками.

– Рай, – из ее вышло облачко пара. – Беги.

Она еще не договорила – а Коль уже бросился вперед.

Вескиец был быстр, но Рай – еще быстрее, или по крайней мере так показалось, когда магия королевы отяжелила тело Коля на бегу. Морозный воздух был недостаточно плотным, чтобы остановить нападающего, но достаточно сильно замедлил его, так что Рай успел заслонить маму собой, и удар, предназначенный ей, пронзил его грудь.

Рай со свистом втянул воздух, теряя сознание от острой боли, и на секунду его отбросило обратно в его покои – в тот миг, когда кинжал прошел между ребер и хлынула кровь… Мучение истерзанной плоти тогда быстро уступило место холодному онемению. Но нынешняя боль была реальной и жгучей, яростной, и всепоглощающей. Он чувствовал каждый дюйм ужасной стали, вошедшей под грудину и вышедшей где-то под лопаткой. Он выплюнул на стеклянный пол сгусток крови, ноги подкосились, но он каким-то чудом сумел не упасть.

Все тело Рая кричало от боли, и разум кричал, но сердце продолжало биться, упрямо и ровно, несмотря на вошедший в грудь клинок другого принца.

Рай судорожно вдохнул и поднял голову.

– Как… ты… посмел? – прорычал он, чувствуя медный вкус крови во рту.

Торжествующее выражение на лице Коля сменилось ужасом.

– Но… как?! – отшатнулся он в страхе. – Что ты за существо?

– Я – Рай Мареш, – отвечал тот. – Сын Максима и Эмиры, брат Келла, наследник престола, будущий король Арнса.

Руки Коля выпустили рукоять меча.

– Но ты должен быть мертв!

– Знаю, – согласился Рай, вытащил клинок из ножен и всадил его Колю в грудь.

Удар был точным отражением удара Коля, но чар, призванных спасти вескийского принца, не было. Не было магии, защищавшей его. Его жизнь не была связана с чьей-то еще. Лезвие просто вошло в плоть и пронзило ее. Рай думал, что почувствует вину, или хотя бы ярость, или триумф, но когда светловолосый юноша рухнул мертвым к его ногам, единственное, что он почувствовал, было облегчение.

Рай снова втянул воздух, схватил рукоять меча, торчавшего у него из груди, и потянул. Клинок вышел легко. Рай бросил окровавленный меч на пол. И только тогда позволил себе тихий всхлип, безмолвный крик, когда пальцы его матери легли ему на плечо. Он повернулся к ней, увидел красное пятно у нее на платье – там, где к ней прикоснулся меч, прошедший через его плоть… Прикоснулся и вошел в грудь. Меч, пронзивший их обоих. Красное пятно у нее над сердцем – слишком маленький след для такой тяжелой раны. Их с матерью взгляды встретились.

– Рай, – сказала она, и он увидел маленькую вертикальную морщинку у нее между бровей – то самое выражение лица, которое появлялось всякий раз, стоило им с Келлом набедокурить, или ему повести себя не по-королевски – раскричаться, или грызть ногти, или еще что-нибудь…

Морщинка стала глубже, даже когда глаза ее остановились и взгляд стал стекленеть. Одна рука Эмиры невольно коснулась раны на груди, и ноги королевы подогнулись. Принц поймал свою мать, не давая ей упасть, и поразился, каким тяжелым вдруг стало ее тело.

– Нет, нет, нет, – умолял он, опускаясь вместе с ней на стеклянный пол. Нет, это все было так несправедливо! В конце концов, он же был достаточно быстрым, он смог ее заслонить… Он был достаточно сильным… Он был достаточно…

– Рай, – снова произнесла она – слишком мягко, слишком нежно.

– Нет.

Ее испачканные в крови пальцы коснулись его лица, попытались погладить по щеке – но не смогли. Рука Эмиры бессильно упала, оставляя на подбородке принца красные полосы.

– Рай…

Его слезы катились ей на руки.

– Нет.

Голова королевы откинулась, тело резко отяжелело и замерло. Эта неподвижность заморозила взгляд Рая, свела весь его мир до единой черточки у мамы между бровей. И только тогда пришла боль, нахлынувшая с такой неудержимой силой, что он обхватил себя руками и закричал, как безумный.

IV

Алукард стоял у руля, стараясь одновременно смотреть на море и отслеживать, что происходит между тремя волшебниками на палубе. «Призрак» казался чужим и плохо управляемым – слишком легкий корабль, слишком длинный корпус, он был неудобным, словно чужая обувь, которую он зачем-то надел себе на ноги. Он бы сейчас многое отдал, чтобы просто оказаться за рулем своего «Шпиля»… Рядом с Тавом, Строссом, Леносом – каждое имя отзывалось в его сердце тупой болью. Рядом с Раем… А это имя ранило еще больнее.

Алукард никогда так остро не тосковал по Лондону.

«Призрак» шел с хорошей скоростью, но даже с учетом хорошей погоды и постоянного попутного ветра, который обеспечивали парусам трое отдохнувших антари, кто-то должен был прокладывать курс. И Келл Мареш, несмотря на все свои таланты, совершенно не умел обращаться с парусами, Холланд показал себя ужасным коком, и даже Бард, при способности все схватывать на лету, все же оставалась воровкой, а не морячкой – хотя сказать это ей в лицо капитан не решился бы. Так что задача довести «Призрак» до Тейнека и доставить все, что осталось от их команды, в Лондон легла почти полностью на плечи Алукарда.

– Что это значит? – донесся до него голос Бард с нижней палубы. Она стояла рядом с принцем-антари, который вертел в руках передатчик, подставляя его солнечным лучам.

Алукард поморщился, вспомнив, как дорого ему стоило добыть эту чертову вещицу. Сперва наводка, полученная в Сейзенроше. Потом – бросок до скал Хейнаса. Потом – безымянная могила и пустой гроб, и это было только начало, но в любом случае история получилась интересная, а для Маризо история всегда составляла полцены любого предмета.

И у всего была своя цена. Больше всего приходилось платить тем, кто приходил впервые. Маризо не доверяла тем, кого не знала, и слишком скромный дар мог купить у нее единственно пожелание убираться и не возвращаться вновь. Так что Алукард заплатил высокую цену. Откопал передатчик и доставил его Маризо, и вот чем это обернулось для него – для них всех.

Брат Рая (Алукард обнаружил, что если он будет думать о Келле именно так, это поможет меньше его ненавидеть) стоял на палубе и крутил передатчик в руках, а Бард опиралась ему на плечо.

Холланд молча смотрел на все это, а Алукард – на них троих. Третий антари вообще редко подавал голос, а когда подавал – обычно говорил пару слов, не больше, очень сухо и сжато. Он выглядел как человек, который знает свою силу, трезво оценивает ее – и понимает, что равных ему нет, по крайней мере среди присутствующих. Может, он даже понравился бы Алукарду, не будь белый антари таким подлецом. Или, напротив, будь он чуть более подлецом. Да что там, Алукард был бы в восторге от него в любом случае, не будь тот предателем. Это ведь он привел в Лондон чудовище, чья магия распространилась теперь по городу, как пожар. Чудовище, которое убило Анису.

– Отдавай и бери, – поморщившись, изрек Келл.

– Ну да, – напирала Бард. – Это ясно. А вот как оно работает?

– Думаю, надо воткнуть острие себе в руку, – предположил он.

– Дай-ка мне глянуть поближе.

– Это не игрушка, Лайла.

– А я – не ребенок, Келл.

Холланд прочистил горло.

– Нам всем надо бы ознакомиться с нашей добычей.

Келл закатил глаза и смерил Холланда долгим оценивающим взглядом, прежде чем все-таки отдать ему передатчик. Холланд протянул руку – и вдруг Келл шумно втянул воздух. Цилиндр выпал у него из пальцев, принц-антари согнулся пополам и тяжело застонал.

Холланд подхватил передатчик, а Лайла – Келла. Тот побелел, как полотно, и судорожно хватался рукой за грудь.

Алукард мигом сбежал по лесенке, и в груди его, в его голове билось одно-единственное имя: Рай.

Рай.

Рай!

Мир пылал перед его магическим взором, когда он подхватил Келла под руки, вглядываясь в нити магии, исходившие от антари. Узел нитей, опутывающий сердце Келла, был на месте, но пульсировал красным огнем, от него исходило огненное напряжение.

Келл с трудом сдержал крик боли, воздух со свистом вышел у него сквозь стиснутые зубы.

– Что с тобой? – спросил Алукард резко, с трудом сдерживаясь, чтобы сам не закричать от ужаса. – Что происходит?

– Принц, – выдавил Келл, рвано дыша.

Я знал, я знал, едва не заорал Алукард – но выговорил только:

– Он жив?

Однако ответ он уже знал – раньше, чем Келл смог выговорить хоть что-то.

– Конечно, жив, – огрызнулся антари, не отнимая рук от груди. – Но на него… напали.

– Кто?

– Не знаю, я же не провидец, – выдохнул Келл.

– Ставлю на наших вескийских гостей, – сказала Бард.

Келл натужно икнул от боли – и нити магии вспыхнули, на миг поджигая воздух, прежде чем угаснуть и вернуться к обычному слабому мерцанию.

Холланд убрал передатчик в карман.

– Если он не может умереть, волноваться особо не о чем.

– Конечно, есть о чем, – огрызнулся Келл, с трудом выпрямляясь. – Кто-то только что попытался убить наследного принца Арнса. Нам нужно спешить. – Он вытащил из кармана плаща фибулу с королевским гербом. – Лайла, Холланд! Мы срочно отправляемся туда.

– А как насчет меня? – возмутился Алукард. Его пульс уже кое-как успокоился, но тело до сих пор дрожало от животной паники, от желания немедленно действовать.

Келл уколол иглой фибулы большой палец, выдавливая кровь.

– А ты останешься на корабле.

– Не дождешься, – Алукард окинул взглядом жалкие остатки корабельной команды.

Холланд просто неподвижно стоял и наблюдал, но когда Лайла сделала движение в сторону Келла, он взял ее за локоть бледными пальцами и удержал. Она бросила на него сердитый взгляд, но не отняла руку, и Келл не оглянулся, чтобы проверить, следуют ли они за ним, просто прижал талисман к стене.

Холланд покачал головой.

– Это не сработает.

Келл его не слушал.

– Ас тасцен…

Заклинание утонуло в громком треске – воздух расколола длинная трещина, корабль угрожающе закачался на волнах. Келл не удержался на ногах и со сдавленным криком упал спиной на палубу.

Со стороны Алукарда, видевшего цвета магии, все это выглядело как огромный фейерверк на праздник всех-святых, разорвавшийся прямо посреди корабля.

Вспышка света, взрыв энергии, серебряный всполох, когда Келла отшвырнуло назад – и все это на фоне синих, зеленых и красных нитей силы окружающего мира. Брат Рая попробовал подняться, до глубины души пораженный тем, что он еще здесь, на корабле.

– Что за чертовщину мы только что видели? – осведомилась Бард.

Холланд медленно шагнул вперед, его тень упала на Келла.

– Как я и пытался сообщить, нельзя создать дверь, находясь на движущемся средстве транспорта. Это противоречит законам магии перемещения.

– Почему же ты раньше не сказал?

Белый антари поднял бровь.

– Я думал, это общеизвестно.

Кровь медленно приливала обратно к лицу Келла, гримаса боли постепенно уходила, уступая место краске стыда.

– Пока мы не достигнем твердой земли, у нас нет никаких преимуществ перед обычными волшебниками, – продолжал Холланд.

Его пренебрежительный тон задел Алукарда. Неудивительно, что Бард то и дело пыталась убить этого выскочку.

Лайла фыркнула, а Алукард повернулся к Келлу, который с трудом поднялся на ноги и вытянул руки в сторону мачты. Поток магии сверкнул в воздухе перед глазами капитана, нити силы метнулись к пальцам Алукарда. Мгновением позже сильный порыв ветра ударил в паруса – так резко, что корабль резко накренился и издал что-то вроде сдавленного стона.

– Осторожней! – крикнул Алукард и бросился к рулю.

Ему удалось выправить «Призрак» и вернуть его на курс, пока Келл наполнял паруса с сосредоточенностью, какой Алукард еще никогда не видел в его исполнении. Это был сплошной поток силы, высвобожденный Келлом не ради Лондона, или короля с королевой, не ради Розеналя или даже победы над Осароном.

Ради Рая, одного только Рая, подумал Алукард.

Это была та же сила любви, которая уже однажды нарушила законы мироздания и вернула брата из объятий смерти.

Нити магии были туго натянуты и ярко пылали, когда Келл наполнял ветром паруса. Холланд и Лайла сменяли его, если он уставал.

Держись, Рай, думал Алукард, пока корабль скользил по волнам, и легкая морская пена туманила воздух, поднимаясь вокруг них радужным облаком на пути к Лондону.

V

Рай спустился по лестнице, ведшей в дворцовую тюрьму.

Он шел медленно и осторожно. Дышать было больно, и эта боль не имела ничего общего с раной в его груди – источником боли была смерть его матери.

Грудь Рая обхватывали плотные повязки – слишком тугие, к тому же рана под бинтами уже совершенно затянулась. Исцелилась, вот верное слово. Но в этом случае оно не подходило – долгие месяцы Рай Мареш не чувствовал себя исцеленным. Не был таковым.

Исцеление – это естественный процесс, он занимает много времени – кости должны срастись, мышцы – затянуть рану своими волокнами, кожа – сформировать шрамы… Боль уходит из тела шаг за шагом, а с ее уходом постепенно возвращается сила.

Честно говоря, Рай никогда не знал долгих страданий от болезни. Стоило ему в детстве пораниться, Келл всегда был рядом, чтобы его подлатать. Так что ничего тяжелее боли от синяка или ссадины с Раем не приключалось – и та длилась недолго, ровно до момента, как он находил своего брата.

Но теперь даже это изменилось.

Появился выбор.

Рай помнил тот случай, когда он в двенадцать лет упал со стены, ограждавшей внутренний дворик. Он тогда вывихнул кисть. Рай помнил, как стремительно Келл пустил себе кровь, чтобы его вылечить – и как стремительно он сам помешал Келлу это сделать, потому что боль в поврежденной руке было вынести легче, чем душевную боль при виде обескровленного лица Келла, при понимании, что теперь брат остаток дня будет чувствовать слабость и воздерживаться от магии, чтобы не потерять слишком много сил. И потому что втайне Рай всегда хотел иметь выбор.

Выбирать – быть исцеленным или нет.

Но когда клинок Астрид Дан вошел ему между ребер, и нахлынула жадная тьма, а потом отступила, подобно приливу, у Рая не было выбора, не было шанса сказать «нет». Рана уже закрылась. Чары уже сработали.

Он тогда оставался в постели трое суток, притворяясь, что восстанавливает силы. Он и впрямь чувствовал себя слабым и больным, но куда сильнее его мучило новое ощущение пустоты внутри. И голос в его голове, с каждым биением сердца шептавший – «все напрасно, все напрасно».

Он до сих пор так и не исцелился. Рана была смертельной, а потом перестал ей быть, но осталась раной.

Рай сошел с нижней ступеньки, и его пробрала внезапная дрожь.

Он не хотел этого делать…

Не хотел ее видеть.

Но кто-то же должен был править живыми, так же, как кто-то должен был позаботиться о мертвых, и за второе взялся отвечать король. Его отец, который сражался со своей скорбью, как сражался бы с врагом из плоти и крови, с кем-то, кого нужно побороть, подчинить своей воле. Он приказал взять всех вескийцев, находившихся во дворце, под стражу, обезоружить их, а сам стремительно удалился в южное крыло. Он собственноручно уложил тело своей жены на плиту скорби – так осторожно, будто боялся сделать ей больно. Будто ей теперь не было все равно.

Во мраке тюремного подземелья дежурила пара стражников.

Кора сидела на скамье в глубине камеры, скрестив ноги. Ее не приковали к стене, как было с Холландом, но ее тонкие запястья были в оковах – таких тяжелых, что ей пришлось положить кисти рук рядом с собой на скамью. От этого ее поза казалась странной – будто она наклонилась вперед, чтобы поведать пришедшему какой-то важный секрет.

Капли крови пятнали ее лицо, как веснушки. Но едва завидев Рая, она улыбнулась без видимого усилия. Это была не полубезумная гримаса и не горькая усмешка виноватой, а обычная ее улыбка, как если бы они с принцем сидели рядом в королевских банях, рассказывая друг другу истории: веселая и невинная.

– Рай, – приветливо произнесла она.

– Это была твоя идея? Или твоего брата?

Принцесса поджала губы, будто обидевшись на холодное приветствие. Глаза ее ощупали повязку, уходившую Раю на плечо. Этот удар должен был стать смертельным… Да он им и был.

– Мой брат – один из лучших мечников Веска, – сказала она. – Он никогда не бил мимо цели.

– И в этот раз не промахнулся, – согласился Рай.

Кора подняла брови. Выражение ее лица менялось быстро, как ветер листает страницы раскрытой книги – не успеешь разглядеть.

– В моем городе ходят слухи о тебе, – сказала она. – О тебе и о Келле. Говорят, что вы…

– Так это была твоя идея, или Коля? – перебил ее Рай, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Стараясь держать свою скорбь в узде, как это делал его отец, не выдавать всей ее глубины.

Кора поднялась на ноги, несмотря на тяжесть оков.

– У моего брата был дар сражаться, а не планировать, – она обхватила пальцами стальную решетку, и наручники звякнули о металл, соскальзывая к локтям. Рай снова увидел синяки на ее запястьях. Что-то в этих отметинах было не то, что-то неправильное, нечеловеческое… Только он пока не мог понять, что именно.

– Эти следы оставил не твой брат, не так ли?

Она проследила его взгляд и усмехнулась.

– Это отметины от соколиных когтей. Прекрасные птицы… Невольно забываешь, какие они сильные и опасные.

Теперь он ясно различал – это были следы когтей, которые он ошибочно принял за следы пальцев.

– Я сожалею о смерти твоей матери, – сказала Кора, и самое отвратительное было то, что ее голос звучал вполне искренне. Он подумал о вечере, который они провели вместе, о том, как ее присутствие скрасило его одиночество… Ему тогда было приятно ее присутствие, и осознание, что она – всего лишь юная девушка, вчерашний ребенок, играющий в игру, которую не понимает до конца. Теперь Рай видел, что вся ее деланная невинность была только маской. Если он мог сразу это разглядеть… Если бы, если бы…

– Но зачем ты это сделала? – спросил он, и решимость его уже начинала колебаться. Кора склонила голову на плечо, этим движением напомнив сокола.

– Я – шестая из семи детей в королевской семье. Какое будущее мне уготовано? В каком мире я смогу править?

– Ты могла бы распланировать убийства собственных родственников вместо моих.

Кора наклонилась вперед, прижимая ангельское личико к решетке.

– Об этом я тоже думала. Может, однажды я так и поступлю.

– Нет, у тебя не будет шанса, – Рай отвернулся, чтобы уйти. – Потому что ты никогда не покинешь этой тюрьмы.

– Мы с тобой похожи, – тихо сказала она.

– Нет, совершенно нет, – выплюнул Рай.

– Во мне тоже почти нет магии, – продолжала девушка. – Но мы оба знаем, что есть и другие виды силы, другие орудия. – Рай чуть замедлил шаг. – Например, соблазнение, хитрость, совращение, хитрое планирование.

– И убийство? – он резко повернулся.

– Приходится пользоваться тем оружием, которое нам доступно. А если что-то недоступно, добиваться его. Мы действительно очень похожи с тобой, – настаивала Кора, сжимая руками решетки. – Мы хотим одного и того же – казаться сильными. Единственная разница между нами – это количество родственников на наших путях к трону.

– Это не единственная разница, Кора.

– Скажи, тебя не сводит с ума осознание, что ты всегда будешь слабейшим?

Рай подошел к камере, накрыл ладони девушки своими, пригвоздив их к железным прутьям.

– Я жив, потому что мой брат силен, – холодно сказал он. – А ты жива только потому, что твой брат мертв.

VI

Осарон сидел на троне и ждал.

Ждал, когда падет дворец соперника.

Ждал, когда вернутся его подданные.

Ждал вести о победе.

Да хоть какой-нибудь вести, в конце концов.

Тысячи голосов шептали у него в голове – убежденных, умоляющих, плачущих, раболепствующих, торжествующих – и вдруг за единый миг все они разом умолкли.

Он напрягся и потянул разом за все связующие нити, но ни одна не отозвалась.

Никто не пришел.

Не могли же они все одновременно погибнуть, колотясь о стены дворца! Или одновременно ускользнуть из-под его власти, из его воли.

Он ждал, спрашивая себя, не является ли это молчание какой-то хитростью, уловкой, но наконец оно так затянулось, что Осарон встал. Собственные мысли казались ему нестерпимо громкими, рождали эхо.

Король теней подошел к дверям своего дворца, и темное дерево полов рассеивалось перед ним, как дым, а потом снова собиралось и обретало форму за его спиной. Мир расступался перед ним, как и положено перед богом.

На фоне неба возвышался дворец его соперника – всё такой же плотный, его защита была потрепана штурмом, но не разрушена.

Вокруг дворца – на ступенях, возле стен, на берегах – Осарон увидел тела своих марионеток, сорвавшихся с нитей.

Они лежали повсюду, сотни, тысячи… И все были мертвы.

Нет, не мертвы… Но и не полностью живы.

Несмотря на холод, каждое тело было окружено облачком тусклого света. Осарон видел их жизненную энергию, слышал стук сердец – такой тихий, что он почти не нарушал тишину.

Эта тишина, оглушительное ужасное безмолвие, так напоминала Осарону его собственный мир, где угасла последняя жизнь, а все, что осталось – это обрывки силы, потускневшее серебро магии, которая некогда принадлежала ему. Он, помнится, много дней ходил по руинам своего мира и смотрел, как у него на глазах остатки энергии темнеют, и наконец он ослаб, потерял способность двигаться, делать хоть что-либо, кроме как продолжать свое бессмертное существование, тихо и упрямо биться, как сердца в этих спящих телах.

«Просыпайтесь», приказал он своим подданным.

Ни один не шевельнулся.

«Вставайте!» – яростно крикнул, обращаясь к их разуму, к самой сердцевине их существа, натягивая все до единой нити, дотянувшись до отдаленных уголков их памяти, снов, проникая в кости.

И все же никто не шелохнулся.

Один из его слуг лежал, свернувшись, у самых ног своего бога, и Осарон наклонился, коснулся его груди, проник пальцами в плоть и сомкнул пальцы вокруг сердца.

«Вставай», приказал он. Спящий не двинулся. Осарон сжал руку в кулак, все больше и больше себя переливая в эту оболочку, пока она попросту не распалась под его напором. Бесполезная тварь. Бесполезная. Как и все они.

Король теней выпрямился, и порыв ветра унес пепел сожженного тела, когда он повернулся к дворцу соперника. К жилищу этого лишнего короля. Нити магии тянулись от башен и шпилей. Значит, это их работа – они украли у него слуг, заставили замолчать его голос.

Впрочем, это не имеет значения.

Им его не остановить.

Осарон вернет себе этот город. И весь этот мир.

И для начала своими руками сравняет с землей этот дворец.

VII

Люди сравнивают любовь с летящей стрелой. Ее полет стремителен и всегда находит цель. Любовь при этом считается чем-то приятным, но Максим однажды был ранен стрелой – и отлично знал, что это такое: ужасная боль.

Он никогда не хотел влюбляться, не хотел знать этой боли, прекрасно обошелся бы без новой стрелы в своей плоти.

А потом он встретил Эмиру.

Долгое время он думал, что стрела сыграла с ним злейшую из шуток: ранила его, а в нее не попала. Она увернулась от выстрела, избежала этой боли, как избегала всего, что ей не нравилось.

Он провел около года в попытках вырезать из сердца шипастый наконечник, пока не осознал, что не хочет этого. Или просто не может. И так провел еще один год – до того, как узнал, что и она тоже ранена.

Это было медленное ухаживание, похожее на растапливание льда голыми руками. Их союз стал союзом жара и холода, равных, но совершенно противоположных друг друг сил, не умевших смягчить самих себя и нашедших ответ друг в друге.

Рана от той стрелы так давно исцелилась, что Максим почти забыл эту ужасную боль…

Но теперь она вернулась во всей полноте.

Он чувствовал эту рану, древко, прошедшее между ребер. Проскрежетавшее по кости, задевшее легкое, так что каждый вздох давался с трудом. Если бы можно было просто вырвать стрелу из тела, положив конец мучениям, пока боль не убила его!

Максим хотел быть со своей женой. Не с ее телом, которое положили в Розовом зале, а с женщиной, которую он любил. Он хотел к Эмире – а вместо этого стоял в зале карты рядом с Сол-ин-Аром, вынужденный зажимать рукой кровоточащую рану, сражаться, несмотря на боль, потому что битва еще не была закончена.

Чары, над которыми он так долго работал, бились в его голове, и во рту короля стоял запах крови. Он поднял хрустальный бокал, и руки его сильно дрожали.

Сол-ин-Ар стоял напротив него над картой, двоих лордов разделяли просторы арнезийской империи, распростертые на невысоком столе – с башнями Лондона, вздымавшимися посредине. У дверей, опустив лицо, ждала Айзра.

– Я соболезную вашей утрате, – произнес фароанский военачальник, потому что именно этих слов требовала от него учтивость. Оба мужчины понимали, что слова мало что значат… всегда мало что значили.

Тот Максим, что был только королем, понимал, что не должно скорбеть об одной утраченной жизни больше, чем о целом городе. Но тот Максим, что недавно возложил розу на грудь своей убитой жены, разрывался от горя.

Когда он последний раз ее видел? Каковы были их последние слова друг другу? Он не знал, не мог вспомнить. Стрела шевелилась в ране, вызывая ужасную боль. Он напрягал все силы, чтобы вспомнить, удержать, сохранить.

Эмира, ее темные глаза, которые видели столь много, ее губы, хранившие улыбки, как тайны… Ее красота, ее сила, крепкая броня вокруг ее нежного и хрупкого сердца.

Эмира, которая растворила перед ним ворота своего тайного замка, допустила к себе… Эмира, которая отстроила стены своей крепости заново после рождения Рая и сделала их еще выше и крепче, чтобы ничто не могло проникнуть снаружи. Как он боролся за то, чтобы заслужить ее доверие! И как обманул это доверие, нарушил свои бесконечные обеты защищать ее, охранять, не допустить никакого зла.

Эмира теперь мертва.

Те, кто думает, что смерть похожа на сон, никогда не видели смерти.

Когда Эмира спала, ее ресницы трепетали, губы чуть шевелились, пальцы двигались – она жила в своих снах. Тело, лежавшее теперь в Розовом зале, не принадлежало больше его жене, матери его наследника, вообще не принадлежало никому. Это была пустая оболочка, неосязаемое присутствие жизни, магии, личности угасло, как огонь свечи, и остался лишь холодный воск.

– Вы знали, что это были вескийцы, – сказал Максим, усилием воли возвращаясь в зал карты.

Сол-ин-Ар, мрачный и напряженный, кивнул. Золотые бусины на его лице казались странно тяжелыми и чуждыми.

– Я подозревал.

– Что вам на это указало?

– Я не владею магией, Ваше величество, – медленно, но чисто ответил тот по-арнезийски, хотя и не скрывая акцента. – Но у меня неплохая интуиция. За последние несколько месяцев напряжение между Фаро и Веском выросло, – он указал на карту. – Арнс расположен между нашими империями. Это препятствие. Естественная преграда. Я наблюдал за принцем и принцессой с момента прибытия, и когда Коль ответил вам, что не отправлял гонцов в Веск, я знал, что он лжет. Знал потому, что вы разместили их дар в покоях этажом ниже моих.

– Сокол, – кивнул Максим, вспомнив о даре вескийцев на Эссен Таш – огромной хищной птице.

– Да. Я сразу почувствовал неладное в их выборе подарка. Подобных птиц не держат в клетках, они любят свободу. Вескийцы используют их для пересылки почты по своим огромным и малонаселенным территориям. Когда такую птицу держат взаперти, она выражает недовольство низкими гортанными криками, почти не замолкая. При этом уже двое суток из комнаты подо мной не доносилось птичьих криков.

– Санкт! – пробормотал Максим. – Вы должны были сказать мне об этом.

Сол-ин-Ар поднял черную бровь.

– И вы бы стали меня слушать, Ваше величество?

– Прошу прощения, что не доверял своему союзнику, – сказал король.

Взгляд Сол-ин-Ара был тяжелым, бледные бусины поблескивали на свету.

– Мы с вами оба полководцы, Максим Мареш. У таких, как мы, тяжело с доверием.

Максим покачал головой и снова наполнил бокал, надеясь, что вкус выпивки хотя бы слегка перебьет вкус крови и успокоит дрожь в руках. Он не собирался так долго держать свои чары в подвешенном состоянии. Он хотел только одного – увидеть Эмиру, попрощаться с ней…

– Уже давно я не водил войско в битву, – сказал он, борясь с печальными мыслями. – Последний раз это было еще до того, как я стал королем. Я командовал армией на Кровавом берегу. Так мы называли побережье у пролива, разделяющего две империи. Эти места кишели пиратами, мятежниками и прочими, кто отказался принять перемирие и устроил небольшую войну.

– Анастамар, – кивнул Сол-ин-Ар. – Так мы зовем эти места. Это означает «Гибельный пролив».

– Подходящее название, – Максим отпил большой глоток. – Мир тогда только установился и не был прочным. Хотя, сдается мне, мир никогда не бывает прочным… У меня была всего тысяча людей, чтобы удерживать всё побережье. Хотя тогда у меня был другой титул – не полученный при дворе, не унаследованный от отца, а данный мне моими солдатами.

– Стальной принц, – сказал Сол-ин-Ар и объяснил, увидев изумленное лицо Максима: – Вас удивляет, что истории о ваших подвигах известны за пределами вашего королевства? – Фароанец водил пальцами по краю карты. – Стальной принц вырвал сердце у вражеской армии. Стальной принц выжил в ночь кинжалов. Стальной принц убил королеву пиратов.

Максим опустошил бокал и отставил его в сторону.

– Нам никогда не известно, как отзовутся в мире наши дела. Что запомнится, а что умрет вместе с нами…

Вдруг он вздрогнул, но это была не дрожь его тела – содрогнулся весь зал. Стены сотряслись, каменные фигурки на карте зашатались.

– Айзра! – позвал Максим, но капитан стражи уже бежала по коридору, сзывая своих людей. Король и Сол-ин-Ар последовали за ней.

Защита дворца еще не полностью восстановилась после штурма, но это не имело значения, потому что всё живое за его пределами было погружено в сон.

Все – кроме Осарона.

И голос этого чудовища теперь звучал по всему городу. Это был не соблазняющий тихий шепот в ушах короля, а громовые раскаты.

«Дворец отныне мой».

«Город отныне мой».

«Этот народ отныне мой».

Осарон узнал о сонных чарах – а значит, узнал и о том, что их источник находится в стенах дворца. Если Тирена разбудят, чары разрушатся. Спящие очнутся.

Значит, пришло время.

Максим с трудом пробирался к входу во дворец, неся на плечах огромную тяжесть собственных чар, хотя сердце его и разрывалось от желания увидеть Рая. Если бы только сын был здесь… Увидеть его всего один, последний раз…

В дверях появился принц, словно услышал безмолвный призыв отца. Максим тут же пожалел о своем эгоизме. Скорбь и страх изменили лицо Рая, он выглядел таким юным… Да он и был очень юн.

– Что происходит? – спросил принц.

– Рай, – выдохнул король, и это короткое слово забрало у него остатки дыхания. Максим не знал, что сделать, что сказать. Стоит остановиться – и он просто не сможет продолжать двигаться.

– Куда ты идешь? – воскликнул сын, когда голос Осарона сотряс весь мир.

«Сразись со мной, ты, лже-король».

Максим потянул за нити энергии – и почувствовал, как натянулись чары, облекая его подобно доспехам. В стальных телах забились стальные сердца.

– Отец, – позвал Рай.

«Сдавайся, и я пощажу остальных».

Король призвал стальных воинов, почувствовал, как они маршируют по коридорам.

«Откажешься сдаться, и я уничтожу дворец».

Король продолжал идти к дверям.

– Стой! – крикнул Рай. – Если выйдешь наружу, ты погибнешь!

– В смерти нет бесчестия, – отозвался король.

«Ты не бог. Ты не равен мне».

– Ты не можешь так поступить! – крикнул Рай, преграждая путь отцу. – Ты идешь на верную гибель!

Максим остановился. Тяжесть заклятия и ужас на лице сына мешали ему.

– Пропусти меня, Рай, – тихо приказал он.

Принц яростно замотал головой.

– Прошу тебя, отец! – его темные глаза наполнились слезами. Сердце Максима разрывалось. Дворец снова содрогнулся – это шла стальная гвардия. Вот они добрались до большого холла – двенадцать железных рыцарей, одушевленных кровью, волей и магией. На их поясах висели короткие королевские мечи, сквозь прорези шлема струился мягкий свет – это их зачарованные сердца горели под доспехами, как раскаленные угли. Они были готовы к бою. Король был готов.

– Рай Мареш, – тяжело выговорил Максим, – я прошу тебя как отец, но если придется – я прикажу тебе как король.

– Нет, – умолял Рай, схватив отца за плечи. – Я не позволю тебе это сделать.

Стрела еще глубже вошла в грудь Максима.

– Сол-ин-Ар, – позвал он. – Айзра.

И они поняли его. Фароанский лорд и арнезийская стражница с двух сторон подхватили Рая за руки и оттащили в сторону. Он бешено вырывался, но король коротко кивнул Айзре, и она ударила тяжелой рукой в латной перчатке ему под ребра. Принц согнулся пополам, продолжая кричать: «Нет, нет, нет!»

– Сосора настима, – сказал Сол-ин-Ар. «Подчиняйся своему королю».

– Смотрите, принц, – сказала Айзра. – Смотрите и гордитесь отцом.

– Отворите ворота, – велел Максим.

Слезы струились по лицу Рая.

– Отец…

Тяжелые ворота разошлись. У подножия лестницы стояла черная тень – демон, возомнивший себя королем.

Осарон вскинул голову.

«Сразись со мной».

– Пустите меня! – крикнул Рай.

Максим вышел за ворота. Он не оглядывался – ни на стальную гвардию, маршировавшую у него за спиной, ни на сына, глаза которого, темные, как у Эмиры, теперь покраснели от слез.

– Пожалуйста, – умолял Рай. – Прошу, отпустите меня…

Это были последние слова, которые услышал Максим перед тем, как ворота захлопнулись у него за спиной.

VIII

Впервые Рай попал в отцовский зал карты, когда ему было восемь лет.

Ему не разрешалось проходить сквозь золотые двери, так что он мог только издалека глянуть на каменные фигурки на широком столе, на двигающиеся сцены, оживленные той же самой магией, что и сменявшие друг друга объявления на городских прорицательских стендах.

Он, конечно, пробовал пробраться в этот зал вопреки запрету, но Келл отказывался ему в этом помогать, а во дворце хватало и других мест, чтобы приключаться вдоволь. Однако Рая притягивала странная магия этого места, и зимой своего восьмилетия, когда погода резко испортилась и солнце вообще не выглядывало из-за туч, он смастерил свою собственную карту, сделав дворец из трехэтажной подставки под пирожные, реку – из синего шелкового шарфа, а сотни человеческих фигурок – из всех подряд материалов, которые попадали ему в руки. Он сделал вестра и остра, жрецов и королевских стражников.

– А это ты, – сообщил он брату, показывая ему зажигалку с красным верхом и с нарисованным на нем черным пятном – это подразумевался глаз. Келл не впечатлился его творчеством.

– Это ты, мама, – сказал Рай Эмире, демонстрируя ей королеву, сделанную из стеклянного пузырька от снадобья.

– А это вы, – с гордостью он показал Тирену фигурку, сделанную кое-как из осколка белого камня, найденного на внутреннем дворе.

Он работал над собственной картой уже более года, когда на его произведение как-то вечером, перед сном, зашел взглянуть отец. Рай так и не нашел, из чего бы сделать короля. Келл – который обычно не хотел с ним в это играть – однако же, предложил брату камешек с мелкими трещинками, из которых почти что складывалось человеческое лицо, если свет падал правильно; но Раю казалось, что эта рожица больше напоминает королевского повара, Лора.

Принц склонялся над своей картой, разложенной перед кроватью, когда вошел Максим. Высокий, как башня, в ало-золотой одежде, с черной бородой и густыми бровями – неудивительно, что Рай до сих пор не придумал, из чего сделать его фигурку! Ни один из подручных материалов не казался ему достаточно большим.

– Что это? – спросил отец, опускаясь перед самодельным дворцом на одно колено.

– Это игра, – объяснил Рай. – Такая же, как у тебя.

Тогда Максим взял его за руку и повел с собой вниз по ступеням, через весь дворец. Босые ноги мальчика утопали в бархате ковров. Когда они наконец добрались до зала карты, у Рая гулко колотилось сердце – наполовину от страха, наполовину от восторга. Его отец вынул ключ и открыл двери.

Память часто искажает реальность, представляет события прошлого еще ярче и прекраснее. Но воспоминание Рая о зале карты, напротив, тускнело в сравнении с реальностью. За тот год он вырос на целых два дюйма, но карта ничуть не казалась ему меньше прежней – наоборот, она была просто гигантской, и все такой же прекрасной, такой же волшебной.

– Это, – строго сказал ему отец, – вовсе не игра. Каждый солдат, каждый корабль, каждый камень стен или стеклянное окно – все в нашем королевстве зависит от равновесия на этой карте.

Рай восхищенно смотрел на карту, которую предостережение отца сделало еще более магической. Максим, скрестив руки на груди, стоял и смотрел, как его сын разглядывает карту, бережно на цыпочках обходит вокруг стола, изучает каждую мелочь, пока его внимание полностью не сконцентрировалось на дворце.

Это был не какой-нибудь высокий чайник или подставка под пирожные. Этот сияющий дворец представлял собой совершенную, созданную из стекла и золота копию оригинала – дома, где жил Рай.

Вытянувшись, мальчик попытался заглянуть в дворцовые окошки.

– Чего ты там ищешь? – спросил отец. Рай оглянулся, округлив глаза:

– Тебя, конечно.

Рот короля над черной подстриженной бородой тронула улыбка. Максим указал на небольшое возвышение в панораме города, на площадь двумя кварталами ниже дворца, где виднелась каменная группа конных стражников. В центре отряда была фигурка в золотой короне на голове, размером никак не отличавшаяся от остальных.

– Место короля, – объяснил Максим, – рядом с его народом.

Рай полез в карман ночной рубашки и вытащил фигурку принца, сделанную из сахара: он стащил ее с последнего именинного торта и сохранил для своей игры. А теперь он осторожно поставил ее на карту рядом с коронованным воином.

– А место принца, – гордо заявил он, – рядом с его королем.

* * *

Рай рванулся с отчаянным криком, пытаясь вырваться из удерживавших его рук.

«Место короля – рядом с его народом».

Он просил, умолял, пытался освободиться.

«Место принца – рядом с его королем».

Ворота были заперты. Отец исчез, отделенный от него мертвой преградой из дерева и камня.

– Ваше высочество… прошу вас!

Рай освободил одну руку и ударил, не глядя – попал Айзре в челюсть. От неожиданности она выпустила его, и принц метнулся вперед, но его перехватил Сол-ин-Ар, взяв в крепчайший захват и завернув ему руку за спину.

– Нет, ваше высочество.

Он попытался бороться, боль в заломленной руке не позволяла вырваться… Но Раю было всё равно. Как-то он умудрился вывернуться из захвата, хотя в плече что-то хрустнуло. Он освободился и ударил фароанца локтем в лицо.

Тем временем стража все прибывала, солдаты блокировали ворота, Айзра выкрикивала приказы разбитыми губами.

– Прочь с дороги! – срывающимся голосом крикнул стражникам Рай.

– Ваше высочество…

– Прочь с дороги.

Стража медленно уступила ему дорогу, и Рай схватился за засов – за миг до того, как Айзра вцепилась в него и прижала его ладони к дереву ворот.

– Не смейте, Ваше высочество, – прорычала она.

«Место короля – рядом с его народом».

– Айзра, – умоляюще выдохнул он. – Место принца – рядом с его королем.

– Так и будьте с ним, – ответила стражница. – Докажите свою верность, уважая его последнюю волю.

Она отпустила Рая, принц наконец был свободен. Он стоял у широких деревянных ворот. А по другую сторону ворот, так близко – и неизмеримо далеко…

Что-то разрывалось у Рая в груди… Он прижал ладони к створкам ворот и зажмурился. Потом коснулся ворот лбом, дрожа с головы до ног, умирая от желания отодвинуть засовы, броситься вслед за отцом…

Но он не сделал этого.

Ноги Рая подкосились, он осел на землю, и если бы в этот момент его навеки поглотила темнота, он был бы только рад.

Глава 13

Место короля

I

Максим Мареш упустил из виду туман.

Едва ступив за порог дворца, он тут же почувствовал яд Осарона, разлитый в воздухе. Было слишком поздно задерживать дыхание. Туман прополз королю в легкие, наполняя его грудь злыми чарами, в то время как голос проклятья зашептал у него в голове.

«На колени перед королем теней».

Максим устоял против гипнотической тяги, силой воли оттолкнул туман и взамен сконцентрировался на металлическом лязге марширующей стальной гвардии. И на колеблющейся темной фигуре у подножия дворцовой лестницы.

Лишенный тела король теней был не очень похож на человека – скорее на сгусток дыма, заключенный в сосуд темного стекла. Его облик колебался внутри созданной им прозрачной фальшивой оболочки, напоминая игру света и тени. Только глаза его выглядели плотными – черными, как полированный камень.

Как черный глаз Келла, подумал Максим, и тут же прогнал эту мысль. Нет, у этой твари нет ничего общего с Келлом.

Взгляд Келла был теплым, иногда горячим, как огонь, а глаза Осарона казались ледяными и острыми, и совершенно нечеловеческими.

При виде Максима, двинувшегося ему навстречу по ступеням, лицо короля теней замерцало, меняясь. Губы сложились в подобие улыбки.

«Лжекороль».

Максим заставлял свое тело идти вперед, спускаться ступенька за ступенькой, хотя в глазах у него темнело, а кожа горела жаром. Когда его сапоги коснулись камней дворцовой площади, его последняя стража – двенадцать стальных воинов – двинулись вперед и заняли свои места вокруг короля, окружив его, как деления часов – центр циферблата. Каждый выхватил короткий стальной меч. Клинки были зачарованы на разрубание любой магии.

Осарон едва обратил внимание на стальных рыцарей, на то, как они согласованно двигались, словно пальцы одной руки, на то, как тени клубились вокруг их доспехов и мечей, но не могли их коснуться.

«Ты пришел преклониться предо мной?» – спросил король теней, и его слова гулко отдавались в голове Максима. – «Ты пришел умолять меня о пощаде?»

Максим вскинул голову. На нем не было ни доспехов, ни шлема, на голове – золотая корона. Из оружия – только королевский одноручный меч у бедра. Он посмотрел прямо в черные как оникс глаза и сказал:

– Я пришел уничтожить тебя.

Тьма расхохоталась, и ее смех был похож на глухой раскат грома.

«Ты пришел умереть».

Максим едва не потерял равновесие – не от страха, а от болезненного жара. Лихорадка сжигала его. Тьма плясала перед глазами, воспоминания смешивались с реальностью. Мертвое тело Эмиры. Крики Рая. Боль пронзила грудь Максима, когда он силой воли оттолкнул магию короля теней. Сердце его отчаянно билось, проклятие Осарона давило на рассудок, а чары короля теней давили на тело.

«Может, приказать твоим людям убить тебя?»

Осарон шевельнул пальцами, но стальная гвардия, окружавшая короля, не шелохнулась. Ни один меч не поднялся, чтобы атаковать. Ни один воин не сделал шага вперед.

Король теней нахмурился – словно тень облака пробежала по его лицу, когда он осознал, что стальные воины – не настоящие люди, а марионетки, пустые доспехи, заполненные изнутри магией короля. Последняя попытка Максима уберечь собственных подданных от опасности.

«Пустая трата сил».

Максим распрямился, пот струился у него по шее за воротник.

– Тебе придется сражаться со мной самому.

С этими словами король Арнса обнажил меч, зачарованный, как и мечи его воинов, на рассекание магии, и нанес удар порождению теней. Осарон не уклонился, не блокировал его, не ударил в ответ. Он не двинулся с места. Просто распался надвое под ударом меча Максима – и снова сросся в нескольких шагах левее.

Максим снова атаковал.

Осарон снова распался.

С каждым новым взмахом, с каждым ударом лихорадка трепала Максима всё сильнее, а силы убывали. Прилив жара грозил накрыть его с головой.

И наконец – после пятого, шестого или десятого удара, – Осарон атаковал в ответ. На этот раз он сгустился из теней в круге стальной гвардии Максима.

«Довольно», – с насмешливой улыбкой сказало чудовище и выбросило вперед бесплотную руку с раскрытой ладонью.

Максим не закончил шага – все кости в его теле застонали от боли, нервы словно опалило огнем. Сгусток тьмы играл с его телом, как с тряпичной куклой.

«Ты такой хрупкий», – пожурил его Осарон.

Еще одно мановение его руки – скорее движение тумана, чем пальцев – и кисть Максима переломилась. Его меч со звоном упал на мостовую, звук металла о камень заглушил хрип боли, вырвавшийся из груди короля.

«Моли о пощаде», – потребовал король теней.

Максим с трудом сглотнул.

– Нет. Я…

Его ключица хрустнула, как палка, переломленная о колено. Сдавленный крик вырвался сквозь стиснутые зубы.

«Умоляй».

Максим содрогался, его кости трещали под натиском воли Осарона.

– Нет!

Король теней забавлялся, дразнил, продлевал его мучения. И Максим позволял ему это, надеясь только, что Рай сейчас внутри, во дворце, в безопасности. Далеко от окон, от ворот, далеко от всего этого. Его стальная гвардия стояла на месте, доспехи подрагивали, латные перчатки сжимали рукояти мечей. Не сейчас. Еще не сейчас. Еще не сейчас.

– Я… король… этого государства…

Что-то хрустнуло в груди, и Максим согнулся пополам, рот его наполнился кровью.

«Значит, вот какова участь короля в этом мире?»

– Мой народ никогда…

Рука Осарона – не из плоти и крови, но и не из дыма, а нечто холодное, плотное и совершенно противоестественное – схватила Максима за подбородок.

«О, эта наглость смертных королей».

Максим взглянул в тьму, клубящуюся в глазах этой твари.

– О, эта наглость… павших… богов.

Губы Осарона разошлись в глумливой усмешке.

«Я надену твое тело на себя и буду носить его по улицам, пока оно не сгорит».

В глазах, полных тьмы, Максим увидел перевернутое отражение своего дворца – сонер раст, бьющееся сердце города.

Свой дом.

Он потянул за последние нити, и стальная гвардия наконец двинулась вперед. Двенадцать безликих воинов обнажили мечи.

– Я – глава… рода Мареш, – проговорил Максим, – седьмой король, носящий это имя… И ты недостоин… носить мое тело.

Осарон склонил голову набок.

«Посмотрим».

И внутрь короля хлынула тьма.

Это была не просто волна – целый океан, но разум Максима уже распадался, а последнее огромное усилие разрывало его тело. Все его силы ушли на то, чтобы одушевить и направить своих стальных рыцарей. Латные рукавицы сжали рукояти, дюжина мечей взлетела в воздух, указывая остриями в центр круга, где Осарон, подобно расплавленному металлу, вливался в тело Максима Мареша.

Король загорелся.

Его разум умирал, жизнь покидала тело, но не покинула до того мига, пока двенадцать стальных клинков не просвистели в воздухе, направляясь к источнику оживотворивших их чар.

К телу Максима.

К его сердцу.

Он перестал бороться. Это было все равно что сбросить с себя огромную тяжесть: невероятное облегчение. Голос Осарона еще хохотал в его голове, но король уже покинул тело, уже ушел, когда клинки нашли и поразили свою цель.

II

Тьма над Лондоном начала рассеваться.

Тяжелый сумрак отступил, сверкающий черный лед на реке треснул, и то тут, то там в воде появились ярко-алые струи – признак того, что хватка Осарона ослабла, соскользнула.

Тело Максима Мареша упало на колени на площади, пронзенное дюжиной мечей. Кровь хлынула из ран красным потоком, и несколько долгих мгновений тело не шевелилось. Единственным звуком оставался стук капель королевской крови о мостовую – и свист ветра по спящим улицам.

Но в следующий момент тело короля поднялось на ноги.

Оно содрогнулось, как завеса под ветром, а потом один из мечей сам собой высвободился из искалеченной груди и упал на камни. За ним – второй клинок, третий, четвертый, пока наконец все мечи, красные от крови, не выпали на мостовую. Из прорех плоти плоти потянулись струйки дыма, собираясь в облако, потом – в густую тень, и наконец сформировали что-то, напоминавшее человеческую фигуру. Потребовалось несколько попыток: у тени раз за разом не получалось обрести форму, она рассыпалась обратно в дым. Наконец, кое-как сохраняя видимость фигуры, хотя края ее оставались расплывчатыми, тень, колеблясь, поднялась. Грудь ее колыхалась дымящимися вдохами.

«Я король», – прорычала тень, и красные струи на воде исчезли, и туман снова загустел.

Однако хватка чудовища на городе заметно ослабла.

Осарон испустил злобный рык, когда его руки снова расползлись – и с трудом обрели прежнюю форму. Чары, заключенные в мечи стальных воинов, до сих пор леденили нити его силы, изгоняя жар и заставляя пламя чадить. Такие глупые мелкие чары – и так глубоко проникли!

Осарон оскалился на обгорелый труп короля, наконец-то стоявший перед ним на коленях.

«Все в конце концов склоняются».

Он щелкнул призрачными пальцами, и безжизненное тело рухнуло наземь.

«Наглый смертный», – подумал король теней. Повернулся и помчался прочь по спящему городу, вверх по мосту – в собственный дворец, который тоже колебался и дымился. И ему самому приходилось на каждом шагу делать усилия, чтобы не распасться. Он хотел схватиться рукой за колонну, но рука прошла прямо сквозь нее, будто его и не существовало.

Но лже-король был теперь мертв, а Осарон – жил. Чтобы убить бога, требуется несколько больше, чем заговоренный металл, чем магия единственного человека.

Король теней взобрался по ступеням к своему трону сел, обхватив дымящимися руками подлокотники.

Смертные считают себя сильными, умными, но на самом деле они – ничто, всего лишь жалкие дети этого мира, мира Осарона, а он существует уже достаточно долго, чтобы знать им цену.

Они даже представить не могут, на что он способен.

Король теней закрыл глаза и открыл разум, простирая его за пределы дворца, за пределы города, за пределы мира – к самым дальним пределам своей силы.

Как дерево может осознавать себя, от корней, сокрытых в земле, до листьев на верхних ветвях, так и Осарон осознавал всю полноту своей магии. Так что он тянулся, тянулся и тянулся, прощупывая тьму, пока не нашел ту, кого искал. Вернее, не почувствовал часть своей силы, оставшуюся у нее внутри.

«Ожка».

Осарон, конечно, знал, что она мертва. Вышла за пределы мира, как случается со всеми вещами, живущими во времени. Он почувствовал момент, когда это произошло, эта маленькая смерть ужалила его душу внезапным чувством утраты – слабым, но ощутимым.

И все же Осарон всё еще находился в ней, тёк в ее крови. Пусть эта кровь больше не двигалась по венам, но часть Осарона пребывала в ней, волокна его воли придавали ей форму, как проволочный каркас внутри соломенной куклы. Ее сознание угасло, ее собственная воля умерла, но ее форма сохранилась. Осталась его сосудом.

Осарон наполнил собой молчание ее разума, обхватил ее тело своей волей.

«Ожка, – снова произнес он. – Встань».

III

Наси всегда чувствовала, если что-то было не так.

Это знание шло изнутри, было плодом многих лет внимательного наблюдения за людьми, за выражением лиц, движениями рук, за всеми маленькими признаками, которые заранее выдавали, что человек хочет сделать что-то плохое.

Но сейчас «не так» было не с каким-то конкретным человеком.

А со всем миром.

В воздух вернулся холод, и стекла замковых окон по краям подернулись морозными узорами. Король ушел и не возвращался, его все еще не было, а без короля Лондон снова становился не таким – даже хуже, чем прежде. Мир вокруг расползался по швам, краски жизни тускнели, как уже бывало раньше, много лет назад. Только, судя по рассказам взрослых, тогда это происходило медленно – а сейчас все было стремительно, так быстро, как змея меняет кожу.

И Наси знала, что она не одна это чувствует.

Кажется, весь Лондон ощущал эту тяжесть, этот распад.

Несколько солдат королевской Железной Стражи, все еще верные делу короля, старались держать ситуацию под контролем. Замок постоянно охранялся. Наси больше не удавалось выбраться из него на улицу, так что она не могла принести свежих цветов, чтобы положить их на погребальное ложе Ожки – хотя вряд ли цветы выжили в таком холоде.

Но она все равно пришла навестить покойницу – частично из-за того, что хотела побыть в тишине, а частично – потому что в остальном мире было куда страшнее. А если происходит что-то нехорошее, Наси хотела быть рядом с королевской воительницей, пусть даже та умерла.

Было раннее утро – то время суток, когда мир еще не проснулся. Девочка стояла у Ожки в головах, тихонько молясь о силе, о могуществе: других молитв она не знала. Но все слова разом исчезли у нее из головы, когда пальцы Ожки, простертой на каменном постаменте, внезапно шевельнулись.

Наси уставилась на нее с широко открытыми глазами и сильно бьющимся сердцем, тихо уговаривая себя вслух – это была ее привычка с раннего детства, когда, казалось, в каждом темном углу могло таиться чудовище. Может, это обман зрения, игра света? Она протянула руку и робко тронула холодное запястье воительницы, ища пульс.

Но, конечно же, никакого пульса не было. Ожка была мертвенно холодной, мертвой.

И вдруг внезапно покойница резко села на постаменте.

Темный плат упал с ее лица, и Наси отшатнулась.

Ожка не моргала, не поворачивала голову, даже, кажется, не замечала Наси – или того, что лежит на погребальном ложе в освещенном свечами зале. Глаза ее были широко распахнуты и совершенно пусты, и Наси невольно вспомнила солдат, охранявших Атоса и Астрид Данов: пустые оболочки под заклятием полного подчинения.

Ожка сейчас походила на них.

Она была одновременно настоящей – и нереальной, живой – и в то же время очень, очень мертвой.

Рана на ее шее никуда не делась, осталась такой же глубокой, но теперь Ожка могла двигать челюстью. Она попыталась заговорить, но из перерезанного горла вышло только шипение. Она пошевелила губами, сглотнула, и Наси с ужасом смотрела, как струйки дыма и тени окутали разрез на ее шее, облекая ее, как повязка.

Воительница спрыгнула с постамента, сбросив с него сосуды с цветами, которые так заботливо расставила Наси. Стекло с грохотом разбилось, полетели осколки и брызги.

Ожка всегда была такой грациозной – но теперь ее движения были неуклюжими, как у новорожденного жеребенка – или как у марионетки. Наси пятилась, пока не уперлась спиной в колонну. Воительница повернула голову и взглянула прямо на девочку, в ее бледных глазах клубились тени. Ожка не сказала ни слова – только смотрела. За ее спиной с постамента на пол капала пролитая вода. Ее рука начала подниматься, чтобы прикоснуться к лицу Наси, но тут распахнулись двери – и ворвались двое Железных стражей, привлеченные грохотом опрокинутых сосудов.

При виде мертвой воительницы, стоявшей напротив них, они замерли как вкопанные.

Рука Ожки упала, не успев коснуться девочки. Она повернулась к стражникам и приветствовала их кивком. Воздух вокруг нее искрился магией, в ее пальцы по воздуху скользнул кинжал – тот, с которым она лежала, готовая к погребению.

Стражники закричали, и Наси могла бы воспользоваться суматохой и сбежать, или сделать хоть что-нибудь, но она словно примерзла к колонне, как будто не месте ее удерживало нечто настолько же сильное, как самая мощная магия в мире.

Она не хотела видеть, что будет дальше, не хотела видеть, как воительница умрет еще раз – или как последние стражники Холланда падут от руки призрака. Так что она сжалась в комок, зажмурилась и зажала уши руками. Она всегда так поступала, когда в замке происходило что-то слишком плохое. Например, когда Атос Дан развлекался с пленными, пока они не ломались.

Но, даже зажав уши, она слышала голос, исходивший из горла Ожки – но принадлежавший не Ожке, а кому-то еще. Громкий, гулкий, отдающийся эхом со всех сторон. Стражники, наверное, тоже боялись приведений и чудовищ – не меньше, чем Наси – потому что когда девочка наконец открыла глаза, солдат вокруг больше не было. Как и Ожки.

Комната была совершенно пуста.

Наси осталась одна.

IV

«Призрак» уже приближался к Тейнеку, когда Лайла почувствовала, что они резко остановились.

Это было не мягкое торможение судна, потерявшего нужное течение, а резкая остановка, необычная в море – словно корабль наткнулся на невидимое препятствие.

Когда это случилось, они с Келлом были в каюте, собирали свои небогатые пожитки. Лайла непроизвольно трогала рукой карман – отсутствие часов Бэррона очень ощущалось, недоставало привычной тяжести. И вдруг Келл схватился за грудь.

– Все еще болит? – спросила она, не особо волнуясь, и Келл собирался ответить, но вдруг корабль остановился, застонав всем деревянным корпусом, и послышался крик Алукарда, призывавший всех наверх. В его голосе звучала та нарочитая небрежность, которая появлялась, когда он был навеселе или нервничал, и так как Лайла была уверена, что у капитана не было во рту ни капля алкоголя с момента, как он встал у руля, ей стало ясно – что-то неладно.

Снаружи их встретил серый туманный день, плотная дымка скрывала мир за пределами корабля. Холланд уже был на палубе, тревожно всматривался в туман.

– Почему мы остановились? – спросил Келл. Между бровями у него появилась знакомая морщинка.

– Потому что у нас проблемы, – отозвался Алукард, кивком указывая вперед.

Лайла вгляделась в горизонт. Туман был гуще, чем ожидалось в это время суток. Он покрыл воду словно второй кожей.

– Ничего не вижу.

– В том-то и дело, – сказал Алукард. Он сжимал и разжимал руки, делая пассы, губы его шевелились, и плотный туман слегка расступался перед носом корабля.

Лайла прищурилась, но и сперва не могла различить ничего, кроме моря, а потом…

Она увидела. И замерла.

Полоса перед ними – это была не земля. Это была сплошная линия кораблей.

Десять больших кораблей с корпусами из светлого дерева, с изумрудными флагами, разрезавшими туман, как клинки.

Вескийская флотилия.

– Итак, – медленно выговорила Лайла, – похоже, мы нашли ответ на вопрос, кто заплатил Джасте, чтобы она нас убила.

– И кто пытался убить Рая, – добавил Келл.

– Как далеко до берега? – спросил Холланд.

Алукард покачал головой.

– Недалеко, но эти корабли перекрыли нам вход в Тейнек. До любого другого берега примерно час пути.

– Тогда просто обойдем их.

Алукард бросил взгляд на Келла.

– Не на этой скорлупке, – он пренебрежительно указал на «Призрак», и Лайла его поняла. Капитан развернул корабль носом к вражескому флоту. И пока туман оставался густым, пока «Призрак» стоял неподвижно, у них была надежда остаться незамеченными. Но стоит им подойти хоть немного ближе, и они станут мишенью. «Призрак» ходил без флага, но своего флага не было и у трех небольших кораблей, которые сейчас колыхались на волнах неподалеку от вескийцев, как буйки на воде. На каждом из них развевался белый флаг – флаг захваченного, сдавшегося судна. Вескийцы бдительно охраняли вход в порт.

– Может, напасть на них? – предложила Лайла.

Келл, Алукард и Холланд неодобрительно посмотрели на нее.

– А что? – удивилась она.

Алукард потрясенно покачал головой.

– Бард, на этих кораблях несколько сотен врагов, и это по самым приблизтельным подсчетам.

– Но мы же антари.

– Антари, но не бессмертные, – заметил Келл.

– У нас нет времени сражаться с целым флотом, – сказал Холланд. – Нам просто нужно как можно скорее попасть на берег.

Взгляд Алукарда скользил по линии вражеских кораблей.

– До берега добраться не так уж сложно, – сообщил он. – Только придется приналечь на весла.

Лайла думала, что он шутит.

Но он говорил серьезно.

V

Рай Мареш старался сфокусировать взгляд на колеблющемся пятнышке света.

Он стоял на границе круга чар, внутри которого лежал Тирен, и неотрывно смотрел на пламя свечи в руках жреца. Та горела ровно, огонек не колебался.

Он страстно хотел разбудить авен эссена, поднять его из транса, хотел ткнуться лбом в плечо старого жреца и долго плакать. Хотел почувствовать покой, исходящий от него, тепло его магии.

За последние несколько месяцев он куда ближе, чем хотел, познакомился с болью, даже со смертью… Но скорбь все еще была ему в новинку. Боль пылала, как огонь, смерть была темной… А скорбь оказалась серой. Серый могильный камень, навалившийся ему на грудь своей тяжестью. Серая туча отравленного дождя, которая не давала дышать.

«Я не могу это сделать в одиночку», – думал он.

«Я не могу это сделать…»

«Я не могу…»

Чего бы ни хотел добиться его отец своей безрассудной отважной атакой, он этого не добился.

Рай видел в окно, как вода реки на миг посветлела, тени расступились, город сверкнул алым и золотым, как призрак сквозь туман…

Но это продлилось так недолго.

Всего несколько минут. И снова подступила тьма.

Чего ради он потерял своего отца?

Ради мига передышки?

Ради единого свободного вздоха?

Стража принесла тело короля, лежавшее у подножия дворцовой лестницы.

Его отец валялся в луже собственной крови.

Его отец теперь лежал рядом с мамой – два трупа, две пустые оболочки. Им закрыли глаза, их тела были неподвижны, смерть резко состарила их лица. Когда успели ввалиться щеки его матери? Когда успели поседеть виски отца? Эти тела казались чужими, просто подобиями тех, кого Рай знал при жизни. Кого он любил. Видеть их такими – видеть их останки – было больно, так что принц сбежал от них в единственное место, где ему было спокойно. К единственному человеку, дарившему покой.

К Тирену.

Тирену, такому неподвижному в своем зачарованном сне, что можно было бы принять его за мертвеца – если бы только Рай не видел настоящих мертвецов. Не складывал бы мертвые руки отца на его развороченной клинками груди, не касался бы ледяного и твердого плеча матери.

– Вернись…

– Вернись…

– Вернись…

Он не произносил слов вслух, боясь и правда разбудить жреца – где-то в глубине души он чувствовал, что как бы тихо ни звучал его голос, скорбь окажется оглушительной. Прочие жрецы стояли на коленях, склонив головы, будто и сами погруженные в транс. Их сосредоточенные лица казались напряженными, в то время как черты Тирена были так же спокойны, как лица мужчин и женщин на улицах Лондона, погруженных в магический сон. Рай отдал бы что угодно, чтобы только услышать голос авен эссена, почувствовать его ладони у себя на плечах, увидеть в его глазах покой и понимание.

Он был так близко к жрецу…

И так далеко от него.

Слезы обжигали Раю глаза, грозясь пролиться вовне, и когда наконец они пролились – тяжелые капли упали на пол в дюйме от пепельного края магического круга. Костяшки пальцев болели – он сильно ушиб руку о зубы Айзры. Вывихнутое плечо пульсировало болью – памятка о том, как он вывернулся из захвата Сол-ин-Ара. Но эта физическая боль была всего лишь тенью в сравнению с болью у него в груди, с разрывающим душу отсутствием двух людей, которых грубо вырвали из его жизни, вырвали с мясом и кровью.

Руки принца бессильно и тяжело свисали по сторонам его тела.

В одной руке он держал свою собственную корону, золотой обруч, который он носил с детства. В другой – сжимал королевскую фибулу, способную призвать на помощь Келла.

Он, конечно же, уже думал о том, чтобы позвать брата. Сжимал гербовую фибулу, пока острые края эмблемы – чаша и солнце – не врезались ему в ладонь, хотя Келл и говорил, что кровь тут не обязательна. Но Келл ошибался. Кровь всегда обязательна.

Одно только слово – и брат придет.

Одно только слово – и Рай больше не один.

Одно только слово… Но Рай Мареш не мог себя заставить это сделать.

Он уже столько раз подводил себя самого, всех остальных. Он не должен был подвести еще и Келла.

За спиной принца кто-то кашлянул.

– Ваше величество…

Рай прерывисто вздохнул и отступил на шаг от магического круга. За спиной у него стояла Айзра, капитан отцовской стражи. На скуле у нее темнел кровоподтек, но глаза были полны скорби и сострадания.

Он пошел вслед за Айзрой – в коридор, где стоял в ожидании утомленный гонец. Одежда его была мокрой от пота и грязи, как если бы он долго скакал во весь опор. Это был один из королевских разведчиков, посланный отслеживать, как быстро распространяется магия Осарона за пределами города. На миг усталый разум Рая не понял, почему гонец явился к нему. А потом он вспомнил – больше ведь никого не осталось. Осознание было больнее ножа – словно кто-кто ударил его в открытую рану.

– Что такое? – хрипло спросил Рай.

– У меня вести из Тейнека, – выговорил гонец.

Рая замутило.

– Туман настолько далеко распространился?

Гонец покачал головой.

– Нет, сир. Пока что нет. Но я встретил всадника на дороге. Он видел, как в устье Айла входит иностранная флотилия. Десять кораблей. Под зелено-серебряными флагами Веска.

Айзра тихо выругалась.

Рай прикрыл глаза. Как там говорил отец? Говорил, что политика – это танец? Похоже, Веск собирался заставить всех танцевать под свою дудку. Пришло время Раю брать происходящее под контроль. Показать всем, кто тут король.

– Ваше величество? – окликнул его гонец.

Рай открыл глаза.

– Приведите ко мне двух вескийских магов.

* * *

Он ждал посетителей в зале карты.

Рай предпочел бы Розовый зал, с его сводчатыми каменными потолками, троном посредине, балдахином над ним… Но там сейчас лежали тела короля и королевы, так что сойдет и помещение поменьше.

Он занял отцовское место за столом, возложив руки на край леса на карте. Наверное, это был обман чувств, но Раю казалось, что он чувствует места, где к карте прикасались пальцы Максима Мареша. Что искусственный лес до сих пор хранит тепло отцовских рук.

Лорд Сол-ин-Ар занял место слева от него, у стены. По обеим бокам его стояли дворяне из его окружения.

Айзра и двое стражников встали справа.

Вескийские маги – двое высоких и крепких мужчин – вошли. Их звали Отто и Рул. Их конвоировала вооруженная стража. По приказу Рая кандалы с волшебников сняли. Он хотел дать им понять, что их не собираются наказывать за преступления их владык.

По крайней мере, пока.

На арене турнира этот Рул по прозвищу «Волк», помнится, яростно завывал по окончании каждого поединка…

А Отто по прозвищу «Медведь» бил себя в грудь.

Теперь они стояли смирно, неподвижные, как колонны. По выражению их лиц Рай видел, что они знали о преступлениях своих соверенов, об убийстве королевы, о самопожертвовании короля.

– Мы соболезнуем вашей утрате, – произнес Рул.

– В самом деле? – переспросил Рай, скрывая свою скорбь под маской презрения.

Келл проводил свою юность в изучении магии, а Рай в это время изучал людей. Учился всему, что имело отношение к его королевству. Узнавал разные подробности о родах вестра и остра, о простолюдинах, о преступности… Потом начал изучать Фаро и Веск. И к тому времени, когда он понял, что живой мир никак не узнать по книгам, его обучение только началось.

В конце концов, знание тоже было разновидностью силы, вариантом могущества. Как было известно Раю, вескийцы более всего уважали гнев и радость, могли признать достойным чувством даже зависть – но никак не скорбь.

Рай широким жестом указал на карту.

– Что вы тут видите?

– Город, сэр, – отозвался Отто.

Рай кивнул на ряд корабликов в устье Айла. Крохотные каменные фигурки под изумрудно-серыми парусами.

– А тут у нас что?

Рул нахмурился, вглядываясь.

– Это флотилия?

– Вескийская флотилия, – пояснил Рай. – Ваши принц и принцесса, перед тем как напасть на моих короля и королеву, отправили весточку в Веск и призвали сюда десять военных кораблей. – Он взглянул на Отто, который закаменел, услышав такие новости – явственно не от чувства вины, но от ужаса. – Неужели ваше королевство так устало от мира? Неужели оно хочет войны?

– Я… я только волшебник, – выговорил Отто. – Я не могу знать, что на уме у моей королевы.

– Но вы знаете свою империю. Или вы к ней не принадлежите? Что у вас самих на уме?

Рай знал, что вескийцы – упрямый и гордый народ, но отнюдь не дураки. Они находят вкус в хорошем сражении, но вовсе не стремятся к войне.

– Мы никогда…

– Возможно, Арнс и послужит полем боя, – вмешался Сол-ин-Ар, – но если Веск начнет войну, Фаро ответит тем же. Скажите только слово, Ваше величество, и я приведу вам стотысячное подкрепление.

Рай покраснел, как мак, а Отто побледнел, как полотно.

– Мы невиновны в произошедшем, – прорычал Рул.

– Мы ничего не знали об их предательском плане, – горячо поддержал его Отто. – Мы не хотим…

– Не хотите? – воскликнул Рай. – А причем тут вообще ваши желания? Или я хочу, чтобы мой народ пострадал? Или я хочу, чтобы мое королевство втянули в войну? Народы вынуждены платить за выборы их немногочисленных владык, и если бы ваши владыки пришли к вам с требованием помощи – неужели вы бы им отказали?

– Но они ничего не просили у нас, – холодно ответил Отто. – При всем моем уважении, Ваше величество, – не король следует за своим народом, но народ следует за королем. Вы правы – многим приходится платить за выбор немногих. Но выбирают правители, а мы – те, кто вынужден расплачиваться за это.

Рай поборол желание вежливо согласиться. Поборол желание взглянуть на Айзру или Сол-ин-Ара в поисках поддержки.

– Вы спросили, что у нас на уме, – продолжал Отто. – Лично у меня на уме моя семья. Что сейчас с ними происходит, что творится у нас дома? Мое сердце там, в моей земле. Меня радуют поединки ради забавы, а не война.

Рай трудно сглотнул и взял с карты один кораблик.

– Вы должны написать два письма, – сообщил он магам. – Один – предводителям флотилии, другой – вашим правителям. Вы расскажите им о хладнокровной измене принца и принцессы. Вы расскажете, что если они немедленно уберут от наших берегов свои войска, мы сочтем действия двух представителей королевской семьи их частными действиями, за которые больше никто не в ответе. Пусть отзовут войска – и избавят свою страну от войны. Но если их корабли приблизятся к городу хотя бы еще на один ярд, пусть они знают, что будут иметь дело не с покойным королем, а с королем вполне живым, и с еще одной союзной нам империей. Если они приблизятся хоть на ярд, подпишут смертный приговор тысячам своих соотечественников.

Пока Рай говорил, голос его сам собой стал звучать ниже и больше походил на голос его отца. Слова звенели, как закаленная сталь.

«Королю не нужно повышать голос, чтобы быть услышанным».

Один из множества уроков короля Максима.

– А как насчет короля теней? – ледяным тоном спросил Рул. – О нем нам тоже следует написать?

Пальцы Рая стиснули каменный кораблик.

– Если ваши корабли войдут в Лондон, слабость моего города станет вашей слабостью. Мой народ продолжит спать, а ваши люди будут гибнуть. Ради них предлагаю вам быть в своих посланиях крайне убедительными. – Он поставил фигурку обратно на карту. – Вы меня поняли? – Этот вопрос прозвучал как приказ.

Отто кивнул, а вслед за ним и Рул.

Когда за ними затворились двери, силы покинули Рая. Плечи его поникли, и он, спотыкаясь, побрел прочь из зала карты.

– Что скажете? – спросил он у своих спутников.

– Вы действовали по-королевски, – сказала Айзра с легким поклоном.

У Рая не было времени, чтобы почувствовать себя польщенным и порадоваться этому.

Колокола святилища умолкли, когда город впал в сон, но здесь, во дворце, часы продолжали отсчитывать время. Сейчас они начали отбивать полный час. Никто не шелохнулся – всем было теперь не до того – но Рай встрепенулся.

Настали четвертые сутки с момента отбытия Келла.

«Четыре дня, Рай. А потом мы вернемся. И тогда можешь сколько угодно лезть на рожон…»

Но на рожон ему пришлось полезть куда как раньше. И снова, и снова – а брата все не было. Он обещал Келлу, что дождется его, но ждать пришлось слишком долго. Осарон вот-вот восстановит силы, это вопрос одного только времени. Вопрос одного только времени, когда он снова обратит свой взор на дворец. На последний оплот города. На крепость, где скрылись все до единого бодрствующие, все серебристые, все жрецы. Где спит Тирен, и пока его сон не нарушен, действуют чары. Если дворец падет – все пойдет прахом.

Да, он обещал Келлу дождаться его, но брат отсутствовал слишком уж долго. Он опаздывал. И Рай теперь не был обязан оставаться здесь, заживо погрести себя рядом с телами родителей.

Он не собирался прятаться от теней. Тени не имеют над ним власти.

У него был выбор. И он этот выбор сделал.

Он сам сразится с королем теней.

* * *

И снова, как совсем недавно, глава стражи заступила ему дорогу.

Айзра была ровесницей его отца. Но совсем другого телосложения: Максим был широкоплечим – она стройной, жилистой. И при этом она оставалась самой грозной изо всех женщин, с которыми Раю приходилось встречаться. Суровая, прямая, постоянно держащая руку на рукояти клинка.

– Пропусти меня, – скомандовал Рай, сбрасывая с плеч тяжелый красно-золотой плащ.

– Ваше величество, – сказала стражница. – Я всегда была честна и открыта с вашим отцом – и собираюсь так же вести себя с вами. Так что простите меня за излишнюю вольность. Но сколько еще крови мы должны отдать в жертву этому чудовищу?

– Я готов отдать свою до последней капли, – отозвался Рай, – если этого будет достаточно. А теперь отойди с дороги. Это приказ короля.

Собственные слова обжигали ему горло, но Айзра повиновалась – и отступила в сторону.

Рука Рая легла на дверной засов, когда она снова заговорила. Голос ее был негромким, но очень убедительным.

– Когда эти люди проснутся, – сказала она, – им будет нужен король. Кто возглавит их, если вы погибнете?

Рай обернулся и встретился с ней взглядом.

– Разве ты не слышала? – он отодвинул тяжелый засов. – Я уже мертв.

VI

На «Призраке» имелась всего одна шлюпка – маленькая плоскодонка, прикрепленная возле борта. На шлюпке было одно место для гребца и два весла, то есть она была предназначена для перемещения единственного человека между судами – или между судном и берегом, если корабль почему-то не мог или не хотел причалить.

По шлюпке трудно было сказать, выдержит ли она четверых. Будет ли способна хотя бы доставить их поближе к берегу и не утопить. Но особого выбора у них не было.

Они спустили лодчонку на воду, и Холланд первым спустился в нее – и выровнял суденышко относительно борта «Призрака». Келл перекинул было ногу через борт, Лайла хотела сразу последовать за ним, но тут они заметили, что Алукард замер на палубе корабля, вглядываясь в отдаленную флотилию.

– Давай, капитан, пошли.

Алукард покачал головой.

– Я останусь тут.

– Сейчас не время геройствовать, – сказала Лайла. – К тому же это даже не твой корабль.

Но лицо Алукарда было упрямым и замкнутым.

– Я – победитель Эссен Таш, Бард, и один из сильнейших магов трех империй. Я не могу остановить целую флотилию, но если они решат двинуться вперед – я сделаю все, что смогу, чтобы их замедлить.

– И они тебя убьют, – подытожил Келл, закидывая ногу обратно на палубу.

Капитан сдержанно усмехнулся.

– Всегда мечтал умереть со славой.

– Алукард… – начала Лайла.

– Туман я беру на себя, – не обращая на нее внимания, продолжил тот. – Он обеспечит вам прикрытие.

Келл кивнул. И, помявшись секунду-другую, протянул Алукарду руку. Тот посмотрел на нее так, будто Келл протягивал ему кусок раскаленного железа… Но в итоге принял ее и пожал.

– Аноше, – сказал Келл.

В груди Лайлы что-то сжалось при звуке этого слова. Арнезийцы обычно говорили так друг другу на прощание. Она промолчала, потому что для нее прощания на любом языке были равнозначны тому, чтобы сдаться… А она сдаваться не собиралась.

Даже когда Алукард обнял ее, обхватив за плечи.

Даже когда он поцеловал ее в лоб.

– Ты – моя лучшая воровка, – шепнул он, и глаза Лайлы защипало от слез.

– Надо было мне все-таки тебя прирезать, – пробормотала она в ответ, ненавидя себя за дрожь в голосе.

– Может, и надо было, – отозвался он так тихо, что кроме нее, никто его не расслышал. И добавил: – Береги его.

А потом он убрал руки с ее плеч, и Келл уже тянул ее к шлюпке, и последним, что она увидела, глядя на Алукарда Эмери, был силуэт его широких плеч, высоко вскинутая голова – одинокая фигура на борту корабля, смотрящая на вескийскую флотилию.

* * *

Нога Лайлы коснулась дна шлюпки, и та зашаталась так сильно, что Холланд вцепился в борт.

В последний раз она оказывалась на таком крохотном суденышке, когда поджидала пиратский корабль посреди ночного моря, запасшись факелами и бочонком отравленного эля… Это была ее ставка, ее игра, которую она в итоге выиграла.

Шлюпка двинулась к берегу, и за несколько секунд зачарованный туман, посланный Алукардом, полностью поглотил «Призрак», оставшийся позади.

– Сядь, – посоветовал ей Келл, берясь за одно весло.

Она села и молча взялась за второе. Холланд примостился на корме и как ни в чем не бывало поднял воротник.

– Помоги, что ли, – предложила ему Лайла. Он только сощурил зеленый глаз и вытащил тонкий нож, чтобы сделать разрез на ладони.

Холланд прижал кровоточащую руку к борту лодки и произнес слова, которых она раньше не слышала – «Ас нарахи». Шлюпка устремилась вперед, разрезая носом темную воду, и ее стремительное движение едва не сбросило Келла с Лайлой со скамьи.

Туман застилал зрение, соленый и ледяной, ветер хлестал ее по лицу, но она все же могла различить, как быстро несется по воде шлюпка – дюжина весел не придала бы ей такой скорости.

Лайла посмотрела на Келла.

– А такому заклятью ты меня не учил!

Тот сам выглядел ошарашенным.

– Я… я его и не знал.

Холланд с кормы бросил на них кроткий взгляд.

– Ну, надо же. На свете осталось еще кое-что, чему вам стоит научиться.

VII

Улицы были полны спящих, но Рай чувствовал себя бесконечно одиноким.

Он оставил свой дом.

Один он шел по городу.

Один поднялся по ледяному мосту, который вел во дворец Осарона.

Ворота послушно отворились, стоило коснуться их рукой, и Рай замер – он ожидал увидеть темное отражение своего дворца, но обнаружил призрак, пустую оболочку своего дома, наполненную чем-то совсем непохожим, нематериальным. Тут не было ни высоких сводов, ни коридоров, ни лестниц, ведущих на верхние этажи, ни бальных залов, ни балконов…

Только пустое пространство, костяк, скелет, задрапированный тенью и магией, сквозь который были видны плавучие арены.

Колонны поднимались от пола к потолку, подобно деревьям, но в прорехи потолка там и тут виднелось небо, и из-за этого дворец одновременно выглядел и архитектурным шедевром, и руинами.

Свет по большей части проникал сквозь дырявую крышу, но что-то мерцало и внутри здания – странный полусвет, напоминавший огонь сквозь толстое стекло. Но даже этот призрачный свет наполовину скрадывался темной пленкой, которая сейчас накрывала город, магией, подавляющей природу.

Шаги Рая гулко отдавались от стен, когда он медленно шел по широкому залу к величественному трону посредине, трону, казавшемуся таким же настоящим и таким же нереальным, как все это здание. К бесплотному и пустому трону.

Король теней стоял в нескольких шагах от него и внимательно разглядывал труп, лежавший у его ног.

Труп придерживали ленты тьмы, протянувшиеся к потолку от его головы, рук и ног, как ниточки, за которые дергают марионетку. Эти нити, казалось, не только поддерживали тело, не давая ему упасть, но и скрепляли его члены между собой.

Рай увидел, что это труп женщины. Осарон шевельнул пальцами – и нити натянулись, поднимая ее голову навстречу водянистому свету. Красные волосы – краснее, чем Рай когда-либо видел, не просто ярко-рыжие, как у Келла – обрамляли ее худое лицо с ввалившимися щеками. Глаза ее были закрыты, и из-под сомкнутых век одного из глаз текло что-то черное, как будто женщина плакала чернилами.

Лишенный оболочки Осарон выглядел таким же призрачным, как и его дворец. Колеблющаяся человеческая фигура, сквозь которую просвечивал свет при каждом движении. Плащ развевался за его плечами, будто под дуновением воображаемого ветра, и вся его форма трепетала и колыхалась, будто он не мог удержать себя и сделать плотным.

«Кто ты?» – вопросил король теней, и хотя взгляд его был обращен к трупу, Рай понял, что он говорит с ним.

Алукард остерегал Рая против голоса Осарона, говорил, что тот проникает человеку в разум, овладевает его мыслями… Но когда Осарон заговорил с ним, Рай не услышал ничего особенного – просто слова, эхом отдающиеся от каменных стен.

– Я Рай Мареш, – ответил он. – Король этой страны.

Тени рук Осарона упали вдоль его тела. Мертвая женщина слегка дернулась на своих нитях.

«В этом мире королей больше, чем сорняков». – Он обернулся, и Рай увидел его лицо, похожее на многослойную тень. На нем отражались и тут же исчезали, сменяя друг друга, эмоции – раздражение, интерес, гнев и презрение. – «И зачем сюда явился очередной король? Чтобы умолять о пощаде? Преклонить колени? Или чтобы сражаться?»

– Я пришел, чтобы увидеть тебя лицом к лицу, – сказал Рай. – И показать тебе лицо моего города. И показать тебе, что я тебя не боюсь.

Это была ложь – он боялся, и еще как, но этот страх тускнел перед скорбью и гневом, перед жаждой действовать.

Существо окинуло его долгим изучающим взглядом.

«Ты пуст внутри».

Рай содрогнулся.

– Нет, я не пуст.

«Пустышка».

Рай сглотнул слюну.

– Я не пустышка.

«Мертвец».

– Я не мертвец.

Король теней двинулся к нему, и Рай поборол желание броситься бежать.

«Твоя жизнь не принадлежит тебе».

Осарон протянул руку, и Рай отступил на шаг – нет, попытался отступить и обнаружил, что его подошвы намертво приросли к полу, удерживаемые невидимой магией. Король теней простер пальцы к груди Рая, и пуговицы на его куртке отскочили и застучали по полу, ткань разорвалась, открывая круги на его коже вокруг сердца. Между теневой фигурой и грудью Рая протянулись ледяные нити.

«Моя магия». Осарон сделал жест, как если бы желая сорвать печать магии, но ничего не произошло. «И не моя магия».

Рай прерывисто выдохнул.

– Ты не имеешь надо мной власти.

На губах Осарона заплясала улыбка, и тьма, удерживавшая ноги Рая, еще сгустилась и стала плотнее. Голос страха стал громче, но Рай боролся с ним изо всех сил. Он – не пленник. Он пришел сюда по собственному выбору. Он сам решил привлечь к себе внимание Осарона, навлечь на себя его гнев.

«Прости меня, Келл», – подумал он, смело глядя Осарону в глаза.

– У меня однажды уже пытались отнять мое тело, – сказал он вслух. – Забрать мою волю. Больше это не повторится. Я не марионетка, и ты не можешь меня заставить сделать что бы то ни было.

«Ошибаешься», – глаза Осарона светились в темноте, как кошачьи. – «Я могу заставить тебя страдать».

Холод поднимался по лодыжкам Рая – оковы тьмы вокруг его щиколоток превратились в лед. Он слегка задохнулся, когда лед начал подниматься вверх – то только по ногам, но по всему телу, оборачивая его, как полотно, вырастая вокруг него, как колонна. Зрение быстро угасало, так что Рай сперва перестал различать облик короля теней и его мертвой марионетки, а потом и весь зал растворился, и принца облекла скорлупа льда. Поверхность ее была такой гладкой, что Рай мог видеть свое искаженное отражение. Черная тень монстра смутно виднелась сквозь ледяную корку. Он подумал, что Осарон, наверное, улыбается.

– И где же сейчас твой антари? – Осарон положил на ледяной столп призрачную ладонь. – Может, пошлем ему весточку?

Колонна льда содрогнулась и, к ужасу Рая, начала выпускать внутрь острые шипы. Он заметался, пытаясь ускользнуть от них, но двигаться было некуда.

Он закусил губы, чтобы не дать вырваться крику, когда первый шип пронзил ему голень. Боль была горячей и яростной, но живой.

«Я не пуст внутри», – сказал он себе, когда второй шип вонзился в бок. Издал приглушенный крик, когда еще одно ледяное лезвие прокололо плечо и с ужасающей легкостью вышло с другой стороны.

«Я не пустышка».

Воздух застрял у него в груди, когда лед пронзил легкое, потом спину, бедро, кисть руки.

«Я не мертвец».

Перед глазами Рая встала его мать, пронзенная клинком, отец, сраженный дюжиной мечей. Он не смог их спасти. Их тела, их жизни принадлежали только им.

Но жизнь самого Рая ему не принадлежала. И в этом, как он сейчас осознал, заключалась не его слабость, а сила. Ему можно было причинить боль, но сломить – невозможно.

«Я – Рай Мареш», – сказал он себе, глядя, как его кровь стекает на пол.

«Я король Арнса».

«И меня не сломить».

VIII

Они были уже совсем близко от берега, когда Келла начало трясти.

День, конечно, был холодный, но этот холод шел откуда-то еще, и едва Келл успел понять, что это – эхо чужих ощущений, как пришла боль. Не тупой удар, а острая и яростная боль, словно от острых ножей.

«Нет, только не это! Неужели опять?»

Боль пронзила ногу, потом плечо, потом – ребра: ужасная атака по всем нервным окончаниям.

Келл тяжело задышал, хватаясь за борт шлюпки.

– Келл?

Голос Лайлы звучал словно издалека, биение крови в ушах заглушало его.

Он знал, что его брат не умрет, не может умереть – но это не отменяло страха, животной паники, бившейся в крови, отчаянного зова на помощь. Келл ждал, когда боль пройдет – до сих пор она всегда проходила, становясь слабее с каждым ударом сердца, как постепенно уменьшаются круги от брошенного в воду камня.

Но боль не отступала.

С каждым вдохом приходил новый приступ, новая трещина.

Перед лицом Келла появились ладони Лайлы.

– Позволь, я попробую тебя исцелить.

– Нет, – выдавил Келл, хватая ртом воздух. – Это не… Его тело не…

Мысли ускользали, сознание уплывало.

– Он жив? – спросил Холланд.

– Конечно, жив, – оскалился Келл.

– Но эта жизнь не принадлежит ему, – спокойно подхватил Холланд. – Его тело – просто оболочка. Сосуд для твоей силы.

– Прекрати.

– Ты обрезал нити своей магии и создал себе марионетку.

Волна за бортом поднялась – одновременно с гневом Келла.

– Прекрати! – воскликнула Лайла. – Прекрати, пока он нас всех не потопил.

Но Келл расслышал в ее голосе вопрос – тот же, что сам задавал себе месяцами.

Может ли что-то называться действительно живым только по той причине, что его нельзя убить?

Неделю спустя после того, как Келлу пришлось привязать жизнь брата к своей, он проснулся от сильной боли, прорезавшей его ладонь. Рука словно горела. Он изумленно посмотрел на пылавшую от боли руку, уверенный, что увидит на ней ожог, но там не было никакого следа. Взамен он обнаружил своего брата, сидевшего в своих покоях за низким столиком, со свечой в руке – и ладонью другой руки над языком пламени. Глаза его были опустошенными, как будто и не его руку лизал огонь. Келл схватил Рая за запястье, отдернул его ладонь от свечи и прижал к красной воспаленной коже мокрую ткань. Брат медленно приходил в себя.

– Извини, – повторил он привычное слово. – Мне просто нужно было… понять.

– Что понять? – рявкнул Келл, и глаза его брата снова подернулись поволокой.

– Понять, что я… настоящий.

А теперь Келл осел на дно плоскодонной лодчонки, с трудом переживая эхо боли своего брата. Яростной, непрекращающейся боли. Это ощущалось не как небольшое увечье, нанесенное самому себе, не как огонь свечи на коже или вырезанные на собственной руке буквы. Эта боль была глубже, проникала до дна, как вошедший в грудь кинжал… только хуже, потому что исходила сразу с нескольких сторон.

К горлу Келла подступила желчь. Он подумал, что сейчас его вырвет.

Он попробовал убедить себя, что боль страшна только потому, что сигнализирует о чем-то подступающем – опасности, болезни, смерти – а без угрозы смерти она ничто…

В глазах его помутилось.

– Просто еще одно неприятное ощущение…

Мышцы его кричали от боли.

… еще одни оковы…

Келл забился в судорогах и отдаленно осознал, что Лайла обхватила его руками, тонкими, но сильными, и тепло ее худенького тела было как огонек свечи в непроглядной тьме. Она, кажется, что-то говорила, но он не мог разобрать слов. Голос Холланда то и дело врывался в его сознание, но тоже был неразборчив, слова воспринимались как выплески невнятных звуков.

Боль постепенно утихала – не становилась слабее, просто переходила в какой-то постоянный фон, ужасный, но хотя бы стабильный. Келл попытался собраться с мыслями, сфокусировал зрение – и увидел стремительно приближавшийся берег. Не порт Тейнек – просто полосу песка и камней. Неважно. Это земля.

– Скорее, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы, и Холланд бросил на него мрачный взгляд.

– Если я разгоню эту лодчонку еще сильнее, она просто загорится раньше, чем мы доберемся хотя бы до тех скал.

Однако при этом Келл заметил, что пальцы мага побелели от импульса силы, и лодка еще чуть быстрее начала разрезать воду.

Только что берег казался невнятной пеленой где-то впереди, и вот они уже едва не врезались в него.

Холланд встал в лодке, и Келл попытался приподняться, хотя все его тело кричало от боли. Но разум уже достаточно прояснился.

Талисман был зажат у него в руке – вышитый кусочек шелка с буквами «КМ», который дала ему королева. Свежая кровь испачкала рукав плаща, когда шлюпка подошла опасно близко к скалистому берегу. Когда путники приблизились к побережью, чтобы оставить лодку, их плащи пропитались водой и заледенели.

Холланд первым шагнул через низкий борт и устремился к берегу, оскальзываясь на острых камнях.

Келл хотел последовать за ним, но споткнулся. Он бы упал лицом в прибой, но Холланд успел подхватить его за запястье и вытащить на берег. Келл оглядывался, ища Лайлу, но она была уже тут, рядом с ним. Ее рука лежала в его руке, а ладонь Холланда – у него на плече. Келл прижал клочок шелка к прибрежному камню и прошептал заклинание, призванное вернуть их домой.

Ледяной туман и каменистое побережье растаяли перед их глазами, их сменили гладкие мраморные стены Розового зала, его высокие своды – и пустующие троны.

Рая нигде не было видно. Не было ни короля, ни королевы. Келл повернулся и увидел высокий каменный постамент посреди зала.

Он замер, словно заледенев. У него за спиной Лайла коротко и тихо вскрикнула.

Келлу потребовалось несколько минут, чтобы осознать, что кто лежит на постаменте. Осознать, что это мертвые тела – и чьи именно тела.

Два тела, лежавшие бок о бок, каждое – обернуто пурпурной тканью, у каждой фигуры на голове – золотая корона.

Эмира Мареш, с бело-золотой розой у сердца.

Максим Мареш, с лепестками розы, рассыпанными по его широкой груди.

Холод пробрал Келла до самых костей.

Король и королева были мертвы.

IX

Алукард Эмери не меньше сотни раз представлял себе свою смерть.

Это была нездоровая привычка, но три года на море предоставили ему достаточно времени, чтобы думать, пить и мечтать. Большей частью эти мечты включали в себя Рая, но когда ночь становилась длиннее, а бутылки пустели, фантазии Алукарда становились все более мрачными. Запястья начинало жечь, разум затуманивался, и приходили мысли о смерти. Когда он умрет? Как именно это будет?

Иногда смерть получалась красивой, иногда – отвратительной. Смерть в бою. Смерть от случайного клинка в уличной драке. Казнь. Плен и требование выкупа – а выкупа не заплатили. Можно еще захлебнуться собственной кровью, или просто утонуть в море. Бесконечное множество вариантов.

Но никогда он не думал, что смерть может выглядеть вот так.

Алукард не предполагал, что может встретить ее в одиночку. Без команды. Без единого друга. Без родных. Даже без конкретного врага – команды враждебных кораблей были просто безликой массой.

«Дурак, – сказала бы Джаста. – Каждый встречает смерть в одиночку».

Но он не хотел сейчас думать о Джасте. Или о Леносе. Или о Бард.

И особенно – о Рае.

Шрамы на запястьях Алукарда саднило от морской соли, и он рассеянно потирал их, когда корабль – даже не его собственный корабль! – тихо покачивался в волнах прибоя.

Зелено-серебряные паруса вескийцев были подняты, флотилия угрюмо возвышалась перед ним, как линия гор, заслонявшая горизонт.

Чего они ждут?

Приказов из Веска?

Или изнутри города?

А известно ли им о короле теней? О магическом ядовитом тумане? Или они просто выжидают ночи, чтобы напасть под покровом тьмы?

Санкт, время ли сейчас для размышлений?

Они не двигались.

Но могли сдвинуться с места в любое мгновение.

Солнце опускалось в море, небо подернулось кроваво-красной поволокой, и голова капитана болела от стараний как можно дольше удерживать туман на месте. Тот уже начинал редеть, и ему ничего не оставалось, кроме как ждать, ждать, ждать, и пытаться призвать к себе силу, чтобы…

«Чтобы что? – спросил его внутренний голос. – Чтобы сдвинуть с места великое море?»

Это было невозможно. Причина, которую он некогда озвучил Бард, чтобы удержать ее от подобной попытки, отнюдь не была надуманной. Просто у всего есть свой предел. Разум Алукарда работал лихорадочно быстро – так было весь последний час, будто мозг отчаянно боролся, пытаясь найти выход – не безумную идею, которая могла бы сойти за план, а настоящий выход, который можно пощупать и рассмотреть.

Море. Корабли. Паруса…

Нет, это бессмысленное перечисление того, что он видит.

Так. Нет. Стоп. Паруса. Может, есть способ…

Нет.

Не на таком расстоянии.

Придется переместить «Призрак» вперед, к заднему краю вескийской флотилии, а потом…

А что потом?

Алукард потер глаза.

Если уж он собрался умирать, надо хотя бы придумать способ сделать это осмысленно.

Если он собрался умирать…

Собственно, в этом-то и была проблема.

Алукард не хотел умирать.

И сейчас, стоя на носу корабля, он с ужасающей ясностью осознал, что смерть и слава не интересуют его и вполовину так сильно, как интересует жизнь. Прожить бы хотя бы столько, чтобы успеть добраться до дома. Убедиться, что Бард жива, попробовать собрать остатки команды «Ночного шпиля»… Увидеть янтарные глаза Рая, прижаться губами к его коже – над воротником, между ключиц… Склонить колени перед своим принцем и предложить ему единственное сокровище, которое Алукард всегда берег для себя одного: истину.

Зеркало, купленное на плавучем рынке, покоилось в своем каменном гробике под крышкой одного из сундуков.

Четыре года жизни отданы за дар, который никогда не попадет к адресату…

Какое-то движение вдали привлекло его взгляд.

Тень, скользящая по сумеречному небу – теперь темно-синему, как след от удара, а не кроваво-красному. Сердце Алукарда пропустило такт. Это была крупная птица.

Она опустилась на один из вескийских кораблей – и ее скрыла тень мачт, такелажа и поднятых парусов. Алукард задержал дыхание – так, что в груди все сжалось, а перед глазами заплясали темные пятна. Вот он. Приказ наступать. Времени осталось очень мало.

Паруса…

Если бы только ему удалось повредить паруса…

Алукард принялся собирать по кораблю металл – все до единого кусочки, которые мог найти. Он шарил по ящикам, обыскал камбуз и трюм, собирая ножи, металлическую посуду, вилки – все, что что можно было бы приспособить для разрезания. Магия пульсировала в его пальцах, когда он преображал предметы, заостряя узкие края и концы, превращая стороны в острые грани, борясь с подозрением, что даже его талантов не хватит, чтобы контролировать так много предметов одновременно. По крайней мере контролировать их с достаточной степенью точности.

Но плевать на точность, грубая сила лучше, чем ничего.

Все, что оставалось сделать – это подвести «Призрак» к флотилии поближе для атаки. Он сконцентрировал внимание на собственных парусах – и тут заметил, что вескийская флотилия начинает перегруппировку.

Это происходило подобно приливной волне. Серебряно-зеленая ткань парусов сперва расцвела на флагмане, потом волна цвета покатилась во все стороны от центра, пока весь флот не оказался ей охвачен. За считаные минуты флотилия оказалась готова к отплытию.

Это просто дар судьбы, подумал Алукард, готовя оружие, из последних сил наполняя ветром свой парус. Первый корабль начал свое движение.

За ним второй.

Третий.

У Алукарда отвисла челюсть. От изумления сила полностью покинула его.

Магический ветер утих, и Алукард просто неподвижно стоял и смотрел, выронив самодельное оружие из рук, на вескийские корабли, которые шли вовсе не в порт Тейнек, не к устью Айла, не в сторону Лондона.

Они разворачивались и уходили.

Флотилия перестраивалась перед тем, как устремиться в открытое море.

Один из кораблей прошел достаточно близко от «Призрака», чтобы Алукард мог разглядеть вескийского моряка, впередсмотрящего, обозревающего морскую гладь. Алукард поднял руку в знак приветствия. Вескиец не ответил на его жест. Корабль продолжал движение.

Алукард смотрел ему вслед – и вслед остальным кораблям.

Он дождался, когда вся флотилия прошла мимо него, цвета их парусов растаяли в небесах.

И только тогда рухнул на колени на палубу.

X

Келл, онемев, смотрел на простертые на постаменте тела.

Его король, его королева. Его отец и мать…

Он слышал, как Холланд зовет его по имени, чувствовал пальцы Лайлы, обхватившие его руку.

– Нам нужно найти Рая.

– Его здесь нет, – произнес новый голос.

Это была Айзра, капитан городской стражи. Келл не сразу заметил ее, потому что сперва принял за статую – в полном доспехе, со склоненной головой. Потому что забыл правила траура: тела покойных никогда не остаются без почетного караула.

– Где? – выдавил он. – Где он?

– Во дворце, сэр.

Келл повернулся к дверям, ведшим в королевский дворец, но Айзра остановила его.

– Не в этом дворце, – устало выговорила она. И указала на тяжелые врата, выводившие из Розового зала на городскую улицу. – В другом. За рекой.

Пульс Келла забился так сильно, что грудь едва не разорвалась.

Она имеет в виду теневой дворец.

Голова его закружилась.

Сколько дней назад они отбыли? Три? Нет, четыре.

«Четыре дня, Рай».

«Тогда можешь сколько угодно лезть на рожон…»

Всего четыре дня. И король и королева мертвы, а Рай не смог больше ждать.

– И вы просто так его отпустили? – рявкнула Лайла, обращаясь к стражнице.

Айзра вскинулась.

– У меня не было выбора! – Она взглянула Келлу в глаза. – С сегодняшнего дня Рай Мареш – наш король.

Реальность обрушилась на Келла, как лавина.

Рай Мареш, юный принц, кутила и бесшабашный гуляка, принц, воскрешенный из мертвых…

Мальчишка, всегда любивший играть в прятки, шедший по жизни, как по театральным подмосткам.

Его брат, однажды прельстившийся проклятым талисманом, потому что тот якобы мог даровать ему силу.

Его брат, который просил прощения, вырезая буквы на собственной коже, и держал руку над огнем, чтобы почувствовать себя живым.

Его брат теперь – король.

И каково же его первое королевское деяние?

Отправиться прямо в логово Осарона.

Келл с удовольствием намылил бы ему шею – но тут он вспомнил ужасную боль, которую ощутил в лодке, боль, приходившую волна за волной, снова и снова. Тени этой боли до сих пор пробегали по его телу. Рай! Ноги Келла сами понесли его мимо Айзры, мимо каменных чаш по сторонам ворот – к выходу из Розового зала, в лондонскую ночь.

Он услышал шаги за спиной. Быструю и тихую воровскую поступь Лайлы, уверенный шаг Холланда. Но Келл не оглянулся, как и не взглянул вниз, на простертые под ногами тела спящих лондонцев. Взгляд его оставался устремленным на реку – и на невероятное теневое сооружение, вздымавшееся над ней.

Келл всегда воспринимал королевский дворец как своего рода второе солнце, поднимавшееся над городом и освещавшее его. Если так, то дворец Осарона был полным солнечным затмением, клочком абсолютной тьмы, и только края его слегка пульсировали отраженным светом.

У Келла за спиной Холланд извлек клинок из ножен спавшего на земле воина. Лайла тихо выругалась, пробираясь между тел, но оба его спутника не сильно отставали.

Трое антари вместе перешли по ониксовой дуге дворцового моста.

Вместе оказались у врат из черного полированного стекла.

Келл взялся за дверную ручку и нажал. Двери поддались. И тут Лайла перехватила его за запястье.

– Это в самом деле хороший план? – спросила она.

– Единственный, какой у нас есть, – отозвался Келл. Холланд снял с шеи цепочку с передатчиком и спрятал устройство в карман. Он почувствовал взгляд Келла, поднял голову и встретился с ним глазами. Один глаз – зеленый, другой – угольно-черный, и оба неподвижные, как у маски.

– Так или иначе, – произнес Холланд, – сейчас все это закончится.

– Закончится, – кивнул Келл.

Они оба посмотрели на Лайлу. Та вздохнула и отпустила руку Келла.

Три серебряных кольца блеснули в угасающем свете – кольца Келла и Лайлы были только эхом кольца Холланда. Но все три пели объединенной силой, когда двери дворца распахнулись, и трое антари шагнули во тьму.

Глава 14

Антари

I

Стоило Келлу переступить порог, в груди его вспыхнула боль. Будто стены темного замка Осарона приглушали связь между ними с Раем, а теперь, когда преграды больше не существовало, нить натянулась с небывалой силой, и каждый шаг еще глубже погружал Келла в страдания его брата.

Лайла уже извлекла наружу два ножа, но дворец вокруг казался пустым, коридор – совершенно безжизненным. Магия Тирена работала – она лишила чудовище его марионеток, но Келл чувствовал отраженное напряжение Лайлы в собственных костях, видел эту же тревогу на обычно непроницаемом лице Холланда.

Все в этом дворце было не так, все казалось противоестественным. Как если бы они покинули Лондон, вышли за пределы времени, за пределы жизни – в какую-то чужую, несуществующую реальность. Это была магия, лишенная равновесия, сила без узды, и она оставляла отметины, пачкала, пятнала. Любая поверхность, зараженная черным ничто, истлевала и умирала.

Но в самом центре огромного зала билось средоточие этой силы.

Келл чувствовал это живое биение.

Это бьющееся сердце.

А потом, когда глаза привыкли к темноте, Келл увидел Рая.

Его брат висел в воздухе в нескольких футах над полом, опутанный паутиной льда. Его тело удерживали десятки острых ледяных шипов, проникавших сквозь плоть, и их концы были красны от крови принца.

Рай был жив, но только потому, что не мог умереть.

Грудь его вздымалась и опадала, на щеках замерзли слезы. Губы его шевелились, но слов не было слышно. Под ним натекла целая кровавая лужа.

«Это все твоя?» – помнится, в ужасе спросил его Рай – давно, в юности… Келл тогда разрезал себе запястья, чтобы исцелить его. «Это все твоя?»

Теперь же Келл едва не поскользнулся в луже крови Рая, когда бросился вперед. У воздуха был металлический привкус.

– Стой! – крикнула Лайла.

– Келл, – предостерегающе окликнул Холланд.

Но если бы это была ловушка, их бы уже поймали. В тот же миг, когда они вошли во дворец.

– Держись, Рай!

Ресницы принца вздрогнули при звуке голоса Келла. Он попытался поднять голову – но не смог.

Когда Келл наконец смог дотянуться до брата, его рука была мокра уже от его собственной крови. Он мог бы растопить лед единым касанием, одним словом, будь у него такой шанс.

Но его пальцы замерли в дюйме от ледяной корки, остановленные чьей-то чужой волей. Келл боролся, пытаясь освободиться, и тут откуда-то из тени, собравшейся позади трона, зазвучал голос:

«Это мое».

Голос раздавался как будто ниоткуда. И сразу отовсюду. И все-таки у него был источник – не пустотелая конструкция из теней и магии, а человеческое тело с губами, гортанью и легкими.

Это тело вышло на свет, и красные волосы, обрамляя лицо, струились по воздуху, будто подхваченные невидимым ветром.

Ожка.

* * *

Совсем недавно Келл последовал за ней.

Послушался ее лживых речей в дворцовом саду, ее слов, которые в сочетании с его гневом и сомнениями обратились в яд, и позволил ей увести себя в иной мир, в ловушку.

И снова увидев Ожку, он содрогнулся.

* * *

Совсем недавно Лайла убила ее.

Сошлась с ней в бою у дверей, за которыми кричал от боли Келл, а в другом мире тогда умирал Рай, и выбора у Лайлы не было – только драться. Она потеряла стеклянный глаз, а взамен забрала жизнь этой женщины, перерезав ей горло.

И снова увидев Ожку, она улыбнулась.

* * *

Совсем недавно Холланд создал ее.

Подобрал на улицах Кочека, в переулках, на которых много лет назад протекала и его жалкая жизнь, и дал ей шанс – такой же, какой некогда предоставил ему Ворталис. Шанс стать чем-то большим, сделать что-то большее.

И снова увидев Ожку, он застыл.

II

Ожка, убийца…

Ожка, вестница…

Ожка, антари…

– больше не была собой, не была Ожкой.

Она столько раз называла Холланда «Мой король» – но ее голос всегда был негромким, чувственным, а теперь он разносился по огромному залу, отдаваясь у него в голове, казался знакомым и совсем чужим – так же, как и это место было знакомым и в то же время чужим. Холланд уже видел Осарона в подобии этого дворца, когда король теней был только черным стеклом, дымом, угасающими углями магии.

И вот он снова перед ним – в его новом оболочке.

У Ожки когда-то были янтарные глаза, но теперь они сделались угольно-черными. На волосах ее красовалась корона – черный невесомый обруч с зубцами, похожими на сосульки. Горло Ожки было обернуто алой лентой, кожа была одновременно сияющей – и несомненно мертвой. Кожа трупа. Она не дышала, грудь ее не поднималась дыханию в такт, и черные вены, прочертившие кожу, не пульсировали и выглядели иссохшими и пустыми.

Единственные признаки жизни виднелись в черных глазах, глазах Осарона. В них танцевал свет и кружились тени.

«Холланд», – произнес король теней, и ярость вспыхнула в сердце антари при звуке своего имени, исходящего из мертвых губ Ожки.

– Я тебя уже однажды убила, – выговорила Лайла рядом с Холландом. Она согнулась, готовая атаковать, в руках сверкали ножи.

Лицо Ожки исказилось в насмешливой гримасе.

«Магия не умирает».

– Отпусти моего брата, – потребовал Келл, выступив вперед и заслоняя остальных антари. Голос его звучал повелительно – даже сейчас.

«С чего бы мне это делать?»

– В нем нет силы, – сказал Келл. – Нет ничего, что бы ты мог использовать. Тебе нечего у него взять.

«И все же он жив, – задумчиво произнес труп. – Это весьма интересно. Всякую жизнь удерживают нити. Где же его жизненные нити?»

Ожка вздернула подбородок, и лед, пронизавший тело Рая, пополз во все стороны, как растопыренные пальцы. Принц сдавленно закричал. Краска отхлынула с лица Келла, и он подавил такой же крик боли. Желание кричать боролось в нем с гордостью. Кольцо пело на пальце Холланда, разливая по телам троих антари их общую силу, давая Келлу держаться, несмотря на мучения.

Холланд прочно удерживал равновесие силы.

Руки Ожки, тонкие и изящные, но удивительно сильные, поднялись ладонями вверх.

«Ты наконец готов умолять меня, антари? Преклонить колени? – черные глаза с клубящимися в них тенями встретили взгляд Холланда. – Впустить меня внутрь?»

– Больше никогда, – ответил Холланд, и это была правда, хотя он и чувствовал в кармане тяжесть передатчика. У Осарона был дар вторгаться в чужой разум, читать мысли, но Холланд лучше большинства людей умел закрывать свой ум от вторжений. Он усилием воли отвлек свои мысли от магического прибора.

– Мы пришли остановить тебя, – сказала Лайла.

Руки Ожки снова упали вдоль ее тела.

«Остановить меня? – усмехнулся Осарон. – Вы не можете остановить время. Не можете остановить перемен. И меня. Я – неизбежность».

– Еще чего, – ответила Лайла. – Ты – всего-навсего демон, который корчит из себя бога.

«А ты, – ровно отозвался тот, – умрешь медленно и мучительно».

– Я уже однажды убила это тело, – сказала Лайла. – И думаю, что смогу сделать это снова.

Холланд все не мог оторвать взгляда от трупа Ожки. От следов ударов на ее коже. От красной полосы ткани, обернутой вокруг шеи. Словно почувствовав тяжесть его взгляда, Осарон обернул к Холланду краденое лицо.

«Ты что, не рад видеть своего короля?»

Ярость Холланда никогда не полыхала огнем. Она всегда была холодной и острой, и издевательские слова служили для нее точильным бруском. Ожка всегда была верной – не Осарону, а ему, Холланду. Ему она служила. Доверяла ему. Видела в нем не бога, а своего короля. А теперь она была мертва – как Алокс, как Талья, как Ворталис.

– Она не пускала тебя в себя.

Движение головы. Кривая улыбка.

«Мертвые безотказны».

Холланд обнажил клинок – это был серп, который он прихватил с тела спящего воина на площади.

– Я вырежу тебя из этого тела, – сказал он. – Даже если придется делать это по кусочкам.

По ножам Лайлы пробежал огонь.

С концов пальцев Келла капала кровь.

Они одновременно двинулись на короля теней, смыкая кольцо, беря его в клещи.

Именно так, как они и планировали.

* * *

– Ни один из нас этого не предложит, – наставлял их Келл. – Неважно, что Осарон скажет, что он сделает. Плевать на все его обещания и угрозы – ни один из нас не пустит его внутрь.

Они сидели на камбузе «Призрака», между ними на столе лежал передатчик.

– Значит, наше дело – с ним кокетничать, изображать неприступность? – спросила Лайла, крутя кинжал, поставленный на стол острием вниз.

Холланд хотел было заговорить – но ту корабль качнулся, и он вынужден был прерваться, тяжело сглотнул.

– Осарон всегда жаждет того, что ему не дают, – сказал он наконец, преодолев приступ дурноты. – Наша цель – не отдать ему тело, но заставить его нуждаться в таковом.

– Отлично, – сухо подытожила Лайла. – Значит, все, что нам нужно сделать – это просто победить кусок воплощенной магии, достаточно сильный, чтобы разрушить целый мир.

Келл бросил на нее косой взгляд.

– С каких это пор ты бежишь от драки?

– Никуда я не бегу, – огрызнулась она. – Просто хочу убедиться, что у нас есть шансы на победу.

– Мы победим, если будем сильнее его, – сказал Келл. – А с кольцами у нас появляется такая возможность.

– Может появиться, – поправила Лайла.

– Любой сосуд можно опустошить, – сказал Холланд, вертя на пальце серебряное связующее кольцо. – Магию нельзя убить, но можно ослабить, а сила Осарона хоть и велика, но не безгранична. Когда я отыскал его в Черном Лондоне, он был так слаб, что заключил себя в статуе, не имея силы даже на то, чтобы принять движущуюся форму.

– Пока ты ему эту форму не предоставил, – пробормотала Лайла себе под нос.

– Именно так, – ответил Холланд, подчеркнуто игнорируя подколку.

– Осарон последнее время кормился силой моего города, энергией жизни моего народа, – добавил Келл. – Но если чары Тирена сработали, сейчас осхоку сильно не хватает пищи. Его ресурсы иссякают.

Лайла вытащила кинжал из столешницы.

– И это означает, что он прямо-таки жаждет новой драки.

Холланд кивнул.

– И мы ему ее устроим. Вымотаем его. Приведем его в отчаяние, заставим жаждать.

– А потом что? – спросила Лайла.

– А потом, – ответил Келл, – и только потом, мы дадим ему тело. – При этих словах принц-антари кивнул на Холланда, который уже повесил себе на шею передатчик.

– А что, если он выберет не тебя? – усомнилась Лайла. – Предложить – отличное дело, но если он решит забрать меня, я намерена ему поддаться.

– Лайла, – начал было Келл, но она не дала ему договорить.

– И ты поступишь так же. Не притворяйся, что не поступишь.

На камбузе воцарилась тишина.

– Ты права, – наконец произнес Келл. И тут, к удивлению Холланда – хотя по идее это уже не должно было его удивлять – Лайла Бард улыбнулась. Улыбка получилась невеселая и натужная.

– Итак, объявляю состязание, – сказала она. – Пусть победит лучший из антари.

* * *

В движениях Осарона смутно проглядывала грация Ожки, но скорость у него была вдвое больше. Из ее ладоней поднялись клубы дыма, сформировавшие клинки-близнецы, которые за мгновение стали реальными. Тускло блеснув, они разрубили воздух в том месте, где только что стояла Лайла.

Но Лайлы там уже не было – она оттолкнулась в прыжке от ближайшей колонны в тот миг, когда Холланд призвал сильный, ослепляющий порыв ветра, а Келл выпустил в противника целый дождь стальных игл.

Руки Ожки взлетели, успокаивая ветер и сталь, в то время как Лайла подбиралась к ней сзади, наметив удар в спину.

Но Осарон был очень быстр, и нож Лайлы едва зацепил плечо его краденого тела. Из раны, словно пар, поднялась тень, стремительно зарастив мышцы и кожу трупа.

«Недостаточно быстро, маленькая антари», – сказал он, нанося ответный удар ей в лицо.

Лайла упала на бок, нож выпал из пальцев, когда она ушла в перекат и заняла низкую стойку. Она выбросила вперед ладонь – и оброненный ей нож промчался по воздуху и воткнулся Ожке в ногу.

Осарон издал низкий рык, из раны снова повалил дым, а на лице Лайлы появилась жуткая улыбка.

– Этому приему я научилась у нее, – сказала она, и в руках у нее возник еще один нож. – Прямо перед тем, как перерезать ей глотку.

Тело Ожки оскалило зубы.

«Я заставлю тебя…»

Но Холланд уже атаковал, вокруг его серпа, разрезавшего воздух, плясали электрические искры. Осарон повернулся и блокировал удар одним из своих мечей, а другим рубанул Холланда по груди. Тот увернулся, клинок лишь слегка задел ребра, а Келл в это время ударил с другой стороны, его кулак оброс ледяной латной перчаткой.

Его удар пришелся Ожке в голову и разрезал щеку до кости. Пока Осарон еще не успел затянуть рану, Лайла была тут как тут, и ее нож полыхал пламенем.

Они двигались слаженно, как части одного и того же орудия. Танцевали вокруг, как ножи Ожки – в то время, когда она еще владела ими – согласуя друг с другом каждое новое движение, каждый удар. Когда атаковала Лайла, Холланд чувствовал ее намерение. Когда Холланд делал финт, Келл знал, куда ранить врага.

Они были стремительны, кружили вокруг Осарона, и всполохи света там и сям жалили сгусток темноты.

Они побеждали.

III

У Лайлы кончилась ножи.

Осарон обратил три из них в золу, два – в песок, а шестой кинжал – тот, что она выиграла у Леноса – просто совершенно растворился в воздухе. Теперь у Лайлы в запасе оставался только один клинок: тот, что она украла в лавке Флетчера в первый свой день в Красном Лондоне. И ей чертовски не хотелось его лишиться.

Кровь заливала ей зрячий глаз, но ей было плевать. Дым исходил из ран на теле Ожки – их было не меньше дюжины, и с каждым столкновением демона с Келлом или Холландом появлялись новые. Антари оставляли отметины.

Но этого было недостаточно.

Осарон все еще держался на ногах.

Лайла прижала ладонь к кровоточащей ране на щеке и опустилась на колени, коснувшись рукой каменного пола. Но повелевать камнем не удавалось – тот отталкивал ее, не подчинялся. Поверхность пола гудела от магии, но это был пустой звук.

Потому что, разумеется, это был не настоящий камень.

Просто видимость, оболочка, мертвая внутри, прямо как…

Пол начал размягчаться под ее рукой, и она едва успела отскочить – он превратился в смолу. Еще одна ловушка Осарона.

Лайлу достало играть по его правилам!

Ей было мерзко находиться во дворце, которым мог управлять только он.

Взгляд ее скользнул по залу, метнулся вверх, к потолку, сквозь который просвечивало небо. Внезапно у нее появилась идея.

Лайла рванулась вперед всей своей магической силой – и не только своей, частично – Холланда, частично – Келла – и потянулась, но не к воздуху, а к воде Айла.

«Ты не можешь повелевать океаном», – когда-то сказал ей Алукард.

Но о реке он ничего такого не говорил.

* * *

Пока Лайла пыталась платком остановить кровь из носа, но теперь кровь горлом. Алукард сидел напротив, подперев рукой подбородок.

– Я действительно удивлен, как тебе удалось прожить так долго.

Лайла дернула плечами, тряпка заглушала ее голос.

– Меня трудно убить.

Капитан поднялся на ноги.

– Упрямство – не то же самое, что непобедимость, – заметил он, наливая себе вина. – А я уже трижды тебе повторял, что ты не можешь повелевать чертовым океаном, как бы ты ни лезла вон из кожи.

– Может, это просто ты плохо старался, – буркнула она.

Алукард покачал головой.

– У всего есть свой предел, Бард. И свои ограничения. Ты не можешь повелевать небесами, или двигать морские волны, или перемещать континенты у тебя под ногами. Определенные потоки воздуха, или небольшие массивы воды, частицы земли – это в пределах возможностей волшебника. В пределах досягаемости человеческой магии.

И тут же, без предупреждения, он запустил ей в голову бутылкой вина.

Она достаточно быстро среагировала, чтобы перехватить ее – но едва успела, бутылка сбила скомканный платок с ее кровавого носа.

– Какого черта, Эмери? – рявкнула она.

– Можешь обхватить эту бутылку одной рукой?

Она сомкнула пальцы вокруг стеклянного сосуда, кончики пальцев далеко не сходились.

– Твоя рука – такая, какая есть, – просто объяснил Алукард. – У нее есть свой размер и ограничения. Так же дело обстоит и с твоей силой. Она может захватить столько, сколько может, и не более того. И неважно, как сильно ты будешь растягивать пальцы вокруг бутылки – они никогда не соприкоснутся.

Лайла снова дернула плечами, крутнула бутылку в руке – и вдруг сильным ударом расколотила ее о край стола.

– А теперь? – спросила она.

Алукард Эмери застонал. И ущипнул себя за переносицу – обычный жест капитана, когда Лайла особенно раздражала его. Она даже завела себе привычку подсчитывать, сколько раз в день он это делает.

Пока что рекордом оставалось – семь раз.

Лайла выпрямилась на стуле. Кровь из носа наконец перестала идти, хотя на языке еще оставался ее медный привкус. Движением силы она призвала рассыпанные по полу осколки, подняла их в воздух, и они собрались в облачко, формой отдаленно напоминавшее бутылку.

– Ты прекрасный маг, – сказала она. – Просто есть что-то, чего ты не понимаешь.

Капитан откинулся в кресле.

– И что же это такое?

Лайла улыбнулась.

– Секрет победы в драке – не сила, а стратегия.

Алукард поднял брови.

– А кто тут говорит о драке?

Она не обратила внимания, продолжая гнуть свою линию.

– А стратегия – это такое специальное слово для сочетания здравого смысла, умения видеть все возможности и создавать новые там, где их только что не было. Знание правил тут ни при чем.

Рука ее упала – а вслед за ней и подобие бутылки, которое ударилось об пол и снова рассыпалось множеством осколков.

– Скорее причем умение их нарушать.

IV

Всего этого недостаточно, думал Холланд.

На каждый нанесенный ими удар приходилось три, которые Осарон отражал. А на каждый удар Осарона, который им удавалось отразить, приходилось три нашедших цель. Пол был покрыт пятнами крови.

Кровь текла у Келла по щеке. Капала у Лайлы с пальцев. Замарала одежду на боку Холланда.

Голова его кружилась – двое других антари не стеснялись пользоваться его силой.

Келл сейчас как раз призывал новый порыв ветра, а Лайла что-то затихла, запрокинув голову к сводам, сквозь который проглядывали клочки неба.

Осарон заметил, что она отвлеклась, и двинулся к ней, но по тронному залу пронесся ветер Келла и заключил короля теней в воздушный туннель.

– Нужно что-то делать! – крикнул он, заглушая ветер, который ударил Осарона о колонну. Холланд знал, что ветер долго не продержится – и верно, через мгновение он рассредоточился, сбив с ног и Холланда, и самого Келла. Лайла смогла удержаться на ногах, только из носа у нее побежала тонкая струйка крови, когда давление воздуха резко выросло, а окна по обеим сторонам зала подернулись чернотой.

Келл едва успел подняться на ноги, как Осарон снова атаковал Лайлу – слишком быстро, чтобы антари успел его перехватить. Холланд схватился рукой за кровавую рану на боку.

– Ас нарахи, – проговорил он, и заклинание резонировало во всем его теле.

«Ускорься».

Это была сложная ветвь магии – даже при благоприятных обстоятельствах, а сейчас просто крайне затратная, но оно того стоило. Мир вокруг невероятно замедлился.

Справа от него Лайла, замерев, смотрела в потолок. Слева Келл медленно разводил руки, и между его ладонями постепенно возгорались искры пламени. И только Осарон все еще двигался с неким подобием скорости. Его черный взгляд устремился на Холланда, когда тот взмахнул серпом и бросился на него.

Они сошлись в схватке, распались, снова сошлись.

«Я согну тебя».

Оружие против оружия.

«Я сломаю тебя».

Воля против воли.

«Ты был моим, Холланд».

Спина антари уперлась в колонну.

«И ты снова будешь моим».

Клинок рассек ему руку.

«После того, как я заставлю тебя умолять».

– Никогда, – рявкнул Холланд, взмахивая серпом. Его оружие должно было встретить клинки Осарона – но те внезапно истаяли, и лезвие серпа схватили голые руки Ожки, позволяя ему глубоко рассечь плоть. Кровь – черная, мертвая, но все еще кровь антари – намочила лезвие, и краденое лицо Осарона расплылось в злобной торжествующей улыбке.

– Ас сте…

Холланд надавил на серп, стремясь высвободить клинок до того, как завершится заклинание.

Это была ошибка. Оружие обратилось в пепел под руками Осарона, и раньше, чем Холланд сумел увернуться, демон схватил его за лицо одной кровавой ладонью и пригвоздил к колонне.

Где-то наверху небо закрыла высокая тень. Руки Холланда обхватили запястья Осарона, пытаясь оторвать демона от себя, и на миг двое застыли в странном объятии. Король теней склонился к его уху и шепнул:

– Ас осаро.

«Ослепни».

Слова эхо отозвались в голове Холланда – и стали тенью, ночью, черной повязкой на глазах, отсекая его от Осарона, от дворца, от огромной волны, надвигавшейся сверху, ввергая в темноту весь мир Холланда.

Кровь текла у Лайлы из носа, когда волна темной воды обхватила дворец —

слишком большая волна —

невероятно большая —

а потом она обрушилась сверху вниз.

Лайла отпустила реку, голова ее бешено кружилась, когда вода с грохотом рухнула на теневой зал. Лайла вскинула руки, чтобы удержать огромный вес, но ее магия была слишком медленной, чтобы удержать заклинание.

Колонна частично защитила Холланда от удара, а вот тело Ожки волна просто снесла и швырнула на пол. Послышался хруст ломающихся костей. Лайла бросилась на пол, откатилась в поисках укрытия, но укрытия не было. И только быстрые рефлексы Келла спасли того от участи двух прочих антари. Лайла почувствовала резкий отлив магии, когда Келл выхватил силу у нее и поднял над ней же, создавая щит. Река ударила в этот щит, как чудовищный ливень, и повисла вокруг завесами потоков.

Сквозь толстую пелену воды она видела, как крутится в водовороте тело Ожки, как срастаются изломанные члены – Осарон снова поднимал свою марионетку на ноги.

Холланд рядом с Лайлой уже сумел подняться на четвереньки. Его голова повернулась в ее сторону, и она увидела – что-то не так с его глазами. Они были не черными, но незрячими, слепыми.

Времени не оставалось.

Осарон уже поднял свое тело на ноги, а Холланд еще не поднялся, и они с Келлом бросились вперед, расплескивая воду сапогами и пытаясь на пути превратить ее в оружие.

В руке Осарона возник меч. Слепой Холланд пытался обрести равновесие, его рука обхватила лодыжку короля теней, но он не успел произнести заклинание – Осарон отбросил его ударом ноги.

Келл и Лайла бежали со всех ног, но все равно слишком медленно.

Холланд скорчился, стоя на коленях, а над ним возвышался король теней с обнаженным мечом.

«Я же говорил, что поставлю тебя на колени».

Осарон взмахнул мечом, Келл успел замедлить его движение, окружив меч облаком холода, а Лайла бросилась на Холланда и вытолкнула его из-под удара – за долю секунды раньше, чем опустилось оружие.

Лайла повернулась, на ходу превращая воду в ледяные осколки, которые со свистом рассекали воздух. Осарон поднял руку – но ему не хватило скорости, не хватило силы, и несколько осколков пронзили его плоть раньше, чем он успел их оттолкнуть.

Но времени радоваться победе не было.

Одним взмахом руки Осарон призвал речную воду, собрал ее всю до капли и закрутил в широкий столб, а потом превратил в камень. Еще одна черная каменная колонна появилась у него во дворце.

Осарон указал на Лайлу.

«Ты умрешь…»

Она хотела прыгнуть на него – и успела почувствовать изумление, когда пол, теперь уже сухой, разверзся под ее ногами. Камень разошелся и сомкнулся, обхватив ее ноги до лодыжек – только что жидкий, и вот уже снова твердый, пригвоздив ее к месту, как некогда пригвоздил Кисмайру на крыше дворца.

«Нет».

Лайла оказалась в ловушке. В руке у нее оставался последний нож, в другой горело пламя. Она сжалась, готовясь к последней атаке – которой не было.

Потому что Осарон отвернулся от нее.

И двинулся к Келлу.

* * *

Келлу удалось выиграть всего несколько мгновений – пока Лайла дралась с Осароном – и он использовал их на то, чтобы броситься к ледяной клетке.

«Держись, Рай», – умолял он – и рубанул мечом по льду, но тут же его отбросила назад воля короля теней.

Он пытался снова и снова, из горла вырывались всхлипы отчаяния.

«Остановись».

Он не понимал, правда ли он услышал голос Рая – или просто представил его себе, отчаянно пытаясь добраться до брата. Голова Рая свешивалась на грудь, янтарные глаза заливала кровь, делая их золотыми.

«Келл…»

– Келл! – крикнула Лайла, и он обернулся, увидев отражение Ожки в ледяной колонне. Он крутнулся на месте, обратил кровавую лужу под ногами в копье и метнул его за миг до того, как король теней успел нанести удар.

Клинки-близнецы в его руках прочертили воздух, разрубив копье Келла – а следом по инерции ударили о стену клетки Рая. Лед треснул, но не сломался. В этот миг, когда оружие Осарона завязло во льду, а его ворованное тело пропустило мгновение между блоком и новой атакой, Келл вонзил отколотый кусок ледяного копья глубоко в грудь Ожки.

Король теней посмотрел на свою рану, словно позабавленный таким наглым поступком, но рука Келла, державшая древко, была вся в крови, кровь мешалась со льдом и сама леденела, и когда антари заговорил, слова заклятия гулко отозвались в воздухе.

– Ас стено.

«Разбейся».

Магия прорвалась сквозь тело Ожки, противодействуя воле Осарона, пытавшейся заживлять и скреплять ее кости. Тело ее рвалось на части, его вскрывали, как тряпичную куклу, хотя каждый разрыв пытался тут же затянуться. Борясь за то, чтобы удержать свою форму – и проигрывая в борьбе – король теней выглядел все гротескнее, от тела отрывались куски, рассыпался организм, который скрепляли уже не мышцы и кости, а сплошная магия.

– Это тело не выдержит, – прорычал Келл, когда переломанные руки Ожки снова прижали его к ледяной клетке брата.

Осарон улыбнулся расползавшимися губами.

«Ты прав», – признал он. И ледяной шип вошел Келлу в спину.

V

Кто-то закричал.

Одинокий пронзительный крик боли…

Но его испустил не Келл.

Он и хотел бы кричать, но изуродованная рука Ожки схватила его за подборродок, смыкая челюсти и не давая издать ни звука. Ледяное лезвие вошло чуть выше поясницы и вышло из бока, окрашенное алой кровью.

За спиной Осарона Лайла отчаянно пыталась освободиться из каменных тисков, а Холланд стоял на четвереньках, слепо обшаривая пол вокруг себя в поисках чего-то оброненного.

Изо рта Келла вырвался стон, когда король теней коснулся его раны.

«Это не смертельно, – заметил он. – Пока что нет».

Келл почувствовал голос Осарона у себя в голове, навалившуюся ужасную тяжесть.

«Впусти меня», – прошептал голос.

– Нет, – яростно подумал Келл в ответ.

Тьма – та же самая тьма, что не так давно перенесла его в Белый Лондон – обхватила его израненное тело, мягкая, теплая, успокаивающая тьма.

«Впусти меня».

– Нет.

Колонна льда жгла его спину невыносимым холодом.

Рай.

Осарон эхом отозвался у него в голове:

«Я умею быть милосердным».

Келл почувствовал, как ледяные шипы выходят из тела – не из его собственного, а из тела Рая. Боль отпускала, утекала. Он услышал рваный вдох, потом мягкий звук падения тела – это Рай упал на окровавленный пол. Бешеное облегчение обхватило Келла, даже когда холод снова вернулся, возрастая, мучая.

«Впусти меня».

Краем глаза Келл видел, что на полу что-то ярко блестит. Что-то металлическое. Всего в нескольких дюймах от ищущей руки Холланда.

Передатчик.

Разум Келла мутился от боли. Он собрал всю свою волю, чтобы призвать передатчик к себе, но цилиндр лишь слегка приподнялся в воздух – и тут сила покинула Келла, мгновенно и целиком. Как будто нитку перерезали.

Его силу украла воровка.

* * *

Лайла не могла двигаться.

Каменный пол плотно обхватил ее лодыжки, все ее рывки лишь угрожали сломать ей кости. На другой стороне зала Келла мучили, он истекал кровью, а она не могла до него добраться, не могла помешать Осарону. Но зато она могла подманить его к себе. Она натянула нити магии, перетягивая силу Келла – а с ней и внимание Осарона. Магия пылала перед глазами Лайлы, как яркий свет, и демон повернулся на этот свет, как бабочка, которую влечет к огню.

«Смотри на меня, – хотелось крикнуть ей, когда Осарон наконец отвлекся от Келла. – Иди ко мне».

Но когда черные глаза демона остановились на ней, она отдала бы все, что угодно, лишь бы освободиться.

Келл был чудовищно бледным, пальцы его скользнули по ледяному шипу, пронзившему его бок. Холланд ухватился за колонну и медленно встал. Рядом с ним на полу валялся передатчик, но раньше, чем Лайла успела призвать его к себе в руки, Осарон уже был рядом. Одной рукой он оттянул за волосы ее голову, другой приставил к горлу клинок.

«Брось», – прошептал он, имея в виду то ли ее нож, то ли ее волю. Она не знала. Но по крайней мере ей удалось отвлечь его на себя. Она разжала пальцы, и оружие со стуком выпало на пол.

Он приблизил к ее лицу свое, глаза их встретились. Лайла почувствовала, как он проникает в ее разум, копается в ее мыслях, воспоминаниях, образах.

«У тебя большой потенциал».

Она хотела отстраниться, но не могла. Пол крепко держал ее за ноги, а Осарон – за волосы. Горло холодил его клинок.

«Я – то, что ты видела в зеркале в Сейзенроше, – сказал король теней. – Я – то, чем ты мечтаешь быть. Я могу сделать тебя непобедимой. Я могу освободить тебя».

На той стороне залы Келл наконец смог призвать силу и оторваться от ледяного столпа. Лед рассыпался вокруг него, и он тяжело рухнул на пол. Осарон даже не обернулся. Все его внимание было приковано к Лайле, глаза жадно горели в свете ее магии.

– Освободить, – тихо повторила она, словно пробуя слово на вкус.

«Да», – прошептал король теней. Во тьме его глаз она видела отражение себя – то самое отражение из Сейзенроша.

Себя непобедимую.

Не имеющую равных.

«Впусти меня, Дилайла Бард».

Искушение было сильным – даже сейчас. Ее рука поднялась и опустилась на плечо Ожки. Объятие танцующей пары. Окровавленные пальцы, погруженные в мертвую плоть.

Лайла улыбнулась.

– Ас иллумэ.

Осарон отшатнулся, но было уже поздно.

Тело Ожки загорелось.

Клинок слепо полоснул там, где должно было быть горло Лайлы, но она смогла увернуться – и в следующий миг клинок исчез, выпал из руки трупа, охваченного пламенем.

Горящий труп страшно дымил – одновременно дымом от сгорающей плоти и черным туманом магии Осарона, окончательно изгоняемой из своей оболочки.

Дворец содрогнулся, теряя скрепляющую его силу. Демон утрачивал над ним контроль. Хватка каменного пола вокруг лодыжек Лайлы ослабла, и она высвободилась, пока Осарон пытался принять хоть какую-нибудь форму.

Тени клубились, распадались, снова собирались вместе.

Наконец Осарону удалось обрести облик – тень себя прежнего. Разрушенный фасад, полупрозрачный и колеблющийся призрак, размытый по краям. Прямо сквозь него Лайла видела Келла, который скорчился на полу, зажимая рану. Рая, пытавшегося подняться на ноги.

Это был он.

Ее единственный шанс.

Их общий шанс.

Она щелкнула пальцами, призывая к себе передатчик. Тот шевельнулся, поднялся в воздух и заскользил к ней.

И упал на полпути, потому что силы Лайлы внезапно кончились. Это было похоже на то, как опрокидывает волна отлива. Вся магия резко и сильно отхлынула о нее, мир вокруг зашатался, ноги подкосились, в глазах помутилось.

Магия была настолько нова для Лайлы, что, по идее, ее отсутствие не должно было так сильно ранить, но однако же она чувствовала себя так, будто ее выпотрошили. С трудом повернулась в сторону Келла, уверенная, что это он отнял у нее силу – но Келл все еще валялся на полу, истекая кровью.

Король теней склонился над ней, простер руки, и воздух начал сжимать горло Лайлы, словно удавкой, так что она уже не могла говорить, не могла дышать…

И тут позади Осарона, окруженный аурой серебряного света, встал Холланд.

* * *

Холланд ничего не видел.

Тьма была повсюду, поглотила мир, охватила его, как штормовая туча. Но слышать он все еще мог. Так что услышал, как ранили Келла, как загорелось тело Ожки, услышал движение передатчика, когда Лайла призвала его – и понял, что это его шанс. И когда он снова надел связующее кольцо и забрал силу остальных антари, подобие зрения вернулось к нему. Правда, мир теперь очерчивали не свет и тени, а линии силы.

Нити магии мерцали, обрисовывая и коленопреклоненную Лайлу, и Келла, и Рая, и все они были очерчены серебристым светом.

А прямо перед ним была черная пустота.

Пустота в форме человеческой фигуры.

Больше никаких марионеток – только клочок гнилой магии, непроглядно-темный, безвидный, пустой.

И когда король теней заговорил, это был наконец-то его собственный голос – текучий, шелестящий.

«Я знаю твою душу, Холланд, – сказала тьма. – Знаю тебя изнутри. Я жил в тебе».

Король теней двинулся к нему навстречу, и Холланд сделал единственный шаг назад. Его плечи уперлись в колонну, пальцы стиснули металлический цилиндр.

Он чувствовал голод Осарона.

Его нужду.

«Хочешь снова увидеть свой мир? Как он разрушается в твое отсутствие?»

Холодная рука – не из плоти и крови, но изо льда и тьмы – опустилась на грудь Холланда, напротив сердца.

Как же я устал, подумал он, зная, что Осарон слышит его мысли. Я устал от сражений. От потерь. Но я больше никогда не впущу тебя.

Он ощутил усмешку темноты, злобную и торжествующую.

«Разве ты забыл? – прошептал король теней. – Тебе никогда от меня не избавиться».

Холланд судорожно выдохнул.

Для Осарона это должно было звучать как проявление страха.

Но на самом деле это был вздох облегчения.

С этим покончено, подумал Холланд, когда темнота обхватила его со всех сторон, и позволил себе упасть в нее.

VI

Когда это случилось, Лайла еще не успела подняться с колен.

Осарон втянулся в Холланда, как дым, уходящий в сосуд, и тело антари закаменело. Спина выгнулась дугой. Рот открылся в беззвучном крике, и на один ужасный миг Лайла подумала, что вот все и кончено, что Холланд не успел, ему не хватило времени – или силы – или воли, чтобы удержаться…

А потом Холланд вонзил себе в ладонь иглу передатчика и сквозь стиснутые зубы выговорил единственное слово.

– Росин.

«Отдавай».

А в следующее мгновение теневой дворец взорвался светом.

Лайла втянула воздух, когда что-то начало рваться у нее внутри, и вспомнила о связующем кольце. Она сорвала его с пальца и швырнула на каменный пол, обрывая связь раньше, чем передатчик заберет заодно и всю ее магию.

Но Келл не соображал так же быстро, как она.

Из груди его вырвался крик, и Лайла бросилась к нему, спотыкаясь, пока он корчился на полу, хватаясь за кольцо мокрыми от крови пальцами.

Рай добрался до него первым.

Принц весь дрожал – тело его проскользнуло по тонкой грани между жизнью и смертью, снова целое и неповрежденное. Он упал на колени рядом с Келлом, обхватив руку брата неверными пальцами, и дернул за кольцо. Оно соскочило и покатилось по полу, несколько раз подпрыгнув, прежде чем обратиться в дым и истаять.

Келл упал рядом с Раем, серый от боли и неподвижный, и Лайла опустилась между ними, стерла кровь с его щеки, чтобы погладить по лицу, провела рукой по его волосам, медь которых пронизали полоски серебра.

Он был жив, не мог умереть, потому что Рай все еще был здесь, склоняясь над братом, с пустыми, но уже такими живыми глазами, мокрый от крови, но дышащий.

В центре зала, окруженный сферой сияния, стоял Холланд. Миллионы тонких серебряных нитей магии переплетались с черными, созидая этот шар света в молчании, которое звенело у Лайлы в ушах громче любого звука.

И вдруг – внезапно и мгновенно – свет погас.

И тело Холланда мешком рухнуло на пол.

VII

Келл открыл глаза – и увидел, как мир вокруг разваливается.

Вернее, не мир.

А теневой дворец.

Он рушился не как здание из камня и металла, но как умирают горящие уголья, не осыпаясь вниз, а поднимаясь вверх, исходя на дым. Так исчезал и дворец. Он разваливался, воображаемая форма распадалась, оставляя за собой только реальность – камень за камнем, частица за частицей, пока Келл наконец не обнаружил себя лежащим не на каменном полу дворца, а на руинах центральной арены с пустующими сиденьями, с серебряно-голубыми знаменами, все еще колыхавшимися на легком ветру.

Келл попробовал сесть – и задохнулся: успел забыть, что он ранен.

– Осторожно, – сказал Рай, морщась от боли. Он стоял рядом на коленях, весь в крови, одежда его была разорвана в дюжине мест – там, где в него вонзились ледяные шипы. Но он был жив, кожа под одеждой срослась, только в глазах еще стояла тень боли.

Келл вспомнил слова Холланда – «Ты обрезал нити своей магии и создал себе марионетку».

Холланд. Келл с трудом поднялся на ноги – и обнаружил, что Лайла уже склоняется над белым антари.

Холланд лежал на боку, подогнув ноги, и попросту спал. Но единственный раз, когда Келл видел его спящим, он казался целиком напряженным, мучимым кошмарами… А теперь его черты разгладились, и сновидения явно не тревожили его.

Только три детали нарушали эту идиллию совершенно спокойного сна.

Первая – угольно-черные волосы Холланда стали совершенно седыми, белыми, как снег.

Вторая – руки его до сих пор стискивали передатчик, и игла прибора насквозь протыкала ладонь, выходя с той стороны.

И, наконец, третья деталь – сам передатчик, вобравший в себя призрачную, но такую знакомую черноту. Отсутствие света. Дыра в ткани мироздания.

Холланд сделал это.

Он поймал и пленил короля теней.

VIII

В мифах герой всегда выживает.

А зло побеждено.

И мир снова возвращается к нормальной жизни.

Иногда за этим следуют великие празднества, а иногда – похороны.

Живые хоронят мертвых и продолжают жить дальше.

Ничего не меняется.

Меняется все.

Таков миф.

Но жизнь – это не миф.

Люди Лондона по-прежнему лежали на улицах, плотно обернутые полотном сна. Пробудись они разом в тот миг, как Осарон был пленен – увидели бы свет, вспыхнувший в призрачном дворце, как умирающая звезда, свет, изгоняющий тьму.

Они бы увидели, как иллюзорный замок рушится, распадается в пыль на останках трех арен, над которыми еще развевались потрепанные флаги.

Если бы им хватило сил встать на ноги, они бы увидели, как масляно-черная пленка на поверхности реки трескается, словно лед, уступая дорогу красному потоку, как редеет туман, будто поутру под лучами солнца, перед самым открытием рынка.

Если бы они смотрели достаточно долго, увидели бы и нескольких человек, выбирающихся из развалин. Первым был их принц – а теперь король, ступивший на мост, обхватив за плечи своего брата. Зрители невольно задались бы вопросом, кто из этих двоих на кого опирается.

Они увидели бы девушку, стоявшую в воротах дворца – вернее, на месте, где недавно были эти ворота, а не разрушенный вход на стадион. Она обхватила себя руками, защищаясь от холода, и ждала прихода городской стражи.

Увидели бы, как стражники выносят на руках бесчувственное тело мужчины с волосами такими же белыми, как свет той угаснувшей звезды.

Но люди Лондона продолжали спать. Их сон ничто не нарушило.

Пока что не нарушило.

Так что они не видели ничего из произошедшего.

И ничего не узнали.

И никто из тех, кто был в теневом дворце – вернее, не настоящем дворце, но на руинах чего-то давным-давно мертвого – никогда не рассказал подробно, что же случилось той ночью. Кроме того, что со злом было покончено.

Миф без слухов и вестей – как отцветший одуванчик без ветра: нет способа распространить семена.

Глава 15

Аноше

I

Король Англии не любил, когда его заставляли ждать.

Вино в бокале в его руке плескалось при каждом его нервном шаге по комнате, и не пролиться алой жидкости помогало только то, что он то и дело ее отхлебывал. Георг IV оставил праздник – праздник в его честь (как и большинство мероприятий, которые он удостаивал своим посещением) – ради этой ежемесячной встречи.

А Келл опаздывал.

Ему уже случалось так поступать – в конце концов, этот договор был заключен с отцом Георга, а у старика было слабое здоровье, и Келл нередко опаздывал – затем, по мнению Георга, чтобы его позлить. Но никогда еще посол не задерживался настолько сильно.

Вроде бы договоренность была четкой. Обмен письмами происходит пятнадцатого числа каждого месяца. Встреча начинается самое раннее в шесть вечера и никак не позже семи.

Но часы пробили уже целых девять раз, и Георг был вынужден самостоятельно наполнить свой опустевший бокал, потому что он выставил всех слуг. Всех до единого, чтобы доставить удовольствие гостю. Гостю, которого все еще не было.

Письмо короля лежало на столе. Не только официальное послание – время пустой корреспонденции ради галочки прошло – но список требований. Указаний. Каждый месяц гонец должен доставлять по одному магическому артефакту в обмен на самые передовые английские технологии. Более чем справедливо. Семена магии – за семена могущества. Власть за власть.

Часы пробили один раз.

Половина десятого.

Король тяжело опустился на диван, облегающий костюм натянулся по швам на его фигуре, которой трудно было отказать в солидности. Всего шесть недель назад он похоронил своего отца – а Келл уже начал доставлять ему проблемы. Их отношения надлежит выровнять. Установить свои правила. Он, в конце концов, не мягкотелый больной старик и не позволит посланнику испытывать его терпение – какой бы он там ни был волшебник.

– Генри, – окликнул Георг.

Он не повысил голоса – королям не обязательно кричать, чтобы быть услышанными. Через мгновение дверь распахнулась, и на пороге возник человек.

– Ваше величество, – он низко поклонился.

Генри Тэвиш был на пару дюймов выше самого Георга – мелочь, которая слегка раздражала короля – носил пышные усы и коротко стриг черные волосы. Приятный малый, отвечавший за не слишком приятную работу – улаживать дела, которые сам король улаживать не хотел… не был обязан.

– Он опаздывает, – объяснил король.

Генри знал, что за посетитель сегодня ожидается.

Георг был очень осторожен, разумеется. Не давал распространиться слухам о другом Лондоне, хотя ему порой и хотелось об этом поговорить. Однако он понимал, что может случиться, если наружу просочится хотя бы слово. Видеть все самому – одно дело, а распускать слухи и порождать в подданных нездоровый скептицизм – совсем другое.

«Что за сказочки, – будут говорить люди. – Должно быть, у нового короля не все в порядке с головой».

А революционеров слишком просто принять за помешанных.

Этого Георгу совершенно не хотелось. Когда он примет решение открыть кому-либо тайну магии другого мира, это будет не смутный слух, не невнятные байки, а нечто, что можно продемонстрировать публично и невозможно оспорить.

Но с Генри Тэвишем случай был особый.

Генри был очень нужным человеком.

И к тому же шотландцем, а всякому англичанину известно, что шотландцы не брезгуют самой грязной работой.

– Пока что он нигде не показывался, – подтвердил Генри в своей грубоватой, но живой манере.

– В таверне «В двух шагах» проверял?

Король Георг был отнюдь не глуп. Он установил слежку за зарубежным «послом» сразу после своей коронации. Его люди регулярно докладывали ему о перемещениях странного человека в еще более странном плаще – и о местах, откуда он регулярно исчезал. «Простите, Ваше величество, сами не знаем, как мы его упустили, Ваше величество»… Но такого, чтобы Келл покинул Лондон, ни разу не заглянув в любимую таверну, еще не бывало.

– Теперь она называется «Пять углов», сир, – поправил Генри. – После смерти прежнего владельца ее держит немного тронутый парень по имени Таттл. Неблагонадежный тип, по словам властей, но…

– Мне не нужен от тебя урок истории, – оборвал его король. – Мне нужен простой ответ на вопрос. Проверяли таверну?

– Да, – кивнул Генри. – Я заходил туда, но заведение закрыто. Странное дело, потому что я слышал внутри шаги и какую-то возню, и крикнул Таттлу, чтобы тот открывал – а он отказался. Сказал, что не может открыть. Так и сказал – не может. Это сразу показалось мне подозрительным. И голос у него звучал еще чудней, чем обычно, как будто напуганно.

– Думаешь, он что-нибудь прячет?

– Думаю, он сам прячется, – объяснил Генри. – Всем известно, что этот паб – любимое местечко оккультистов, а Таттл и вовсе повсюду раззвонил, что занимается магией. Всегда считал магию бабьими сказками, даже при всем том, что вы мне рассказывали об этом Келле. Однажды я заходил туда выпить – ничего там нет особенного, разве что занавески странные и кругом стоят хрустальные шары – но может, ваш чужестранец захаживает туда не без причины. Если он что-то замыслил, наверняка Таттл об этом знает. А если у него на уме пропустить вашу встречу, может, он туда еще заявится.

– Какая наглость с его стороны, – пробормотал Георг и громко поставил бокал на стол. Потом поднялся на ноги и сгреб со стола конверт с письмом.

Похоже, все же остается несколько вещей, которые королям приходится делать собственноручно.

* * *

Становилось только хуже.

Много хуже.

Нед попробовал запретительные заклинания на трех языках, одного из которых он и вовсе не знал. Он сжег все свои запасы полыни, потом – половину остальных трав, хранившихся в кухне, но голос делался только громче. Дыхание выходило изо рта Неда облачками тумана, несмотря на то, что в очаге ярко горело пламя, а странное черное пятно на полу расползлось сперва до размеров книги, потом стало с сиденье стула, а теперь – шириной с крышку стола, которым он предусмотрительно подпер дверь.

У Неда не было выбора. Оставалось только призвать мастера Келла.

Ему никогда не удавалось призвать кого бы то ни было – если не считать духа двоюродной бабушки, когда ему было четырнадцать, и то он не был уверен, что это была именно она: в конце концов, чайник был переполнен, а кот всегда легко пугался чего попало. Но в отчаянные времена человек решается на отчаянные меры.

Проблема состояла еще и в том, что Келл находился в другом мире. Но, в конце концов, в другом мире находилась и эта тварь, а ей как-то удалось просочиться сюда, и, возможно, открытое ей отверстие еще не затянулось. Может, стены между мирами тоньше, чем кажется.

Нед зажег пять свечей, расставил их пятиугольником и поместил в центр набор стихий и монетку, которую подарил ему Келл в свой последний визит: маленький самодельный алтарь посредине самого красивого и древнего стола в таверне. Бледный дым, стоявший в комнате даже безо всякой полыни, словно бы склонился над его приношениями, и Нед принял это за благоприятный знак.

– Ну что же, приступим, – сказал он, обращаясь в пустоту – вернее, к Келлу – вернее, к темноте, заполнявшей пространство между ними. И уселся, вытянув руки на стол раскрытыми ладонями вверх, словно ожидал, что кто-то потянется с той стороны и накроет его ладони своими.

«Впусти меня», – прошептал тот страшный неизменный голос.

– Я призываю Келла, – Нед помолчал, осознав, что не знает фамилии волшебника, и начал заново. – Я призываю странника между мирами, известного под именем Келла, из другого далекого Лондона.

«Поклонись мне».

– Я призываю свет, чтобы одолеть тьму.

«Я твой новый король».

– Я призываю друга, чтобы одолеть неведомого врага.

По рукам Неда до плеч побежали мурашки – еще один добрый знак… по крайней мере, он на это надеялся. И продолжил.

– Я призываю человека, в чьем глазе живет вечность, в чьей крови живет магия.

Пламя свечей заколебалось.

– Я призываю Келла.

Нед сжал ладони в кулаки, и дрожащие огни свечей погасли.

Он перевел дыхание, глядя на пять струек тонкого дыма от угасших фитилей. Поднявшись в воздух, они сложились в пять ухмыляющихся ртов.

– Келл? – позвал Нед дрожащим голосом.

Нет ответа.

Нед откинулся на спинку стула.

В любое другое время он был бы вне себя от счастья, что ему удалось магией загасить свечи… Но сейчас этого было недостаточно.

Странник не пришел.

Нед протянул руку и взял иномирную монетку со звездой в центре, слабо пахнувшую розами. Повертел ее в пальцах.

– Никудышный я маг, – пробормотал он.

За запертой дверью заскрипели колеса экипажа, в следующую секунду в дверь забарабанил тяжелый кулак.

– Открывай! – рявкнул чей-то голос.

Нед выпрямился, спрятал монетку в карман.

– Таверна закрыта!

– Открывай без разговоров! – приказал невидимый мужчина. – Именем Его величества короля!

Нед задержал дыхание, как будто так можно было заставить все эти несчастья задохнуться, но в дверь продолжали стучать, бесплотный голос продолжал шептать «Впусти меня», и он совершенно не понимал, что делать.

– Ломайте дверь, – приказал другой голос, менее грубый и более начальственный.

– Подождите! – крикрнул Нед, который совершенно не хотел лишиться входной двери, особенно сейчас, когда она оставалась единственной преградой между ним и темнотой снаружи.

Он отодвинул засов, приоткрыл небольшую щелку – достаточную, чтобы разглядеть на пороге мужчину с черными подкрученными кверху усами.

– Боюсь, сэр, у меня тут небольшой потоп, так что не…

Усач толчком распахнул дверь, и Нед отступил на шаг, потрясенный, когда на порог его паба ступил сам Георг IV.

Конечно, он был не в парадных королевских одеждах, но ведь не шелк или бархат делают короля королем. Достаточно было его манеры держаться, высокомерного взгляда, и, разумеется, того факта, что этот самый профиль Нед видел на новых монетках, звеневших у него в кошельке.

Но есть силы, опасные даже для королей.

– Умоляю вас, сир, – произнес Нед, – скорее покиньте это место!

Королевский слуга фыркнул, Георг усмехнулся.

– Я и впрямь только что слышал, как ты приказываешь королю Англии?

– Нет, нет, что вы, сир! Но, Ваше величество… – Нед окинул комнату встревоженным взглядом. – Здесь небезопасно.

Король скривился.

– Единственное, что в твоем заведении пугает, так это беспорядок. Итак, где Келл?

Глаза Неда расширились.

– Что, Ваше величество?

– Странник, известный как Келл. Тот, который уже семь лет каждый месяц появляется в твоем кабаке, не пропустив ни единого раза.

Тени начали сгущаться, стягиваться вокруг короля. Нед тихо пробормотал себе что-то под нос – то ли молитву, то ли ругательство.

– Что ты сказал?

– Ничего, Ваше величество, – запинаясь, выговорил Нед. – В этом месяце я еще не видел мастера Келла, клянусь вам, но я мог бы послать весточку… – У теней тем временем появились лица. Шепот становился все громче. – Мог бы оповестить вас, если он появится… Я знаю ваш адрес… – Нервный смешок. Теневые лица жадно смотрели на них. – Если вы, конечно, не предпочтете, чтобы я…

– На что ты, черт возьми, уставился? – вопросил король, оглядываясь через плечо.

Нед не видел его лица, так что не мог оценить его выражения, когда король увидел призраков с разверстыми пастями и прожигающими взглядами, губы, шевелящиеся в безмолвном приказе – «на колени», «поклонись», «умоляй».

Слышат ли они голоса, как слышу я? – подумал Нед. Но у него не было шанса спросить и узнать ответ.

Королевский слуга размашисто перекрестился, повернулся и пулей выскочил из «Пяти углов», даже не оглянувшись.

Король замер, только челюсть его ходила вверх-вниз, словно он пытался что-то выговорить и не мог произнести ни звука.

– Ваше величество! – позвал его Нед, а призраки рассыпались, превращались в дым, в пятна тумана, в ничто.

– Вот оно что, – прошептал Георг, нервно расправляя полы одежды. – Значит, так…

И, не сказав больше ни слова, король Англии стремительно вышел за дверь.

II

Шел дождь, когда вернулся сокол.

Рай стоял на верхнем балконе, под прикрытием широкого карниза, глядя, как баржи тянут по реке остатки турнирных арен. Айзра ждала его внутри, сразу за дверями. Капитан городской стражи его отца, теперь она стала капитаном королевской гвардии Рая. В полных доспехах она походила на статую, а Рай был полностью одет в красное – традиционный арнезийский цвет траура.

Он читал, что вескийцы в знак траура чернят лица золой, а фароанцы красят самоцветы на коже в белый на трое суток. Но в Арнсе похороны традиционно были также прославлением жизни, отсюда и алый траур – цвета крови, рассветного солнца, цвета Айла.

Он почувствовал за спиной присутствие старого жреца, но не обернулся его поприветствовать. Рай знал, что Тирен тоже скорбит, но не мог вынести горя в его глазах, их спокойной печальной синевы. С таким взглядом он выслушал вести о гибели Эмиры и Максима – черты его лица не дрогнули, словно он заранее, еще до действия сонных чар, предвидел, что пробудится уже в изменившийся мир.

Так что юный король и старый жрец просто стояли молча, глядя на дождь, каждый – наедине со своими мыслями.

Королевская корона казалась Раю тяжелой. Она была куда крупнее, чем золотой обруч принца, который он носил большую часть своей жизни. Этот обруч рос вместе с ним – металл с каждым годом слегка растягивали, чтобы он оставался по размеру. Он мог бы прослужить Раю и следующие двадцать лет.

А вместо этого его сняли, унесли, отправили в сокровищницу ожидать нового принца.

Корона ужасно тяготила Рая. Служила постоянным напоминанием о его потере. О ране, которая не собиралась закрываться.

Остальные его раны уже исцелились – куда быстрее, чем можно было ожидать. Как будто булавку вгоняют в мягкую глину, а потом вынимают: ущерб устраняется сам собой, едва извлечено оружие. Он все еще хранил воспоминания о боли, но они уже казались далекими, увядали, оставляя после себя все тот же ужасный вопрос.

Было ли это все по-настоящему?

Настоящий ли я сам?

Достаточно настоящий, по крайней мере, чтобы чувствовать скорбь. Достаточно настоящий, чтобы протянуть руку – и ощутить на ней ледяные струи дождя. Чтобы выйти из укрытия и дать себе промокнуть до нитки.

И достаточно настоящий, чтобы сердце его забилось быстрее, едва он завидел приближавшуюся по бледному небу темную точку.

Он сразу узнал эту птицу – сокол из Веска.

Вескийская флотилия отступила из устья Айла, но королевская семья еще не ответила за преступления своих представителей. Коль был мертв, но Кора до сих пор сидела в королевской тюрьме, ожидая приговора. И вот приговор прибыл, плотно привязанный к лапе хищной птицы.

Вести о предательстве Коля и Коры распространились сразу же, когда пробудился город. Лондонцы призывали Рая к войне с Веском. Фароанцы предложили свою союзническую помощь – на его вкус, с излишним рвением и слишком быстро – в то время как Сол-ин-Ар отбыл в Фаро по дипломатическим вопросам – Рай боялся, что это означает подготовку войск.

Шестьдесят пять лет мира, мрачно подумал он, и все рушится из-за парочки амбициозных детишек, решивших от скуки поиграть в политику.

Рай обернулся и медленно пошел вниз по ступеням. Айзра и Тирен следовали за ним. Отто ожидал в вестибюле.

Вескийский маг встряхнул белокурыми волосами, мокрыми от дождя. Свиток с уже сломанной печатью был у него в руках.

– Ваше величество. Я принес известия от моей повелительницы.

– И что за известия? – спросил Рай.

– Моя королева не хочет войны.

Это были пустые слова.

– Зато войны хотят ее дети.

– Она предлагает вам возмещение вашей утраты.

Еще одно пустое обещание.

– И какое именно?

– Если королю Арнса будет угодно, она пришлет контрибуцию в размере годового запаса зимнего вина, семерых жрецов на службу арнезийской короне и своего младшего сына, Хока, превосходящего всех в Веске магическим даром управления стихией камня.

«Моя мать мертва, – хотелось закричать Раю, – а ты предлагаешь мне контрибуцию в виде вина и новой опасности».

Однако он сказал только:

– А как насчет принцессы? Что королева предлагает мне за нее?

Взгляд Отто стал тяжелым.

– Моя королева не желает иметь с ней ничего общего.

Рай нахмурился.

– Это же ее родная кровь.

Отто покачал головой.

– Есть только одно, что мы, вескийцы, презираем больше, чем предательство. Это промах. Принцесса нарушила приказ своей матери, повелевшей нам не нарушать мира. Она предприняла собственную попытку мятежа – и провалила ее по собственной вине. Моя королева предоставляет Вашему величеству право поступить с Корой на ваше усмотрение.

Рай потер глаза. Вескийцы не ценят милосердия, но ценят силу. Он понимал, что единственное его решение, которое удовлетворит королеву, – единственное, которое она сможет уважать – это смерть Коры.

Рай подавил желание нервно ходить туда-сюда. Подавил желание грызть ногти… или еще как-нибудь не по-королевски повести себя. Что бы сказал его отец? Что бы он сделал? Ему страшно хотелось в поисках поддержки оглянуться на Айзру, на Тирена, отказаться что-либо решать, убежать отсюда…

– Где гарантии, что королева не использует казнь своей дочери против меня? У нее будет возможность объявить, что я нарушил мир и убил Кору из соображений мести.

Отто довольно долго молчал. Наконец заговорил:

– Я не знаю мыслей моей королевы. Знаю только ее слова.

Все это могло оказаться ловушкой, и Рай это понимал. Но другого выхода не видел.

Отец столько раз говорил с ним о мире и войне, сравнивал политику с танцем, с игрой, с сильным ветром. Но из всех его слов в памяти Рая теперь всплывали самые первые.

Война против империи, сказал когда-то Максим, это как нож, наносящий удар человеку в полном доспехе. Может потребоваться три удара или тридцать, но если нож держит уверенная рука, рано или поздно он найдет щель между пластинами.

– Как и ваша королева, – выговорил Рай, – я не хочу войны. Мир между нашими империями сейчас очень хрупок, и публичная казнь может как утишить гнев моих подданных, так и распалить его.

– Деяние не обязано быть публичным, чтобы стать знаковым, – сказал Отто. – Главное – чтобы ему свидетельствовали нужные люди.

Рука Рая невольно опустилась на рукоять короткого золотого меча на поясе. Это было церемониальное, декоративное оружие, еще один обязательный элемент его траура. Но все равно клинок оставался достаточно острым, чтобы убить Коля. И мог сослужить ту же службу для Коры.

Заметив этот жест, Айзра шагнула вперед и впервые подала голос.

– Я готова сделать это, – предложила она – и Рай страстно хотел позволить ей, сложить с себя тяжкий труд палача. Он не хотел больше проливать кровь.

Однако он покачал головой и заставил себя направиться к лестнице, ведшей в тюрьму.

– Ее смерть принадлежит мне, – сказал он, стараясь наполнить эти слова гневом, которого он на самом деле не чувствовал. Хотя и хотел бы чувствовать – лучше жар гнева, чем холод скорби.

Тирен не последовал за ними. Делом жрецов была жизнь, а не смерть. Но Айзра и Отто не отставали от Рая ни на шаг.

Рай не знал, ощущает ли сейчас Келл его бешеное сердцебиение… Может быть, он обеспокоится и прибежит ему на помощь? Хотя молодой король этого вовсе не хотел. Брату нужно было платить по собственным счетам.

Едва Рай ступил на тюремную лестницу, он уже знал, что что-то не так.

Вместо звонкого голоса Коры его встретила мертвая тишина. Во рту появился металлический привкус крови. Внизу его ждало горестное зрелище.

Охраны не было, камера принцессы оставалась закрытой. Сама Кора лежала внутри на каменной скамье, одна рука ее безжизненно свесилась на пол, пальцы были липкими от крови.

Рай невольно отшатнулся.

Кто-то, очевидно, передал заключенной нож. Было ли это издевательством – или деянием милосердия? Как бы то ни было, она вскрыла вены на обеих руках, от локтя до запястья, и кровью написала на стене одно-единственное вескийское слово.

Тан’ош.

«Честь».

Отто молча смотрел, не двигаясь с места, но Рай поспешно открыл камеру – хотя сам толком не понимал, что собирается теперь делать. Кора, принцесса Вескийская, была мертва. И хотя он сам явился сюда убить ее, все же от вида ее безжизненного тела, остановившихся глаз его замутило. Но кроме дурноты Рай, к стыду своему, ощущал огромное облегчение. Он до конца не был уверен, сможет ли сделать то, что должен. И не хотел этого знать.

Рай вошел в камеру и опустился на колени рядом с трупом Коры.

– Ваше величество, – начала было Айзра, когда кровь запачкала ему обувь и одежду, но Рай не обращал внимания.

Он откинул белокурые пряди со лба Коры, открывая ее лицо. Потом снова поднялся. Взгляд Отто был устремлен не на мертвое тело, а на кровавую надпись на стене, и Рай почувствовал в ней опасность, призыв к действию.

Когда голубые глаза вескийца снова взглянули на Рая, они были лишены всякого выражения, непроницаемы.

– Смерть есть смерть, – сказал Отто. – Я скажу моей королеве, что дело сделано.

III

Нед валился с ног от усталости. За последние трое суток ему удалось поспать всего несколько часов, а после визита короля – и вовсе ни минуты. Тени исчезли перед рассветом, но Нед доверял тишине не больше, чем звукам, так что он закрыл ставнями все окна, запер дверь и обосновался за столом посреди комнаты, в одной руке сжимая стакан, а в другой – свой церемониальный кинжал.

Голова его страшно кружилась, когда он услышал за порогом голоса. Он с трудом поднялся на ноги, едва не опрокинув стул, и тут дверные засовы сами собой начали двигаться. В ужасе Нед смотрел, как три толстых засова медленно отодвинулись, словно повинуясь чьей-то невидимой руке, как опустилась дверная ручка – и дверь заскрипела, отворяясь внутрь.

Нед схватил ближайшую бутылку свободной от кинжала рукой, повернул ее, как биту, забыв, что там еще осталось немного вина. Красные капли выкатились из горлышка ему на голову и протекли за воротник. На пороге стояло две тени, окруженные светящимся туманом.

Он хотел нанести удар – но бутылка сама собой вырвалась из его пальцев, ударилась о стену и разбилась вдребезги.

– Лайла, – с упреком произнес знакомый голос.

Нед сморгнул, привыкая к нежданному свету.

– Мастер Келл?

Дверь за спинами гостей снова закрылась, погружая комнату в полумрак. Волшебник сделал шаг Неду навстречу.

– Привет, Нед.

На нем был его обычный черный плащ с поднятым от холода воротником. Глаза Келла – один голубой, другой черный – испускали обычное магнетическое сияние. А вот волосы его изменились – в их яркую медь затесалась полоска серебра. Лицо его казалось изможденным, как после долгой болезни.

Женщина рядом с ним – Лайла – склонила голову на бок. Она была очень худая, с черными волосами, скрывавшими уши и падавшими на глаза – один карий, другой черный.

Нед смотрел на нее, разинув рот.

– Вы… такая же, как он.

– Нет, – сухо поправил Келл. – Она – единственная в своем роде.

Лайла поморщилась. В руках она держала небольшой сундучок, но когда Нед попытался помочь ей и забрать его, она взамен поставила его на стол, одной рукой придерживая крышку.

Мастер Келл описал по комнате круг, будто осматривая ее на предмет посторонних. Нед попробовал вспомнить свои хорошие манеры.

– Чем я могу вам помочь? – спросил он. – Хотите что-нибудь выпить? Разумеется, я понимаю, что вы не только за этим сюда пришли, хотя, возможно, именно что за этим, и в таком случае я глубоко польщен, но…

Лайла совсем не по-женски фыркнула, и Келл послал ей предостерегающий взгляд – и успокаивающе улыбнулся Неду.

– Нет, мы пришли сюда не за выпивкой, но, пожалуй, от нее не откажемся.

Нед закивал и устремился к бару за бутылкой.

– Мрачновато здесь, а? – заметила Лайла, оглядываясь.

Келл окинул взглядом разбитые окна, книгу заклинаний на столе, усыпанный золой пол.

– Что здесь произошло?

Неда не нужно было долго уговаривать. Он поспешно поведал свою историю о ночных кошмарах, тенях и голосах в голове. К его изумлению, двое магов слушали внимательно, не прикасаясь к вину – в то время как сам он за время рассказа успел дважды осушить свой стакан.

– Я знаю, это звучит безумно, – завершил он наконец жуткую повесть, – однако же…

– Это не звучит безумно, – перебил Келл.

Глаза Неда округлились.

– Так вы тоже видели эти тени, сэр? Что они такое? Что-то вроде эхо? Одно могу точно сказать – это была черная магия. Я сделал что мог, никого не впускал, сжег всю свою полынь, пробовал очистить воздух дюжиной разных способов – но тени все прибывали и прибывали. А потом вдруг убрались – все разом. Но что, если они снова явятся, мастер Келл? Что мне тогда нужно делать?

– Они не явятся, – успокоил его Келл. – Если ты мне сейчас немного поможешь.

Нед заморгал, уверенный, что ослышался. Сколько раз он представлял себе этот момент в мечтах! Как хотел быть нужным, быть полезным… Но это же только мечты. Сны, от которых потом всегда просыпаешься. Он опустил руки под барную стойку и сильно ущипнул себя за запястье… но не проснулся.

Нед шумно сглотнул.

– Я… помогу вам?

Келл кивнул.

– Именно, Нед, – он перевел взгляд на сундучок, стоявший на столе. – Я пришел попросить тебя об услуге.

* * *

Лайла считала, что это плохая идея.

Впрочем, она считала плохой любую идею, в которой участвовал передатчик. По ее мнению, эту штуку следовало запечатать в каменную урну, запереть в сундук и бросить в дыру в самом центре земли. А вместо этого штуку запечатали в урну, заперли в сундуке – и притащили сюда, в таверну в центре лишенного магии города.

И доверили человеку – этому конкретному человеку, который больше походил на уличного голубя – с глазами навыкате и суетливыми движениями. Самое странное, что он немного напоминал ей Леноса своей нервностью, благоговейными взглядами – пусть даже эти взгляды были адресованы на этот раз не ей, а Келлу. Он, похоже, балансировал между страхом и крайним почтением. Лайла слушала объяснения Келла о содержимом сундучка – не исчерпывающие, но достаточно подробные, по ее мнению так даже слишком. Смотрела, как этот Нед согласно кивает головой – так быстро, что она едва не отрывалась, и глаза у него были круглыми, как у ребенка. Смотрела, как двое мужчин в конце концов уносят сундучок в подвал.

Там они собирались его захоронить.

Лайла предоставила это им, а сама принялась ходить по таверне, слушая знакомый скрип досок пола под ногами. Ковырнула носком сапога гладкое черное пятно той же пакости, что до сих пор оставалась на улицах Красного Лондона, места, где магия прогнила насквозь. Даже с изгнанием Осарона причиненный им вред никуда не девался. Похоже, что не все на свете можно исправить хорошими чарами.

В холле она нашла узкую лесенку, которая вела наверх, к лестничной площадке, а потом поднималась еще выше, к маленькой зеленой двери. Ноги Лайлы двигались будто без участия ее воли, ступенька за ступенькой, пока она не поравнялась с комнатой Бэррона. Дверь была распахнула, а за ней лежала спальня, больше не принадлежащая прежнему жильцу. Лайла отвела взгляд, не уверенная, что готова это видеть, и поднималась все дальше. С верхнего этажа уже не был слышен голос Келла. Комната за узкой зеленой дверью – ее бывшая комната – осталась нетронутой. Часть пола была темной, но вовсе не гладкой, с едва заметными отпечатками пальцев на неровном пятне, где раньше лежало тело Бэррона.

Она присела на корточки и коснулась пятна руками. На пол упала тяжелая капля – как первый предвестник лондонского ливня. Лайла быстро вытерла глаза и поднялась.

Там и тут на полу виднелись звездчатые отверстия – следы выстрелов Бэррона из ружья. Пальцы ее сжались в кулаки, магия гудела в крови – и пули высвободились из толщи древесины, соединяясь в воздухе, пока не слились в один металлический шар, который лег в ее протянутую ладонь. Лайла опустила шар в карман, наслаждаясь его весом, и спустилась обратно в таверну.

Там уже ждали Нед и Келл, закончившие свои дела. Нед болтал не умолкая, Келл снисходительно слушал, хотя в глазах его застыли усталость и напряжение. Он чувствовал себя скверно со времен последнего сражения и использования кольца. Дурак он, если думает, что она не замечает. Но Лайла ничего не сказала, и когда их взгляды встретились, напряжение слегка отступило, сменившись чем-то теплым и нежным.

Лайла провела пальцами по столу, на котором красовалась пятилучевая звезда.

– Зачем было менять название?

Нед резко повернул голову в ее сторону, и она поняла, что первый раз за время визита заговорила лично с ним.

– Мне показалось, что это хорошая идея, – поспешил объяснить он, – но знаете, с тех пор, как я это сделал, меня просто преследуют неудачи… Так что, может быть, стоит вернуть таверне прежнее имя.

Лайла пожала плечами.

– Да какая разница, как ты ее зовешь.

Нед щурился, вглядываясь в нее, будто не мог сфокусировать взгляд.

– Мы с вами уже встречались? – спросил он, и Лайла покачала головой, хотя, конечно, много раз натыкалась на него в этой таверне – еще когда она называлась «В двух шагах», еще когда за стойкой бара стоял Бэррон, подавая разбавленные напитки людям, желавшим ощутить вкус магии… Еще когда она то и дело приходила сюда и уходила, как призрак.

– Если ваш король снова сюда явится, – говорил тем временем Келл, – передайте ему вот это письмо. Мой король хочет его уведомить, что это был последний…

Лайла потихоньку выскользнула за дверь – наружу, в свет серого дня. Она подняла голову взглянуть на вывеску над входом, на тяжелые облака, грозившие пролиться дождем.

В это время года город всегда выглядел грязным и неряшливым – но казался ей еще унылее теперь, когда она узнала Красный Лондон и окружавший его мир.

Лайла привалилась спиной к холодной каменной стене и словно бы услышала голос Бэррона – такой отчетливый, будто он стоял у нее за спиной, с обычной своей сигарой, свисавшей из угла рта.

«Вечно ищешь неприятностей».

– А что такое жизнь без толики неприятностей? – тихо отозвалась она.

«И не останавливаешься, пока не найдешь…»

– Прости, что на этот раз неприятности нашли тебя.

«Ты по мне скучаешь?» – его сиплый голос словно повис в воздухе.

– Просто невыносимо, – прошептала она.

Она услышала, что сзади подошел и остановился Келл. Почувствовала, как он решает – взять ли ее за руку или лучше пока не трогать. В конце концов решил пока не трогать, так и стоял чуть поодаль.

– Ты уверен в этом парне? – спросила Лайла.

– Уверен, – голос его звучал так надежно, что на него хотелось опереться. – Нед – надежный человек.

– Чтобы тебя порадовать, он готов руку себе отрезать.

– Он верит в магию.

– А ты не думаешь, что он попробует воспользоваться… этим предметом?

– Он никогда не сможет открыть урну. А если бы и смог – нет, не воспользовался бы. Я уверен, что он на это не пойдет.

– Почему?

– Потому что я его об этом попросил.

Лайла фыркнула. Даже после всего, что им с Келлом пришлось пережить, он продолжал верить в людей. И она надеялась – ради жизней их всех – что хотя бы на этот раз он окажется прав.

Вокруг них кипела жизнь – скрипели колеса экипажей, слышались голоса прохожих. Она успела забыть простую надежность этого города, этого мира.

– Хочешь, останемся здесь еще ненадолго? – спросил Келл.

Она глубоко вдохнула, и воздух имел привкус металла и копоти вместо магии. Больше ее ничто здесь не удерживало.

– Нет, – она покачала головой и взяла его за руку. – Пошли домой.

IV

Небо казалось пронзительно-голубым полотнищем, туго натянутым вокруг солнца. Яркая синева казалась беспредельной – ее нарушала только яркая черно-белая птица, парившая в высоте. Пересекая сферу света, птица вдруг распалась на целую птичью стаю, рассыпавшуюся во все стороны под лучами солнца.

Холланд запрокинул голову, любуясь зрелищем. Но всякий раз, когда он пытался сосчитать птиц, его зрение рассредоточивалось, отвлеченное лучами света, разбегавшимися во все стороны.

Он не знал, где находится.

И как он сюда попал.

Он просто стоял во внутреннем дворе дворца, а по стенам вокруг вился плющ, цветущий пурпурными цветами – это был совершенно невероятный оттенок, но явно не иллюзия: лепестки цветов были плотными, настоящими. Воздух пах всеми ароматами лета – нагретой землей, травой, цветами – и эти запахи просто-таки кричали Холланду, что он находится там, где не может, никак не может быть.

И все же…

– Холланд? – окликнул его голос, которого он не слышал много лет. Много жизней. Он обернулся, чтобы увидеть, откуда тот исходит, и обнаружил проем в стене у себя за спиной. Дверной проем без всякой двери.

Он шагнул туда – и замковый двор вокруг растаял, стена за спиной снова стала сплошной. А по сторонам дороги, начинавшейся у него под ногами, стояли люди, много людей. Их одежды были белыми, а лица цвели здоровьем. Он знал это место – это был Кочек, самый худший район в его городе, трущобы.

И все же…

Он узнал ярко-зеленые глаза одного из людей, пришедших его поприветствовать. Эти глаза ярко сверкали из тени в дальнем конце поляны.

– Алокс? – позвал он, рванувшись навстречу брату – и тут чей-то крик заставил его резко обернуться.

Навстречу бежала маленькая девочка, которую на бегу перехватил мужчина. Девочка радостно заверещала, когда тот закружил ее, подхватив под мышки. Это был крик радости, а не страха.

Веселый детский визг.

Какой-то старик коснулся рукава Холланда и произнес:

– Король грядет.

Холланд хотел спросить, что он имеет в виду, но Алокс уже ускользал из его поля зрения, и Холланд поспешил за ним – вперед по дороге, потом завернуть за угол, потом… его брат исчез.

А вместе с ним – и солнечная поляна.

Холланд внезапно очутился посреди рынка, в толпе людей, занятых покупками, прилавки ломились от груд ярких фруктов, от свежевыпеченного хлеба…

Он знал это место. Это была Главная площадь, где за последние годы совершилось столько казней, столько крови ушло в ненасытную землю.

И все же…

– Хол!

Он снова резко повернулся, ища источник голоса, и увидел кончик пшеничной косы, мелькнувший среди толпы. Взмах подола яркого платья…

– Талья?

На краю площади танцевали три девушки. Две в белом, а Талья – в ярко-красном платье.

Он начал проталкиваться к ним сквозь толпу, но когда наконец добрался до края рынка, танцовщиц уже не было.

Слуха коснулся шепот Тальи:

«Король грядет».

Он повернулся на звук, но никого не увидел. Не было вокруг ни оживленного рынка, ни самого города.

Всё снова исчезло, звуки жизни и радости утихли, мир снова накрыла тишина, нарушаемая только шорохом листы и далеким щебетом птиц.

Холланд стоял посреди Серебряного леса.

Стволы и ветви деревьев все еще сохраняли металлический блеск, но земля под ногами была темным, влажным черноземом, а листья над головой поражали сочной зеленью.

Промчался порыв ветра, послышался звон ручья. Из травы поднялся человек, рядом с ним на земле лежала корона.

– Ворталис, – произнес Холланд.

Тот поднялся на ноги и улыбнулся ему. Он хотел было заговорить, но внезапный порыв ветра унес его слова.

Ветер гнул ветви деревьев, срывал с них листву. Листья начали опадать, как капли дождя, покрывая землю зеленым ковром. Сквозь густой листопад Холланд видел Алокса, стиснувшего кулаки, Талью, приоткрывшую рот, беспокойно озиравшегося Ворталиса. Там и тут листопад заслонял их, поглощал их, и стоило сделать шаг – они растворялись в водовороте листвы, и только их голоса отзывались эхом в сумраке листвы:

– Король грядет, – предупреждал его брат.

– Король грядет, – пела любимая.

– Король грядет, – возвещал друг.

Ворталис появился еще раз – он шагал Холланду навстречу, раздвигая завесу падающей листвы. Он протянул ему руку ладонью вперед.

Когда Холланд проснулся, он все еще тянулся, чтобы ответить на рукопожатие.

* * *

Холланд сразу понял, где он – по бархатной красно-золотой обивке стен.

Дворец семьи Мареш, конечно же.

Не его мир, соседний.

Был поздний вечер, занавеси опущены, на столике у кровати – потушенная лампа.

Холланд бессознательно потянулся к своей магии – и тут вспомнил, что ее больше нет. Осознание больно ударило его, словно чувство утраты. На краткий миг он задохнулся, глядя на свои руки, которые всегда были главным его орудием, в руках жила его сила, там ей всегда было самое место – а теперь он ощущал только пустоту. Никакого знакомого гула. Никакого жара.

Он рвано выдохнул – это было единственное внешнее проявление его скорби.

Да, он чувствовал внутри пустоту. Был теперь пустым.

За дверьми кто-то ходил, он слышал шаги людей, их приглушенные голоса.

Тихий лязг доспехов – явно кто-то разоружался, снимал с себя латы.

Холланд с трудом встал с постели, выбравшись из-под толстого тяжелого одеяла, поднялся с груды подушек. На миг его охватило раздражение – как вообще можно спать в такой груде тряпья и перин?

Конечно, это лучше, чем спать в тюремной камере…

Но явно хуже, чем быстрая смерть.

Чтобы просто подняться с кровати, ему потребовалось столько сил – или попросту сил оставалось так мало… Холланд совершенно выдохся уже к тому моменту, как его ноги коснулись пола.

Он снова откинулся на постель, присел. Взгляд рассеянно скользил по комнате, погруженной в полумрак. Стол, диван, зеркало… в зеркале он увидел свое отражение и замер.

Его волосы, прежде угольно-черные – а потом слегка подернутые сединой, но все же черные – стали теперь белыми, как снег. Морозный покров, внезапный, как весенний снегопад. В сочетании с его бледной кожей это делало Холланда почти бесцветным.

Конечно, без учета его глаз.

Глаза его, так долго носившие метку силы, определяли всю его жизнь. Глаза, сделавшие его мишенью, ходячим вызовом… а потом королем.

Теперь его глаза – оба глаза – были зелеными, почти как молодая листва.

V

– Ты уверен? – спросил Келл, глядя с высоты на свой город.

Он сам считал – нет, он знал! – что это скверная идея. Но выбор принадлежал не ему.

Между бровями Холланда появилась единственная морщинка.

– Хватит спрашивать.

Они стояли рядом на возвышенности над городом. Вернее, Келл стоял, а Холланд сидел на каменной скамье, пытаясь отдышаться. Чтобы взобраться сюда, он потратил все силы, но настоял, что сделает это самостоятельно, и вот теперь, когда они уже был наверху, он продолжал упираться.

– Ты мог бы остаться тут, – предложил Келл.

– Не хочу, – решительно ответил Холланд. – Хочу вернуться домой.

Келл помолчал.

– Твой родной мир не слишком милостив к тем, кто лишен силы.

Холланд посмотрел ему в глаза. На бледном лице, окруженном теперь белоснежными волосами, глаза выглядели невероятно яркими. А самое удивительное, что теперь оба глаза были зелеными. И всё же Келла не отпускало ощущение, что перед ним не лицо Холланда, а маска. Гладкая кожа, за которой прячется Холланд… настоящий Холланд. Прячется даже сейчас. И всегда будет прятаться.

– И все же это мой дом, – сказал он. – Я там родился…

Он не закончил фразу, но Келл и так понял, что он имел в виду.

«Там я и умру».

Очнувшись после своей великой жертвы, Холланд не выглядел постаревшим – только очень усталым. Но это была глубинная усталость, словно место, некогда заполненное магией, теперь осталось пустым. Магия и жизнь сплетены в любом живом существе, но сильнее всего – в антари. Без нее Холланд никогда не будет целостным.

– Не уверен, что получится, – сказал Келл, – теперь, когда ты…

– Но ты-то ничего не потеряешь, если попробуешь, – оборвал его Холланд.

Это была не совсем правда.

Келл не сказал Холланду… Никому не сказал, кроме Рая, и то, потому что был вынужден, насколько велик был причиненный ему ущерб. Когда Холланд отдал свою магию (а и вместе с ней и Осарона) передатчику, связующее кольцо все еще было на пальце Келла, и часть его магии утекла. Он утратил нечто жизненно важное. И теперь при любом действии – вызывая огонь, повелевая водой или работая с кровью – Келл испытывал боль.

Каждый раз ему было больно – саднила рана в самом сердце его существа.

И, в отличие от раны, нанесенной телу, эта отказывалась заживать.

Магия всегда была частью Келла, такой же естественной, как дыхание. А теперь он никак не мог это дыхание толком перевести. Простейшие действия требовали от него не только напряжения силы, но и волевого акта. Усилия воли, чтобы испытать боль. Чтобы страдать.

«Боль – это напоминание, что мы живы».

Так сказал ему Рай, очнувшись, чтобы обнаружить, что их жизни отныне связаны. Когда Келл застал его держащим руку над огнем свечи. Когда узнал о связующих кольцах, о цене своей магии.

«Боль – это напоминание…»

Келл боялся боли, которая с каждым разом казалась все сильнее. Его мутило при одной мысли о ней. Но он не мог не уважить последнюю просьбу Холланда. Келл и так был должен ему неизмеримо много, поэтому ничего не сказал.

Он посмотрел вниз, на расстилавшийся под ними город.

– Где мы сейчас – относительно твоего мира? Где мы окажемся, когда перейдем?

По лицу Холланда разлилось облегчение, быстрое, как всполох света на воде.

– В Серебряном лесу, – ответил он. – О нем говорят, что это место смерти магии. – Он помолчал мгновение – и добавил: – А другие говорят, что это все ерунда, и Серебряный лес – просто красивая старая роща.

Келл ждал, что он еще что-нибудь скажет, но Холланд просто медленно поднялся, опираясь на трость, и только побелевшие костяшки пальцев выдавали, насколько ему трудно стоять.

Другой рукой Холланд схватился за локоть Келла и кивнул в знак готовности. Тогда Келл вытащил нож и порезал свободную руку. Боль от пореза казалась такой пустяшной в сравнении с болью, которой он ждал. Потом антари вытащил из-за ворота шнурок с талисманом Белого Лондона, пятная шнурок кровью, и положил ладонь на каменную скамью.

– Ас траварс, – сказал он, и голос Холланда повторил его слова, как отдаленное эхо, когда они вместе сделали шаг вперед.

* * *

«Боль – это напоминание…»

Келл стиснул зубы от боли и, чтобы не упасть, схватился за первое, что попалось ему под руку. Это оказалась не скамья и не стена, а ствол дерева. Кора его казалась гладкой, как металл. Он привалился к прохладной поверхности, ожидая, когда боль отхлынет, и постепенно ему полегчало. Он оглянулся и увидел небольшую рощу вокруг, и Холланда в нескольких шагах от себя, живого и невредимого. Неподалеку между деревьями бежал ручей – узкая лента воды, а за ручьем поднимались каменные шпили Белого Лондона.

В отсутствие Холланда – и Осарона – краски его мира снова поблекли. Небо и река снова стали серыми, земля – нагой. Келл привык именно к такому Белому Лондону. Другую его версию он увидел лишь мельком – из двора замка, за миг до того, как Ожка надела ему на шею зачарованный ошейник. И теперь тот другой Белый Лондон казался далеким, как сон. И все же сердце Келла заныло, сожалея об утраченном богатстве красок – и о том, каким скорбным стало лицо Холланда. Маска невозмутимости упала с него, обнажая боль.

– Спасибо, Келл, – сказал он, и антари понял истинное значение этих слов: Холланд отпускает его. Разрешает уйти.

Однако он не двинулся с места.

Магия приучала к постоянным изменениям мира, и так просто было забыть, что некоторые изменения отменить нельзя. Что не все на свете бесконечно меняется. Одни дороги продолжаются, а другие подходят к концу.

Они долго стояли в молчании. Холланд не мог собраться с силами, чтобы пойти вперед, Келл – чтобы отступить назад.

Наконец земля перестала держать их на месте.

– Рад был помочь тебе, Холланд, – сказал наконец Келл и шагнул прочь.

Он дошел до края рощи – и обернулся, последний раз взглянув на Холланда: антари стоял посреди Серебряного леса, запрокинув голову и закрыв глаза. Зимний ветер развевал седые волосы, играл полами угольно-черной одежды.

Келл еще помедлил, глубоко засунул руки в карманы своего многостороннего плаща – и когда наконец он повернулся, чтобы уйти, в его пальцах оказалась монетка, одинокий красный лин. Он сунул монетку в трещину древесной коры – напоминание, приглашение, прощальный дар человеку, которого Келл больше никогда не увидит.

VI

Алукард Эмери расхаживал по коридору у дверей Розового зала, одетый в костюм такого темно-синего цвета, что он казался черным, пока капитан не выходил на яркий свет. Это был цвет парусов его корабля. Цвет полночного моря. Ни шляпы, ни пояса, ни украшений он предпочел не надевать, только чисто вымыл каштановые волосы и заколол серебряной заколкой. Запонки и пуговицы его сияли, как обычно, зеркально отполированные.

Он походил на клочок летнего ночного неба, усеянного звездами.

Он потратил на подбор этой одежды добрую пару часов. Никак не мог определиться, хочет он выглядеть Алукардом, капитаном, или Эмери, дворянином. В конце концов выбрал нечто среднее. Сегодня он был Алукардом Эмери, мужчиной, желающим впечатлить короля, в которого был влюблен.

В бою он утратил сапфир, украшавший его лицо над бровью, и взамен обрел новый шрам. Тот, конечно, не блестел в солнечных лучах, но тем не менее украшал его. Серебряные полосы вен, прочертивших кожу – память о яде короля теней – слабо светились.

«Я больше люблю серебро», – как-то сказал ему Рай.

Алукард тоже любил серебро.

Собственные пальцы казались ему голыми без колец, но единственной значимой недостачей было отсутствие серебряного кольца-пера, которое он раньше носил на большом пальце. Знака дома Эмери.

Беррас пережил туман без ущерба для здоровья – то есть попросту сразу ему поддался. Поэтому в свое время он проснулся на улице вместе с остальными лондонцами, заявляя, что ничего не помнит о произошедшем, не знает, что он делал и говорил, оказавшись под властью короля теней. Алукард не верил ни единому его слову и выдержал присутствие брата в течение нескольких минут, которые требовались, чтобы сообщить о разрушении особняка и о смерти Анисы.

Помолчав, Беррас ответил на всё это только одно:

– Похоже, мы с тобой теперь – единственные представители нашего рода.

Алукард с отвращением покачал головой.

– Я отказываюсь. Остаешься только ты, – сказал он и ушел прочь.

Он не швырнул родовое кольцо под ноги своему брату, хотя и хотел бы сделать что-то подобное. Он просто забросил серебряное перо в придорожные кусты. Как только оно исчезло с пальца, Алукарду сразу стало легче.

Но теперь, у входа в Розовый зал, мир кружился у него перед глазами.

– Король желает вас видеть, – произнес дворцовый стражник, распахивая перед ним дверь. Алукард заставил себя шагнуть на порог. В руке он нес бархатный мешочек.

* * *

Зал, конечно, не был полон народа… Но не был он и пуст. Алукард внезапно остро захотел наедине увидеться с принцем… то есть с королем.

Здесь собрались остра и вестра – кто-то в ожидании аудиенции, кто-то – попросту в ожидании, когда мир вернется на круги своя. Вескийские придворные по-прежнему оставались в отведенных им покоях, в то время как фароанские гости разделились: кто-то отплыл на родину вместе с Сол-ин-Аром, кто-то еще задержался во дворце. Советники, прежде помогавшие Максиму править королевством, были готовы помочь своими советами Раю, а королевская стража стояла по периметру зала и по сторонам трона.

Король Рай Мареш сидел на троне своего отца, место его матери по правую руку пустовало. Келл стоял у него за плечом, склонившись к плечу брата, и что-то тихо ему говорил. Мастер Тирен занимал место по другую руку Рая. Верховный жрец теперь выглядел много старше прежнего, но взгляд его голубых глаз на морщинистом лице оставался таким же острым. Он тоже что-то сказал Раю и положил ему ладонь на плечо – такой простой и теплый жест.

Рай слушал его, склонив голову. На черных кудрях его красовалась тяжелая золотая корона. Было что-то скорбное в линии его опущенных плеч, но когда губы Келла зашевелились, Рай заставил себя улыбнуться – и эта улыбка была как луч солнца сквозь облака.

В сердце Алукарда вспыхнула новая надежда.

Он окинул взглядом зал и заметил Бард, небрежно прислонившуюся к каменной вазе. По особому наклону ее головы Алукард понял, что она подслушивает. Интересно, невольно подумал он, успела ли она сегодня с утра обчистить карманы паре дворян… или все же с этим занятием покончено?

Келл прочистил горло… и Алукард с изумлением заметил, что ноги сами собой принесли его к подножию трона.. Он взглянул в янтарные глаза короля – и заметил, что они слегка потеплели, в них промелькнуло выражение – счастья? Участия? – он не успел понять. Рай заговорил.

– Капитан Эмери. – Голос его был тем же – и вместе с тем совсем другим, отстраненным. – Вы просили об аудиенции.

– Вы обещали принять меня, Ваше величество, по моем возвращении, – Алукард бросил быстрый взгляд на Келла – тень за королевским плечом, – в том случае, если я постараюсь и не убью вашего брата.

По залу пробежал изумленный шепот. Келл скривился, и Алукард тут же почувствовал себя лучше и уверенней. Глаза Рая чуть расширились – он вспомнил, при каких обстоятельствах обещал Алукарду аудиенцию… а также – что в виду имелась, конечно же, личная встреча наедине.

Но их отношения не исчерпывались крадеными поцелуями, тайными объятьями на шелковых простынях, секретами, свидетелем которых был только лунный свет… Юношескими развлечениями, летним кратковременным романом.

И Алукард пришел сюда, чтобы доказать это. Чтобы открыть Раю свое сердце – перед всем Розовым залом, перед всем Лондоном.

– Около четырех лет назад, – начал он, – я покинул… ваш двор, не предоставив вам достойных объяснений и оправданий. Боюсь, что таким поведением я мог оскорбить корону и обмануть доверие моих владык. Сейчас я явился, чтобы предоставить моему королю возмещение этого урона.

– Что у тебя в руках? – спросил Рай.

– Контрибуция.

Стражник, стоявший возле трона, шагнул вперед, чтобы принять у него дар. Но Алукард отстранился, не отводя взгляда от короля.

– Вы позволите?

Рай помедлил мгновение и кивнул. Алукард ступил на ступени, ведшие к трону, Рай поднялся – и сам сошел на пару шагов ему навстречу.

– Что ты делаешь? – тихо спросил Рай, и все тело Алукарда запело – он так жаждал услышать этот голос! Голос не короля Арнса, но принца, которого он знал, которого любил, которого потерял.

– То, что обещал, – прошептал Алукард чуть слышно – и обеими руками вынул из мешочка зеркало, разворачивая его к своему королю.

Это был лиран.

Большинство магических зеркал отражает то, что на уме у смотрящего, его мысли, воспоминания, надежды… Но разум человека ненадежен, он может искажать события, забывать, подтасовывать.

Но лиран отражает только чистую правду.

Это очень непростая магия – вычленить из воспоминания истину.

Алукард Эмери отдал четыре года своего будущего за шанс вернуть к жизни и еще раз пережить худшую ночь своего прошлого.

Поверхность зеркала в его руках подернулась тьмой, поглощая отражение Рая и широкий зал за его спиной – чтобы возродить перед его глазами другую ночь и другую комнату.

Рай замер при виде собственной спальни, при виде их – двоих любовников, сплетенных в объятиях на его постели. Услышал их тихий смех. Его пальцы гладили Алукарда по обнаженной груди. Щеки Рая вспыхнули. Он протянул руку и коснулся глади зеркала. Его касание оживило отражение – к счастью, оно оставалось беззвучным для всех остальных, собравшихся в тронном зале. Эта драма разыгрывалась только для них двоих.

Алукард в зеркале поднялся с кровати Рая, пытаясь одеться, а принц игриво расстегивал каждую пуговку, которую он ухитрялся-таки застегнуть, развязывал каждую завязку. Наконец прощальный поцелуй – и Алукард двинулся прочь по лабиринту залов и коридоров, наружу, в летнюю ночь.

Зеркало не могло передать одного – счастья, переполнявшего Алукарда, когда он шел по медному мосту на северный берег. Сердце пело у него в груди, пока он поднимался по ступеням родового особняка Эмери. И зеркало не могло показать, как внезапно оборвалась эта песня, когда за порогом обнаружился Беррас.

Беррас, который стоял в холле и ждал младшего брата.

Беррас, который следил за ним от самого дворца.

Беррас, который всё знал.

Алукард пытался что-то говорить, притворялся пьяным, шатался, хватался за стены, как бывало, когда он под утро возвращался из таверны. Бормотал о том, как славно повеселился, как в конце влип в неприятности…

Но это не сработало.

Отвращение Берраса было непробиваемым, как камень. И такими же твердыми были его кулаки.

Алукард не хотел драться с братом, уклонился от первого удара, потом от второго… пока кто-то сзади не огрел его по голове чем-то твердым, серебряным. И острым.

Он упал, мир бешено вращался вокруг. Кровь заливала ему глаза.

Над Алукардом стоял его отец, держа в руке окровавленный посох.

Алукард по ту сторону зеркала, в Розовом зале, на миг закрыл глаза, но образы продолжали двигаться перед взором его памяти, навеки впечатанные в нее, как клеймо. Руки его до боли стиснули ручки зеркала – но он не убрал его, даже когда услышал, как брат по ту сторону стекла обзывает его идиотом, позором рода, шлюхой. Даже когда послышался треск ломающейся кости, и его собственный сдавленный крик, и тишина… А потом – плеск лодочных весел.

Алукард позволил памяти идти дальше, добраться до ужасных первых ночей в открытом море, а потом – до побега, до тюрьмы, до железных кандалов на руках, до раскаленного прута… Дальше – вынужденное возвращение в Лондон, угроза в глазах его брата, боль в глазах принца, ненависть – во взгляде Келла.

Он позволил воспоминаниям длиться столько, сколько хотел Рай. Но в какой-то момент зеркало потяжелело в его руках, и он, открыв глаза, увидел, что юный король стоит совсем близко, закрывая стекло одной рукой, словно в попытке оборвать череду образов, звуков, событий.

Янтарные глаза Рая казались очень яркими, брови сошлись в гримасе гнева и печали.

– Довольно, – дрожащим голосом произнес он.

Алукард хотел заговорить, попытался найти слова, но Рай уже повернулся – слишком быстро – и снова взбежал по ступенькам, чтобы занять свой трон.

– Я видел достаточно.

Алукард уронил руку, державшую зеркало. Мир вокруг постепенно обретал четкость. Все замерло.

Молодой король стиснул руками подлокотники трона и о чем-то тихо заговорил со своим братом, на чьем лице сперва отразилось изумление, потом – раздражение… и наконец – понимание. Келл кивнул, и когда Рай снова обратился к залу, голос его больше не дрожал.

– Алукард Эмери, – проговорил он мягко, но решительно. – Король оценил твою честность и искренность. Я оценил ее. – Он бросил еще один взгляд на Келла прежде, чем закончить. – Что же до твоей участи, мы решили освободить тебя от службы капера.

Тяжесть приговора едва не согнула Алукарда пополам.

– Рай… – имя сорвалось с его губ раньше, чем он осознал ошибку. Неуместность фамильярности. – Ваше величество…

– Больше ты не будешь ходить под флагом дома Мареш на «Ночном шпиле» – и ни на каком другом судне.

– Я не…

Король заставил его замолчать, подняв руку.

– Мой брат желает отправиться в путешествие, и я ему это позволил. – Келл помрачнел, но не посмел перебить. – Поэтому, – продолжал Рай, – мне нужен рядом верный союзник. Испытанный друг. Могущественный волшебник. Ты нужен мне здесь, в Лондоне, мастер Эмери. Твое место будет рядом со мной.

Алукард стоял неподвижно. Слова Рая были для него ударом, внезапным, но, как выяснилось, не болезненным. Они находились где-то на грани между страхом и надеждой – страхом, что он ослышался, и надеждой, что все же понял правильно.

– Это первая причина, – ровно продолжал Рай. – Вторая же – более личная. Я потерял отца и мать. Я потерял многих близких, а также далеких, которые могли бы стать близкими. И стольких подданных, что не сосчитать. Я не хочу потерять еще и тебя.

Взгляд Алукарда переметнулся на Келла. Тот встретил его взгляд своим – в глазах антари было предостережение, но ничего больше.

– Подчинишься ли ты королевской воле? – спросил Рай.

Алукарду потребовалось несколько секунд, чтобы к нему вернулась подвижность – достаточная для поклона – и голос, чтобы выговорить:

– Да, Ваше величество.

* * *

Король явился в отведенные Алукарду покои ближе к ночи.

Это была изящная спальня в западном крыле дворца, вполне достойная высокородного дворянина. Или особы королевской крови. Но вот потайных выходов в ней не было – только широкие входные двери, украшенные мозаикой из разных пород дерева, с золоченой окантовкой.

Алукард валялся на диване, крутя в руках бокал, когда послышался стук в дверь. Он так ждал его – и не смел надеяться.

Рай Мареш явился один. Воротник его был расстегнут, корона не тяготила голову – он держал ее в руках. Выглядел он усталым, печальным, прекрасным и растерянным, но при виде Алукарда как-то посветлел. Причем не окружающие его нити магии стали ярче, а словно бы просветлели его глаза. Удивительное дело – Рай теперь казался более реальным, боле плотным, чем был когда-либо раньше.

– Аван, – сказал принц, который больше не был принцем.

– Аван, – отозвался капитан, который больше не был капитаном.

Рай окинул взглядом комнату.

– Тебе здесь нравится? – спросил он, рассеянно проводя рукой по портьере. Длинные пальцы скользнули по тяжелым красно-золотым складкам.

– Сгодится, – улыбнулся Алукард.

Рай подошел ближе и положил корону на диван. Его рука, больше не отягощенная весом королевского венца, коснулась лица Алукарда, провела по щеке, словно удостоверяясь, что он жив, он действительно здесь.

Сердце Алукарда оглушительно билось, будто от страха, от желания убежать. Но бежать было незачем. И некуда. На свете не было места, которое Алукард предпочел бы этому.

Как же он мечтал об этом миге – каждый раз, когда на море поднимался шторм… Каждый раз, когда ему угрожал вражеский клинок… Каждый раз, когда собственная жизнь казалась такой хрупкой, скоротечной. Он мечтал об этом, стоя на носу «Призрака» и видя свою смерть в облике вражеской флотилии.

А теперь он подался вперед, чтобы притянуть Рая к себе, но тот оттолкнул его руку.

– Тебе не пристало так поступать, – мягко предупредил он. – Теперь, когда я король.

Алукард убрал руку, стараясь, чтобы боль не слишком отчетливо отразилась на его лице. Но тут черные ресницы Рая дрогнули, а губы разошлись в лукавой улыбке.

– Дело короля – быть ведущей стороной.

Облегчение волной обрушилось на Алукарда, а вслед за ним нахлынул жар, когда Рай погрузил пальцы в его волосы, натыкаясь на серебряные застежки. Губы Рая коснулись его шеи, тепло разлилось по коже.

– Ты что, не согласен? – прошептал король и чуть прикусил кожу на его ключице, от чего Алукард едва не задохнулся.

– Согласен, Ваше величество, – с трудом выговорил он, и Рай закрыл ему рот поцелуем – долгим, медленным и страстным. Руки Рая тем временем расстегивали пуговицы на рубашке Алукарда. Вместе они двигались по комнате, словно в танце. Когда Рай наконец прервал поцелуй, оказалось, что Алукард уже лежит на спине на своей кровати, и рубашка его сверху донизу расстегнута. С губ его сорвался тихий изумленный смешок, но он поборол желание притянуть Рая к себе, повалить его на простыни, хотя едва мог дышать от страстного желания.

– Значит, теперь будет так? – приподнимаясь, спросил он. – Ты позволишь мне быть и стражем твоим, и любовником?

Рай улыбнулся дразнящей улыбкой.

– Итак, ты сам это признаешь, – подытожил он и приблизил губы к самому уху Алукарда. – Признаешь, что ты – мой.

С этими словами король опрокинул своего друга на постель.

VII

У арнезийцев есть много слов, чтобы сказать «здравствуй», но ни одного – для «до свидания».

Когда речь заходит о прощании, иногда говорят «вас ир», что значит «мир тебе», но еще чаще используют слово «аноше» – «до следующего дня».

Аноше – это слово говорят и полузнакомые люди на улицах, и любовники, расстающиеся до следующего свидания, и родители – детям, и дети – родителям, и друзья и родные – друг другу. Оно словно смягчает боль расставания. Необходимость ухода. Это вежливый отсыл не к определенности настоящего, а к тайне грядущего. Когда друг покидает свой дом и неизвестно, вернется ли, говорят «аноше». Когда любимый умирает, говорят «аноше». Когда сжигают мертвых, возвращая их тела во праху земному, а души – потоку энергии, живые говорят им «аноше».

Аноше – в этом слове утешение. И надежда. И сила, чтобы идти вперед.

Когда Келл Мареш в первый раз расставался с Лайлой Бард, он тихо прошептал это слово ей вслед, едва слышно, но уверенно – с надеждой, что они встретятся вновь. Он знал, что это не конец. И это вправду был не конец – вернее, всего лишь конец главы, интерлюдия между встречами, начало чего-то нового.

А теперь Келл поднимался в покои своего брата – не те, что он занимал раньше, рядом с комнатой самого Келла (хотя спать Рай все еще предпочитал там), а новые, прежде принадлежавшие его родителям.

После смерти Максима и Эмиры осталось очень мало людей, с которыми Келл собирался попрощаться. В это число не входили вестра и остра, а также оставшиеся стражники и слуги. Он обязательно попрощался бы с Гастрой, но и Гастру унесла смерть.

Этим утром Келл уже спускался в Цистерну – и нашел там цветок, который вырастил для него из семечка юный стражник. Растение засохло в своем горшке, и антари отнес его в сад, где застал Тирена, стоявшего между зимними и весенними рядами деревьев.

– Вы можете его оживить? – спросил Келл.

Жрец внимательно осмотрел маленький увядший цветок.

– Нет, – ответил он мягко – и остановил Келла жестом, когда тот хотел бы заспорить. – Тут нечего оживлять. Это же ацина. Она не живет долго, цветет один раз, а потом засыхает.

Келл беспомощно смотрел на сухой белый цветок.

– И что мне с этим делать? – спросил он – вопрос, который он задал, был куда больше слов.

Тирен улыбнулся мягкой, успокаивающей улыбкой.

– Оставь как есть. Цветок осыплется, за ним опадут листья, потом засохнет стебель, и все уйдет в землю. Для этого и предназначено растение. Ацина укрепляет почву, чтобы на ней могли расти другие цветы и деревья.

* * *

На самом верху лестницы Келл замедлил шаг.

Королевская стража охраняла покои повелителя, а кроме стражников у дверей стоял Алукард, небрежно прислонясь к косяку и листая какую-то книгу.

– Это, по-твоему, называется – охранять короля? – спросил его Келл.

Тот перевернул страницу, подчеркнуто не глядя на антари.

– Не учи меня делать мою работу.

Келл шагнул вперед.

– Дай мне пройти, Эмери.

Темный, как штормовое море, взгляд Алукарда оторвался от книги.

– А что у тебя за дело к королю?

– Личное.

Алукард поднял руку ладонью вверх.

– Возможно, мне следует обыскать тебя на предмет оружия…

– Только прикоснись ко мне – и я сломаю тебе пальцы.

– А зачем бы это мне к тебе прикасаться? – Алукард сделал в воздухе легкий жест – и кинжал в рукаве Келла шевельнулся, готовый оставить ножны. Келл с рычанием схватил Алукарда за грудки.

– Алукард! – послышался из-за двери голос Рая. – Пропусти моего брата, пока я не решил, что мне нужен другой охранник!

Алукард скривился, отвесил Келлу шутовской поклон и жестом указал ему на двери.

– Сволочь, – пробормотал Келл, проходя мимо него.

– Ублюдок, – в спину ему ответил волшебник.

* * *

Рай ждал его на балконе, облокотившись о перила.

Воздух все еще оставался холодным, но солнце уже по-настоящему грело, его тепло на коже было обещанием весны. Келл вихрем промчался по королевским покоям.

– Ну как, вы наконец поладили с Алукардом? – спросил Рай.

– Не то слово, – пробурчал его брат, выходя к нему на балкон и облокачиваясь рядом – зеркальным отражением его позы.

Они некоторое время постояли молча, наслаждаясь хорошей погодой, и Рай почти забыл, что Келл пришел прощаться, что он уезжает… Но тут промчался порыв холодного ветра, и в дальних уголках его памяти зашевелились темнота, боль утраты и вина выжившего. А также страх потерять еще кого-то, кто ему дорог. Страх, что его одолженная жизнь окажется слишком долгой – или слишком короткой, и всегда в ней таилась неизбежная опасность, благословение или проклятие, и ощущение, что он идет против ветра, мешавшего каждому шагу вперед.

Пальцы Рая нервно стиснули перила.

И Келл, чьи двухцветные глаза всегда видели его насквозь, спросил:

– Ты хочешь, чтобы я никуда не уезжал?

Рай открыл было рот, чтобы сказать – нет, ничего подобного, конечно, нет – или что угодно еще, что положено говорить в таких случаях, что он сам говорил уже много раз. Такие же незначащие слова, как ответ на вежливый вопрос «Как вы сегодня, мой принц?» – «Спасибо, превосходно», вне зависимости от его душевного состояния. Но на этот раз подобные слова просто не удалось произнести. Со дня своего возвращения Рай еще столько не сказал брату, не позволил себе сказать, как будто произнеся что-то вслух, этим придаешь ему силу. Достаточную, чтобы нарушить равновесие и причинить боль. Но он за последнее время узнал так много боли – и все еще стоял здесь, живой и несломленный.

– Рай, – сказал Келл, глядя на брата тяжелым взглядом. – Ты жалеешь, что я вернул тебя обратно?

Молодой король перевел дыхание.

– Сам не знаю, – ответил он. – Если бы ты спросил об этом утром, когда я проснулся после череды кошмаров, выпил слишком много напился сонного зелья, чтобы отогнать воспоминания о смерти, которая оказалась лучше, чем то, что я застал по возвращении… Я бы сказал тебе, да жалею. Лучше бы ты оставил меня умирать.

Келл выглядел несчастным.

– Я…

– Но ты спросил меня не утром, а днем, – оборвал его Рай. – Когда я чувствую, как солнце побеждает холод, когда меня согревает улыбка Алукарда и тепло твоей руки у меня на плече. И сейчас я отвечу, что оно того стоило. Оно того стоит.

Рай подставил лицо солнечным лучам и закрыл глаза.

– И потом, – добавил он, заставив себя улыбнуться, – мужчина с тенями прошлого выглядит куда привлекательнее. А король со шрамами – куда внушительней.

– О да, – сухо согласился Келл. – Будем считать, что ради этого все и затевалось. Чтобы ты выглядел еще внушительней.

Улыбка Рая угасла.

– Как долго тебя не будет?

– Еще не знаю.

– Куда отправишься?

– Еще не знаю.

– Чем планируешь заниматься?

– Еще не знаю.

Рай склонил голову и внезапно показался очень усталым.

– Как бы мне хотелось уехать с тобой.

– И мне бы этого хотелось, – горячо сказал Келл. – Но стране нужен король.

– А королю нужен его брат, – мягко добавил Рай.

Келл отшатнулся, как от удара, и Рай понял, что может легко заставить его остаться… И что он никогда так не поступит с Келлом. Он прерывисто выдохнул и выпрямился.

– Пора тебе наконец сделать что-нибудь совершенно эгоистичное, братец. А то на твоем фоне все остальные выглядят скверно. Давай уже, кончай притворяться святым, по крайней мере пока будешь на отдыхе.

На том берегу зазвонили колокола, отбивая время.

– Ступай, – сказал Рай. – Корабль ждет тебя. – Келл отступил на шаг. – Но окажи нам одну услугу, Келл.

– Какую?

– Не дай никому себя убить.

– Сделаю все, что в моих силах, – отозвался Келл – и наконец вышел.

– И возвращайся, – в спину ему добавил Рай.

Его брат помедлил секунду.

– Вот об этом не беспокойся. Я вернусь. Как только увижу, что хотел.

– А что ты хочешь увидеть?

– Мир, – ответил Келл и улыбнулся.

VIII

Дилайла Бард шагала по дороге в порт. На плече у нее висел небольшой дорожный мешок. Все остальные ее пожитки уже ждали на корабле. За спиной девушки поднимался дворец – мрамор и золото – в розовом утреннем свете.

Но она не оглянулась назад. Не замедлила шаг.

Лайла всегда отлично умела уходить.

Исчезать незаметно, проскальзывать, как луч света сквозь щель.

Обрубать все связи – так же легко, как она срезала кошельки.

Она никогда ни с кем не прощалась. Не видела в этом смысла. Это как медленно душить: каждое слово затягивает удавку ее сильнее. Куда легче просто ускользнуть среди ночи, никому ничего не сказав. Так проще.

Но она говорила себе, что он все равно ее перехватит.

Так что решила все же сама к нему зайти.

– Бард.

– Капитан.

И тут она запнулась. Не знала, что еще сказать. Вот за это она и ненавидела прощания. Оглядела просторные покои, мозаичную дверь, навесной потолок, дверь на балкон – наконец смотреть больше было уже некуда, и пришлось перевести взгляд на Алукарда Эмери.

Алукарда, который принял ее к себе на корабль, научил основам магии, который… Горло Лайлы сжалось.

Чертовы прощания! До чего же бессмысленная дрянь…

Она ускорила шаг, направляясь к кораблям у причала.

Алукард оперся о столбик кровати.

– Дорого бы я дал, чтобы прочитать твои мысли.

Лайла склонила голову на бок.

– Я как раз думала, что стоило все-таки зарезать тебя – тогда, когда у меня был хороший шанс.

Он поднял одну бровь.

– А мне стоило все-таки сбросить тебя за борт.

Воцарилось привычное дружеское молчание – и Лайла поняла, что будет по нему скучать. Все внутри у нее сжалось при одной мысли о том, чтобы скучать по кому-то; она перевела дыхание, чтобы успокоиться. На свете, в конце концов, есть вещи похуже.

Ее сапоги коснулись деревянных сходней.

– Хорошенько заботься о корабле, – сказал он и чуть подмигнул – обычная гримаса Алукарда в ее адрес. Раньше у него был над бровью сапфир, чтобы ловить лучи света, а у нее теперь для этого был стеклянный черный глаз. Но когда она повернулась и пошла прочь из его комнаты, спиной чувствовала тепло его улыбки.

Но прощаются здесь как-то иначе.

Что там было за слово?..

Аноше.

Точно.

«До следующего дня».

Дилайла Бард знала, что этот день наступит. Она вернется.

В порту было полно кораблей, но ее взгляд был прикован к одному-единственному. Прекрасному стройному кораблю с корпусом полированного дерева и парусами цвета полночного неба. Она поднялась по сходням на палубу, где уже ждала команда – кто-то новенький, кто-то из прежних.

– Приветствую вас на «Ночном шпиле», – сказала она, сверкнув улыбкой, острой, как нож. – Можете обращаться ко мне просто: капитан Бард.

IX

Холланд одиноко стоял в Серебряном лесу.

Он слышал, как ушел Келл – шорох шагов по опавшей листве, потом – тишина. Он запрокинул голову и глубоко вдохнул, щурясь на солнце.

По небу на фоне облаков двигалось темное пятнышко. Птица – прямо как в его сне. Усталое сердце Холланда забилось быстрее, но птица была только одна. И не было ни Алокса, ни Тальи, ни Ворталиса. Их голоса давно угасли. Жизни давно оборвались.

Когда Келл ушел, оставив его в одиночестве, Холланд привалился к ближайшему стволу дерева. Ледяная кора холодила сквозь одежду, как металл. Он тихо сполз по стволу вниз и сел на мертвую землю.

Легкий ветерок промчался по роще, и Холланд, закрыв глаза, представил себе шорох листьев, их мягкие прикосновения к коже, когда они опадают. Он не открывал глаз – не хотел расставаться с этим видением. Пусть падают листья. Пусть дует ветер. Пусть шелестят леса, и их бесплотные звуки складываются в слова.

«Король грядет», – шептали листья.

Кора под его спиной начала согреваться, и Холланд отстраненно знал, что ему уже никогда не встать.

«Все кончается», – подумал он, не испытывая страха. Только облегчение и печаль.

Он пытался. Испробовал все доступные способы. Но он так устал…

Шорох листвы становился все громче, и он почувствовал, как его плоть проникает в плоть дерева, он словно падает внутрь ствола, в объятия того, что мягче металла и темнее ночи.

Сердцебиение замедлялось, словно заканчивался завод в музыкальной шкатулке, а с ним утихала и музыка.

Последний вздох слетел с губ Холланда.

И тогда наконец мир вдохнул его в себя.

X

На Келле был его любимый плащ, развевавшийся под порывами ветра.

Сейчас плащ был ни черным, как пристало гонцу, ни красным, как пристало члену королевской семьи, ни тем более серебряным, как на турнире. Он стал совершенно непримечательным, серым. Келл даже не понимал, новым он кажется со стороны, или старым. Единственное, что он мог сказать – таким он его еще никогда не видел. Вплоть до сегодняшнего утра, когда, выворачивая плащ в очередной раз, не обнаружил под красно-черными вариациями совершенно неожиданный цвет.

У этого нового плаща был высокий воротник, глубокие карманы, и черные пуговицы от горла до самого низа. Отличная одежда для шторма, для сильной качки, и одним богам ведомо для чего еще.

Но Келл планировал тоже узнать, для чего приспособлен этот плащ – теперь, когда он был свободен.

Свобода кружила голову, пьянила, как вино. Келл чувствовал себя лишенным ориентиров, брошенным в бурное море. Но его удерживал на плаву невидимый якорный канат, прочный как сталь. Связь между его сердцем и сердцем Рая.

Этот канат мог натягиваться.

Мог ослабевать.

Келл вошел в порт и двинулся вдоль берега, минуя баржи и фрегаты, местные суденышки, вескийские торговые суда и фароанские ялики – корабли всех размеров и форм, ища один-единственный.

«Ночной шпиль».

Конечно, он должен был догадаться, что она выберет именно его – корабль с темным корпусом и полночно-синими парусами.

Он поднялся по трапу почти до самого верха, не оглядываясь, но в последний миг вдруг замешкался и повернулся, пытаясь последними взглядом вобрать весь дворец – стекло и камень, золото и свет. Живое сердце Лондона. Восходящее солнце Арнса.

– Что, никак передумал?

Келл обернулся – и увидел Лайлу, которая опиралась на перила, стоя у борта. Весенний ветер играл ее короткими темными волосами.

– Вовсе нет, – отозвался он. – Просто вид отсюда красивый.

– Ну ладно, поднимайся, пока я не решила отчаливать без тебя!

Она повернулась и начала отдавать приказы команде, как настоящий капитан, и моряки повиновались, делали, что она говорит. Они работали, улыбаясь, кто-то поднимал якоря, кто-то занимался с парусами. Все торопились поскорее отплыть, и Келл не мог их в этом винить. Лайла Бард была человеком, с которым нельзя не считаться. Ножи были в ее руках или огонь, тихо она говорила или орала во все горло, – она всегда контролировала мир вокруг себя. По крайней мере, казалось, что контролирует.

В конце концов, она подчинила себе два Лондона.

Она успела побывать воровкой, беглянкой, пиратом, волшебницей…

Яростная, горячая, могущественная и пугающая – она до сих пор оставалась неразгаданной загадкой.

И он любил ее.

В доски у ног Келла вонзился кинжал, заставив подпрыгнуть на месте.

– Лайла! – крикнул он.

– Отчаливаем! – отозвалась она с палубы. – И захвати нож, он мой любимый!

Келл потряс головой, вытаскивая лезвие, глубоко вошедшее в дерево.

– Да ты не любимых не держишь.

Наконец он поднялся на борт. Моряки продолжали работу, никто не остановился, чтобы поклониться ему, для всех он был просто еще один член команды. Наконец «Шпиль» отошел от причала и паруса наполнились утренним ветром. Сердце Келла грохотало в груди, и, закрывая глаза, он чувствовал, как бьется еще одно сердце, в такт его собственному.

Лайла подошла и встала рядом. Он протянул ей кинжал, она молча спрятала его в ножны и оперлась о плечо Келла. Магия бежала между ними, как могучий поток, соединяла, как канат, и на миг он задумался, кем бы стала Лайла, останься она в Сером Лондоне. Не реши она некогда обшарить его карманы, не заплати выкуп за свое странствие.

Может быть, эта Лайла никогда не открыла бы для себя магии.

А может, наоборот – изменила бы свой собственный мир, а не мир Келла.

Его взгляд в последний раз обратился к дворцу, и антари подумал, что почти может различить силуэт человека на балконе. На таком расстоянии это была всего лишь крошечная тень, но в волосах его вспыхнула золотистая искра – королевская корона. Рядом с королем встала вторая фигура.

Рай вскинул руку в прощальном жесте, и Келл ответил тем же – единственным несказанным словом между двумя братьями.

Аноше.

Content

Виктория Шваб
Сотворение света

Глава 1 Разрушенный мир

Глава 2 Город под тенью

Глава 3 Умри или сражайся

Глава 4 Любым оружием

Глава 5 Пепел и расплата

Глава 6 Казнь

Глава 7 Поднять паруса!

Глава 8 Неизведанные воды

Глава 9 Тучи сгущаются

Глава 10 Кровь и оковы

Глава 11 Смерть на море

Глава 12 Предательство

Глава 13 Место короля

Глава 14 Антари

Глава 15 Аноше