Эдвард Сент-Обин

Патрик Мелроуз. Книга 1

(сборник)

Edward St. Aubyn

NEVER MIND

Copyright © Edward St. Aubyn 1992, 1998

BAD NEWS

Copyright © Edward St. Aubyn 1992, 1998

SOME HOPE

Copyright © Edward St. Aubyn 1992, 1994, 1998

All rights reserved

© А. Ахмерова, перевод, примечания, 2018

© Е. Доброхотова-Майкова, перевод, примечания, 2018

© А. Питчер, перевод, примечания, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Ничего страшного

Посвящается Ане

1

В половине седьмого утра Иветта понесла в особняк стопку выглаженного с вечера белья. Одна сандалия тихонько пошлепывала (как назло, оборвался ремешок), и приходилось, изо всех сил поджимая пальцы, неуклюже ковылять по каменистому неровному грунту. Подъездную дорожку обрамляли кипарисы, за ними виднелась стена садовой ограды.

Посреди сада стоял доктор, в синем домашнем халате и в темных очках, хотя сентябрьское солнце еще не взошло над известняковой горой. Зажав в левой руке садовый шланг, доктор сосредоточенно орошал тяжелой струей воды колонну муравьев, снующих по гравию. Полив совершался отработанным маневром: доктор выжидал, пока уцелевшие муравьи не взберутся на мокрые камешки и не переведут дух, и снова обрушивал на них грохочущий поток. Свободной рукой он вынул сигару изо рта; завитки дыма сливались с сединой в русых кудрях над костлявым лбом. Зажав большим пальцем отверстие шланга, доктор направил узкую тугую струю на очередного упрямого муравья.

Чтобы незаметно пройти в особняк, Иветте надо было миновать старое инжирное дерево, но доктор Мелроуз, не поднимая взгляда от земли, всякий раз окликал ее именно в тот миг, когда она, скрывшись за стволом, чувствовала себя в относительной безопасности. Вчера он беседовал с ней ровно до тех пор, пока у нее не заныли руки, но не настолько мучительно, чтобы выронить белье. Доктор Мелроуз всегда тщательно рассчитывал продолжительность их разговоров. Сначала он подробно выведывал, как она, истинная дочь Прованса, относится к мистралю. К тому времени, как он поинтересовался состоянием дел на судостроительном заводе, где работал ее сын, боль не только свела плечи, но и резко отдавалась в шею. Иветта, не желая выказывать слабость, терпела до последнего, даже когда он участливо осведомился о состоянии здоровья ее мужа и обеспокоился, не помешает ли его больная поясница водить трактор в страду. Сегодня он не обратился к ней с обычным «Bonjour, chère Yvette»[1], с которого неизменно начинались вежливые утренние разговоры, поэтому она, пригнувшись, скользнула под низко нависшими ветвями инжира к дверям особняка.

Дом, который Иветта именовала шато, а Мелроузы называли старой усадьбой, стоял на склоне. Подъездная дорожка подходила к особняку на уровне комнат верхнего этажа, а широкие ступени лестницы с одной стороны дома сбегали к террасе у гостиной.

Лестница в противоположной стороне дома вела к часовне, за которой прятались мусорные баки. Зимой вода с журчанием сбегала по склону, наполняя цепь крохотных прудов, но сейчас пересохшая канавка под инжирным деревом была забита падалицей, а на земле темнели пятна раздавленных плодов.

Иветта вошла в сумрачную кладовую с высоким потолком, включила свет и, опустив белье на стол, начала раскладывать полотенца, простыни и скатерти. В кладовой стояли десять вместительных шкафов, доверху набитые аккуратными стопками столового и постельного белья, которым никто не пользовался. Иногда Иветта распахивала шкафы и любовалась коллекцией. На скатертях были вытканы лавровые ветви и виноградные грозди, заметные только под определенным углом. Иветта осторожно касалась вензелей, вышитых на гладких белых простынях, и корон, окружавших букву «V» в уголке столовых салфеток. Больше всего ей нравилось изображение вздыбленного единорога над лентой с вязью иностранных слов, украшавшее самые старинные простыни, но к ним никогда не притрагивались, потому что миссис Мелроуз велела стелить только простое белье, сложенное в комод у двери.

Элинор Мелроуз выскочила из кухни и попыталась как можно быстрее взобраться по пологим ступеням к подъездной дорожке. При ходьбе обычным шагом она наверняка споткнулась бы, остановилась и в отчаянии плюхнулась бы на невысокий бортик вдоль лестницы. Ее по-прежнему мутило, и ощущение, уже усугубленное сигаретой, не следовало подстегивать еще и едой. Разумеется, она почистила зубы после приступа рвоты, однако мерзкий вкус во рту не пропадал. Вообще-то, из чистого оптимизма она чистила зубы и перед тем, как ее стошнило. С приходом сентября по утрам было прохладно, в воздухе уже витал запах осени, но Элинор этого не замечала. Густо напудренный лоб взмок от пота. На каждой ступеньке она упиралась ладонями в колени, подталкивая себя вперед и напряженно глядя сквозь темные стекла огромных очков на белые парусиновые туфли; бледные ноги в ярко-красных шелковых брюках, липнущих к коже, походили на стручки острого перца.

Она представила запотевший бокал с кубиками льда, куда наливают водку, и матовый лед становится прозрачным, тает, потрескивает, как позвонки под чуткими руками опытного остеопата. Липкие, неуклюжие ледышки, позвякивая, всплывают; стекло покрывается изморозью, холодная водка маслянисто обволакивает нёбо.

Слева от лестницы подъездная аллея круто поднималась к круглой площадке, где под пинией стоял бордовый «бьюик» Элинор. На фоне виноградников и оливковых рощ длинный автомобиль с белыми боковинами шин выглядел нелепо, но для Элинор он был последним прибежищем, словно родное консульство для ограбленного иностранного туриста.

Капот «бьюика» усеивали прозрачные шарики смолы. Одна капелька с сухой сосновой хвоинкой налипла на лобовое стекло. Элинор попыталась ее сковырнуть, но лишь растерла по стеклу и изгваздала клейкой смолой кончики пальцев. Хотя ей хотелось поскорее забраться в машину, она продолжала упрямо отскребать стекло, забивая грязь под ногти. Элинор обожала свой «бьюик», потому что Дэвид никогда в него не садился — ни водителем, ни пассажиром. Она была владелицей дома и поместья, она платила жалованье прислуге и покупала выпивку, однако на деле чувствовала себя полноправной хозяйкой только этого автомобиля.

Они с Дэвидом познакомились двенадцать лет назад, и Элинор сразу же очаровали его внешность и манеры. На лице Дэвида застыло выражение, с которым истинный джентльмен взирает на свои владения из холодной и чопорной английской гостиной, за пятьсот лет отточенное до совершенства. Элинор так и не уяснила, отчего англичане полагают особым признаком благородства многовековое безделье в одном и том же месте, но Дэвид убедил ее, что так оно и есть. Вдобавок среди его предков был отпрыск Карла II от связи с проституткой. Когда Дэвид впервые упомянул о своей родословной, Элинор лукаво заметила, что на его месте не стала бы об этом распространяться. Вместо того чтобы оценить шутку, он повернулся в профиль, выпятил нижнюю губу и напустил на себя многострадальный вид, давая понять, что лишь вежливость удерживает его от язвительного замечания. Сейчас Элинор не выносила его ужимок.

А ведь было время, когда ее умиляли рассказы о том, как Дэвид стал доктором. Его отец, генерал Мелроуз, узнав о намерениях сына, незамедлительно лишил его пособия и вложил высвободившиеся деньги в разведение фазанов. Война и охота — занятия истинных джентльменов, а медицина — самое подходящее дело для мелкобуржуазных шарлатанов. Генерал придерживался именно такого мнения, тем более что сам был заядлым охотником и не упускал случая улучшить охотничьи угодья. Для него не составляло труда холодно обращаться с сыном. Когда Дэвид окончил Итон, генерал впервые поинтересовался, чем юнец собирается заняться дальше. Дэвид пролепетал: «Я пока не знаю, сэр», боясь признаться, что хочет стать композитором. Генерал, от внимания которого не ускользнули фортепианные экзерсисы отпрыска, справедливо счел, что военная карьера положит конец неподобающим дамским увлечениям. «Пойдешь в армию», — заявил он и в неловкой попытке установить приятельские отношения угостил сына сигарой.

Некогда Элинор полагала, что Дэвид выгодно отличается от мелкопоместных английских аристократов, от этого племени снобов и дальних родственников, готовых явиться по первому зову, будь то в прискорбных обстоятельствах или на загородную вечеринку, живущих чужими воспоминаниями и воспоминаниями о жизни предков, хотя предки жили совсем иначе. В самом начале знакомства она считала, что Дэвид — первый человек, который ее по-настоящему понимает. Сейчас он стал последним, у кого она искала бы понимания. Такую перемену было трудно объяснить. Элинор старалась не поддаваться соблазну и не обвинять Дэвида в низменном желании заполучить ее деньги, чтобы удовлетворить свои мечты о сладкой жизни. Может быть, все было наоборот: как раз ее деньги его и испортили. Вскоре после свадьбы он забросил медицину и какое-то время вынашивал планы открыть пансион для алкоголиков. В некотором смысле ему это удалось.

Мысль о встрече с Дэвидом пугала. Элинор оставила в покое сосновую смолу на лобовом стекле, забралась за руль массивного «бьюика», проехала мимо лестницы, вниз по подъездной дорожке и остановилась на полпути с холма. Ей надо было к Виктору Айзену, чтобы оттуда пораньше уехать с Анной в аэропорт, но сначала следовало привести себя в порядок. В подушечке под водительским сиденьем пряталась бутылочка коньяка «Бисквит». В сумке были желтые таблетки для бодрости и белые таблетки против страха и паники, возникавших вместе с бодростью. Элинор предстояла долгая дорога, поэтому она приняла не две, а четыре желтые таблетки, потом добавила две белые, чтобы компенсировать увеличенную дозу бодрости, и запила все половиной коньяка. От первого глотка она передернулась, задрожала. Алкоголь еще не подействовал, но уже что-то перемкнуло, и ее затопила горячая волна благодарности.

Расслабленно откинувшись на сиденье, Элинор впервые за день узнала себя в зеркале, вернулась в тело, как лунатик возвращается в постель после ночных блужданий. За плотно закрытыми окнами «бьюика» черно-белые сороки бесшумно перепархивали по виноградникам, сосновые хвоинки четко, каждой иголочкой выделялись на фоне бледного неба, дочиста выметенного сильным ветром, который дул уже второй день. Элинор снова завела мотор и уехала, рассеянно виляя по крутой узкой дороге.

Дэвиду Мелроузу надоело поливать сад и топить муравьев. Рано или поздно любая забава, раз за разом повторяясь, теряла привлекательность и наполняла его отчаянием. Еще один муравейник, еще одна колонна муравьев. Дэвид поливал их из шланга и бормотал: «Та-та-те-те-тя», что вносило пикантное разнообразие в смертоносное времяпровождение — вспоминались семь чопорных сестер матери, надменные, самолюбивые гордячки, перед которыми в детстве его заставляли играть на фортепиано.

Отшвырнув шланг на тропинку, усыпанную гравием, Дэвид подумал, что в последнее время от Элинор нет никакого толку. Она чересчур закостенела в своем страхе. Бесполезно ощупывать воспаленную печень пациента, если и без того ясно, что и где болит. Теперь стоило больших трудов заставить Элинор по-настоящему расслабиться.

Он вспомнил, как двенадцать лет тому назад пригласил ее на ужин к себе домой. В те дни она была такой доверчивой! Они уже переспали, но Элинор, двадцативосьмилетняя блондинка с тонкими прямыми волосами, все еще его стеснялась. Она пришла в бесформенном белом платье в крупный черный горох. Скромная стрижка делала ее гораздо моложе. Он находил ее хорошенькой, но какой-то потерянной и блеклой. Его больше возбуждала ее беспокойная, суетливая натура, тихое остервенение женщины, которой очень хочется заняться чем-то важным, но неизвестно, чем именно.

На ужин он приготовил голубя по-мароккански, фаршированного миндалем, с гарниром из шафранного риса. Предложил ей тарелку, тут же отодвинул и попросил:

— Сделай для меня кое-что.

— С удовольствием. Что?

Он опустил тарелку на пол, рядом с ее стулом:

— Попробуй поесть без ножа и вилки. И без рук. Просто ешь с тарелки.

— Как собака?

— Нет, как девушка, которая притворяется собакой.

— Зачем?

— Затем, что мне так хочется.

Ему нравилось рисковать. Она могла отказаться и уйти. Если она останется и выполнит его просьбу, то окажется у него во власти. Как ни странно, никто из них не рассмеялся.

Возможность продемонстрировать покорность, пусть даже абсурдную, отчего-то привлекала Элинор. Она готова была пожертвовать тем, во что сама не верила, — правилами приличия, достоинством, гордостью — ради того, во что хотела верить: в дух самопожертвования. Бессмысленность поступка, сам факт, что он совершался не ради кого-то, делали его выше и чище. Она встала на четвереньки, оперлась ладонями о ветхий персидский ковер, согнула руки в локтях и, ощущая, как напряглась поясница, зубами ухватила с тарелки кусочек голубятины.

Элинор выпрямилась, опустилась на пятки, положила руки на колени и тихонько прожевала мясо. У него был странный вкус. Она чуть скосила глаза, увидела туфли Дэвида — одна стояла на полу, мыском к ней, а вторая покачивалась в воздухе, совсем рядом. Не смея взглянуть выше его скрещенных ног, она снова склонилась к тарелке и начала жадно есть, выискивая губами миндалины в горке риса, тихонько мотая головой, чтобы отделить кусочек мяса от кости. Когда она наконец подняла к нему лицо, перемазанное соусом и зернышками желтого риса, налипшими на губы и нос, то никакого беспокойства оно больше не выражало.

На миг Дэвид умилился: подумать только, она исполнила его просьбу. Он вытянул ногу и краем туфли погладил Элинор по щеке. Безусловно, такое полное доверие очаровывало, вот только он не знал, что с ним делать, потому что уже добился своего — заставил ее покориться.

Дэвид рассказал Николасу Пратту о случившемся на следующий же день — в один из тех дней, когда предупреждал секретаршу, что очень занят, и отправлялся в клуб. Там он пил в тишине и покое, вдали от женщин, именующих похмелье мигренью, и галдящих детей. Ему нравилось пить под золотисто-голубыми сводами утренней гостиной, где присутствие важных персон ощущалось как рябь на воде. Прикосновение к чужому величию в атмосфере власти и силы словно бы удерживало на плаву унылых, неприметных и праздных членов клуба, как утлые лодчонки у причала в гавани, которую только что покинула роскошная яхта.

— А зачем ты ее заставил? — с каким-то злорадным отвращением спросил Николас.

— Так ведь у нее очень ограниченный выбор тем для беседы, ты же знаешь, — напомнил Дэвид.

Николас не ответил, чувствуя, что его заставляют обсуждать происшествие так же, как Элинор заставили есть по-собачьи.

— А на полу их нашлось больше? — спросил он.

— Я не волшебник, — сказал Дэвид. — Я не способен превратить ее в приятного собеседника, зато сумел заткнуть ей рот. Я бы не выдержал очередной порции нытья о тяжелой жизни богачей. Я о них очень мало знаю, а она очень мало знает обо всем остальном.

Николас хохотнул, и Дэвид обнажил зубы в так называемой улыбке. Что бы там ни говорили о разнообразных загубленных талантах Дэвида, подумал Николас, умения улыбаться среди них не было.

Дэвид взошел по правой стороне двойной лестницы, ведущей из сада на террасу. К своим шестидесяти годам он сохранил густую и в некотором роде буйную шевелюру. Его безупречно красивое лицо обладало единственным недостатком — в нем не было изъяна, как в шаблоне. Оно было каким-то неживым, словно даже время не смело наложить свой отпечаток на эти совершенные черты. Знакомые пытались отыскать в нем хоть какие-то признаки увядания, но с каждым годом маска становилась все благороднее. Как бы гордо ни восседала голова на несгибаемой шее, глаза, скрытые темными стеклами очков, пристально вглядывались в окружающих, выискивая уязвимые места. Умение диагностировать было для Дэвида самым упоительным в профессии врача, однако же, поставив диагноз, он терял всякий интерес к пациенту, за исключением редких случаев, когда его чем-то привлекали страдания больного. Без темных очков он рассеянно взирал на мир до тех пор, пока не замечал слабину в собеседнике, и тогда взгляд его напрягался, как накачанные мускулы.

На вершине лестницы он остановился. Сигара потухла, и он швырнул окурок за ограду, в виноградный куст. Плющ на южной стене особняка кое-где уже полыхал осенним багрянцем, Дэвид любил красный цвет, дерзко бросающий вызов тлену и увяданию, как узник, плюющий в лицо палачу. Он видел, как Элинор с утра пораньше уехала в своем нелепом автомобиле. Он видел, как Иветта пыталась украдкой проскользнуть в дом. Вполне понятное стремление.

Он знал, что дурное обращение с Элинор дает желаемые результаты только в том случае, если чередовать его с чрезмерными знаками внимания и пространными извинениями за свой коварный, сокрушительный нрав, однако давно забросил этот метод, поскольку безмерно разочаровался в жене. Она не могла помочь ему избавиться от непостижимого, невыразимого чувства, которое постоянно сдавливало грудь, с каждым вздохом обещая неминуемое удушье.

По непонятной причине все лето у него не выходил из головы немой калека в афинском аэропорту. Бедняга пытался торговать фисташками, швыряя рекламные листовки на колени пассажирам в зале ожидания. Он натужно, рывками подавался вперед, подволакивая непослушные ноги и непрерывно тряся головой. Глаза у него то и дело закатывались, а рот жутко кривился, как у рыбы, выброшенной на берег. При каждом взгляде на калеку у Дэвида кружилась голова.

Шаркая желтыми комнатными туфлями, он поднялся по лестнице к двери, ведущей с террасы в гостиную. Иветта еще не отдернула шторы, что его вполне устраивало — не придется снова закрывать. Ему нравилось, когда в гостиной царил полумрак, придавая всему вальяжный вид. У дальней стены тускло поблескивало массивное золоченое кресло, обитое темно-красным бархатом; американская бабушка Элинор, приехав в Европу за антиквариатом, удачно выторговала его у потомков древнего венецианского рода. Дэвид обожал кресло — якобы трон дожа — не только из-за скандала, вызванного его приобретением, но и за его музейную ценность, поэтому усаживался в него при каждом удобном случае. Иногда, в отсутствие домашних, присев на краешек трона, Дэвид наклонялся вперед, сжимал правой рукой подлокотник, покрытый замысловатой резьбой, и принимал позу с картинки из «Иллюстрированной истории Англии», запомнившейся со школьной скамьи: разгневанный Генрих V получает известие об оскорбительном даре короля Франции — теннисных мячиках{1}.

Дэвида окружали трофеи матриархального американского семейства Элинор. На стенах теснились картины кисти Гварди и Тьеполо, Пьяццетты и Новелли{2}. Французская ширма XVIII века, украшенная бурыми мартышками и бледными розами, делила длинную гостиную пополам. За ширмой скрывался черный китайский комод, на котором высились стройные ряды бутылок, а внутри на полках стояло подкрепление. Дэвид налил себе бокал и вспомнил покойного свекра, Дадли Крейга, обаятельного шотландского пьянчужку, которого Мэри, мать Элинор, выставила за дверь, решив, что он ей слишком дорого обходится.

После Дадли Крейга Мэри вышла замуж за Жана де Валенсе, полагая, что если уж брать на содержание мужчину, то лучше герцога. Элинор росла в особняках, где все предметы обстановки в то или иное время принадлежали всевозможным королям и императорам. Особняки были великолепны, но гости покидали их с облегчением, сознавая, что, по мнению герцогини, были недостойны занимать предложенные им стулья.

Дэвид направился в дальний конец гостиной, к высокому окну, единственному с распахнутыми шторами. Из окна открывался вид на гору. Дэвид часто разглядывал обнажившиеся пласты, разломы и выступы известняка. Они напоминали ему модели человеческого мозга, беспорядочно разбросанные по темно-зеленому склону, или один гигантский мозг, выпирающий из множества надрезов. Дэвид присел на диван у окна и уставился на гору, пытаясь ощутить некое подобие благоговейного трепета.

2

Патрик шел к колодцу. В руках он крепко сжимал серый пластмассовый меч с золотой рукоятью и сбивал им розовые цветы валерианы, что росла на стене, огораживавшей террасу. Если на стебле фенхеля сидела улитка, Патрик ударял по нему мечом, чтобы сбросить ее на землю. По сброшенной улитке надо было топнуть и стремглав убежать, потому что она становилась склизкой, как сопли. Потом он возвращался, разглядывал осколки коричневой раковины в мягкой серой плоти и жалел, что ее раздавил. Давить улиток после дождя было нечестно, потому что они выходили играть, купались в лужах под мокрыми листьями и вытягивали рожки. Если коснуться рожек, они отдергивались, и он тоже отдергивал руку. Для улиток он был как взрослый.

Однажды он случайно оказался у колодца, хотя шел совсем не туда, и поэтому решил, что обнаружил тайную короткую тропку. С тех пор, когда с ним никого не было, он ходил к колодцу только этой тропкой. Через террасу, где росли оливы, а вчера ветер ерошил их листву так, что она из зеленой становилась серой, а потом наоборот, из серой — зеленой, будто кто-то водил пальцами по бархату, превращая его из темного в светлый.

Он показал тайную тропку Эндрю Бэнниллу, но Эндрю заявил, что она слишком длинная и что обычной дорогой короче, поэтому Патрик пригрозил, что бросит Эндрю в колодец. Эндрю испугался и заплакал. А перед тем как Эндрю улетал в Лондон, Патрик сказал, что выбросит его из самолета. Хны-хны-хны. Патрик никуда не улетал, его даже в самолете не было, но он сказал Эндрю, что спрячется и подпилит пол вокруг его кресла. Няня Эндрю назвала Патрика гадким мальчишкой, а Патрик сказал ей, что Эндрю слюнтяй.

Няня Патрика умерла. Мамина знакомая сказала, что ее забрали на небо, но Патрик сам видел, как ее положили в деревянный ящик и опустили в яму. А небо совсем в другой стороне. Наверное, эта тетя все наврала, хотя, может быть, няню отправили, как посылку. Мама очень плакала, когда няню положили в ящик, и говорила, что плачет из-за своей няни. Только это глупо, потому что ее няня жива и здорова, они ездили к ней на поезде, и там было очень скучно. Она угощала Патрика невкусным пирожным, в котором внутри почти не было джема, а только противный крем со всех сторон. Няня говорила: «Я знаю, тебе нравится», только это была неправда, ведь он в прошлый раз объяснил, что ему ни капельки не нравится. Пирожное называлось песочное, и Патрик сказал, что его наверно делают из песка. Мамина няня долго смеялась и обнимала его. Было противно, потому что она прижимала свою щеку к его щеке, а дряблая кожа свисала, как куриная шея с кухонного стола.

И вообще, зачем маме няня? У него няни больше не было, хотя ему всего пять лет. Отец сказал, что теперь он — маленький мужчина. Патрик помнил, как ездил в Англию, когда ему было три года. Зимой. Он первый раз увидел снег. Он помнил, как стоял на дороге у каменного моста. Дорога была покрыта изморозью, а поля — снегом. Небо сияло, дорога и живые изгороди сверкали, а у него были синие шерстяные варежки, и няня держала его за руку, и они долго стояли и глядели на мост. Патрик часто вспоминал все это, и как потом они сидели на заднем сиденье в машине, и он улегся к няне на колени и смотрел ей в лицо, а она улыбалась, а небо за ней было очень широкое и голубое, и он уснул.

Он вскарабкался по крутой тропке к лавровому дереву и очутился у колодца. Патрику не позволяли здесь играть, но он любил это место больше всего. Иногда он залазил на прогнившую крышку и прыгал на ней, как на батуте. Его никто не мог остановить. Не очень-то и старались. Под растрескавшимися пузырями розовой краски виднелась черная древесина. Крышка зловеще поскрипывала, и у него замирало сердце. Ему не хватало силенок полностью сдвинуть крышку, но, когда колодец оставляли открытым, Патрик швырял в него камешки и комки земли. Они падали в воду с гулким плеском и разбивались в черной глубине.

На самом верху Патрик торжествующе вскинул меч. Крышка колодца была сдвинута. Он начал искать подходящий камень — большой, круглый и тяжелый. В поле неподалеку нашелся красноватый валун. Патрик обхватил его обеими руками, подволок к колодцу, взвалил на бортик, подтянулся, оторвал ноги от земли и, свесив голову вниз, уставился в темноту, где пряталась вода. Он ухватился за бортик левой рукой, столкнул валун вниз и услышал, как тот плюхнулся в глубину, увидел, как плеснула вода, как в потревоженной поверхности неверным светом отразилось небо. Вода была тяжелой и черной, как нефть. Он крикнул в колодезную яму, где сначала зеленели, а потом чернели сухие кирпичи. Если свеситься еще ниже, то можно было услышать влажное эхо своего голоса.

Патрик решил взобраться на самый верх колодца. Обшарпанные синие сандалии как раз помещались в трещины между камнями кладки. Он хотел встать на бортик над колодезной ямой. Он уже так делал, на спор, когда у них гостил Эндрю. Эндрю стоял у колодца и ныл: «Патрик, не надо, слезай, ну пожалуйста». Эндрю трусил, а Патрик не трусил, но сейчас, когда он сидел на корточках на бортике, спиной к воде, у него кружилась голова. Он очень медленно встал и, распрямляясь, ощутил, как пустота зовет его, тянет к себе. Ему чудилось, что если он шевельнется, то обязательно соскользнет вниз. Чтобы ненароком не пошатнуться, он крепко стиснул кулаки, поджал пальцы на ногах и напряженно уставился на утоптанную землю у колодца. Меч все еще лежал на бортике. Меч нужно было воздеть в ознаменование подвига, поэтому Патрик осторожно потянулся, невероятным усилием воли превозмогая страх, сковавший все тело, и ухватил исцарапанный, покорябанный серый клинок. Потом он нерешительно согнул колени, спрыгнул на землю, выкрикнул «ура!», голосом изобразил бряцание стали и торжествующе замахал мечом, отражая нападение незримого врага. Он шлепнул клинком по стволу лавра, пронзил воздух под кроной и с предсмертным стоном ухватился за бок. Он любил представлять, как римскую армию окружают полчища варваров, и тут появляется он, отважный командир особого легиона солдат в пурпурных плащах, и спасает всех от неминуемого поражения.

Когда он гулял по лесу, то часто вспоминал Айвенго, героя своего любимого комикса{3}. Айвенго, шествуя по лесу, оставлял за собой просеку. Патрику приходилось огибать стволы сосен, но он воображал, что прорубает себе путь и величественно шагает по бору у дальнего конца террасы, валя деревья направо и налево. Он вычитывал в книгах всякую всячину и много о ней думал. Он узнал о радуге из нудной книжки с картинками, а потом увидел радугу на лондонских улицах после дождя, когда пятна бензина на асфальте расплывались в лужах и рябили лиловыми, синими и желтыми кругами.

Сегодня гулять в лесу не хотелось, и он решил попрыгать по террасам. Это было почти как летать, но кое-где ограда была слишком высока, и он швырял меч на землю, садился на каменную стену, свешивал ноги, а потом хватался за край и висел на руках, прежде чем спрыгнуть. В сандалии набивалась сухая земля из-под виноградных лоз, так что дважды пришлось разуваться и вытряхивать комья и камешки. Чем ниже в долину он спускался, тем шире становились пологие террасы, и можно было просто перепрыгивать через ограду. Он глубоко вздохнул, готовясь к последнему перелету.

Иногда он прыгал так далеко, что чувствовал себя Суперменом, а иногда бежал быстрее, вспоминая овчарку, которая гналась за ним по пляжу в тот ветреный день, когда их пригласили на обед к Джорджу. Патрик умолял маму отпустить его погулять, потому что любил смотреть, как ветер взрывает море, будто разбивает бутылки о скалы. Ему велели не уходить далеко, но он хотел быть поближе к скалам. К пляжу вела песчаная тропка. Патрик пошел по ней, но тут на вершине холма появилась косматая толстая овчарка и залаяла. Заметив ее приближение, Патрик бросился бежать, сначала по извилистой тропинке, а потом напрямик, по мягкому склону, все быстрее и быстрее, делая огромные шаги и раскинув руки навстречу ветру, пока наконец не спустился с холма на полукруг песка у скал, куда доплескивали самые большие волны. Он оглянулся и увидел, что овчарка осталась далеко-далеко наверху, и понял, что она его все равно бы не догнала, потому что он так стремительно мчался. Только потом он задумался, гналась ли она за ним вообще.

Тяжело дыша, он соскочил в русло высохшего ручья и вскарабкался на громадный валун между двумя кустиками бледно-зеленого бамбука. Как-то раз Патрик придумал игру и привел сюда Эндрю, поиграть. Оба взбирались на валун и пытались столкнуть с него друг друга, притворяясь, что с одной стороны яма, полная острых обломков и лезвий, а с другой — бассейн меда. Тот, кто падал в яму, умирал от миллиона порезов, а тот, кто валился в бассейн, тонул в густой вязкой золотистой жиже. Эндрю все время падал, потому что он слюнтяй.

И папа Эндрю тоже был слюнтяй. В Лондоне Патрика пригласили на день рождения к Эндрю, и там посреди гостиной стояла здоровенная коробка с подарками для всех гостей. Все по очереди вытаскивали из коробки подарки, а потом бегали по комнате, сравнивали, кому что досталось. Патрик запихнул свой подарок под кресло и пошел за другим. Когда он доставал из коробки еще один глянцевый сверток, к нему подошел папа Эндрю, присел на корточки и сказал: «Патрик, ты ведь уже взял себе подарок, — но не сердито, а таким голосом, будто предлагал конфету, и добавил: — Нехорошо, если кто-то из гостей останется без подарка». Патрик с вызовом посмотрел на него и ответил: «Я еще ничего не взял», а папа Эндрю отчего-то погрустнел и стал похож на слюнтяя, а потом сказал: «Хорошо, Патрик, но больше подарков не бери». Хотя Патрику досталось два подарка, папа Эндрю ему разонравился, потому что хотелось еще подарков.

Сейчас Патрик играл на валуне в одиночку: он прыгал с одной стороны на другую и бешено размахивал руками, стараясь не оступиться и не упасть. Если он все-таки падал, то притворялся, будто ничего не случилось, хотя и понимал, что это нечестно.

Потом он с сомнением посмотрел на веревку, которую Франсуа привязал к одному из деревьев у ручья, чтобы можно было раскачиваться над руслом. Патрику захотелось пить, поэтому он начал подниматься к дому по тропинке через виноградник, где уже тарахтел трактор. Меч превратился в обузу, и Патрик обиженно сунул его под мышку. Однажды он услышал, как отец сказал смешную фразу Джорджу: «Дай ему веревку, он и повесится». Патрик не понял, что это значит, но потом с ужасом решил, что они говорили о той самой веревке, которую Франсуа привязал к дереву. Ночью ему приснилось, что веревка превратилась в осьминожье щупальце и обвилась вокруг горла. Он хотел перерубить удавку, но не мог, потому что меч был игрушечный. Мама долго плакала, когда увидела, как он болтается на дереве.

Даже если не спишь, трудно понять, что имеют в виду взрослые, когда разговаривают. Однажды он вроде бы догадался, что на самом деле означают их слова: «нет» значит «нет», «возможно» значит «может быть», «да» значит «возможно», а «может быть» значит «нет», но система не срабатывала, и он решил, что, наверно, все они означают «может быть».

Завтра на террасы придут сборщики винограда, станут наполнять корзины гроздьями. В прошлом году Франсуа катал Патрика на тракторе. У Франсуа были сильные руки, твердые, как дерево. Франсуа был женат на Иветте. У Иветты есть золотой зуб, который виден, когда она улыбается. Когда-нибудь Патрик вставит себе золотые зубы — все, а не просто два или три. Иногда он сидел на кухне с Иветтой, а она давала ему пробовать все, что готовила. Протягивала ему ложку с помидорами, мясом или супом и спрашивала: «Ça te plaît?»[2] Он кивал и видел ее золотой зуб. В прошлом году Франсуа усадил его в уголок прицепа, рядом с двумя большими бочками винограда. Если на дороге были ухабы или она шла в гору, Франсуа оборачивался и спрашивал: «Ça va?»[3] — а Патрик отвечал: «Oui, merci»[4], перекрикивая шум мотора, визг прицепа и скрежет тормозов. Когда они приехали туда, где делают вино, Патрик очень обрадовался. Там было темно и прохладно, пол поливали водой из шланга, и резко пахло соком, который превращался в вино. Комната была огромная, и Франсуа помог ему подняться по лесенке на высокий помост над давильней и всеми чанами. Помост был из металла с дырочками. Было очень странно стоять высоко наверху с дырочками под ногами.

Дойдя по помосту до давильни, Патрик заглянул в нее и увидел два стальных валка, которые вертелись бок о бок, только в разные стороны. Валки, заляпанные виноградным соком, громко крутились и терлись друг о друга. Нижний поручень помоста доходил Патрику до подбородка, и казалось, что давильня очень близко. Патрик смотрел в нее и представлял, что его глаза, будто виноградины, сделаны из прозрачного желе и что они вывалятся у него из головы, а валки их раздавят.

Приближаясь к дому, как обычно, по правому, счастливому пролету двойной лестницы, Патрик свернул в сад, посмотреть, на месте ли лягушка, которая жила на инжирном дереве. Встреча с древесной лягушкой тоже была счастливой приметой. Ярко-зеленая лягушачья кожа выглядела глянцево-гладкой на фоне гладкой серой коры, а саму лягушку было очень трудно заметить среди ярко-зеленой, лягушачьего цвета листвы. Патрик видел древесную лягушку всего два раза. Первый раз он целую вечность стоял, не шевелясь, и разглядывал ее четкие очертания, глаза навыкате, круглые, как бусины маминого желтого ожерелья, и присоски на передних лапках, которые прочно удерживали ее на стволе, и, конечно же, на раздувающиеся бока живого тела, точеного и хрупкого, как драгоценное украшение, но жадно вдыхающего воздух. Во второй раз Патрик протянул руку и кончиком указательного пальца осторожно коснулся лягушечьей головы. Лягушка не шелохнулась, и он решил, что она ему доверяет.

Сегодня лягушки не было. Патрик устало одолел последний лестничный пролет, упираясь ладонями в колени, обогнул дом, подошел ко входу на кухню и толкнул скрипучую дверь. Он надеялся, что Иветта на кухне, но ее не было. Он дернул дверцу холодильника, которая отозвалась перезвоном бутылок белого вина и шампанского, потом пошел в кладовую, где в уголке на нижней полке стояли две теплые бутылки шоколадного молока. Не без труда он открыл одну и отпил успокоительный напиток прямо из горлышка, хотя Иветта не разрешала так делать. Как только он напился, то сразу погрустнел и уселся на шкафчик, болтая ногами и разглядывая свои сандалии.

Где-то в доме, за закрытыми дверями, играли на фортепиано, но Патрик не обращал внимания на музыку, пока не узнал мелодию, которую сочинил отец специально для него. Он соскочил на пол и побежал по коридору из кухни в вестибюль, а потом, гарцуя, прискакал в гостиную и начал танцевать под отцовскую музыку. Мелодия была бравурная, вихляющая, на манер военного марша, с резкими всплесками высоких нот. Патрик прыгал и скакал между столами, стульями и вокруг фортепиано и остановился, лишь когда отец закончил играть.

— Как дела, мистер мастер маэстро? — спросил отец, пристально глядя на него.

— Спасибо, хорошо, — ответил Патрик, лихорадочно соображая, нет ли в вопросе подвоха.

Ему хотелось перевести дух, но при отце надо было собраться и сосредоточиться. Однажды Патрик спросил, что самое важное на свете, а отец ответил: «Замечай все». Патрик часто забывал об этом наставлении, хотя в присутствии отца внимательно все разглядывал, не совсем понимая, что именно надо заметить. Он следил, как движутся отцовские глаза за темными стеклами очков, как перескакивают с предмета на предмет, с человека на человека, как на миг задерживаются на каждом, как мимолетный взгляд, клейкий, будто стремительный язык геккона, украдкой слизывает отовсюду что-то очень ценное. В присутствии отца Патрик смотрел на все серьезно, надеясь, что эту серьезность оценит тот, кто следит за его взглядом так же, как он сам следит за отцовским взглядом.

— Подойди ко мне, — сказал отец.

Патрик шагнул к нему.

— Поднять тебя за уши?

— Нет! — выкрикнул Патрик.

У них была такая игра. Отец вытягивал руки и щипал Патрика за уши большим и указательным пальцем. Патрик обхватывал ладошками отцовские запястья, а отец притворялся, что поднимает его за уши, но на самом деле Патрик держался на руках. Отец встал и вздернул Патрика на уровень своих глаз.

— Разожми руки, — велел он.

— Нет! — выкрикнул Патрик.

— Разожми руки, и я тебя сразу же отпущу, — повелительно сказал отец.

Патрик разжал пальцы, но отец все еще держал его за уши. На миг Патрик повис на ушах, быстро перехватил отцовские запястья и ойкнул.

— Ты же обещал, что отпустишь. Пожалуйста, отпусти уши.

Отец все еще держал его на весу.

— Сегодня я преподал тебе важный урок, — заявил он. — Думай самостоятельно. Не позволяй другим принимать решения за тебя.

— Отпусти меня, пожалуйста, — сказал Патрик, чуть не плача. — Пожалуйста.

Он с трудом сдерживался. Руки ныли от усталости, но расслабиться он не мог, потому что боялся, что уши оторвутся с головы одним рывком, как золотистая фольга с баночки сливок.

— Ты же обещал! — завопил он.

Отец опустил его на пол.

— Не ной, — произнес он скучным тоном. — Это очень некрасиво.

Он снова сел за фортепиано и заиграл марш.

Патрик не стал танцевать, выбежал из комнаты и помчался через вестибюль на кухню, а оттуда на террасу, в оливковую рощу и дальше, в сосновый бор. Он добрался до зарослей терновника, скользнул под колючие ветви и съехал с пологого пригорка в свое самое тайное убежище. Там, у корней сосны, со всех сторон окруженной густыми кустами, он уселся на землю, глотая рыдания, которые застревали в горле, как икота.

Здесь меня никто не найдет, думал он, судорожно втягивая воздух, но спазмы сжимали глотку, и он не мог вдохнуть, словно запутался головой в свитере, и не попадал в ворот, и хотел высвободить руку из рукава, но она застряла и все перекрутилось, а он не мог выбраться и задыхался.

Зачем отец это сделал? Так никому нельзя поступать и ни с кем, думал Патрик.

Зимой, когда лед затягивал лужи, в ледяной корке оставались застывшие пузырьки воздуха. Лед их поймал и заморозил, они тоже не могли дышать. Патрику это очень не нравилось, потому что это несправедливо, поэтому он всегда разбивал лед, чтобы выпустить воздух на свободу.

Здесь меня никто не найдет, думал он. А потом подумал: а вдруг меня вообще никто здесь не найдет?

3

Виктор спал у себя внизу, и Анна не хотела его будить. Они прожили вместе меньше года, но уже обзавелись отдельными спальнями, потому что теперь храп Виктора был единственным, что будоражило ее в постели. Анна босиком спустилась по узкой крутой лестнице, касаясь кончиками пальцами изгибов беленой стены. На кухне она сняла свисток с носика обшарпанного эмалированного чайника и без лишнего шума сварила себе кофе.

Викторову кухню, с ее ярко-оранжевыми тарелками и арбузными дольками на полотенцах, пронизывал какой-то унылый дух натужной бодрости. Кухня была гаванью напускной жизнерадостности, созданной трудами Элейн, бывшей жены Виктора. Виктор и рад бы высмеять ее дурной вкус, но боялся, что высмеивать его дурно. Да и потом, надо ли обращать внимание на обстановку кухни? Какое она имеет значение? Может быть, в данном случае больше пристало надменное безразличие? Он всегда восхищался Дэвидом Мелроузом, который утверждал, что способность совершать ошибки без малейшего стеснения гораздо важнее хорошего вкуса. Вот как раз это у Виктора не очень получалось. Время от времени его хватало на несколько дней или несколько минут дерзкой самоуверенности, однако он привычно возвращался к старательно культивируемому образу джентльмена; разумеется, очень забавно épater les bourgeois[5], но это весьма проблематично, если ты сам — один из них. Виктор знал, что не способен разделить глубокую уверенность Дэвида Мелроуза в вульгарности успеха. Конечно, можно было заподозрить, что за апатичностью и презрением Дэвида скрывается сожаление о неудавшейся жизни, но эта элементарная мысль моментально испарялась в его властном присутствии.

Больше всего Анну удивляло то, что Виктор, человек умный и интеллигентный, так легко попался на столь крошечный крючок. Она налила себе кофе и, как ни странно, посочувствовала Элейн. Они никогда не встречались, но теперь Анна лучше понимала, почему бывшая жена Виктора искала утешения в чашках с изображением Снупи{4}.

Лондонское бюро «Нью-Йорк таймс» отправило Анну Мур брать интервью у сэра Виктора Айзена, известного философа и на первый взгляд человека весьма старомодного. Он только что отобедал в клубе «Атенеум»; фетровая шляпа, потемневшая от дождя, лежала на столике в прихожей. Каким-то архаичным жестом Виктор вынул часы из жилетного кармана.

— А, вы вовремя, — сказал он. — Обожаю пунктуальность.

— Вот и хорошо, — ответила Анна. — Многие этого не любят.

Беседа удалась до такой степени, что ближе к вечеру переместилась в спальню. С тех самых пор Анна с готовностью воспринимала эдвардианское облачение, претенциозный особняк, шуточки с душком кларета, а также дворянский титул как часть маскировки, к которой вынужден прибегнуть еврейский интеллектуал, чтобы не выделяться в панораме повседневной английской жизни.

В последующие месяцы она жила с Виктором в Лондоне, игнорируя любые доказательства, делавшие подобные объяснения излишне оптимистичными. К примеру, бесконечные уик-энды, которые начинались с обстоятельных брифингов по средам: сколько акров, сколько веков, сколько слуг. По четвергам озвучивались сомнения: надеюсь, что на этот раз там будет министр финансов; Джеральд в инвалидной коляске, пойдет ли он на охоту? По пятницам, уже в пути, изрекались предупреждения: «В этом доме не следует самостоятельно распаковывать вещи»; «Не следует расспрашивать гостей об их занятиях»; «Не следует, как в прошлый раз, осведомляться о самочувствии дворецкого». Уик-энды оканчивались лишь во вторник, когда из огрызков и ошметков субботы и воскресенья выжимались последние капли едкой кислоты.

В Лондоне Анна встречалась с умными друзьями Виктора, а на уик-энд гостила у богатых и зачастую глупых, для которых Виктор был умным другом. Он восхищался вином и картинами, а хозяева часто начинали разговор с фразы «Виктор объяснит нам, почему…». Анна замечала, как его заставляют изрекать что-нибудь глубокомысленное и как он изо всех сил старается как можно больше походить на тех, кто его пригласил, вплоть до повторения тривиальных замечаний: как славно, что Джеральд продолжает ходить на охоту! А матушка Джеральда просто великолепна! Девяносто два года, вполне в своем уме и все так же возится в саду. «Я от нее изнемогаю», — жаловался Виктор.

Да, он тяжелым трудом зарабатывал свой хлеб, но ел его с удовольствием. Гораздо сложнее было объяснить роскошный лондонский особняк в одном из найтсбриджских переулков. Виктор приобрел его на условиях пятнадцатилетней аренды после того, как продал свой небольшой, но полностью принадлежавший ему дом в менее престижном районе. Аренда истекала через семь лет. Анна упрямо объясняла эту безумную сделку извечной рассеянностью мыслителей и философов.

Истовая приверженность стала охладевать только в июле, когда Анна приехала погостить в Лакост, где отношения Дэвида и Виктора раскрылись ей во всей полноте. Анна не понимала, с какой стати и чего ради Виктор впустую тратит время, стремясь обеспечить себе положение в светском обществе и утвердиться в глазах Дэвида.

По словам Виктора, они с Дэвидом были ровесниками — так он именовал всех людей примерно своего возраста, которые не обращали на него внимания в школьные годы. «Мы знакомы со времен Итона» означало, что в школе этот человек безжалостно издевался над Виктором. Школьными приятелями он называл только двоих бывших соучеников, но не поддерживал с ними отношений: один возглавлял какой-то кембриджский колледж, а другой пошел на государственную службу, однако все полагали, что он служит в разведке, потому что название его должности было невообразимо скучным.

Анна ясно представляла себе Виктора в те годы: боязливый мальчик, чьи родители покинули Австрию после Первой мировой и поселились в Хэмпстеде, а впоследствии помогли друзьям подыскать дом для Фрейда{5}. Образ Дэвида Мелроуза сложился у нее из рассказов Виктора и из американских представлений об английской знати — этакий полубог, обитатель огромного имения, непременный участник деревенских игр в крикет, щеголь в ярком жилете, свидетельствующем о его членстве в клубе «Поп», куда Виктора так и не приняли{6}. Воспринимать клуб всерьез было трудно, но Виктор очень расстроился. В целом, по мнению Анны, английские аристократы чем-то напоминали знаменитых американских футболистов, только не тискали девиц из группы поддержки, а колотили младших за пережаренный хлеб.

Встретившись с Дэвидом на красном ковре, расстеленном рассказами Виктора, Анна сразу же отметила его высокомерие, но решила, что американское происхождение не позволяет ей проникнуться колдовским очарованием несбывшихся надежд и загубленных талантов. Она сочла Дэвида обманщиком и сказала об этом Виктору. Виктор сурово отчитал ее, объяснив, что Дэвид очень терзается своим прискорбным положением. «То есть он знает, что от него — сплошной геморрой?» — уточнила она.

Анна направилась к лестнице, согревая руки об оранжевую кружку в пурпурных сердечках. Ей очень хотелось провести день за чтением, в гамаке, подвешенном к платанам перед домом, но она уже согласилась поехать с Элинор в аэропорт. На «увеселительной прогулке двух американок» настоял Виктор, снедаемый пылким желанием завязать тесную дружбу с Мелроузами. Из всего семейства Анне по-настоящему нравился только Патрик, который в свои пять лет еще умел радоваться жизни.

Элинор, несчастная и легкоранимая, поначалу растрогала Анну, но ее вечное пьянство понемногу начинало раздражать. Вдобавок Анне приходилось сдерживать не только свои порывы спасать окружающих, но и привычку без обиняков указывать на их моральные недостатки, поскольку она хорошо знала, что англичане сторонятся женщин, которые ясно выражают свое мнение, и особенно тех, которые отстаивают свои взгляды. Всякий раз, когда она выкладывала пиковый туз, его побивали каким-нибудь мелким козырем — сплетней, неискренним комплиментом, дурацкой шуткой или глупым замечанием — в общем, тем, что устраняло всякую возможность поговорить серьезно. Ей претило видеть мертвенные улыбки на лицах людей, снискавших победу исключительно своей глупостью.

Анна усвоила урок и впоследствии без особого труда поддакивала Джорджу Уотфорду, английскому герцогу и налоговому беженцу, который предпочитал до невозможности остроносые туфли и часто гостил у Мелроузов на Лазурном Берегу. Неподвижное, одеревенелое лицо Джорджа покрывала сеть тончайших морщин, как кракелюры на полотнах старых мастеров — тех самых, продажа которых «потрясла всю страну». По мнению Анны, от английских герцогов требовалось немногое: не расставаться со своим имуществом, особенно в тех случаях, когда оно представляло определенную историческую ценность, и быть хранителями того, что все остальные называли «нашим культурным наследием». К ее разочарованию, этот тип с лицом, похожим на паутину, не справился даже с элементарной задачей оставить своих Рембрандтов висеть где висели.

Так Анна и поддакивала до самого приезда Виджея Шаха, одного из знакомых Виктора, не причисленного к друзьям. Лет десять назад Виджей, возглавлявший в то время Дискуссионный клуб, пригласил Виктора в Итон для обсуждения «релевантности философии». С тех пор Виджей усиленно поддерживал знакомство с помощью потока высокохудожественных почтовых открыток и время от времени встречался с Виктором и Анной на лондонских вечеринках. Как и Виктор, Виджей окончил Итон, но, в отличие от Виктора, был очень богат.

Поначалу Анне было стыдно за невольную неприязнь к внешности Виджея. Землистый цвет кожи и одутловатые щеки делали его похожим на больного свинкой, а на широком лице торчал огромный крючковатый нос с вырывающимися из ноздрей неукротимыми черными волосками. Тяжелая квадратная оправа с толстыми стеклами оставляла на переносице воспаленные вмятины, но без очков близорукие глаза в темных глазницах выглядели еще хуже. Уложенная феном прическа венчала череп, как засохшая черная меренга. Досадная манера одеваться лишь подчеркивала природные недостатки Виджея. Безусловно, его излюбленные зеленые брюки-клеш были ошибкой, но они меркли в сравнении с летними пиджаками из шотландки яркой расцветки и вечно оттопыренными карманами. Впрочем, Виджей в нелепом наряде выглядел куда приличней, чем в купальном костюме. Анна до сих пор с отвращением вспоминала его узкие плечи, густо покрытые черными завитками волос и усеянные белыми пузырьками жировиков.

Будь Виджей приятней в общении, его внешность не вызывала бы такого острого чувства брезгливости и, возможно, на нее даже не обращали бы внимания, но за несколько дней знакомства Анна пришла к выводу, что все его отвратительные черты — результат некоего внутреннего злонравия. Широкий улыбчивый рот был одновременно грубым и жестоким. Любая попытка улыбнуться приводила к тому, что лиловые губы кривились и сворачивались трубочкой, как сухой лист, брошенный в огонь. С влиятельными людьми и с теми, кто старше его, Виджей держался подобострастно и умильно, но стоило ему учуять слабость, как он с дикой яростью набрасывался на жертву. Его голос, будто нарочно созданный для лести и заискиваний, в спорах — к примеру, когда они разругались перед самым его отъездом, — переходил в суровый визг разъяренного директора школы. Как многие льстецы, он не подозревал, что его лесть раздражает тех, к кому он пытается подольститься. При знакомстве с Деревянным герцогом Виджей окатил его бурлящим вязким потоком комплиментов, будто вылил на него целую бутылку липкого сиропа. Анна ненароком услышала, как Джордж жаловался Дэвиду: «Твой приятель Виктор привел к нам жуткого типа, который весь вечер рассказывал мне о лепных украшениях в Ричфилде. Наверное, напрашивался, чтобы я взял его гидом». Джордж презрительно хмыкнул, и Дэвид так же презрительно хмыкнул в ответ.

Насмешки привилегированных английских монстров над маленьким индийцем обыкновенно подвигли бы Анну встать на защиту обиженных и угнетенных, однако ее удержало неприкрытое желание Виджея доказать, что и он принадлежит к числу тех самых привилегированных английских монстров. «Ненавижу Калькутту, — с усмешкой заявил он. — Там такие толпы, милочка, такой шум, просто ужас». Он умолк, давая всем оценить беспечное замечание, сделанное английским солдатом перед битвой на Сомме{7}.

Отогнав воспоминания о заискивающем лепете Виджея, Анна толкнула дверь в спальню. Дверь, постоянно застревавшая на выщербленных плитках пола, служила еще одним напоминанием об Элейн, которая отказывалась менять что-либо в доме из опасения лишить его «подлинного духа». Шестиугольная терракотовая плитка поблекла там, где об нее терлась дверь. Анна боялась пролить кофе, поэтому оставила дверь в покое и боком протиснулась в щель, на ходу задев грудью комод.

Анна поставила чашку на круглый мраморный столик на черных металлических ножках, который Элейн раздобыла в каком-то магазинчике в Апте и торжественно приспособила вместо прикроватной тумбочки. Столик был чересчур высоким, поэтому Анна часто вытягивала не ту книгу из стопки, не видя названий. Под руку постоянно и как-то укоризненно попадалась «Жизнь двенадцати цезарей». Дэвид ссудил ей томик еще в начале августа. Анна пролистала пару глав, но то, что книгу порекомендовал Дэвид, отбивало всякое желание ее читать, хотя и следовало бы, особенно перед предстоящим ужином, чтобы, возвращая том, сказать что-нибудь умное. Ей запомнилось лишь то, что Калигула грозил дознаться от жены, хотя бы под пыткой, почему он так ее любит{8}. Интересно, какое оправдание измыслил себе Дэвид, подумала она.

Она прикурила сигарету, откинулась на груду подушек и подушечек, пригубила кофе и, забавляясь завитками дыма, на миг ощутила, что мысли становятся более глубокими и всеобъемлющими. К несчастью, краткое удовлетворение прервал звук воды, льющейся в спальне Виктора.

Сначала Виктор побреется и утрет остатки пены с лица чистым полотенцем. Потом прилижет волосы, подойдет к лестнице и позовет: «Дорогая!» Немного погодя он повторит восклицание, но уже тоном, говорящим «давай не будем играть в эти глупые игры». Если она и тогда не появится, он крикнет: «Завтрак!»

На днях Анна решила над ним подшутить.

— Спасибо, дорогой, — сказала она.

— За что?

— За то, что приготовил завтрак.

— Какой завтрак?

— Ну, ты же пригласил меня завтракать, и я решила, что завтрак готов.

— Нет, это я готов к завтраку.

И в этот раз Анна почти не ошиблась. В ванной комнате первого этажа Виктор тщательно приглаживал волосы. Как обычно, стоило отложить гребешок, как непокорные кудри, мучившие с детства, снова встопорщились.

У гребешка из слоновой кости не было ручки. Пользоваться им было неудобно, однако он выглядел очень традиционно, как деревянная мисочка с мылом для бритья, которое, к сожалению, давало жиденькую пену, а не густую, как из баллончика. Виктору исполнилось пятьдесят семь, но выглядел он гораздо моложе. О его возрасте свидетельствовали лишь несколько обвисшая кожа у подбородка и вокруг рта, а также глубокие морщины, горизонтально прорезавшие лоб. Зубы были ровными, сильными и чуть желтоватыми. Носу картошкой, хотя и привлекательному, недоставало аэродинамических очертаний. Женщины всегда восхищались светло-серыми глазами, лучившимися на фоне пористой смуглой кожи. Всех обычно удивляло то, что человек, похожий на принарядившегося боксера, говорил быстро, велеречиво и весьма мелодично, слегка пришепетывая.

В розовой пижаме из магазина «Нью энд Лингвуд», в шелковом шлафроке и красных комнатных туфлях, Виктор чувствовал себя почти элегантным. Он вышел из ванной комнаты, пересек скромную спальню с выбеленными стенами и зеленой противокомарной сеткой, пришпиленной к окнам кнопками, и прибыл на кухню, где выжидал удобного момента, чтобы позвать Анну.

Пока он прохлаждался на кухне, приехала Элинор. Размеры «бьюика» не позволяли лавировать по извилистой узкой дорожке, ведущей к дому, поэтому Элинор припарковалась на краю соснового бора у подножья холма. Земля в округе принадлежала не Виктору, а его соседям, Фоберам, которые славились на весь Лакост своим эксцентричным образом жизни. Они возделывали поля мулами, не пользовались электричеством и жили в одной комнате большого обветшавшего особняка, где все остальные помещения были заняты бочками вина, бутылями оливкового масла, мешками с кормом для скота и грудами миндаля и лаванды. После смерти старой мадам Фобер здесь ничего не меняли, потому что и старуха ничего не меняла с тех пор, как полвека тому назад юной невестой вошла в дом и принесла с собой приданое: хрустальную вазу и часы.

Фоберы вызывали у Элинор жгучее любопытство. Их благодатное аскетическое существование представлялось ей витражом в средневековой церкви — виноградник и виноградари с тяжелыми корзинами на согбенных спинах. Однажды в банке «Креди агриколь» она заметила одного из Фоберов; он был угрюм и мрачен, как человек, которому не терпится свернуть шею курице. Тем не менее Элинор нравилось думать, что Фоберам известен некий способ благодатного приобщения к матери-земле, забытый всеми остальными. Разумеется, сама Элинор тоже забыла о благодатной связи с матерью-землей. Наверное, это потому, что она не настоящая американская индианка или что-то в этом роде.

На холм она поднималась медленно. Мысли неслись наперегонки, не двигаясь с места. Она обливалась потом, а возбуждение перемежалось приступами отчаянного страха. Спокойствие оставалось недостижимым: все либо совершалось с невообразимой быстротой, либо становилось невыносимой тяжестью, и к концу предложения приходилось пробираться, как по болоту. В начале лета, когда стрекотали цикады, было гораздо лучше. Стрекот гудел в ушах, будто кровь. Такое внешнее внутреннее ощущение.

У самой вершины холма Элинор остановилась, перевела дух и попыталась вернуть утраченное спокойствие, словно невеста, поправляющая фату перед последним зеркалом на пути к алтарю. Почти сразу же ее покинуло ощущение важности момента, а через несколько шагов задрожали ноги. Мышцы щек дернулись, будто занавес на сцене, а сердце закувыркалось, пытаясь вырваться из груди. Все-таки не надо было глотать столько желтых таблеток за раз. И вообще, что произошло с успокоительными? Они утонули в потоке декседрина. Боже мой, там в кухне Виктор, одетый, как рекламная картинка. Она уверенно и небрежно помахала ему рукой.

Виктор только набрался смелости и решил позвать Анну, но, услышав шаги по гравию, выглянул во двор. Элинор возбужденно подпрыгивала во дворе и махала вытянутыми руками, скрещивая их над головой, как раненый десантник, подающий сигналы вертолету; прямые светлые волосы мотались из стороны в сторону.

Она беззвучно, с преувеличенной четкостью шевеля губами, изобразила слово «привет», будто разговаривала с глухим иностранцем.

— Открыто! — крикнул Виктор.

Какая изумительная жизнерадостность, подумал он и направился к двери.

Анна, ожидавшая крика «Завтрак!», с удивлением услыхала: «Открыто», соскочила с кровати и помчалась на первый этаж здороваться с Элинор.

— Привет! Как дела? А я еще даже не одета.

— А я уже давно проснулась, — сказала Элинор.

— Доброе утро, дорогая. Завари чаю, пожалуйста, — попросил Виктор. — Будешь чай, Элинор?

— Нет, спасибо.

Анна заварила чай и ушла переодеваться, довольная тем, что Элинор приехала пораньше. Хотя, конечно же, возбужденное состояние Элинор и струйки пота на ее густо напудренном лице свидетельствовали о том, что ей не стоит вести машину. Анне надо было под каким-то предлогом сесть за руль самой.

На кухне Элинор, зажав губами сигарету, принялась обшаривать сумочку в поисках зажигалки. Солнечных очков она не снимала, поэтому найти что-нибудь в темном хаосе сумки было тяжело. Среди пяти или шести карамельных пластмассовых баночек с таблетками то и дело попадались пачки сигарет «Плейерс», записная книжка в синем кожаном переплете, карандаши, помада, золотая пудреница, маленькая серебряная фляжка с ликером «Фернет-Бранка» и квитанция из химчистки «Дживс» на Понт-стрит. Пальцы нервно ощупывали вещи в сумочке, но красная пластмассовая зажигалка так и не обнаружилась, хотя она наверняка там была.

— Боже мой, я схожу с ума, — пробормотала Элинор и громко добавила: — Я повезу Анну обедать в Синь.

— В Синь? Не далековато ли?

— Это смотря как ехать, — заявила она вполне серьезно, но прозвучало дурашливо.

— Да уж, — терпеливо улыбнулся Виктор. — Наверняка получится быстро, но все равно дорога дальняя.

— Безусловно, только рейс Николаса прибывает в три, а мы будем проезжать мимо великолепных рощ пробковых дубов… — Как ни странно, ей под руку снова попалась квитанция из химчистки. Наверное, их было несколько. — А еще по дороге есть монастырь, но туда мы вряд ли успеем. И когда мы едем этой дорогой в аэропорт, Патрик всегда просит остановиться в парке аттракционов Дикого Запада. Может, в этот раз мы туда заглянем. — Тьфу ты, сколько ни шарь, одни таблетки. — И впрямь надо с ним туда съездить. А, вот и зажигалка. Кстати, как продвигается твоя книга?

— Понимаешь ли, — насмешливо сказал Виктор, — тема личности весьма обширна.

— Значит, там без Фрейда не обойтись?

Вопрос, заданный не в первый раз, вызывал у Виктора отчаянное желание все-таки взяться за работу, лишь бы больше на него не отвечать.

— Я не рассматриваю эти проблемы с точки зрения психоанализа.

— Ах вот как! — Элинор, прикурив сигарету, приготовилась увлеченно внимать. — А я думала, что это… ну, как это там называется? В общем, что это будет очень психологично. Ведь личность как раз и заключается в уме, правда?

— Я обязательно процитирую твои слова, — пообещал Виктор. — Элинор, а скажи-ка, Николас приезжает со своей четвертой женой? Или с пятой? Я подзабыл.

Нет, бесполезно. Она снова почувствовала себя полной дурой. Она всегда чувствовала себя дурой в обществе Дэвида и его друзей, даже если знала, что дураками были они сами.

— Она ему не жена, — объяснила Элинор. — Он ушел от третьей жены, Джорджины, а на этой еще не женился. Ее зовут Бриджит. Мы, кажется, встречались в Лондоне, но я ее плохо помню.

По лестнице спустилась Анна, в белом хлопчатобумажном платье, как две капли воды похожем на белую ночную сорочку. Виктор с удовлетворением решил, что возраст пока что позволяет Анне носить такие молодежные наряды. Белое платье подчеркивало обманчивую безмятежность ее широкоскулого лица и глубоких черных глаз. Анна легкими шагами вошла на кухню. А вот Элинор напомнила Виктору реплику леди Уишфорт: «Да я вся облезла — как есть облупленная стена!»{9}

— Все, я готова, — сказала Анна. — Можно ехать. — И обратилась к Виктору: — Ты не останешься без обеда?

— Ты же знаешь нас, философов. Мы не обращаем внимания на такие пустяки. И потом, я всегда могу сходить в «Кокьер», отведать каре ягненка с беарнским соусом.

— Беарнский соус? К ягненку? — удивилась Анна.

— Разумеется. Тот самый соус, из-за которого бедный герцог де Германт так проголодался, что не нашел времени побеседовать с сомнительной дочерью умирающего Свана{10}.

Анна улыбнулась Элинор:

— Вы тоже завтракаете с Прустом?

— Нет, но мы часто с ним ужинаем, — ответила Элинор.

Женщины попрощались и ушли, а Виктор направился к холодильнику. День был свободен, следовало окунуться в работу, но внезапно очень захотелось есть.

4

— Боже мой, как мне плохо, — простонал Николас, включая лампу на прикроватной тумбочке.

— Бедный мой бельчонок, — сонно пробормотала Бриджит.

— Что мы сегодня делаем? Я не помню.

— Летим на юг Франции.

— Ах да. Ужас. А когда самолет?

— В двенадцать, что ли. Прибывает в три, что ли. Там час разницы, что ли.

— Ради бога, прекрати говорить «что ли».

— Извини.

— Бог его знает, ради чего мы вчера так долго задержались. Моя соседка справа была невыносима. Видно, ей однажды сказали, что у нее хорошенький подбородок, поэтому она обзавелась еще несколькими. Между прочим, когда-то она была женой Джорджа Уотфорда.

— Кого? — спросила Бриджит.

— Помнишь, в прошлые выходные Питер показывал альбом с фотографиями? Джордж — тот, который с лицом как слой жженого сахара на крем-брюле после первого удара ложкой, все в тонюсеньких трещинках.

— Ну, не каждому дано иметь любовника, который и богат, и красив, — заявила Бриджит, скользнув под простынями поближе к нему.

— Эй, красотка, дай покою, — протянул Николас с воображаемым ньюкаслским акцентом, скатился с кровати со стоном: — Ох, смерть моя пришла, — и, паясничая, пополз по алому ковру к открытой двери в ванную.

Бриджит окинула Николаса критическим взглядом. За последний год он растолстел. Может быть, мужчина в возрасте все-таки не совсем то, что нужно. Двадцать три года разницы — большой срок, а в двадцать лет Бриджит еще не обуяла лихорадка замужества, снедавшая старших сестер Уотсон-Скотт, галопом несущихся к тридцатилетию своей безалаберной жизни. Все приятели Николаса ужасные старперы, да еще и нудные. С Николасом кислотой не закинешься. Нет, вообще-то, можно, она пробовала, но с Барри интереснее. У Николаса нет ни клевой музыки, ни клевых шмоток, и ведет он себя отстойно. Барри жалко, конечно, но девушкам приходится выбирать.

Хорошо, что Николас очень богат и красив, а еще он — баронет. Это приятно и как-то по-джейн-остеновски. Конечно, еще чуть-чуть — и о нем станут говорить: «Сразу видно, что в молодости он прекрасно выглядел», а кто-нибудь из жалости возразит: «Ну, он еще очень даже ничего». Может быть, она выйдет за него замуж и станет четвертой леди Пратт. А потом разведется, получит полмиллиона фунтов, что ли, возьмет Барри в невольники, ради секса, а в магазинах все равно будет называть себя леди Пратт. Боже мой, она иногда такая циничная, даже страшно.

Николас считал, что она с ним из-за секса, только это было не так. Нет, конечно, началось все из-за секса, на той вечеринке, где они познакомились. Николас напился в дым и поинтересовался, она натуральная блондинка или как. Фу, противный. Барри уехал в Гластонбери{11}, а ей было скучно, поэтому она со значением взглянула на Николаса, сказала: «Проверь, если хочешь» — и вышла из комнаты. Он проверил и решил, что натуральная, чудик, он же не знал, что она красит волосы везде. Если пользоваться косметикой, то тщательно и с умом — вот какой у нее был девиз.

В ванной перед зеркалом Николас высунул язык и начал разглядывать черно-лиловые пятна, оставшиеся с прошлой ночи, от кофе и красного вина. Легко смеяться над подбородками Сары Уотфорд, но, по правде сказать, у него самого уже наметился второй, если не задирать голову, как королевский гвардеец на параде. Бриться сил не было, вместо этого он слегка намазался тональным кремом Бриджит. Не так радикально, как старый педик из «Смерти в Венеции»{12}, с карминовыми румянами на лихорадочно пылающих щеках, просто тонкий слой пудры на коже скрывал то, что обычно называли «нездоровой бледностью». Запасы косметики у Бриджит были примитивны, почти как ее дикие наряды. Что бы там ни говорили о Фионе (случалось, о ней говорили мало приятного), ей присылали из Парижа великолепные кремы и всякие маски. Иногда он подумывал, что Бриджит все-таки, как мягко заметили бы французы, insortable[6]. На воскресном обеде у Питера она весь день хихикала, как девчонка.

И родословная у нее та еще. Неизвестно, когда семейства Уотсон и Скотт решили объединить свои состояния, но с первого взгляда было ясно, что Уотсон-Скотты — потомки сельских священников и готовы на все, лишь бы в журнале «Кантри лайф»{13} появилось объявление о помолвке дочери. Отец Бриджит любил скачки, а когда Николас пригласил его с женой («обожаю розы») в Ковент-Гарден, на «Свадьбу Фигаро»{14}, Родди Уотсон-Скотт, увидев, как дирижер направляется к пульту, заявил: «О, вышел на старт». Так что хотя Уотсон-Скотты и были захолустным семейством, но, по всеобщему признанию, Бриджит была конфеткой и Николасу в очередной раз повезло.

Разумеется, о женитьбе на Бриджит не могло быть и речи. Кроме всего прочего, она была абсолютно невежественна. Да, она «проходила „Эмму“»{15}, чтобы получить аттестат, но с тех пор читала только журнальчики с картинками и нелепыми названиями вроде «ОЗ» и «Удивительные братья-придурки»{16}, которые приносил какой-то странный тип по имени Барри. Она часами рассматривала изображения вертящихся глазных яблок, разрывающихся кишок и полицейских с лицами доберманов. А сейчас и у самого Николаса крутило кишки так, что вот-вот разорвутся, поэтому, пока не поздно, надо было отослать Бриджит из спальни.

— Любимая! — крикнул, а точнее, прохрипел он, откашлялся и сплюнул в раковину. — Ангел мой, принеси мне апельсинового сока из столовой! И чаю, пожалуйста.

— Ладно.

Бриджит лежала на животе, лениво играя с собой. Она картинно вздохнула и скатилась с кровати. Боже мой, Николас такой тормоз. Для чего вообще нужны слуги? Он с ними обращается лучше, чем с ней. Ссутулившись, она побрела в столовую.

Николас тяжело опустился на тиковое сиденье унитаза. Восторги от обучения Бриджит элементарным навыкам поведения в обществе и в постели поутихли, как только он перестал гордиться собой и сообразил, что она не желает ничему учиться. После поездки во Францию надо будет заглянуть в «Аспрей»{17}, купить ей прощальный подарок. Вот только он пока еще не готов сменить ее на девушку из отдела старых мастеров в аукционном доме «Кристиз» — скромная ниточка жемчуга на синем джемпере под самое горло, — которая мечтала помочь хорошему человеку сохранить фамильное имущество; генеральская дочь, привычная к строгой дисциплине. Такой девушке, уныло размышлял он, наверняка понравятся болотистые холмы на границе Шропшира и Уэльса — сам он, как ни старайся, так к ним и не привык, хотя и считался их полноправным владельцем, а в отвергнутом заявлении на принятие в члены клуба «Праттс»{18} родом занятий пришлось указать «фермер». Остряки не уставали повторять: «Николас, а я-то думал, что ты хозяин клуба». В клуб его забаллотировали, потому что у него было слишком много врагов.

И тут кишки его не выдержали и взбунтовались. Он сидел на унитазе, обливаясь потом, как фрик-параноик из любимого комикса Бриджит, и представлял, как верещит Толстяк Пул: «Да он мудак! Если его сюда примут, я уйду. Навсегда. В „Турф“». Не надо было просить Дэвида Мелроуза выставлять его кандидатуру. Но Дэвид, один из ближайших друзей отца Николаса, десять лет назад еще не был мизантропом, пользовался всеобщим уважением и не сидел все время в Лакосте.

Дорога из Клейбон-Мьюс в Хитроу была так хорошо знакома Николасу, что он ее не замечал. Его мутило, а похмелье вступило в сонливую фазу. Он устало скрючился в уголке такси. Бриджит, которой еще не надоели поездки за границу, радовалась гламурной жизни: в июле они с Николасом съездили в Грецию, а в августе — в Тоскану.

Бриджит терпеть не могла Николаса в прикиде «англичанин за границей», особенно шляпу-панаму, которую он сегодня надвинул на самые глаза, показывая, что в разговоры вступать не намерен. И кремовый пиджак из шелка-сырца, и желтые вельветовые брюки. Ей было стыдно и за рубашку в тонкую темно-красную полоску, и за жесткий белый воротничок со скругленными углами, и за ослепительно начищенные туфли. Туфли вообще были его пунктиком. У него было пятьдесят пар, все ручной работы, специально для него, и абсолютно одинаковые — ну почти. Мелкие детали, которыми отличались туфли, он почему-то считал очень важными.

А вот Бриджит одевалась обалденно. Что может быть лучше сексапильной лиловой мини-юбки и ковбойской куртки из черной замши с бахромой на спине и вдоль рукавов? Сквозь черную футболку, прикрытую курткой, задорно выпирали соски. Ну и конечно, все обращали внимание на черно-лиловые ковбойские сапоги; да, их снимать запаришься, зато они классные.

По большей части Бриджит не видела смысла в том, что ей рассказывал Николас, поэтому он задумался, стоит ли упоминать об инжире. Если честно, то не очень-то и хотелось, чтобы она поняла, в чем там дело. Все произошло лет десять назад, вскоре после того, как Дэвид уговорил Элинор купить дом в Лакосте. Тогда они еще не были женаты, потому что мать Элинор пыталась расстроить свадьбу, а отец Дэвида грозился лишить его наследства.

Николас приподнял край панамы.

— Я тебе не рассказывал, как первый раз гостил в Лакосте? — спросил он и на всякий случай уточнил: — Там, куда мы едем.

— Нет, — уныло протянула Бриджит. Ну вот, опять нудит, будет сейчас заливать о людях, которых она знать не знает, и о том, что случилось до ее рождения. Фу, тоска.

— Элинор… Вы с ней встречались в «Аннабели»{19}, ты не помнишь, наверное.

— А, которая напилась?

— Да, — откликнулся Николас, обрадованный тем, что она хоть что-то не забыла. — Так вот, Элинор, которая тогда еще не злоупотребляла выпивкой, а была очень застенчивой и робкой, купила особняк в Лакосте. Однажды она сказала Дэвиду, мол, какая жалость, что переспелый инжир осыпается, гниет на земле и вообще пропадает зря. На следующий день, когда мы втроем сидели на террасе, Элинор снова об этом упомянула. Лицо Дэвида похолодело, он выпятил нижнюю губу — то ли обиженно, то ли жестоко, в общем, плохой знак — и сказал нам: «Ну-ка пойдемте со мной». Мы и пошли, как провинившиеся школьники в кабинет директора. Он широким шагом направился к дереву, мы с Элинор поплелись следом. На каменной дорожке под деревом валялись плоды — полусгнившие, раздавленные, некоторые упали недавно и истекали соком, над ними вились осы, как над ранами, впивались в липкую красно-белую плоть. Дерево было огромным, и инжира на земле было очень много. И тут Дэвид сделал такое… Вообще невероятно. Он велел Элинор стать на четвереньки и съесть все плоды с земли.

— Прямо при тебе? — округлив глаза, спросила Бриджит.

— Вот именно. Элинор сначала растерялась, будто ее предали, но не возмутилась, а просто стала исполнять это малоаппетитное приказание. Дэвид не позволил ей пропустить ни одной инжирины. Один раз она умоляюще поглядела на него и сказала: «Дэвид, я уже наелась», а он наступил ей на спину и заявил: «Доедай, чтобы ничего не пропадало зря».

— Прикольно, — протянула Бриджит.

История явно произвела на нее впечатление. Отлично, подумал Николас, в самую точку попал.

— А ты что делал? — спросила она.

— Стоял и смотрел, — признался Николас. — Когда Дэвид в таком настроении, ему лучше не перечить. Вскоре Элинор замутило, и я предложил собрать оставшийся инжир в корзинку. «Не вмешивайся, — сказал Дэвид. — Элинор жалеет, что фрукты пропадают зря, а вокруг люди голодают. Правда, любимая? Вот поэтому она их все сама и съест. — Он улыбнулся мне и добавил: — И вообще, она капризуля, когда дело касается еды».

— Ничего себе! — воскликнула Бриджит. — И ты продолжаешь ездить к нему в гости?

Такси остановилось у терминала, и Николас не стал отвечать. К ним сразу же подбежал носильщик в коричневом мундире, забрал чемоданы. На миг Николас оцепенел под внезапным ливнем одновременных излияний благодарности таксиста и услужливого носильщика, причем оба обращались к нему «шеф». Он всегда давал щедрые чаевые тем, кто называл его шефом. Он это знал, и они это знали, так что вели себя как цивилизованные люди.

Рассказ об инжире странным образом помог Бриджит сконцентрировать внимание. Даже когда они сели в самолет, она помнила, что хотела спросить у Николаса.

— А что в этом типе такого особенного? У него фетиш такой, что ли? Ну, ритуальное унижение?

— Мне как-то говорили, хотя я сам не видел, что он заставил Элинор брать уроки у проститутки.

— Ничего себе! — восхищенно сказала Бриджит и крутанулась на сиденье. — Прикольно.

Голубоглазая веснушчатая стюардесса принесла два бокала шампанского, извинилась за задержку и заискивающе улыбнулась Николасу. Ему больше нравились хорошенькие стюардессы в «Эр Франс», а не нелепые рыжие стюарды и степенные нянюшки английских авиалиний. Внезапно его окатила волна усталости, вызванная стерильным воздухом кабины; глазные яблоки и барабанные перепонки чуть сдавило; вокруг простиралась пустыня серо-бежевого пластика, а во рту было сухо и кисло от шампанского.

Радостное возбуждение Бриджит несколько подбодрило Николаса, однако же он до сих пор не объяснил, что привлекало его в Дэвиде. Да он и не горел желанием в этом разбираться. Дэвид был попросту частью того мира, с которым Николас считался. Возможно, Дэвид не вызывал к себе теплых чувств, но производил достойное впечатление. Женившись на Элинор, он избавился от бедности, которая была для него огромной помехой в светском обществе. Еще недавно вечеринки у Мелроузов славились на весь Лондон.

Николас приподнял подбородок с подушки шеи. Ему хотелось подстегнуть гениальное желание Бриджит погрузиться в атмосферу порока и извращений. Неожиданный интерес Бриджит к рассказу об инжире открывал интересные возможности, хотя Николас не совсем понимал, какие именно, но само их существование обещало многое.

— Видишь ли, — продолжил он, — Дэвид был младшим другом моего отца, а я — младший друг Дэвида. По воскресеньям он приезжал ко мне в школу, и мы с ним обедали в «Искусном рыболове». — Заметив, что Бриджит не проявляет интереса к сентиментальным воспоминаниям, Николас добавил: — Его всегда окружала какая-то роковая обреченность. В детстве он прекрасно играл на фортепиано, но у него развился ревматизм, и заниматься музыкой стало невозможно. Он поступил стипендиатом в Баллиол-колледж{20}, однако проучился там всего месяц. Отец отправил его в армию, а он ушел со службы и стал доктором, только никогда не практиковал. Вся его жизнь — героическая борьба с внутренней неугомонностью.

— Фу, тоска, — сказала Бриджит.

Самолет медленно выруливал на взлетную полосу, стюардессы демонстрировали, как надувать спасательные жилеты.

— А их сын — результат изнасилования, — заявил Николас, наблюдая за реакцией Бриджит. — Только никому об этом не говори. Однажды Элинор напилась, расчувствовалась и сама мне об этом рассказала. Она долгое время не позволяла Дэвиду к себе прикасаться, они спали порознь, а потом он завалил ее на лестнице, сунул головой между столбиками перил, ну и… По закону, в браке изнасилования не существует. Вдобавок Дэвид живет по своим законам.

Взревели двигатели.

— На твоем жизненном пути… — громогласно объявил Николас и, сообразив, что его слова звучат напыщенно, продолжил нарочито вальяжным тоном: — Как и на моем, встретятся люди, которые, возможно, слишком жестоки к своим близким, но обладают невероятной притягательностью, и в сравнении с ними все остальные неимоверно скучны.

— Ой, хватит уже! — сказала Бриджит.

Самолет набрал скорость и взмыл в блеклое английское небо.

5

«Бьюик» плелся по проселкам к Синю под почти ясным небом. Лучи солнца пронзали одинокое упрямое облачко. Сквозь затемненный краешек лобового стекла Анна наблюдала, как края облака сворачиваются и тают от жары. Машина ползла за оранжевым трактором с прицепом, груженным пыльными лиловыми гроздьями винограда; вскоре тракторист великодушно махнул рукой и пропустил «бьюик» вперед. Кондиционер постепенно остужал воздух в салоне. Анна попыталась отобрать у Элинор ключи от «бьюика», но та заявила, что никому не позволяет водить свой автомобиль. К счастью, мягкая подвеска и потоки холодного воздуха несколько притупляли острые ощущения от поездки в машине с Элинор за рулем.

Было всего одиннадцать утра, и Анна с тоской понимала, что день предстоит долгий. Поездка началась с неловкого затяжного молчания, потому что Анна совершила роковую ошибку: спросила, как дела у Патрика. К сожалению, ее материнский инстинкт был сильнее, чем у матери.

— Почему все считают, что доставляют мне удовольствие, спрашивая, как дела у Патрика? Или у Дэвида? — вызверилась Элинор. — Я понятия не имею. Это только им известно.

Анна ошарашенно умолкла и лишь спустя некоторое время решилась спросить:

— Как тебе Виджей?

— Никак.

— И мне тоже. Хорошо, что он уехал раньше, чем предполагалось. — Анна все еще не знала, стоит ли упоминать о размолвке с Виджеем. — Он хотел погостить у того старика, перед которым они все благоговеют. Как его там? Джонатан… Ну, тот, который пишет книги с безумными названиями типа «Космеи и злодеи» или там «Закидоны и купидоны», помнишь?

— Ой, да. Боже мой, жуткий старикашка. В Риме он приходил в гости к матери и нес всякую чушь: «на улицах почкуются нищие» и все такое. В шестнадцать лет меня это просто бесило. А что, этот Виджей и впрямь богат? Он ведет себя так, будто купается в деньгах, хотя по виду не скажешь. Эти его наряды…

— Да, богат, — вздохнула Анна. — Очень богат. У него состояние индустриальных размеров. Разводит в Калькутте лошадей для поло, но сам в поло не играет и в Калькутту никогда не ездит. Вот это богатство.

Элинор помолчала, считая, что способна выдержать конкуренцию в дискуссии на эту тему. Ей не хотелось слишком быстро соглашаться, что не проявлять должной заботы о лошадях для поло в Калькутте — признак настоящего богатства.

— Но ужасно скуп, — нарушила молчание Анна. — Поэтому мы с ним и повздорили. — Ей очень хотелось во всем признаться, но она не решалась. — Каждый вечер он звонил домой, в Швейцарию, и часами разговаривал по-гуджаратски со своей престарелой матерью, а если она не отвечала, то сидел на кухне, кутаясь в черную шаль, как старуха. В конце концов я попросила его оплатить свои телефонные звонки.

— И что?

— Оплатил, только после того, как я на него наорала.

— А Виктор не вмешался? — спросила Элинор.

— Виктор никогда не обсуждает столь низменных тем, как деньги.

Дорога свернула в рощу пробковых дубов; по обеим сторонам теснились деревья с кольцами свежих или застарелых ран на стволах.

— Виктор много работает над книгой?

— Практически нет, — ответила Анна. — Я вообще не понимаю, чем он занимается. Вот он приезжает сюда уже восемь лет, но до сих пор не познакомился с фермерами по соседству.

— С Фоберами?

— Да. Он с ними даже не здоровается. Они живут в трехстах метрах от нас, в старой усадьбе с кипарисами у входа. Наш сад практически на пороге у Фоберов, но Виктор с ними не заговаривает, якобы потому, что его им не представили.

— Надо же, как австриец обангличанился, — улыбнулась Элинор. — О, подъезжаем к Синю. Там есть забавный ресторанчик на площади, напротив заброшенного фонтана, полностью заросшего мхом и папоротником. А в ресторанчике по стенам развешаны головы вепрей с отполированными желтыми клыками и пастями, раскрашенными алым. Такое ощущение, что звери вот-вот выпрыгнут из стен.

— Ужас какой, — сухо заметила Анна.

— В конце войны немцы расстреляли всех мужчин в деревне, кроме Марселя, нынешнего хозяина ресторанчика. Потому что Марсель был в отъезде.

Своим безумным порывом сочувствия Элинор совершенно ошеломила Анну. Они отыскали ресторанчик, и Анна вздохнула с облегчением, к которому примешивалось некоторое разочарование: над сумрачной сырой площадью не витал дух жертвенности и возмездия. Стены скудно обставленного ресторанчика были обиты светлыми пластмассовыми панелями «под сосну», и на них висели только две головы вепря, озаренные резким светом голых флуоресцентных ламп. После закуски — запеченных дроздов (полных дроби) на пропитанном жиром поджаренном хлебе — Анна уныло ковыряла кусочки темного тушеного мяса на груде переваренной лапши. Красное вино, холодное и резкое на вкус, подали в старых зеленых бутылках без этикетки.

— Замечательное место! — сказала Элинор.

— Да, атмосферное, — кивнула Анна.

— А вот и Марсель! — с отчаянием в голосе воскликнула Элинор.

— Ah, madame Melrose, je ne vous ai pas vue[7], — сказал он, притворяясь, будто лишь сейчас заметил посетителей.

Он семенящими шажками вышел из-за барной стойки, вытирая руки о грязный белый фартук. Анна уставилась на его вислые усы и огромные мешки под глазами.

Он тут же предложил Элинор и Анне коньяк. Анна отказалась, несмотря на уверения, что коньяк очень полезен, а Элинор согласилась, предложив угостить коньяком и Марселя. Они выпили еще, поговорили с Анной об урожае винограда, но Анна, с трудом разбирая прованский акцент, все больше жалела, что Элинор не разрешает ей вести машину.

Когда они вернулись к «бьюику», коньяк и успокоительные сделали свое дело. Под онемевшей кожей Элинор кровь катилась по венам, будто шарики подшипников. Голова отяжелела, как мешок монет, и Элинор медленно закрыла глаза, держа ситуацию под контролем.

— Эй, проснись, — сказала Анна.

— Я не сплю, — угрюмо буркнула Элинор, а затем расслабленно повторила, не открывая глаз: — Я не сплю.

— Можно я сяду за руль? — спросила Анна, готовясь к спору.

— Конечно, — ответила Элинор и открыла глаза; радужки ярко синели на фоне розоватых белков с красными прожилками сосудов. — Я тебе доверяю.

Элинор проспала с полчаса, пока Анна вела машину по извилистым дорогам из Синя в Марсель.

Проснувшись, Элинор почувствовала себя вполне трезвой.

— Ох, не надо было так наедаться за обедом, — заявила она. — Такая тяжесть в желудке.

Декседриновый приход вернулся; он, даже заглушенный и несколько измененный, был узнаваем, как музыкальная тема из «Валькирии».

— Что это за «Ле вестерн»? — спросила Анна. — Мы все время проезжаем мимо рекламных плакатов, на которых изображены ковбои в шляпах, утыканных стрелами.

— Ой, давай заедем! — детским голоском протянула Элинор. — Это парк аттракционов, там все в декорациях Додж-Сити{21}. Я там еще не была, очень хочется…

— А мы успеем? — скептически осведомилась Анна.

— Да, сейчас только полвторого, до аэропорта сорок пять минут езды. Давай заедем? Ну пожалуйста!

Очередной рекламный плакат гласил, что до «Ле вестерна» осталось четыреста метров. Над темными вершинами сосен высилось неподвижное колесо обозрения с разноцветными пластмассовыми кабинками в виде миниатюрных дилижансов.

— Невероятно, — удивилась Анна. — Фантастика какая-то. Обязательно зайдем.

В парк аттракционов вели огромные двери салуна, по обе стороны которых с белых флагштоков свисали флаги разных стран.

— Ух ты, как здорово! — сказала Элинор.

Она долго размышляла, на каком аттракционе покататься, и в конце концов выбрала колесо обозрения.

— Хочу в желтый дилижанс, — заявила она.

Кабинки понемногу заполнялись, колесо медленно поворачивалось. Когда их кабинка поднялась над верхушками деревьев, Элинор заверещала:

— Ой, смотри, наша машина!

— А Патрику здесь нравится? — спросила Анна.

— Он еще не был, — ответила Элинор.

— Обязательно свози его сюда, пока он не вырос. С возрастом такие вещи надоедают, — улыбнулась Анна.

На миг Элинор помрачнела. Движение колеса колыхало воздух. На пути к вершине Элинор замутило, и, вместо того чтобы рассматривать парк и окрестности, она хмуро уставилась на побелевшие костяшки пальцев, желая, чтобы развлечение побыстрее закончилось.

Настроение Элинор резко изменилось, и Анна сообразила, что рядом с ней совсем другая женщина — старше, богаче и пьянее.

Они сошли с колеса обозрения и попали на аллею стрелковых аттракционов.

— Да ну его все, — сказала Элинор. — Пойдем, пора встречать Николаса.

— Кстати, расскажи мне про Николаса, — попросила Анна, спеша за ней следом.

— Сама все увидишь.

6

— Значит, эта Элинор вся из себя такая мученица? — спросила Бриджит.

Чуть раньше она вздремнула, выкурив в туалете косячок, и теперь виновато проявляла запоздалый интерес.

— А что, всякая женщина, связав свою жизнь с непростым мужчиной, становится мученицей?

Как только самолет приземлился, Николас отстегнул ремень безопасности. Они сидели во втором ряду и вышли бы раньше остальных, но Бриджит вытащила пудреницу из синего бархатного футляра и уставилась в запорошенное пудрой зеркальце, любуясь собой.

— Пойдем уже, — вздохнул Николас.

— Табло «пристегните ремни» еще не погасили.

— Правила соблюдают только овцы.

— Бе-е-е, бе-е-е, — заблеяла Бриджит в зеркало. — Я овечка.

Нет, она невыносима, подумал Николас и сказал:

— А я пастух. Будешь плохо себя вести — надену волчью шкуру.

— Ой-ой-ой! — Бриджит в притворном испуге вжалась в кресло. — Какие у тебя большие зубы!

— Чтобы тебе голову откусить.

— По-моему, ты вовсе не моя бабушка, — сказала она с неподдельным разочарованием.

Самолет медленно остановился; в салоне защелкали замки ремней безопасности.

— Пойдем, — деловито сказал Николас, которому не хотелось присоединяться к толпе туристов в проходе.

Бледные и слишком нарядные, они вышли из двери самолета и начали спускаться по гулкой металлической лесенке, зажатые между стюардессами, которые притворялись, что им грустно расставаться с пассажирами, и работниками аэродромной команды, которые притворялись, что рады встречать новоприбывших. Бриджит осторожно спускалась по ступенькам; ее мутило от жары и запаха топлива.

Николас взглянул на летное поле, где арабы длинной цепочкой поднимались на борт самолета «Эр Франс», и задумался об Алжирском кризисе 1962 года, когда французские колонисты, разъяренные предательством властей, грозили устроить десант на Париж. Впрочем, он быстро отогнал от себя эту мысль, как только сообразил, что вряд ли сможет объяснить ее Бриджит. Она наверняка считала Алжир именем какого-нибудь итальянского модельера. Хорошо бы снова оказаться в обществе образованной тридцатилетней женщины, окончивший исторический факультет Оксфордского университета, с привычным сожалением подумал он, предпочитая не вспоминать о том, что с двумя такими женщинами уже развелся; впрочем, это нисколько не умаляло его воодушевления. Может быть, их тела несколько утратили заманчивую упругость, но воспоминания об интеллектуальных беседах терзали его, как аппетитный запах еды, случайно проникший в темницу забытого узника. Почему он всегда желает того, с чем только что расстался? Он с той же легкостью мучился бы воспоминаниями о соблазнительном теле Бриджит, если бы садился в автобус с женщиной, способной поддержать умный разговор. Разумеется, теоретически существовали женщины — он даже заводил с ними интрижки, — обладающие всеми теми качествами, которые он напрасно противопоставлял, однако что-то в нем самом постоянно стремилось рассредоточить его восприятие и создать конфликт интересов.

Гармошка дверей закрылась, автобус тронулся с места. Бриджит сидела напротив Николаса. Голые ноги, прикрытые нелепой юбкой, были стройными, длинными и золотистыми. Он мысленно отделил их от остального тела, по-прежнему возбужденный их доступностью. Он скрестил ноги и незаметно поправил трусы, смявшиеся под жестким вельветом брюк.

Лишь вспомнив, кому принадлежат эти длинные золотистые ноги, он сообразил, что мимолетная эрекция — слишком неудобное и незначительное вознаграждение за постоянную раздражительность. Более того, окинув взглядом бахромчатые рукава черной замшевой куртки и скучающее, упрямое выражение лица Бриджит, он ощутил отвращение и отчужденность. Зачем он везет это смехотворное создание в гости к Дэвиду Мелроузу, человеку с безупречным вкусом и невероятному снобу?

В терминале пахло дезинфицирующими средствами. Женщина в синем комбинезоне водила по сверкающему полу полировальной машиной; негромко жужжали щетки, начищая черные и коричневые полупрозрачные вкрапления в дешевом белом мраморе. Бриджит, все еще укуренная, одурело уставилась на цветные пятна, словно на кремневые и кварцевые звезды в белом небе.

— Что ты там увидела? — раздраженно спросил Николас.

— Офигительный пол, — ответила Бриджит.

На паспортном контроле она долго искала паспорт, и Николас с трудом сдерживался, чтобы не начать скандал перед встречей с Элинор.

— Странным образом в этом аэропорту сначала выходят в зал прилета и лишь потом получают багаж, — объяснил Николас. — Наверное, Элинор ждет нас там.

— Ничего себе, — сказала Бриджит. — Если бы я была контрабандистом… — Выдержав паузу, но не услышав возражений, она продолжила: — Я бы только сюда и летала. В зале прилета легче легкого передать кому-нибудь контрабанду в ручной клади, а потом отправиться на таможню за своим законным багажом.

— Я восхищен твоим творческим мышлением, — сказал Николас. — Ты сделала бы великолепную карьеру в рекламном агентстве. А что касается контрабанды, у марсельских властей есть чем заняться, вместо того чтобы искать ее в дамских сумочках. Не знаю, известно ли тебе, что…

Бриджит его не слушала. Николас снова превратился в занудного мудака. Он всегда был такой, когда нервничал. Вообще-то, он и по жизни был такой, только не в постели и не когда за кем-нибудь ухлестывал. Приотстав, Бриджит показала ему язык. Мэ-э-э… Тоска.

Она заткнула уши и уставилась на свои непослушные ноги, а Николас уверенно шествовал вперед, ядовито комментируя нечто, все более и более отдаленное от робкого замечания Бриджит про контрабанду.

Бриджит подняла взгляд и увидела знакомую фигуру у колонны рядом с газетным киоском. Барри. Он всегда чувствовал, когда на него смотрят, и, в зависимости от настроения, объяснял эту способность паранойей или экстрасенсорным восприятием.

— Бриджит! С ума сойти.

— Барри! Все, что тебе нужно, — это любовь! — Бриджит прочла вслух слова на футболке Барри и расхохоталась.

— Нет, правда, с ума сойти, — сказал Барри, тряхнув длинными черными патлами. — Я только сегодня утром о тебе вспоминал.

Для Барри, который вспоминал о Бриджит каждое утро, встреча с ней в аэропорту стала еще одним свидетельством проявления силы мысли.

— Мы едем в Арль на фестиваль прогрессивного джаза, — сказал он. — Поехали с нами, а? Будет здорово. Там выступает Бакс Миллерман.

— Ух ты! — выдохнула Бриджит.

— Знаешь, я на всякий случай дам тебе номер Этьена. Я у него остановлюсь. Может, встретимся.

— Ага, — сказала Бриджит. — Классно.

Барри вытащил большой листок папиросной бумаги «Ризла» и накорябал на нем телефонный номер.

— Главное, ты ее не выкури, — пошутил он. — А то ты меня не найдешь.

Бриджит дала ему номер телефона Мелроузов, зная, что Барри туда не позвонит и что предложенная встреча все равно не состоится.

— А ты здесь давно? — спросила она.

— Дней десять. Я тебе только одно посоветую: не пей розового. В здешнем вине столько химии, что с похмелья колотит похлеще, чем после винта.

Над самым ухом Бриджит раздался голос Николаса:

— Где тебя носит?! Совсем совесть потеряла, смоталась куда-то, а я ищу тебя по всему аэропорту, таскаюсь с чемоданами уже минут пятнадцать! — Николас сердито уставился на нее.

— Надо было взять тележку, — сказал Барри.

Николас посмотрел на него как на пустое место:

— Никогда больше так не делай, иначе я… А, вот и Элинор!

— Николас, извини, пожалуйста. Мы заглянули в парк аттракционов, покататься на колесе обозрения, а нас случайно отправили на второй круг, представляешь?

— Ты в своем репертуаре, Элинор. Тебе всегда достается больше развлечений, чем ты думаешь.

— Ну, мы все-таки успели. — Элинор помахала Николасу и Бриджит, выводя круги раскрытой ладонью, будто мойщица окон. — Познакомьтесь, это Анна Мур.

— Привет, — сказала Анна.

— Как поживаете? — сказал Николас и представил Бриджит.

Элинор повела всех к автомобильной стоянке, и Бриджит послала Барри воздушный поцелуй.

— Чао! — сказал Барри, тыча пальцем в уверенное заявление на своей футболке. — Не забудь.

— С кем это беседовала твоя подруга? — спросила Элинор. — Очаровательный юноша.

— Он летел вместе с нами, — ответил Николас, раздосадованный тем, что Барри оказался в аэропорту и что Бриджит, наверное, успела договориться с ним о встрече. Он попытался отогнать дурацкие мысли, но безуспешно, и, как только все уселись в машину, прошипел: — О чем ты говорила с этим типом?

— Барри никакой не тип, — возразила Бриджит. — Поэтому он мне и нравится. И если хочешь знать, он сказал: «Не пей розового, в нем столько химии, что с похмелья колотит похлеще, чем после винта».

Николас резко повернулся и устремил на Бриджит убийственный взгляд.

— Между прочим, он совершенно прав, — сказала Элинор. — Надо было пригласить его на ужин.

7

Проследив, как Патрик сбежал из библиотеки, Дэвид пожал плечами, присел к фортепиано и начал импровизировать фугу. Ревматические пальцы возмущались при каждом ударе по клавишам. На крышке фортепиано пойманным облачком стоял стакан пастиса{22}. Боль мучила Дэвида весь день и будила его по ночам, если он ворочался. Будили его и кошмары; он так громко стонал и вскрикивал, что его бессонница проникала в соседние спальни. Легкие тоже никуда не годились, и, когда его настигал приступ астмы, в груди хрипело и свистело, а лицо опухало от кортизона, который должен был снять спазмы в бронхах. Задыхаясь, Дэвид останавливался на лестничной площадке, не в силах вымолвить ни слова и обшаривая взглядом пол, словно бы в поисках воздуха.

Музыкальный талант пятнадцатилетнего Дэвида привлек внимание Шапиро, знаменитого преподавателя игры на фортепиано, который славился тем, что никогда не брал двух учеников одновременно. К сожалению, спустя неделю Дэвида подкосила ревматическая лихорадка, и он полгода провел в постели; распухшие суставы лишили его возможности играть на фортепиано. Из-за болезни он не стал серьезным пианистом и, хотя его распирали замыслы, отказался заниматься сочинительством музыки, утверждая, что ему прискучило марать нотную бумагу «стаями головастиков». Вместо них у него появились стаи поклонников, умолявших сыграть после ужина. Как правило, его просили исполнить композицию, которую он играл в прошлый раз и вскорости забывал, однако слушатели вполне удовлетворялись новой музыкальной пьесой, которую он точно так же забывал. Неустанное стремление развлекать окружающих и дерзость, с которой он бравировал талантом, привели к тому, что все его тайные, ревностно оберегаемые замыслы постепенно рассеялись и тоже забылись.

Он наслаждался лестью, однако сознавал, что, экстравагантно разбрасываясь талантом, так и не избавился ни от приверженности к стилизации, ни от страха перед посредственностью, ни от мучительного подозрения, что каким-то образом сам виноват в приступе ревматической лихорадки. Однако же это осознание для него было бесполезным; то, что он уяснил причины своих неудач, нисколько не умаляло самих неудач, а кроме того, лучше бы он этого не знал, поскольку это лишь усиливало в нем ненависть к себе и делало ее более явной.

Дэвид расцветил основную тему фуги навязчивыми повторениями, погребая мелодию под лавиной гулких басов и прерывая ее плавное течение бурными всплесками диссонансных аккордов. За фортепиано он иногда забывал о своей язвительной манере вести беседу, и гости, которых он высмеивал с безжалостной жестокостью, прощали ему обиды, растроганные пронзительной грустью музыки, доносившейся из библиотеки. Впрочем, он с такой же легкостью превращал фортепиано в подобие пулемета, наполняя мелодию таким презрительным злорадством, что слушателям отчаянно хотелось, чтобы он вернулся к ехидным словесным подколкам. Странным образом музыка Дэвида больше всего задевала тех, кто отказывался подпадать под его очарование.

Внезапно он прекратил играть, опустил крышку фортепиано и, глотнув пастиса, начал растирать левую ладонь большим пальцем правой руки. От массажа боль усилилась, но Дэвид с таким же удовольствием сдирал струпья с подживших ранок, ощупывал языком язвочки и нарывы во рту и надавливал на синяки.

Он пару раз ткнул большим пальцем в ладонь, превратив ноющую боль в резкую, и потянулся за недокуренной сигарой «монтекристо». Поскольку сигарный бант полагалось снимать, Дэвид его оставил. Ему доставляло большое удовольствие нарушать любые правила, которыми все остальные определяли рамки приличного поведения. Он не терпел вульгарности, в том числе и вульгарного желания ни в коем случае не выглядеть вульгарно. Эта эзотерическая игра велась лишь среди своих, таких как Николас Пратт и Джордж Уотфорд, но тем не менее Дэвид с легкостью обращал свое презрение и на тех, кто не снимал бант с сигары. Ему нравилось наблюдать, как Виктор Айзен, великий мыслитель, барахтается и все глубже увязает на мелководье этикета, пытаясь пересечь незримую границу, отделяющую его от класса, с которым он жаждал слиться.

Дэвид стряхнул мягкие хлопья сигарного пепла с синего шерстяного халата. Всякий раз, закурив, он вспоминал об эмфиземе, которая унесла в могилу отца и наверняка убьет и самого Дэвида.

Под домашним халатом он носил выцветшую и многократно штопанную пижаму, которую унаследовал в день отцовских похорон. Отца похоронили недалеко от родового гнезда, на крошечном церковном кладбище, куда выходили окна кабинета, где он провел последние месяцы жизни. Отцу было тяжело «осуществлять лестничные маневры» в кислородной маске, которую он называл «противогазом», поэтому он спал в кабинете, переименованном в «зал ожидания», на походной раскладушке времен Крымской войны, доставшейся ему от дядюшки.

Похоронная церемония была традиционной и унылой. Уже зная, что лишен наследства, Дэвид хмуро глядел, как гроб опускали в могилу, и раздумывал о том, что отец почти всю жизнь провел в окопах, траншеях и прочих схронах, стреляя то в людей, то в птиц, так что в земле ему было самое место.

После похорон, когда гости разошлись, мать Дэвида в порыве долго сдерживаемой скорби пришла к сыну в спальню, величественно изрекла: «Он завещал это тебе» — и положила на кровать аккуратно сложенную пижаму. Не дождавшись ответа, она сжала ему руку и на миг прикрыла голубоватые веки, показывая, что ее чувства слишком глубоки для слов, но что она понимает, как дорога сыну эта стопка желто-белой фланели из магазина на Бонд-стрит, который закрылся еще до Первой мировой войны.

Сейчас в желто-белой фланели было слишком жарко. Дэвид встал из-за фортепиано и в распахнутом халате принялся расхаживать по комнате, дымя сигарой. Несомненно, он сердился на Патрика за то, что тот сбежал. Испортил ему настроение. Ну да, возможно, он слегка переоценил размер неприятных ощущений, которые Патрик способен стерпеть.

Свои методы воспитания Дэвид основывал на утверждении, что детство — романтический миф, и поощрять подобные взгляды он не собирался. Дети были слабыми и неразумными копиями взрослых, поэтому необходимо любыми способами побуждать в них желание исправить свои слабости и невежество. Как король Чака{23}, великий зулусский полководец, который заставил своих воинов втаптывать в землю колючки, чтобы закалить подошвы босых ног, хотя многим такое обучение поначалу не нравилось, Дэвид тоже стремился к тому, чтобы сын нарастил мозоли разочарования и выработал умение отрешенно взирать на мир. В конце концов, что еще он мог предложить сыну?

На миг у него перехватило дух от бессилия и нелепости ситуации. Он чувствовал себя крестьянином, который в отчаянии смотрит, как стая ворон с удобством устраивается на его любимом пугале.

Тем не менее он упрямо продолжил развивать свои рассуждения. Разумеется, бесполезно ожидать от Патрика благодарности, хотя в один прекрасный день он, подобно зулусскому воину, бесстрашно ступающему закаленными ступнями по острым камням, может быть, осознает, чем именно обязан несгибаемой принципиальности отца.

После рождения Патрика, боясь, что ребенок станет для Элинор отдушиной или источником душевных сил, Дэвид озаботился тем, чтобы этого не произошло. В итоге Элинор смутно уверовала в некую «извечную мудрость», которую Патрик якобы обрел еще до того, как вышел из пеленок. В этой хлипкой бумажной лодчонке она отправила его в плавание по реке жизни и самоустранилась, снедаемая ужасом и виной. Вполне естественно, что Дэвида беспокоила возможная взаимная привязанность матери и сына, но гораздо важнее для него было пьянящее чувство полной вседозволенности при манипуляции ничем не замутненным сознанием, и он с превеликим удовольствием мял податливую глину своими артистическими пальцами.

Дэвид решил переодеться, но на лестнице его внезапно обуяла такая злость, что он сам невольно изумился, хотя целыми днями пребывал в привычном раздражении и взял за правило ничему не удивляться. Возмущение, вызванное бегством Патрика, превратилось в настоящую ярость, справиться с которой он не мог. Он решительно вошел в спальню, обиженно выпятив нижнюю губу и сжав кулаки, однако больше всего ему хотелось сбежать от своего настроения, как тот, кто, прилетев на вертолете, торопится отойти подальше от бешено вращающихся лопастей.

На первый взгляд обстановка спальни Дэвида напоминала монашескую келью — просторное белое помещение с голыми темно-коричневыми плитками пола, замечательно теплыми зимой, когда под ними включали обогрев. На стене висела одна-единственная картина — Христос в терновом венце. С гладкого чела, пронзенного шипом, струйка свежей крови сползала к очам, полным слез и робко поднятым горе, к экстравагантному головному убору, словно спрашивая: «Да я ли это?» Картину кисти Корреджо{24}, самую ценную вещь в особняке, Дэвид забрал к себе в спальню, скромно утверждая, что больше ему ничего и не нужно.

Впечатление скромности разрушало золоченое темно-коричневое изголовье кровати — приобретение матери Элинор после того, как она стала герцогиней де Валенсе; как утверждал антиквар, некогда оно минимум единожды служило самому Наполеону. Кровать устилало темно-зеленое шелковое покрывало работы Фортуни{25}, расшитое фениксами, восстающими из пламени. Шторы из той же ткани висели на простом деревянном карнизе, обрамляя двери, выходящие на балкон с кованой чугунной оградой.

Дэвид нетерпеливо распахнул двери и вышел на балкон. Оттуда открывался вид на аккуратные ряды виноградных лоз, прямоугольные поля лаванды, заплатки соснового бора, а с вершин холмов в предгорьях сползали деревни Бекассе и Сен-Кро. «Как ермолки не по размеру», обычно говорил Дэвид знакомым евреям.

Он перевел взгляд вдаль, на длинный изогнутый горный хребет, который в ясный день, вот как сегодня, казался очень близким и неприступным. Пытаясь отыскать в пейзаже нечто, способное вобрать в себя и ответить на его настроение, Дэвид сжал балконные перила обеими руками и в который раз представил, как легко накрыть всю долину огнем из пулемета, приклепанного к этим самым перилам.

Он собрался было вернуться в спальню, как вдруг краем глаза заметил под балконом какое-то движение.

Патрик долго сидел в своем тайном укрытии, но в тени было холодно; он вылез из-под кустов и с нарочитой неохотой направился к дому по высокой сухой траве. В одиночестве кукситься трудно, нужны зрители, хотя их не очень-то и хотелось. Вдобавок своим отсутствием он никого не наказал бы, потому что вряд ли кто-то заметил бы, что Патрика нет в доме.

Он медленно побрел к особняку, свернул к ограде и остановился посмотреть на огромную гору на дальней стороне долины. В нагромождениях скал и утесов на хребте и на горных склонах можно было различить очертания всяких предметов или лиц, подсказанные воображением. Орлиная голова. Жуткий нос. Толпа гномов. Бородатый старик. Космический корабль. Патрик сосредоточенно уставился в туманное каменное марево, из которого возникали изъязвленные оплывшие профили с провалами глазниц. Вскоре он уже не помнил, о чем думал; подобно магазинной витрине, преображающей товары за стеклом и погружающей зрителя в пучину самолюбования, сознание Патрика отвергло поток внешних впечатлений и обволокло его невнятными грезами, о которых он не смог бы связно рассказать.

Мысль об обеде вернула его к реальности. Он заволновался. Который час? А вдруг он опоздал? А вдруг Иветта уже ушла? Неужели ему придется обедать с отцом? Он всегда огорчался, возвращаясь из мысленных скитаний. Ощущение пустоты ему нравилось, но пугало, когда он приходил в себя и не мог вспомнить, о чем думал.

Патрик пустился бегом. Его подстегивала мысль о пропущенном обеде. Обед подавали ровно без четверти два. Обычно Иветта выходила из кухни и звала Патрика обедать, но сегодня он прятался в кустах и мог не услышать.

В распахнутой двери кухни он увидел Иветту, которая мыла листовой салат в кухонной раковине. У него кололо в боку от быстрого бега; теперь, когда оказалось, что до обеда еще далеко, Патрику стало стыдно за неприличную поспешность. Иветта помахала ему, но Патрик притворился, что никуда не торопится, поэтому помахал в ответ и прошел мимо двери, будто по своим важным делам. Он решил еще раз проверить, не попадется ли ему на глаза счастливая древесная лягушка, а потом вернуться на кухню, к Иветте.

Он свернул за угол, взобрался на низенькую стену у внешнего края террасы и, раскинув руки в стороны, шаг за шагом двинулся над пятнадцатифутовым обрывом слева. Он прошел до самого конца стены, а когда спрыгнул на землю, на самом верху лестницы в сад, совсем рядом с инжирным деревом, то услышал отцовский крик:

— И чтобы я такого больше не видел!

Патрик вздрогнул. Откуда раздался голос? На кого кричит отец? Он крутанулся на месте, огляделся. Сердце встревоженно забилось. Он часто слышал, как отец кричит на других, особенно на мать, и тогда от страха Патрику хотелось убежать. Но сейчас надо было стоять и вслушиваться, потому что он хотел понять, что происходит и в чем он виноват.

— Немедленно поднимайся!

Теперь Патрик сообразил, откуда доносится голос. Он взглянул вверх и увидел отца, который перегнулся через балконные перила.

— А что я такого сделал? — еле слышно спросил Патрик.

Дэвид выглядел таким разгневанным, что Патрик усомнился в своей невиновности и со все возрастающей тревогой пытался сообразить, чем рассердил отца.

Добравшись по крутой лестнице до отцовской спальни, Патрик готов был просить прощения за все что угодно, но ему все-таки хотелось знать, за что именно нужно извиниться. В дверях он остановился и спросил, уже громче:

— Что я такого сделал?

— Закрой дверь, — сказал отец. — И подойди сюда.

В его голосе звучало отвращение к обязанности, возложенной на него сыном.

Патрик медленно пересек спальню, обдумывая на ходу, как умерить отцовский гнев. Может быть, если сказать что-то умное, то его простят, однако ничего умного в голову не приходило, и он мысленно повторял: «Дважды два — четыре, дважды два — четыре». Он мучительно вспоминал, видел ли утром что-нибудь особенное или необычное, способное убедить отца, что Патрик исполняет его наставление «замечай все». Но мысли путались.

Он стоял у кровати и глядел на зеленое покрывало с птицами, вылетающими из костра.

— Придется тебя выпороть, — устало сказал отец.

— Что я такого сделал?

— Тебе прекрасно известно, что ты сделал, — произнес отец холодным, уничижительным тоном, который еще больше убедил Патрика в том, что он виноват.

Внезапно ему стало очень стыдно за свое поведение. Он был совершенным неудачником.

Отец быстро схватил Патрика за ворот рубашки, уселся на кровать, перекинул сына через правое колено и снял желтую комнатную туфлю с левой ноги. Обычно резкие движения заставляли его морщиться от боли, но ради такой уважительной причины он неожиданно обрел юношескую порывистость. Стянув с Патрика штаны и трусы, он примерился, высоко занеся туфлю, хотя правое плечо и ныло.

Первый удар отозвался нестерпимой болью. Патрик хотел снести ее стоически, что обычно восхищает зубных врачей. Он стремился быть храбрецом, а когда наконец понял, что отец пытается ударить его как можно больнее, отказался в это поверить.

Чем больше он сопротивлялся, тем сильнее были удары. Он хотел вырваться, но боялся, и непостижимая жестокость раздирала его надвое. Его объял ужас, зажал тело собачьими челюстями. После порки отец швырнул его на кровать, будто труп.

Высвободиться он по-прежнему не мог. Прижав ладонь к правой лопатке Патрика, отец вдавил его в кровать. Патрик испуганно повернул голову, но видел только синюю ткань отцовского халата.

— Что ты делаешь? — спросил Патрик.

Отец не ответил, а переспросить Патрик побоялся. Отцовская рука давила все сильнее, сминала лицо в складках покрывала. Он почти не мог дышать и не сводил взгляда с карниза и верха открытых окон. Патрик не понимал, в чем именно заключается это странное наказание, но отец, наверное, был очень рассержен, потому что делал ему очень больно. Его окатила волна невыносимой беспомощности. Невероятной несправедливости. Это не отец, это какой-то незнакомец, ведь отец не способен причинить такую боль.

С карниза, если бы Патрик мог взобраться на карниз, можно было бы увидеть все, что происходит. Сверху, как отец, который сейчас смотрел на все это сверху вниз. На миг Патрику почудилось, что он сидит на карнизе и отрешенно наблюдает, как незнакомый человек наказывает маленького мальчика. Патрик изо всех сил сосредоточился, и ощущение усилилось; он будто бы и впрямь сидел на карнизе, скрестив руки и привалившись к стене.

Потом он снова очутился внизу, на кровати, совершенно опустошенный и раздавленный непониманием случившегося. Он слышал хриплое дыхание отца и стук изголовья кровати о стену. Из-за штор с зелеными птицами высунулся геккон и неподвижно застыл в углу над распахнутым окном. Патрик рванулся к нему, сжав кулаки и напряженно сосредоточившись, пока его внимание не превратилось в телефонный провод, который соединил их тела. Патрик проник в ящерицу.

Геккон все понял, потому что сразу же переметнулся на стену у окна. Из окна виднелась терраса и листва девичьего винограда, красная, желтая и зеленая. Зависнув вниз головой, геккон на клейких лапах перебрался сначала под свес крыши, оттуда на старую черепицу, покрытую серыми и оранжевыми лишайниками, затем по сточному желобу взбежал на конек и спустился по противоположному скату, далеко-далеко, где его никто не смог бы найти, потому что никто не знал ни где его искать, ни того, что он спрятался в теле геккона.

— Не шевелись. — Дэвид встал и оправил желто-белую пижаму.

Патрик и без того не мог шевельнуться. Вначале он смутно, а потом все четче сознавал всю унизительность своего положения. Он лежал на кровати ничком, с приспущенными до колен штанами, а по низу спины растекалась какая-то влага. Он решил, что истекает кровью. Что отец каким-то образом пронзил его клинком.

Отец ушел в ванную. Потом вернулся, вытер обрывком туалетной бумаги холодеющую лужицу слизи, что начала стекать между ягодиц Патрика.

— Вставай, — сказал Дэвид.

Но Патрик не мог встать. Воспоминания о самостоятельном движении были чужеродными и слишком сложными. Отец нетерпеливо подтянул Патрику штаны и сдернул его с кровати. Патрик оцепенел. Дэвид взял его за плечи, будто поправляя осанку, но Патрику показалось, что отец резко отведет их назад, чтобы лопатки сложились вместе, разломив грудную клетку, а легкие и сердце вывалились из груди наружу.

Дэвид наклонился к нему:

— Не смей говорить матери о том, что сегодня произошло. И никому говорить не смей. Иначе будешь примерно наказан. Понятно?

Патрик кивнул.

— Ты есть хочешь?

Патрик помотал головой.

— А я проголодался, — непринужденно заметил Дэвид. — Вообще-то, тебе надо больше есть, набираться сил.

— Можно я пойду?

— Ладно, если не хочешь обедать, иди гулять, — раздраженно сказал Дэвид.

Патрик шел по подъездной дорожке, глядя на сбитые носки сандалий, но вместо них видел свою макушку, будто с высоты футов в десять, и с неловким любопытством наблюдал за этим мальчиком. В этом не было ничего личного, как в автокатастрофе, которую они видели в прошлом году и на которую мама не велела смотреть.

Патрик пришел в себя, ощущая полное поражение. Никаких пурпурных плащей. Никакого особого легиона. Никакого геккона. Ничего. Он снова попытался взлететь, как морские птицы вспархивают с утесов под накатившей волной. Но он утратил способность двигаться, остался на скале и утонул.

8

За обедом Дэвид пришел к выводу, что несколько переусердствовал в своем презрении к ханжеству обывателей. Даже в баре Кавалерийско-гвардейского клуба вряд ли одобрят рассказ о гомосексуальном растлении ребенка. Кому похвастаться, что ты изнасиловал пятилетнего сына? Среди приятелей вряд ли найдутся такие, кто не поспешит сменить тему, а многие могут и возмутиться. Само приключение было кратким и грубоватым, но не то чтобы совсем уж отвратительным. Он улыбнулся Иветте, сказал, что очень голоден, и придвинул к себе брошет из ягненка и зеленую фасоль-флажоле.

— Мсье все утро играл на пианино.

— И с Патриком тоже играл, — скромно заметил Дэвид.

Иветта сказала, что в этом возрасте дети очень утомляют.

— Действительно, — согласился Дэвид.

Иветта вышла из столовой, и он налил себе еще бокал романеи-конти. Вино достали из погреба, чтобы подать на ужин, но Дэвид решил выпить его сам, потому что оно прекрасно подходило к ягненку. В конце концов, от одной бутылки запасов не убудет. Он вообще жил по принципу «или лучшее, или перебьемся», лишь бы перебиваться не приходилось. Безусловно, он был человеком чувственным, а что касается недавнего происшествия, то с медицинской точки зрения ничего страшного не случилось. Подумаешь, поелозил между ягодицами, в школе с мальчиком еще не то сделают. Если он в чем-то и виноват, то лишь в слишком ревностном воспитании сына. Он слишком хорошо сознавал, что ему уже шестьдесят, успеть бы всему научить ребенка.

Он позвонил в колокольчик, стоявший рядом с тарелкой, и Иветта вернулась в столовую.

— Превосходная ягнятина, — сказал Дэвид.

— Не угодно ли мсье тарт-татен?

Увы, тарт-татен он уже не осилит. Лучше предложить пирог Патрику на ужин. А сейчас хорошо бы чашечку кофе. Пусть Иветта подаст его в гостиной.

У Дэвида затекли ноги. Он встал из-за стола и, сделав пару неверных шагов, раздраженно, со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Черт побери, — вслух сказал он.

Внезапно ему опостылели ревматические боли в суставах, поэтому он решил навестить фармацевтический рай в спальне Элинор. Он очень редко прибегал к помощи обезболивающих, предпочитая алкоголические возлияния и осознание собственного героизма.

В шкафчике над раковиной в ванной комнате Элинор обнаружилось впечатляющее изобилие флаконов, бутылочек и пузырьков: прозрачных, желтых, коричневых, оранжевых с зелеными крышечками, пластмассовых и стеклянных, из десятка разных стран, все с этикетками, требующими не превышать установленной дозы. Были здесь и пакетики с надписями «секонал» и «мандракс», скорее всего украденные в гостях. Среди барбитуратов, стимуляторов, антидепрессантов и гипнотиков оказалось на удивление мало обезболивающих. Нашелся только пузырек кодеина, несколько таблеток диконала и дистальгезика, а в глубине шкафчика прятался флакон засахаренных пилюль опиума, прописанных Дэвидом два года назад теще, чтобы ослабить неудержимый понос, которым сопровождался рак кишечника. Вспомнив об этом последнем проявлении Гиппократового милосердия и о своей недолгой медицинской карьере, Дэвид пожалел, что забросил искусство врачевания.

Очаровательно старомодная этикетка аптеки Харриса на Сент-Джеймс-стрит гласила: «Опиум (Б. Ф. 0,6 гран), герцогине де Валенсе, принимать по мере надобности». Во флаконе оставалась еще пара десятков пилюль. Судя по всему, теща умерла, так и не пристрастившись к опиуму. Значит, сама отмучилась, подумал Дэвид, пряча флакон в карман твидового пиджака. Хотя, наверное, оно и к лучшему. Не хватало только, чтобы теща перед смертью стала еще и наркоманкой.

Он налил кофе в антикварную чашечку тончайшего фарфора, украшенного золотисто-оранжевыми петухами под золотисто-оранжевым деревом. Потом достал из кармана флакон, вытряхнул на ладонь три белых пилюли и запил их глотком кофе. Предвкушая расслабленный отдых под влиянием опиума, Дэвид вознаградил себя бокалом коньяка года своего рождения (он велел Элинор купить ящик драгоценного напитка в подарок себе любимому, чтобы смириться с подступающей старостью). Для пущего удовольствия он раскурил сигару, уселся в глубокое кресло у окна и, раскрыв потрепанный томик Роберта Сертиза, «Диковины и дурачества Джоррокса»{26}, с привычным наслаждением прочел первую фразу: «Кому из страстных любителей охоты, живущих в городе, не приходилось откладывать самые важные дела — к примеру, свадьбу или, может быть, даже похороны благоверной, — чтобы с первым лучом солнца выехать следом за прославленной сворой фоксхаундов Суррейского охотничьего клуба…»

Спустя несколько часов Дэвид очнулся, чувствуя, как тысячи упругих нитей тянут его в бурные пучины сна. Он медленно поднял взгляд от горных хребтов и долин на брюках и уставился на кофейную чашку. Ее очертания окружало тонкое сияющее кольцо, а сама чашка парила над поверхностью круглого столика. Дэвид с взволнованным изумлением следил, как один из золотисто-оранжевых петухов медленно выклевывает глаз другому. Галлюцинация стала полной неожиданностью. Он встревожился: боль совершенно пропала, но исчез и контроль над собой.

Он с трудом выбрался из кресла, вязкого и тягучего, как сырное фондю, и двинулся по полу, зыбкому, будто песчаная дюна. Потом одну за другой выпил две чашки холодного кофе, надеясь прийти в себя до приезда Элинор с Николасом и его девицей.

Ему захотелось выйти на прогулку, но он задержался, любуясь лучезарно сияющей мебелью, особенно черным китайским шкафчиком, лакированную поверхность которого украшали яркие разноцветные фигурки. Паланкин двинулся с места, сидящий в нем мандарин качнулся, зонтики, которые держали над ним слуги в соломенных шляпах, потихоньку завертелись.

Дэвид оторвался от чарующего зрелища и вышел во двор, но так и не успел сообразить, поможет ли свежий воздух отогнать тошноту и вернуть самообладание. Вдали послышался шум автомобиля — Элинор подъезжала к дому. Дэвид вернулся в гостиную, схватил томик Сертиза и укрылся в библиотеке.

Анну высадили у дома Виктора, Николас пересел на освободившееся переднее сиденье, а Бриджит сонно растянулась на заднем. Элинор с Николасом беседовали о незнакомых ей людях.

— Я почти забыл, как здесь чудесно, — сказал Николас, увидев, как вдали показался особняк.

— А я совсем забыла, хотя сама здесь живу, — заявила Элинор.

— Не говори так, а то я совсем расстроюсь, — запротестовал Николас. — Быстро скажи, что это неправда.

— Хорошо, — ответила Элинор, опуская окно, чтобы выбросить окурок. — Это неправда.

— Вот и умница, — сказал Николас.

Бриджит не знала, что сказать о своем новом окружении. За окном машины виднелись широкие ступени лестницы, сбегавшей с холма от особняка с голубыми ставнями. Там и сям побеги глицинии и жимолости увивали стены дома, прерывая однообразие камня. Бриджит почудилось, что она уже видела все это, такое же смутно реальное, как фотографии на журнальных страницах. От наркоты она вообразила себя эротичной и притягательной, хотелось поласкать себя, а разговоры окружающих нисколько не интересовали.

— Франсуа заберет ваши чемоданы, — сказала Элинор. — Оставьте вещи в машине, он их принесет.

— Ничего страшного, я сам справлюсь, — возразил Николас, который намеревался, оставшись с Бриджит наедине, немного ее взбодрить.

— Нет, пусть Франсуа поработает, ему весь день нечем заняться, — настаивала Элинор, которой не хотелось оставаться наедине с Дэвидом.

Николасу пришлось удовлетвориться укоризненными взглядами на Бриджит, которая брела по дорожке, стараясь не наступать на трещины между каменными плитами, и даже не смотрела в его сторону.

В вестибюле Элинор обрадовалась отсутствию Дэвида. Может быть, он утонул, принимая ванну. Ох, напрасные надежды. Она пригласила Николаса и Бриджит на террасу, а сама пошла на кухню, попросить у Иветты чаю. По пути она выпила бокал коньяка.

— Неужели так трудно хоть как-то поддержать беседу? — спросил Николас, как только остался вдвоем с Бриджит. — Ты ни слова не сказала Элинор.

— Хорошо, милый, — ответила Бриджит, по-прежнему стараясь не наступать на трещины, потом громким шепотом осведомилась: — Это оно?

— Что?

— Ну, то самое дерево, под которым Элинор на четвереньках ела инжир с земли.

Николас взглянул на окна второго этажа, вспомнил обрывки разговоров, которые в прошлый визит подслушал из своей спальни, и, кивнув, поднес палец к губам.

Землю под деревом усеивали плоды инжира. От некоторых остались только черные пятна с крошечными зернышками, но многие еще не сгнили; пурпурные шкурки с белесым налетом даже не растрескались. Бриджит по-собачьи опустилась на четвереньки.

— Боже мой, — прошипел Николас, бросаясь к ней.

Тут дверь в гостиную распахнулась, и на террасу вышла Иветта с подносом, уставленным чашками и пирожными. Заметив, что происходит, она еще больше укрепилась в мнении, что у богатых англичан весьма странные отношения с животным миром. Бриджит с усмешкой выпрямилась.

— Ah, fantastique de vous revoir, Yvette[8], — сказал Николас.

— Bonjour, monsieur.

— Bonjour, — мило поздоровалась Бриджит.

— Bonjour, madame, — твердо ответила Иветта, хотя и знала, что Бриджит не замужем.

— Дэвид! — выкрикнул Николас. — Где ты прячешься?

Дэвид помахал ему сигарой.

— Зачитался Сертизом, — сказал он, выходя из гостиной. Чтобы оградить себя от неожиданностей, он надел темные очки. — Привет, милочка, — поздоровался он с Бриджит, чье имя забыл. — Кто-нибудь видел Элинор? Тут за углом мелькнули красные брюки, но почему-то не откликнулись на призыв.

— Да-да, именно в красных брюках она нас и встретила, — сказал Николас.

— Красный ей очень к лицу, правда? — обратился Дэвид к Бриджит. — Точь-в-точь под цвет глаз.

— Давайте выпьем чаю, — поспешно предложил Николас.

Бриджит налила всем чаю, и Дэвид уселся на низенькую каменную ограду, в нескольких шагах от Николаса. Он осторожно стряхнул пепел с сигары и заметил цепочку муравьев, ползущих по стене к муравейнику в углу.

Бриджит подала чашки Дэвиду и Николасу и повернулась взять свою. Дэвид поднес горящий кончик сигары к цепочке муравьев и стал водить сигарой туда-сюда, держа ее как можно ближе к насекомым. От жара муравьи скукожились и один за другим посыпались на террасу; некоторые судорожно корчились, дергали лапками, пытаясь как-то спасти обожженные тельца.

— У вас тут все так цивилизованно, — протянула Бриджит, откидываясь на спинку темно-синего шезлонга.

Николас закатил глаза, сожалея о том, что просил ее поддержать разговор, и решил нарушить затянувшееся молчание, упомянув, что за день до того был на поминках Джонатана Кройдена.

— А куда тебя теперь чаще приглашают — на поминки или на свадьбы? — спросил Дэвид.

— Все-таки на свадьбы, но на поминках мне больше нравится.

— Потому что не надо приносить подарков?

— И поэтому тоже, но главное — на поминки действительно выдающихся личностей приходят весьма интересные люди.

— Если, конечно, все друзья покойного не умерли раньше его.

— А это, разумеется, недопустимо, — категорически заявил Николас.

— Никакого удовольствия.

— Совершенно верно.

— Я не признаю поминок, — сказал Дэвид, затягиваясь сигарой. — Я просто не представляю, чья жизнь действительно заслуживает почтения, а потом, между похоронами и поминками обычно проходит слишком много времени, и, вместо того чтобы вспоминать о покойном, вспоминаешь только, как легко без него обходишься. — Он подул на сигару, разжигая тлеющий кончик. Из-за опиума Дэвиду казалось, что он слушает кого-то другого. — Покойники — это покойники, и, по правде говоря, о том, кто не приходит к ужину, вскоре забываешь. Безусловно, есть и исключения: к примеру, гости, о которых забываешь во время ужина. — Он поднес сигару к муравью с обожженными усиками, уцелевшему во время предыдущей огненной атаки. — Если тебе кого-то действительно недостает, то лучше заняться тем, что вам нравилось делать вместе, а это в очень редких случаях означает визит в промозглую церковь, черный сюртук и пение гимнов.

Муравей пополз с невероятной скоростью и почти добрался до дальнего края стены, но Дэвид, потянувшись, с хирургической точностью поднес к нему кончик сигары. Обугленное тельце судорожно дернулось, и муравей сдох.

— Надо приходить только на поминки врага. Ведь это не только доставляет удовольствие оттого, что ты его пережил, но и позволяет заключить перемирие, потому что надо уметь прощать, не правда ли?

— О да, — кивнула Бриджит. — Особенно когда прощают тебя.

Одарив ее одобрительной улыбкой, Дэвид увидел в дверях Элинор.

— Ах, Элинор! — с притворной радостью воскликнул Николас. — Мы тут говорим о поминках Джонатана Кройдена.

— Да, конец эпохи, — сказала Элинор.

— Он был последним из тех, кто приходил на вечеринки Ивлина Во в женском платье, — заметил Николас. — По слухам, он с бóльшим вкусом выбирал дамские туалеты, чем мужские. И вдохновил целое поколение англичан. Кстати, после торжественной церемонии меня познакомили с каким-то нудным елейным индийцем, который утверждал, что заглянул к вам в гости по пути к Джонатану в Кап-Ферра.

— Наверное, Виджей, — сказала Элинор. — Его Виктор привел.

— Он самый, — кивнул Николас. — Вдобавок он знал, что я к вам собираюсь, хотя до того я с ним ни разу не встречался.

— Он мнит себя светским человеком и поэтому о тех, с кем не знаком, знает больше, чем кто бы то ни было.

Элинор уселась на краешек белого кресла с синей подушечкой на круглом сиденье, но тут же встала и оттащила кресло в тень инжира.

— Осторожнее, не раздавите плоды, — сказала Бриджит.

Элинор промолчала.

— Какая жалость, что они зря пропадают, — с невинным видом заявила Бриджит, поднимая с земли инжирину. — Вот, просто загляденье. — Она поднесла инжир к губам. — Так странно, у него кожа пурпурная и белесая одновременно.

— Как у алкоголика с эмфиземой легких, — сказал Дэвид, улыбаясь Элинор.

Бриджит демонстративно раскрыла рот, округлив губы, и надкусила плод. Позднее, рассказывая об этом Барри, она заявила, что ощутила «мощный энергетический выброс» от Дэвида, будто ей «саданули кулаком прямо в матку». Как только она проглотила инжир, ей захотелось встать и поскорее уйти куда-нибудь подальше.

Она направилась вдоль стены, ограждавшей садовую террасу, и, чтобы хоть как-то объяснить свое поведение, раскинула руки, словно обнимая простор, и воскликнула:

— Какой прекрасный день!

Все молчали.

Окинув взглядом окрестности, Бриджит заметила, как в глубине сада что-то шевельнулось. Под грушей вроде бы притаился какой-то зверек, но, всмотревшись, Бриджит поняла, что это ребенок.

— Это ваш сын? Вон там, в красных штанишках.

Элинор подошла к ней.

— Да, это Патрик. Эй, Патрик! — окликнула она. — Хочешь чаю?

Ответа не последовало.

— Может быть, он нас не слышит? — предположила Бриджит.

— Все он слышит, — заявил Дэвид. — И не отвечает из вредности.

— А может, это мы его не слышим, — возразила Элинор и снова позвала: — Патрик! Приходи чай пить!

— Он мотает головой, — сказала Бриджит.

— Наверное, он уже напился чаю, и не один раз, — сказал Николас. — Сами знаете, в его возрасте…

— Ах, дети так милы! — Бриджит улыбнулась Элинор и тем же тоном, будто ожидая награды за признание детей милыми, спросила: — А где моя спальня? Я хочу распаковать вещи и принять ванну.

— Сейчас покажу, — сказала Элинор и увела Бриджит в дом.

— Ну у тебя и подруга… — заметил Дэвид Николасу. — Как бы ее получше назвать? А, егоза.

— Ладно, пока сойдет, — сказал Николас.

— Нет-нет, не извиняйся, она совершенно очаровательна. Может быть, выпьем чего-нибудь покрепче чаю?

— Прекрасная мысль.

— Шампанского?

— Великолепно.

Дэвид принес шампанское и сорвал золотистую фольгу с горлышка прозрачной бутылки.

— «Кристал», — уважительно произнес Николас.

— Или лучшее, или перебьемся, — сказал Дэвид.

— Вот, кстати, — начал Николас. — Мы с Чарльзом Пьюси на прошлой неделе как раз его и пили в «Уилтонс». Я спросил Чарльза, помнит ли он Гюнтера, бестолкового амануэнсиса{27} Джонатана Кройдена. А Чарльз — ты же знаешь, он глухой как пень — как рявкнет так зычно, на весь ресторан: «Да какой он амануэнсис? Вафлер он, вот он кто!» На нас уставились все посетители…

— Ну, тех, кто с Чарльзом, всегда разглядывают, — ухмыльнулся Дэвид; такое поведение было весьма типичным для Чарльза, но только его знакомые понимали, как это смешно.

Спальня Бриджит была отделана веселым ситчиком в цветочек, на стенах висели гравюры с изображением римских развалин. На прикроватной тумбочке лежала «Жизнь в контрастах» леди Мосли{28}, и Бриджит положила поверх нее «Долину кукол»{29}, которую привезла с собой. Она уселась у окна и выкурила косячок, глядя, как дым сочится сквозь крошечные дырочки противокомарной сетки. Снизу донесся возглас Николаса: «Вафлер он, вот он кто!» Наверное, вспоминают школьные годы. Что ж, мальчишки в любом возрасте остаются мальчишками.

Бриджит подтянула ногу на подоконник. Косячок, зажатый в левой руке, грозил обжечь пальцы при следующей затяжке. Бриджит сунула правую руку между ног и принялась ласкать себя.

— Короче, не важно, амануэнсис ты или нет. Главное, чтобы дворецкий был на твоей стороне, — сказал Николас.

— В жизни всегда так, — подхватил Дэвид. — Главное, не что ты имеешь, а кого.

Эта глубокомысленная сентенция изрядно позабавила приятелей, и они расхохотались.

Бриджит легла на кровать, растянулась ничком на желтом покрывале и, закрыв глаза, продолжила ласкать себя. Перед ее внутренним взором мелькнул шокирующий образ Дэвида, но она заставила себя сосредоточиться на воспоминаниях о восхитительном Барри.

9

Когда работа стопорилась, Виктор нервически щелкал крышкой своих карманных часов. Поскольку звуки чужой деятельности мешали ему сосредоточиться, он предпочитал сам производить шум. Погрузившись в ленивые грезы, он щелкал медленнее, но чем больше досадовал на себя, тем чаще становились щелчки.

Сегодня утром он надел бесформенный свитер в крапинку, приобретенный (после долгих поисков) специально для тех случаев, когда одежда не имеет значения, и честно намеревался начать эссе о необходимых и достаточных условиях идентификации личности. Он сидел за шатким деревянным столом под желтеющим платаном у дома и от жары разделся до рубашки. К обеду он зафиксировал одну-единственную мысль: «Я написал книги, которые обязан был написать, но пока не написал той книги, которую обязаны прочесть другие». В наказание он решил удовлетвориться собственноручно приготовленным бутербродом, вместо того чтобы спуститься в «Кокьер» и там, в саду, под сине-красно-желтым зонтиком с рекламой пастиса «Рикар», съесть полноценный обед из трех блюд.

Он не мог отвязаться от невнятного замечания Элинор: «Личность как раз и заключается в уме». Личность заключается в уме. Глупость какая. И сбивает с толку. Но фраза преследовала его, как комар среди ночи.

Писатель время от времени задается вопросом, зачем воображать несуществующих персонажей, совершающих бессмысленные поступки, а философ изредка задумывается, почему для установления истины приходится изобретать всякие невозможные казусы. Давно не возвращавшийся к своей избранной теме, Виктор теперь не слишком верил, что неосуществимость — лучший путь к целесообразности, поскольку не так давно размышлял над экстремальным аргументом, который выдвинул Столкин{30}. И действительно, если «мой разум и тело разрушат, а из полученного материала создадут копию Греты Гарбо», то невозможно не согласиться, что при этом «не сохраняется никакой связи между мной и новообразованной личностью».

Как бы то ни было, сейчас, пока он еще не погрузился в пучину философских дебатов, любая попытка вообразить, что произойдет с идентификацией личности, если ее мозг разделить напополам между однояйцевыми близнецами, была весьма убогой заменой грамотному объяснению того, что представляет из себя личность.

Виктор отправился в дом за бисодолом, таблетками от изжоги. Как обычно, он слишком быстро сжевал бутерброд, проталкивая его в горло, как шпагоглотатель. Он вновь признал справедливость замечания Уильяма Джеймса, что личность складывается по большей части из «определенных движений головы и горла»{31}, хотя определенные движения желудка и кишечника ощущались не менее субъективно.

Виктор снова сел за стол, представил себе, что погрузился в размышления, и попытался наложить воображаемую картинку на полное отсутствие мыслей. В сущности, если он мыслительная машина, то ему необходимо техобслуживание. Сегодня его донимали не философские проблемы, а проблемы с философией. Однако же зачастую они были неотличимы друг от друга. Витгенштейн сказал, что философ обращается с вопросом, как врач с заболеванием{32}. Но каким способом его лечить? Слабительными? Пиявками? Антибиотиками, чтобы истребить языковую заразу? Таблетками от изжоги, чтобы растворить рыхлую тяжесть ощущений, подумал Виктор и негромко рыгнул.

Обычно говорят, что глубокие мысли — удел мыслителей, потому что привыкли так выражаться, но мыслящим личностям нет нужды именовать себя мыслителями. С другой стороны, лениво рассуждал Виктор, почему бы в данном случае и не пойти на поводу у общественного мнения? А что касается мозга и разума, то нет никакой проблемы в разделении двух категорий — мыслительного процесса и сознания, — происходящих одновременно. Или проблема заключается в самих категориях?

Где-то у подножья холма хлопнула дверь автомобиля. Наверное, Элинор привезла Анну. Виктор щелкнул крышкой часов, проверил время и снова закрыл крышку. Каких успехов он сегодня добился? Да никаких. День выдался непродуктивный, но не из тех, когда, обуреваемый множеством интересных идей, Виктор, как буриданов осел, не мог сделать выбора между двумя одинаково привлекательными и питательными охапками сена. Нет, сегодня причина неудач заключалась в другом.

У последнего поворота тропы появилась Анна, ослепительная в своем белом платье.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — по-детски расстроенно отозвался Виктор.

— Как дела?

— По большей части бесплодные упражнения, но говорят, что упражняться полезно.

— Ты недооцениваешь бесплодные упражнения, — сказала Анна. — Сейчас это очень модно. Велосипеды, которые никуда не едут, беговые дорожки, которые никуда не ведут, тяжести, которые поднимают просто так…

Виктор молчал, уныло глядя на единственное написанное им предложение.

— Значит, пока так и неизвестно, кто мы такие? — спросила Анна, приобняв его за плечи.

— Увы, так и неизвестно. Разумеется, личность — выдумка чистой воды. Но к этому выводу я пришел неверным путем.

— Каким же?

— Я о нем не думал.

— Как раз это англичане и имеют в виду, когда говорят: «Он относится к этому философски». Это значит, что человек перестает о чем-то думать, — объяснила Анна, прикуривая сигарету.

— Как бы то ни было, — негромко произнес Виктор, — мои сегодняшние размышления напоминают жалобы моего бывшего студента, что в моих семинарах «нет изюминки».

Присев на краешек стола, Анна скинула с ноги парусиновую туфлю. Радовало то, что Виктор снова приступил к работе, хотя и без особого успеха. Она положила босую ступню ему на колено и спросила:

— Скажите, профессор, это моя ступня?

— Что ж, некоторые философы ответили бы, что в определенных обстоятельствах это можно определить, причинив ей боль, — изрек Виктор, обхватив ступню ладонями.

— А не проще ли доставить ей удовольствие?

— Видите ли, — сказал Виктор, делая вид, что серьезно обдумывает нелепый вопрос, — в философии, равно как и в жизни, удовольствие чаще оказывается галлюцинацией. Боль — это ключ к обладанию. — Он жадно раскрыл рот, будто готовясь откусить гамбургер, а потом закрыл его, нежно перецеловал все пальцы на ноге и выпустил ее.

— Я сейчас. — Анна скинула другую туфлю и осторожно пошла по нагретому гравию к двери в кухню.

Виктор с удовлетворением отметил, что в Древнем Китае подобную игру с ногой сочли бы чрезвычайно интимной. Для китайцев обнаженная ступня была эротичнее обнаженных гениталий. Ему лестно было представить необузданную мощь своей страсти в другое время и в другом месте. В памяти всплыли строки из «Мальтийского еврея»: «Ты совершил прелюбодеяние, но это было в другой стране. К тому же девка умерла»{33}. В прошлом он был соблазнителем, который основывал свои победы на принципах утилитаризма в погоне за суммарным увеличением общего наслаждения, но после встречи с Анной хранил невиданную прежде верность. Не обладая физической привлекательностью, он соблазнял женщин своим умом. Чем уродливее и знаменитее он становился, тем приметнее делался разительный контраст между инструментом соблазнения (его речами) и инструментом наслаждения (его телом). Привычная схема новых любовных побед подчеркивала этот аспект проблемы психофизической связи между душой и телом больше, чем близкие отношения, поэтому Виктор решил, что пришло время обзавестись живой девкой в этой стране. Самым сложным было не путать физическое отсутствие с психологическим.

На террасу вернулась Анна с двумя стаканами апельсинового сока, вручила один Виктору.

— О чем задумался?

— О возможности сохранить личность при переносе в другое тело, — соврал Виктор.

— Ну вот ты целовал бы мне ноги, если бы я выглядела как канадский лесоруб?

— Да, если бы знал, что в его теле — ты, — благородно ответил Виктор.

— Даже в ботинках с металлическими носками?

— Совершенно верно.

Они обменялись улыбками. Виктор отпил апельсинового сока и спросил:

— Как вы съездили с Элинор?

— По дороге домой я решила, что каждый из гостей, приглашенных сегодня к ужину, так или иначе дурно отзовется обо всех остальных. Ты наверняка полагаешь, что с моей стороны это очень примитивно и по-американски, но я не могу понять, зачем проводить вечер с теми, кого ты весь день оскорблял.

— Чтобы было чем оскорбить их на следующий день.

— Ах, ну конечно же, — вздохнула Анна. — Завтра уже будет другой день{34}. Все будет иначе, но точно так же.

Виктор встревоженно посмотрел на нее:

— Вы всю дорогу измывались друг над другом или только надо мной и Дэвидом?

— Не то и не другое. Но, судя по тому, как оскорбились все остальные, я поняла, что нам предстоит разбиться на мелкие группы, чтобы каждый смог оскорбить каждого.

— Так ведь в этом же и заключается вся прелесть ситуации: нужно дурно отзываться обо всех, кроме собеседника, чтобы он проникся своим привилегированным положением.

— По-моему, как минимум в одном случае это правило не сработало, и оскорбленными остались все без исключения.

— А ты не хочешь проверить свою теорию и дурно отозваться о ком-нибудь из гостей?

— Что ж, если ты настаиваешь… — рассмеялась Анна. — Николас Пратт — законченный мудак.

— Ну, это объяснимо. Он хотел сделать карьеру политика, но его поймали на том, что тогда считалось супружеской изменой, а теперь называется открытым браком. Интрижки обычно заводят после того, как получают министерский портфель, а Николас ухитрился вляпаться в скандал как раз во время предвыборной кампании, баллотируясь от лейбористов в традиционно лейбористском округе.

— Какой одаренный мальчик, — сказала Анна. — А за что именно его изгнали из рая?

— За то, что жена застукала его в постели с двумя красотками и не встала на его защиту.

— Видно, ей места не осталось. Но ты прав: он очень неудачно выбрал время. В наши дни он вещал бы с телеэкрана, что групповой секс очень раскрепощает.

Виктор сложил ладони домиком и с напускным изумлением произнес:

— В некоторых отдаленных регионах Англии члены избирательных комитетов тори до сих пор с осуждением относятся к практике группового секса.

Анна уселась к Виктору на колени:

— А скажи-ка мне, двое — это группа?

— К сожалению, только часть группы.

— Значит, у нас с тобой частично групповой секс? — притворно ужаснулась Анна, ероша Виктору волосы. — Какой кошмар.

— В итоге, — невозмутимо продолжил Виктор, — лишившись возможности удовлетворить свои политические амбиции, Николас забыл о карьере, благо его внушительное состояние это позволяло.

— Нет, я не стану причислять его к жертвам, — сказала Анна. — Все-таки в постели с двумя девицами — это не в душевой Освенцима.

— У тебя очень высокие стандарты.

— И да, и нет. Боль, даже самая малая, засчитывается, если больно по-настоящему, но не засчитывается, если ее холят и лелеют. А наш страдалец путешествует в компании укуренной школьницы, она всю дорогу куксилась на заднем сиденье. Двух таких маловато будет, ему надо затащить в постель тройняшек.

— А как ее зовут?

— Бриджит, фамилии не помню. Что-то нарочито английское, типа Хоп-Скотч. — Анна решила побыстрее сменить тему, пока Виктор не углубился в размышления о том, какое именно место занимает Бриджит в обществе. — А еще мы, как ни странно, посетили парк аттракционов под названием «Ле вестерн».

— Ох, с чего вам вздумалось?

— Ну, насколько я поняла, Патрик очень хочет там побывать, но Элинор не намерена уступать ему пальму первенства.

— Может быть, она просто хотела убедиться, что сыну там будет интересно?

— Ну, в Додж-Сити всегда побеждает тот, кто стреляет первым, — заявила Анна, изобразив, будто выхватила револьвер из кобуры.

— Похоже, тебя тоже обуял дух соревнования, — сухо заметил Виктор.

— Если бы она действительно заботилась о сыне, то взяла бы его с нами. Заодно и спросила бы его, интересно ему или нет.

Виктору не хотелось спорить с Анной. Ее мнение об окружающих его совершенно не интересовало, за исключением тех случаев, когда служило иллюстрацией принципиальной проблемы или поводом для шутки. Он предпочитал идти на уступки, демонстрируя при этом ту или иную степень снисходительности, в зависимости от настроения.

— Ну все, из сегодняшних гостей больше обсуждать некого, — сказал он. — Кроме Дэвида. Но мы-то знаем, как ты к нему относишься.

— Кстати, я должна прочесть хотя бы главу из «Жизни двенадцати цезарей», прежде чем вернуть книгу Дэвиду.

— Ознакомься с главами про Нерона и Калигулу, — предложил Виктор. — Дэвид их очень любит. Пример Нерона — прекрасная иллюстрация того, что происходит, когда посредственный артистический талант обретает абсолютную власть. А история Калигулы доказывает, что те, кто жил в постоянном страхе, при первой возможности сами начинают всех стращать.

— Это готовый рецепт так называемого превосходного воспитания. Ребенка сначала запугивают, а затем постепенно превращают в того, кто запугивает других. Да и общение с женщинами следует ограничить, чтобы не отвлекали почем зря.

Виктор решил не обращать внимания на очередное язвительное замечание Анны об английских частных школах.

— Между прочим, Калигула хотел быть образцовым императором, — невозмутимо продолжил он. — В первые месяцы правления его превозносили за великодушие. Но желание заставить других испытать то, что испытал сам, неизбежно, как сила тяжести, и справиться с этим способны лишь немногие.

Анну позабавила явная психологическая подоплека этого обобщения. Вероятно, по прошествии достаточного времени давно умершие для Виктора оживали.

— Нерона я не люблю за то, что он довел Сенеку до самоубийства, — продолжал Виктор. — Я знаю, что между учеником и учителем могут сложиться напряженные отношения, но их необходимо держать под контролем.

— Но ведь Нерон тоже наложил на себя руки, это не киношники выдумали?

— К самоубийству он отнесся с гораздо меньшим энтузиазмом. Сначала долго примеривался, где именно пронзить клинком тело «в пятнах и с дурным запахом», а потом стенал: «Какой великий артист погибает!»{35}

— Можно подумать, ты при этом присутствовал.

— В детстве книга произвела на меня неизгладимое впечатление.

— Вот-вот, на меня такое же впечатление произвел говорящий мул Фрэнсис{36}, — сказала Анна, вставая с покряхтывающего плетеного кресла. — Ладно, пойду я набираться недостающих детских впечатлений. А до ужина напиши для меня одно предложение, — ласково попросила она. — У тебя все получится.

Виктору нравилось, когда его упрашивали. Он посмотрел на нее, как послушный ребенок, и смущенно ответил:

— Постараюсь.

Она прошла сквозь сумрачную кухню и поднялась по узкой лестнице в спальню. Впервые с самого утра предоставленная самой себе, Анна захотела принять ванну. Виктор обожал нежиться в ванне, подкручивая кран большим пальцем ноги, и очень сердился, если горячей воды в баке не хватало для этой важной церемонии. А если принять ванну сейчас, то можно будет спокойно почитать перед ужином.

На самом верху стопки книг на прикроватной тумбочке лежал «Прощай, Берлин»{37}; было бы гораздо интереснее перечитать этот роман, чем погружаться в мрачные жизнеописания цезарей. Мысли о предвоенном Берлине напомнили Анне ее собственное замечание о душевых в Освенциме. Неужели и она переняла английскую привычку шутить по любому поводу? Все лето она истощала душевные силы ради того, чтобы поддерживать разговоры о пустяках. Ее постепенно развращали и утонченная, томная английская манера вести беседу, и привычка оборачивать свои слова предохранительной пленкой иронии, и страх показаться занудой, и утомительные способы всего этого избежать.

Кроме того, она устала и от противоречивого отношения Виктора к этим чисто английским ценностям. Сейчас трудно было сказать, кто он: двойной агент, серьезный мыслитель, притворяющийся перед королями горы, к которым с натяжкой можно было отнести и Мелроузов, что его восхищает непринужденная никчемность их существования. А может быть, он и вовсе тройной агент, который усиленно делает вид, что его не соблазняет возможность прикоснуться хотя бы к краешку этой жизни.

Анна с вызовом взяла с тумбочки «Прощай, Берлин» и направилась в ванную.

Солнце скрылось за крышей высокого узкого дома. За столом под платаном Виктор надел свитер. Бесформенное одеяние придавало ему уверенности в себе. Из дома слышалось журчание воды — Анна принимала ванну. Тонким неразборчивым почерком Виктор написал предложение. Потом еще одно.

10

Дэвид вознаградил себя ценнейшим произведением искусства, зато Элинор досталась самая просторная спальня, в дальнем конце коридора. Шторы там были задернуты весь день, чтобы от яркого солнечного света не выцвели изящные итальянские гравюры на стенах.

Патрик замер в дверях материнской спальни, дожидаясь, когда его заметят. В сумраке комната казалась еще больше, особенно когда сквозняк колыхал шторы, а по стенам метались длинные тени. За письменным столом, спиной к Патрику, Элинор выписывала чек для своей любимой благотворительной организации, Фонда защиты детей. Она заметила сына, лишь когда он подошел к креслу.

— Привет, солнышко, — сказала она ласково, но отстраненно, как в междугороднем телефонном разговоре. — Что ты сегодня делал?

— Ничего, — потупившись, ответил Патрик.

— Вы с папой ходили гулять? — с отчаянием спросила Элинор, чувствуя какую-то ущербность в своих вопросах и страшась услышать односложный ответ.

Патрик помотал головой. За окном раскачивалась ветка, над карнизом трепетали тени листвы. Шторы чуть взметнулись и опали, как усталые легкие. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Патрик рассматривал мамин письменный стол, усыпанный письмами, конвертами, скрепками, резинками, карандашами и множеством чековых книжек разных цветов. Рядом с пепельницей, полной окурков, стоял пустой бокал для шампанского.

— Отнести бокал на кухню? — спросил Патрик.

— Какой заботливый мальчик! — восторженно воскликнула Элинор. — Да, отнеси на кухню, отдай Иветте. Очень мило с твоей стороны.

Патрик серьезно кивнул и взял бокал. К восхищению Элинор, ребенок вырос вполне приличным. Наверное, это заложено с рождения, одни вырастают так, а другие иначе, и главное — не особо вмешиваться.

— Спасибо, солнышко, — сипло сказала она, не зная, что еще сделать, и смотрела, как он идет к двери, крепко зажав ножку бокала в правом кулаке.

По пути на кухню Патрик услышал в конце коридора голоса отца и Николаса. Внезапно испугавшись, что упадет с лестницы, он начал спускаться как в детстве, когда был совсем маленьким: твердо ставил на ступеньку сначала одну ногу, а потом другую. Надо было торопиться, чтобы не встретиться с отцом, но если торопиться, то легко упасть.

— Спросим его за ужином, — сказал отец Николасу. — Он наверняка согласится.

Патрик замер. Они говорили о нем. Его заставят согласиться. Объятый ужасом и стыдом, он изо всех сил сжал ножку бокала, взглянул на картину над лестницей и представил, как тяжелая рама летит по воздуху и врезается острым углом прямо в отцовскую грудь, а еще одна картина со свистом проносится по коридору и сносит голову Николасу.

— Ладно, через час-другой увидимся в столовой, — сказал Николас.

— Договорились, — ответил отец.

Патрик услышал, как хлопнула дверь спальни Николаса, а по коридору зазвучали отцовские шаги. Куда шел отец — к себе в спальню или вниз? Патрик хотел шевельнуться, но снова не смог. Шаги замерли, и у него перехватило дух.

В коридоре Дэвид не мог решить, что лучше: заглянуть к Элинор, поскольку он всегда был сердит на нее из принципа, или принять ванну. Опиум, приглушив хроническую боль в суставах, ослабил и желание оскорбить жену. Немного поразмыслив, Дэвид направился к себе в спальню.

Как только отцовские шаги замерли, Патрик, зная, что с верхней лестничной площадки его не видно, сосредоточился изо всех сил, выжигая мысль об отце, будто огнеметом. Когда отец все-таки ушел в спальню, Патрик еще долго не мог поверить, что опасность миновала. Наконец он расслабил пальцы, сжимавшие ножку бокала, и она, выскользнув из кулака, упала и разбилась на ступеньке лестницы. Патрик не мог понять, отчего треснуло стекло. Он посмотрел на ладонь и увидел неглубокий порез, из которого сочилась кровь. Только тогда он осознал, что случилось, и, догадываясь, что должно быть больно, ощутил, как ладонь защипало.

Ему стало страшно: ведь его ждет наказание за разбитый бокал. Бокал переломился сам по себе в руке Патрика, но ему не поверят, скажут, что он его уронил. Осторожно переступая через осколки, Патрик дошел до конца лестницы и, не зная, что делать с остатком разбитого бокала, снова поднялся на три ступеньки и решил спрыгнуть. Он бросился как можно дальше вперед, но, приземлившись, споткнулся. Остатки бокала вылетели из руки и разбились о стену, а сам Патрик ошарашенно растянулся на полу.

Услышав крик Патрика, Иветта отложила поварешку, быстро вытерла руки о фартук и метнулась в вестибюль.

— Ooh-la-la, — укоризненно сказала она, — tu vas te casser la figure un de ces jours. — Встревоженная беспомощностью Патрика, она подошла поближе и ласково спросила: — Où est-ce que ça te fait mal, pauvre petit?[9]

Патрик, все еще не в силах вздохнуть, молча показал, что ударился грудью. Иветта, подхватив его на руки, пробормотала:

— Allez, c’est pas grave[10].

Она поцеловала его в щеку, но он продолжал всхлипывать, хотя уже и не так отчаянно. Ему нравились мягкие объятья Иветты, блеск ее золотого зуба, запах пота и чеснока. Она погладила его по спине, но он вырвался из рук и отскочил.

Элинор, сидя за письменным столом, подумала: «Боже мой, он упал с лестницы и порезался осколками моего бокала. Снова я виновата». Крики Патрика пронзили ее, будто копье, пригвоздив к креслу. Она ужаснулась, представив, что произойдет дальше.

Угрызения совести и страх перед Дэвидом вынудили ее найти силы и выйти на лестничную площадку, откуда Элинор увидела Иветту и Патрика, сидевших на нижней ступеньке лестницы.

— Rien de casse, madame, — сказала Иветта. — Il a eu peur en tombant, c’est tout.

— Merci, Yvette[11], — ответила Элинор.

«Нехорошо так много пить», — подумала Иветта, уходя за веником и совком.

Элинор присела рядом с Патриком, но ей в бедро впился осколок.

— Ой! — Она вскочила, отряхивая платье. — Мамочка уселась на кусочек стекла, — объяснила она Патрику, который уныло посмотрел на нее. — Ничего страшного, лучше расскажи мне, как ты упал.

— Я спрыгнул с лестницы.

— С бокалом в руках, солнышко? Это очень опасно.

— Так и было опасно, — буркнул Патрик.

— Ну конечно же, — согласилась Элинор, неловко ероша русую челку сына. — А завтра мы с тобой поедем в «Ле вестерн», — сказала она, гордясь, что вспомнила о парке аттракционов. — Хочешь? Мы с Анной сегодня туда заглянули, проверить, понравится ли тебе. Там есть ковбои, индейцы и всякие качели с каруселями. Поедем завтра, а?

— Я хочу уехать отсюда, — сказал Патрик.

На втором этаже, в своей монашеской келье, Дэвид вошел в ванную и отвернул оба крана. Вода с грохотом устремилась в ванну, заглушая отвратительный плач сына. Дэвид высыпал в воду соль для ванн из фарфоровой вазочки и подумал, что этим летом без няни жить невыносимо, мальчишку по вечерам занять нечем, а Элинор понятия не имеет, как воспитывать ребенка.

После смерти няни в лондонском особняке одна за другой сменялись девчонки-иностранки, отчаянно тоскующие по дому. Спустя несколько месяцев эти нахалки, особо не продвинувшись в изучении английского, а то и забеременев, неизбежно возвращались на родину. За Патриком обычно присматривала Кармен, угрюмая прислуга-испанка, которая ни в чем ему не отказывала. Она жила в цокольном этаже. Боль в ногах, увитых варикозными венами, не позволяла часто подниматься в детскую на пятом этаже, и, к счастью, эта унылая крестьянка не баловала Патрика вниманием. Однако же очень раздражало то, что каждый вечер Патрик выбирался из детской и сидел на лестнице, поджидая Элинор.

Из «Аннабели» они обычно возвращались очень поздно, а ходили туда так часто, что Патрик однажды спросил: «Кто такая Аннабель?» Все рассмеялись, а Банни Уоррен заявил со свойственной ему простосердечной прямотой, за которую его все обожали: «Аннабель — очень милая девочка, твои родители ее очень любят». Николас, не желая упускать удобного случая, добавил: «Я предполагать, ребенок рефнофать родители к другим детям».

Вернувшись домой и обнаружив Патрика на лестнице, Дэвид отправлял его в детскую, но по ночам часто слышал скрип половиц на лестничной площадке и догадывался, что Патрик пробрался в материнскую спальню, где искал утешения и ласки у Элинор, бесчувственно распростертой на кровати. По утрам спящие мать с сыном напоминали беженцев в роскошной приемной.

Дэвид закрыл краны и обнаружил, что плач стих. Слезы, которые длятся не дольше, чем набирается ванна, совершенно не заслуживают внимания. Дэвид проверил воду пальцами ноги. Вода была очень горячей, тем не менее он погрузил ногу до безволосой щиколотки, почти ошпарившись. Инстинкт требовал отдернуть ногу, но Дэвид призвал на помощь глубинные запасы презрения, доказывая, что возобладал над болью.

Одной ногой опираясь на дно ванны с горячей водой, а второй касаясь прохладного пола из пробковой плитки, Дэвид снова рассвирепел, вспомнив, как Бриджит опустилась на четвереньки под деревом. Очевидно, Николас рассказал глупой сучке об инжире.

Ах, счастливые деньки, вздохнул Дэвид. Куда же они исчезли, те дни, когда его ныне изнуренная, а тогда покорная и послушная жена мирно ползала под деревом среди гниющей падалицы, доставляя ему удовольствие.

Дэвид опустил в воду другую ногу, надеясь, что боль подскажет, как лучше отомстить Николасу за ужином.

Как только дверь в спальню Дэвида захлопнулась, Николас упрекнул Бриджит:

— Какого черта ты это сделала? Дэвид наверняка все видел.

— Что?

— Тебя, на четвереньках.

— Просто так, — сонно отозвалась Бриджит с кровати. — Ты мне так увлекательно все описывал, вот я и решила повторить, думала, тебя это возбудит. Тебе же тогда понравилось.

— Что за ерунда! — возмутился Николас, укоризненно уперев руки в бока. — А что касается твоих дурацких восклицаний… «Какой прекрасный день, какой прекрасный вид…» — передразнил ее он. — Ты хотя бы догадываешься, как это вульгарно и глупо звучит?

Бриджит по-прежнему не принимала грубость Николаса всерьез.

— Будешь так себя вести, я сбегу с Барри, — сказала она.

— И кстати, — прошипел Николас, сняв шелковый пиджак и оставшись в рубашке с полукружьями пота под мышками. — Ты в своем уме?.. Нет, об уме и говорить не стоит. Зачем ты дала этому типу номер телефона Мелроузов?

— Он меня попросил, обещал позвонить.

— Надо было соврать! — выкрикнул Николас. — Лгут же люди. И обещания не сдерживают.

Бриджит скатилась с кровати и направилась в ванную.

— Да пошел ты… — сказала она, захлопнув за собой дверь и закрыв ее на ключ.

Присев на край ванны, она вспомнила, что оставила в спальне «Татлер» и, что гораздо хуже, свою косметичку тоже.

— Открой дверь, тупая сука! — потребовал Николас, дергая дверную ручку.

— Иди к черту, — сказала Бриджит, твердо намереваясь как можно дольше не пускать Николаса в ванную, хотя заняться ей было совершенно нечем, разве что отмокнуть в пенной ванне.

11

Лишенный доступа к ванной комнате, Николас разобрал вещи, уложил свои рубашки на самые удобные полки, а его костюмы заняли больше половины шкафа. Тумбочку справа от кровати заняла биография Ф. Э. Смита{38}, которая путешествовала с Николасом все лето. Попав наконец в ванную, Николас расставил у раковины свои туалетные принадлежности в обычном порядке: с одной стороны — барсучья кисточка для бритья, с другой стороны — ополаскиватель рта с запахом розы.

Бриджит, не собираясь распаковывать вещи, швырнула на кровать ветхое платье из темно-красного жатого бархата, а чемодан оставила посреди комнаты. Николас, не удержавшись, пнул чемодан, но промолчал, понимая, что если ей сейчас нагрубить, то за ужином стыда не оберешься.

Не говоря ни слова, Николас надел темно-синий шелковый костюм и бледно-желтую рубашку, самую строгую из коллекции мистера Фиша{39}. Теперь он был готов к ужину. От волос веяло ароматом какой-то помады, изготовленной по особому заказу в цирюльне Трампера{40}, а от кожи щек — непритязательным лаймовым одеколоном, запах которого Николас считал «чистым» и «мужественным».

Бриджит сидела за туалетным столиком, тщательно и слишком густо подводя глаза черной тушью.

— Пора спускаться к ужину, не то опоздаем, — сказал Николас.

— Ты всегда так говоришь, и мы всегда приходим первыми.

— Дэвид гораздо пунктуальнее меня.

— Тогда иди один.

— Нет уж, пойдем вместе, — с затаенной злостью вздохнул Николас.

Бриджит продолжала любоваться собой в плохо освещенном зеркале. Николас присел на край кровати и поправил манжеты рубашки, чтобы лучше продемонстрировать королевские запонки. Массивные, золотые, с вензелем «E.R», запонки выглядели вполне современными, хотя на самом деле это был дар Эдуарда VII прадеду Николаса, тогдашнему сэру Николасу Пратту, записному щеголю королевского двора. Не зная, чем еще украсить себя, Николас встал, лениво прошелся по комнате, снова вернулся в ванную и поглядел на себя в зеркало. Очертания подбородка слегка оплыли, кожа немного обвисла, загар пойдет ей на пользу, подумал Николас и смочил кожу за ушами каплей лаймового одеколона.

— Я готова, — сказала Бриджит.

Николас подошел к туалетному столику, обмахнул щеки пуховкой Бриджит, смущенно коснулся переносицы. В дверях он критически оглядел Бриджит, не вполне одобряя красное бархатное платье, которое когда-то ему нравилось. Наряд навевал воспоминания о лавке старьевщика на Кенсингтонском рынке и дешево смотрелся на фоне настоящих антикварных вещей. Красный бархат оттенял светлые волосы и стеклянную голубизну глаз, но покрой платья, будто сшитого для средневековой ведьмы, и неумело заштопанные прорехи в ветхой ткани, теперь выглядели неуместно. Впервые Николас увидел Бриджит в этом платье на какой-то богемной вечеринке в Челси, устроенной амбициозным перуанцем. Николас и прочие вершины лондонского света, которых пытался покорить хозяин вечеринки, собрались в одном конце комнаты и презрительно обсуждали незадачливого альпиниста. За неимением лучшего они снизошли к его гостеприимству, однако дали понять, что любое проявление фамильярности с его стороны на вечеринках, заслуживающих внимания, будет встречено потоком оскорблений.

Чувство принадлежности к сливкам общества подтверждалось либо выставлением напоказ своей привилегированности, либо злобной завистью посторонних, либо соблазнением какой-нибудь красотки, либо, как сегодня, демонстрацией шикарных запонок.

— Все дороги ведут в Рим, — самодовольно пробормотал Николас, но Бриджит не поинтересовалась, что это значит.

Как она и предполагала, в гостиной еще никого не было. Полутемную комнату с задернутыми шторами освещали лишь лампы под оранжевыми абажурами, расплескивавшие лужицы желтого, как моча, сияния. Обстановка выглядела мрачно и богато. Вот и друзья у меня такие же, подумал Николас.

— А, Extraits de Plantes Marines, — сказал он, громко втянув носом ароматный воздух. — Между прочим, ее уже не достать{41}.

Бриджит промолчала.

Николас подошел к черному шкафчику, вынул из серебряного ведерка со льдом бутылку русской водки, налил в стопку тягучей холодной жидкости.

— Раньше ее продавали со специальной бронзовой кадильницей, которая иногда перегревалась, брызги горящей эссенции попадали на электрические лампы и… Однажды вечером мсье и мадам де Келькешоз{42} одевались к ужину, а лампа в их столовой взорвалась, абажур загорелся, огонь перекинулся на шторы. В общем, эссенцию сняли с производства.

Бриджит не выказала ни удивления, ни любопытства. Где-то в доме тихонько звонил телефон. Элинор не выносила телефонных звонков, поэтому единственный аппарат стоял на столике под черной лестницей.

— Тебе чего-нибудь налить? — спросил Николас, осушив стопку водки так, как, по его мнению, это принято в России.

— Кока-колы, — ответила Бриджит. Она не любила спиртного, потому что от него был слишком жесткий приход. Во всяком случае, так утверждал Барри.

Николас откупорил бутылку кока-колы и снова налил себе водки, на этот раз в высокий стакан со льдом.

Послышалось цоканье каблуков по терракотовым плиткам пола, и в гостиную робко вошла Элинор в длинном лиловом платье.

— Вас к телефону, — с улыбкой сказала она Бриджит, чье имя успела забыть по пути от телефона в гостиную.

— Ух ты! Меня? — уточнила Бриджит и встала, не глядя на Николаса.

Элинор объяснила, как пройти к телефону, и спустя какое-то время Бриджит обнаружила столик под лестницей.

— Алло? — сказала она. — Алло?

Трубка молчала.

Когда Бриджит вернулась в гостиную, Николас рассказывал:

— Однажды маркиз и маркиза де Келькешоз переодевались к банкету, который устраивали у себя в замке, но абажур воспламенился, и вся гостиная сгорела дотла.

— Великолепно. — Элинор не имела представления, о чем говорит Николас, потому что только что пришла в себя после очередного забытья; в такие моменты она совершенно не знала, что происходит, понимала только, что на какое-то время отключилась. — Ну как, поговорили? — спросила она Бриджит.

— Нет. Я взяла трубку, а там никого. Наверное, у него деньги кончились.

Раздался телефонный звонок, на этот раз громче, потому что Бриджит оставила все двери открытыми. Она снова метнулась к черной лестнице.

— Не представляю, чтобы кому-то хотелось говорить по телефону, — сказала Элинор. — Телефонные разговоры меня пугают.

— Эх, молодость… — вздохнул Николас.

— В молодости они меня пугали еще больше.

Элинор налила себе виски. Она чувствовала себя изможденной и беспокойной одновременно. Впрочем, это чувство было ей хорошо знакомо. Она уселась на свое обычное место — низкий табурет в темном уголке рядом с каминной ширмой. В детстве, еще при жизни матери, она часто сидела у ширмы, расписанной обезьянами, и притворялась невидимкой.

Николас, осторожно присевший на край трона дожа, нервно вскочил:

— Ох, это же любимое кресло Дэвида.

— Ну, он же тебя не сгонит, раз уж ты там сидишь, — сказала Элинор.

— Вот как раз в этом я и не уверен, — вздохнул Николас. — Ты же знаешь, он любит, чтобы все было так, как ему угодно.

— И не говори, — уныло кивнула Элинор.

Николас пересел на ближайший диван и пригубил водку из бокала. Водка уже приобрела вкус растаявшего льда. Николасу это не нравилось, однако он задержал глоток во рту, потому что не знал, о чем разговаривать с Элинор. Отсутствие Бриджит раздражало, Дэвида он ждал с опаской, поэтому напряженно следил, кто первым войдет в гостиную. К его разочарованию, первыми появились Анна с Виктором.

Анна сменила простое белое платье на простое черное. В руке она держала зажженную сигарету. Виктор, переборов необходимость выбора наряда к ужину, пришел в своем толстом пестром свитере.

— Привет, — сказала Анна Элинор и ласково поцеловала ее в щеку.

Покончив с приветствиями, Николас не удержался от замечания в адрес Виктора:

— Дружище, ты будто собрался на Гебридские острова ловить макрель.

— Этот свитер у меня с тех самых пор, — объяснил Виктор, протягивая Анне бокал, — как мне достался аспирант, избравший темой для диссертации «Абеляр, Ницше, де Сад и Беккет». Понятное дело, он не мог с ней справиться{43}.

«Интересно почему», — подумала Элинор.

— В последнее время все любыми путями стремятся обзавестись степенью, — продолжил Виктор, входя в роль, которую ему полагалось исполнять за ужином.

— А как тебе сегодня работалось? — спросила Элинор. — Я весь день размышляла над этим самым непсихологическим методом исследования личности, — солгала она. — Я правильно выразилась?

— Совершенно верно, — ответил Виктор. — Кстати, и я весь день обдумывал твое замечание о том, что личность в уме, так что никаких других мыслей мне в голову не приходило.

Элинор покраснела, подозревая насмешку.

— По-моему, Элинор права, — галантно вмешался Николас. — Разве можно отделить личность от того, что ты о себе думаешь?

— Разумеется, нельзя, — сказал Виктор, — если рассматривать ее с этой точки зрения. Но я не использую психоанализа, который, между прочим, в наши дни выглядит так же замшело, как средневековая картография, потому что у нас есть точное представление о том, как именно работает мозг.

— Ну конечно, ученые мужи обожают критиковать чужие дисциплины, — заметил Николас, опасаясь, что Виктор продолжит скучную дискуссию и за ужином.

— Психоанализ нельзя назвать дисциплиной, — рассмеялся Виктор. — Бессознательное, которое можно обсуждать, лишь когда оно перестает быть бессознательным, — это еще один инструмент средневековых методов исследования, который позволяет аналитику рассматривать отрицание как доказательство противоположного. Исходя из этих правил, следует отправлять на виселицу того, кто отрицает, что совершил убийство, и выпускать на свободу того, кто признается в убийстве.

— Ты отвергаешь саму идею бессознательного? — спросила Анна.

«Ты отвергаешь саму идею бессознательного?» — пробормотал Николас себе под нос, подражая истерическому женскому голосу с нелепым американским акцентом.

— Я всего лишь говорю, что, если нами движут некие непознанные силы, такое положение вещей следует именовать невежеством. Мне претит, когда невежество превращают во внутреннюю среду и притворяются, что истинную науку представляет вот этот аллегорический подход, который был бы по сути безвредным и даже приятным, если бы не был таким дорогостоящим и влиятельным.

— Но он помогает людям, — возразила Анна.

— Да, терапия много обещает, — умудренно кивнул Виктор.

Дэвид уже некоторое время стоял в дверях, наблюдая за беседой. Его присутствия не замечал никто, кроме Элинор.

— А, Дэвид! Здравствуй, — сказал Виктор.

— Привет, — сказала Анна.

— Милочка, как я рад тебя видеть, — бросил Дэвид и тут же повернулся к Виктору: — Ну-ка, расскажи, что именно обещает терапия.

— Лучше ты расскажи, — улыбнулся Виктор. — Ты же врач.

— За свою краткую врачебную карьеру, — скромно заметил Дэвид, — я уяснил, что пациенты всю жизнь представляют, будто вот-вот умрут. Единственным утешением для них становится то, что в один прекрасный день они оказываются правы. Только авторитет врача спасает их от непрерывной душевной пытки. Лишь таким образом обещания терапии сбываются.

Николас облегченно перевел дух, потому что Дэвид его игнорировал. Анна отстраненно следила, как Дэвид с наигранной властностью устанавливает свое господство в гостиной. Элинор, пытаясь слиться с ширмой, сжалась в комочек, будто беглый раб на болоте, окруженный сворой господских псов.

Дэвид величественно прошелся по комнате, уселся на трон дожа и милостиво обратился к Анне:

— Моя дорогая, ты уже пришла в себя после героической самопожертвенной поездки в аэропорт с Элинор? — Он чуть поддернул жесткий шелк темно-красных брюк и скрестил ноги.

— Это было не самопожертвование, а сплошное удовольствие, — с невинным видом отозвалась Анна. — Кстати, я с удовольствием возвращаю тебе «Жизнь двенадцати цезарей». В смысле — я с большим удовольствием прочла книгу, а теперь ты с удовольствием вернешь ее в свою библиотеку.

— Весь день — сплошные удовольствия, — сказал Дэвид, уронив с ноги желтую комнатную туфлю.

— Вот именно, — сказала Анна. — Чаша наша преисполнена{44}.

— Я тоже прекрасно провел день, — сказал Дэвид. — Просто волшебно.

Николас воспользовался возможностью присоединиться к беседе, не вызывая гнева Дэвида, и спросил Анну:

— И как тебе «Жизнь двенадцати цезарей»?

— Из них вышла бы замечательная коллегия присяжных заседателей. Суд они вершили бы споро, — ответила она, поворачивая большой палец книзу.

— Ха! — воскликнул Дэвид, выражая свое одобрение. — И делали бы это по очереди. — Он резко повернул большие пальцы к полу.

— Иначе нельзя, — согласилась Анна. — Представь, что было бы, если бы им пришлось выбирать председателя коллегии.

— Лучше представь императорскую боль в больших пальцах, — сказал Дэвид, с мальчишеским удовольствием крутя ноющими пальцами.

Появление Бриджит прервало эти счастливые фантазии. Поговорив с Барри по телефону, она выкурила еще один косячок, и все цвета вокруг стали очень яркими.

— Классные желтые туфли, — заявила она Дэвиду.

Николас поморщился.

— Тебе нравятся? — спросил Дэвид, благосклонно глядя на нее. — Я так рад.

Он понимал, что Бриджит постесняется рассказать о телефонном разговоре, но времени расспросить ее не осталось — Иветта доложила, что ужин готов. Ничего страшного, подумал Дэвид, разберемся позже. В погоне за знанием нет смысла убивать кролика преждевременно, сначала надо выяснить, как его глаза и кожа переносят шампунь и тушь для ресниц. И вообще, зачем «бабочку колесовать»{45}, когда ей самое место на булавке. Обрадованный этими утешительными размышлениями, Дэвид встал с кресла и торжественно провозгласил:

— Пойдемте ужинать.

Огоньки свечей в столовой задрожали, потревоженные сквозняком из раскрытых дверей, и расписные панели на стенах ожили. Вереница благодарных крестьян, так восхищавшая Дэвида, чуть продвинулась по извилистой дороге к воротам замка, а потом снова отдалилась, когда пламя качнулось в сторону. Колеса телеги, застрявшей в канаве на обочине, словно бы со скрипом шевельнулись, а осел, впряженный в телегу, оброс новыми мышцами.

Иветта внесла две мисочки с соусом руй для рыбного супа, а на каждом конце стола стояла запотевшая зеленая бутылка шампанского.

По пути из гостиной в столовую Николас еще раз попытался привлечь внимание к своему навязчивому рассказу. Теперь действие разворачивалось в особняке князя и княгини де Келькешоз.

— Вжух! — выкрикнул Николас, отчаянно жестикулируя. — И бесценные гобелены пятнадцатого века вспыхнули, и весь их hôtel particulier[12] сгорел дотла. Прием пришлось отменить. После этого скандала, о котором говорила вся Франция, эссенцию водорослей отозвали отовсюду, а ее производство запретили по всему миру.

— С фамилией им тоже не повезло, — заметила Анна.

— И сейчас этой эссенции нигде не достать, — воскликнул Николас, совершенно измотанный своими усилиями.

— Ну и правильно. Кому хочется, чтобы их партикулярный отель сгорел дотла? Мне вот нисколечко не хочется.

Все ждали, когда их рассадят, и вопросительно смотрели на Элинор. В общем-то, задача была несложной — женщины рядом с Дэвидом, мужчины рядом с ней, и пары порознь, — но Элинор почему-то решила, что обязательно допустит ошибку, что приведет Дэвида в ярость.

— Анна, будь добра… нет, не туда… нет, извини… — растерянно лепетала Элинор.

— Хорошо, что нас всего шестеро, — громким шепотом сказал Дэвид Николасу.

— Есть надежда, что она разберется, кого куда, и суп не успеет остыть, — преданно поддакнул Николас.

Ненавижу званые ужины, подумала Бриджит.

Иветта внесла дымящуюся супницу.

— А скажи мне, дорогая, как тебе император Гальба? — спросил Дэвид у Анны, вежливо склонившись к ней, чтобы подчеркнуть полное отсутствие интереса к Бриджит.

Именно такого поворота разговора Анна и опасалась. «Кто это — Гальба?» — подумала она, но вслух сказала:

— Любопытная личность, но меня больше заинтересовал Калигула. Как ты думаешь, почему он так зациклился на сестрах?

— Ну ты же знаешь поговорку, — ухмыльнулся Дэвид. — Порок не плох, но кровосмешенье — лучшее развлеченье{46}.

— Но в чем здесь психологическая подоплека? — с притворным изумлением спросила Анна. — Что это — нарциссизм? Желание соблазнить самого себя?

— Нет, скорее убеждение, что только самые близкие родственники были способны осознать всю глубину его страданий. Как известно, Тиберий вырезал почти всю семью Калигулы, уцелели только Калигула и Друзилла. Только она его понимала.

Дэвид пригубил вино, а Анна, все еще притворяясь примерной ученицей, поинтересовалась:

— А почему Калигула считал, что сможет пытками вытянуть из жены объяснение своей привязанности к ней?

— Официально ее обвинили в колдовстве, но, судя по всему, он с подозрением относился к теплым чувствам, испытываемым не под страхом смерти.

— И в общем он питал те же подозрения относительно всех своих подданных, римских граждан, верно?

— В общем, да, лорд Коппер{47}, — ответил Дэвид с таким видом, будто ему было известно то, чего он никогда и никому не расскажет.

«Вот они, преимущества классического образования», — подумала Анна, которая часто слышала, как Дэвид и Виктор о них беседовали.

Виктор молча и очень быстро поглощал суп, а Николас рассказывал ему о поминках Джонатана Кройдена. Элинор, отставив тарелку, закурила сигарету — несколько таблеток декседрина отбили у нее аппетит. Бриджит сосредоточенно грезила о чем-то.

— Я не сторонник поминок. — Виктор пожевал губами, будто пробуя на вкус неискренность своих слов. — Они просто предлог для вечеринки.

— Плохо то, что они предлог для плохих вечеринок. Вы с Николасом Кройдена обсуждаете?

— Да, — кивнул Виктор. — Говорят, его интереснее было слушать, а не читать. Ну, к его творчеству тоже есть претензии.

Дэвид сверкнул зубами, одобряя колкость:

— А Николас тебе сказал, что твой приятель Виджей тоже был на поминках?

— Нет, — ответил Виктор.

— Кстати, ты ведь до сих пор не объяснила, почему он так неожиданно уехал, — сказал Дэвид, поворачиваясь к Анне.

Она уже несколько раз уклонялась от ответа на этот вопрос, поэтому Дэвид нарочно задавал его при каждой встрече.

— Не может быть, — подыграла ему Анна.

— Он страдал недержанием мочи? — спросил Дэвид.

— Нет, — ответила она.

— Неужели он пытался с тобой заигрывать?

— Ни в коем случае.

— Он просто вел себя как обычно, — предположил Николас.

— Вполне может быть, — сказала Анна. — Но уехал он не из-за этого.

— Желание распространить информацию сродни голоду и часто возникает в тех случаях, когда собеседник проявляет любопытство или, наоборот, демонстративно остается равнодушным, — с важным видом изрек Виктор.

— Что ж, — сказала Анна, чтобы спасти Виктора от молчания, которое наверняка последовало бы за его заявлением. — Вряд ли вам, людям широких взглядов, это покажется странным, но когда я принесла в его спальню рубашки из стирки, то обнаружила стопку жутких журналов. Не порнографических, а гораздо хуже. Нет, разумеется, я не стала бы указывать ему на дверь. В конце концов, пусть себе читает что угодно. А он неожиданно вернулся, застал меня в спальне и устроил скандал на пустом месте. Ну, я и не выдержала.

— Молодец, — робко заметила Элинор.

— А что за журналы? — осведомился Николас, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги.

— Надо было их конфисковать, — хихикнула Бриджит.

— Да ну, гадость какая-то. Распятие. Всякая зоофилия.

— Как интересно, — заявил Николас. — От Виджея я такого не ожидал.

— Правда? Вот и бедная свинья тоже не ожидала, — сказала Анна.

Решив замять неловкость, Виктор хохотнул:

— Этика наших отношений с животным миром — дело темное.

— Мы их убиваем, если нам этого хочется, — отрезал Дэвид. — Ничего темного в этом нет.

— Дэвид, этика изучает не поступки, а то, как следует поступать, — пояснил Виктор.

— Поэтому не стоит тратить на нее время, — шутливо заметил Николас.

— А почему ты считаешь аморальность превосходным качеством? — спросила его Анна.

— Дело не в превосходстве, — ответил он, раздувая ноздри. — А в том, чтобы не быть занудой или хлыщом.

— В Николасе все превосходно, — сказал Дэвид. — Даже если бы он был занудой или хлыщом, то и в этом бы всех превзошел.

— Спасибо, Дэвид, — с нарочитым благодушием отозвался Николас.

— В английском языке, — начал Виктор, — слово «зануда» сродни словам, обозначающим профессию, например, как «юрист» или «кондитер». Другие языки выражают это словосочетаниями «скучный человек» или «с ним скучно», то есть имеется в виду преходящее состояние, которое может перемениться. Пока неизвестно, указывает ли это на повышенную нетерпимость англичан к скучным людям или на особую интенсивность английской скуки.

«Это указывает на то, что вы — нудные старые пердуны», — подумала Бриджит.

Иветта унесла суповые тарелки и закрыла за собой дверь. Язычки свечей качнулись, крестьяне на стенах снова ожили.

— Надо стремиться к ennui, — заявил Дэвид.

— Разумеется, — сказала Анна, — это не просто слово, которым французы называют старую добрую скуку. Это скука и богатство или скука и высокомерие. Для меня все скучно, поэтому я привлекаю всеобщий интерес. Почему-то никому не приходит в голову, что невозможно объять картину мира и при этом не быть ее частью.

Воцарилось молчание. Иветта внесла в столовую блюдо с жареной олениной и овощами.

— Любимая, у тебя великолепная память, — сказал Дэвид Элинор. — Ты точь-в-точь повторила меню ужина, которым мы в прошлый раз угощали Анну и Виктора.

— Боже мой, извините, — сказала Элинор.

— Кстати, об этике животных, — вмешался Николас. — Говорят, что в прошлом году Джеральд Фрогмор настрелял птиц больше, чем кто-либо в Англии. Неплохо для человека в инвалидной коляске.

— Может, ему не нравится, когда у других есть свобода передвижения, — съязвила Анна и, мысленно улыбнувшись, почти пожалела о сказанном.

— Ты же не против охоты? — спросил Николас тоном, в котором ясно слышалось невысказанное «ко всему прочему».

— А как же иначе, — ответила Анна. — Это предрассудок среднего класса, основанный на зависти. Я правильно говорю?

— Ну, я этого говорить не собирался, — сказал Николас, — но ты выразила мою мысль лучше меня самого.

— Ты презираешь людей из среднего класса? — спросила Анна.

— Я не презираю людей из среднего класса, наоборот, чем дальше от него, тем лучше, — сказал Николас, выставляя напоказ манжету. — Меня раздражают люди среднего класса.

— А могут представители среднего класса быть «из среднего класса» в упомянутом тобой смысле?

— Конечно, — великодушно согласился Николас. — Вот Виктор, например.

Виктор изобразил улыбку, показывая, что не обиделся.

— Безусловно, девушке легче, — продолжил Николас. — Для нее замужество — настоящее благословение, которое вызволяет из тусклого унылого существования и выводит в свет. — Он покосился на Бриджит. — А вот мужчине приходится строго соблюдать правила, если, конечно же, он не педик, который только и знает, что шлет почтовые открытки всем знакомым в надежде, что им нужен лишний гость к ужину. Нет, мужчина должен быть приятен в общении и хорошо образован, — добавил он, мило улыбнувшись Виктору.

— Николас в этом большой специалист, — вмешался Дэвид. — Он лично вывел в свет нескольких девушек из низов. Из грязи, можно сказать.

— За огромные деньги, — согласился Николас.

— А когда тебя самого окунают в грязь, это стоит еще дороже, правда?

— Видит бог, шеф, грязь — это еще цветочки, — сказал Николас, подражая комичному выговору кокни. — Вот когда в помоях топят, это вам не шутки шутить…

Элинор до сих пор не понимала, почему англичане именуют хорошими манерами смесь неприкрытой грубости и гладиаторского боя. Она знала, что Дэвид позволял себе переходить все мыслимые границы дозволенного, но любая попытка пресечь издевательства расценивалась как «занудство». Когда Дэвид напоминал гостям об их слабостях и просчетах, Элинор разрывалась между желанием спасти несчастную жертву, поскольку сама разделяла их чувства, и не менее сильным желанием избежать упрека в том, что «испортила праздник». Чем больше она задумывалась над этим противоречием, тем больше в нем увязала и никогда не знала, что сказать, ведь что ни скажи — все плохо.

Ей вспомнился отчим, который орал на мать за необозримым столом, уставленным английским серебром, в зале, полном французской мебели и китайских ваз. Длина стола не позволяла отчиму перейти к рукоприкладству. Этот коротышка-импотент, будучи французским герцогом, всю жизнь пребывал в уверенности, что цивилизация погибла в 1789 году, однако же требовал с торговцев десять процентов от выручки за предметы дореволюционного антиквариата, приобретаемые его женой. Он заставил Мэри продать собранную матерью коллекцию картин Моне и Боннара{48}, утверждая, что декадентское искусство не представляет никакой ценности. Для него Мэри была наименее ценным предметом в его музейных особняках, и он, доведя ее до смерти, с удовлетворением решил, что наконец-то избавил свою жизнь от любых признаков современности, за исключением огромных прибылей от продажи моющих средств для химчистки, изготавливаемых в Огайо.

Элинор наблюдала за мучениями матери с тем же выразительным безмолвием, с каким переживала свой постепенный распад за ужином. Она никогда не была жестокой, но не могла удержаться от смеха, глядя, как отчим, страдавший к тому времени болезнью Паркинсона, набирает на вилку горошины, которые рассыпались, пока он нес ее ко рту. Однако же она ни разу не обмолвилась о силе своей ненависти. Она тогда ничего не говорила и сейчас не скажет.

— А вот взгляните на Элинор, — сказал Дэвид. — С таким выражением лица она всегда вспоминает свою обожаемую богатую покойную матушку. Я прав, любимая? — ласково спросил он. — Прав ведь?

— Да, прав, — ответила она.

— Матушка и тетка Элинор, — продолжил Дэвид, словно рассказывая наивному ребенку сказку про Красную Шапочку, — любили приобретать антиквариат, в том числе и антикварных особ. Траченные молью носители древних титулов были заново обиты толстыми пачками долларов, но дело в том, — заключил он с безликой теплотой, не совсем скрывавшей намеренную издевку, — что с людьми нельзя обращаться как с вещами.

— Вот именно, — заявила Бриджит, удивленная своей смелостью.

— Ты со мной согласна? — с внезапным интересом осведомился Дэвид.

— Вот именно, — кивнула Бриджит, исчерпав на время словарный запас.

— А может, антикварные особы хотели, чтобы их приобрели, — предположила Анна.

— В этом никто не сомневается, — сказал Дэвид. — Они наверняка облизывались. А после того как их спасли, неблагодарные мерзавцы посмели взбрыкнуть своими точеными ножками в стиле Людовика Пятнадцатого и начали командовать. Какая наглость!

— Видит бог, — воскликнул Николас, — я бы тоже не отказался от ножек Людовика, они небось горстку шиллингов стоят.

Бриджит растерянно уставилась на Дэвида. Она всем сердцем разделяла его слова о том, что люди — не вещи. И вообще, однажды она укурилась и очень ясно поняла, что все проблемы в мире возникают оттого, что люди относятся друг к другу как к вещам. Мысль была такой большой, что ее было трудно усвоить, но в тот момент Бриджит ею прониклась и сейчас решила, что Дэвид говорит о том же. Бриджит восхищалась Дэвидом еще и потому, что только он мог запугать Николаса. С другой стороны, она понимала, почему Николас его боится.

Анне все опротивело. Как в юности, от скуки хотелось взбунтоваться. Не было сил терпеть поведение Дэвида, который издевался над Элинор, мучил Николаса, затыкал рот Бриджит и унижал Виктора.

— Извини, — сказала она Элинор. — Я ненадолго.

В полутемном коридоре Анна вытащила сигарету из сумочки, прикурила. Огонек спички отразился в зеркалах на стенах; у подножья лестницы на миг сверкнул осколок стекла. Анна нагнулась, подняла осколок кончиком указательного пальца и внезапно почувствовала, что за ней следят. Она подняла взгляд и увидела, что на широкой ступеньке у лестничной площадки сидит расстроенный Патрик во фланелевой пижаме с голубыми слониками.

— Привет, Патрик, — сказала Анна. — Ты чего такой грустный? Не спится?

Он не ответил и не шелохнулся.

— Погоди, я только осколок выброшу, — сказала Анна. — Здесь что-то разбили?

— Это я разбил, — сказал Патрик.

— Я сейчас.

«Врет, — подумал Патрик. — Не вернется».

В вестибюле не было корзины для мусора, и Анна стряхнула крошечный осколок в фарфоровую подставку для зонтиков, из которой торчали экстравагантные трости Дэвида.

Вернувшись к Патрику, Анна уселась на ступеньку рядом с ним.

— Ты порезался? — ласково спросила она, касаясь его руки.

Он отодвинулся и буркнул:

— Оставь меня в покое.

— Давай я маму позову? — предложила Анна.

— Давай.

— Хорошо, я ее сейчас приведу, — сказала Анна.

Войдя в столовую, она услышала, как Николас спрашивает Виктора:

— Вот мы с Дэвидом давно хотели спросить… Локк действительно говорил, что нельзя наказывать того, кто не помнит своих преступлений?{49}

— Да, конечно, — ответил Виктор. — Локк утверждал, что личность основывается на преемственности памяти, а поскольку наказание связано с личностью, то за забытое преступление накажут уже не того человека.

— Так давайте же выпьем за это.

Анна наклонилась к Элинор и прошептала:

— Пойди к Патрику. Он ждет тебя на лестнице.

— Спасибо, — сказала Элинор.

— По-моему, все должно быть иначе, — заявил Дэвид. — Тот, кто помнит свои преступления, обычно наказывает себя сам, а закон должен карать тех, кто безответственно забывает о проступках.

— Вы одобряете смертную казнь? — вмешалась Бриджит.

— Нет, не одобряю, с тех пор как ее перестали устраивать публично, — ответил Дэвид. — В восемнадцатом веке повешение считалось увлекательным событием.

— Да, и для зрителей, и для самого преступника, — добавил Николас.

— В общем, развлечение для всей семьи, как сейчас принято выражаться, — продолжил Дэвид. — Именно этого я все время и добиваюсь. Наверняка прогулка в Тайберн{50} облегчала задачу.

Николас захихикал. Бриджит задумалась, что такое Тайберн. Элинор слабо улыбнулась и отодвинула стул.

— Надеюсь, ты нас не покидаешь, любимая, — сказал Дэвид.

— Мне надо… Я сейчас вернусь, — пролепетала Элинор.

— Погоди-ка, я не расслышал. Ты сейчас вернешься?

— Мне надо кое-что сделать.

— Ну иди уже скорее, — учтиво сказал Дэвид. — Без тебя некому поддержать беседу.

Элинор направилась к двери. На пороге столовой появилась Иветта с серебряным кофейником.

— Там Патрик сидит на лестнице, — объяснила Анна. — Он какой-то расстроенный.

Дэвид покосился на удаляющуюся спину Элинор и с нажимом окликнул:

— Любимая! Элинор!

Она обернулась, пытаясь прикусить и без того обкусанный ноготь, — она всегда кусала ногти, когда не курила.

— Да?

— Мы же договорились, что не надо бегать к Патрику всякий раз, когда он ноет.

— Он же недавно упал. Может быть, поранился. Наверное, ему больно.

— В таком случае ему нужен доктор, — серьезно объявил Дэвид и, уперев ладони о стол, собрался вставать.

— Нет-нет, с ним все в порядке, — вмешалась Анна, стараясь задержать Дэвида; все-таки она обещала прислать к Патрику мать, а не отца. — Ему просто хочется ласки.

— Вот видишь, любимая, — сказал Дэвид, — с ним все в порядке. Тут вопрос принципиальный: следует ли поощрять в ребенке жалость к себе или нет? Стоит ли поддаваться эмоциональному шантажу с его стороны? Посиди с нами, давай все обсудим.

Элинор неохотно вернулась на свое место, зная, что последующий разговор ее не убедит, хотя победа останется за Дэвидом.

— Я придерживаюсь мнения, что воспитание — это то, о чем впоследствии ребенок может сказать: «Если я выдержал это, то выдержу все, что угодно».

— Это ненормально, — сказала Анна. — И ты это прекрасно понимаешь.

— Я считаю, что детей надо заставлять раскрыть свой потенциал, но ребенок этого не добьется, если чувствует себя несчастным, — заметил Виктор.

— При чем тут несчастье? — сказал Николас, изумленно раздувая щеки. — Речь о том, что детей нельзя баловать. Наверное, я страшный ретроград, но все, что родители могут сделать для ребенка, — это нанять ему хорошую няню и послать в Итон.

— Няню в Итон послать, что ли? — захихикала Бриджит. — Нет, ну я вообще. А если родится девочка?

Николас укоризненно посмотрел на нее.

— Я так понимаю, ты у нас большой специалист всех посылать, — сказала Анна Николасу.

— В наши дни так рассуждать не принято, — благодушно отозвался Николас, — но, по-моему, не имеет никакого значения, что происходит с человеком в детстве.

— Если перечислять все то, что не имеет никакого значения, то ты в моем списке на первом месте, — сказала Анна.

— Ух ты! — сказал Николас голосом спортивного комментатора. — Американская теннисистка наносит яростный удар слева, но судья на линии его не засчитывает.

— То, что происходило в твоем детстве, уж точно не имело значения, — заявила Бриджит, все еще представляя себе няню во фраке{51}. — Ты же сам рассказывал, что просто делал то, что от тебя ожидалось.

Бриджит почувствовала, как что-то легонько надавило на ее правое бедро, и удивленно взглянула на Дэвида, но тот скептически смотрел вдаль. Ощущение исчезло. Слева от нее Виктор торопливо, но сосредоточенно срезал кожуру с нектарина.

— Да, в детстве со мной ничего особенного не случалось, — ответил Николас, с видимым усилием сдерживая раздражение. — Люди не помнят счастливых времен, зато бережно сохраняют подробные воспоминания о несчастьях. Я помню, как касался щекой бархатного воротника пальто. Как выпрашивал у дедушки монетки, чтобы бросить их в фонтан в «Ритце». Помню огромные газоны. Ведерки и совочки. Ну и все такое.

Бриджит его больше не слушала. К ее колену прижался прохладный металл. Она посмотрела на ноги: Дэвид приподнял подол ее платья и серебряным ножичком водил по ее бедру. Он что, совсем офигел? Насупившись, она уставилась на него. Он, не глядя на нее, еще сильнее надавил ей на кожу.

Виктор, вытирая пальцы салфеткой, отвечал на какой-то вопрос, который Бриджит пропустила мимо ушей. В его голосе звучала скука — вполне объяснимая, потому что он говорил:

— Безусловно, если существенно ослабить психологическую связь и психологическую преемственность, то справедливо будет утверждение, что детство следует вспоминать со снисходительным любопытством, не более того.

Бриджит вспомнила дурацкие фокусы отца и жуткие материнские платья в цветочек, но отнюдь не со снисходительным любопытством.

— Не желаешь ли отведать? — спросил ее Дэвид, беря инжир из вазы на столе. — Они сейчас в самом соку.

— Нет, спасибо, — ответила Бриджит.

Дэвид сжал инжир пальцами и поднес к ее губам.

— Съешь, — сказал он. — Тебе понравится, я знаю.

Бриджит послушно раскрыла рот, надкусила инжир и покраснела, потому что все за столом умолкли и смотрели на нее. Она вытащила инжирину изо рта и попросила у Дэвида нож, чтобы очистить шкурку. Дэвид, восхищенный ее сообразительностью, протянул ей нож.

Элинор, затаив привычный страх, следила за Бриджит. Всякий раз, когда Дэвид подчинял кого-нибудь себе, Элинор вспоминала, что он постоянно проделывает это с ней.

Ее страх коренился в обрывочных воспоминаниях о ночи, когда был зачат Патрик. Она невольно представила дом в Корнуолле на узком мысе — серый, промозглый, будто не на земле, а прямо в Атлантическом океане. Дэвид прижал ее затылком к острому углу мраморного стола, а когда она вырвалась, догнал и ударил под колени. Она повалилась на ступеньки. Он заломил ей руки и изнасиловал. Она возненавидела его — как постороннего, как предателя. Боже мой, как она его презирала! Когда выяснилось, что она беременна, Элинор пообещала остаться, если он больше никогда — никогда! — к ней не прикоснется.

Бриджит уныло жевала инжир. Анна смотрела на нее, задавая себе вопрос, с которым рано или поздно сталкивается любая женщина: проглотить или выплюнуть? Кем лучше представить Бриджит — рабыней в ошейнике у ног восточного владыки или непослушной школьницей, которую заставляют доедать оставленный за обедом яблочный пирог? Внезапно Анна почувствовала, что ее окружают чужие люди.

Николас, на удивление жалкий тип, был одним из тех англичан, которые постоянно говорят глупости, чтобы не прослыть высокопарным, и изрекают пафосные сентенции, чтобы не прослыть глупцом. Они становятся пародиями на самих себя, не озаботившись вначале обрести себя. Дэвид, воображавший себя монстром из Черной лагуны{52}, на самом деле был чуть более развитым представителем все той же породы никчемных пустозвонов. Виктор сгорбился над тарелкой с недоеденным нектарином и даже не пытался завести псевдоинтеллектуальную беседу, которой обычно развлекал друзей в гостях. Анна вспомнила, как в начале лета он сказал: «Я провожу свои дни, сомневаясь в сомнениях, но когда речь заходит о сплетнях, то предпочитаю достоверную информацию». С тех самых пор он придерживался только достоверной информации, но сегодня что-то изменилось. Может быть, он действительно решил вернуться к работе.

Даже сокрушенный вид Элинор больше не вызывал сожалений; лишь мысли о Патрике, расстроенном напрасным ожиданием на лестнице, слегка поколебали отчуждение Анны и тем не менее подтолкнули ее к тому же выводу — ей претило общество этих людей, пора было уходить, даже если Виктору будет неловко прощаться так рано. Она взглянула на Виктора, вопросительно подняла брови и указала глазами на дверь. Как ни странно, Виктор не поморщился, а едва заметно кивнул, будто соглашаясь с солонкой или перечницей. Немного погодя Анна сказала Элинор:

— Извини, но нам пора. День был долгий. Наверное, ты тоже устала.

— Да-да, — твердо сказал Виктор. — Я завтра встану пораньше, серьезно возьмусь за работу.

Он встал из-за стола и начал благодарить Элинор и Дэвида, не давая им времени возразить.

Впрочем, Дэвид и не пытался. Лениво поглаживая большим пальцем нераспечатанную сигару, он заявил:

— Вы знаете, где выход. Простите, что не провожаю.

— Никогда не простим, — ответила Анна, но шутка прозвучала слишком серьезно.

Элинор помнила, что в таких ситуациях что-то говорят, но не могла сообразить, что именно. Фразы приходили ей на ум и тут же ускользали, прячась среди других слов, произносить которые не следовало. Самыми ловкими беглецами были скучные выражения, которых не замечают до тех пор, пока они не звучат вслух: «Рада была повидаться… посидите еще немного… как замечательно…»

Виктор тихонько прикрыл за собой дверь в столовую, будто опасаясь потревожить спящего охранника. Он улыбнулся Анне, она улыбнулась в ответ, и оба внезапно осознали, как хорошо, что они уходят. Беззвучно смеясь, они на цыпочках направились по коридору в вестибюль.

— Погоди, я проверю, как там Патрик, — прошептала Анна.

— А почему мы шепчемся? — еле слышно спросил Виктор.

— Не знаю.

Анна посмотрела на лестницу. Там никого не было. Наверное, Патрик устал и ушел спать.

— Он уже спит, — сказала она Виктору.

Они вышли из парадной двери, спустились по широким ступеням к машине. Вокруг луны, примятой тонким облаком, сияло кольцо рассеянного света.

— Только не говори, что я себя плохо вела, — сказала Анна. — Я терпела до тех пор, пока Николас с Дэвидом не стали излагать свои взгляды на воспитание. Если кому-нибудь из их важных приятелей, например Джорджу, взгрустнется и станет одиноко, они тут же полетят в Англию и своими руками будут смешивать мартини и заряжать ружья. А тут единственный сын Дэвида сидит в соседней комнате и чуть не плачет, а они пресекают малейшие попытки его утешить.

— Ты права, — сказал Виктор, открывая дверцу машины. — Надо любыми способами противостоять жестокому обращению или хотя бы отказываться принимать в этом участие.

— Под этой рубашкой из магазина «Нью энд Лингвуд» бьется золотое сердце, — сказала Анна.

«Как, вы уже уходите?» — подумала Элинор. Вот они, нужные слова. Она их вспомнила. Лучше поздно, чем никогда — это еще одно хорошее выражение, только сейчас оно совершенно не подходит. Иногда все происходит слишком поздно. Слишком поздно, как только оно случается. Вот другие знают, что хотят сказать, и знают, что под этим подразумевается, а другие — совсем другие другие — знают, что подразумевают другие, когда что-то говорят. Боже, она совсем пьяна. Сквозь слезы пламя свечей, будто реклама спиртного, щетинилось багровыми шипами света. Увы, она не настолько пьяна, чтобы сдержать невнятные мысли, которые выплескивались в ночь и не давали покоя. Может быть, надо заглянуть к Патрику. Эта… как там ее… тоже сбежала, сразу после того, как ушли Анна с Виктором. Может быть, и Элинор отпустят. А вдруг не отпустят? Нет, это невыносимо, она больше не выдержит унижений. Она осталась сидеть.

— Если перечислять все то, что не имеет никакого значения, то ты в моем списке на первом месте, — повторил Николас и радостно хихикнул. — Нет, Виктор просто восхитителен! Сам изо всех сил старается вести себя прилично, а его подруга даже не задумывается о приличиях.

— Всегда интересно наблюдать за отчаянными метаниями хитрого еврейского сноба, — сказал Дэвид.

— Ты весьма великодушен, приглашая его к себе в дом, — сказал Николас голосом судьи. — Некоторые члены судейской коллегии считают такое великодушие чрезмерным, но я воздержусь от поспешных заявлений, — изрек он, поправляя воображаемый парик. — Английское общество славится своей терпимостью, и в этом его сила. Недавние торгаши и нувориши, вот как Сесилы, за какие-то триста или четыреста лет стали оплотом стабильности{53}. Тем не менее любые принципы, сами по себе достойные всяческих похвал, очень легко извратить. Только вы вправе решать, до какой степени пострадала щедрость и открытость того, что пресса именует «истеблишментом», оскверненная присутствием этого опасного вольнодумца сомнительных семитских кровей.

Дэвид ухмыльнулся. Ему хотелось развлечений. В конце концов, с ужасами обыденной жизни можно было смириться лишь потому, что она предоставляла почти неограниченные возможности измываться над окружающими. Сейчас надо только избавиться от Элинор, которая и без того дергалась, как перевернутая на спину букашка, взять бутылку коньяка и обсудить с Николасом последние скандальные новости. Все складывалось превосходно.

— Пойдем в гостиную, — предложил он.

— Пойдем, — с готовностью согласился Николас; он понял, что заслужил прощение Дэвида, и не желал ставить себя под угрозу, обратив внимание на Элинор. Он встал, допил вино и вышел за Дэвидом в гостиную.

Элинор замерла на стуле, не веря своему счастью: ее оставили в покое. Она представила, как утешает Патрика, но так и не поднялась из-за стола, уставленного грязной посудой. Дверь открылась, и Элинор вздрогнула.

— Oh, pardon, madame, je ne savais pas que vous étiez toujours là[13], — сказала Иветта.

— Non, non, je vais justement partir[14], — извинилась Элинор.

Она вышла на кухню, поднялась по черной лестнице, чтобы не сталкиваться с Николасом и Дэвидом, на цыпочках прокралась по коридору к лестнице посмотреть, не ждет ли ее Патрик. Его уже не было. Сообразив, что он ушел спать, она не обрадовалась, а огорчилась, что не утешила его раньше.

Элинор осторожно открыла дверь в спальню Патрика, вздрогнула, когда заскрипели петли. Патрик спал. Она не стала его тревожить и тихонько вышла из комнаты.

Патрик не спал. Сердце тревожно билось. Он знал, что это мама, но она пришла слишком поздно. Он больше не будет ее звать. Когда он сидел на ступеньках, дверь в коридор открылась. Он подумал, что это мама, но спрятался, потому что это мог быть отец. Только это была не мама, а та тетка, которая ему соврала. Все обращались к нему по имени, но не знали, кто он такой. В один прекрасный день он будет играть в футбол головами своих врагов.

Да что он о себе воображает? Какого черта он тыкал ножом ей под юбку? Бриджит представила, как душит Дэвида, как впивается пальцами ему в горло. А потом почему-то вообразила, что упала к нему на колени и ткнулась в его громадный стояк.

— Фу, гадость какая, — сказала она.

Вообще-то, Дэвид крутой. Мерзкий, но крутой. А Николас — жалкий слизняк. А все остальные — зануды. И как после этого оставаться в этом чертовом доме?

Бриджит решила свернуть косячок, чтобы успокоить нервы. Она открыла чемодан, вытащила полиэтиленовый пакетик из запасной пары ковбойских сапог. В пакетике была темно-зеленая травка, из которой Бриджит уже вытряхнула семена и стебли, и пакетик оранжевой папиросной бумаги «Ризла». Бриджит уселась за нелепый готический столик, втиснутый между двух эркерных окон спальни. Стопки писчей бумаги с вензелями лежали в самом большом ящичке в виде высокой арки, а с обеих сторон от нее, в арках поменьше, хранились конверты. Откинутую столешницу занимал черный кожаный бювар с промокательной бумагой. Бриджит свернула косячок над бюваром и осторожно стряхнула упавшие травинки обратно в пакетик.

Выключив свет, чтобы создать более интимную атмосферу, Бриджит уселась на полукруглый подоконник и закурила. Над редкими облаками взошла луна, на террасу упали темные тени. Бриджит глубоко затянулась, задержала завиток дыма в легких и поглядела на крону инжира; в лунном свете листья казались вырезанными из старой жести. Бриджит медленно выдохнула дым сквозь противокомарную сетку и услышала, как под окном открылась дверь.

— Почему блейзеры так вульгарны? — спросил Николас.

— Потому что их носят жуткие типы, вот как он, — ответил Дэвид.

Боже, и как им не надоело поднимать людей на смех, подумала Бриджит. Во всяком случае тех, с кем она не знакома. Или с этим типом она знакома? Бриджит пристыженно вспомнила, что ее отец тоже носит блейзеры. Может быть, они смеются над ней? Она замерла, боясь вздохнуть. Теперь она видела их обоих, с сигарами в зубах. Они прогуливались по террасе, голоса удалялись, а потом и вовсе стихли. Бриджит сделала еще одну затяжку; косячок почти погас, но она его снова раскурила. Наверняка эти гады ее обсуждают. А может, она так думает, потому что укурилась. Вообще-то, она укурилась. И все равно так думает. Бриджит улыбнулась. Жалко, что не с кем подурачиться. Она лизнула палец, поднесла его к той стороне косячка, которая тлела слишком быстро. Николас и Дэвид возвращались к дому, продолжая разговор.

— А на это я могу ответить только словами Кройдена, — сказал Николас, — которых, между прочим, на поминках никто не вспомнил. Когда его заметили выходящим из пресловутого общественного туалета в Хэкни, — Николас повысил голос на октаву, — он заявил: «Я следую за красотой, куда бы она меня ни заводила, даже в самые неприглядные места».

— Неплохое правило, — сказал Дэвид, — только слишком претенциозно сформулировано.

12

Домой Анна вернулась в хорошем настроении. Она уселась на коричневый диван, скинула туфли и закурила.

— Всем известно, что у тебя прекрасный ум, — сказала она Виктору, — но меня больше интересует твое не особо известное тело.

Виктор с нервным смешком налил себе виски.

— Репутация — это далеко не все.

— Иди сюда, — мягко позвала Анна.

— Тебе налить?

Анна помотала головой, глядя, как Виктор опускает кубики льда в бокал.

Он подошел к дивану и сел рядом, добродушно улыбаясь.

Она наклонилась его поцеловать, а он вытащил лед из бокала и с неожиданной ловкостью бросил его прямо в вырез ее платья.

Анна ахнула:

— Какая прохлада, просто восхитительно. И мокро, — добавила она, изогнулась, и ледышка скользнула ниже под черное платье.

Виктор запустил руку под платье, извлек кубик льда, положил в рот, обсосал и снова опустил в бокал.

— Я решил, что тебе нужно остыть, — сказал он, обхватив ладонями ее колени.

— Боже мой, — сказала Анна с тягучим выговором уроженки южных штатов, — ваша внешность так обманчива. Вы страстный мужчина.

Задрав ногу на диван, Анна запустила пальцы в густые кудри Виктора и нежно притянула его голову к напряженно приподнятому бедру. Виктор поцеловал белую хлопчатобумажную ткань трусиков и чуть прикусил ее, будто ловил губами виноградину.

Элинор не спалось. Она накинула шелковое кимоно и ушла к машине. В салоне «бьюика», обитом белой кожей, Элинор вытащила пачку сигарет «Плейерс», достала из-под водительского сиденья бутылку коньяка и ощутила странное возбуждение. Услышав, что на «Радио Монте-Карло» исполняют ее любимую арию «Богат я только нуждою» из «Порги и Бесс»{54}, Элинор почувствовала себя совершенно счастливой. Она безмолвно повторяла слова и качала головой из стороны в сторону, почти в такт музыке.

Когда из дома, залитого лунным светом, вышла Бриджит, неуклюже волоча чемодан, Элинор решила, что ей привиделось. Что еще за фокусы? Впрочем, все было и так ясно. Девчонка собралась уезжать. Очевидная простота ее поступка привела Элинор в ужас. Сама она долгие годы мечтала прорыть туннель под сторожкой и сейчас с изумлением смотрела, как гостья выходит за распахнутые ворота и бредет по подъездной дорожке, как свободный человек.

Бриджит перехватила чемодан поудобнее, не зная, поместится ли он на мотоцикл Барри. Вся эта затея была до ужаса дурацкой. Николас, как обычно, храпел, словно старый боров с хронической простудой. Бриджит решила оставить чемодан в конце подъездной дорожки и вернуться за ним, когда они с Барри встретятся. Чемодан бил по коленям. Зов дороги звучит гораздо тише, если берешь с собой багаж.

В половине третьего у деревенской церквушки, пообещал Барри в телефонном разговоре. Бриджит опустила чемодан в куст розмарина и капризно вздохнула, уверяя себя, что ей ни капельки не страшно, просто она волнуется. Вдруг в деревне нет церкви? А если чемодан украдут? И вообще, далеко ли эта самая деревня? Боже мой, как сложно жить. Она однажды сбежала из дома — ей было лет девять, — но передумала и вернулась из страха перед родителями: мало ли что они скажут, пока ее нет.

По обеим сторонам узкой дороги, сбегающей с холма, стеной высились сосны. Тени сгущались, лунный свет уже не проникал сквозь кроны. Легкий ветерок колыхал ветви высоких деревьев. Бриджит испуганно остановилась. Если подумать, с Барри не так уж и весело. Договорившись о встрече, он сказал на прощанье: «Не придешь — значит зануда». Сначала Бриджит так хотела сбежать от Николаса и Мелроузов, что забыла о своем раздражении, и только теперь поняла, как он ее раздражает.

Элинор задумалась, не сходить ли еще за бутылкой коньяка (коньяк бодрил, поэтому его хорошо было пить в машине) или выпить виски в спальне. Так или иначе, придется возвращаться в дом. Она только собралась открыть дверцу «бьюика», как снова увидела Бриджит, которая теперь тащила чемодан к дому. Элинор равнодушно и невозмутимо смотрела на нее. Ее уже ничто не удивляло. Может быть, Бриджит проделывала это каждый вечер — вместо зарядки. А может быть, ее куда-нибудь подвезти? Нет, Элинор больше нравилось пассивно наблюдать и ни во что не вмешиваться. Лишь бы Бриджит побыстрее вернулась в дом.

Бриджит показалось, что она слышит радио, но шорох листьев заглушил звук. Ей было стыдно за свою выходку. Вдобавок руки просто отваливались. Ну, ничего страшного, она им всем показала, что ли. Вроде бы. Она отворила дверь. Скрипнули петли. К счастью, Николас спал, как слон, одурманенный снотворным, и ничего не слышал. А вдруг она разбудила Дэвида? Прикольно. Она осторожно прикрыла скрипучую дверь и, крадясь по коридору, услышала какой-то стон и вскрик, будто от боли.

Дэвид проснулся с криком ужаса. Какого черта говорят «это всего лишь сон»? Его сны изматывали и расчленяли, обнажали глубинные слои бессонницы, словно бы заманивая его в дрему, но не давая по-настоящему отдохнуть. Сегодня ему снилось, что он калека в афинском аэропорту. Руки и ноги скрючило, как виноградные лозы, трясущаяся голова раскачивалась из стороны в сторону, а он пытался продвинуться вперед, хлеща себя по щекам злобными ладонями. В зале ожидания аэропорта собрались знакомые: бармен из «Централя» в Лакосте, Джордж, Бриджит, люди, встреченные на бесчисленных лондонских вечеринках. Все разговаривали или читали. Он ковылял по залу, подворачивая ногу, пытаясь сказать: «Привет, это я, Дэвид Мелроуз, надеюсь, вас не обманывает эта нелепая личина», но изо рта вырывались только стоны, а потом отчаянное поскуливание. Он неуклюже разбрасывал листочки с рекламой жареных орешков, замечал смущение или притворное равнодушие на лицах окружающих и услышал, как Джордж сказал приятелю: «Какой жуткий тип».

Дэвид включил свет, потянулся за томиком Сертиза и задумался, что запомнит Патрик. Разумеется, воспоминания всегда можно подавить, но у самого Дэвида это не получалось. Надо бы не допустить повторения, не поддаваться своим порывам, больше так не делать, не испытывать судьбу. Он улыбнулся собственной дерзости.

Патрик не проснулся, хотя почувствовал, как игла вонзается под лопатку и протыкает грудь. Суровая нитка сшивала легкие, как старый мешок. Патрик задыхался. Над лицом роем ос трепетал и метался страх.

Овчарка гналась за Патриком по лесу. Он бежал по шелестящей желтой листве, делая громадные шаги. Собака приближалась, вот-вот схватит, но Патрик начал складывать числа вслух, и в самый последний миг его тело поднялось над землей высоко-высоко, а верхушки деревьев стали похожими на водоросли за бортом лодки. Он знал, что засыпать нельзя. Он больше никогда не уснет. Далеко внизу овчарка остановилась, взрывая палую листву, и сжала в зубах сухую ветку.

Плохая новость

Посвящается Ди

1

Патрик притворялся спящим, надеясь, что соседнее место останется свободным, но скоро услышал, как на багажную полку убирают «дипломат». Нехотя открыв глаза, он увидел перед собой крупного курносого мужчину.

— Эрл Хаммер, — представился тот и протянул руку в россыпи веснушек под густыми светлыми волосами. — Как я понимаю, мы с вами соседи на этот перелет.

— Патрик Мелроуз, — механически ответил Патрик, протягивая мистеру Хаммеру липкую, чуть дрожащую руку.

Вчера ранним вечером ему позвонил из Нью-Йорка Джордж Уотфорд.

— Патрик, мой дорогой, — протянул он напряженным голосом, чуть запаздывающим в пути через Атлантический океан. — Боюсь, у меня для тебя ужасные новости. Твой отец умер позавчера ночью у себя в номере. Я не мог дозвониться ни тебе, ни твоей матери — она, кажется, в Чаде с Фондом защиты детей, но мне нет надобности описывать свои чувства — ты сам знаешь, что я обожал твоего отца. Удивительно, как раз в день его смерти мы должны были встретиться за ланчем в клубе «Ключ», но он, разумеется, не пришел, я еще, помню, удивлялся, как это на него не похоже. Для тебя это наверняка страшный удар. Ты знаешь, Патрик, его все любили. Я сказал некоторым членам клуба и слугам, они жутко расстроились.

— Где он сейчас? — холодно спросил Патрик.

— В похоронном бюро Фрэнка Э. Макдональда на Медисон-авеню, очень приличное место, как я понимаю, самое здесь популярное, туда всех кладут.

Патрик пообещал Джорджу позвонить, как только прилетит в Нью-Йорк.

— Прости, что вынужден был тебя огорчить, — сказал Джордж. — В это трудное время тебе понадобится все твое мужество.

— Спасибо, что позвонили, — ответил Патрик. — Завтра увидимся.

— До встречи, мой дорогой.

Патрик отложил шприц, который промывал, и замер перед телефоном. Плохая ли это новость? Быть может, ему потребуется все мужество, чтобы не пуститься в пляс на улице и не скалиться во весь рот. В грязные окна квартиры лился солнечный свет. Снаружи, на Эннисмор-Гарденз, листья платанов резали глаза неприятно яркой зеленью.

Патрик резко вскочил.

— Тебе это с рук не сойдет, — мстительно пробормотал он.

Закатанный рукав рубашки скользнул вниз, впитав капельку крови в сгибе локтя.

— Знаете, Падди, — сказал Эрл, хотя никто никогда не называл Патрика «Падди», — я заработал чертову уйму денег и решил, что пришло время пожить в свое удовольствие.

Они летели всего полчаса, а «Падди» был уже лучшим другом Эрла.

— Очень мудро с вашей стороны, — выговорил Патрик.

— Я снял квартиру на побережье в Монте-Карло и дом в холмах неподалеку от Монако. Очаровательный домик. — Эрл покачал головой, словно не веря собственным словам. — Нанял английского дворецкого. Представляете, он мне говорит, какой спортивный пиджак надеть. И у меня наконец-то появилось свободное время, чтобы читать «Уолл-стрит джорнал» от корки до корки.

— Упоительная свобода, — заметил Патрик.

— Это потрясающе! И еще я сейчас читаю невероятно интересную книжку, «Мегатренды». И еще древнекитайскую про искусство войны. Вы войной интересуетесь?

— Не особенно.

— У меня тут, конечно, личное пристрастие: я был во Вьетнаме, — произнес Эрл, глядя в иллюминатор.

— И как вам?

— Очень здорово было, — улыбнулся Эрл.

— Сожалений не осталось?

— Я вам скажу, Падди, о чем я сожалею — о том, что нас ограничивали в выборе целей. Летишь над портом, видишь, из танкера переливают нефть, и знаешь, что это для Вьетконга, а отбомбиться не можешь. До сих пор как вспомню, так зло берет. — Эрл, которого, казалось, изумляло все, что он говорит, пожал плечами.

В ушах у Патрика зазвучала отцовская музыка — отчетливо и громко, как звук бьющегося стекла. Он отвернулся к проходу, но кипучая жизненная энергия соседа скоро прогнала звуковую галлюцинацию.

— Падди, а вы бывали в клубе «Таити» в Сен-Тропе? Потрясающее местечко! Я там снял двух танцовщиц. — Эрл на пол-октавы понизил голос, как того требовал доверительный мужской разговор. — Знаете, что я вам скажу? Я люблю трахаться. Еще как люблю! — воскликнул он. — Но просто силищи недостаточно, вы ведь понимаете, о чем я? Нужно еще это самое, в голове. Я трахал этих двух танцовщиц, они были фантастические, такое тело, такая красота, а кончить не мог. Вы понимаете, о чем я?

— У вас не было этого самого, в голове, — предположил Патрик.

— Да! У меня не было этого самого, в голове, — подтвердил Эрл.

Возможно, именно этого самого, в голове, не хватало Дебби. Вчера вечером он позвонил ей сказать о смерти отца.

— Господи, ужас какой, — выговорила она. — Я сейчас приеду.

В ее голосе сквозила нервозность — наследственная боязнь оконфузиться. При таких родителях неудивительно, что смущение стало главным ее чувством. Отец Дебби, австралийский художник по имени Питер Хикманн, был феноменальным занудой. Как-то в присутствии Патрика он начал анекдот из жизни со слов: «Это напомнило мне мою лучшую историю про буйабес». Через полчаса Патрик мог только мысленно поздравить себя с тем, что остальные истории Питера про буйабес еще хуже.

Мать Дебби, невротичка с движениями словно у жука-палочника на батарейках, мечтала о положении в обществе, которого не могла достичь, покуда рядом отсвечивал Питер со своими историями про буйабес. Известный профессиональный организатор торжеств, она имела глупость следовать собственным рекомендациям. Хрупкая безупречность ее приемов рассыпáлась в прах, как только живые гости вступали на безвоздушную арену ее гостиной. Подобно альпинисту, испускающему дух в нижнем лагере, она передала Дебби свой завет: лезть вверх. Миссис Хикманн прощала Патрику бессмысленность его существования и нездоровый цвет лица за доход в сто тысяч фунтов годовых и тот факт, что его семейство, хоть и не ударило с тех пор пальцем о палец, наблюдало нормандское вторжение со стороны победителей. В конце концов, рассуждала она, Патрику всего двадцать два.

Тем временем Питер все так же коллекционировал забавные случаи и рассказывал истории из жизни своей дочери в быстро пустеющем баре клуба «Травеллерз», куда его приняли через сорок лет настойчивых просьб — не иначе как в минуту слабости, о которой члены клуба, принужденные выслушивать его монологи, теперь горько сожалели.

Отговорив Дебби приезжать, Патрик вышел прогуляться в Гайд-парк. Слезы жгли глаза. Вечер был сухой и жаркий, в воздухе висели пыльца и пыль. Пот стекал по ребрам, выступал каплями на лбу. Над Серпентайном распухшее красное солнце садилось в кровоподтек загазованной дымки. На рябящей воде покачивались желтые с синим лодки. Патрик поклялся себе никогда больше не употреблять героин. Это был главный момент в его жизни, и требовалось повести себя правильно. Во что бы то ни стало.

Патрик закурил турецкую сигарету и попросил стюардессу принести еще коньяка. Без дозы его уже потряхивало. Четыре таблетки валиума, украденные у Кэй, помогли одолеть завтрак, но теперь первые признаки ломки тыркались в его желудке, словно утопленные котята в мешке.

Кэй была американка, с которой Патрик крутил роман. Вчера вечером ему захотелось зарыться в женское тело, увериться, что, в отличие от отца, он все еще жив, и для этого Кэй подходила лучше всего. Дебби была красива (так говорили все) и умна (так говорила она сама), но Патрик заранее воображал, как она нервно расхаживает по комнате, стуча каблучками, словно китайскими палочками для еды. А он нуждался в тепле и ласке.

Кэй жила в съемной квартирке на окраине Оксфорда, где играла на скрипке, держала кошек и писала диссертацию о Кафке. К безделью Патрика она относилась строже других. «Тебе надо себя продавать, — говорила она. — Просто чтобы избавиться от этой фигни».

В квартире Кэй Патрику не нравилось все. Он знал, что не она повесила золоченых купидонов на обои в стиле Уильяма Морриса{55}; с другой стороны, она их и не сняла. Кэй встретила Патрика в темной прихожей, густые темные волосы рассыпаны по плечам, тело задрапировано в плотный серый шелк. Она медленно поцеловала его, в то время как ее ревнивые кошки скребли кухонную дверь.

Патрик выпил виски и принял валиум, который дала ему Кэй. Потом она рассказала про своих умирающих родителей.

— Надо начать плохо о них заботиться, и обиду на то, что они плохо заботились о тебе, как рукой снимет, — сказала она. — Прошлым летом мне пришлось везти их через Соединенные Штаты. Папа умирал от эмфиземы, а мама, прежде железная женщина, после инсульта была как маленький ребенок. Я неслась по Юте со скоростью восемьдесят миль в час, ища, где купить баллон с кислородом, а мама лепетала: «Ой-ой, папочке плохо. Ой-ой».

Патрик представил, как отец Кэй откинулся на заднем сиденье и смотрит остекленелыми глазами, а его легкие, словно порванная рыбачья сеть, тщетно силятся поймать воздух. Как умер его собственный отец? Патрик забыл спросить.

После кристально ясного замечания об «этом самом, в голове» Эрл принялся распространяться о своих «разнообразных вложениях» и о любви к семье. «Детишки», по его словам, «тяжело пережили развод», но, заключил он со смехом, «я диверсифицировал, и не только в плане бизнеса».

Патрик был рад, что они летят «конкордом». Это не только означало, что после перелета у него останутся силы взглянуть на труп отца до назначенной на следующий день кремации, но вдвое сокращало его разговор с Эрлом. Такое надо указывать в рекламе. В голове включился бодрый закадровый голос: «Мы заботимся не только о вашем телесном комфорте, но и о вашем душевном здоровье, поэтому сократили время вашей беседы с таким, как Эрл Хаммер».

— Видите ли, Падди, — говорил Эрл, — я сделал весьма значительное — в смысле, очень большое — пожертвование Республиканской партии, так что могу рассчитывать на место посла практически в любой стране, в какой захочу. Но меня не интересуют Лондон или Париж — это чистое представительство.

Патрик выпил коньяк одним глотком.

— Мне нужна маленькая латиноамериканская или центральноамериканская страна, где посол контролирует ЦРУ на местах.

— На местах, — повторил Патрик.

— Именно. Но тут у меня дилемма. По-настоящему трудная дилемма. — Эрл вновь посерьезнел. — Моя дочь хочет попасть в национальную сборную по волейболу, и в следующем году у нее серия важных игр. Черт, я не знаю, стать мне послом или поболеть за дочь.

— Эрл, — с жаром произнес Патрик, — нет ничего важнее, чем быть хорошим отцом.

Эрл заметно растрогался:

— Я ценю ваш совет, Падди. Честное слово, ценю.

Полет близился к концу. Эрл высказался в том духе, что в «конкорде» всегда встречает «первоклассных людей». В аэропорту Эрл направился на паспортный контроль «для граждан США», Патрик — «для граждан других стран».

— Всего хорошего! — заорал Эрл, махая ему на прощанье. — Еще увидимся!

— Каждое расставание, — прорычал Патрик себе под нос, — это маленькая смерть.

2

— Цель вашей поездки, сэр? Деловая, развлекательная?

— Ни то ни другое.

— Простите? — Это была грушевидная, коротко стриженная женщина с кожей как у слизняка, в больших очках и темно-синей форме.

— Я приехал забрать тело моего отца, — промямлил Патрик.

— Простите, сэр, я не расслышала, — с профессиональным раздражением сказала она.

— Я приехал забрать тело моего отца, — медленно прокричал Патрик.

Она вернула ему паспорт:

— Хорошего дня.

Ярость, которую Патрик испытал на паспортном контроле, заглушила его всегдашний страх перед таможней. (Что, если ему велят раздеться? Увидят его руки?)

И вот он уже ехал в такси, обмякнув на заднем сиденье, многократно заклеенном черной изолентой, что не мешало клочьям поролона вылезать тут и там маленькими желтыми кратерами; вновь среди народа, который здоровой жизнью и правильным питанием двигался к бессмертию, в то время как он сам нездоровой жизнью и неправильным питанием двигался в прямо противоположную сторону.

Покуда такси подпрыгивало на шоссе, Патрик начал нехотя осознавать свое воссоединение с Нью-Йорком. Таксист, разумеется, не говорил по-английски, а его скорбная фотография подтверждала самоубийственную тоску, на которую лишь намекал затылок. Соседние полосы являли всегдашнее сочетание чрезмерной роскоши и убожества. Огромные побитые автомобили с чихающими моторами и лимузины с тонированными окнами стремились в город, словно мухи на любимое лакомство. Патрик смотрел на помятый колесный диск старого белого универсала. Слишком много всего, думал он и ничего не запоминал, словно хитрый склеротик, извлекающий тысячи образов и отшвыривающий их все разом, чтобы влачить свою пустую жизнь под более светлыми, более просторными небесами.

В транс ворвалась мысль, овладевшая им вчера. Невыносимо, что отец вновь обвел его вокруг пальца. Подло лишил шанса трансформировать детский ужас и невольное восхищение в презрительную жалость к нудному беззубому старику. И Патрика тянула к отцовской смерти неистребимая привычка к подражанию. Смерть, разумеется, всегда была искушением, но теперь она казалась искушением подчиниться. Помимо способа принять дерзкую позу в бесконечном водевиле молодости, помимо всегдашнего соблазна крови и саморазрушения, она теперь обрела черты уступчивости, все равно что пойти в семейный бизнес. Положительно, она решала все проблемы разом.

Рядом с шоссе тянулись акры за акрами могильных памятников. Патрик припомнил свои любимые строки: «Умер, умер давно, / Умер давно!» (Как сказано, а?) «И сердце мое — прах, / И колеса по мне стучат, / И кости от боли дрожат, / Ибо в мелкой могиле лежат, / Всего в ярде под мостовой»{56}… что-то… что-то… «сводит меня с ума».

Гудящий металл Уильямсбургского моста вернул Патрика в окружающую реальность, но ненадолго. Ему было муторно и не по себе. Очередная ломка в номере иностранной гостиницы — он точно знал, как это будет. Только теперь это будет последний раз. Или один из последних разов. Он нервно рассмеялся. Нет, он не дастся врагам. Собрать волю в кулак, бить в одну точку, как огнемет. Пленных не брать!

Беда в том, что ему всегда хотелось смэка, как хочется вскочить с инвалидного кресла, когда комната в огне. Если так думать, то лучше уж вмазаться. Правая нога задергалась. Патрик поднял воротник пальто и сложил руки на животе. «Нахер. Идите вы все нахер», — сказал он себе под нос.

Начались роскошные улицы. Кварталы света и тени. Светофоры впереди всякий раз загорались зеленым. Свет и тень тикали, как метроном, покуда они неслись по кривизне земного шара.

Стояла майская жара, давно пора было снять пальто, но оно защищало от осколков стекла, которые прохожие норовили втолкнуть ему под кожу, не говоря уже о замедленном взрыве витрин, отдающемся в костях грохоте подземки и душераздирающем течении секунд, песчинками сыпавшихся в песочных часах его тела. Нет, он не станет снимать пальто. Разве омару предлагают раздеться?

Патрик поднял глаза и увидел, что они на Шестой авеню. Сорок вторая улица, Сорок третья. Ровный мис ван дер строй. Кто это сказал?{57} Патрик не помнил. Чужие миры проносились через его мозг, словно перекати-поле по пустыне в первых кадрах «За гранью возможного»{58}.

А как насчет остальных персонажей, живущих в нем, словно в дешевой гостинице: Трепло О’Коннора, Толстяка, миссис Гарсингтон и всех прочих, желающих оттереть его локтем и высказаться самостоятельно? Порой он чувствовал себя телевизором, в котором кто-то нетерпеливо и очень быстро переключает каналы. Что ж, они тоже могут идти нахер. В этот раз он собирался разваливаться на куски молча.

Они подъезжали к «Пьеру». Край статического разряда, где дверные ручки и кнопки лифта бьют током тело, наэлектризовавшееся за многомильное путешествие по толстым коврам. Здесь в прошлый приезд в Нью-Йорк началось его падение. От номера, перегруженного шинуазри, с видом на Парк из окон высоко над шумом автомобилей, он катился вниз через знаменитую на весь мир обшарпанность гостиницы «Челси» к комнатушке-гробику на дне мусорного колодца на Восьмой улице, между авеню Си и Ди. Оттуда он с ностальгией оглядывался на отель, который всего несколькими неделями раньше презирал за крысу в холодильнике.

Однако, даже переезжая во все более убогие гостиницы, Патрик никогда не тратил меньше пяти тысяч долларов в неделю на героин и кокаин. Девяносто процентов наркотиков были для него, десять — для Наташи, остававшейся неразрешимой загадкой все те полгода, что они провели вместе. Одно Патрик знал точно: она его раздражает, но, с другой стороны, кто его не раздражал? Он постоянно мечтал о беспримесном одиночестве, а получив его, мечтал, чтобы оно закончилось.

— Отель, — сказал таксист.

— Наконец-то, твою мать, — пробормотал Патрик.

Швейцар в серой форме приподнял фуражку и протянул руку, портье бросился забирать чемодан. Один раз поздоровавшись и дважды вручив чаевые, Патрик, обливаясь потом, двинулся по длинному коридору к стойке регистрации. За столиками в Овальном зале сидели парами женщины, ели разноцветные салатные листья, не притрагиваясь к стаканам минеральной воды. Патрик увидел свое отражение в огромном золоченом зеркале и подумал, что, как всегда, выглядит расфуфыренным и вдрызг больным. Был неприятный контраст между одеждой из лучших магазинов и таким лицом, будто он нашел себя на помойке. Очень длинное черное пальто, темно-синий костюм, черный с серебром галстук (купленный отцом в начале шестидесятых) существовали как будто отдельно от спутанных лохм и зеленого потного лица. Да и само оно было судорогой противоречий: пухлые губы втянуты, глаза превратились в щелки, из-за вечно заложенного носа рот придурковато приоткрыт, на лбу, точно над носом, вся насупленность собралась в глубокой морщине точно посередине лба.

Патрик собрался с духом, чтобы как можно быстрее одолеть широкую полосу приветствий и чаевых, отделяющую его от выпивки в номере. Кто-то отвел его к лифту, кто-то поднял на лифте (вечность, пока сменяющиеся числа не дойдут до тридцати девяти), кто-то объяснил, как включить телевизор, кто-то поставил чемодан, кто-то показал, где туалет, кто-то дал ключ от номера, и, наконец, кто-то принес бутылку «Джека Дэниелса» с черным ведерком хрупких ледяных кубиков и четырьмя стаканами.

Он бросил в стакан несколько кубиков и долил до краев. Запах бурбона показался Патрику невероятно утонченным и пикантным; он выпил первый обжигающий глоток, стоя у окна и глядя на Центральный парк, лесистый и жаркий под более бледным, более просторным небом. Ему хотелось плакать. Это было так охренительно красиво. Он чувствовал, как изнеможение и тоска растворяются в сентиментальных объятиях бурбона. И как только он надеялся отказаться от наркотиков? Они наполняли его сильными, живыми чувствами. Давали ощущение власти, пусть довольно относительной (управлять миром из-под одеяла до тех пор, пока не придет молочник и ты не вообразишь, будто это отряд десантников явился украсть твои наркотики и размазать твои мозги по стенке), ну так что поделать, в жизни вообще все относительно.

Пора было идти в похоронное бюро, обидно упустить случай увидеть отца в гробу (и, может быть, наступить ногой на труп). Патрик хихикнул и поставил пустой стакан на подоконник. Он не будет колоться героином. «Я хочу заявить это абсолютно четко!» — произнес он писклявым голосом мистера Маффета, старого школьного учителя химии. Шагать с высоко поднятой головой — вот его девиз, но прежде затариться транками. Никто не завязывает сразу со всем, тем более (плак, плак) в такое время. Надо пойти в Парк — дышащую, кипучую, чудовищную массу зелени — и затариться. Стайка черных и латиносов у входа в Центральный парк напротив гостиницы сразу распознала в Патрике клиента.

— Аперы! Транки! Зацени! — произнес высокий, весь в синяках, словно побитый, негр, как только Патрик подошел к ним.

Тощий латинос с жидкой бороденкой выставил вперед челюсть и на ломаном английском осведомился, может ли он чем-нибудь помочь.

— У меня мазово, — объявил другой негр, в черных очках. — Зацени!

— У кого-нибудь есть кваалюд? — процедил Патрик.

— У меня есть кваалюд, леммон семьсот четырнадцать. Сколько?

— Почем?

— Пять баксов.

— Беру шесть. И спид, — добавил Патрик.

Это то, что называется импульсной покупкой. Меньше всего ему был нужен сейчас спид, но он не любил покупать наркотик, не запасшись другим, противоположного действия.

— У меня есть «красавчики», они фар-ма-цев-ти-ческие.

— То есть ты сам их изготовил.

— Ты чо, чувак, фармацевтические — значит мазовые.

— Возьму три.

— Они по десять баксов.

Патрик протянул ему шестьдесят долларов и забрал таблетки. К этому времени их обступили другие дилеры. Щедрость Патрика произвела на всех большое впечатление.

— Ты из Англии, да? — спросил латинос.

— Не лезь к человеку, — вмешался тот, что в черных очках.

— Да, — ответил Патрик, зная, что за этим последует.

— У вас там бесплатный героин, правда? — спросил побитый негр.

— Правда, — патриотично заявил Патрик.

— Когда-нибудь я приеду в Британию и загружусь бесплатным смэком, — оптимистично сказал побитый.

— Приезжай, — ответил Патрик, поворачивая к ступеням на Пятую авеню. — Пока.

— Завтра приходи снова! — по-хозяйски крикнул тот, что в очках.

— Ага, — бросил Патрик, взбегая по ступеням.

Он сунул кваалюд в рот, собрал немного слюны и исхитрился проглотить таблетку. Очень важно уметь глотать таблетку, не запивая. Люди, которым нужно запивать, просто невыносимы, думал он, останавливая такси.

— Угол Мэдисон-авеню и Восемьдесят второй улицы, — сказал он таксисту и тут сообразил, что кваалюд — таблетка довольно крупная — застрял в горле. Покуда машина неслась по Пятой авеню, Патрик крутил шеей в попытках протолкнуть таблетку дальше.

К тому времени как они доехали до похоронного бюро Фрэнка Э. Макдональда, Патрик лежал, свесив запрокинутую голову с края сиденья и почти касаясь волосами черного резинового коврика. При этом он пытался выдоить из сухих щек сколько удастся слюны и часто сглатывал. Водитель поглядывал на него в зеркало заднего вида. Очередной псих.

Патрику наконец удалось стряхнуть таблетку с уступчика, который та нашла над кадыком. Он прошел через высокие дубовые двери. Страх боролся в нем с ощущением нелепости. За изогнутой дубовой стойкой с дорическими полуколоннами стояла девушка в серой шелковой блузке и синем жакете — ни дать ни взять стюардесса перелета в загробный мир.

— Я хочу увидеть тело Дэвида Мелроуза, — холодно произнес Патрик.

Девушка велела ему войти в лифт и ехать «прямиком на третий этаж», будто подозревала, что у него возникнет соблазн выйти по дороге и поглазеть на чужие трупы.

Лифт являл собой алтарь французского шпалерного искусства. Над пухлой кожаной скамейкой с пуговками, куда скорбящие родственники присаживаются перед встречей с усопшим, размещалась Аркадия, где придворный, изображающий пастушка, играл на флейте перед придворной дамой, изображающей пастушку.

Как-никак это был важный момент: увидеть тело своего главного врага, останки родителя, труп отца. Тяжесть того, что не прозвучало и уже никогда не прозвучит, необходимость произнести это вслух сейчас, когда никто не услышит, высказаться и за отца тоже — раздвоиться и тем, возможно, расколоть мир и самого себя. Этот миг настал.

Звуки, хлынувшие в уши, как только открылся лифт, заставили Патрика заподозрить, что Джордж организовал поминки, — мысль абсолютно нелепая, учитывая, что во всем мире не нашлось бы и пяти человек, которые близко знали его отца и при этом хорошо к нему относились. Патрик вышел на площадку и увидел между двумя коринфскими колоннами полный зал ярко одетых, совершенно незнакомых стариков и старух. Мужчины были в клетчатом, женщины — в больших белых и желтых шляпах, все пили коктейли и стискивали друг другу руки. Ничего не понимая, он прошел в дальний конец обшитого темным деревом помещения. Здесь в открытом гробу, обтянутом белым атласом, покоился щуплый, белый как лунь человечек в безупречном черном костюме и с брильянтовой булавкой в галстуке. Рядом с ним на столе лежала стопка карточек: «В память о дорогом Германе Ньютоне». Смерть, безусловно, уникальный жизненный опыт, но Патрик и не подозревал, что она способна преобразить отца в старого еврея, обладателя такого количества забавных новых друзей.

Сердце у Патрика застучало, требуя немедленных действий. Он бросился назад к лифту, где получил удар током от кнопки вызова. «Вашу мать!» — рявкнул он, пиная стул в стиле Людовика Пятнадцатого. Лифт открылся. Оттуда вышел толстый старик с серым одутловатым лицом. На старике были фантастические бермуды и желтая футболка. Очевидно, Герман прописал в своем завещании, чтобы о нем не скорбели. Кроме толстяка, в лифте была его круглощекая жена, тоже в курортной одежде, и девушка из-за регистрационной стойки.

— Не тот труп, вашу мать, — сказал Патрик, глядя на нее.

— Ну-ну, зачем же так? — проговорил толстяк, как будто Патрик преувеличивает свою претензию.

— Вторая попытка, — сказал Патрик девушке, не обращая внимания на старика.

Он устремил на девушку свой специальный убийственно-ядерный взгляд — лучи из его глаз пронзили пространство между ними и пролились в ее мозгу радиоактивным дождем. На девушку это не подействовало.

— Я уверена, что других церемоний в нашем здании сейчас не проходит, — сказала она.

— Мне не нужна церемония, — сказал Патрик. — Я хочу увидеть своего отца.

На первом этаже девушка прошла к стойке, за которой он впервые ее увидел, и показала Патрику список «церемоний».

— Сегодня тут только одна фамилия, мистера Ньютона, — самодовольно объявила она. — Поэтому я и направила вас в Кедровый зал.

— Может, мой отец вовсе и не умер, — сказал Патрик, наклоняясь к ней. — Вот это был бы сюрприз так сюрприз. Быть может, это был просто крик о помощи, как вы думаете?

— Я спрошу директора, — ответила девушка, пятясь. — Извините меня на минутку.

Она открыла дверь, скрытую в одной из панелей, и исчезла.

Патрик, задыхаясь от ярости, оперся на стойку среди бело-черных ромбов мраморного пола. Точно как тогда на Итон-Сквер. Он был ростом до руки той старой дамы. Она стиснула трость, выступающие вены вились вдоль пальцев, словно сапфировое кольцо. Старуха говорила с его матерью про их комитет, а Патрика захлестнуло чувство, что сходство появилось благодаря ему. Тогда все на что-то походило, и при малейшем поводе для сравнения одна вещь с булимической жадностью пожирала другую.

Что за хрень тут творится? Почему останки его отца так трудно сыскать? Патрик без труда обнаруживал их в себе, и только Фрэнку Э. Макдональду это почему-то было не по силам. Пока он истерически хихикал над этой мыслью, из двери за панелью появился и защелкал по черно-белому полу лысый усатый педераст, от которого исходила аура сдерживаемого таланта, привнесенного в похоронное дело. Не извиняясь, он снова повел Патрика к лифту, где нажал кнопку второго этажа: не так близко к небу, как мистер Ньютон, зато без звуков вечеринки с коктейлями. Идя за директором по тихому полутемному коридору, Патрик осознал, что истратил весь пыл на самозванца и настолько изнурен фарсом с мистером Ньютоном, что опасно беззащитен перед воздействием отцовского тела.

— Вот в этом помещении, — сказал директор, теребя запонку. — Я оставлю вас с ним наедине, — проворковал он.

Патрик заглянул в маленькую, застланную ковром комнату. Твою ж мать! Что его отец делает в гробу? Патрик кивнул директору и замер, чувствуя, как внутри волной поднимается безумие. Что это для него означает — увидеть отцовский труп? Что должно означать? Патрик остановился на пороге. Отец лежал головой к нему, так что лица было пока не видно, только седые завитки волос. Тело завернули в бумагу. Оно лежало в гробу, словно подарок, который кто-то оставил недораспакованным.

— Это папа! — недоверчиво пробормотал Патрик, стискивая руки и поворачиваясь к невидимому другу. — Так нечестно!

Его вновь охватил ужас, но любопытство гнало войти в комнату. Лицо, увы, бумагой не закрыли, и Патрика изумило благородство отцовских черт. Внешность, обманывавшая многих, поскольку существовала вне связи с личностью, теперь, когда связь разорвалась окончательно, стала еще более дерзкой. Отец смотрел так, будто смерть — увлечение, которое он не разделяет, но вынужденно терпит, словно священник, которого занесло на турнир по боксу.

Эти тяжелые, поблескивающие глаза, примечавшие всякую слабость, словно пальцы кассира, пересчитывающие стопку банкнот, были теперь закрыты. Нижняя губа, так часто выпячивавшаяся перед вспышкой гнева, разительно противоречила гордому выражению, в котором застыли остальные черты. Она была прокушена (видимо, вставные челюсти по-прежнему были у отца во рту) в приступе ярости, протеста и осознания смерти.

Как бы пристально ни отслеживал Патрик отцовскую жизнь — а он чувствовал эту привычку в крови, словно яд, который не сам в нее впрыснул, яд, который не вытянуть, кроме как обескровив пациента, — как ни пытался вообразить смертельное сочетание гордости, жестокости и уныния, определявшее все поступки отца, — ему так и не удалось проникнуть в последние отцовские мгновения, когда тот знал, что умирает, и был прав. Патрик много раз знал, что умирает, но всегда ошибался.

Ему отчаянно хотелось взять отцовскую губу двумя руками и оторвать, как бумажный лист, по линии, прокушенной зубами.

Нет, нет. Ему не следовало так думать. Гнусная необходимость взбираться на карниз для шторы. Нет, он не должен так думать. Так никому нельзя поступать и ни с кем. Не может он быть этим человеком. Гад.

Патрик зарычал, стиснув и обнажив зубы. Ударил боковую стенку гроба, чтобы развернуть его. Как разыграть эту сцену из фильма про свою жизнь? Он выпрямился и презрительно улыбнулся.

— Папа, — сказал он с приторным американским акцентом, — ты был такой, блин, унылый, а теперь пытаешься вогнать в уныние и меня. — Он притворно всхлипнул и добавил уже собственным голосом: — Так вот фиг тебе.

3

Анна Айзен подошла к своему дому, неся коробку пирожных из Le Vrai Pâtisserie[15]. Будь она La Vraie Pâtisserie[16], как не уставал повторять Виктор, она была бы еще vraie-е или plus vraie[17], думала Анна, улыбаясь швейцару Фреду. Фред походил на мальчишку, которому досталась школьная форма старшего брата. Отделанные золотым галуном рукава коричневого кителя наполовину закрывали пухлые бледные пальцы, а брюки, поддернутые толстым задом и ляжками, болтались намного выше голубых нейлоновых носков.

— Здравствуйте, Фред.

— Здравствуйте, миссис Айзен. Помочь вам с пакетами? — спросил Фред, вразвалку подходя к ней.

— Спасибо, — сказала Анна, театрально горбясь, — но я в силах донести два мильфея и pain aux raisins[18]. Послушайте, Фред. Около четырех ко мне придет гость. Он молодой и выглядит нездоровым. Вы с ним помягче, у него только что умер отец.

— Ах, какое огорчение!

— Я думаю, для него это не огорчение, — ответила Анна, — хотя сам он, возможно, этого еще не знает.

Фред сделал вид, будто ничего не слышал. Миссис Айзен — милейшая дама, но порой говорит престранные вещи.

Анна вошла в лифт и нажала кнопку одиннадцатого этажа. Еще несколько недель — и все это закончится. Не будет больше одиннадцатого этажа, плетеных стульев и африканских масок профессора Уилсона, а также его больших абстрактных картин в гостиной, которые все были «вроде и неплохо, но что-то как-то не так».

Джим Уилсон, который благодаря богатой жене выставлял свою довольно старомодную живопись ни много ни мало на Парк-авеню, с октября по обмену читал лекции в Оксфорде, а Виктор по тому же самому обмену — в Колумбийском университете. Всякий раз, как они отправлялись на званый ужин — то есть чуть ли не каждый день, — Анна подкалывала его, что он «приглашенный профессор». У Анны с Виктором был «открытый» брак. «Открытый», как в сочетаниях «открытая рана», «открытое неповиновение», да и «открытый брак» не всегда означает «хороший», но сейчас, когда Виктору было семьдесят шесть, не виделось большого смысла с ним разводиться. К тому же должен же кто-то о нем заботиться.

Анна вышла из лифта, открыла дверь квартиры 11Е и потянулась к выключателю рядом с индейским ковром на стене. Что, черт побери, она скажет Патрику? Хотя он превратился сперва в угрюмого и злобного подростка, а теперь и в двадцатидвухлетнего наркомана, она помнила его пятилетним, сидящим на лестнице в Лакосте, и по-прежнему чувствовала себя виноватой (хоть и понимала, как это глупо), что не вытащила его мать с того кошмарного ужина.

Как ни странно, наваждение, побудившее Анну выйти за Виктора, по-настоящему началось именно в тот вечер. Потом Виктор на несколько месяцев погрузился в создание новой книги — «Бытие, знание, суждение», которую часто (но совершенно ошибочно!) путают с предыдущей — «Мышление, знание, суждение». Доводы Виктора, что он специально называет книги так похоже, чтобы держать студентов в тонусе, не вполне убедили Анну, а также его издателя. Тем не менее книга, как новая метла, смахнула пыль, скопившуюся на теме самовосприятия, и смела ее в новые увлекательные кучки.

В конце этого творческого периода Виктор сделал Анне предложение. Ей было тогда тридцать четыре, и, хотя она сама того не знала, ее восхищение Виктором находилось в наивысшей точке. Она согласилась не только потому, что он достиг скромной славы, на которую лишь и может рассчитывать живой философ, но еще и потому, что считала его хорошим человеком.

И что же, черт побери, сказать Патрику, думала Анна, вынимая ярко-зеленое майоликовое блюдо из знаменитой коллекции Барбары и раскладывая пирожные на неровно глазурованной поверхности.

Бесполезно притворяться перед Патриком, будто она хорошо относилась к Дэвиду Мелроузу. Даже после развода с Элинор, бедный и больной, Дэвид вызывал не больше приязни, чем цепная овчарка. Его жизнь была полным провалом, его одиночество страшно было вообразить, и все равно его улыбка резала как нож, а если он и учился («учиться никогда не поздно!») быть приятным в общении, попытки эти вызывали легкую брезгливость у всех, кто его знал.

Наклоняясь над раздражающе низким марокканским столом в гостиной, Анна почувствовала, как темные очки сползают у нее со лба. Может быть, желтое ситцевое чересчур веселенькое для такого случая, ну да и фиг с ним. Патрик давно ее не видел и не догадается, что она красит волосы. Барбара Уилсон, несомненно, больше одобрила бы натуральную седину, но Анне предстояло завтра вечером говорить на телевидении про «Новую женщину». Пытаясь разобраться, что это за зверь такой, Новая женщина, Анна сделала Новую прическу и купила Новое платье. Это было научное изыскание, а наука требует расходов.

Без двадцати четыре. Пустое время до прихода Патрика. Время выкурить убивающую, вызывающую рак сигарету, наплевать на предупреждение Минздрава. Анна называла это «двойными стандартами». Впрочем, невозможно было отрицать, что она и впрямь чувствовала себя виноватой, но ровно так же она чувствовала себя виноватой, добавляя в воду три капли эссенции для ванны вместо двух, так что не один ли черт?

Она только-только закурила свою слабую, легкую, ментоловую, почти бессмысленную сигарету, когда зазвонил домофон.

— Да, Фред.

— Миссис Айзен, к вам Патрик Мелроуз.

— Пожалуйста, впустите его, — ответила Анна, гадая, нет ли какого-нибудь способа внести в этот разговор хоть чуточку разнообразия.

Она прошла на кухню, включила чайник и бросила щепоть чайных листьев в японский чайник с гипертрофированно высокой плетеной дужкой.

Тут раздался звонок, и она поспешила открыть. Патрик, в длинном черном пальто, стоял спиной к ней.

— Здравствуй, Патрик, — сказала она.

— Здрась, — буркнул Патрик и попытался протиснуться мимо нее, однако Анна взяла его за плечи и ласково обняла.

— Ужасно, — сказала она.

Патрик не поддался на объятие, но вывернулся, словно борец из хватки противника.

— Ужасно, да, — произнес он с легким поклоном. — Опаздывать — плохо, но приходить раньше времени — непростительно. Пунктуальность — один из мелких пороков, которые я унаследовал от отца, а значит, я никогда не буду шикарным. — Он заходил взад и вперед по комнате, держа руки в карманах пальто. — В отличие от этой квартиры. Кто счастливчик, сменивший здешнюю обстановку на ваш уютный лондонский дом?

— Коллега Виктора из Колумбийского университета, его давний оппонент.

— Надо же, как здорово, когда есть оппонент. Лучше, чем все время спорить с самим собой, — сказал Патрик.

Анна сочувственно вздохнула:

— Чаю хочешь?

— Хм, — ответил Патрик. — А нет ли у тебя чего-нибудь покрепче? У меня уже девять вечера.

— У тебя всегда девять вечера. Что ты хочешь? Я смешаю.

— Нет, лучше я сам. Ты слишком сильно разбавишь.

— Ладно, — сказала Анна, поворачиваясь в сторону кухни. — Бутылки на мексиканском жернове.

Жернов украшали резные фигуры воинов в перьях, но вниманием Патрика завладела бутылка «Уайлд тёрки». Он плеснул бурбона в высокий стакан, запил первым глотком еще таблетку кваалюда и тут же налил вторую порцию. После визита в похоронное бюро он зашел в отделение банка «Морган гаранти» на Сорок второй улице и взял три тысячи долларов бумажками. Толстый оранжево-бурый конверт выпирал у него в кармане.

Патрик снова проверил таблетки (нижний правый карман), конверт с деньгами (внутренний левый) и кредитные карточки (наружный левый). Нервическое действие, которое он иногда совершал каждые несколько минут, словно осеняя себя крестным знамением: Наркота, Наличность и Святой Дух Кредита.

Он уже принял второй кваалюд, когда выходил из банка, но по-прежнему чувствовал себя взвинченным. Быть может, третья таблетка была перебором, однако перебор — стиль его жизни.

— А у тебя тоже так? — спросил Патрик, с новой энергией переступая порог кухни. — Слышишь слово «жернов», — и слова «на шее» звучат автоматически, словно цена в старых кассах. Разве не унизительно… — продолжал он, бросая в стакан несколько кубиков льда. — Как же я обожаю эти машинки для льда, они лучшее, что я видел в Америке!.. Разве не унизительно, что все наши мысли заготовлены заранее этими идиотскими механизмами?

— Плохо, когда идиотскими, — согласилась Анна, — но кассе необязательно выдавать дешевку.

— Если мозг работает, как касса, все, что он выдает, будет дешевым.

— Очевидно, ты не делаешь покупок в Le Vrai Pâtisserie, — сказала Анна, направляясь в гостиную с чаем и пирожными.

— Если мы не управляем своими сознательными откликами, то каков наш шанс противостоять влияниям, о которых мы даже не подозреваем?

— Абсолютно нулевой, — бодро ответила Анна, протягивая ему чашку.

Патрик коротко хохотнул. Он чувствовал отрешенность от того, что говорил. Может, кваалюд уже начал действовать.

— Пирожное хочешь? — спросила Анна. — Я купила их как напоминание о Лакосте. Они французские, как… французский поцелуй.

— Настолько французские? — выговорил Патрик, послушно беря мильфей, из боков которого, словно гной из раны, сразу полез крем.

Господи, подумал Патрик, это пирожное совершенно неуправляемое!

— Оно живое! — произнес он, чересчур сильно сдавливая мильфей; крем выдавился и упал на изысканную бронзовую поверхность марокканского стола. У Патрика пальцы были липкими от глазури. — Ой, извини, — пробормотал он, кладя пирожное обратно.

Анна протянула ему салфетку. Она приметила, что его движения с каждой минутой становились все более замедленными и неуклюжими. До прихода Патрика она боялась неизбежного разговора о его отце, теперь заволновалась, что этот разговор вообще не случится.

— Ты уже видел отца? — спросила она напрямик.

— Да, — без запинки ответил Патрик. — В гробу он был мил, как никогда, — совсем не вредничал.

Он обезоруживающе улыбнулся.

Анна слабо улыбнулась, но Патрик не нуждался в ободрении.

— В моем детстве отец водил нас в рестораны, — сказал он. — Я говорю «рестораны» во множественном числе, потому что минимум из трех мы выходили, хлопнув дверью. Либо меню слишком долго не несли, либо официант был, на взгляд отца, непроходимым тупицей, либо винная карта ему не нравилась. Помню, раз он перевернул бутылку красного вина и вылил содержимое на ковер. «Как вы посмели принести мне эту бурду?!» — орал он. Официант так испугался, что не вышвырнул отца за дверь, а принес другую бутылку.

— Так что тебе понравилось быть с ним в таком месте, где он ни на что не жалуется.

— Именно, — ответил Патрик. — Я не верил своему счастью и какое-то время ждал, что он сядет в гробу, как вампир на закате, и скажет: «Тут отвратительно обслуживают!» Тогда нам пришлось бы отправиться еще в три-четыре похоронных бюро. Причем обслуживают там и правда отвратительно. Отправили меня не к тому покойнику.

— Не к тому покойнику! — воскликнула Анна.

— Да, я попал на еврейскую коктейльную вечеринку, которую давал некий мистер Герман Ньютон. Лучше бы я остался, у них там было весело…

— Какая чудовищная история, — сказала Анна, закуривая. — Я уверена, они читают курс: «Как правильно и с пользой провести время траура».

— Конечно. — Он снова хохотнул и откинулся в кресле.

Таблетка определенно действовала. Алкоголь подчеркивает лучшие свойства кваалюда, с нежностью подумал Патрик. Как солнышко, под которым распускаются лепестки цветка.

— Что? — переспросил он, поскольку не расслышал вопроса Анны.

— Его кремируют? — повторила она.

— Да-да, — ответил Патрик. — Как я понимаю, при кремации родственники получают не прах умершего, а просто горстку общего пепла со дна печи. Как ты понимаешь, меня это более чем устраивает. В идеале весь прах был бы чужим, но нет в мире совершенства.

Анна перестала гадать, горюет ли он о смерти отца. Теперь ей хотелось, чтобы он горевал хоть немножко. Его ядовитые замечания, хоть и не могли задеть Дэвида, придавали Патрику такой вид, будто он вот-вот умрет от змеиного укуса.

Патрик медленно закрыл глаза и, как ему показалось, через очень долгое время открыл их снова. Вся операция заняла примерно полчаса. Еще полчаса ушло на то, чтобы облизнуть сухие, восхитительно шершавые губы. Определенно последний кваалюд зашел очень хорошо. Кровь шипела, как экран телевизора после выключения. Руки были как гантели, как гантели в руках. Все спрессовывалось и тяжелело.

— Эй, не спи! — воскликнула Анна.

— Извини, — ответил Патрик, подаваясь вперед с чарующей, как он думал, улыбкой. — Я смертельно устал.

— Может быть, тебе стоит лечь.

— Нет-нет. Не надо преувеличивать.

— Ты мог бы подремать пару часиков, — предложила Анна, — а потом пойти со мной и Виктором на званый ужин. Его дают кошмарные лонг-айлендские англофилы, тебе понравится.

— Спасибо большое за приглашение, но мне правда тяжело сейчас общаться с незнакомыми людьми, — ответил Патрик.

Он поздновато начал разыгрывать карту скорби по отцу, и Анна ему не поверила.

— Правда, поезжай с нами, — уговаривала она. — Я уверена, это будет пример «бесстыдной роскоши».

— Не понимаю, о чем ты, — сонно проговорил Патрик.

— Давай я хотя бы адрес тебе запишу, — сказала Анна. — Мне не хочется надолго оставлять тебя одного.

— Ладно. Запиши, и я пойду.

Патрик знал, что нужно принять спид, или он невольно воспользуется советом Анны «подремать пару часиков». Глотать целую капсулу «красавчика» не хотелось, ибо сулило полных пятнадцать часов мегаломаниакальной одиссеи, а такой ясности сознания Патрик не хотел. С другой стороны, надо было избавиться от чувства, будто его опустили в озеро медленно застывающего цемента.

— Где туалет?

Анна махнула рукой, и Патрик побрел по ковру в указанном направлении. Он запер за собой дверь и ощутил знакомое чувство безопасности. В туалете можно было дать волю своей одержимости собственным физическим и духовным состоянием, которой так часто мешало присутствие других людей и отсутствие хорошо освещенного зеркала. Почти все лучшие минуты его жизни прошли в санузлах. Там он кололся, нюхал, закидывался таблетками, разглядывал свои зрачки, руки, язык, заначки.

— О уборные! — продекламировал Патрик, раскидывая руки перед зеркалом. — Ваши аптечки любезны моему сердцу весьма! Ваши полотенца осушают реки моей крови…

Он вытащил из кармана «Черного красавчика». Надо было принять ровно столько, чтобы… что он собирался сказать? Забыл. О господи, снова потеря краткосрочной памяти, этот профессор Мориарти наркомании, уничтожает то бесценное состояние, которое изо всех сил пытаешься сохранить.

— Бесчеловечный изверг, — пробормотал он.

Черная капсула наконец разделилась, и Патрик высыпал половину содержимого на португальский кафель рядом с раковиной. Вытащил новенькую стодолларовую купюру, скатал ее в тугую трубочку и вдохнул кучку белого порошка с плитки.

В носу защипало, на глазах выступили слезы, но Патрик, не позволяя себе отвлекаться, закрыл капсулу, завернул в бумажный носовой платок, убрал в карман, потом, по непонятной причине, почти против воли, достал снова, высыпал вторую половину на плитку и тоже вдохнул. Если вдыхать, действие будет не такое долгое, убеждал он себя. Уж очень обидно делать что-то наполовину. И вообще, у него только что отец умер, тут трудно не растеряться. Главный его героический подвиг, подтверждение серьезных намерений и самурайского статуса в борьбе с наркотиками — что он не колется героином.

Патрик подался вперед, проверил в зеркале зрачки. Они определенно расширились. Сердцебиение участилось. Он чувствовал себя посвежевшим, бодрым, даже агрессивным. Как будто не было наркотиков и алкоголя — ощущение полного контроля. Маяк спида пронзил лучами черную ночь кваалюда, виски и смены часовых поясов.

— И, — добавил он, с важностью бургомистра берясь за лацканы, — мрачную тень нашей скорби об усопшем Дэвиде Мелроузе.

Сколько он пробыл в уборной? По ощущению примерно всю жизнь. Наверное, скоро спасатели начнут выламывать дверь. Патрик начал быстро соображать. Ему не хотелось бросать пустую капсулу «Черного красавчика» в мусорное ведро (паранойя!), так что он пропихнул обе половинки в слив раковины. Как объяснить Анне, отчего он вышел из туалета ожившим? Патрик плеснул в лицо холодной воды и не стал вытираться. Оставалось только одно — спустить воду. Каждый наркоман делает это, выходя из туалета, в надежде громким аутентичным звуком обмануть публику, толпящуюся у него в мозгу.

— Господи, — проговорила Анна, когда он вошел в гостиную. — Ты почему лицо не вытер?

— Я взбодрил себя холодной водой.

— Да? И что же это за вода такая?

— Очень освежающая, — ответил Патрик, вытирая потные ладони о брюки и садясь. — Да, кстати, — произнес он, тут же вставая снова. — Я бы выпил еще виски, если можно.

— Конечно, — обреченно сказала Анна. — Да, забыла спросить, как Дебби?

Как всегда, когда Патрика просили оценить чужие чувства, на него напал ужас. Как Дебби? Да откуда ему, нафиг, знать? Тут самому бы спастись из-под лавины собственных чувств, не отпуская сенбернара своего внимания на сторону. С другой стороны, после амфетамина отчаянно хотелось говорить, да и вопрос нельзя было оставить совсем без ответа.

— Ну, — начал он из другого конца комнаты, — Дебби идет по стопам своей матери, пишет статью про идеальную хозяйку дома. Следы Терезы Хикманн, невидимые никому, светятся во тьме для ее послушной дочери. Однако мы должны сказать «спасибо», что она не позаимствовала манеру речи у отца.

На миг Патрик вновь утратил связь с реальностью, уйдя в размышления о своем психологическом состоянии. Он чувствовал полнейшую просветленность, но лишь в отношении собственной просветленности. Мысли, ожидая своего появления, вибрировали на старте, подводя его новообретенное красноречие до опасного близко к молчанию.

— Но ты мне не сказала, — проговорил он, отвлекаясь от созерцания этого увлекательного психологического феномена и одновременно мстя Анне за вопрос про Дебби, — как Виктор?

— Отлично. Виктор теперь великий старик — роль, к которой он готовился всю жизнь. Он в центре внимания, читает лекции о самовосприятии, что, по его словам, может делать с закрытыми глазами. Ты читал «Бытие, знание, суждение»?

— Нет, — ответил Патрик.

— Тогда я должна подарить тебе экземпляр.

Анна подошла к шкафу и взяла толстенный том из ряда полудюжины одинаковых. Патрик любил тонкие книжки, которые можно сунуть в карман пальто и держать там нечитанными по много месяцев. Какой прок от книги, если ее нельзя носить с собой в качестве теоретического средства от скуки?

— Это о самовосприятии? — опасливо спросил он.

— Все, что ты хотел знать, но не решался четко сформулировать.

— Чудесно, — сказал Патрик, вскакивая, словно на пружине.

Ему надо было ходить, двигаться в пространстве, иначе мир обретал неприятную тенденцию делаться плоским, и тогда он чувствовал себя мухой на подоконнике, ищущей выхода из прозрачной тюрьмы. Анна, думая, что он встал за книгой, протянула ее.

— О, спасибо, — сказал Патрик, наклоняясь и чмокая Анну в щеку. — Я очень быстро прочту.

Он попытался запихать книгу в карман пальто, хотя знал, что она туда не влезет. Книга ему была нафиг не нужна. Теперь придется таскать этот талмуд повсюду. На Патрика накатила волна буйного гнева. Он пристально уставился на корзину для бумаг (сомалийский сосуд для воды) и представил, что запускает туда книгу, как фрисби.

— Мне правда пора идти, — отрезал он.

— Ты разве не дождешься Виктора?

— Нет, мне надо спешить.

— Ладно, но подожди, я дам тебе адрес Саманты.

— Чей?

— Званый ужин.

— Ах да. Я вряд ли приду, — сказал Патрик.

Анна записала адрес и вручила ему бумажку:

— Вот.

— Спасибо, — коротко произнес Патрик, поднимая воротник пальто. — Завтра позвоню.

— Лучше приезжай.

— Подумаю.

Он повернулся и заспешил к двери. Сердце рвалось выскочить из груди, как чертик из табакерки, и Патрик чувствовал, что дольше нескольких секунд крышку не удержит.

— До свидания! — крикнул он с порога.

— До свидания, — ответила Анна.

Патрик спустился в медлительном душном лифте и прошел мимо толстого придурковатого швейцара на улицу. Снова очутившись под бледным просторным небом, он почувствовал себя совершенно голым и беззащитным. Наверное, это ощущает устрица под каплями лимонного сока.

Зачем он покинул убежище Анниной квартиры? И так грубо. Теперь она навсегда на него обидится. Он все делает неправильно.

Патрик оглядел улицу. Она выглядела как вступительные кадры документального фильма о перенаселении. Он пошел по тротуару, воображая, как отрубленные головы прохожих катятся у него за спиной.

4

Как измыслить выход из тупика, если тупик у тебя в мыслях, ломал голову Патрик (не в первый раз), нехотя снимая пальто и протягивая его набриолиненному официанту в красном пиджаке.

Еда — временная мера, но, с другой стороны, все меры временные, даже смерть, и ничто так не уверяло его в существовании загробной жизни, как неумолимый сарказм рока. Без сомнения, самоубийство стало бы жестоким прологом к очередному отрезку тошнотворной осознанности, сужающихся воронок и затягивающихся удавок, воспоминаний, дни напролет рвущих шрапнелью тело. Кто знает, какие изощренные пытки припасены для летних лагерей вечности? Тут уж невольно порадуешься, что жив.

Только за водопадами грубых удовольствий, думал Патрик, принимая меню в кожаной обложке и даже не удосуживаясь поднять взгляд, можно скрыться от гончих собак совести. Здесь, в прохладной каменной пещерке, за тяжелым белым пологом струй, было слышно, как они заходятся лаем на берегу; по крайней мере, тут они не могли порвать ему горло яростью своих укоризн. Как-никак след его взять легко. Этот след усеян свидетельствами попусту растраченного времени, безнадежных желаний, не говоря уже о крови на рубашках, а также шприцах, которым он в приступе отвращения гнул иголки, а потом выпрямлял, чтобы уколоться в последний раз. Патрик резко выдохнул и сложил руки на груди.

— Сухой мартини. Неразбавленный, с лимоном, — процедил он. — И я готов сделать заказ.

Официант шел прямиком к нему, чтобы принять заказ. Все под контролем.

Большинство людей в завязке, после смены часовых поясов и оглушенные кваалюдом, утратили бы интерес к еде, но у Патрика аппетит сохранялся всегда, даже когда боязнь прикосновений окрашивала его тягу к сексу в теоретические тона.

Он помнил, как Джонни Холл с возмущением говорил о девушке, которой незадолго до того дал отставку. «Она была из тех, кто может подойти и взъерошить тебе волосы, когда ты только что двинулся коксом». Патрик тогда взвыл при мысли о подобной бестактности. Нельзя ерошить волосы человеку, когда тот ощущает себя пустым и хрупким, как стекло. Не может быть ничего общего между теми, кто считает кокаин умеренно порочным и эротичным наркотиком, и ширевыми, которые знают, что это возможность испытать арктический ландшафт беспримесного ужаса.

Ужас был ценой, которую приходилось платить за первую оглушительную волну кайфа, когда сознание как будто распускалось, словно белые цветы, на каждом ветвящемся нерве. Все рассеянные мысли собирались, точно железные опилки под магнитом, который стягивает их в металлическую розу. Или… надо прекратить об этом думать… или как насыщенный раствор медного купороса под микроскопом, который мгновенно прорастает кристаллами.

Надо перестать об этом думать — и сделать это. Нет! И думать о чем-нибудь другом. О трупе отца, например. Будет ли так лучше? Это поможет избавиться от проблемы желания, однако ненависть может быть столь же маниакальной.

А вот и его мартини. Пусть не кавалерия, но хотя бы боеприпасы. Патрик выпил холодную тягучую жидкость одним глотком.

— Еще, сэр?

— Да, — резко сказал Патрик.

Официант постарше, в смокинге, подошел принять заказ.

— Тартар из сырого лосося, потом стейк-тартар, — сказал Патрик с тихим удовольствием оттого, что произносит слово «тартар» дважды. Его радовало, что он заказывает взрослый вариант детской еды, заранее измельченной, чтобы не жевать.

Третий официант, с виноградной гроздью на лацкане и большим золотым тастевеном на цепочке, выразил готовность принести Патрику бутылку Кортон-Шарлемань сразу и открыть бутылку Дюкрю-Бокайю на потом. Все было под контролем.

Нет, нельзя было об этом думать, и вообще ни о чем, и особенно о героине, поскольку один лишь героин помогал по-настоящему, избавлял от метания в хомячьем шаре неразрешимых вопросов. Героин был кавалерией. Четвертой ножкой колченогого стула, подогнанной так точно, что дерево сходилось на изломе без всякого зазора. Героин укладывался, мурлыча, в основании черепа, обвивался вокруг нервной системы, словно черный кот, свернувшийся на любимой подушке. Он был сочным и мягким, словно горлышко лесного голубя или налитый на бумагу воск для печати, многоцветным, словно пригоршня драгоценных камней, которую пересыпаешь из ладони в ладонь.

Он относился к героину, как другие относятся к любви, а к любви — как другие к героину: как к опасной и непонятной трате времени. Что мог бы он сказать Дебби? «Ты, конечно, знаешь, что два главных чувства в моей жизни — это ненависть к отцу и любовь к наркотикам, но, да будет тебе известно, на третьем месте у меня ты». Какая женщина не гордилась бы медалью, пусть и бронзовой, в таком состязании?

— Заткнись уже, бля, — вслух пробормотал Патрик, опрокидывая второй мартини так же быстро, как и первый.

Если все пойдет в эту сторону, надо будет позвонить Пьеру, воистину замечательному нью-йоркскому дилеру. Нет! Он не сделает этого, он поклялся себе завязать. 555–1726. Номер был все равно что вытатуирован у него на запястье. Патрик не звонил Пьеру с сентября, уже восемь месяцев, но не мог забыть облегчающего волнения этих семи цифр.

Золотая Гроздь вернулся, снимая плотную золотую обертку с горлышка Кортон-Шарлемань и держа бутылку кларета, покуда Патрик разглядывал этикетку с белым замком под золотыми небесами. Может, при таких утешениях и не придется затариваться после обеда, скептически размышлял он, потягивая налитое на пробу белое.

Первое ощущение вызвало улыбку узнавания, как будто различил любимую в дальнем конце людного перрона. Патрик снова поднял бокал, отпил большой глоток бледно-желтого вина, задержал на несколько секунд во рту и лишь потом проглотил. Да, оно действовало, по-прежнему действовало. Некоторые старые друзья не подводят.

Он закрыл глаза, проживая волны послевкусия, словно галлюцинацию. Более дешевое вино оглушило бы фруктовостью, но виноград, представший сейчас его воображению, был восхитительно искусственный, словно серьги из оплывших желтых жемчужин. Патрик воображал толстые жилистые лозы, увлекающие его в жирную красноватую землю. Следы железа, камня, земли и дождя вспыхивали на нёбе, мучительно неудержимые, словно падучая звезда. Ощущения, долго запертые в бутылке, разворачивались, подобно украденному живописному полотну.

Некоторые старые друзья не подводят. Патрику хотелось расплакаться.

— Хотите попробовать Дукру-Бокау? — Золотая Гроздь выговаривал французские слова, как английские.

— Да, — ответил Патрик.

Золотая Гроздь налил красное в нелепо огромный бокал. От одного запаха перед Патриком возникли образы. Поблескивающий гранит. Паутина. Готические погреба.

— Прекрасно, — сказал Патрик, не затрудняясь пробовать вино. — Налейте сейчас немного, я выпью позже.

Патрик откинулся на стуле. Вино на время отвлекло его, но теперь вернулся тот же вопрос: ехать после обеда к дилеру или в гостиницу? Может быть, навестить Пьера просто так, по дружбе? Патрик хохотнул от нелепости такого предлога, но в то же время ощутил сильнейшее сентиментальное желание повидать чокнутого француза. Именно с Пьером Патрик ощущал самое сильное духовное сродство. Пьер восемь лет провел в психлечебнице, воображая себя яйцом. «Да, блядь, восемь лет, — говорил он быстрой скороговоркой с сильным французским акцентом, — я считал себя яйцом. Je croyais que j’étais un oeuf — и это никакая, нахер, не шутка». Все это время его покинутое тело кормили, переворачивали, мыли и одевали сиделки, не подозревавшие, что ухаживают за яйцом. Пьер мог беспрепятственно парить над миром в просветлении, для которого не требовалось грубого посредничества слов и чувств. «Я понимал все, — говорил он, глядя на Патрика с вызовом. — J’avais une conscience totale».

В своих путешествиях Пьер иногда заглядывал в больничную палату и с брезгливой жалостью зависал над еще не проклюнувшимся яйцом своего тела. Однако через восемь лет он внезапно понял, что его тело умирает от отсутствия внимания.

«Пришлось мне снова втискиваться в свое говенное тело, и это было омерзительно. J’avais un dégoût total»[19].

Патрика заворожил этот рассказ. Напомнил отвращение Люцифера, когда тот втискивался в холодные концентрические витки змеиного тела.

Однажды сиделки пришли с губками и протертой едой и увидели, что Пьер после восьми лет молчания и неподвижности сидит на краешке кровати, слабый, но исполненный нетерпения.

— Ну, я пошел, — объявил он.

Тесты показали, что он в ясном сознании, быть может даже чересчур ясном, так что его выписали из лечебницы как здорового.

Теперь лишь постоянная подпитка героином и кокаином позволяла ему сохранять грубое подобие прежнего восхитительного безумия. Он зависал, хотя и не с той легкостью, на границе между своим телом и роковой ностальгией по бестелесности. В мягком сгибе его локтя, подобно вулкану, выросла болячка, холмик запекшейся крови и рубцовой ткани, позволявший вгонять иголку инсулинового шприца вертикально, попадая с первого раза, — открытый путь в кровоток, через который, словно через пожарный выход, в любую секунду можно было ввести очередной спидбол и унять ужас заточения в негостеприимном теле, ощущавшемся почти как неродное.

Жизнь Пьера была до крайности упорядоченной. Он бодрствовал двое с половиной суток, потом вмазывался большой дозой героина и спал или, по крайней мере, лежал следующие восемнадцать часов. В периоды бодрствования он продавал наркотики быстро и эффективно — покупатели редко проводили в его черно-белой квартире больше десяти минут.

Было бы крайне неудобно, если бы клиенты умирали у него в ванной, так что он запретил колоться у себя; впрочем, для Патрика очень скоро было сделано исключение. Все прошлое лето Патрик пытался жить в одном режиме с Пьером. Они часто просиживали целые ночи за положенным горизонтально зеркалом, служившим Пьеру столом, голые по пояс, чтобы не закатывать и не опускать рукава, кололись каждые пятнадцать минут и, исходя химически пахнущим потом, говорили на свои любимые темы: как достичь полной бестелесности, как стать свидетелем своей смерти, как оставаться в пограничье, не затронутом теми чертами, которые навязала им предшествующая история жизни, как бессовестны и мелки ненаркоманы и, конечно, как они сами завязали бы, если бы только захотели, — желание, которое ни у того ни у другого надолго не задерживалось. Черт, подумал Патрик, осушая третий бокал белого вина и быстро подливая себе еще. Нельзя об этом думать.

При таком отце (плак, плак) у Патрика всегда был дефицит авторитетов и ролевых моделей, но в Пьере он наконец нашел пример для подражания и доверенного советчика. Во всяком случае, так было до тех пор, пока Пьер не попытался ограничить его двумя граммами кокса в день вместо семи, которые Патрик считал абсолютно необходимыми.

— Совсем нахер чокнулся! — орал на него Пьер. — Хочешь прихода каждый раз. Ты себя угробишь.

Эти препирательства подпортили конец лета, но в любом случае Патрику пора было избавляться от сыпи, которая пошла у него по всему телу и воспалилась, а также от язвочек, усыпавших рот, горло и желудок, так что через несколько дней он вылетел в Лондон, чтобы посетить свою любимую клинику.

— Oh, les beaux jours[20], — вздохнул он, жадно заглатывая сырую лососину. Потом допил вино, уже совершенно равнодушный к вкусу.

Кто тут еще в этом гнусном ресторане? Удивительно, что Патрик до сих пор не огляделся. А впрочем, ничего особенно удивительного. Они не призывали его разрешить Загадку Чужого Разума, хотя, разумеется, люди, которые, как Виктор, считают, что здесь вообще есть загадка, обычно целиком погружены в исследование работы собственного разума. Странное совпадение.

Патрик с холодностью рептилии обвел глазами сидящих. Он ненавидел их всех, вместе и по отдельности, но особенно — невероятно толстого мужчину, сидящего с блондинкой. Наверняка он ей платит за то, чтобы она скрывала свое отвращение.

— Как же ты омерзителен, — пробормотал Патрик. — Ты никогда не думал сесть на диету? Да, на диету. Или тебе никогда не приходило в голову, что ты отвратительно жирный?

Его разбирала злоба и агрессия. От спиртного слишком жесткий приход, подумал он, вспомнив мудрое изречение своего первого дилера, еще школьных времен, обдолбанного старого хиппи по имени Барри.

— Если бы я был таким жирным, — продолжал он, обращаясь к толстяку, — я бы покончил с собой. Хотя для этого побудительных причин не нужно.

Вне всякий сомнений, он обладал нулевой толерантностью к толстякам, женщинам, старикам, представителям другой расы, ненаркоманам и наркоманам и, разумеется, был таким снобом, что никто не удовлетворял его требованиям. Не было такого меньшинства или большинства, которое по той или иной причине не вызывало бы у него ненависти.

— Все хорошо, сэр? — спросил один из официантов, принявший бормотания Патрика за попытку сделать заказ.

— Да-да, — сказал Патрик.

Далеко не все хорошо, подумал он, нельзя всерьез ожидать, что кто-то согласится с таким утверждением. Сама мысль, будто все может быть хорошо, возмутила его до опасного сильно. Согласие — слишком редкий товар, чтобы тратить его на такие нелепые утверждения. Патрик уже думал подозвать официанта и развеять ложное впечатление счастья, которое мог у него создать. Однако другой официант — оставят ли они его когда-нибудь в покое? и стерпит ли он, если это правда случится? — нес ему стейк-тартар. Патрику хотелось острого, очень острого мяса.

Через две минуты он уже умял горку сырого мяса и картошку фри. Во рту горело от соуса табаско и кайенского перца.

— Ну вот и умничка, — сказал себе Патрик голосом няни, — набил животик.

— Да, — послушно согласился он. — Набил — это ведь как соломой набивают, да?

— Скажешь тоже, соломой, — запыхтел он, — ишь, выдумал! Ты всегда был странным ребенком. Ничего хорошего из этого не выйдет, попомни мои слова, молодой человек.

О господи, началось. Бесконечные голоса. Диалоги в одиночестве. Мерзкий вздор, льющийся из него без остановки. Он залпом выпил бокал красного с жадностью, достойной Лоуренса Аравийского в исполнении Питера О’Тула, когда тот опрокидывает в себя стакан лимонада после многодневного перехода через пустыню. «Мы взяли Акабу»{59}, — проговорил Патрик, глядя безумными глазами в пустоту и умело двигая бровями.

— Желаете ознакомиться с десертами, сэр?

Наконец-то настоящий человек с настоящим вопросом, хоть и очень странным. Хочет ли он знакомства с десертами? И если да, к чему оно его обязывает? Должен ли он будет отправлять им открытки на Рождество? Наносить визиты? Принимать их у себя в гостях?

— Я возьму крем-брюле, — с дикой ухмылкой ответил Патрик.

Он посмотрел в бокал. Красное определенно начало раскрываться. Жаль, что он уже выпил все. Оно начало раскрываться, словно медленно разжимающийся кулак. А на ладони… что на ладони? Рубин? Виноградина? Камень? Быть может, сравнения просто гоняют одну и ту же мысль туда-сюда, чуть маскируя каждый раз, и таким образом создают иллюзию полезной деятельности. Сэр Сэмпсон Ледженд был единственным честным ухажером, когда-либо воспевавшим женскую красоту. «Дайте мне ручку! Можно я ее поцелую? Такая мягонькая и тепленькая, как что?.. Как другая ручка, черт возьми!..»{60} Вот это правильное сравнение. Трагическая ограниченность сравнений. Свинец в сердце жаворонка. Досадный изгиб космоса. Рок времени.

Господи, он уже пьян. И все-таки недостаточно пьян. Он влил в себя вино, но оно не дошло до первопричины, жертвы автокатастрофы, запертой все эти годы в ловушке покореженного металла. Патрик испустил громкий вздох, завершившийся сопением, и безнадежно уронил голову.

Принесли крем-брюле, и Патрик проглотил его так же быстро, как и остальное, однако теперь ощущал усталость и подавленность. Жадность, с которой он поглощал еду, всегда приводила его в безмолвное уныние. Несколько минут он мог только смотреть на ножку бокала, потом наконец собрался с силами потребовать Мар де Бургонь и счет.

Патрик закрыл глаза, выпуская сигаретный дым через рот, вдыхая через нос и вновь выпуская через рот. Безотходный процесс. Конечно, он по-прежнему мог воспользоваться приглашением Анны и поехать на прием, но уже знал, что не поедет. Почему он всегда отказывается? Отказывается идти в гости. Соглашаться. Прощать. Когда будет уже поздно, он пожалеет, что не поехал. Патрик взглянул на часы. Всего половина десятого. Время еще не прошло, но как только пройдет, упрямство сменится сожалением. Он даже мог вообразить, что любил бы женщину, если бы прежде ее потерял.

То же и с чтением. Стоило остаться без книг, тяга к чтению становилась неутолимой, а если он предусмотрительно брал с собой книгу, как сегодня, когда сунул в карман пальто «Миф о Сизифе», то мог быть уверенным, что желание читать его не посетит.

До «Мифа о Сизифе» он почти год носил с собой «Безымянного» и «Ночной лес», а в предшествующие два года — свою главную карманную книгу, «Сердце тьмы». Иногда, в ужасе от собственного невежества, Патрик решал одолеть что-нибудь трудное или даже фундаментальное. Тогда он брал у себя из шкафа «Семь разновидностей неоднозначного» или «Историю упадка и разрушения Римской империи»{61}, только чтобы обнаружить на первых страницах свои же мелкие и неразборчивые заметки на полях. Эти следы ранней цивилизации успокаивали бы, сохранись у него хоть какие-нибудь воспоминания о том, что он, очевидно, прочел, однако такая забывчивость вызывала у него панику. Что пользы в опыте, который невозможно сохранить? Прошлое, словно вода в горсти, утекало у него между пальцев.

Патрик с усилием поднялся и пошел по толстому красному ковру, рискованно запрокинув голову и прикрыв глаза так, чтобы через ресницы видеть вместо столиков лишь темные пятна.

Он принял великое решение. Он позвонит Пьеру и предоставит судьбе, затариться или нет.

Если Пьер спит, то смэка получить не удастся, а если бодрствует, то стоит заехать к нему и взять ровно столько, чтобы выспаться. И еще чуть-чуть на утро, чтобы не было худо.

Бармен положил телефон на стойку красного дерева и рядом еще порцию Мар де Бургонь. 5… 5… 5… 1… 7… 2… 6. Сердце учащенно забилось. Патрик внезапно ощутил прилив жизненных сил.

«Сейчас я не могу подойти к телефону, но если вы оставите сообщение…»

Патрик грохнул телефон на стойку. Чертов автоответчик. Совсем, что ли, Пьер сдурел, спать в десять вечера? Полное безобразие. Патрик взял телефон и снова набрал номер. Может быть, оставить сообщение? Какую-нибудь хитрую шифровку вроде: «Проснись, придурок, я хочу затариться».

Нет, безнадежно. Судьба вынесла вердикт, и надо ей покориться.

На улице было неожиданно тепло. Тем не менее Патрик поднял воротник пальто и принялся высматривать свободное такси.

Оно скоро появилось, он выступил на проезжую часть и поднял руку.

— В отель «Пьер», — сказал Патрик, забираясь внутрь.

5

Какое орудие применить, чтобы освободиться? Презрение? Агрессию? Ненависть? Они заражены присутствием отца, тем самым, от чего он должен был себя освободить. И горечь, которую Патрик испытывал, если задуматься на минутку, разве он научился ей не от отцовского падения в парализующую тоску?

После развода с Элинор Дэвид остался на юге Франции, всего в пятнадцати милях от старого дома в Лакосте. В новом доме, где все окна выходили в заросший сорняками центральный двор, он целыми днями лежал в постели, хрипя, глядя в потолок, не находя в себе сил даже пройти через комнату и взять «Джоррокс снова в седле»{62} — книгу, которая некогда взбадривала его в самых безнадежных ситуациях.

Когда Патрик в свои восемь-девять лет навещал отца, разрываясь между страхом и безграничной верностью, Дэвид говорил только об одном: он хочет умереть и дать сыну последние наставления.

— Я, скорее всего, долго не протяну, — хрипел он. — Может быть, мы видимся последний раз.

— Нет, папа, не говори так, — умолял Патрик.

А дальше начинались всегдашние сентенции: наблюдай за всем… никому не верь… презирай мать… прилагать усилия — вульгарно… в восемнадцатом веке все было лучше.

Год за годом Патрик выслушивал Дэвида в уверенности, что это последние слова отца, квинтэссенция его мудрости и опыта, которые надо бережно сохранить, несмотря на очевидные свидетельства, что отцу его взгляды никакого счастья не принесли. Впрочем, стремиться к счастью тоже было вульгарно. Вся система, как многие другие, была исключительно стройна и логична, если только принять на веру ее основные положения.

Если отец все же вставал с постели, получалось еще хуже. Они шли в деревню за покупками. Отец был в старой зеленой пижаме, коротком синем пальто с якорями на пуговицах и темных очках с веревочкой, привязанной к дужкам. Наряд дополняли тяжелые ботинки на шнуровке, как у местных трактористов. Еще Дэвид отпустил снежно-белую бороду и всегда брал для покупок оранжевую нейлоновую сумку с потускневшей золотой ручкой. Патрика принимали за его внука, он запомнил стыд и ужас, а также упрямую гордость за то, что сопровождает в деревню эксцентричного отца.

— Я хочу умереть… я хочу умереть… я хочу умереть, — быстро пробормотал Патрик.

Это совершенно никуда не годилось. Он не мог быть человеком, который был тем человеком. Действие спида вернулось, принеся с собой угрозу ясного сознания и бурных чувств.

Они подъезжали к отелю, так что решать надо было быстро. Он подался вперед и сказал таксисту:

— Я передумал. Отвези меня на Восьмую улицу между авеню Си и Ди.

Китаец-таксист недоверчиво глянул на него в зеркало заднего вида. Отель «Пьер» и авеню Ди — это небо и земля. Кому придет в голову такая внезапная перемена планов? Только нарику или несведущему туристу.

— Авеню Ди нехолосая, — сказал он, проверяя вторую теорию.

— Я на это и рассчитываю, — ответил Патрик. — Вези меня туда.

Таксист проехал по Пятой авеню мимо поворота к гостинице. Патрик вновь откинулся на сиденье, чувствуя волнение и стыд, но, как всегда, пряча чувства за ленивым безразличием.

Да, он изменил решение, и что с того? Гибкость — замечательное качество. И никто не бывал более гибким, когда дело касается отказа от наркотиков, более открытым для возможности все-таки их принять. Он еще ничего не сделал. Он еще может отменить свое решение, вернее, отменить пересмотр своего решения. Он все еще может вернуться.

Мчась из Верхнего Ист-Сайда в Нижний, от Le Veau Gras к дисконтной бакалее на Восьмой улице{63}, Патрик невольно восхищался, как легко (или, может быть, правильнее сказать «неизбежно») переходит от роскоши к убожеству.

Такси приближалось к Томпсон-Сквер, началу нехорошего района. Здесь в постоянной абстяге влачил свою жизнь Чилли Вилли{64}, уличный контакт Патрика для тех досадных случаев, когда Пьер спал. Дозы смэка, которую Чилли мог добыть, едва хватало на поддержание сил для поиска новой, на то, чтобы трястись, а не биться в судорогах, поскуливать, а не орать. Он семенил дергаными шажками, а одна рука безвольно висела, словно старый провод с прохудившегося потолка. Здоровой рукой Чилли поддерживал мешковатые штаны, постоянно норовившие сползти с тощего зада. Он был чернокожий, но выглядел бледным, а лицо его покрывали бурые пигментные пятна. Зубы — четыре или пять, героически державшиеся в деснах, — были либо желтые, либо черные и обломанные. Вид Чилли ободрял всех его товарищей и клиентов — в сравнении с ним каждый чувствовал себя здоровяком.

Такси пересекло авеню Си и покатило по Восьмой. Ну вот и грязная филейная часть города, с удовольствием подумал Патрик.

— Куда далесе? — спросил китаец.

— Мне нужен героин, — ответил Патрик.

— Гелоин, — опасливо повторил таксист.

— Да. Останови здесь.

На углу топтались упоротые пуэрториканцы, негры в больших шляпах стояли в дверных нишах. Патрик опустил окно такси, и его тут же обступили новые друзья.

— Чего хочешь, чувак? Чего надо?

— Белый… красный… желтый. Чего тебе?

— Смэк, — ответил Патрик.

— Бля, чувак, ты из полиции. Ты полицейский.

— Нет. Я англичанин, — запротестовал Патрик.

— Выходи из машины, чувак, мы ничего в машину не продаем.

— Жди здесь, — сказал Патрик китайцу и вылез из такси.

Один из дилеров взял его локоть и потянул за угол.

— Дальше я не пойду, — сказал Патрик, когда понял, что сейчас потеряет из виду такси.

— Тебе сколько?

— Дай четыре белого по десятке, — сказал Патрик, осторожно вытаскивая две двадцатидолларовые купюры.

Двадцатки он держал в левом кармане брюк, десятки в правом кармане брюк, пятерки и бумажки по доллару — в карманах пальто. Сотки оставались в конверте во внутреннем кармане. Таким образом он никого не вводил в соблазн видом наличности.

— Дам тебе шесть за пятьдесят. Одна книжка в подарок.

— Нет, мне хватит четырех.

Патрик убрал в карман четыре пакетика из пергаментной бумаги, вернулся к машине и сел в такси.

— Тепеля госитиниса, — с жаром сказал китаец.

— Нет, повози меня немного по району. Отвези на угол Шестой и Би.

— Засем повоси по лаёну? — Таксист присовокупил китайское ругательство, но повернул в нужном направлении.

Патрику нужно было проверить смэк, прежде чем уезжать отсюда. Он разорвал один пакетик и высыпал порошок на тыльную сторону кисти, в ямку, образованную натянутым сухожилием поднятого большого пальца. Поднес руку к носу, вдохнул.

О боже! Фуфел! Патрик схватился за нос, который теперь отчаянно щипало. Падла, зараза, блин, бля, черт.

Это была адская смесь из чистящего порошка «Вим» и барбитуры. «Вим» давал горечь, барбитураты — легкий седативный эффект. Конечно, у такой смеси были свои преимущества. Можно употребить десять пакетиков в день и не стать наркоманом. А если тебя с ними задержат, то не обвинят во владении героином. Слава богу, он не вколол себе эту дрянь, «Вим» нахер сжег бы ему вену. Рехнулся он, что ли, затариваться на улице? Надо было разыскать Чилли Вилли и отправить того к Лоретте. В ее книжках хоть какие-то следы героина есть.

И все же Патрик решил не выбрасывать фуфел, пока не добудет чего-нибудь получше. Такси как раз выехало на угол Шестой и Си.

— Останови здесь, — сказал Патрик.

— Я здеся стояся не буду! — с внезапной яростью заорал шофер.

— Ну и вали нахер, — ответил Патрик.

Он бросил на пассажирское сиденье десятидолларовую купюру, вылез из такси и, хлопнув дверцей, зашагал в сторону Седьмой улицы. Такси рвануло прочь от тротуара. Как только оно отъехало, Патрик услышал в полной тишине гулкий звук собственных шагов. Он остался совершенно один. Но ненадолго. На следующем углу, перед дисконтной бакалеей, толклись человек десять дилеров.

Патрик замедлил шаг. Один из дилеров, первый его приметивший, отделился от группы и пружинистой спортивной походкой двинулся через улицу. Это был исключительно высокий негр в блестящей красной куртке.

— Как делишки? — спросил он Патрика. У него было абсолютно гладкое лицо с высокими скулами, большие глаза смотрели с полной апатией.

— Отлично, — ответил Патрик. — А у тебя?

— У меня хорошо. Чего ищешь?

— Можешь отвести меня к Лоретте?

— К Лоретте, — неспешно повторил негр.

— Да, — сказал Патрик.

Медлительность дилера выводила его из себя. Рука в кармане наткнулась на томик Камю, и Патрик вообразил, как выхватывает его, словно пистолет, и укладывает негра наповал первой дерзкой фразой: «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема — проблема самоубийства».

— Тебе сколько надо? — спросил дилер, невозмутимо убирая руку за спину.

— Всего на пятьдесят долларов, — ответил Патрик.

Внезапно на другой стороне улицы произошло какое-то движение, и полузнакомая фигура взволнованно заковыляла к ним.

— Не режь его, не режь его! — закричал новый персонаж.

Теперь Патрик его узнал: это был Чилли, придерживающий штаны. Он подошел, запыхавшись, и повторил:

— Не режь его. Это мой человек.

Высокий негр улыбнулся, будто произошел по-настоящему комический случай.

— Я б тебя пырнул, — объявил он, гордо показывая Патрику маленький нож. — Я ж не знал, что ты знаешь Чилли!

— Как тесен мир, — устало проговорил Патрик.

Угроза, которую, по собственным словам, представлял негр, казалась абсолютно несущественной. Хотелось одного — скорее перейти к делу.

— Верно, — ответил высокий негр с еще большим энтузиазмом. Он убрал нож и протянул Патрику руку. — Меня зовут Марк. Будет чего нужно — спрашивай Марка.

Патрик пожал ему руку и вяло улыбнулся, затем повернулся к Чилли:

— Здравствуй, Чилли.

— Ты где был? — спросил Чилли укоризненно.

— Да в Англии. Идем к Лоретте.

Марк помахал им рукой и зашагал на другую сторону улицы. Патрик и Чилли направились в сторону центра.

— Удивительный человек, — процедил Патрик. — Он всех пыряет при первом знакомстве?

— Он очень плохой, — сказал Чилли. — Лучше к нему не подходить. Почему ты не спросил меня?

— Я спросил, — соврал Патрик, — но он сказал, что тебя здесь нет. Наверное, потому что хотел меня зарезать.

— Да, он очень плохой человек, — повторил Чилли.

Они свернули с Шестой улицы, и Чилли почти сразу повел Патрика вниз по короткой лестнице в подвал аварийного каменного здания. Патрик тихо порадовался, что Чилли взял его к Лоретте, а не оставил дожидаться на углу.

В подвале была всего одна дверь, стальная, с глазком и маленьким окошком за бронзовой створкой. Чилли позвонил, и скоро с другой стороны донесся осторожный голос:

— Кто там?

— Это я, Чилли.

— Сколько тебе надо?

Патрик протянул Чилли пятьдесят долларов. Тот пересчитал деньги, открыл створку и затолкал их внутрь. Створка захлопнулась и долгое время оставалась закрытой.

— Мне книжка будет? — спросил Чилли, переминаясь с ноги на ногу.

— Конечно, — великодушно ответил Патрик, вынимая из кармана брюк десятидолларовую купюру.

— Спасибо, чувак.

Дверца открылась, и Патрик вытащил пять пакетиков. Чилли купил пакетик для себя, и они вышли из здания преисполненные радости от своего свершения, которую, впрочем, несколько омрачала ломка.

— У тебя есть чистые машины? — спросил Патрик.

— У старушки моей есть. Хочешь пойти ко мне?

— Спасибо, — ответил Патрик, польщенный этим новым знаком близости и доверия.

Чилли жил на втором этаже пострадавшего при пожаре здания. Стены закоптились от дыма, ненадежную лестницу усеивали пустые спичечные коробки, бутылки, пакеты, кучки пыли и клубки волос. В самой комнате был лишь один предмет мебели — обгорелое кресло горчичного цвета. Из середины сиденья, словно похабно выставленный язык, торчала пружина.

Миссис Чилли Вилли (если таково было ее официальное именование) сидела на подлокотнике кресла. Это была крупная женщина, более мужественного сложения, чем ее тощий супруг.

— Привет, Чилли, — дремотно проговорила она. Видимо, у нее ломка была не такая сильная, как у него.

— Привет. Ты знаешь моего дружка.

— Привет, милый.

— Здравствуйте, — чарующе улыбнулся Патрик. — Чилли сказал, у вас может быть лишний шприц.

— Может и быть, — игриво ответила она.

— Новый?

— Ну, не совсем новый, но я его прокипятила и все такое.

Патрик скептично поднял одну бровь:

— Он очень тупой?

Она вытащила из своего объемистого бюстгальтера сверток туалетной бумаги и бережно развернула драгоценную упаковку. В центре лежал угрожающе большой шприц. Смотритель зоопарка трижды бы подумал, прежде чем колоть таким больного слона.

— Это не игла, а велосипедный насос, — заметил Патрик, протягивая руку.

Игла, предназначенная для внутримышечных инъекций, была пугающе толстой, а сняв зеленую пластиковую крышечку, Патрик заметил внутри колечко засохшей крови.

— А, ладно, — сказал он. — Сколько за него?

— Дай мне две книжки, — попросила миссис Чилли, умильно морща нос.

Цена была абсурдная, но Патрик никогда не торговался. Он бросил два пакетика женщине на колени. Если дурь хорошая, он всегда сможет купить еще, а сейчас надо уколоться. Он попросил у Чилли ложку и сигаретный фильтр. Поскольку в комнате лампа не горела, Чилли предложил свою ванную. Ванны там не было, только черное пятно на полу, где она когда-то стояла. Голая лампочка бросала тусклый желтый свет на расколотую раковину и старый унитаз без сиденья.

Патрик налил в ложку немного воды и положил ее на раковину. Вскрывая три оставшихся пакетика, он гадал, что там такое. Никто бы не сказал, что Чилли, употребляющий смэк от Лоретты, выглядит здоровым, но, с другой стороны, он до сих пор жив. Если они с миссис Чилли намерены пускать это себе по вене, значит бояться нечего. Из-за двери доносился шепот. Чилли что-то говорил про то, как ему худо, — видимо, пытался выцыганить у жены вторую книжку. Патрик высыпал в воду все три пакета и подогрел смесь, держа пламя зажигалки под уже закопченной ложкой. Как только смесь забулькала, он выключил зажигалку и вновь положил ложку на раковину, оторвал тонкую полоску от сигаретного фильтра, положил в ложку, снял со шприца иголку и втянул жидкость через фильтр. Шприц был такой толстый, что жидкость поднялась всего на четверть дюйма.

Сбросив пальто и пиджак на пол, Патрик закатал рукав и попытался отыскать вену в слабом свете лампы, придавшем желтушный оттенок всему, кроме черного. По счастью, следы от уколов тянулись буро-лиловыми ниточками, словно его вены — прожженные на руке пороховые дорожки.

Патрик сдвинул закатанный рукав, пережав бицепс, и несколько раз качнул рукой вверх-вниз, одновременно сжимая и разжимая кулак. Вены у него были хорошие, хотя из-за дурного обращения с ними имели обыкновение прятаться, и колоться ему было куда легче, чем тем, у кого ежедневный поиск вены порой выливался в часовое ковыряние.

Он взял шприц, приставил иглу к самому широкому отрезку «дороги», чуть сбоку от рубца. При такой длинной игле всегда есть риск полностью проколоть вену и проткнуть мышцу с другой стороны, что очень болезненно, поэтому Патрик начал вводить иглу под довольно малым углом. В этот критический момент шприц выскользнул из руки и упал на мокрый пол рядом с толчком. Патрик почти не верил, что это правда случилось. От ужаса и обиды голова пошла кругом. Все сговорились, чтобы ему сегодня не уколоться. Он наклонился, охваченный нестерпимой тягой, и поднял шприц с мокрого пола. Игла не погнулась. Слава богу. Все было в порядке. Он торопливо вытер шприц о штаны.

Но теперь сердце бешено колотилось, а внутри все трепетало от волнения, страха и надежды, предшествующих дозе. Патрик вогнал тупой конец иглы в руку и увидел, чудо из чудес, как в шприц влилась капелька крови. Желая поскорей покончить общение с этим неудобным инструментом, он большим пальцем вдавил поршень. Рука тут же вздулась. Стало ясно, что игла соскочила и он впрыснул раствор под кожу.

— Черт! — заорал он.

Пришаркал Чилли:

— Что с тобой?

— Промазал, — сквозь стиснутые зубы выговорил Патрик, прижимаясь ладонь раненой руки к плечу.

— Ой-ой, — сочувственно заметил Чилли.

— Я рекомендовал бы тебе инвестировать средства в покупку более сильной лампочки, — важно произнес Патрик, держа руку так, будто она сломана.

— Надо было фонарик взять, — заметил Чилли, почесываясь.

— О, спасибо за ценный совет.

— Пойдем купим еще? — предложил Чилли.

— Нет, — отрезал он, надевая пальто. — Я ухожу.

Уже на улице Патрик с недоумением спросил себя, почему не воспользовался предложением Чилли. «Упрямство, упрямство», — саркастически пробормотал он, чувствуя непомерную усталость, но понимая, что не уснет от возбуждения и досады. Было половина двенадцатого; может быть, Пьер уже проснулся. Надо возвращаться в отель.

Патрик остановил такси.

— Вы тут живете? — спросил шофер.

— Нет, просто пытался затариться, — вздохнул Патрик, выкидывая пакетики «Вима» с барбитурой в окно.

— Затариться хотите?

— Да, — снова вздохнул Патрик.

— Бли-и-ин, я знаю местечко куда лучше.

— Правда? — Патрик весь обратился в слух.

— Ага. В Южном Бронксе.

— Поехали.

— Хорошо, — рассмеялся шофер.

Наконец-то ему попался таксист, готовый прийти на помощь. Такое вполне может поднять настроение. Наверное, стоит написать письмо руководству компании. «Дорогой сэр, — пробормотал Патрик себе под нос. — Я желал бы выразить свое величайшее восхищение отменной инициативностью и благородством вашего замечательного молодого шофера, Джефферсона Э. Паркера. После бесплодной и, если быть совершенно честным, крайне тягостной экспедиции в Алфавитный город{65} этот доблестный рыцарь, этот, если мне позволено так выразиться, Джефферсон Найтингейл{66} спас меня в моем бедственном положении и отвез затариться в Южный Бронкс. Жаль, что другие ваши шоферы не обнаруживают подобной приверженности старинным идеалам служения. Остаюсь ваш и прочая, полковник Мелроуз».

Патрик улыбнулся. Все было под контролем. Им овладело упоительное, почти игривое легкомыслие. Бронкс, конечно, немного пугал всякого, видевшего «Воинов Бронкса» — мерзопакостно кровавый фильм, который не следует путать с прекрасной хореографической жестокостью другого кино, носящего более простое и более общее название «Воины»{67}. Однако Патрик ощущал себя неуязвимым. На него нападают с ножами, но не могут задеть, а попытались бы — у них бы ничего не вышло.

Когда такси проезжало по мосту, которого Патрик никогда прежде не видел, Джефферсон чуть повернул голову и сказал:

— Скоро будем в Бронксе.

— Мне в машине подождать? — спросил Патрик.

— Вы лучше на пол лягте, — рассмеялся Джефферсон. — Там белых не любят.

— На пол?

— Ага, чтоб не видать было. Увидят вас, побьют мне стекла. Бли-и-ин, мне только битых стекол не хватало.

Джефферсон остановил машину в нескольких кварталах от моста, и Патрик сел на резиновый коврик спиной к дверце.

— Вам сколько? — спросил Джефферсон, перегибаясь через водительское кресло.

— Пять книжек. И себе парочку возьми. — Патрик протянул семьдесят долларов.

— Спасибо. Дверцы я запру. Не высовывайтесь, ладно?

— Хорошо, — ответил Патрик, сползая еще ниже и распластываясь на полу.

Щелкнули замки. Некоторое время он елозил по полу и наконец свернулся в позе эмбриона головой на центральном бугорке. Через несколько секунд тазовая кость начала давить на печень: кроме того, теперь Патрик чувствовал, что безнадежно запутался в складках пальто. Он перевернулся на живот, положил голову на руки и уставился в бороздки резинового коврика. На этом уровне сильно воняло бензином. «Это позволяет увидеть жизнь в совершенно новом ракурсе», — сказал Патрик голосом телевизионной домохозяйки. Все было невыносимо. Отчего он всегда влипает в такие ситуации? Всегда оказывается среди подонков, отбросов, Чилли Вилли мира сего? Даже в школе по вторникам и четвергам после обеда, когда другие ребята присоединялись к своим командам и участвовали в матчах, его отправляли на самую дальнюю площадку вместе с другими убогими: бледными чувствительными музыкантами, безнадежно жирными греческими мальчиками, курящими ниспровергателями основ, которые считали физкультуру полным отстоем. В качестве наказания за неспортивность их всех заставляли преодолевать полосу препятствий. Мистер Питч, психованный педераст, которому выпало заниматься с этой инвалидной командой, трясся от злости, когда мальчишки падали сослепу, ковыляли еле-еле или пытались обмануть систему, обежав стену, вместо того чтобы на нее лезть. Покуда греки барахтались в грязи, музыканты теряли очки, а бунтари отпускали ехидные замечания, мистер Питч носился туда-сюда, вопя что-то про изнеженных маменькиных сынков и, если подворачивался случай, пинал их в зад.

Что вообще происходит, черт возьми? Пошел Джефферсон за друзьями, чтобы его избить, или просто заторчал и забыл про него напрочь?

Да, думал Патрик, беспокойно елозя по полу, вечно он связывается с неудачниками. В Париже в девятнадцать лет он сошелся с Джимом, беглым австралийским наркокурьером, и Саймоном, чернокожим американским грабителем банков только что из тюрьмы. Патрик помнил, как Джим говорил, ища иголкой вену между густой рыжей растительностью на руке: «Знаешь, как хороша Австралия по весне? Ягнятки резвятся, и видно, как они радуются жизни». И он с загадочным выражением вдавливал поршень шприца.

Саймон во время ломки попытался ограбить банк, но вынужден был сдаться полиции после того, как по нему сделали несколько выстрелов. «Не хотел стать похожим на швейцарский сыр», — объяснял он.

Наконец раздался спасительный звук открывающихся замков.

— Добыл, — хрипло объявил Джефферсон.

— Отлично, — сказал Патрик, садясь.

Всю дорогу до гостиницы Джефферсон был счастлив и расслаблен. Вынюхав три пакетика, Патрик понял почему. В этой дряни и впрямь присутствовало немного героина.

Джефферсон и Патрик расстались с искренней теплотой людей, сумевших друг друга использовать. В номере, лежа на кровати с раскинутыми крестом руками, Патрик понял, что, если принять два оставшихся пакетика и включить телевизор, ему, возможно, удастся заснуть. Приняв героин, он мог представить, что обойдется без наркотиков, зато, оказавшись на нуле, думал только о том, как добыть дозу. Просто чтобы убедить себя, что все сегодняшние хлопоты были совершенно напрасными, Патрик решил позвонить Пьеру.

Слушая гудки в трубке, он снова гадал, что уберегает его от самоубийства. Что-нибудь постыдное, вроде сентиментальности или нарциссизма? Нет. На самом деле это было желание узнать, что произойдет дальше, несмотря на убежденность, что все будет ужасно: читательское любопытство к тому, как развернется сюжет.

— Алло?

— Пьер!

— Кто это?

— Патрик.

— Что тебе надо?

— Можно приехать?

— О’кей. Когда?

— Через двадцать минут.

— О’кей.

Патрик ликующе вскинул кулак и выбежал из комнаты.

6

— Пьер!

– Ça va?[21] — Пьер поднялся с кожаного офисного кресла.

Желтоватая сухая кожа на тонком носу, высоких скулах и выступающем подбородке казалась натянутой туже обычного. Он пожал Патрику руку, пристально глядя горящими глазами.

Вонь квартиры отозвалась в душе Патрика радостным узнаванием, словно аромат любимой после долгой разлуки. Пятна от опрокинутых кружек кофе темнели на бежевом ковре там же, где и прежде. Патрик улыбнулся знакомым изображениям отрубленных голов, плывущих на кусочках пазла. Эти головы Пьер любовно нарисовал тонкой чернильной ручкой.

— Как же я рад снова тебя видеть! Ты не поверишь, какой кошмар затариваться на улице.

— Ты затаривался на улице! — возмутился Пьер. — Совсем чокнулся!

— Но ты спал.

— И бодяжил водой из-под крана?

— Да, — виновато сознался Патрик.

— Псих. Идем, я тебе покажу.

Они прошли в узкую грязную кухню. Пьер открыл дверцу большого допотопного холодильника и вынул большую банку с водой.

— Вот вода из-под крана, — зловеще проговорил Пьер, поднимая банку. — Я оставил ее на месяц, и смотри. — Он показал бурые хлопья на дне. — Ржавчина. Верная смерть! Один мой друг бодяжил водой из-под крана, ржавчина попала в кровь, и его сердце… — Пьер рубанул рукой воздух. — Чик! Остановилось.

— Ужасно, — пробормотал Патрик, гадая, когда они перейдут к делу.

— Сама вода с гор, — сказал Пьер, усаживаясь на вращающееся кресло и набирая воду из стакана в завидно тонкий шприц, — но трубы проржавели.

— Мне повезло, что я жив, — неискренне произнес Патрик. — Впредь только из бутылки, обещаю.

— А все чиновники, — продолжал Пьер. — Экономят на трубах. Убили моего друга. Чего ты хочешь? — добавил он, открывая пакетик и уголком бритвенного лезвия отсыпая немного белого порошка в ложку.

— Э… грамм смэка, — небрежно ответил Патрик, — и семь граммов кокса.

— Смэк шестьсот. На кокс дам скидку — по сотне за грамм вместо ста двадцати. Всего тысяча триста долларов.

Патрик вытащил из кармана оранжевый конверт, Пьер тем временем досыпал в ложку другого белого порошка и принялся размешивать, хмурясь, как ребенок, изображающий, будто делает бетон.

Девять или десять? Патрик начал отсчитывать по новой. Дойдя до тринадцати, он постучал пачкой по столу, сбивая ее, словно перетасованную колоду карт, и толкнул на Пьерову сторону зеркала, где она красиво раскрылась веером. Пьер перетянул бицепс куском резины и стиснул зубы. Патрик с удовольствием отметил в сгибе его локтя знакомый вулканический конус. Зрачки Пьера на мгновение расширились и тотчас вновь сжались, словно рот морского анемона, поймавшего добычу.

— О’кей, — проговорил он, тщась сделать вид, будто ничего не произошло, хотя сам голос сделался масляным от удовольствия. — Будет тебе, что ты хочешь. — Пьер заново наполнил шприц и выпустил содержимое в другой стакан, где вода была розоватая.

Патрик вытер потные ладони о штаны. Только необходимость провести еще одну хитрую сделку сдерживала его нетерпение, от которого сердце готово было вот-вот лопнуть.

— У тебя есть лишние шприцы? — спросил он.

Никогда нельзя было угадать, что Пьер ответит на этот вопрос. Цена шприцев скакала в зависимости от того, сколько их у него осталось, и, хотя, получив от Патрика больше тысячи долларов, Пьер обычно шел ему навстречу, оставалась опасность нарваться на возмущенную лекцию о собственной наглости.

— Я дам тебе два, — с непростительной щедростью объявил Пьер.

— Два! — воскликнул Патрик таким тоном, будто мощи средневекового святого помахали ему из-за стекла.

Пьер достал зеленые весы и отмерил Патрику, сколько тот просил, — каждый грамм кокса в отдельный пакетик, чтобы легче было следить, сколько осталось.

— Как всегда, заботлив и добр, — пробормотал Патрик.

Следом Пьер выложил на пыльное зеркало два бесценных шприца и сказал:

— Я принесу тебе воды.

Может, он положил в спидбол больше героина, чем обычно. Как иначе объяснить столь необычную благожелательность?

— Спасибо! — Патрик торопливо снял пальто и пиджак, закатал рукав.

Черт! Там, где он промахнулся мимо вены у Чилли, на коже чернел бугор. Лучше было не показывать Пьеру следы своей косорукости и спешки. Пьер — человек строгих моральных правил. Патрик опустил рукав, расстегнул золотую запонку на правом запястье и закатал этот рукав. Колоться — единственное, что он одинаково хорошо умел и правой, и левой. Вернулся Пьер с двумя стаканами — полным и пустым — и ложкой.

Патрик развернул один пакетик кокса. На белой бумажке голубой краской было напечатано изображение белого медведя. В отличие от Пьера, Патрик колол кокаин отдельно, а когда напряжение и страх становились невыносимыми, отправлял вслед преторианскую гвардию героина, дабы не допустить поражения и безумия. Он свернул пакетик воронкой и легонько постучал по нему пальцем. Крохотные крупинки порошка заскользили по бумажному желобу в ложку. Не слишком много для первой дозы. Не слишком мало. Нет ничего досадней хилого, разбавленного прихода. Он продолжал сыпать.

— Как ты? — спросил Пьер так быстро, что два слова прозвучали одним.

— Ну, у меня отец позавчера умер, и поэтому… — Патрик не знал, что сказать дальше. Он глянул на пакетик, решительно стукнул пальцем, и на горку в ложке ссыпалась еще струйка. — Так что я сейчас в некоторой растерянности, — заключил он.

— Какой он был, твой отец?

— Он был душка, — нараспев проговорил Патрик. — И у него были такие артистичные руки.

Вода на мгновение помутнела, но порошок тут же растворился, и она вновь стала прозрачной.

— Он мог бы стать премьер-министром, — добавил Патрик.

— Твой отец занимался политикой? — Пьер сузил глаза.

— Нет, нет. Это что-то вроде шутки. В его мире — мире чистого воображения — «мог бы стать премьер-министром» котировалось куда выше, чем «стал премьер-министром», — второе означало бы вульгарное честолюбие.

Струя из шприца с легким металлическим звоном ударила в край ложки.

— Tu regrettes qu’il est mort? — спросил Пьер.

— Non, absolument pas, je regrette qu’il ait vécu.

— Mais sans lui[22], тебя бы не было.

— В таких вопросах нельзя быть эгоистом, — улыбнулся Патрик.

Правая рука была относительно не изуродована. Несколько синяков цвета табачных пятен желтели выше локтя, вокруг «яблочка» главной вены теснились поблекшие розовые следы. Патрик поднял шприц и выпустил из иголки несколько капель. В животе заурчало; его охватило нервное волнение, словно двенадцатилетнего мальчишку, который в темноте кинотеатра впервые обнял девочку за плечи.

Он направил иглу в центр скопления уколов и почти безболезненно ввел ее под кожу. Ниточка крови влилась в шприц и заклубилась приватным ядерным грибом, ярко-красная в прозрачном растворе. Слава богу, он нашел вену. Сердце стучало, как барабан, задающий темп гребцам на идущей в бой галере. Крепко держа шприц, Патрик медленно вдавил поршень. Словно в пущенной назад кинопленке, кровь вернулась через иглу назад к своему источнику.

Еще не почувствовав эффекта, Патрик уловил упоительный запах кокаина, а через несколько секунд тягучего безумия холодные геометрические цветы распустились повсюду и устлали поверхность внутреннего зрения. Ничто не могло сравниться с этим блаженством. Он неловко потянул поршень, втянув в шприц кровь, и впрыснул ее обратно. Пьяный от наслаждения, задыхаясь от любви, Патрик нагнулся и тяжело положил шприц на зеркало. Надо было промыть иглу, пока кровь не загустела, но прямо сейчас на это не осталось сил, таким сильным был кайф. Звук искажался и усиливался, пока не превратился в рев садящегося самолета.

Патрик откинулся на стуле и закрыл глаза, выпятив губы, словно ребенок, ждущий поцелуя. На лбу уже выступил пот, из подмышек капало каждые несколько секунд, как из испорченного крана. Пьер точно знал, в каком состоянии сейчас Патрик, и строго осуждал этот неуравновешенный подход, а также безответственность, с которой тот оставил шприц непромытым. Он взял шприц и наполнил водой. Патрик, почувствовав движение, открыл глаза и прошептал:

— Спасибо.

— Надо вкалывать смэк одновременно, — укоризненно сказал Пьер, — это медицина.

— Мне нравится приход.

— Но ты вкалываешь слишком много и теряешь контроль.

Патрик сел прямее и пристально глянул на Пьера:

— Я никогда не теряю контроль, я лишь проверяю его границы.

— Чушь, — ответил Пьер.

— Конечно, ты прав, — улыбнулся Патрик. — Но ты знаешь, это как пытаться устоять на краю, — добавил он, взывая к их традиционной солидарности.

— Я знаю, как это, — проскрипел Пьер, сверкая глазами. — Восемь лет я считал себя яйцом, но я сохранял контроль, contrôle total[23].

— Помню, — примирительно ответил Патрик.

Кайф прошел. Сейчас Патрик был как серфер, которого вынесло из туннеля искристой воды в слабеющий прибой. Мысли разбегались под натиском безграничной тревоги. Лишь несколько минут после укола, а он уже мучительно тосковал по уходящему опасному волнению. Как будто вспышка света растопила его крылья и он падал в море невыносимого отчаяния. Это заставило его взять шприц, промыть окончательно и, несмотря на дрожь в руках, приступить к подготовке следующей дозы.

— Как ты думаешь, можно ли считать мерой извращения его потребность в повторении и невозможность насытиться? — спросил он Пьера и добавил ханжеским тоном: — Жаль, отца уже не спросишь.

— А что? Он был наркоман?

— Нет-нет… — Патрик хотел снова сказать: «Это своего рода шутка», но сдержался. — А каким был твой отец? — торопливо спросил он, не давая Пьеру времени задуматься о своем замечании.

— Он был fonctionnaire[24], — презрительно ответил Пьер. — Métro, boulot, dodo[25]. Счастливейшим периодом его жизни была service militaire[26], а звездным часом — случай, когда министр похвалил его за молчание. Можешь поверить? Всякий раз, как кто-нибудь приходил в гости, а случалось это нечасто, отец рассказывал одну и ту же историю. — Пьер выпрямился, снисходительно улыбнулся и поднял палец. — «Et Monsieur le Ministre m’a dit, Vous avez eu raison de ne rien dire»[27]. Когда он рассказывал эту историю, я выбегал из комнаты. Это было омерзительно, j’avais un dégoût total.

— А твоя мать? — спросил Патрик, радуясь, что отвлек Пьера от собственных родителей.

— Что такое женщина, если в ней нет материнского инстинкта? — буркнул Пьер. — Мебель с сиськами.

— Абсолютно точно, — сказал Патрик, набирая в шприц новый раствор.

В качестве уступки медицинским советам Пьера он решил сразу уколоться героином, а не оттягивать просветление следующей леденящей дозой кокаина.

— Это все надо оставить позади, — вещал Пьер. — Родителей, всю эту херню. Надо изобрести себя заново, чтобы обрести индивидуальность.

— Конечно, — сказал Патрик. Он знал, что с теориями Пьера лучше не спорить.

— Американцы постоянно говорят про индивидуальность, но у них нет ни одной собственной идеи, они думают то же, что и остальные. Мои американские клиенты трахают мне мозги, чтобы показать, какие они особенные, но делают это все одинаково. Я больше не имею дела с американскими клиентами.

— Люди считают себя индивидуальностями, потому что на каждом шагу говорят «я», — заметил Патрик.

— Когда я умирал в лечебнице, — сказал Пьер, — j’avais une conscience sans limites[28]. Я знал все, буквально все. И после этого я не могу воспринимать всерьез социологов и психологов, которые говорят, что ты «шизофреник», или «параноик», или средний класс, или какой-то еще класс. Эти люди ничего не знают. Они думают, будто знают про человеческий мозг, но они не знают ничего, absolument rien[29]. — Пьер сурово глянул на Патрика. — Все равно что поручать кротам руководство космической программой, — фыркнул он.

Патрик сухо рассмеялся. Он уже не слушал Пьера, а искал вену. Как только в шприце заалела струйка крови, он вдавил поршень, вытащил шприц и теперь уже сразу его промыл.

Сила и мягкость героина ошеломили его. Кровь сделалась тяжелой, словно мешок с монетами, и Патрик благодарно вернулся в свое тело, которое наконец вновь обрело единство, утраченное в катапультирующем выбросе кокаина.

— Вот именно, — прошептал он, — все равно что кротам… Господи, до чего хороший смэк.

Он медленно закрыл глаза.

— Чистый, — сказал Пьер. — Faîtes attention, c’est très fort[30].

— Ммм, чувствую.

— Это медицина, чувак, медицина, — напомнил Пьер.

— Что ж, я полностью вылечился, — прошептал Патрик, улыбаясь самому себе.

Он чувствовал, что все будет хорошо. Огонь в камине, когда снаружи бушует гроза, ливень стучит по стеклам. Струи из дыма, дым растекается сверкающими лужами. Мысли чуть мерцали по краю расслабляющей галлюцинации.

Он почесал нос и открыл глаза. Да, на прочном основании героина можно будет всю ночь играть с кокаиновыми нотами и не сойти с ума окончательно.

Но для этого требовалось остаться одному. С хорошим наркотиком одиночество не просто терпимо — оно становится непременным условием.

— Куда мягче того персидского смэка, — проговорил Патрик. — Плавная устойчивая кривая… как… э… как полированный черепаховый панцирь. — Он снова закрыл глаза.

— Самый сильный смэк в мире, — просто ответил Пьер.

— Йа, — протянул Патрик. — В Англии его почти не достать, вот же досада.

— Тебе стоит переехать сюда.

— Хорошая мысль, — дружелюбно сказал Патрик. — Кстати, который час?

— Сорок семь минут второго.

— Ой, мне пора спать. — Он аккуратно убрал шприцы в нагрудный карман. — Очень рад был с тобой повидаться. В ближайшее время позвоню.

— О’кей, — ответил Пьер. — Я бодрствую вплоть до послезавтрашнего утра.

— Отлично, — кивнул Патрик.

Он надел пиджак и пальто. Пьер встал, отпер четыре замка и выпустил Патрика на площадку.

7

Патрик обмяк в кресле. Всякое напряжение ушло. На краткий миг он был совершенно спокоен.

Однако скоро внутри него устроился новый персонаж, расправил его плечи и выпятил его живот, запуская очередной приступ компульсивного обезьянничества.

Толстяк (отодвигая кресло, чтобы уместить свое непомерное пузо): Я чувствую, что должен высказаться, сэр, о да, хотя «должен» — недостаточно сильное слово для обязательства, которое движет мною в данном вопросе. Моя история проста, это история того, кто не умно любил, но сильно{68}. (Смахивает слезу.) История человека, который ел не из жадности, а от страсти. Не буду скрывать, сэр, еда всегда была смыслом моей жизни. В развалинах этого старого тела погребены следы самых изысканных блюд в истории человечества. Когда лошади падали под тяжестью моей туши, когда ноги у них подламывались или легкие их захлебывались собственной кровью либо когда отказывался от бесплодных попыток втиснуть себя между сиденьем и рулем спортивного автомобиля, я утешал себя мыслью, что вес мой завоеван тяжким трудом, а не просто «набран». Разумеется, я обедал во французских Ле Бень и Ле Бо, но я обедал также в Кито и Хартуме. А когда кровожадные яномамо угощали меня человечиной{69}, никакие предрассудки не помешали мне взять добавку. Да, сэр, не помешали. (Мечтательно улыбается.)

Няня (пыхтя и отдуваясь): Человечиной! Этак до чего можно дойти? Ты всегда был странным мальчиком.

— Ой, помолчи! — безмолвно выкрикнул Патрик, резко поворачиваясь в своих хождениях по выцветшему зеленому ковру.

Гэри (с очаровательным вздохом возводя очи горé): Меня зовут Гэри, и сегодня я буду вашим официантом. Могу порекомендовать человечину и безнатриевую нервную дрожь колумбийского кокаина с гарниром из белого китайского героина.

Пит Нарк: А «Ховис» у вас есть?

Миссис Нарк: Да, мы хотим «Ховиса».

Закадровый голос из рекламы «Ховиса»{70} (музыкальная тема из «Улицы Коронации»{71}): Помню, в молодости я заскакивал к дилеру, покупал пол-унции кокса и четыре грамма смэка, заказывал ящик шампанского у «Братьев Берри», вел девчонку в «Мирабель», и у меня еще оставалась сдача с фартинга. Эх, было времечко!

Патрик чувствовал, что совершенно утратил контроль. Каждая мысль или даже намек на мысль мгновенно обретали личность более сильную, чем у него самого.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо, не надо, — забормотал он, расхаживая по комнате.

Издевательское эхо: Пожалуйста, пожалуйста, не надо, не надо.

Няня: Знаю я этих аристократов с их гнусными привычками.

Кайфо Расслабон (обезоруживающе посмеиваясь): Какими привычками?

Няня: Нет-нет, твоя няня никому ничего не расскажет. Я буду молчать как рыба. Что подумала бы леди Дэдвуд? Катящийся камень мхом не обрастает. Попомни мои слова. Ты всегда был странным мальчиком.

Миссис Гарсингтон: Кто здесь главный? Я хочу немедленно поговорить с управляющим.

Доктор Маккой: Это жизнь, Джим, но не такая, какой мы ее знаем.

Капитан Кирк (открывая коммуникатор): Поднимай нас, Скотти{72}.

Патрик открыл пакетик героина и, торопясь сделать дозу, просто высыпал часть порошка на стекло, которым был покрыт стол.

Негодующий Эрик: О, типичное решение проблемы: принять еще героина. По сути, он типичная самовозобновляющаяся система.

Патрик вытащил из кармана купюру, сел и нагнулся над столом.

Капитан Расслабон: Расстреляйте их всех, сержант, хорошо?

Сержант: Не беспокойтесь, сэр, мы возьмем их под контроль. Это всего лишь черномазые фуззи-вуззи, сэр, дикие язычники, они в жизни не видели пулемета Гатлинга{73}.

Капитан Расслабон: Отлично, сержант.

Патрик втянул порошок носом, запрокинул голову и глубоко вдохнул.

Сержант: Позвольте мне принять удар на себя, сэр. (Стонет, пронзенный копьем в грудь.)

Капитан Расслабон: О, спасибо… э…

Сержант: Уилсон, сэр.

Капитан Расслабон: Ах да, конечно. Молодцом, Уилсон.

Сержант: Я с радостью бы повторил это еще раз, сэр. Однако должен с прискорбием сообщить, что смертельно ранен, сэр.

Капитан Расслабон: Ой-ой. Отправляйтесь к врачу, сержант.

Сержант: Спасибо за вашу доброту, сэр. Какой замечательный джентльмен!

Капитан Расслабон: А если случится худшее, я уверен, мы сумеем добыть для вас какую-нибудь посмертную награду. Мой дядя как раз заведует всеми этими делами.

Сержант (садится и отдает честь): Сэр! (Снова падает.) Это будет большим утешением для миссис Уилсон и малышей, бедных сироток. (Стонет.) Какой… замечательный джентльмен.

Бармен Джордж (задумчиво протирая бокал): Ах да, конечно, я прекрасно помню капитана Расслабона. Заходил сюда и всегда требовал девять устриц. Не полдюжины, а девять! Какой джентльмен! Таких больше не делают. И Толстяка помню. Его не забудешь! Под конец мы не могли впустить его в бар, он буквально не влезал. Зато какой джентльмен! Старая школа, никаких там тебе диет, ни-ни.

Толстяк (стоя на специально расширенном месте подсудимого в Олд-Бейли{74}): Воистину мне выпала горькая участь, сэр, жить в эпоху режимов и диет. (Смахивает слезу.) Меня зовут Толстяком, и да, я настолько толст, что, смею надеяться, прозвище это не требует пояснений. Меня обвиняют в противоестественных аппетитах и противоестественной степени аппетита. Можно ли винить меня, сэр, за то, что я наливал чашу до краев и с горкой накладывал на тарелку моей жизни Moules au Menthe Fraîches[31] (кушанье, способное разбудить мертвого, сэр, и пленить короля). Я не из робких современных заморышей, сэр, я не брезговал тем, что подносили мне на Пиру. Покойники, сэр, не принимают вызов обеденного меню в Lapin Vert[32], едва проглотив остатки средневекового завтрака в Château de l’Enterrement[33]. Они не мчатся в карете «скорой помощи» (естественный транспорт любителей пожить, королевский экипаж!) в Sac d’Argent[34], чтобы с мрачной решимостью устремиться вниз по тобоганной трассе их Carte Royale[35]. (Фоном играет скрипач из венецианского кафе «Флориан».) Мои последние дни, да, сэр, последние, ибо я опасаюсь за мою печень — она доблестно мне служила, но утомилась, да и сам я утомился, однако не будем об этом, — мои последние дни омрачены клеветой. (В зале суда слышатся приглушенные рыдания.) Но я не сожалею о том, что есть, как и о том, что ел. (Тихий печальный смех.) Я пожил в свое удовольствие, ничего подобного. (Собирает все свое достоинство.) Я ел, и я ел доблестно.

Судья (с громогласным возмущением): Обвинение отклоняется. Позор для нашей юридической системы, что дело вообще попало в суд, и в качестве компенсации я постановляю наградить Толстяка обедом в «Свинье и свистке».

Обрадованный народ: Ура! Ура!

Патрика сковал безграничный ужас. Гнилые доски его мыслей подламывались одна за другой, так что уже и земля казалась мокрой бумагой, неспособной задержать его падение. Может быть, оно будет длиться вечно.

— Я так устал, так устал, — сказал он, садясь на кровать, но тут же вскакивая снова.

Издевательское эхо: Я так устал, я так устал.

Грета Гарбо (истерически кричит): Я не хочу быть одна! Мне тошно быть одной!{75}

Патрик сполз по стене.

— Как же мне хреново! — взвыл он.

Уборщица: Прими дозочку кокаинчика, милок, сразу полегчает.

Доктор Смерть (доставая шприц): У меня есть ровно то, что вам нужно. Мы всегда применяем это в случае скорби.

Клеопатра: Да! (Кокетливо оттопыривает губки.) Вот голубые жилки моей руки{76}.

Уборщица: Ну же, милок, побалуй себя.

Клеопатра (хрипло): Ну же, придурок, трахни меня.

На этот раз Патрику пришлось перетянуть руку галстуком — обмотать несколько раз, а конец зажать в зубах и потянуть, скалясь по-собачьи.

Трепло О’Коннор (опрокидывая стакан «Джеймсона»): Когда ей ставили пиявок, она с грубым саксонским смехом воскликнула: «Я всегда хотела быть в двух местах сразу!»{77}

Придворный (взволнованно): Удар, отчетливый удар{78}.

Капитан Кирк: Скорость варп-десять, мистер Сулу.

Аттила (низким басом): Я играю в футбол головами моих врагов. Я проезжаю под триумфальными арками, копыта моего коня выбивают искры из мостовых, римские рабы устилают цветами мой путь.

Патрик упал со стула и свернулся на полу. Сила прихода вышибла из него дух. Он трясся от ударов собственного сердца, словно человек, пригнувшийся под вращающимися лопастями вертолета. Руки и ноги парализовало от напряжения; он воображал свои вены, тонкие и хрупкие, словно ножки бокалов для шампанского, — попытайся разогнуть руки, и они переломятся. Без героина он умер бы от сердечного приступа.

— А вы все идите в жопу, — пробормотал он.

Честный Джон (качая головой): Ну и злыдень же этот Аттила. «На что уставился?» — спрашивает. А я ему: «Ни на что». А он мне: «Ну и не пялься!» (Качает головой.) И откуда столько злобы?

Няня: Если не перестанешь говорить глупыми голосами, часы пробьют и не сможешь остановиться!

Мальчик (в отчаянии): Но я хочу перестать!

Няня: Хотел бы — давно уже перестал бы.

Сержант: А ну живо взял себя в руки! (Орет.) Шагом марш! Левой-правой, левой-правой!

Патрик завозил ногами по ковру, словно упавшая заводная кукла.

Короткое извещение в колонке некрологов «Таймс»: МЕЛРОУЗ. Двадцать пятого мая после счастливого дня в гостинице «Пьер» мирно скончался Патрик, 22 лет, любящий сын Дэвида и Элинор, о котором будут горько скорбеть Аттила, Уборщица, Негодующий Эрик и прочие друзья, столь многочисленные, что всех и не перечислить.

Трепло О’Коннор: Бедолага. Если он не дергался, как отрезанная лапка гальванизированной лягушки, то лишь потому, что тоска давила на него, как монетки на веки покойника. (Опрокидывает стакан «Джеймсона».)

Няня (постаревшая, страдающая склерозом): Никак не могу привыкнуть к этой мысли. Он был такой милый мальчик. Помню, я звала его моим заинькой. Всегда говорила: «Не забывай, что нянечка тебя любит».

Трепло О’Коннор (слезы текут по его щекам): А от его жалких слабых ручонок хочется плакать. Ранки, усеивающие их, подобны ртам голодных золотых рыбок, просящим то единственное, что дарило покой его бедной измученной душе.

Капитан Расслабон: Он был из тех, кто по большей части сидит дома. Ничего плохого в этом нет, только он постоянно мерил шагами комнату. Я всегда говорю: уж если не делаешь ничего, так ничего и не делай.

Трепло О’Коннор (пьет теперь прямо из горла, стоя по колено в слезах, язык заплетается все больше): И у него всегда было плохо с головой. Может быть, его сгубил страх за собственную свободу. Во всякой неприятной ситуации — а он постоянно влипал в неприятные ситуации — он видел выборы, ветвящиеся, точно лопнувшие сосуды в глазах. И в каждом действии он слышал вопль несделанного. И везде видел шанс заполучить головокружение, даже в луже, отражающей небо, или в водостоке на углу Литл-Британ-стрит. Сходя с ума от страха потерять след самого себя, он кружил, как чертова гончая в чертовом лесу.

Честный Джон: Вот ведь придурок, а? Ни дня в жизни не работал по-честному. Ты когда-нибудь видел, чтобы он перевел старушку через дорогу или купил бедным ребятишкам кулек конфет? Не было такого. Надо честно признать.

Толстяк: Сэр, он мало ел, ковырялся в еде, предпочел фармакопею обильным дарам жизни. Короче, сэр, он был последним негодяем.

Трепло О’Коннор (изредка выныривая из озера слез): А один его вид… (буль, буль, буль)…эти порванные губы, не научившиеся любить… (буль, буль, буль)…губы, с которых… срывались дикие и злые слова… (буль, буль, буль)…разорванные яростью и сознанием подступающей смерти… (буль).

Дебби (заикаясь): Не понимаю, что я хотела сказать?

Кэй: Я видела его в тот день, когда это произошло.

— Я не хочу сойти с ума!{79} — заорал Патрик голосом, который начался как его, но к последним двум словам превратился в голос Джона Гилгуда{80}.

Священник (благостно глядя с кафедры): Некоторые из нас помнят Дэвида Мелроуза как педофила, алкоголика, лжеца, насильника, садиста и «человека вполне омерзительного». Однако каких слов в такой ситуации ждет от нас Христос, что сказал бы Он сам? (Пауза.) «Это еще не вся история, верно?»

Честный Джон: Нет, вся.

Священник: Идея «всей истории» — одна из самых волнующих в христианстве. Когда мы читаем книгу любимого автора, будь то Ричард Бах или Питер Мейл, нам мало знать, что она рассказывает про одну конкретную чайку или что действие происходит в очаровательной прованской campagne[36]{81}, если позаимствовать французское слово, нет, мы хотим получить удовольствие, прочитав ее всю до конца.

Честный Джон: За себя говори.

Священник: И примерно в том же духе, судя о других людях (а кто из нас о них не судит?), мы должны быть уверены, что перед нами открыта «вся история».

Аттила (низким басом): Умри, христианский пес! (Отрубает священнику голову.)

Отрубленная голова священника (после задумчивой паузы): Знаете, позавчера моя внучка подошла ко мне и сказала: «Дедушка, мне нравится христианство». Я спросил удивленно: «Почему?» И знаете, что она мне ответила?

Честный Джон: Конечно не знаем, придурок.

Отрубленная голова священника: Она сказала: «Потому что это такое утешение». (Делает паузу и повторяет медленно, с нажимом.) «Потому что это такое утешение».

Патрик открыл глаза и медленно распрямился из свернутого положения. Телевизор укоризненно уставился на него, и Патрик подумал, что, может быть, телевизор станет спасением от собственного невольного спектакля.

Телевизор (трясясь и шмыгая носом): Включи меня, будь человеком.

Президент: Не спрашивай, что телевизор может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для телевизора.

Ликующий народ: Ура! Ура!

Президент: Мы заплатим любую цену, вынесем все трудности, преодолеем любые испытания…

Семейный хор фон Траппов{82}(захлебываясь от восторга): Взберемся на любую гору!

Президент:…поддержим своих друзей и остановим врагов ради спасения и укрепления телевидения.

Ликующий народ: Ура! Ура!

Президент: Пусть сейчас с этого места до друга и до врага долетит весть о том, что эстафета передана новому поколению американцев, рожденных в этом веке, закаленных войной, победивших трудности мирного времени, людям, которые гордятся своим древним наследием и не желают ничего, кроме как смотреть телевизор.{83}

«Да, да, да, — думал Патрик, ползя по полу, — телевизор».

Телевизор (беспокойно переминаясь с колесика на колесико): Включи меня, чувак, мне без этого худо.

Зритель (холодно): Что ты можешь мне предложить?

Телевизор: У меня есть «Кино на миллион долларов», «Человек на миллиард долларов», «Викторина на триллион долларов».

Зритель: Да-да-да, но что у тебя есть сейчас?

Телевизор (виновато): Заставка с изображением американского флага и псих в синем нейлоновом костюме, вещающий о конце света. Очень скоро начнется программа для фермеров.

Зритель: Хорошо, пусть будет флаг. Но не доводи меня (вытаскивает револьвер), или я продырявлю твой гребаный экран.

Телевизор: Ладно, ладно, только не волнуйся. Прием не очень хороший, но кадр с флагом правда великолепный, я лично это гарантирую.

Патрик выключил телевизор. Кончится когда-нибудь эта кошмарная ночь? Он лег на кровать, закрыл глаза и стал напряженно вслушиваться в тишину.

Рон Зак (закрыв глаза, кротко улыбаясь): Прислушайтесь к этой тишине. Вы слышите ее? (Пауза.) Слейтесь с тишиной. Она — ваш внутренний голос.

Честный Джон: Ой-ой, это, что ли, еще не кончилось? Что за Рон Зак такой? Честно говоря, говорит он как придурок.

Рон Зак: Вы слились с тишиной?

Ученики: Да, Рон, мы слились с тишиной.

Рон Зак: Хорошо. (Долгая пауза.) А теперь прибегните к методу визуализации, которую освоили на прошлой неделе, и вообразите пагоду… как китайский пляжный домик, только в горах. (Пауза.) Хорошо. Она прекрасна, не правда ли?

Ученики: Да, Рон, она очень аккуратная.

Рон Зак: У нее прекрасная золотая крыша, а в саду — сеть булькающих круглых бассейнов. Заберитесь в один из них… ммм… как приятно… и пусть служители омоют ваше тело, принесут вам чистые новые одеяния из шелка и других престижных тканей. Они ласкают кожу, не так ли?

Ученики: Да, они очень классные.

Рон Зак: Хорошо. Теперь войдите в пагоду. (Пауза.) Там кто-то есть, верно?

Ученики: Да, это Провожатый, о котором мы узнали на позапрошлой неделе.

Рон Зак (чуть раздраженно): Нет, Провожатый в другой комнате. (Пауза.) Здесь ваши мама и папа.

Ученики (с изумленным узнаванием): Мама? Папа?

Рон Зак: А теперь подойдите к вашей маме и скажите: «Мама, я правда тебя люблю».

Ученики: Мама, я правда тебя люблю.

Рон Зак: А теперь обнимите ее. (Пауза.) Вам ведь хорошо, да?

Ученики (визжат, падают в обморок, выписывают чеки, обнимают друг друга, плачут, щиплют подушки): Да, очень хорошо!

Рон Зак: Теперь подойдите к папе и скажите: «А вот тебя я простить не могу».

Ученики: А вот тебя я простить не могу.

Рон Зак: Возьмите револьвер и прострелите нафиг ему башку. Бах. Бах. Бах. Бах.

Ученики: Бах. Бах. Бах. Бах.

Кёниг-Призрак (страшно скрипя доспехами): Омлет! Их бин твой Папапопопризрак!

— О, бога ради, — крикнул Патрик, садясь и хлопая себя по лицу, — прекрати об этом думать!

Издевательское эхо: Прекрати об этом думать.

Патрик сел на кровати и взял пакетик кокаина. Постучал, и в ложку выпал необычно большой комок. Направив на кокаин струйку воды, Патрик услышал серебристый звон, с которым струя коснулась края ложки. Порошок поплыл и растворился.

Вены уже начали прятаться из-за сегодняшнего жестокого натиска, но одна, ниже по руке, показалась сама без всяких уговоров. Толстая, синяя, она вилась к запястью. Кожа тут была толще и протыкалась болезненно.

Няня (сонно напевая своим венам): Выходите, выходите, где же вы?

В шприце появилась ниточка крови.

Клеопатра (ахая): Да, да, да, да, да.

Аттила (яростно, сквозь зубы): Пленных не брать!

Патрик, теряя сознание, осел на пол. Чувство было такое, будто его внезапно наполнили мокрым цементом. В наступившей тишине он смотрел на свое тело из-под потолка.

Пьер: Посмотри на свое тело, это же полная развалина. Tu as une conscience totale. Без границ.

(Тело Патрика стремительно ускоряется. Синий космос темнеет, становится совсем черным. Облака — словно кусочки пазла. Патрик смотрит и видит далеко внизу окно своего гостиничного номера. В номере — тонкая полоска белого песчаного пляжа, окруженная бескрайним морем. На пляже дети закапывают тело Патрика в песок, видна лишь его голова. Он думает, что сможет сбросить песок одним движением, но осознает свою ошибку, когда один из детей выливает ему на лицо ведро мокрого цемента. Он пытается стереть цемент с глаз и рта, но его руки зажаты в цементной могиле.)

«Дневник Дженнифер»{84}: Гроб Патрика Мелроуза опустили в могилу довольно грубо, при полном отсутствии свидетелей. Однако не все пропало, поскольку в последний миг на сцену, изящно шаркая ногами, выступила чрезвычайно популярная, неутомимая, очаровательная пара наркоманов из Алфавитного города, мистер и миссис Чилли Вилли. «Не зарывайте его, не зарывайте его, он мой человек! — вскричал безутешный Чилли Вилли и присовокупил жалобно: — Как я теперь добуду дозу?» — «Оставил ли он мне что-нибудь в завещании?» — осведомилась его убитая горем жена, одетая в недорогое, но стильное платье с цветочным орнаментом. В числе тех, кто не приехал на похороны под предлогом, что в жизни не слышали о покойном, были губернатор Конурских островов сэр Веридиан Гравало-Гравалакс и его красавица-кузина, мисс Ровена Китс-Шелли.

Честный Джон: Честно говоря, не думаю, что на этот раз он выкарабкается!

Негодующий Эрик (всплескивая руками): Нет, я не понимаю, почему они все думают, что можно вот так запросто хоронить людей заживо!

Миссис Хронос (в потрепанном бальном платье и с большими песочными часами в руке): Что ж, должна сказать, приятно быть нужной! Ни единой роли с четвертого действия «Зимней сказки»! (С благодарностью.) Пьеса Билла Шекспира, разумеется, — милейший человек, к слову, и близкий друг. Покуда столетие уходило за столетием, я думала: «Что ж, не хотите — и не надо. Я никому силой не набиваюсь!» (Складывает руки на груди и кивает.) Меня считают характерной актрисой, но чего я терпеть не могу, так это когда мне навязывают одно амплуа. Так или иначе… (Вздыхает.) Кажется, мне пора произнести мои слова. (Корчит гримаску.) Если честно, мне они кажутся несколько старомодными. Люди как будто не ценят, что я девушка современная. (Жеманно смеется.) Я хочу сказать еще лишь одно… (серьезнеет) именно: большое спасибо всем моим поклонникам. Вы поддерживали меня в эти годы одиночества. Спасибо за ваши сонеты, за письма и беседы, они очень много для меня значили, правда. Вспоминайте иногда обо мне, милые, когда десны ваши почернеют и вы начнете забывать, кого как зовут. (Посылает зрителям воздушный поцелуй. Затем расправляет плечи, одергивает платье и выходит на авансцену.)

Вправду помер наш проказник,

Значит наш окончен праздник{85}.

Вы ж нас строго не судите,

Завтра снова приходите!

Аттила (выталкивает крышку гроба, рычит, скалится и шипит от злости, словно леопард, в которого тычут палкой через прутья клетки): Раааарррргхх!

Патрик резко сел и ударился головой о ножку стула.

— Падла, зараза, бля, черт! — сказал он наконец-то собственным голосом.

8

Патрик трупом лежал на постели. Чуть раньше он на секундочку раздвинул шторы, увидел солнце, встающее над Ист-Ривер, и зрелище это наполнило его тоской и отвращением к себе.

За неимением выбора солнце сияло над миром, где ничто не ново. Еще одна первая фраза{86}.

Чужие слова проплывали через его мозг. Перекати-поле, несомое ветром через пустыню. Он уже думал это? Уже сказал? Чувство было такое, будто он весь раздался и отяжелел, но в то же время пустой внутри.

Из медленно булькающей мерзостной жижи мыслей то и дело всплывали следы вчерашней одержимости, наполняя его ощущением никчемности, одиночества и безнадеги. К тому же ночью он чуть не отправил себя на тот свет.

— Давай не будем больше к этому возвращаться, — пробормотал Патрик, словно затравленный муж, которому жена не дает забыть его неосторожные слова.

Он, морщась, протянул липкую, ноющую руку к часам на тумбочке. Пять сорок пять. Можно было заказать тарелку мясной нарезки или копченой семги прямо сейчас, но еще целых сорок пять минут оставалось до возможности организовать краткий миг счастливого утверждения собственной реальности, когда в номер вкатят тележку с плотным завтраком.

Тогда запотевший сок будет разделяться на жижу и мякоть под своей бумажной крышечкой, а яичница с ветчиной — слишком пугающе мясная при ближайшем рассмотрении — остывать, исходя запахами, и единственная роза в узкой стеклянной вазе уронит на белую скатерть лепесток, покуда Патрик глотнет сладкого чаю и продолжит вбирать эфирную пищу шприца.

После бессонной ночи он всегда с пяти тридцати до восьми прятался от нарастающего рокота жизни. В Лондоне, когда бледный рассвет пятнал потолок над карнизом для штор, Патрик с ужасом вампира внимал вою и лязгу дальних джаггернаутов{87}, затем плачу тележки молочника под окном и, наконец, хлопанью дверец в автомобилях, увозящих детей в школу или даже настоящих людей на работу в банках или на заводах.

В Англии было почти одиннадцать. Патрик мог убить время до завтрака несколькими телефонными звонками. Позвонить Джонни Холлу, который поймет и посочувствует.

Но прежде чем что-нибудь делать, требовалась небольшая доза. Точно так же как размышлять о завязке с героином он мог, лишь уже уколовшись, для избавления от жестоких последствий кокаина необходимо было принять еще.

После умеренной дозы, скучной и впечатляющей примерно в равной степени, Патрик подложил под спину подушки и устроился рядом с телефоном.

— Джонни?

— Ага, — раздался сдавленный шепот в трубке.

— Это Патрик.

— Который час?

— Одиннадцать.

— Значит, я спал всего три часа.

— Перезвонить попозже?

— Нет, все равно уже разбудил. Как ты?

— Отлично. Ночь была довольно тяжелая.

— Чуть не помер и все такое?

— Ага.

— Я тоже. Двинулся довольно паршивым спидом, изготовленным при помощи соляной кислоты недоучившимся студентом-химиком с трясущимися руками. Когда давишь на поршень, пахнет горелыми пробирками, а потом начинаешь неудержимо чихать, а сердце колотится в рваном ритме, напоминающем худшие куски в паундовских «Кантос».

— Если у тебя хороший «китаец», то нестрашно.

— У меня его нету.

— У меня есть. Это медицина, чувак, медицина.

— Я приеду.

— В Нью-Йорк?

— Ты в Нью-Йорке? Я думал, замедленность твоей речи — сочетание моих слуховых галлюцинаций и твоей фирменной ленцы. Очень неприятно узнать, что есть реальная причина. Чего тебя туда занесло?

— Мой отец тут умер, я приехал забрать останки.

— Поздравляю. Ты достиг статуса полусироты. Тебе не отдают тело? Требуют за драгоценный груз тот же вес золотом?

— Счет еще не выставили, но, если запросят чересчур много, я оставлю эту дрянь им.

— Правильно. Ты расстроен?

— Мне как-то жутковато.

— Да, я помню это ощущение, как будто почва уходит из-под ног еще больше обычного. И желание умереть еще сильнее обычного, если такое возможно.

— Да, вот это все. Плюс печенка болит, как будто могильщик вогнал мне лопату под ребра и еще наступил на нее изо всех сил.

— Ну, для того печенка и нужна, ты разве не знал?

— Спрашиваешь!

— Извини. Так когда два олимпийца встретятся?

— Ну, я должен вернуться завтра вечером. Ты мог бы запасти все нужное? Тогда я из аэропорта махнул бы прямо к тебе, не заезжая к этому кошмарному Брайану.

— Конечно. Кстати, о кошмарных людях, позавчера я оказался в квартире с какими-то совершенно придурочными итальянцами, но у них был розовый кристаллический кокс, который сыпался в ложку со звуком глокеншпиля. В общем, я украл его весь, сколько было, и заперся в туалете. Как ты знаешь, этих томных волооких итальянцев довольно трудно вывести из себя, но тут их здорово проняло, они колотили в дверь и орали: «Выходи, мудак, или я тебя убью! Алессандро, заставь его выйти!»

— Господи, вот потеха.

— Жалко, мы вроде бы сказали друг другу «чао» в последний раз, а то бы я тебе такого добыл. Честно, это то, чем стоит вмазаться, прежде чем в последний раз вытолкнуть пылающую ладью на серую воду.

— Прямо завидно слушать.

— Ну ладно, может, завтра вечером мы все-таки себя угробим.

— Обязательно. Постарайся добыть побольше.

— Ага.

— Ладно, завтра увидимся.

— Пока.

— Пока.

Патрик, улыбаясь, повесил трубку. Разговоры с Джонни всегда поднимали ему настроение. Он тут же набрал следующий номер и снова откинулся на подушки.

— Алло?

— Кэй?

— Малыш! Как ты? Секундочку, я музыку приглушу.

Звук виолончельного соло стал тише, и Кэй вернулась к телефону.

— Так как ты? — снова спросила она.

— Плохо спал.

— Не удивляюсь.

— Я тоже. Принял около четырех граммов кокса.

— Господи, кошмар какой. Но ты же не принимал вместе с ним еще и героин?

— Нет-нет. С ним я завязал. Только немного транквилизаторов.

— Уже хоть что-то. Но почему кокаин? Подумай про свой бедный нос. Нельзя же с ним так.

— С моим носом все будет хорошо. Просто мне было так тоскливо.

— Бедный малыш. Смерть отца — худшее, что могло с тобой случиться. Вы так и не смогли спокойно поговорить по душам.

— Мы бы и не смогли.

— Все сыновья так думают.

— Ммм…

— Мне не нравится, что ты там один. Встречаешься сегодня с кем-нибудь приятным или только с похоронными агентами?

— Ты считаешь, похоронные агенты не могут быть приятными? — скорбным тоном осведомился Патрик.

— Да нет, конечно, я считаю, они делают большое дело.

— Не знаю, не знаю. Мне надо забрать прах, в остальном я свободен как ветер. Жалко, ты не здесь.

— И мне жалко, но мы ведь завтра увидимся?

— Обязательно. Из аэропорта прямо к тебе. — Патрик закурил. — Я всю ночь думал, — быстро сказал он, — если это можно назвать думаньем… про то, возникают ли мысли из потребности постоянно говорить, изредка облегчаемой парализующим присутствием других людей, или мы просто реализуем в речи уже пришедшие мысли.

Он надеялся этим вопросом отвлечь Кэй от точных подробностей своего возвращения.

— И стоило ради такого не спать! — рассмеялась она. — Я тебе завтра скажу. Ты когда прилетаешь?

— Около десяти, — ответил Патрик, добавляя к времени прилета несколько часов.

— Значит, у меня будешь около одиннадцати?

— Ага.

— Пока, малыш. Люблю, целую.

— И я тебя. До скорого.

Патрик положил трубку и приготовил себе еще дозу кокаина, чтобы поддержать силы. С предыдущей прошло слишком мало времени, и некоторое время он отлеживался, обливаясь потом, прежде чем снова взять трубку.

— Алло? Дебби?

— Милый, я не решалась позвонить, думала, может, ты еще спишь.

— У меня бессонница.

— Извини, я не знала.

— Я тебя ни в чем не обвинял. Не надо ощетиниваться.

— Я не ощетиниваюсь, — рассмеялась Дебби. — Просто беспокоюсь о тебе. Глупо, честное слово! Я всего лишь имела в виду, что всю ночь беспокоилась, как ты там.

— Глупо, да.

— Пожалуйста, не спорь. Я не сказала, что ты глупый, только что глупо спорить.

— Что ж, я спорю, и если спорить глупо, значит я глупый. Мое обвинение в силе.

— Какое обвинение? Ты вечно думаешь, будто я на тебя нападаю. Мы не в суде, я не прокурор и не твой враг.

Молчание. Сердце у Патрика колотилось — таких усилий стоило ему не возражать Дебби.

— Так что ты делала вчера вечером? — спросил он.

— Сперва долго пыталась до тебя дозвониться, потом пошла на обед к Грегори и Ребекке.

— Страдания происходят, когда кто-то другой ест{88}. Кто это сказал?

— Почти кто угодно мог это сказать! — рассмеялась Дебби.

— У меня просто в мозгу всплыло.

— Ммм. Тебе надо научиться редактировать часть того, что всплывает у тебя в мозгу.

— Ладно, не будем про вчера, скажи, что ты делаешь завтра вечером?

— Мы приглашены к Чайне, но ты вряд ли захочешь есть и страдать одновременно. — Дебби, по обыкновению, рассмеялась собственной шутке.

Патрик придерживался безжалостной политики — никогда ее шуткам не смеяться. В данном случае он не ощутил и тени раскаяния.

— Точно подмечено, — сухо произнес Патрик. — Я не пойду, но ты обязательно пойди.

— Не глупи. Я откажусь.

— Похоже, мне надо глупить и дальше, иначе ты меня не узнаешь. Я собирался приехать к тебе прямо из аэропорта, но, раз так, приеду, когда ты вернешься от Чайны. Часам к двенадцати.

— Хорошо, но, если хочешь, я откажусь.

— Нет-нет, ни за что.

— Лучше я не пойду, а то иначе ты меня потом будешь упрекать.

— Мы не в суде. Я не прокурор и не твой враг, — передразнил Патрик.

Молчание. Дебби придумывала, как бы начать сначала, оставив без внимания противоречивые требования Патрика.

— Ты в «Пьере»? — весело спросила она.

— Если ты не знаешь, в какой я гостинице, куда ты мне звонила?

— Я догадывалась, что ты в «Пьере», но не знала точно, поскольку ты не счел нужным поставить меня в известность, — вздохнула Дебби. — Хороший номер?

— Тебе бы понравилось. В ванной множество саше и телефон рядом с унитазом — не пропустишь важный звонок, например приглашение на обед к Чайне.

— Почему ты так вредничаешь?

— Я вредничаю?

— Я отменю завтрашний поход в гости.

— Нет, пожалуйста, не надо. Я просто пошутил. Я немножко не в себе.

— Ты всегда немножко не в себе, — рассмеялась Дебби.

— Ну, у меня отец умер, так что сейчас я особенно не в себе.

— Знаю, милый. Извини.

— Плюс я принял довольно много кокаина.

— А стоило так делать?

— Разумеется, не стоило! — возмущенно взвыл Патрик.

— Как ты думаешь, после смерти отца ты не станешь меньше на него похож? — вздохнула Дебби.

— У меня тут срочная работа или две.

— Господи, ну разве тебе не хочется уже забыть это все?

— Разумеется, я бы предпочел забыть это все! — рявкнул Патрик. — Но не могу.

— Что ж, у каждого свой крест.

— Правда? А какой крест у тебя?

— Ты, — рассмеялась Дебби.

— Ну смотри, чтобы кто-нибудь его у тебя не украл.

— Я буду за него драться, — с нежностью произнесла Дебби.

— Зайка, — проворковал Патрик, зажимая трубку плечом и спуская ноги с кровати.

— Ах, милый, почему мы все время спорим? — спросила Дебби.

— Потому что мы друг друга любим, — предположил Патрик, открывая над тумбочкой пакетик героина. Он обмакнул мизинец в белый порошок, сунул в ноздрю и тихонько вдохнул.

— Это было бы странное объяснение из уст кого-нибудь другого.

— Надеюсь, ты не выслушиваешь его от кого-нибудь другого, — детским голосом заметил Патрик, обмакивая палец и вдыхая еще несколько раз.

— Никто не посмел бы так сказать, если бы вел себя, как ты, — рассмеялась Дебби.

— Вот почему ты мне так нужна, — прошептал Патрик, вновь откидываясь на подушку. — Это страшное дело, такая болезненная привычка к независимости, как у меня.

— Так вот к чему у тебя болезненная привычка?

— Да. Все остальное — иллюзия.

— Я — иллюзия?

— Нет! Вот почему мы так много спорим, разве не понятно? — Патрику самому понравилось, как он это сказал.

— Потому что я реальная помеха для твоей независимости?

— Для моей глупой и ошибочной тяги к независимости, — галантно поправил Патрик.

— Что ж, умеешь ты сказать комплимент, — рассмеялась Дебби.

— Жалко, тебя здесь нет, — прохрипел Патрик, вновь обмакивая палец в героин.

— Мне тоже жалко. Тебе, наверное, очень сейчас трудно. Может быть, заглянешь к Марианне? Она о тебе позаботится.

— Хорошая мысль. Позвоню ей чуть попозже.

— Ой, мне пора бежать, — вздохнула Дебби. — Даю интервью какому-то дурацкому журналу.

— О чем?

— Э… о людях, которые часто ходят в гости. Не знаю, зачем согласилась.

— Это потому что ты добрая и безотказная.

— Ммм… Я тебе еще позвоню. Ты молодец, что держишься. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

— Пока, милый.

— Пока.

Патрик повесил трубку и глянул на часы. Шесть тридцать пять. Он заказал яичницу с ветчиной, тосты, овсянку, фруктовый компот, апельсиновый сок, кофе и чай.

— Это завтрак на двоих? — добродушно спросила женщина, принимавшая заказ.

— Нет, на одного.

— Да уж, плотно вы собрались позавтракать, — хихикнула она.

— Лучший способ начать новый день, не правда ли?

— Уж точно! — согласилась она.

9

Запах портящейся еды заполнил комнату на удивление быстро. Завтрак был хоть и не съеден, но загублен. В борозде, проведенной через серую массу овсянки, лежала половинка компотного персика, с края тарелки свешивались лохмотья перемазанной в желтке ветчины, в затопленном блюдце лежали два размокших от кофе окурка. На треугольничке тоста остался выкушенный полукруг, а вся скатерть блестела от просыпанного сахара. Только чай и апельсиновый сок были выпиты до конца. В телевизоре Хитрый Койот верхом на ракете врезался в склон горы, а Дорожный Бегун исчез в туннеле{89}, появился с другой стороны и растаял в облаке пыли. Глядя на Дорожного Бегуна и стилизованные клубы пыли за ним, Патрик вспомнил юные наивные дни своей наркомании, когда думал, будто ЛСД явит ему что-то, кроме тирании собственного действия на его сознание.

Из-за ненависти Патрика к кондиционерам в номере становилось все более душно. Ему хотелось выкатить тележку наружу, но боязнь встретить кого-нибудь в коридоре пересиливала отвращение к запаху еды. Патрик уже подслушал разговор двух горничных о себе и хотя теоретически допускал, что это была галлюцинация, не мог утвердиться в этой мысли настолько, чтобы открыть дверь и проверить. В конце концов, ведь правда же одна горничная сказала: «Я ему говорила: „Ты сдохнешь, если не завяжешь с этой дрянью“», а другая ответила: «Тебе надо вызвать полицию, просто ради собственной безопасности. Нельзя так жить».

Патрик побрел в ванную, задрав плечо, чтобы унять боль справа под лопаткой. Скептически, но неудержимо он подошел к зеркалу и заметил, что одно веко нависает ниже другого, наполовину закрыв воспаленный слезящийся глаз. Он оттянул кожу — глазные яблоки отливали желтизной. Язык тоже был желтый и обложенный. На зеленовато-бледном лице отчетливо выделялись багровые круги под глазами.

Слава богу, что у него умер отец, иначе такому виду не было бы никаких оправданий. Патрик вспомнил один из отцовских девизов: «Никогда не извиняйся, ничего не объясняй».

— А что еще остается делать? — пробормотал Патрик, включая краны над ванной и зубами разрывая саше.

Когда он выливал густую зеленую жидкость под струю, зазвонил телефон (а может, ему почудилось). Может, это руководство гостиницы хочет предупредить, что за ним выехала полиция? Как бы то ни было, внешний мир ворвался в его атмосферу и наполнил Патрика ужасом. Он выключил воду и прислушался к надрывающемуся телефону. Совершенно незачем брать трубку. Но это было бы невыносимо — вдруг звонок его спасет?

Он сел на унитаз, взял трубку и, не доверяя собственному голосу, сказал:

— Алло?

— Патрик, дорогой мой! — протянул голос в трубке.

— Джордж!

— Я не вовремя позвонил?

— Да нет, все нормально.

— Я хотел спросить, не встретишься ли ты со мной за ланчем. Хотя, конечно, может, ты вовсе этого и не хочешь. Тебе небось очень паршиво. Ужасно, Патрик, мы все ужасно потрясены.

— Меня слегка пошатывает, но от ланча не откажусь.

— Должен тебя предупредить — я еще кое-кого пригласил. Чудесные люди, разумеется, лучшие из американцев. Один-два были знакомы с твоим отцом и очень тепло о нем вспоминают.

— Замечательно, — проговорил Патрик, кривясь и возводя глаза к потолку.

— Мы встречаемся с ними в клубе «Ключ». Ты там был?

— Нет.

— Думаю, он тебя позабавит. Из шумного загазованного Нью-Йорка попадаешь в английскую сельскую усадьбу. Не знаю, уж чьи это предки — может, кто из членов клуба одолжил, — но по стенам висят портреты, и общее впечатление самое приятное. Все, что положено, у них есть, та же «Услада джентльмена» и, удивительное дело, многое, чего в Англии теперь не сыщешь, например хороший «Буллшот»{90}. Мы с твоим отцом соглашались, что много лет не пили такого отличного «Буллшота».

— Ну просто рай.

— Я позвал Баллантайна Моргана. Не знаю, знаком ли ты с ним. Он, конечно, патологический зануда, но Сара очень им увлечена, я уже привык повсюду натыкаться на эту физиономию, вот и пригласил его на ланч. И вот ведь удивительно, я знал одного Моргана Баллантайна, милейший был человек, и наверняка они родственники, но я никак в этом не разберусь, — печально добавил Джордж.

— Может, сегодня выясним, — ответил Патрик.

— Не уверен, что смогу спросить Баллантайна еще раз. У меня чувство, что я уже спрашивал, но наверняка сказать не могу, потому что уж очень трудно слушать его ответы.

— Когда встречаемся?

— Примерно без четверти час в баре.

— Отлично.

— Ладно, дорогой мой, до скорого.

— До свидания. Увидимся без четверти час.

Патрик снова пустил воду и пошел в спальню налить себе стакан бурбона. Ванна без выпивки это как… как ванна без выпивки. Какие еще сравнения тут нужны? В телевизоре взволнованный голос рассказывал о полном комплекте престижных кухонных ножей, к которому прилагается чудо-вок, набор очаровательных салатников, поваренная книга с такими рецептами, что пальчики оближешь, и, если этого мало, еще и машинка для нарезки овощей разными способами. Патрик, застыв, смотрел, как морковь превращают в соломку, кружочки, ломтики и кубики.

Горка дробленого льда, в которой стоял апельсиновый сок, совершенно растаяла. От обиды Патрик из всех сил пнул тележку, и она с грохотом въехала в стену. Мысль, что придется пить бурбон без льда, наполняла его безграничным отчаянием. Какой смысл жить дальше? Все, все не так, жизнь — полное дерьмо. Разбитый наголову, беззащитный, Патрик сел на краешек кровати, держа в ослабевшей руке бутылку бурбона. Он воображал запотевший ледяной стакан на краю ванны, возлагал на него все надежды, а теперь, когда план рухнул, ничто больше не оберегало от полного краха. Патрик отпил прямо из горла и поставил бутылку на тумбочку. Бурбон обжег горло, по телу прошла дрожь.

Часы показывали двадцать минут двенадцатого. Надо было взять себя в руки и приготовиться к испытаниям предстоящего дня. Настало время спида и алкоголя. Кокс придется оставить в номере, иначе он, как всегда, будет весь ланч колоться в туалете.

Патрик встал с кровати и резко двинул кулаком по лампе, сбросив ее на ковер. С бутылкой в руке он вошел в ванную, где вода уже перелилась через край и плескалась на полу. Не позволяя себе запаниковать или хотя бы удивиться, он медленно выключил краны и ногой подвигал по полу набрякший коврик, загоняя воду в углы, куда она еще не добралась. Потом разделся, замочив брюки, и выбросил одежду в открытую дверь.

Ванна была обжигающе горячей, пришлось вытащить затычку и включить холодный кран, чтобы можно было влезть в воду. Как только Патрик в нее лег, она показалась слишком холодной. Он взял бутылку, которую оставил на полу, и по непонятной причине стал лить бурбон с высоты, ловя ртом стекающую по лицу струю.

Скоро бутылка опустела. Патрик сунул ее под воду и стал смотреть, как из горлышка вырываются пузырьки, затем поводил ею по дну, как будто это субмарина, выслеживающая вражеские корабли.

Глядя вниз, он заметил свои руки и невольно ахнул. Помимо старых желтеющих синяков и розовых шрамов, вдоль главных вен появилась новая россыпь лиловых ранок, а в центре мерзостной картины чернел бугор от вчерашнего промаха. Мысль, что перед ним его собственные руки, настигла Патрика неожиданно. Чтобы не заплакать, он закрыл глаза, ушел с головой под воду и с силой выдохнул через нос. Думать про это все было невыносимо.

Когда Патрик вынырнул, тряся головой, то с изумлением вновь услышал телефонный звонок.

Он вылез из ванны и взял трубку с аппарата возле унитаза. Телефон в туалете — очень дельное изобретение. Может быть, это Чайна зовет его на обед, просит пересмотреть свой отказ.

— Да? — процедил он.

— Патрик? — раздался в трубке безошибочно узнаваемый голос.

— Марианна! Как хорошо, что ты позвонила.

— Мне сказали про твоего отца. Очень сочувствую.

Голос у Марианны был сбивчивый и в то же время уверенный, грудной и чуть хрипловатый. Он как будто не шел из ее тела в мир, а втягивал мир в ее тело; она не столько говорила, сколько членораздельно глотала. Всякий, слушавший Марианну, невольно представлял длинную гладкую шею, изящное s-образное тело, подчеркнутое изгибом позвоночника, из-за которого бюст выдавался дальше вперед, а попка — дальше назад. Почему Патрик никогда с ней не спал? Конечно, свою роль сыграло то, что она никогда не выказывала к нему такого рода интереса, но это можно было объяснить ее дружбой с Дебби. И как только она могла против него устоять, подумал Патрик, глядя на себя в зеркало.

Твою ж мать. Остается рассчитывать на ее жалость.

— Ну сама знаешь, как это, — саркастически процедил он. — Смерть, где твое жало?{91}

— Из всех жизненных зол, которые мы упрекаем в недоброте, смерть наименее заслуживает этого обвинения.

— В данном случае — в точку, — ответил Патрик. — А кто это сказал?

— Епископ Тейлор в «Верных правилах святой смерти»{92}, — сообщила Марианна.

— Твоя настольная книга?

— Она такая замечательная, — с придыханием объявила Марианна. — Честное слово, лучшая английская проза, какую я читала.

Еще и умница ко всему прочему. Совершенно невыносимо! Он должен ее добиться.

— Пообедаешь со мной? — спросил Патрик.

— Ой, я бы с радостью, — выдохнула Марианна, — но я сегодня обедаю с родителями. Хочешь зайти?

— Это было бы замечательно, — ответил Патрик, досадуя, что не будет с ней наедине.

— Хорошо. Я предупрежу родителей, — проворковала она. — Приезжай к ним часам к семи.

— Отлично, — сказал Патрик и добавил непроизвольно: — Я тебя обожаю.

— Эй! — уклончиво ответила Марианна. — До скорого.

Патрик повесил трубку. Он чувствовал, что определенно должен овладеть Марианной. Она не просто очередная цель, которую маниакально наметило его алчное стремление спастись; нет, она — женщина, которая и вправду его спасет. Женщина, чей ум, сострадание и божественное тело — да, чье божественное тело успешно отвлечет его мысли от мрачного колодца собственных чувств и размышлений о прошлом.

Если он ее добьется, то навсегда откажется от наркотиков или, по крайней мере, будет принимать их рядом с по-настоящему красивой женщиной. Патрик дико захихикал и, обернувшись полотенцем, с новой энергией пошел в спальню.

Выглядел он препаршиво, но все знают, что, помимо денег, женщины ценят юмор и доброту. Добротой он не отличался и особого умения смешить за собой не замечал, но тут уж судьба: либо он ее добьется, либо умрет.

Пришло время приступить к практическим действиям: принять «Черного красавчика» и запереть кокс в чемодане. Патрик вытащил капсулу из кармана и бодро проглотил, но, когда он начал убирать кокаин, его посетила мысль: почему бы не уколоться в последний раз? В конце концов, до выхода оставалось сорок минут, а потом часа два предстояло обходиться без дозы. Совершать ритуал полностью было лень, так что он воткнул шприц в легко доступную вену на тыльной стороне кисти и ввел раствор.

Эффект определенно ослабевал. На сей раз он даже сохранил способность ходить, правда пошатываясь, стиснув зубы и глубоко втянув голову в плечи.

Мысль о столь долгой разлуке с кокаином терзала невыносимо, но Патрик знал, что не совладает с собой, если возьмет весь запас. Оставался разумный выход: приготовить пару доз, одну в старом шприце с затупившейся иголкой, которой он кололся всю ночь, вторую в драгоценном нетронутом. Как некоторые носят в нагрудном кармане носовой платок на аварийный случай женских слез или чихания, Патрик часто убирал в этот карман шприцы на случай, если вновь накатит бесконечная пустота.

Пип! Пип! Будь готов!

Снова слуховая галлюцинация: Патрику почудилось, будто он слышит разговор полицейского с горничной.

— Он был постоянным посетителем?

— Не-а, приехал отдохнуть на широкую ногу.

— Йа, йа, — нетерпеливо пробормотал Патрик. Его так просто не запугаешь.

Он надел чистую белую рубашку, запасной костюм, темно-серый в елочку, и, застегивая золотые запонки, шагнул в туфли. Черно-серебряный галстук, единственный, к сожалению, оказался забрызган кровью, но Патрик сумел скрыть этот факт, завязав его слишком коротко, хотя более длинный конец пришлось заправить под рубашку — практика, которую он находил отвратительной.

Труднее решалась проблема левого глаза, который теперь закрылся совсем и только иногда нервно подрагивал. Патрик мог открыть его лишь с большим трудом, задрав бровь в положение крайнего возмущения. Он решил по пути в клуб заскочить в аптеку и купить повязку.

Глубина нагрудного кармана позволяла спрятать поднятые поршни двух шприцев, а пакетик смэка идеально входил в кармашек для билета. Все было полностью под контролем, только он потел, как свинья, и не мог отделаться от чувства, что забыл какую-то самую нужную вещь.

Патрик снял с двери цепочку и ностальгически оглянулся на оставляемый позади хаос. Шторы были по-прежнему задернуты, постель не убрана, одежда и подушки валялись на полу, лампа была опрокинута, еда на тележке продолжала портиться от жары, в ванной на полу стояла вода, а из невыключенного телевизора неслись крики: «Мы сошли с ума! Отдаем все за бесценок!»

Он шагнул в коридор. У соседнего номера стоял полицейский.

Пальто! Вот что он забыл! Но если шмыгнуть обратно в номер, не покажется ли, что он виновато прячется?

Патрик замер в дверном проеме, потом забормотал: «Ах да… мне надо…», чем привлек внимание полицейского в тот самый миг, когда попятился обратно в номер. Что здесь вообще делает полиция? Могут они объяснить ему, в чем он провинился?

Пальто казалось тяжелее обычного и вовсе не придавало уверенности. Нельзя задерживаться в номере, иначе полицейский начнет гадать, что он там делает.

— Вы зажаритесь в таком пальто, — с улыбкой сказал полицейский.

— Это ведь не преступление? — спросил Патрик агрессивнее, чем собирался.

— В обычных обстоятельствах, — с шутливой серьезностью проговорил полицейский, — вас бы следовало арестовать, но сейчас у нас дела поважнее. — Он обреченно пожал плечами.

— Что здесь произошло? — осведомился Патрик в своей манере «депутат на встрече с избирателями».

— Мужик умер от сердечного приступа.

— Конец веселью, — с тайным удовольствием произнес Патрик.

— Здесь было вчера веселье? — неожиданно заинтересовался полицейский.

— Нет-нет, я просто имел в виду… — Патрик чувствовал, что заходит с чересчур многих сторон сразу.

— Вы не слышали шума, криков, ничего необычного?

— Нет, я ничего не слышал.

Полисмен успокоился и провел рукой по большой лысине:

— Вы из Англии, верно?

— Да.

— Я по акценту понял.

— Вас скоро назначат детективом, — величаво произнес Патрик и, помахав рукой, двинулся по длинному ковру с рисунком из букетов в зеленых и розовых вазах. Воображаемые лучи из глаз полицейского жгли ему спину.

10

Патрик с неожиданной энергией взбежал по ступеням клуба «Ключ». Нервы извивались, как червяки на земле, когда перевернешь укрывавший их камень и они окажутся под ярким солнцем. В повязке на одном глазу, он благодарно скользнул в полумрак вестибюля. Взмокшая от пота рубашка липла к спине.

Служитель в немом изумлении взял у него пальто и повел Патрика длинным коридором, где по стенам висели портреты выдающихся собак, лошадей и камердинеров, а также один-два шаржа — свидетельства давно забытых чудачеств давно покойных членов клуба. Воистину, как и обещал Джордж, это был храм английских добродетелей.

В большом, обшитом деревом помещении с множеством коричневых и зеленых викторианских кожаных кресел (здесь на стенах были картины с изображением собак, послушно держащих в пасти убитых птиц) Патрик увидел Джорджа — тот уже с кем-то беседовал.

— Патрик, дорогой мой, как ты?

— Добрый день, Джордж.

— Что у тебя с глазом?

— Просто немного воспалился.

— Ой-ой, надеюсь, скоро пройдет, — искренне посочувствовал Джордж. — Ты знаком с Баллантайном Морганом?

Он повернулся к невысокому голубоглазому человеку с аккуратной седой прической и подстриженными усами.

— Здравствуйте, Патрик. — Баллантайн крепко пожал ему руку.

На нем был черный шелковый галстук, и Патрик подумал, не носит ли он траур.

— Примите мои соболезнования, — продолжал Баллантайн. — Я не имел чести знать вашего отца, но, судя по рассказам Джорджа, он был образцовым английским джентльменом.

Патрик мысленно чертыхнулся.

— Что вы ему рассказывали? — укоризненно спросил он Джорджа.

— Только то, каким незаурядным человеком был твой отец.

— Да, охотно подтверждаю, что он был незаурядным, — сказал Патрик. — Ни разу не встречал в точности такого же.

— Он никогда не шел на компромиссы, — протянул Джордж. — Как там он говорил? «Или лучшее, или перебьемся».

— Вот и я всегда так думаю, — с апломбом заявил Баллантайн.

— Выпить хочешь? — спросил Джордж.

— Я бы не отказался от «Буллшота», который вы так страстно расписывали утром.

— Страстно! — хохотнул Баллантайн.

— Есть вещи, которые заслуживают страстного отношения, — улыбнулся Джордж и, глянув на бармена, быстро поднял указательный палец. — Я очень скорблю о твоем отце, — продолжал он. — Вот ведь странно, именно здесь мы должны были встретиться за ланчем в день его смерти. Последний раз мы виделись в совершенно невероятном месте, у которого какие-то договоренности — вряд ли обоюдные — с «Травеллерз» в Париже. Портреты там раза в четыре больше натуральной величины — мы очень над этим посмеялись. Он был в отличной форме, хотя, конечно, в твоем отце всегда угадывалось скрытое недовольство. Думаю, в тот раз он действительно хорошо провел время. Не забывай, Патрик, что он очень тобой гордился. Уверен, тебе это известно. По-настоящему гордился.

Патрика замутило.

Баллантайн определенно скучал, как бывает с людьми, когда говорят не о них. Ему, вполне естественно, хотелось говорить о себе, но он чувствовал, что прилично будет выдержать небольшую паузу.

— Да, — сказал Джордж официанту, — мы возьмем два «Буллшота» и… — Он вопросительно наклонился к Баллантайну.

— Мне еще мартини, — объявил тот. Наступило короткое молчание.

— Сколько верных охотничьих псов, — устало заметил Патрик, оглядывая помещение.

— Среди членов клуба много заядлых охотников, — сказал Джордж. — Баллантайн — один из лучших охотников в мире.

— Ну-ну-ну, — запротестовал Баллантайн. — Был лучшим охотником в мире. — Он поднял руку, чтобы остановить поток самовосхвалений, но преуспел не больше, чем король Канут пред лицом другой великой стихийной силы{93}. — Что у меня осталось, — все-таки добавил он, — так это, возможно, лучшая в мире коллекция огнестрельного оружия.

Вернулся официант с напитками.

— Не могли бы вы принести мне книгу под названием «Оружейная коллекция Моргана»? — спросил его Баллантайн.

— Да, мистер Морган. — По голосу официанта было понятно, что ему не впервой выполнять эту просьбу.

Патрик пригубил «Буллшот» и невольно расплылся в улыбке. Он выпил половину одним глотком, поставил стакан на стол, тут же взял снова и, сказав Джорджу: «Насчет „Буллшота“ вы были правы», — опрокинул в себя остальное.

— Еще хочешь? — спросил Джордж.

— Да, наверное. Восхитительно.

Официант пробрался к их столу, неся огромный белый том. На обложке, видимая издалека, располагалась фотография двух пистолетов с серебряной насечкой.

— Вот, мистер Морган, — сказал официант.

— А-ах, — протянул Баллантайн, принимая книгу.

— Еще «Буллшот», пожалуйста, — попросил Джордж.

— Да, сэр, — сказал официант.

Баллантайн попытался спрятать гордую усмешку.

— Вот это… — он постучал пальцем по обложке, — пара испанских дуэльных пистолетов семнадцатого века. Самое дорогое оружие в мире. Вы примерно поймете, о чем речь, если я скажу: одна лишь замена курков обошлась в миллион долларов.

— Поневоле задумаешься, стоит ли драться на дуэли, — заметил Патрик.

— Одни только оригинальные ершики для чистки стволов стоят по четверть миллиона каждый, — хохотнул Баллантайн, — так что часто стрелять накладно.

Джордж смотрел уныло и отрешенно, однако Баллантайна в роли Триумфа Жизни, занятого важной задачей — отвлечь Патрика от страшного горя, — было не остановить. Он надел очки в черепаховой оправе, чуть отодвинулся от книги и, глядя на нее снисходительно, позволил страницам свободно перелистываться.

— Вот, — сказал он, останавливая поток страниц и показывая книгу Патрику, — самый первый многозарядный винчестер.

— Потрясающе, — выдохнул Патрик.

— В Африке я уложил из него льва, — сообщил Баллантайн. — Пришлось истратить не один патрон, ведь калибр у винчестера не тот, что у современного оружия.

— Вы, наверное, порадовались, что он многозарядный, — предположил Патрик.

— О, меня страховали двое надежных охотников, — снисходительно объяснил Баллантайн. — Я описал этот эпизод в своей книге об охотничьих экспедициях в Африку.

Официант вернулся с «Буллшотом» для Патрика и еще одной большой книгой под мышкой.

— Гарри подумал, что эта вам тоже понадобится, мистер Морган.

— Ну надо же! — воскликнул Баллантайн и, откинувшись в кресле, широко улыбнулся бармену. — Только упомянул книгу — и вот она уже у меня. Вот это обслуживание!

Он с привычным удовольствием открыл вторую книгу.

— Некоторые друзья утверждают, что у меня прекрасный литературный слог, — произнес он, не вполне успешно разыгрывая удивление. — Сам я никакого особенного слога не вижу. Я просто записал, как было. Рассказал правдиво о том, как охотился в Африке, и о той жизни, которой уже нет, вот и все.

— Да, — протянул Джордж. — Журналисты понаписали всяких глупостей о тех, кого они называют «публикой из Счастливой долины»{94}. Я и сам подолгу жил в тех местах и могу сказать, что не было там какого-то исключительного пьянства или чего еще, люди вели себя точно так же, как в Лондоне или Нью-Йорке.

Он нагнулся, взял оливку и произнес задумчиво:

— Да, мы правда обедали в пижамах, что не совсем обычно. Но не потому, что хотели улечься друг с другом в постель, хотя такое случалось частенько, как и везде, просто надо было на следующий день вставать на заре и ехать на охоту. Вернувшись, пропускали по стаканчику, обычно виски с содовой. Потом слуга говорил: «Купася, бвана[37], купася» — и наполнял тебе ванну. Потом мы снова пропускали по стаканчику-другому, а дальше был обед в пижамах. Люди вели себя точно как в любом другом месте, хотя, должен сказать, пили действительно много, по-настоящему много.

— Просто рай, — сказал Патрик.

— Количество алкоголя определялось образом жизни. Все выходило с потом, — вставил Баллантайн.

— Да, конечно, — ответил Джордж.

«Сильно потеть можно и не уезжая в Африку», — подумал Патрик.

— На этой фотографии я с танганьикским горным козлом, — объявил Баллантайн, вручая Патрику вторую книгу. — Мне сказали, что это последний самец-производитель вида, так что чувства у меня были сложные.

«Господи, он еще и чувствительная натура», — подумал Патрик, глядя на фотографию молодого Баллантайна в брезентовой шляпе, стоящего на коленях рядом с убитым козлом.

— Я фотографировал сам, — небрежно сообщил Баллантайн. — Многие профессиональные фотографы умоляли меня раскрыть им мой «секрет», но мне оставалось их только разочаровать. Единственный секрет — найти отличный сюжет и сфотографировать его как можно лучше.

— Замечательно, — промычал Патрик.

— Иногда, в приступе глупой гордости, — продолжал Баллантайн, — я вставал рядом с добычей и поручал проводнику нажать на кнопку — с этим они отлично справлялись.

— А! — с нехарактерной живостью проговорил Джордж. — Вот и Том!

Между столиками к ним пробирался очень высокий мужчина в синем льняном костюме. Его редкие седые волосы были встрепаны, глаза с нависающими веками походили на собачьи.

Баллантайн закрыл обе книги и положил себе на колени. Круг его непомерного тщеславия замкнулся. Он рассказал о книге, в которой написал о фотографиях животных, убитых им из оружия, составляющего его великолепную коллекцию, показанную на фотографиях (увы, не его) во второй книге.

— Том Чарльз, — сказал Джордж. — Патрик Мелроуз.

— Вижу, вы беседовали с человеком эпохи Возрождения, — суховато заметил Том. — Здравствуйте, Баллантайн. Знакомите мистера Мелроуза с вашими достижениями?

— Я подумал, что он, возможно, интересуется оружием, — обиженно проговорил Баллантайн.

— А вы не думаете, что кто-то может не интересоваться оружием? — Том повернулся к Патрику. — Примите мои соболезнования. Вам, наверное, сейчас очень тяжело.

— Да, наверное, — ответил застигнутый врасплох Патрик. — Это ужасное время для любого. Что бы ни чувствовал, чувствуешь это особенно сильно.

— Хочешь выпить или сразу перейдем к ланчу? — спросил Джордж.

— Давайте поедим, — ответил Том.

Все четверо встали. Два «Буллшота» заметно подкрепили силы Патрика. Кроме того, он ощущал ровное ясное биение спида. Может, быстренько уколоться до ланча?

— Джордж, где туалет?

— Сразу за той дверью в углу, — ответил Джордж. — Мы будем в обеденном зале, по лестнице и направо.

— Я скоро приду.

Патрик направился к двери, на которую указал Джордж. По другую сторону оказалось большое прохладное помещение, облицованное черным и белым мрамором, с сияющими хромированными кранами и дверями красного дерева. В конце ряда раковин лежала стопка крахмальных полотенец с зелеными нашивками «Клуб „Ключ“» в уголке. Здесь же стояла большая плетеная корзина для использованных полотенец.

С неожиданной ловкостью и проворством Патрик взял полотенце, налил стакан воды и проскользнул в кабинку красного дерева.

Времени терять было нельзя. Патрик почти что одним движением поставил на пол стакан, бросил полотенце и снял пиджак.

Он сел на унитазное сиденье, положил на колени полотенце, сверху аккуратно поместил шприц. Туго закатал рукав, чтобы получился как бы утягивающий жгут, и, лихорадочно сжимая и разжимая кулак, большим пальцем другой руки сковырнул со шприца крышечку.

Вены все попрятались, но удачный укол в бицепс, сразу под закатанным рукавом, достиг цели: в шприце возникло алое грибовидное облако. Патрик сильно вдавил поршень и побыстрее раскатал рукав, чтобы раствор получил доступ в кровеносную систему.

Затем вытер с руки кровь и промыл шприц, выпустив розовую жидкость все на то же полотенце.

Приход разочаровал. Хотя руки тряслись и сердце колотилось, в этот раз не было блаженного обморочного состояния, ошеломляющего мгновения, сжатого, словно автобиография тонущего, и едва уловимого, точно аромат цветка.

Какой, нафиг, смысл колоться коксом, если нет настоящего прихода? Это было невыносимо. В досаде, хоть и опасаясь последствий, Патрик достал второй шприц, снова сел на унитаз и закатал рукав. Удивительным образом приход как будто усиливался, словно рукав задержал раствор и кокаин добирался до мозга дольше обычного. Так или иначе, Патрик уже решил вколоть вторую дозу, так что, сам не свой от возбуждения и страха, попытался вновь попасть в ту же самую дырку.

В этот раз, опуская рукав, он понял, что допустил серьезную ошибку. Это было чересчур. Только перебор мог дать нужный эффект, но это был больше чем нужный эффект.

Не в состоянии промыть бесценный новый шприц, Патрик лишь кое-как надел обратно крышечку и бросил шприц на пол. Затем привалился спиной к стене, свесив голову набок, часто дыша и гримасничая, словно проигравший бегун за финишной ленточкой. По всей коже выступил пот, перед сжатыми глазами стремительно проносились образы: пчела пьяно врезается в усыпанный пыльцой пестик, трещины расползаются по бетону рушащейся плотины, длинное лезвие кромсает на полосы тушу мертвого кита, бочка выдавленных глаз кувыркается между липкими цилиндрами винного пресса.

Патрик заставил себя открыть глаза. Его внутренняя жизнь явно катилась под откос. Разумнее пойти на второй этаж и обречь себя на общение с другими людьми, чем погружаться дальше в болото обрывочных жестоких фантазий.

Звуковые галлюцинации, настигшие Патрика, когда он, держась за стену, добирался до ряда раковин, еще не оформились в слова — это были переплетающиеся цепочки звуков и странное ощущение пространства, словно усиленное репродуктором дыхание.

Он вытер лицо и вылил розоватую воду в раковину. Затем вспомнил про второй шприц и кое-как его сполоснул, глядя в зеркало на отражение двери, — не пропустить, если кто войдет. Руки тряслись так, что трудно было удержать иголку под струей.

Казалось, прошли годы. Остальные наверняка уже сделали заказ. Патрик лихорадочно сунул мокрый шприц в карман и, отдуваясь, заспешил через бар, по коридору и дальше по лестнице.

Джордж, Том и Баллантайн все еще читали меню. Как долго они ждали по его вине, вежливо не заказывая ланча? Патрик неверным шагом двинулся к столу, цепочки звуков вились и сплетались вокруг него.

Джордж поднял голову.

— Оуууу… Оуууу… Оуууу… — спросил он.

— Чок-чок-чок-чок, — ответил Баллантайн, словно вертолет.

— Ыыв. Ыыв, — предложил Том.

Что они пытаются ему сказать? Патрик сел и вытер лицо бледно-розовой салфеткой.

— Уф, — протяжно выдохнул он.

— Чок-чок-чок, — ответил Баллантайн.

Джордж улыбался, но Патрик беспомощно вслушивался в звуки, которые проносились, словно фотографии света фар на мокром асфальте.

— Оу… Оу… Оу… Ыыы… Ыыв… Чок-чок-чок.

Патрик ошалело сидел перед меню, будто впервые видел нечто подобное. Это были страницы дохлятины — мертвых коров, креветок, свиней, устриц, барашков, — тянувшиеся, словно список убитых в бою, с кратким описанием того, что с ними проделали после смерти: зажарили, закоптили, сварили. Господи, они рехнулись, если думают, будто он станет это есть.

Патрик знал, как темная кровь из перерезанного овечьего горла льется на сухую траву. Кружение мух. Вонь внутренностей. Слышал, как рвутся корешки, когда выдергиваешь морковку. Каждый человек сидел на кучке разложения, жестокости, мерзости и крови.

Если бы только его тело превратилось в стекло, бесплотный промежуток между двумя пространствами, знающий оба и не принадлежащий ни к одному, он бы освободился от тягостного долга перед остальной природой.

— Оу… Оу… ишь? — спросил Джордж.

— Ммм… я… ммм… — Собственный голос казался Патрику чужим и далеким, словно шел из его ног. — Я… ммм… еще «Буллшот»… недавно завтракал… не голоден.

Произнося эти несколько слов, он совершенно выдохся.

— Чок-чок-чок-чок, — возразил Баллантайн.

— Ыыв оу. Ыыв оу? — спросил Том.

Для чего он говорит «оу»? Фуга становилась более сложной. Скоро Джордж начнет говорить «ыыв» или «чок», и как ему тогда разбираться? Как им всем разбираться?

— Токадиншот, — выговорил Патрик, — правда.

Он снова вытер лоб и уставился на ножку своего бокала, который отбрасывал на белую скатерть раздробленный рисунок света, похожий на рентгенограмму сломанного пальца. Вьющиеся звуки затихли, стали не громче шипения выключенного телевизора. Непонимание сменилось печалью, вроде многократно усиленной посткоитальной грусти, полностью отрезавшей его от всего вокруг.

— …Марта Боинг, — говорил Баллантайн, — жаловалась мне, что по пути в Ньюпорт испытывает головокружение. Доктор ей посоветовал есть по дороге такие маленькие французские сыры, — очевидно, это какая-то белковая недостаточность.

— Я и не думал, что Марта так серьезно недоедает, — заметил Том.

— Ну, не всем приходится так часто ездить в Ньюпорт, — дипломатично произнес Джордж.

— Я это упомянул, потому что у меня те же симптомы, — с гордостью объявил Баллантайн.

— На той же дороге? — спросил Том.

— Вот именно что на той же дороге, — подтвердил Баллантайн.

— Вот что значит Ньюпорт, — сказал Том. — Вытягивает из человека все белки. Только спортсмены могу добраться туда без помощи врача.

— Но мой врач, — терпеливо продолжал Баллантайн, — советует арахисовое масло. Марта сомневается, говорит, французские сыры хороши тем, что их можно просто разворачивать и класть в рот. А как, спросила она, есть арахисовое масло? «Ложкой, — ответил я. — Как черную икру». — Баллантайн хохотнул. — На это ей возразить было нечего, — торжествующе закончил он, — так что, думаю, скоро она перейдет на арахисовое масло.

— Надо бы предупредить фирмы-производители, — сказал Том.

— Тут надо быть осторожным, — процедил Джордж, — иначе спровоцируете ажиотаж на это свое масло. Эти в Ньюпорте если начнут что-нибудь покупать, их уже не остановишь. Как-то Брук Риверс спросил меня, где я заказываю рубашки, и когда я в следующий раз хотел сделать заказ, мне сообщили, что у них запись на два года вперед из-за невероятного наплыва американских клиентов. Я-то, конечно, сразу понял, чьих это рук дело.

Подошел официант, и Джордж спросил Патрика, точно ли тот не хочет «чего-нибудь существенного».

— Точно. Ничего существенного, — ответил Патрик.

— Не помню, чтобы твоей отец когда-нибудь терял аппетит, — сказал Джордж.

— Да, это единственное, в чем он отличался завидной надежностью.

— О, я бы не говорил столь категорично, — запротестовал Джордж. — Он был прекрасным пианистом. Ночи напролет не давал спать, — объяснил он остальным, — наигрывая самые волшебные мелодии.

«Пастиши, пародии, и руки переплетались, словно старые виноградные лозы», — подумал Патрик, а вслух сказал:

— Да, за инструментом он производил сильное впечатление.

— И за разговором, — добавил Джордж.

— Смотря что называть сильным впечатлением. Некоторые, говорят, не любят, когда им грубят без остановки.

— Кто эти люди? — спросил Том, озираясь в притворной тревоге.

— Надо признать, — сказал Джордж, — раз или два я попросил его быть не таким резким.

— А он? — спросил Баллантайн, выпячивая подбородок, чтобы высвободить шею из тугого воротничка.

— Послал меня, — буркнул Джордж.

— Надо же, — сказал Баллантайн, видя возможность проявить мудрость и дипломатичность. — Знаете, люди спорят по самым дурацким поводам. Представляете, я весь уик-энд уговаривал жену пообедать в «Мортимере», когда вернемся в Нью-Йорк. «Я уже слишком намортимерилась, — говорила она, — нельзя ли пойти куда-нибудь еще?» Разумеется, она не могла сказать, куда именно.

— Разумеется, не могла, — заметил Том, — она пятнадцать лет ходит только в этот ресторан.

— «Намортимерилась», — повторил Баллантайн. Возмущение в его голосе мешалось с гордостью, что он женат на такой оригиналке.

Принесли омара, копченую семгу, крабовый салат и «Буллшот». Патрик жадно поднес к губам стакан и замер. Из мутной жидкости громко, как с живодерни, неслось истерическое коровье мычание.

— К черту, — пробормотал он, отпивая большой глоток.

И почти сразу был наказан за свою дерзость ощущением, будто по стенке желудка стучит изнутри копыто. Ему вспомнилось, как в восемнадцать лет он написал отцу из психиатрической больницы, пытаясь объяснить, как туда попал, и получил в ответ короткую записку. Она была на итальянском, которого отец точно не знал, и после некоторых изысканий оказалась цитатой из Дантова «Ада»: «Подумайте о том, чьи вы сыны: / Вы созданы не для животной доли, / Но к доблести и к знанью рождены»{95}.

То, что тогда показалось издевательством, обрело новую значимость теперь, когда Патрик слышал вой скота и вроде бы даже снова ощутил удар копытом изнутри желудка.

Сердце стучало быстрее, на коже опять выступил пот, и стало ясно, что сейчас его стошнит.

— Извините, — сказал он, резко вставая.

— Что такое, мой дорогой? — спросил Джордж.

— Мне нехорошо.

— Может быть, тебе надо показаться врачу.

— У меня лучший врач в Нью-Йорке, — объявил Баллантайн. — Просто скажите, что вы от меня…

Из желудка едкой волной поднялась желчь. Патрик сглотнул ее и, не поблагодарив Баллантайна за доброту, выбежал из обеденной залы.

На лестнице ему пришлось сглотнуть новую порцию рвоты. Время поджимало. Тошнота накатывала, все ускоряясь. Голова шла кругом, зрение мутилось из-за слез, так что в коридоре Патрик сбил плечом охотничий офорт. К тому времени как он вбежал в прохладное мраморное убежище, щеки у него раздулись, как у трубача. Член клуба, разглядывавший себя с пылом, приберегаемым для зеркал, вскоре обнаружил, что его не просто потревожили — нет, рядом с ним собираются блевать.

Патрик, поняв, что до кабинки не добежит, согнулся над раковиной, одновременно включая воду.

— Господи, — проговорил член клуба, — это надо было делать в туалете.

— Поздно, — ответил Патрик и сблевал снова.

— Господи!.. — повторил член клуба, поспешно выходя.

Патрик узнал остатки вчерашнего ужина. Желудок опустел, значит дальше предстояло блевать желчью — самый отвратительный аспект тошноты.

Чтобы рвота ушла быстрее, он повертел пальцем в сливном отверстии, а другой рукой открыл кран на полную мощность. Ему отчаянно хотелось укрыться в кабинке до следующего приступа. Бросив не до конца очищенную раковину, Патрик, шатаясь, добрел до кабинки красного дерева и, едва успев задвинуть бронзовый шпингалет, в бесплодных позывах согнулся над унитазом. Он не мог ни вздохнуть, ни сглотнуть, хуже того — вызвать рвоту теперь было не легче, чем минуты назад — ее сдержать. Наконец, когда Патрик уже думал, что сейчас лишится сознания от нехватки воздуха, ему удалось выдавить каплю той самой кислой желчи, появления которой он с ужасом ожидал.

Он, выругавшись, сполз по стене. Уж сколько раз в жизни его тошнило, а привыкнуть к этому он по-прежнему не мог.

Все еще не в силах прийти в себя после того, как чуть не задохнулся, Патрик достал сигарету и выкурил ее через кислую слизь, покрывавшую рот. Теперь вопрос был, конечно же, принять ли героина, чтобы успокоиться. Однако существовал риск, что тошнота усилится.

Патрик вытер потные руки, осторожно раскрыл на коленях пакетик героина, обмакнул мизинец в порошок и вдохнул обеими ноздрями. Никаких неприятных симптомов не последовало, и он повторил процедуру.

Наконец-то покой. Патрик закрыл глаза и вздохнул. Остальные могут идти в жопу. Он к ним не вернется. Просто сложит крылья и (тут он нюхнул еще раз) отдохнет. Где он принимает героин — там его дом, и чаще всего это бывает чужой сортир.

Патрик страшно устал. Ему необходимо было поспать. Поспать. Сложить крылья. Но что, если Джордж и остальные отправят кого-нибудь его искать и этот кто-то, увидев заблеванную раковину, начнет молотить в дверь кабинки? Неужто и здесь нет покоя и отдыха? Разумеется, нет. Что за нелепый вопрос.

11

— Я пришел за останками Дэвида Мелроуза, — объявил Патрик улыбчивому молодому человеку с массивным подбородком и копной блестящих каштановых волос.

— Мистер… Дэвид… Мелроуз… — пробормотал тот, листая кожаный гроссбух.

Патрик перегнулся через стойку регистрации, более похожую на церковную кафедру, и увидел рядом с гроссбухом дешевую тетрадку, подписанную: «Почти умершие». В такой список приятно попасть: может, сразу попросить, чтобы его вписали?

Бегство из клуба «Ключ» приятно взбудоражило нервы. Час Патрик проспал в туалете, проснулся бодрый, но без всякого желания общаться с Джорджем и остальными. Проскочив мимо портье, как воришка, он забежал в бар за углом, а оттуда дошел пешком до похоронного бюро. Позже надо будет объясниться с Джорджем. Все его контакты с живыми людьми заканчивались тем, что он извинялся и врал либо думал, что надо бы извиниться и что-нибудь наврать.

— Да, сэр, — весело объявил сотрудник, найдя страницу. — Мистер Дэвид Мелроуз.

— Не славить я его пришел, а хоронить{96}, — продекламировал Патрик, театрально постукивая по стойке.

— Хо-ро-нить? — запинаясь, повторил сотрудник. — У нас тут записана кре-ма-ция.

— Я выразился метафорически, — ответил Патрик.

— Метафорически, — повторил молодой человек, не вполне успокоенный. Значит это, что клиент будет подавать иск или что не будет?

— Где прах? — спросил Патрик.

— Сейчас принесу, — сказал сотрудник. — Мы сложим его в ящичек, — добавил он уже не с таким уверенным видом, как в начале разговора.

— Правильно. Незачем тратиться на урну. Прах все равно развеют.

— Вот именно, — с неуверенной бодростью подхватил сотрудник.

Покосившись в сторону, он мгновенно сменил тон.

— Я немедленно этим займусь, сэр, — произнес он елейным, нарочито громким речитативом и быстро двинулся к двери, скрытой в стене.

Патрик глянул через плечо — узнать, чем вызвана эта расторопность. Он увидел высокого мужчину, которого мгновенно узнал, хотя и не вспомнил, где и когда они виделись.

— Мы работаем в отрасли, где спрос и предложение обязаны быть одинаковыми, — объявил этот знакомый незнакомец.

За ним стоял лысый усатый директор, который накануне провожал Патрика к телу отца. Казалось, он улыбается и кривится одновременно.

— Наш ресурс — единственный неистощимый, — продолжал высокий, восхищаясь своим остроумием.

Директор поднял одну бровь и указал глазами на Патрика.

Ну конечно, сообразил Патрик, это тот кошмарный тип из самолета.

— Черт возьми, похоже, мне еще надо подучиться пиару, — прошептал Эрл Хаммер. Тут он узнал Патрика и заорал через все шахматное мраморное пространство: — Бобби!

— Патрик, — поправил Патрик.

— Падди! Конечно! Меня сбила с толку повязка. Что с вами случилось? Подружка поставила фингал? — хохотнул Эрл и затопал к Патрику.

— Просто небольшое воспаление, — ответил Патрик. — Не могу нормально видеть этим глазом.

— Плохо дело. А сюда вас каким ветром занесло? Когда я сказал вам в самолете, что диверсифицирую вложения, вы небось и не догадывались, что я покупаю лучшее в Нью-Йорке похоронное бюро.

— Не догадался, — признал Патрик. — А вы, наверное, не догадались, что я лечу забирать останки отца из лучшего в Нью-Йорке похоронного бюро.

— Черт!.. — сказал Эрл. — Грустно. Уверен, он был замечательным человеком.

— Он был в своем роде совершенством, — ответил Патрик.

— Примите мои соболезнования, — произнес Эрл с той серьезностью, с какой обсуждал волейбольные перспективы мисс Хаммер.

Сотрудник вернулся с простым деревянным ящичком длиной примерно фут и высотой дюймов восемь.

— Гораздо компактнее гроба, не правда ли? — заметил Патрик.

— Не поспоришь, — согласился Эрл.

— У вас есть пакет? — спросил Патрик сотрудника.

— Пакет?

— Да. Полиэтиленовый, бумажный, любой.

— Я пойду поищу, сэр.

— Падди, — сказал Эрл — видно было, что он всерьез обдумал какой-то вопрос. — Я дам вам десять процентов скидки.

— Спасибо, — ответил Патрик с искренней радостью.

— Не за что.

Вернулся сотрудник с помятым бумажным пакетом, и Патрик представил, как тот торопливо вытряхнул свои покупки, чтобы не сплоховать на глазах у начальника.

— Отлично, — сказал Патрик.

— Мы берем деньги за пакеты? — спросил Эрл и, не дав сотруднику ответить, добавил: — Потому что этот за мой счет.

— Эрл, я не знаю, что и сказать.

— Пустяки, — ответил Эрл. — Сейчас у меня деловая встреча, но я почту за честь, если после вы согласитесь со мной выпить.

— Могу я прихватить отца? — спросил Патрик, поднимая пакет.

— Черт, да, — рассмеялся Эрл.

— Впрочем, если серьезно, боюсь, что не смогу. Сегодня вечером я приглашен на обед, а завтра улетаю в Англию.

— Жалко.

— А мне-то как жалко, — с кривой улыбкой проговорил Патрик, торопливо направляясь к двери.

— До свиданья, дружище! — Эрл энергично замахал.

— До свиданья, — ответил Патрик, поднимая воротник, прежде чем выйти на людную улицу.

В черном лакированном вестибюле напротив лифта скалилась с мраморной консоли африканская маска. Золоченая птичья клетка чиппендейловского зеркала дала Патрику последнюю возможность с ужасом взглянуть на свое эпически жалкое лицо до того, как повернуться к миссис Бэнкс, сухощавой Марианниной матери, которая по-вампирски ждала в элегантном полумраке.

Раскрыв руки, так что черное шелковое платье растянулось от запястий до колен, словно крылья летучей мыши, она чуть склонила голову набок и воскликнула с надрывным сочувствием:

— Ах, Патрик, какое горе!

— Ну, — ответил Патрик, постукивая по ящичку у себя под мышкой, — сами знаете, от земли взят и в землю отыдеши, Бог дал, Бог взял. По прошествии времени, которое я в данном случае нахожу неестественно долгим.

— Это… — начала миссис Бэнкс, округлившимся глазами глядя на пакет.

— Мой отец, — подтвердил Патрик.

— Надо сказать Огильви, что у нас за обедом будет еще гость, — заметила она с жемчужными переливами аристократического смеха.

Это была Нэнси Бэнкс с головы до пят, как писали в журналах под фотографиями ее гостиной, — дерзкая и притом безупречно правильная.

— Банко не ест мяса, — объявил Патрик, решительно ставя ящик на тумбу в прихожей.

Почему он сказал «Банко»? — гадала Нэнси чуть хрипловатым внутренним голосом, который даже в уединении ее мыслей всегда обращался к множеству завороженных слушателей. Может быть, он невротически винит себя в смерти отца? Потому что так часто желал ее в воображении? После семнадцати лет психоанализа сама становишься психоаналитиком. Как сказал доктор Моррис, когда они разбирали свои отношения, кто такой психоаналитик, если не бывший пациент, не нашедший себе в жизни иного занятия? Порой она скучала по Джеффри. Он позволил ей называть себя Джеффри в «период расставания», который так резко оборвался его самоубийством. Он даже записки не оставил! Впрямь ли она научилась противостоять трудностям жизни, как обещал Джеффри? Может быть, ее психоанализ недозавершен. Думать об этом было слишком страшно.

— Марианне не терпится вас увидеть, — проворковала она, вводя Патрика в пустую гостиную.

Патрик уставился на барочный секретер, облепленный пьяными купидонами.

— Ей позвонили в ту самую минуту, когда вы пришли, и она не могла не взять трубку, — добавила миссис Бэнкс.

— У нас впереди весь вечер, — сказал Патрик, а про себя добавил оптимистично: «И целая ночь».

Гостиная была морем розовых лилий, их сияющие пестики упрекали его в похоти. Он был опасно одержим, опасно одержим. Все мысли, как сани в ледяном туннеле бобслейной трассы, не могли изменить курс, пока он не разобьется или не достигнет цели. Он вытер потные ладони о брюки, дивясь, что обрел влечение сильнее наркотиков.

— А вот и Эдди! — воскликнула Нэнси.

Вошел мистер Бэнкс в клетчатой фланелевой рубахе и мешковатых штанах.

— Пвивет, — начал он невнятной скороговоркой. — Сочувствую. Маианна говоит, ваш отец был замечатейный чеовек.

— Слышали бы вы, что я ей ответил, — сказал Патрик.

— У вас были с ним очень сложные отношения? — подхватила разговор Нэнси.

— Ага, — сказал Патрик.

— Когда начаись сложности? — спросил Эдди, усаживаясь на тускло-оранжевую козетку с гнутыми ножками.

— Девятого июня тысяча девятьсот шестого, в день его рождения.

— Так рано? — улыбнулась Нэнси.

— Ну, мы не решим, врожденными ли были сложности его характера, во всяком случае, до обеда так уж точно не решим, но даже если не были, он достаточно быстро их приобрел. По всем рассказам, едва научившись говорить, он обратил это умение против ближних. В десять его выгнали из дедушкиного дома, потому что он всех друг против друга настраивал, провоцировал несчастные случаи, вынуждал людей делать то, чего они не хотят.

— У вас получается этакий несколько старомодный злодей. Сатанинское дитя, — скептически произнесла Нэнси.

— В каком-то смысле да, — ответил Патрик. — Когда он был рядом, люди вечно падали со скал, чуть не тонули, разражались слезами. Всю жизнь он приобретал все новых и новых жертв для своей злобы и снова их терял.

— Наверняка он при этом был еще и обаятелен, — сказала Нэнси.

— Он был душка, — согласился Патрик.

— Не пвавильнее ли сказать, что у него были твудности в поведении? — спросил Эдди.

— И что с того? Когда человек причиняет всем окружающим зло, причина представляет теоретический интерес. В мире есть дурные люди, и неприятно, когда один из них — твой отец.

— Тогда многие не знаи, как воспитывать детей. В покоении вашего отца многие одители не умеи выазить свою любовь.

— Жестокость — это противоположность любви, — сказал Патрик, — а не форма ее бессловесного выражения.

— По-моему, это правда, — раздался из дверей чуть хрипловатый грудной голос.

— Ой, привет, — сказал Патрик, поворачиваясь на стуле.

Марианна проплыла к нему через тускло освещенную гостиную, паркет поскрипывал у нее под ногами, тело казалось опасно наклоненным вперед, словно деревянная фигура на носу парусного корабля.

— Здравствуй, Патрик, — сказала Марианна, тепло его обнимая, и, когда он не сразу ее выпустил, добавила: — Очень, очень тебе сочувствую.

Господи, думал Патрик, вот где я хотел бы умереть.

— Мы тут гооили, что некотые отцы не умеют выажать свою любовь, — сообщил Эдди.

— Мне про такое ничего не известно, — улыбнулась Марианна.

Спина у нее была выгнутая, как у негритянки. Она подошла к подносу с напитками, ступая с чуть угловатой неуверенной грацией, словно русалка, лишь недавно получившая человеческие ноги, и взяла себе бокал шампанского.

— Кто-нибудь хочет? — спросила она с легкой запинкой, вытягивая шею и чуть хмурясь, как будто вопрос содержал некий глубокий подтекст.

Нэнси отказалась. Она предпочитала кокаин. Что бы о нем ни говорили, от него не полнеют. Эдди согласился, а Патрик попросил виски.

— Эдди так по-настоящему и не оправился после смерти своего отца, — сказала Нэнси, чтобы немного оживить разговор.

— Я не успел сказать ему все, что хотел, — пояснил Эдди, с улыбкой принимая у Марианны бокал шампанского.

— Я тоже, — сказал Патрик. — В моем случае это, наверное, к лучшему.

— А что бы ты ему сказал? — спросила Марианна, пристально глядя на него синими глазами.

— Я бы сказал… Нет… — Патрик разозлился на себя, что воспринял этот вопрос серьезно. — Не важно, — буркнул он и налил себе виски.

Нэнси отметила, что Патрик не особо старается поддержать разговор.

— Они задалбливают, — вздохнула она. — Любя.

— Кто сказал, что любя? — огрызнулся Патрик.

— Филип Ларкин{97}, — ответила Нэнси с тихим хрустальным смехом.

— А от чего вы так и не оправились в случае своего отца? — вежливо спросил Патрик у Эдди.

— Он для меня был вроде как герой. Всегда знал, что делать в любой ситуации или, по крайней мере, что хочет сделать. Знал, как поступать с деньгами и женщинами, а когда ему случалось поймать на крючок трехсотфунтового марлина, марлин всегда проигрывал в схватке. И когда он хотел получить на аукционе картину, то всегда ее получал.

— Зато когда ты хотел ее продать, тебе тоже это всегда удавалось, — весело заметила Нэнси.

— А мой герой — ты, — с милой запинкой сказала Марианна отцу. — И я не хочу это преодолевать.

Черт, подумал Патрик, чем эти люди занимаются дни напролет, пишут сценарии для «Семейки Брейди»{98}? Он ненавидел счастливые семьи с их привычкой друг друга подбадривать демонстративной любовью и впечатлением, будто они ценят друг друга больше всех остальных. Мерзопакость!

— Мы пойдем с тобой сегодня обедать? — резко спросил он Марианну.

— Мы можем пообедать здесь. — Она сглотнула, и легкая морщинка омрачила ее лицо.

— А будет очень невежливо, если мы пойдем в ресторан? — настаивал он. — Мне надо с тобой поговорить.

Ответ несомненно был: да, с точки зрения Нэнси, это было очень невежливо. Консуэла в эту самую минуту готовила гребешки. Однако в жизни, как и в развлечениях, необходимо проявлять гибкость и снисходительность, а в данном случае Патрика извиняла скорбь по отцу. Трудно было не оскорбиться, ведь слова Патрика подразумевали, что она не справляется с обязанностями хозяйки, однако Нэнси сделала скидку на его состояние ума, близкое к временному умопомешательству.

— Конечно нет, — проворковала она.

— Куда пойдем? — спросил Патрик.

— Э… есть один армянский ресторанчик, который я очень люблю, — сказала Марианна.

— Армянский ресторанчик, — повторил Патрик без всякого выражения.

— Он такой замечательный! — выдохнула Марианна.

12

Под лазурным куполом, усыпанным тусклыми золотыми звездами, Марианна и Патрик в своей отдельной, обтянутой синим бархатом ресторанной кабинке читали меню «Византийского гриля» в пластиковой обложке. Приглушенный рокот метро сотрясал пол под ногами и колыхал воду со льдом в граненых стаканах — ее, как всегда, принесли молниеносно и без всякой надобности. Все дрожит, думал Патрик. Молекулы пляшут на столах, электроны колеблются, сигналы и звуковые волны прокатываются по клеткам его тела, клетки трепещут от музыки кантри, полицейских раций, мусоровозов и бьющихся бутылок, черепная коробка вибрирует, как стена, которую сверлят дрелью, и каждое ощущение соусом табаско капает на его нежное серое вещество.

Проходящий официант задел ногой Патриков ящичек с прахом, извинился и предложил «отнести вашу вещь в гардероб». Патрик отказался и ботинком задвинул ящичек под стол.

Смерть должна выявлять более глубинную сущность, а не просто давать возможность выступить в новой роли. Кто это сказал? Боязнь забывания. И все-таки, вот теперь его отца пинают официанты. Новая роль, определенно новая роль.

Может быть, Марианнино тело поможет ему забыть отцовский труп? Может быть, в ней отыщется та железнодорожная стрелка, на которой его одержимость смертью отца и собственным умиранием сменит курс и на всех парах полетит к новой эротической цели? Что он должен сказать? Что можно сказать?

Ангелы, разумеется, предаются любви без преград тела, но душераздирающее отчаяние человеческого соития, томительный переход от щекочущего возбуждения к слиянию, вечная тяга прорваться сквозь устье реки в спокойное озеро, где все мы были зачаты (думал Патрик, притворяясь, будто читает меню, а на самом деле не сводя взгляда с бюста Марианны под зеленым бархатным платьем), адекватно выражает неспособность слов передать то смятение, в которое привела его отцовская смерть.

К тому же не трахнуть Марианну было все равно что не прочесть «Илиаду» — дело, стоящее в его планах уже давным-давно.

Словно рукав, застрявший в какой-то неумолимой машине, его потребность быть понятым накрепко зацепилась за ее такое желанное, но пугающе безразличное тело. Его протащит через сокрушительное исступление и выбросит наружу, а у Марианны даже пульс не участится и мысли не отклонятся от выбранной колеи.

Нет, не спасением от отцовского трупа станет ее тело, а слиянием их тайных миров: половина горизонта образована его разбитыми губами, половина — ее неразбитыми. И этот головокружительный горизонт, словно опоясывающий кольцом водопад, затянет и унесет его с безопасного островка, будто он стоит на узком каменном столбе, а вокруг стремительная вода на глазах превращается в ровную гладь, по виду совершенно неподвижную, а на самом деле падающую, падающую со всех сторон.

Господи, думала Марианна, и зачем только я согласилась пойти с ним в ресторан? Он читает меню, словно смотрит в ущелье с высокого моста. Она не находила в себе сил задать ему еще вопрос про отца, а заводить какой-нибудь другой разговор казалось невежливым.

Весь вечер обещал превратиться в чудовищную тоску. Патрик пялился на нее с таким видом, будто она вызывает у него разом страстное желание и отвращение. Вполне достаточно, чтобы девушке ощутить вину за собственную привлекательность. Как ни старалась Марианна этого избежать, но она слишком часто сидела напротив угрюмых мужчин, чьи глаза светятся укоризной, а разговор давно превратился в растекшуюся кляклую массу, как что-то, давным-давно забытое в холодильнике, хотя покупалось с острым вожделением съесть прямо сейчас.

Виноградные листья и хумус, баранина на гриле, рис и красное вино. По крайней мере, можно будет хорошо поесть. Кормили тут по-настоящему вкусно. Первый раз ее привел сюда Саймон, обладавший даром находить лучшие армянские рестораны в любом городе мира. Саймон был такой умный. Он писал стихи про лебедей, льды и звезды, и трудно было сообразить, что именно он хочет сказать, уж чересчур это все звучало мудрено и непонятно. Однако Саймон гениально умел наслаждаться жизнью, особенно в том, что касалось армянских ресторанов. Как-то он сказал ей с легкой бруклинской запинкой: «У некоторых людей есть некоторые чувства. У меня нет. Нет, и все. Ни лебедей, ни льдов, ни звезд. Ничего».

Раз они переспали, и Марианна попыталась вобрать в себя сущность этого дерзкого, неуловимого гения, но он, кончив, ушел в ванную сочинять стихи, а она осталась лежать в постели, чувствуя себя бывшим лебедем.

Разумеется, неправильно хотеть изменить людей, но с другой стороны — а как иначе иметь с ними дело?

Патрик провоцировал реформаторский пыл сродни ковровой бомбардировке. Этот прищур глаз и кривая усмешка, то, как дерзко он заламывал одну бровь, как сутулился, скрючиваясь почти что в позе эмбриона, глупая саморазрушительная мелодрама его жизни — что из перечисленного нельзя было бы отбросить со смехом? Но что останется, если вычистить всю гниль? Это как попытаться вообразить хлеб без теста.

Ну вот, опять он на нее пялится. Зеленое бархатное платье определенно произвело фурор. Она разозлилась при мысли о Дебби, которая умирает по этому ушлепку (Марианна имела неосторожность в самом начале назвать его «временной аберрацией», но Дебби простила ее теперь, когда уже сама хотела, чтобы это оказалось правдой), а в награду получает мысленную измену, без сомнения столь же обобщенную, как его ненасытная тяга к наркотикам.

Проблема общения с неприятным тебе человеком — что каждую минуту думаешь о том, чем могла бы сейчас заниматься. Даже поход в кино на ранний сеанс не вызывает такого острого чувства потерянного времени. Неснятые фотографии, зов темной фотолаборатории, ненаписанное благодарственное письмо — все то, что до сих пор совершенно ее не тревожило, вдруг сделалось настоятельным и добавляло невыносимости ее разговору с Патриком.

Обреченная часто отшивать мужчин, она порой (и особенно сегодня) желала не возбуждать чувств, которые не может утолить. Естественно, одновременно присутствовало слабенькое желание этих мужчин спасти или, по крайней мере, избавить от таких чрезмерных усилий.

Патрик вынужден был признать, что разговор не клеится. Все тросы, которые он забрасывал в сторону причала, падали в мутную портовую воду. С тем же успехом Марианна могла бы повернуться к нему спиной, но ничто так не возбуждало Патрика, как обращенная к нему спина. Каждый безмолвный призыв, замаскированный под банальнейшие слова, с новой силой демонстрировал, как плохо он умеет выражать подлинные чувства. Если бы он мог заговорить с ней другим голосом или с другим намерением — обмануть или высмеять, например, — то очнулся бы от этого кошмара косноязычия.

Подали кофе — густой, черный, сладкий. Время убегало. Понимает ли она, что происходит? Может ли читать между строк? И если может, то что с того? А вдруг ей нравится его мучить? Или вдруг его страдания вообще ей неприятны?

Марианна вздохнула и посетовала на усталость. Исключительно благоприятные знамения, саркастически подумал Патрик. «Да» означает «да», «возможно» означает «да», и «нет», разумеется, означает «да». Он умеет читать женщин как раскрытую книгу.

На улице Марианна чмокнула его в щеку, велела передать привет Дебби и остановила такси.

Патрик с отцом в руках ураганом пронесся по Медисон-авеню. Бумажный пакет иногда задевал прохожих, не догадавшихся убраться с дороги.

К Шестьдесят первой улице Патрик сообразил, что впервые пробыл с отцом наедине больше десяти минут, не подвергшись насилию, побоям или оскорблениям. Последние четырнадцать лет бедняга вынужден был ограничиваться побоями и оскорблениями, а последние шесть — так и вовсе одними оскорблениями.

Трагедия старости, когда у человека не хватает сил ударить собственного ребенка. Немудрено, что он умер. Даже его грубость под конец ослабела, и ему приходилось подпускать омерзительную нотку жалости к себе, чтобы защититься от потенциальной контратаки.

— Твоя беда, — рявкнул Патрик, стремительно проходя мимо портье на входе в гостиницу, — что ты псих!

— Ты не должен говорить такого своему бедному старому отцу, — пробормотал он, вытряхивая воображаемые сердечные таблетки в скрюченную морщинистую ладонь.

Сволочь. Так никому нельзя поступать и ни с кем.

Забудь.

Перестань думать об этом прямо сейчас.

— Прямо сейчас, — сказал Патрик вслух.

Смерть и разрушение. Там, где он проходил, дома поглощало пламя. Окна разбивались от его взгляда. Неслышный, рвущий яремную вену вопль. Пленных не брать.

— Смерть и разрушение, — пробормотал Патрик. Черт, он и впрямь завелся. По-настоящему завелся.

Ему представилось, как он проводит бензопилой по горлу лифтера. Волна за волной накатывали стыд и злоба. Неуправляемые стыд и злоба.

Если соблазняет тебя голова твоя, отсеки ее{99}. Сожги и втопчи в прах. Пленных не брать. Никакой пощады!

Черный шатер Тамерлана{100}. Мой любимый цвет! Такой шикарный.

— Какой этаж?

Что уставился на меня, мудак?

— Тридцать девять.

Ступеней{101}. Сверхассоциативность. Сверхускоренность. Успокоительное. Скальпель. Патрик протянул руку.

Но ведь, конечно, сперва наркоз, доктор?

«Конечно» — вводное слово человека, у которого нет доводов. Сперва скальпель, потом наркоз. Метод Доктора Смерть. А что, вполне логично.

Кто придумал поселить его на тридцать девятом этаже? Чего они хотят? Свести его с ума?

Спрятаться под диван. Надо спрятаться под диван.

Никто там меня не найдет. Что, если никто меня там не найдет? Что, если найдет?

Патрик вбежал в номер, бросил пакет и ничком упал на пол. Подкатился к дивану и, лежа на спине, попытался втиснуться в низкий промежуток.

Что он делает? Он сходит с ума. Не может забраться под диван. Слишком большой вырос. Шесть футов два дюйма. Не ребенок уже.

К черту! Патрик поднял диван, втиснулся снизу и опустил его себе на грудь.

Так он и лежал, в пальто, с повязкой на глазу. Диван закрывал его до шеи, как гроб, сделанный для человека гораздо меньше ростом.

Доктор Смерть: Это именно тот эпизод, которого мы хотели избежать. Скальпель. Наркоз.

Патрик протянул руку.

Нет, только не это. Скорее, скорее дозу смэка. Капсулы спида растворяются у него в желудке. Это единственное объяснение.

— Ни один мусорный контейнер в мире не примет тебя бесплатно, — вздохнул Патрик голосом доброй, но бессовестной пожилой медсестры, выбираясь из-под дивана и медленно вставая на колени.

Он вылез из помятого, запачканного пылью пальто и на четвереньках пополз к ящичку с прахом, наблюдая опасливо, словно тот может напрыгнуть.

Как вскрыть ящичек? Вскрыть и высыпать прах в унитаз. Где лучшее место упокоения для его отца, если не в нью-йоркской канализации среди говна и белесой живности?

Патрик осмотрел кедровый ящичек, отыскивая щелочку или винт, которые позволили бы открыть крышку, но нашел лишь тонкую золотую табличку в полиэтиленовом пакетике, приклеенную к основанию скотчем.

В ярости и отчаянии Патрик вскочил и запрыгал на ящичке. Тот оказался из какого-то очень прочного дерева и даже не хрустнул. Можно ли заказать в номер бензопилу? В меню ее, кажется, не было.

Выбросить ящичек в окно и смотреть, как он разобьется о мостовую? Наверняка убьет кого-нибудь, а сам не расколется.

Из последних сил Патрик пнул невскрываемый ящичек. Тот с глухим стуком ударился о металлическую корзину для мусора.

С удивительным проворством Патрик приготовил и ввел себе дозу героина.

Веки резко захлопнулись. И полуприоткрылись снова, холодные и вялые.

Если бы всегда было так, как в спокойные мгновения сразу после укола! Но даже в этом сладостной карибской безмятежности было слишком много поваленных деревьев и сорванных крыш. Всегда есть довод, который победит, чувство, которое пробьется. Патрик глянул на ящичек. Наблюдай за всем. Всегда думай собственной головой. Не давай другим принимать за тебя важные решения.

Он лениво почесался. Что ж, по крайней мере, ему было почти все равно.

13

Патрик пытался уснуть, но обрывки спида проплывали в сознании и гнали его вперед. Он яростно потер глаз. Проклятый ячмень не давал покоя и дергал, стоило моргнуть. Гель, который дали в аптеке, не помогал совершенно. Тем не менее Патрик выдавил в глаз большую порцию, и зрение затуманилось, как захватанная пальцами линза. От повязки на лбу остался диагональный след, и Патрик, перестав чесать глаз, с тем же остервенением принялся чесать его. Хотелось выцарапать глаз и содрать с лица кожу, чтобы унять треклятый зуд от невозможности уснуть, однако он знал, что это лишь поверхностное проявление более фундаментального раздражения: чесоточного порошка в первом подгузнике, ухмыляющихся лиц возле детской кроватки в роддоме. Он встал с кровати, ослабил галстук. В комнате было одуряюще жарко, но Патрик ненавидел магазинный холод кондиционера. Он что, туша на крюке? Труп в морге? Лучше не спрашивать. Пришло время проверить наркотики, дать смотр своим войскам и узнать, есть ли у него шанс продержаться ночь и завтра утром сесть в девять тридцать в самолет.

Он устроился за столом, достал героин и таблетки из карманов, кокс из конверта в чемодане. Из семи граммов кокаина осталось примерно полтора, примерно пятая часть от грамма героина, один кваалюд и один «Черный красавчик». Если не уснуть, а начать колоться кокаином, то хватит всего на два-три часа. Сейчас одиннадцать, и даже при образцовом самоограничении его ждет мучительный отходняк в самый тяжелый час ночи. Героина хватает, хоть и впритык. Послеобеденная доза еще действовала. Если вколоть одну в три часа ночи и одну перед посадкой в самолет, он дотянет до приезда к Джонни Холлу. Слава богу, что есть «конкорд». С другой стороны, больше кокаина — значит больше героина, чтобы обезопаситься от сердечного приступа и безумия, так что лучше не добывать еще, иначе к таможне он будет в отключке.

Разумнее всего было разделить кокс на две порции, вколоть первую сейчас, пойти в ночной клуб или в бар и только тогда вколоть вторую. Надо просидеть в баре часов до трех и принять амфетамины перед самым возвращением в гостиницу, чтобы прилив сил от спида сгладил отходняк после второй дозы кокса. «Черный красавчик» действует часов пятнадцать или, может быть, двенадцать на второй день приема, то есть действие пройдет примерно в три часа дня по Нью-Йорку — восемь часов вечера по Лондону, как раз когда он доберется до Джонни и сможет подлечиться. Блестяще! Ему надо управлять международной корпорацией или армией на войне, чтобы найти выход для гениальных способностей к планированию. С кваалюдом — полная свобода действий. Можно развеять им скуку перелета или дать его девчонке в клубе «Мадд»{102}, чтобы затащить ее в койку. Инцидент с Марианной оставил его разбитым, словно плохой мартини. Хотелось разом отомстить всему женскому полу и утолить желания, которые разожгла Марианна.

Итак, сейчас надо вмазаться коксом. Да, да, да. Патрик вытер потные ладони о брюки и начал готовить раствор. В животе потеплело при мысли о предстоящей дозе, и на него накатило все вожделение, какое мужчина испытывает к изменившей ему женщине, еще более желанной из-за своей измены, вся нервотрепка ожидания с вянущими в руке цветами. Это была любовь, иначе не назовешь.

Как неумелый тореадор, который никак не может нанести финальный удар под нужным углом, Патрик колол и колол себя в руку, а кровь в шприце все не появлялась. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, снова ввел иглу и начал поворачивать ее по часовой стрелке, ища угол, при котором она проткнет стенку сосуда и не выйдет с другой стороны. Описывая эту дугу, он большим пальцем чуть тянул поршень вверх. Наконец в шприце заклубилась тоненькая струйка крови. Патрик, стараясь не шевельнуть шприц, вдавил поршень. Тугой механизм немедленно вытолкнул поршень обратно. Патрик почувствовал острую боль. Он потерял вену! Потерял вену, бля! Иголка сейчас в мышце. Через двадцать секунд кровь свернется, и тогда он вколет себе в вену сгусток, останавливающий сердце тромб. А если не вколет, то доза пропадет. Нагревание волшебным образом разжижает кровь в героиновом растворе, но кокс оно испортит. Патрик не знал, вдавливать иглу глубже или вытаскивать. Ему хотелось плакать. Была не была! Он чуть потянул шприц на себя и одновременно наклонил чуть сильнее. В шприце заклубилась еще кровь, и Патрик с истерической благодарностью изо всех сил придавил поршень. Безумием было колоться так быстро, но он не мог рисковать тем, что кровь свернется. Когда он попытался вытянуть поршень обратно и убедиться, что вколол весь кокс, ничего не получилось. Значит, игла вновь соскользнула.

Патрик вытер ее о рукав и, превозмогая поток непристойной ясности, попытался промыть шприц, пока кровь не засохла. Руки так дрожали, что игла звенела о стенку стакана. Господи, какой же хороший кокс. Втянув воду в шприц, Патрик положил его на стол — приход был такой мощный, что сейчас промывать не было сил.

Патрик согнул руку, так чтобы кулак оказался под подбородком, и закачался на стуле, силясь унять боль. Однако ему не удавалось прогнать то ощущение надругательства, которое оставлял у него каждый неудачный укол. Вновь и вновь он дырявит стенки своих вен тонкой сталью, мучая тело, чтобы ублажить мозг.

Кокс стаей белых волков несся по его кровеносной системе, сея ужас и разрушение. Даже краткую эйфорию прихода затмевал страх, что он ввел себе сгусток крови. В следующий раз надо колоть в тыльную сторону кисти, где вены видны. Добрая старая боль от прокалывания грубой кожи и тыканья в тонкие пястные кости лучше ужаса промахнуться мимо невидимых вен. Хорошо хоть он в пах не колется. Ковыряясь среди невидимых вен, поневоле задумаешься, стоит ли вообще употреблять наркотики внутривенно.

Именно в такие минуты — после того как промахнулся мимо вены, после передозов, сердечных приступов и обмороков — злоба на свою зависимость не только от наркотиков, но и от инструмента вынуждала Патрика гнуть иглы и выбрасывать шприцы в помойку. Он бы всякий раз их уничтожал, если бы не знал, что бой все равно будет проигран и он станет мучительно добывать новые или унизительно выуживать старые, роясь среди мокрых салфеток, баночек из-под йогурта и картофельной кожуры.

Эта шприцевая болезнь сама по себе была любопытным психологическим феноменом. Сыщется ли лучший способ быть одновременно сношающим и сношаемым, субъектом и объектом, ученым и подопытным, чем эти попытки освободить дух, порабощая тело? Есть ли более выразительная форма раздвоения личности, чем андрогинные объятия укола, когда одна рука вгоняет в другую шприц, вербуя боль на службу удовольствия и принуждая удовольствие служить боли?

Он вводил себе виски, просто чтобы утолить шприцевую болезнь, и смотрел, как чернеют под кожей обожженные вены. Разводил кокаин водой «Перье», потому что водопроводная была слишком далеко для его деспотичных желаний. Мозг как миска рисовых хлопьев — хрусть! треск! — и пугающее бурление в сердечных клапанах. Он просыпался, пробыв в отрубе тридцать часов, в которые шприц, все еще до половины наполненный смэком, висел у него на руке. И вновь с холодной решимостью приступал к чуть не убившему его ритуалу.

После неудачи с Марианной Патрик всерьез гадал, не был бы шприц лучшим посредником, чем разговор. Накатило сентиментальное воспоминание о хриплом Наташином шепоте: «Милый, ты такой замечательный, ты всегда попадаешь в вену», о струйке темной крови на ее бледной руке, лежащей на подлокотнике кресла…

Он вмазал ее на первом свидании. Она устроилась на диване, подняв колени и доверчиво протянув ему руку. Патрик сидел рядом на полу, и, когда он ввел ей дозу, ее колени раздвинулись, свет заиграл на тяжелых складках черных шелковых брюк, и Патрика захлестнула нежность, когда Наташа откинулась назад, закрыла глаза и блаженно выдохнула: «Слишком… хорошо… слишком». Что такое секс по сравнению с этим сострадательным насилием? Лишь оно способно отворить мир, запечатанный скрытыми камерами гордости и стыда.

После этого их отношения скатились от укола к телесной близости, от ошарашенного узнавания к болтовне. И все же, думал Патрик, ошеломленный реальностью окружающих предметов, которые заметил, выйдя из транса, все же надо верить, что есть где-то девушка, готовая обменять свое тело на выпивку и кваалюд. И поиски он начнет с клуба «Мадд». Только вот еще раз быстренько вмажется.

Через час Патрик не без труда выбрался из гостиницы. Он распластался на заднем сиденье такси, мчащего по центру. Стержни стали, хромовые веера, хрустальные башни, рвущиеся, словно высокие ноты с чудовищного рябого лица примадонны, теперь скрадывала тьма.

Мимо проносились кроссворды освещенных и неосвещенных офисных окон. Пять горящих окон по вертикали — пусть будет «жизнь» — и четыре по горизонтали, первая «ж». Жесть… жалкая… жуть. Пусть будет «жуть». Жизнь — жуть. Здание исчезло за черным окном. Все ли играют в эту игру? Земля свободных, родина смелых, где люди делают лишь то, что уже делает кто-то другой. Думал ли он это прежде? Говорил?

Как всегда, перед клубом «Мадд» стояла толпа. Патрик протиснулся вперед, где двое чернокожих и толстый белый бородач стояли за красным шнуром, решая, кого впускать. Он небрежно поздоровался с вышибалами. Его всегда пропускали. Может, из-за написанной на лице уверенности, что пропустят. Или потому, что ему было по большому счету безразлично, пропустят ли. Или потому, что он выглядел богатым клиентом, который закажет много напитков.

Патрик сразу прошел на второй этаж, где вместо живой музыки, гремевшей с маленькой эстрады внизу, постоянно играли записи под видеоряд эффектных, но знакомых событий — на десятках экранах в темном помещении цветок распускался в ускоренном воспроизведении, Гитлер топал ногами по сцене в Нюрнберге, а потом в экстазе обнимал себя руками, первые летательные аппараты врезались в землю, разваливались, падали с мостов. Уже почти у входа на лестницу перед Патриком выпорхнула стройная угрюмая девушка с короткими белыми волосами и фиолетовыми контактными линзами. Она была во всем черном, белый макияж на хорошеньком, но недовольном личике придавал ей вид куклы-наркоманки. У нее даже был черный шелковый жгут на худом бицепсе. Класс! Патрик проследил за ней взглядом. Она не уходила, просто направлялась в другое помещение. Надо будет потом ее разыскать.

Из каждого динамика звучали Talking Heads. «Нет сердцевины», — пел Дэвид Бирн{103}, и Патрик с ним согласился. Откуда они знают, что он чувствует? Даже страшно. Тут же на экранах возникло изображение гепарда, преследующего антилопу. Патрик вжался в стену, как будто его отбросило центробежной силой вращающейся комнаты. Усталость и слабость набегали волнами, реальное состояние тела вырывалось из-под стражи наркотиков. Действие последней дозы кокса ослабело по пути сюда. Наверное, «Черного красавчика» придется принять раньше, чем намечено по графику.

Гепард в облаке пыли настиг и повалил антилопу. Ее ноги дергались, покуда гепард перегрызал ей шею. Поначалу происходящее словно разбилось и рассеялось по всем экранам, потом камера наехала, убийство умножилось и усилилось. Помещение по-прежнему как будто отбрасывало Патрика назад, словно отторжение и желание сохранять дистанцию — спутники всех его контактов с людьми — превратились в физическую силу. Что-то в благостности смэкового прихода заставляло его поверить, что вселенная не враждебна, а всего лишь равнодушна, однако эта трогательная вера не выдерживала проверки опытом и казалась особенно далекой сейчас, когда он упирался ладонями в стену.

Естественно, Патрик по-прежнему думал о себе в третьем лице, как о персонаже книги или фильма, но по крайней мере пока это было третье лицо, единственное число. «Они» сегодня еще не пришли, микробы голосов, овладевшие им вчера вечером. В присутствии отсутствия, в отсутствии присутствия, Труляля и Траляля. Жизнь как подражание плохой литературной критике. Дез-ин-те-грация. Изнеможение и лихорадка. Бизнес, как всегда. Сомнительный бизнес, как всегда.

Словно на крутящемся аттракционе в луна-парке, Патрик с усилием отклеился от стены. В мерцающем голубом свете телевизоров посетители неловко полулежали на мягких серых скамейках по периметру комнаты. Патрик подошел к бару осторожной походкой водителя, пытающегося убедить полисмена, что он трезв.

— Доктор сказал — его печенка была как рельефная карта Скалистых гор, — произнес толстошеий весельчак, облокотившийся на барную стойку.

Патрик скривился, и у него сразу кольнуло в правом боку. Вот ведь сила внушения! Надо успокоиться. В пародии на отрешенность он обвел помещение взглядом хищной рептилии.

На ближайших к бару подушках полулежал чувак в красно-желтом килте, ремне с заклепками, армейских ботинках, черной кожаной куртке и металлических серьгах в форме молний. Вид у него был такой, будто он перебрал тиунала. Патрик вспомнил черную вспышку тиуналового прихода, жгущего руку, словно едкий порошок. Нет, только в самой последней крайности! Вид чувака показался Патрику до крайности немодным. Как-никак прошло уже шесть лет с панковского лета семьдесят седьмого, когда он сидел в одуряющей жаре на пожарной лестнице школы, курил травку, слушал «Белый бунт»{104} и орал «Круши-ломай!» над крышами. Рядом с панком в килте сидели на краешке скамьи две нервные секретарши из Нью-Джерси, их обтягивающие брючки впивались в мягкие животы. Они с многообещающим рвением переносили алую губную помаду на белые сигаретные фильтры, но были такие страшенные, что Патрик даже не рассматривал вариант забыть с ними равнодушие Марианны. Спиной к ним риелтор (или арт-дилер?) в темном костюме разговаривал с человеком, который компенсировал почти полное облысение жидкой занавесочкой седых волос, растущих из последних продуктивных фолликулов на затылке. Судя по всему, старички изо всех сил пытались удержать отчаяние юности, приглядывались к нью-вейвовским ребятишкам, высматривая последние отголоски бунтарской моды.

В другом помещении девушка с вечно популярной внешностью бедненькой простушки в черном свитере поверх секонд-хендовской юбки держалась за руки с мужчиной в футболке и джинсах. Они послушно смотрели в телеэкран, на полу рядом с ними стояли две кружки пива. Дальше возбужденно беседовали трое: мужчина в кобальтово-синем костюме с узким галстуком, мужчина в алом костюме с узким галстуком, а между ними — горбоносая брюнетка с длинными распущенными волосами, одетая в кожаные жокейские бриджи. В темноте за этой троицей Патрик различал поблескивание цепей.

Безнадежно, абсолютно безнадежно. Единственная сколько-нибудь привлекательная девушка в помещении находится в прямом телесном контакте с другим мужчиной, и они даже не ругаются. Омерзительно.

Патрик вновь благоговейно перекрестился, проверяя свои запасы. Смэк, спид, деньги, кваалюд. Паранойя чрезмерной не бывает. Или бывает? Кокс и кредитные карточки остались в гостинице. Патрик заказал бурбон со льдом, вытащил «Черного красавчика» и запил его первым же глотком. На два часа раньше, чем по графику, ну и пустяки. Правила существуют для того, чтобы их нарушать. Следовательно, если существует правило, иногда его следует исполнять. Порочный круг. Как утомительно. На телеэкранах возник пьяный Дэвид Боуи перед батареей телеэкранов и тут же сменился знаменитыми кадрами, где Орсон Уэллс идет через зеркальную комнату во флоридском дворце Чарльза Фостера Кейна{105}. Умножаемые образы умножения.

— Думаю, вы считаете это очень умным, — вздохнул Патрик тоном школьного учителя.

— Что?

Патрик обернулся. Это был мужчина с занавесочкой седых волос.

— Просто разговаривал сам с собой, — пробормотал Патрик. — Я думал, что образы на экранах пусты и бессмысленны.

— Может быть, они должны изображать пустоту, — важно ответил его собеседник. — По-моему, молодежь очень точно понимает происходящее.

— Как можно понимать пустоту? — спросил Патрик.

— Кстати, позвольте представиться: Алан. Два пива «Бекс». — (Эти слова были обращены к официанту.) — А вы?

— Бурбон.

— Я хотел спросить, как вас зовут.

— А… э… Патрик.

— Очень приятно. — Алан протянул руку, которую Патрик нехотя пожал. — Что такое горящие на дороге фары? — спросил Алан, как будто загадывая загадку.

Патрик пожал плечами.

— Горящие на дороге фары, — с каменной миной ответил Алан.

— Какое облегчение, — проговорил Патрик.

— Все в жизни лишь символ самого себя.

— Именно этого я и боялся, — сказал Патрик. — Но по счастью, слова слишком ненадежны, чтобы это передать.

— Они должны это передавать, — заявил Алан. — Как когда трахаешься, надо думать о тех, кого трахаешь.

— Наверное, да, — скептически протянул Патрик. — Если только воображаешь их в какой-то другой ситуации.

— Если экраны показывают некий иной способ создания образов, иные экраны, зеркала, камеры, это можно назвать самоотражением пустоты, а можно назвать честностью. Они демонстрируют, что могут демонстрировать лишь самих себя.

— А как же Бэтмен? — спросил Патрик. — Это не о природе телевидения.

— На каком-то уровне как раз о ней.

— Где-то на уровне под Бэт-пещерой.

— Верно, — подбодрил Алан, — где-то на уровне под Бэт-пещерой. Именно это ощущают многие молодые: культурную пустоту.

— Поверю вам на слово, — ответил Патрик.

— Я-то как раз считаю, что о бытии еще есть что сказать новое, — проговорил Алан, забирая две бутылки «Бекс». — Любовь Уитмена драгоценнее золота{106}, — широко улыбнулся он.

Фу ты, блядь, подумал Патрик.

— Хотите выпить с нами?

— Нет, я, вообще-то, уже ухожу, — сказал Патрик. — Смена часовых поясов совсем из колеи выбила.

— О’кей, — без тени огорчения ответил Алан.

— Всего хорошего.

— Пока.

Патрик допил свой бурбон, дабы убедить Алана, что впрямь уходит, и направился в нижнее помещение.

Да, плоховаты дела. Мало что он не снял девчонку, так еще пришлось отшивать этого чокнутого педика. Какая фраза для завязывания интимного знакомства: «Любовь Уитмена драгоценнее золота»! Патрик коротко хохотнул. По крайней мере, внизу он разыщет ту фиолетовоглазую панкушку. Она ему нужна. Безусловно, она и есть счастливица, которой суждено делить с ним гостиничную постель в последние несколько часов до отлета.

Атмосфера внизу была иная, чем в застланном коврами баре. На сцене музыканты в черных футболках и рваных джинсах создавали бренчащую стену звука, на которую безуспешно карабкался голос солиста. В длинном голом помещении, бывшем складе, не было ни декора, ни навороченной подсветки, только гордость за первозданную простоту. В этой громкой полутьме Патрик различил голубые и розовые шипастые прически, зебровые, леопардовые и тигровые ткани, узкие черные брюки и остроносые туфли, чудиков, которые, стоя компаниями вдоль стен, что-то нюхали, одиноких танцоров, с закрытыми глазами кивающих самим себе, роботоподобные пары и, ближе к сцене, группки прыгающих тел.

Патрик стоял на цыпочках, пытаясь высмотреть фиолетовоглазую куклу-наркоманку. Ее нигде видно не было, но вскоре его отвлекла спина блондинки в черной кожаной куртке поверх самодельного платья из розового шифона. Он прошел мимо нее, оглянулся и со злобой пробормотал:

— Это ведь ты, бля, так шутишь, да?

Патрик чувствовал себя обманутым, как если бы ее лицо было нарушенным обещанием.

Почему он такой непостоянный? Он ведь искал фиолетовоглазую куколку. Дебби как-то заорала в пылу ссоры: «Ты хоть знаешь, что такое любовь, Патрик? У тебя есть хоть малейшее представление?» И он ответил устало: «Сколько у меня попыток, чтобы угадать?»

Вот она! Стоит спиной к колонне, сцепив руки позади себя, как будто привязана к столбу, и с восторженным любопытством смотрит на музыкантов. Патрик сосредоточился изо всех сил, воображая, как она скользит к нему, притянутая магнитным полем его живота и груди. Яростно хмурясь, он набросил на нее нейронную сеть и потащил, как тяжелый улов. Накинул мысленные лассо на колонну, у которой стояла девушка, проволок ее по полу, точно связанную рабыню. И наконец, закрыл глаза, воспарил, спроецировал свое желание и покрыл поцелуями ее шею и грудь.

Когда он открыл глаза, ее уже не было. Может, надо было попытаться завязать разговор? Патрик возмущенно огляделся. Куда, черт побери, она делась? Его телепатические силы слабели, несмотря на действие спида.

Он должен с ней переспать. С ней или с кем-нибудь еще. Соприкоснуться кожей, мускулами. А главное, ему нужен был тот миг вхождения в женское тело, когда, на секунду, он переставал думать о себе. Если только, как это часто случалось, иллюзия близости не вызовет еще большую отстраненность и замыкание в себе. Не важно. Пусть даже секс обрекает его на изгнание, в котором к обычной меланхолии прибавляется досадная немая укоризна другого человека, все равно победа будет упоительной. А будет ли? Кто ему остался? Красавицы всегда с кем-нибудь, если только не поймать их в долю секунды между неизбывным горем расставания и утешением в новом романе, или в такси по пути от главного любовника к какому-нибудь из второстепенных. А если ты добился красавицы, она постоянно заставляет ждать и мучиться сомнениями, потому что для нее это единственный способ знать наверняка, что ты думаешь именно о ней.

Доведя себя до горькой обиды на женский пол, Патрик подошел к бару.

— «Джек Дэниелс» со льдом, — сказал он бармену, потом глянул на девушку слева.

Чуть полноватая брюнетка, не то чтобы страшная. Она не отвела взгляда. Хороший знак.

— Тебе не жарко в пальто? — спросила она. — Май месяц как-никак.

— Ужасно жарко, — с полуулыбкой признался Патрик. — Но без него я чувствую себя словно без кожи.

— Это вроде защитного механизма, — сказала девушка.

— Да, — процедил Патрик, чувствуя, что она не оценила всей утонченной значимости его пальто. Потом спросил как можно небрежней: — Тебя как зовут?

— Рейчел.

— Меня — Патрик. Можно тебя угостить?

Черт, он говорит, как актер, пародирующий сцену знакомства. Все приобрело угрожающе-дробный аспект, из-за которого труднее обычного было спуститься с позиции наблюдателя. Может, девушка воспримет вязкую скуку как ободряющий ритуал.

— Конечно. Я бы выпила пива. «Дос экис».

— Отлично, — сказал Патрик, кивая бармену. — И кем ты работаешь? — продолжал он, чувствуя тошноту от усилия поддерживать разговор и разыгрывать интерес к другому человеку.

— Я работаю в галерее.

— Правда? — спросил Патрик, надеясь, что она поверит, будто произвела на него впечатление. Он почти совсем утратил контроль над своим голосом.

— Да, но, вообще-то, я хочу открыть собственную галерею.

Ну вот опять, подумал Патрик. Официант считает себя актером, актер считает себя режиссером, таксист считает себя философом. Пока все складывается удачно, сделка идет к завершению, звукозаписывающие компании проявляют большой интерес… полный город фальшивых агрессивных фанатиков, среди которых встречаются по-настоящему неприятные носители власти.

— Мне не хватает только финансовой поддержки, — вздохнула она.

— А зачем тебе собственная галерея? — спросил он озабоченно и в то же время ободряюще.

— Не знаю, знаком ли ты с неообъективным искусством, но, я думаю, это новый большой тренд, — сказала Рейчел. — Я знаю много художников и хотела бы помочь им в начале карьеры, пока все остальные их еще не оценили.

— Я уверен, скоро оценят.

— Потому-то мне и нужно торопиться.

— Мне бы хотелось посмотреть неообъективное искусство, — с жаром сказал Патрик.

— Это можно устроить, — ответила Рейчел, глядя на него с новым интересом.

Может, эта та самая финансовая поддержка, которой она ждала? Пальто, конечно, чуднóе, но на вид дорогое. Круто было бы завести эксцентричного английского спонсора, который не будет дышать ей в шею.

— Я сам немного коллекционирую живопись, — соврал Патрик. — Кстати, хочешь кваалюд?

— Я не употребляю наркотиков, — сказала Рейчел, морща нос.

— Я тоже, — ответил Патрик, — просто таблетка завалялась в кармане. Кто-то дал мне ее давным-давно.

— Чтобы получать удовольствие, мне наркотики не нужны, — холодно заметила Рейчел.

Она готова, она точно готова, подумал Патрик.

— Ты права. Они портят магию — делают людей нереальными. — Сердце у него забилось быстрее. Надо ковать железо, пока горячо. — Хочешь поехать со мной в отель? Я остановился в «Пьере».

«Пьер», подумала Рейчел. Все знаки очень благоприятные.

— Конечно, — улыбнулась она.

14

Два тридцать на часах рядом с образком святого Христофора. Примерно пять часов до отъезда в аэропорт. Больше чем достаточно. И больше разговора с Рейчел, чем можно выдержать за всю жизнь. Он неопределенно ей улыбнулся. Что сказать? Что у него только что умер отец? Что он наркоман? Что через пять часов уезжает в аэропорт? Что его девушка не против? Патрик точно не хотел ни о чем ее расспрашивать. Не хотел слышать ее мнение о Ниагаре.

— Мне чего-то есть хочется, — беспокойно заметила Рейчел.

— Есть?

— Ага. Жутко захотелось чили.

— Ну, закажем тебе в номер, — сказал Патрик.

Он прекрасно знал, что в ночном меню «Пьера» чили нет, и не одобрил бы, если бы оно там оказалось.

— Но есть место, где готовят лучшее чили в мире. — Рейчел выпрямилась на сиденье. — Я правда туда хочу.

— Ладно, — терпеливо ответил Патрик. — Это где?

— Угол Одиннадцатой авеню и Тридцать восьмой улицы.

— Извините, мы передумали, — сказал Патрик таксисту. — Можно поехать по другому адресу? Угол Одиннадцатой авеню и Тридцать восьмой улицы.

— Одиннадцатой и Тридцать восьмой? — повторил таксист.

— Ага.

Заведение располагалось в рифленом серебристом ангаре под вывеской: «Попробуй наши знаменитые чили и тако». Это было предложение, перед которым Рейчел не могла устоять. Зеленый неоновый перец-чили задорно мигал рядом с желтым сомбреро.

Когда подали огромную овальную тарелку с кусочками мяса в соусе из перца с пережаренными бобами, гуакамоле и сметаной под ярко-оранжевым тертым чеддером в сопровождение рябых тортилий, Патрик закурил в надежде отгородиться дымовой завесой от запаха острой еды. Он отпил еще глоток тепловатого кофе и задвинулся как можно дальше в угол красной пластиковой скамьи. Рейчел, очевидно, была из тех, кто переедает на нервной почве, и старалась запихать в себя как можно больше еды перед перепихом, а может, и вовсе пыталась отбить у него желание, расстроив себе желудок и отравив свое дыханье смрадом чили и сыра.

— Ммм, — с удовольствием проговорила она. — Обожаю это блюдо.

Патрик слегка поднял бровь, но ничего не сказал.

Она навалила чили на тортилью, положила сверху гуакамоле и вилкой размазала сметану, потом взяла пальцами щепотку чеддера и посыпала это все. Тортилья раскрылась, и мясная масса хлынула Рейчел на подбородок. Та со смехом пальцем затолкала все обратно в рот.

— Объеденье! — воскликнула она.

— Выглядит омерзительно, — мрачно заметил Патрик.

— Зря ты не хочешь пробовать.

Она нагнулась над тарелкой и нашла угол, под которым кусать рвущуюся тортилью. Патрик потер глаз. Зудело снова нестерпимо. Он смотрел в окно, но его опять затянуло в раздумья. Тюльпаны красных барных табуретов на хромированных стеблях, окошко в кухню, старик, сгорбившийся над чашкой кофе и, конечно, Рейчел — как свинья мордой в корыте. Это напоминало ему знаменитую картину Как-его-там. Память выгорает. Страх забыть все.

Хупер… Хоппер{107}. Вспомнил. Не все еще потеряно.

— Закончила? — спросил Патрик.

— Здесь делают отличный банановый сплит, — мечтательно проговорила Рейчел, дожевывая чили.

— Ни в чем себе не отказывай, — сказал Патрик. — Одного хватит?

— А ты разве не хочешь?

— Нет, я не хочу, — важно ответил он.

Скоро принесли длинную стеклянную тарелку, на которой комья шоколадного, ванильного и клубничного мороженого были заключены между половинками банана и погребены под волнами взбитых сливок, украшенных бусинками розовой и зеленой карамели. Посередине, словно ряд клоунских пуговиц, алели вишенки.

У Патрика непроизвольно задергалась нога, когда Рейчел принялась эксгумировать кусочки банана из кургана разноцветного мороженого.

— Я отказалась от молочного, — сказала она, — но иногда позволяю себе такие пиршества.

— Оно и видно, — мрачно заметил Патрик.

Его душили омерзение и презрение. Девка совершенно себя не контролирует. Наркотики, по крайней мере, поддаются рекламированию: жизнь на краю, исследования внутреннего Конго, сердце тьмы, переиграть смерть в гляделки, вернуться со шрамами и орденами страшного знания, Кольридж, Бодлер, Лири… и даже если любой, всерьез употреблявший наркотики, понимает всю фальшь этой рекламы, в случае еды невозможно даже и такое притворство. И все-таки в маниакальной жадности и нелепом вранье Рейчел было что-то неприятно знакомое.

— Можем мы уже ехать? — рявкнул Патрик.

— Да, хорошо, — робко ответила Рейчел.

Он потребовал счет, бросил на стол двадцать долларов и выбрался из кабинки, думая с тоской о следующей поездке в такси.

— Меня что-то подташнивает, — сказала Рейчел, когда они входили в гостиничный лифт.

— Не удивляюсь, — сурово ответил Патрик. — Меня тоже подташнивает, хотя я только смотрел.

— Ты злой.

— Извини, — сказал Патрик. — Я очень устал.

Не хватало только упустить ее прямо сейчас.

— Я тоже, — сказала Рейчел.

Патрик отпер дверь и включил свет.

— Извини за разгром.

— Видел бы ты мою квартиру!

— Может, еще увижу, — сказал Патрик. — И неообъективное искусство.

— Обязательно, — ответила Рейчел. — Можно я зайду в туалет?

— Конечно.

Время быстренько двинуться, подумал Патрик, когда дверь за ней захлопнулась. Он достал кокс из чемодана и смэк из внутреннего левого кармана, взял ложку из нижнего ящика комода и вытащил полбутылки воды «Эвиан», которую из ненужной предосторожности спрятал за шторой. Других возможностей почти не будет, и лучше сделать мощный спидбол, чтобы свести число уколов к минимуму. Он смешал смэк и кокс, растворил и набрал раствор в шприц.

Все было готово, но сколько у него времени до появления Рейчел? Напрягая слух, словно человек, силящийся различить шаги на скрипучей лестнице, он сосредоточился на звуках из уборной. Они убедили его, что Рейчел блюет и будет блевать еще некоторое время.

Чтобы не рисковать, Патрик вогнал иглу в толстую вену на тыльной стороне ладони. Запах кокаина ударил в нос, нервы натянулись, как рояльные струны. Доля секунды — и героин мягким дождем фетровых молоточков заиграл на его позвоночнике, отдаваясь в мозгу.

Патрик блаженно застонал и почесал нос. Это было так приятно, так офигенно приятно. Ну разве можно с таким завязать? Это была любовь. Возвращение домой. Итака, конец скитаний по бурным морям. Он бросил шприц в верхний ящик комода, шатаясь, прошел через комнату и рухнул на кровать.

Наконец-то покой. Трепет полуприкрытых ресниц, медленная дрожь складываемых крыльев, по телу стучат фетровые молоточки, пульс скачет, как песок на барабане, любовь и яд долгими выдохами забирают его дыхание, он проваливается в собственный, закрытый от всех мир, который никогда не мог ни по-настоящему вспомнить, ни хоть на мгновение забыть. Мысли текли неуверенным ручьем, собираясь в лужи обрывочных ярких образов. Патрик воображал, как ступает по мокрому лондонскому парку, впечатывая мокрые листья в асфальт. Рядом тлеют, сгущая воздух, кучи палой листвы; струйки желтого дыма дробят солнечный свет, будто спицы сломанного колеса, разбросанные над облетающими платанами. Лужайки усеяны сухими ветками, и Патрик слезящимися от дыма глазами наблюдает печальную церемонию.

Он часто заморгал, возвращаясь в явь, потер глаз и сосредоточился на картине над столом. Она изображала морской берег в Нормандии. Почему женщины в длинных платьях и мужчины в соломенных шляпах не заходят в море? Одни лишь веселенькие парасольки удерживают их на берегу или срок, который они должны отбыть, прежде чем совлечь покровы тела в безразличной воде?

Все умирало, под каждым перевернутым камнем копошились слепые белые червяки. Надо покинуть сырую гнилостную землю и всепожирающее море, устремиться в горы. «Приветствую вас, горы-исполины! — нараспев прошептал он. — Высокие и гордые! С которых так славно прыгать в пропасть!»

Патрик слабо хихикнул. Эффект кокса затухал, и ощущения уже были довольно гадкие. Впереди только две дозы кокаина, и дальше он будет обречен на усиливающиеся муки разочарования. Героин, вероятно, лишь временно приглушил действие спида, но все равно оно будет ослаблено долгим бодрствованием. Самое разумное в такой ситуации, когда тело превратилось в поле боя, усеянное жертвами межнаркотических войн, — принять кваалюд, от которого высокомерно отказалась Рейчел, и попытаться уснуть в самолете. Определенно есть довод за то, чтобы поспать, а именно — после пробуждения действие наркотиков усилится.

Как всегда, печенка ныла, словно под ребра загнали футбольный мяч. Страсть к наркотикам, подобно лисице под туникой спартанского мальчика, грызла его внутренности. Перед глазами двоилось, и два изображения разъезжались все дальше. Это плюс чувство, что его тело держится на скрепках и английских булавках и рассыплется от малейшего напряжения, наполняло Патрика ужасом и сожалениями. Как всегда, на заре третьего дня им овладело отвратительное желание завязать с наркотиками, но он знал, что первые признаки ломки обнаружат еще больший ужас отсутствия наркоты.

Вид Рейчел, виновато стоящей в ногах кровати, застал Патрика врасплох. Она быстро изгладилась из памяти за то время, что блевала в туалете, теряя индивидуальность и становясь просто Другими Людьми, кем-то, кто может помешать уколу или переживанию прихода.

— Я чувствую себя такой раздутой, — пожаловалась она, держась за живот.

— Может, просто ляжешь? — прохрипел Патрик.

Рейчел села на кровать, подползла к дальнему краю и со стоном рухнула на подушку.

— Иди ко мне, — сказал Патрик, силясь изобразить нежность.

Рейчел перекатилась на бок. Он нагнулся, надеясь, что она почистила зубы, и пытаясь вспомнить, когда чистил их сам. Из-за неудобного угла они при попытке поцеловаться столкнулись носами и, спеша уладить эту неловкость, стукнулись еще и зубами.

— Господи, чувствуешь себя двенадцатилетним, — сказал Патрик.

— Извини.

Он приподнялся, подперев рукой голову, а другой рукой провел по ее вязаному белому платью. Рейчел выглядела несчастной и нервной. Внизу живота у нее сейчас появилась жировая складка, которая была не видна, когда она стояла. Патрик, обходя эту складку, мягко провел рукой по бедру Рейчел.

— Извини, — повторила она. — Я так не могу, слишком нервничаю. Может быть, мы проведем какое-то время вместе, лучше друг друга узнаем.

Патрик убрал руку и плюхнулся на подушку.

— Конечно, — сказал он без всякого выражения и глянул на часы рядом с кроватью.

Без десяти пять. У них два часа сорок минут, чтобы «лучше друг друга узнать».

— В ранней юности я ложилась в койку с кем угодно, — проскулила Рейчел, — но потом у меня всегда оставалось чувство опустошенности.

— Даже после тарелки чили и бананового сплита? — спросил Патрик.

Если нельзя ее трахнуть, можно хотя бы помучить.

— Ты правда злой, знаешь? У тебя проблемы с женщинами?

— Мужчинами, женщинами, собаками. Никакой дискриминации, — ответил Патрик. — Они все меня раздражают.

Он встал и подошел к столу. И зачем только он притащил к себе эту жирную зануду? Невыносимо, все невыносимо.

— Послушай, я не хочу с тобой спорить, — сказала Рейчел. — Понимаю, ты огорчился. Просто надо, чтобы ты помог мне расслабиться.

— Расслаблять — это не по моей части. — Патрик сунул ложку и кокс в карман брюк, затем полез в дальний конец ящика за вторым шприцем.

Рейчел тоже встала и подошла к нему.

— Мы оба очень устали, — сказала она. — Давай ляжем и поспим. Может, утром все будет иначе.

— Будет ли? — спросил Патрик.

Ее рука жгла ему спину. Он не хотел, чтобы Рейчел его трогала. И вообще кто-либо. Он вывернулся, ища возможности выскользнуть в туалет.

— А что в этом ящичке? — Рейчел в новой попытке приободрить его тронула гробик на телевизоре.

— Прах моего отца.

— Прах твоего отца, — ойкнула она и убрала руку. — Мне не по себе.

— Я бы из-за него не опасался, — сказал Патрик. — Как ты думаешь, он же сойдет за ручную кладь?

— Наверное, — ответила Рейчел, слегка озадаченная ходом его мысли. — Я хочу сказать, мне правда жутко. Твой отец с нами в комнате. Может, я именно это и почувствовала.

— Кто знает? Во всяком случае, он составит тебе компанию, пока я буду в ванной. Может быть, я там задержусь.

У Рейчел округлились глаза.

— Мне страшно.

— Не тревожься. Все говорят, он был очень обаятельный человек.

Патрик ушел в ванную и запер за собой дверь. Рейчел осталась сидеть на краешке кровати, с тревогой глядя на ящичек, словно опасалась, что он сдвинется. Она воспользовалась этой прекрасной возможностью сделать дыхательные упражнения, которые смутно помнила по двум занятиям йогой, но через пару минут устала. Ей по-прежнему очень хотелось уйти. Проблема состояла в том, что она жила в Бруклине. Такси обойдется в десять-двенадцать долларов, а через два часа придется ехать на метро в галерею. Если остаться здесь, возможно, удастся поспать и позавтракать. Она устроилась в постели с меню завтрака. Сперва ее охватило радостное возбуждение (и чувство вины) при виде, сколько всего вкусного можно будет съесть, но даже оно не прогнало усталость.

Патрик лежал в ванне, свесив одну ногу через край, по руке у него текла кровь. Он вколол себе весь оставшийся кокс за один раз и, не устояв на ногах, упал в ванну. Теперь он смотрел на хромированный душ и белый матовый потолок, неглубоко вдыхая через сжатые зубы, как будто его придавило балкой. На рубашке выступили темные пятна пота, в носу першило от героина. Патрик вдохнул прямо из пакетика, который теперь, пустой и смятый, лежал у него на шее.

Левой рукой он ударил иголкой шприца о край ванны. Надо перестать колоться — особенно теперь, когда ничего не осталось.

Весь причиненный себе вред столпился в нем, словно падшие ангелы на средневековой картине, гонящие его в ад раскаленными вилами, их злобные ухмылки окружали его со всех сторон. Он чувствовал неодолимое желание дать вечный зарок, принести благочестивую и невозможную клятву больше не прикасаться к наркотикам. Если он выживет, если ему позволят выжить, он никогда не будет колоться.

В эту трудную минуту пылкая решимость перевешивала сознание собственной неискренности, хотя он уже различал, как звук далекой перестрелки, скребущее чувство: что-то не так. У него закончились наркотики. Один шприц испорчен, в другом засохла кровь. Оно бы и к лучшему, но до чего же грустно! Очень скоро все синапсы начнут орать, как голодные дети, а каждая клетка тела — жалобно тянуть его за рукав.

Патрик осторожно опустил ногу и встал. Опять чуть не умер. Это всегда такое потрясение. Стоит принять кваалюд. Он приподнялся, чуть не потерял сознание и, держась за стену, как старик, выбрался из ванны. Пальто лежало на полу (он часто думал попросить портного, чтобы тот сделал в рукавах отстегивающиеся клапаны). Очень медленно Патрик поднял его, очень медленно достал кваалюд, положил в рот и запил глотком воды.

Потом, плохо соображая, сел на унитаз и взял телефонную трубку. 555–1726.

«Сейчас я не могу подойти к телефону, но если вы оставите сообщение…» Блядь, спит.

— Пьер, это Патрик. Просто звоню попрощаться, — соврал он. — Как только снова буду в Нью-Йорке, сразу тебе позвоню. Пока.

Затем он позвонил Джонни Холлу в Лондон — убедиться, что к его приезду хоть что-нибудь будет. Подождал несколько гудков. Может, Джонни согласится встретить его в аэропорту. Еще несколько гудков. Господи, и Джонни не берет трубку. Невыносимо.

Патрик попытался повесить трубку обратно и промахнулся несколько раз, прежде чем у него получилось. Он чувствовал себя слабым, как ребенок. Тут он заметил в ванне шприц, устало поднял его, завернул в туалетную бумагу и бросил в мусорное ведро под раковиной.

В спальне Рейчел разметалась на кровати, всхрапывая через неравные промежутки времени. Будь он в нее влюблен, подумал Патрик. И не закончил мысль. Отблески пламени на воде под аркой моста, приглушенное эхо, поцелуй. Снег, стряхиваемый с ботинок перед печкой, кровь, возвращающаяся в заледенелые пальцы. Будь он влюблен.

А так, белобрюхая, тяжело дышащая, она казалась Патрику выброшенным на берег китом.

Собираться несложно, если сгрести все в ком, затолкать в чемодан, сесть на него и застегнуть молнию. Правда, ее тут же пришлось расстегнуть, чтобы убрать книгу Виктора. «Я мыслю себя яйцом, следовательно, я существую в форме яйца», — пропищал он с французским акцентом Пьера. Потом надел последнюю чистую рубашку и пошел обратно в ванную звонить на ресепшен.

— Алло? — протянул он.

— Да, сэр, чем я могу вам помочь?

— Мне нужен лимузин на семь тридцать. Большой, с темными окнами, — по-детски добавил он.

— Хорошо, сэр.

— И приготовьте мой счет, пожалуйста.

— Да, сэр. Прислать портье за багажом?

— Через четверть часа, спасибо.

Все было под контролем. Патрик закончил одеваться, нацепил повязку и сел в кресло ждать, когда придет портье за чемоданом. Надо ли оставить записку Рейчел? «Я никогда не забуду нашу ночь» или «Давай в самом скором времени повторим». Иногда молчание красноречивее слов.

В дверь тихонько постучали. Портье был лет шестидесяти на вид, одетый в самую простую серую форму.

— Только один чемодан.

— Так точно, сэр. — У портье был ирландский акцент.

Они пошли по коридору. Патрик чуть согнулся, оберегая печенку, и перекособочился от боли в спине.

— Жизнь не просто мешок с дерьмом, — светски заметил он, — а еще и дырявый. Невозможно не замараться, как по-вашему?

— По-моему, многие так думают, — приятным певучим голосом ответил портье. Затем остановился и поставил чемодан Патрика. — И будут реки крови. И грешники утопнут. И даже высоты не устоят.

— Одно из ваших пророчеств? — вкрадчиво спросил Патрик.

— Это из Библии, — ответил портье. — И все мосты смоет. — Он посмотрел на потолок и прихлопнул невидимую муху. — И люди скажут, что настал конец света.

— И будут в чем-то правы, — ответил Патрик. — Но мне правда пора.

— Так точно, сэр, — сказал портье, все еще взвинченный. — Подойду к вам на первом этаже.

Он заспешил к служебному лифту. Как ни пытайся жить на краю, думал Патрик, входя в другой лифт, тебе все равно не угнаться за людьми, верящими тому, что говорит им телевизор.

Счет на две тысячи сто пятьдесят три доллара оказался даже больше, чем Патрик рассчитывал, и это принесло ему тайное удовольствие. Расходовать капитал — еще один способ истончить свою материальность, стать таким же пустым и тонким, каким он себя чувствовал, облегчить бремя незаслуженного богатства и совершить акт символического самоубийства, пока настоящее все еще его страшит. Кроме того, Патрик лелеял и противоположную фантазию: может быть, оставшись на мели, он обретет некую яркую цель, рожденную из необходимости зарабатывать на жизнь. Помимо гостиничного счета он потратил две — две с половиной тысячи на такси, наркотики и рестораны, плюс шесть тысяч на авиаперелет. В сумме получалось больше десяти тысяч долларов, и это еще не считая похоронных расходов. Патрик чувствовал себя победителем телевикторины. Как было бы досадно, потрать он всего восемь с половиной или девять тысяч долларов. Десять тысяч за два дня. Никто не скажет, будто он не умеет развлекаться. Патрик бросил на стойку карту «Американ экспресс», не удосужившись проверить счет.

— И кстати, — зевнул он, — я подпишу квитанцию, но не могли бы вы оставить итог открытым? В номере осталась моя подруга. Может быть, она захочет позавтракать, я даже уверен, что захочет. Пусть заказывает что угодно, — великодушно добавил он.

— О… кей. — Девушка за стойкой не могла решить, затрагивать ли вопрос проживания второго постояльца. — Она ведь освободит номер к двенадцати часам?

— Да, наверное. Понимаете, она работает, — сказал Патрик таким тоном, будто это что-то исключительное. Он подписал квитанцию.

— Я отправлю копию итогового счета на ваш домашний адрес.

— О, не затрудняйте себя. — Патрик снова зевнул, заметил рядом портье с чемоданом и улыбнулся: — Реки крови, а?

Портье глянул на него с подобострастным непониманием. Может, Патрику все это померещилось? Наверное, действительно надо поспать.

— Надеюсь, вам у нас понравилось, — сказала девушка, протягивая ему копию счета в конверте.

— Понравилось — не то слово, — ответил Патрик с самой обворожительной улыбкой. — Я в полном восторге. — Он отмахнулся от счета и тут же воскликнул: — Я кое-что забыл в номере. — Он повернулся к портье. — Не могли бы вы принести мне ящичек, который стоит на телевизоре? Желательно вместе с бумажным пакетом.

Как мог он забыть ящичек? Нет надобности обращаться в Вену за толкованием. Что бы они делали в Корнуолле, в угрюмом устье реки, где отец просил развеять его прах? Пришлось бы за взятку добывать пепел в местном крематории.

Портье вернулся через десять минут. Патрик затушил сигарету и взял пакет. Они вместе с портье двинулись к вращающейся двери.

— Молодая особа спросила, куда вы ушли, — сказал портье.

— И что вы ответили?

— Что вы едете в аэропорт.

— А что она сказала?

— Мне не хотелось бы повторять, сэр, — почтительно ответил портье.

Ну вот и все, подумал Патрик, выходя через вращающуюся дверь. Вырубить, сжечь, жить дальше. В пульсирующий свет, под более просторное бледное небо, со зрачками, высверленными, как у римских статуй.

На другой стороне улицы стоял мужчина с ампутированной у запястья левой рукой, на культе было покраснение там, где кость выдавалась сильнее всего. Четырехдневная щетина, мрачное лицо, желтые очки, горький изгиб губ, грязные волосы, забрызганный плащ. Культя непроизвольно подергивалась. Курильщик. Ненавистник жизни. Mon semblable[38]{108}. Чужие слова.

Впрочем, была и существенная разница. Патрик сунул купюры девушке и портье. Таксист открыл дверцу. Патрик залез в машину, распластался на черном кожаном сиденье и притворился спящим.

Робкая надежда

Посвящается

моей матери и моей сестре

1

Когда Патрик проснулся, он помнил, что ему снился сон, только вот о чем? С хорошо знакомым саднящим чувством он пытался восстановить то, что миг назад ускользнуло за грань сознания, оставив пустоту характерной формы. Так, если на улице вихрем кружатся старые газеты, значит здесь недавно промчалась машина.

Туманные обрывки сна, действие которого как будто происходило на берегу озера, мешались с постановкой «Меры за меру»{109}, которую Патрик накануне смотрел с Джонни Холлом. В качестве антуража режиссер избрал автобусный парк, но даже это не смягчило шока от того, сколько раз за один вечер повторили слово «милосердие»{110}.

«Возможно, корень всех моих бед в неправильной лексике», — подумал Патрик. Искра воодушевления помогла ему откинуть одеяло и поразмыслить о подъеме. Он вращался в кругу, где слово «благотворительность», точно красавица с ревнивым мужем на хвосте, неизменно сопровождалось словами «обед», «комитет» или «бал». На «сочувствие» ни у кого нет времени, а «снисходительность» (обязательно «недопустимая») часто фигурирует в сетованиях на короткие сроки заключения. Впрочем, Патрик знал, что его проблемы куда серьезнее.

Его истощила хроническая потребность быть сразу в двух местах: в своем теле и вне его, на кровати и на карнизе для штор, в шприце и в вене; один глаз под повязкой, а другой глазеет на повязку; стремиться к забытью, чтобы отринуть роль наблюдателя, а затем поневоле наблюдать, как забытье подступает, и придавать тьме форму; чураться любых усилий, но подрывать безволие неугомонностью; любить каламбуры, но не терпеть вируса двусмысленности; стремиться всегда дробить предложения пополам, нанизывая на ограничительное «но» и в то же время желая расправить свернутый, как у геккона, язык и с непоколебимой уверенностью поймать далекую муху; пытаться избегнуть саморазрушительной иронии и говорить откровенно, будучи неспособным вложить во фразу что-либо, кроме иронии.

«Не говоря уже о том, что сегодня вечером хочется быть сразу в двух местах, — думал Патрик, спуская ноги с кровати. — На вечеринке у Бриджит и не на вечеринке у Бриджит». А ужинать с людьми по фамилии Боссингтон-Лейн не хотелось категорически. Сейчас он позвонит Джонни и договорится поужинать с ним наедине. Патрик набрал номер, но тут же отсоединился, решив перезвонить после того, как заварит чай. Едва он повесил трубку, телефон зазвонил снова. Это Николас Пратт спешил отчитать его за неотвеченное приглашение в Читли.

— За приглашение на сегодняшний блистательный раут благодари не меня. Я твоему дорогому отцу обещал, что помогу тебе влиться в поток светской жизни.

— Я тону в этом потоке, — отозвался Патрик. — Да и приглашение в Читли вы застолбили, еще когда мне было пять и вы привезли Бриджит в Лакост. Даже тогда было ясно: в высший свет она пробьется всенепременно.

— Ты вел себя слишком отвратительно, чтоб заметить нечто столь важное, — парировал Николас. — Помню, однажды на Виктория-роуд ты сильно пнул меня в голень. Я хромал по коридору и прятал невыносимую боль, чтобы не расстраивать твою дражайшую матушку. Кстати, как она? В последнее время ее совсем не видно.

— Удивительно, правда? Она уверена, что в жизни есть вещи интереснее раутов.

— Она всегда казалась мне странноватой, — резонно заметил Николас.

— Насколько мне известно, матушка сопровождает партию из десяти тысяч шприцов в Польшу. Люди считают ее героиней, а вот я считаю, что добрые дела должны начинаться дома. Зачем ехать в Польшу, если шприцы можно привезти мне на квартиру? — спросил Патрик.

— Я думал, это уже позади, — проговорил Николас.

— Не то позади, не то впереди. Здесь, в «серой зоне», не определишь.

— Для тридцатилетнего ты выражаешься чересчур пафосно.

— Видите ли, — вздохнув, начал Патрик, — я отказался от всего, не получив взамен ничего.

— Для начала ты мог бы поехать с моей дочерью в Читли.

— Боюсь, не получится, — соврал Патрик, который терпеть не мог Аманду Пратт. — Меня самого приятель подвезет.

— Ладно, увидитесь у Боссингтон-Лейнов, — проговорил Николас. — А мы с тобой встретимся после вечеринки.

В Читли Патрику не хотелось ехать по ряду причин. Во-первых, потому, что там будет Дебби. Патрик столько лет пытался ее отшить — и вдруг, к изрядному его недоумению, получилось. С другой стороны, разрыв с Патриком, похоже, нравился ей больше, чем их многолетний роман. И разве упрекнешь ее? Невысказанные извинения терзали Патрику душу.

За восемь лет, минувших после смерти отца, юность Патрика утекла, а признаков зрелости не наблюдалось, если к ним не отнести грусть и прострацию, сменившие ненависть и безумие. Ощущение плодящихся альтернатив и раздваивающихся дорог сменилось унынием у причала в созерцании флотилии уплывших кораблей. В нескольких клиниках Патрика отучили от наркозависимости, оставив беспорядочные связи и любовь к кутежам без чуткого руководства, как солдат без командира. Финансы, подтаявшие от мотовства и счетов из клиник, еще позволяли жить безбедно, а вот откупиться от скуки — уже нет. Не так давно Патрик с ужасом осознал, что ему придется искать работу. Поэтому он и учился на барристера — вдруг понравится спасать от тюрьмы преступников?

Решение изучать юриспруденцию подвигло Патрика на то, чтобы взять из видеопроката «Двенадцать разгневанных мужчин»{111}. Несколько дней он расхаживал по квартире, дискредитировал воображаемых свидетелей уничтожающими замечаниями или вдруг облокачивался на какой-нибудь предмет мебели и с растущим презрением говорил: «Я утверждаю, что в ту ночь вы…», потом съеживался и в роли оппонента по перекрестному допросу устраивал фальшивую истерику. Еще Патрик накупил книг вроде «Понятия права»{112}, «Улицы правонарушений»{113}, «Чарльзуорта о неосторожности»{114}. Стопка этих книг теперь боролась за внимание Патрика с его бывшими любимчиками — «Сумерками идолов»{115} и «Мифом о Сизифе».

Пару лет назад, когда организм очистился от наркотиков, Патрик начал понимать, что значит постоянная трезвость, — это непрерывный поток осознанности, это белый туннель, пустой и темный, как высосанная мозговая кость. «Хочу умереть, хочу умереть, хочу умереть», — бездумно бормотал Патрик, занимаясь обычнейшими делами. Лавина сожаления накрывала его, пока он ждал, когда закипит чайник или выпрыгнут готовые тосты.

При этом собственное прошлое напоминало Патрику труп, готовый к бальзамированию. Еженощно он просыпался от кошмаров. Боясь заснуть, Патрик выбирался из мокрой от пота постели и курил, пока не забрезжит рассвет, бледный и грязный, как пластинчатая изнанка ядовитого гриба. В квартире на Эннисмор-Гарденз валялись кассеты со сценами насилия и жестокости, которые меркли в сравнении с насилием и жестокостью в бесконечном видеоролике, крутящемся у него в голосе. Постоянно на грани галлюцинации, Патрик ступал по земле, которая вибрировала, как глотающее горло.

Что самое худшее, чем успешнее Патрик боролся с наркотиками, тем яснее видел, что эта борьба лишь маскирует тягу не стать таким, как отец. Утверждение «ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал»{116} казалось смутной догадкой в сравнении с почти абсолютной уверенностью в том, что человек превращается в объект своей ненависти. Разумеется, есть на свете люди, чуждые ненависти, но Патрик был от них слишком далек, чтобы размышлять об их судьбе. Память об отце по-прежнему гипнотизировала Патрика, манила его, как сомнамбулу, в бездну нежеланного уподобления. Сарказм, снобизм, предательство, жестокость казались менее отвратительными, чем жуть, которая произвела его на свет. Кем мог он стать, если не машиной, перерабатывающей страх в презрение? Как ему ослабить бдительность, если потоки невротической энергии, словно прожекторы на тюремном дворе, не пропускают ни единой мысли, ни единой фразы?

Дела постельные, влечение к тому или иному телу, мимолетный кайф от оргазма (он куда слабее и утомительнее кайфа от наркотиков, но, как и уколы, требует постоянного повторения, ибо являет собой такой же паллиатив) — все это затягивает, но чревато осложнениями: изменой, риском беременности, инфекциями, разоблачением, радостью от присваивания чужого, пылом, оживляющим рутину. Еще секс переплетается с постепенным проникновением в круг сильных мира сего, где Патрик, возможно, найдет пристанище — наглядный аналог убийственно-нежных объятий наркотиков.

Патрик потянулся за сигаретами, когда снова зазвонил телефон.

— Чем ты там занимаешься? — спросил Джонни.

— Грежу наяву, причем опять спорю сам с собой, и так без конца, — ответил Патрик. — Не пойму, отчего мне кажется, что в этом-то самая суть интеллекта — когда для ссоры никто другой не нужен; только было бы недурно наконец с чем-то определиться.

— В «Мере за меру» спорят очень много, — заметил Джонни.

— Да, знаю, — отозвался Патрик. — В итоге я теоретически согласился с тем, что нужно прощать ближних по принципу «Не суди, да не судим будешь»{117}, но эмоциональных оснований для этого нет, по крайней мере в той пьесе.

— Вот именно, — согласился Джонни. — Будь дурное поведение веским доводом прощать дурное поведение, нас всех раздувало бы от благородства.

— Что тогда считать веским доводом? — спросил Патрик.

— Понятия не имею. Все больше убеждаюсь, что события либо происходят, либо нет и никак их особо не пришпоришь. — Об этом Джонни подумал только что и никакой убежденности не чувствовал.

— На все свой срок{118}, — простонал Патрик.

— Точно, но пьеса совсем другая, — заметил Джонни.

— В какой пьесе участвуешь, важно определить еще до того, как выберешься из постели, — сказал Патрик.

— По-моему, о сегодняшней нашей пьесе люди еще не слышали. Кто такие Боссингтон-Лейны?

— Тебя они тоже на ужин пригласили? — спросил Патрик. — Придется нам с тобой изобразить аварию на шоссе, что скажешь? Поужинаем в отеле. Без наркоты мне среди чужих тяжеловато.

Патрик и Джонни сейчас питались жаренным на гриле, запивая минералкой, но то и дело ностальгически вспоминали былые деньки.

— Зато когда мы с тобой ширялись на вечеринках, то видели только сортиры, — напомнил Джонни.

— Да уж, — отозвался Патрик. — Сейчас, когда захожу в сортир, я одергиваю себя: «Эй, что ты здесь делаешь? Ты же завязал!» Я решительно выхожу из туалета и лишь потом понимаю, что хотел поссать. Кстати, мы в Читли вместе поедем?

— Конечно, но в три у меня встреча «Анонимных наркоманов».

— Не представляю, как ты выносишь эти сборища, — проговорил Патрик. — Там же полно жутких личностей.

— Это да, но ведь так в каждом людном месте, — отозвался Джонни.

— По крайней мере, я не обязан верить в Бога, чтобы пойти на сегодняшнюю вечеринку.

— Даже если бы такое обязательство существовало, ты наверняка нашел бы способ пойти! — засмеялся Джонни. — Напрягает лишь, когда тебя загоняют в рамки добродетели и при этом заставляют петь ей дифирамбы.

— А лицемерие тебя не напрягает?

— На этот счет есть чудесный совет: «Играй роль, пока роль не станет тобой».

Патрик издал звук, как при рвотном позыве.

— Вряд ли, нарядив Старого Морехода свадебным гостем{119}, добьешься успеха.

— У нас не свадьба, а будто целая компания Старых Мореходов свою вечеринку мутит.

— Боже! — простонал Патрик. — Все еще хуже, чем я думал.

— Свадебным гостем наряжаться угодно только тебе, — парировал Джонни. — Разве не ты жаловался в последний раз, когда бился головой о стену, умоляя избавить тебя от мук зависимости, что не можешь забыть эту фразу о Генри Джеймсе: «Он страстно любил обедать в гостях и признался, что за зиму тысяча восемьсот семьдесят восьмого года принял сто пятьдесят приглашений»? Ну, или что-то в этом роде.

— Хм, — отозвался Патрик.

— Ну а как тебе в завязке, не слишком тяжело? — спросил Джонни.

— Конечно тяжело, это блядский кошмар! — пожаловался Патрик. Раз уж он олицетворял стоицизм в противовес терапии, то не упускал возможности приукрасить свои муки. — Либо я просыпаюсь в «серой зоне», забыв, как дышать, — зашептал он, — а ноги так далеко, что самолетом не долетишь. Либо мне без конца отрубают голову, мимоезжие автомобили дробят колени, а собаки раздирают печень, которая мне еще пригодится. Если о моем внутреннем мире снимут кино, публика такого не перенесет. Матери завопят: «Верните „Техасскую резню бензопилой“, приличный фильм для семейного просмотра!» Эти прелести сопровождает страх, что все случившееся со мной я забуду, а все увиденное мной исчезнет, «как слезы под дождем», — цитируя репликанта Роя Батти из финала «Бегущего по лезвию».

— Ага-ага, — поддакнул Джонни, часто слышавший, как Патрик репетирует отрывки этой речи. — Тогда чего ты так крепишься? Не проще ли уступить искушению?

— То ли гордость, то ли страх мешает, — сказал Патрик, потом, быстро сменив тему, спросил Джонни, когда заканчивается встреча «Анонимных наркоманов». Они договорились отъехать от дома Патрика в пять вечера.

Патрик снова закурил. Разговор с Джонни встревожил его. Зачем он упомянул гордость и страх? Неужели ему до сих пор стремно признаться даже своему лучшему другу в интересе хоть к чему-то? Откуда эта тяга маскировать новые чувства старыми выражениями? Может, другие не замечали, но Патрик хотел остановить копание в себе, в своих воспоминаниях, остановить интроспективный и ретроспективный поток мыслей. Он хотел вырваться из своего мирка, чему-то научиться, совершить что-то важное. Больше всего Патрику хотелось избавиться от инфантильности, не прибегая к дешевой маскировке родительства.

— Вообще-то, большого риска тут нет, — пробормотал Патрик.

Он наконец выбрался из постели и надел брюки. Пора увлечения девушками, которые, когда в них кончаешь, шепчут: «Осторожнее, я не предохраняюсь», фактически осталась в прошлом. Одна из таких девиц тепло вспоминала абортарий: «Обстановка шикарная. Удобная кровать. Хорошая еда. Можно всласть посекретничать с другими девчонками, ведь ты никогда их больше не увидишь. Сама операция вполне приятная. Вот после нее становится тоскливо».

Патрик затушил сигарету и отправился на кухню.

Зачем он критиковал встречи «Анонимных наркоманов»? На них же просто покаяться ходят. Зачем он все так усложняет? С другой стороны, какой смысл идти исповедоваться, если не готов рассказать о самом главном? Кое в чем Патрик никогда не признавался никому и никогда не признается.

2

Николас Пратт, по-прежнему в пижаме, побрел обратно в спальню своего дома на Клейбон-Мьюс. В руках письма, которые он только что забрал с коврика у двери, внимательный взгляд изучает почерк на конвертах — сколько «серьезных» приглашений в них скрыто? В шестьдесят семь он «прекрасно сохранился», но «так и не написал долгожданные мемуары». Николас «знал всех на свете» и накопил «кладезь чудесных историй», но деликатность приложила изящный палец к его полуоткрытым губам, и он даже не брался за книгу, над которой, по общему мнению, работал. В «большом мире», как Николас называл две-три тысячи состоятельных людей, слышавших о нем, частенько «с ужасом гадали», какими предстанут в книге Николаса.

Рухнув на кровать, где ныне спал один, Николас собирался проверить свою гипотезу о том, что вскрытия достойны лишь три письма в день, когда зазвонил телефон.

— Алло! — проговорил он, зевая.

— Ни-ко-ля? — Бодрый женский голос произнес его имя на французский манер. — Это Жаклин Далантур.

— Quel honneur[39], — проурчал Николас на чудовищном французском.

— Как ты, дор-рогой? Звоню я потому, что мы с Жаком собираемся в Читли на день рождения Сонни. Вот я и подумала, вдруг ты тоже туда едешь.

— Конечно еду, — серьезно проговорил Николас. — Как святому покровителю головокружительного успеха Бриджит в обществе, мне следует быть в Читли уже сейчас. В конце концов, это я представил тогдашнюю юную мисс Уотсон-Скотт тогдашнему бомонду, и она не забыла, чем обязана дяде Николасу.

— Это ведь одна из юных леди, на которых ты был женат? — спросила Жаклин.

— Не говори глупостей! — Николас изобразил обиду. — За плечами у меня шесть неудачных браков, но это не повод изобретать новые.

— Ну, Николя! Я же звоню спр-росить, не поедешь ли ты с нами на машине. Нас повезет водитель из посольства. Веселее же будет — да? — вместе ехать из гор-рода в провинцию? Или в дер-ревню? Этот ваш английский c’est vraiment[40] сплошная заумь.

Николас достаточно вращался в обществе, чтобы понимать: жена французского посла обостренным альтруизмом не страдает. Жаклин предложила подвезти его, чтобы приехать в Читли с близким другом Бриджит. Николас, приехав с Далантурами, освежит давнюю дружбу гламуром. В общем, они добавят друг другу очков.

— С вами — хоть в деревню, хоть в провинцию, — проговорил Николас.

Сонни Грейвсенд сидел в библиотеке Читли и набирал на радиотелефоне знакомый номер Питера Порлока. Таинственный знак равенства между человеком и достатком давно стал основой характера Сонни, и в Читли его возвели в культ. Питер, старший сын Джорджа Уотфорда, был лучшим другом Сонни и единственным, кому он по-настоящему доверял, когда нуждался в совете хоть касательно фермерства, хоть касательно секса. Сонни откинулся на спинку стула, ожидая, когда Питер просторными залами Ричфилда прошествует к ближайшему телефону. Сонни посмотрел на висевшее над камином полотно, которое Робин Паркер все никак не мог признать подлинной работой Пуссена{120}. Четвертый граф купил картину как Пуссена. По мнению Сонни, Пуссеном она и осталась, но ведь «экспертное заключение» не помешает.

— Сонни! — проорал Питер.

— Питер! — крикнул в ответ Сонни. — Извини, что снова тебя беспокою.

— Напротив, старина, ты спас меня от лондонских гей-байкеров, которых старый заведующий моего интерната прислал поглазеть на потолки. Нашел, понимаешь, гида.

— Как обычно, повинность отбываешь, — отметил Сонни. — Тем досаднее читать лабуду в сегодняшних газетах: «десять тысяч акров… пятьсот гостей… принцесса Маргарет{121}… вечеринка года». Их послушать — мы набиты деньгами. А ведь никто лучше тебя с твоими гей-байкерами не знает, что мы без устали прогибаемся, дабы на плаву держаться.

— Знаешь, что один из наших арендаторов сказал мне на днях после моего знаменитого телеэфира? «Я видел вас по телевизору, сэр. — Питер включил деревенский выговор. — Вы, как всегда, нищего корчили». Вот наглец!

— А по-моему, смешно.

— Вообще-то, он отличный парень, — добавил Питер. — Его семья живет на наших землях уже триста лет.

— У нас тоже такие есть. Одни с нами на протяжении двадцати поколений.

— Учитывая условия, которые мы им предлагаем, это свидетельствует об удивительной безынициативности, — съехидничал Питер.

Оба захохотали и сошлись на том, что знаменитый телеэфир — не место для подобных откровений.

— Вообще-то, звоню я по делу, — проговорил Сони уже серьезнее. — Из-за Синди. Бриджит, разумеется, приглашать ее не захочет, потому что мы ее не знаем, но сегодня утром я разговаривал с Дэвидом Уиндфоллом. У него жена заболела, и он согласился привезти Синди. Надеюсь, он не станет болтать лишнего.

— Дэвид Уиндфолл? Да ты шутишь! — воскликнул Питер.

— Я все понимаю, поэтому наплел, что давно хочу с ней познакомиться. Не говорить же ему, что все заседания Ассоциации владельцев исторических зданий и Совета по охране сельской местности Англии для меня стали затяжным постельным марафоном с Синди.

— Да, ему такого говорить не стоило, — согласился Питер.

— Дело в том — знаю, не надо просить тебя помалкивать, — что Синди беременна.

— Ты уверен, что от тебя?

— Вроде бы сомневаться нет причин, — ответил Сонни.

— Небось она тебя шантажирует, — сочувственно протянул Питер.

— Нет-нет, ничего подобного! — раздраженно воскликнул Сонни. — Дело в том, что мы с Бриджит довольно давно охладели друг к другу. Боюсь, с учетом ее возраста думать еще об одном ребенке не стоит. Но ты ведь знаешь, что я очень хочу сына. И если у Синди будет мальчик… — Сонни не договорил, сомневаясь, как отреагирует Питер.

— Боже! — воскликнул Питер. — Но ведь чтобы ребенок стал наследником, тебе придется на ней жениться. Вот такая кара за пэрство, — добавил он тоном гордого стоика.

— Понимаю, бросать Бриджит на этом этапе игры совсем не комильфо, — признал Сонни, — и все наверняка решат, мол, седина в бороду — бес в ребро, но я должен выполнить свой долг перед Читли.

— Но подумай, во сколько это тебе обойдется, — сказал Питер, глубоко сомневавшийся, что развод удастся оформить вовремя. — Да и разве Синди подходит для Читли?

— Она станет глотком свежего воздуха, — беспечно проговорил Сонни. — Тем более все у нас в доверительной собственности.

— Думаю, на следующей неделе нам нужно устроить ланч в «Баксе», — проговорил Питер со сдержанной весомостью доктора, направляющего пациента на операцию.

— Хорошая мысль, — отозвался Сонни. — До встречи сегодня вечером.

— Жду с нетерпением, — сказал Питер. — Кстати, с днем рождения!

В загородном доме Китти Хэрроу сидела в постели, прислонившись к пирамиде подушек; кинг-чарльз-спаниели укрылись в складках покрывала; в стороне, как обессилевший любовник, стоял опустевший поднос, на котором принесли завтрак. Пузырьки несовместимых лекарств выстроились под абажуром из розового атласа, закрывая мозаичную поверхность тумбочки. Одну руку Китти держала на телефоне, по которому безостановочно названивала каждое утро, с одиннадцати до ланча или, как сегодня, до половины первого, когда приехала парикмахер восстанавливать штормовые волны седых волос, в которых напрасно погибло столько выскочек. На коленях у Китти лежала большая адресная книга с красной кожаной обложкой. Она отыскала в ней Робина Паркера, набрала его номер и стала нетерпеливо ждать.

— Алло! — ответили ей с явным раздражением.

— Робин, дорогой мой, — защебетала Китти, — почему тебя еще нет? Бриджит окружила меня совершенно гадкими людьми, а ты, мой единственный союзник, до сих пор в Лондоне.

— Вчера я был на коктейле, — жеманно проговорил Робин.

— Пятничный коктейль в Лондоне! — возмутилась Китти. — Ничего антисоциальнее в жизни не слышала. Люди такие нечуткие, если не сказать — грубые. Я сейчас в Лондон практически не выбираюсь, — добавила она с искренней жалостью, — поэтому возлагаю большие надежды на выходные.

— Так я спешу вам на помощь, — проговорил Робин. — Через пять минут выезжаю к Паддингтону.

— Хвала небесам, ты будешь рядом, чтобы защищать меня, — продолжала Китти. — Вчера вечером поступил омерзительный телефонный звонок.

— Только не это! — вздохнул Робин.

— Звонивший предлагал непристойнейшие вещи, — откровенничала Китти. — Под конец я сказала: «Молодой человек, прежде чем позволить такое, я должна увидеть ваше лицо!» Кажется, он решил, что я поощряю его, потому что перезвонил буквально через минуту. Вечерами я сама отвечаю на звонки: несправедливо подвергать слуг такому.

— А себя — справедливо? — поддакнул Робин.

— Я все вспоминаю твой рассказ о ханжах-папах, которые отрубали члены у древних статуй и хранили их в подвалах Ватикана, — проурчала Китти. — По-моему, тот звонок тоже был непристойный.

— Это история искусства, — захихикал Робин.

— Ты же знаешь, как меня увлекают чужие семьи, — сказала Китти. — Каждый раз, когда размышляю о них, о скелетах, которые скрыты у них в шкафу, я невольно представляю ящики, спрятанные в подвалах Ватикана. Ты развратил мое воображение, — объявила она. — Ты понимаешь, сколь губительно действуешь на людей?

— Сегодня мои разговоры будут верхом целомудрия, — пригрозил Робин. — Но сейчас мне пора на вокзал.

— Пока-пока, — прокурлыкала Китти, но потом не вытерпела. — Знаешь, что Джордж Уотфорд сказал мне вчера вечером? Его я хотя бы знаю… Так вот, он сказал, что три четверти записанных в его адресную книгу мертвы. Я посоветовала ему не расстраиваться. В его возрасте это вполне естественно: Джорджу хорошо за восемьдесят.

— Дорогуша, я на поезд опоздаю! — предупредил Робин.

— Раньше у меня была жуткая предотъездная лихорадка, — участливо проговорила Китти, — но потом добрый доктор дал мне волшебную пилюльку, и теперь я просто залетаю в вагон.

— А мне придется бежать бегом и заскакивать в вагон, — заскулил Робин.

— Пока-пока, дорогой мой! — сказала Китти. — Не смею задерживать тебя больше ни минуточки. Давай бегом, бегом, бегом!

Лора Брохли считала одиночество угрозой своему существованию. У нее «буквально мозги отключались», как пожаловалась она Патрику Мелроузу во время их недельного романа. Даже пять минут в одиночестве, без разговора по телефону (если, конечно, не накладывать обильный макияж перед зеркалом) казались ей невыносимой отключкой.

Уход Патрика Лора переживала очень тяжело. Не то чтобы она очень к нему привязалась — Лора никогда не привязывалась к тем, кого использовала, а если уже попользовалась, то привязываться глупо, — но искать нового любовника — сущая морока. Кое-кого пугало, что Лора замужем, но она объясняла, что, с ее точки зрения, это не помеха. Лора была замужем за Ангусом Брохли и по древней шотландской традиции могла именовать себя мадам Брохли. Впрочем, этим правом она пользовалась редко.

В итоге после целых двух недель без любовника Лора умудрилась соблазнить Джонни Холла, лучшего друга Патрика. Джонни уступал Патрику, потому что днем работал. Но, как журналист, он мог периодически «шлифовать статью дома», и в таких случаях они с Лорой проводили целый день в постели.

Аккуратные расспросы выявили, что Джонни пока не в курсе ее романа с Патриком. Самого Джонни Лора заставила поклясться, что об их романе никто не узнает. Оскорбительно ли молчание Патрика, Лора не определила, однако намеревалась как-нибудь при случае сообщить Патрику о Джонни, да так, чтобы задеть его посильнее. Она чувствовала, что Патрик до сих пор считает ее сексуальной, даже если она не нравится ему как личность.

Когда зазвонил телефон, Лора подняла голову и витиеватым зигзагом поползла через кровать.

— Не отвечай! — простонал Джонни, понимая, что он в невыгодном положении: сам ведь чуть раньше выходил из комнаты поговорить с Патриком. Джонни закурил.

Лора показала ему язык, убрала прядь за ухо и взяла трубку.

— Алло! — проговорила она, неожиданно посерьезнев.

— Привет!

— Чайна! Боже, вечеринка была просто класс! — воскликнула Лора.

Ущипнув себя за нос, она воздела глаза к потолку. Они с Джонни уже пришли к выводу, что вечеринка провалилась.

— Ты серьезно? — скептически спросила Чайна.

— Ну конечно, милая, все были в полном восторге, — заверила Лора, ухмыляясь Джонни.

— Но все застряли на первом этаже! — взвыла Чайна. — Как вспомню, так вздрогну!

— Милая, из-за своих вечеринок всегда дрожишь, — посочувствовала ей Лора, перевернулась на спину и подавила зевок.

— Тебе честно понравилось? — умоляюще спросила Чайна.

— Честно. — Лора скрестила пальцы, ноги, даже глаза в кучку собрала. Потом, скорчившись от беззвучного смеха, вскинула ноги и закачалась на кровати.

Джонни наблюдал за Лорой — он изумлялся ее детскости, слегка презирал шутливый сговор, в который его втягивали, но не мог отвести взгляд от изгибов ее обнаженного тела. Он откинулся на подушки, высматривая штрихи, которые объяснили бы его одержимость, но лишь укрепился во мнении, что это тайна. Вот темная родинка на ягодице, вот удивительно густые золотистые волоски на предплечье, вот высокий подъем бледных стоп…

— Ангус с тобой? — спросила Чайна.

— Нет, он приедет на вечеринку прямо из Шотландии. Я должна забрать его в Челтнеме. Сущая морока, не понимаю, почему он не может взять такси.

— Бережливость, бережливость и еще раз бережливость! — отозвалась Чайна.

— Со стороны Ангус казался таким классным, — продолжала Лора, — а на деле его волнует лишь, вернут ли деньги за дешевый билет в оба конца, если использовать его только наполовину, и другие такие интересности. Как тут не возмечтать о любовнике-сумасброде?! — И Лора лениво откинула вбок согнутую в колене ногу.

Джонни сделал большую затяжку и улыбнулся Лоре.

Чайна замялась, а потом подозрение, что Лора неискренне похвалила вечеринку, заставило ее сказать:

— Знаешь, ходят сплетни, что у тебя роман с Патриком Мелроузом.

— С Патриком Мелроузом, — произнесла Лора, словно повторяя название смертельной болезни. — Да ты шутишь! — Вскинув брови, она посмотрела на Джонни, накрыла трубку рукой и шепнула: — Похоже, у меня роман с Патриком.

Джонни изогнул бровь и затушил сигарету.

— Кто сказал тебе такое? — поинтересовалась Лора у Чайны.

— Никому не говори, но это Александр Полицки.

— Хм, я даже не знаю его.

— Ну вот, а он якобы знает о твоем романе.

— Бедняга! — воскликнула Лора. — Хочет втереться в доверие, рассказывая небылицы о твоих подругах.

Джонни встал на колени перед Лорой, аккуратно взял ее за стопы и раздвинул ей ноги.

— Он якобы услышал об этом от Али Монтагю, — настаивала Чайна.

Лора судорожно втянула воздух.

— Значит, наверняка врет, — проговорила она, вздохнув. — Патрик Мелроуз мне даже не нравится. — Лора вонзила ногти Джонни в плечи.

— Ну, ты лучше меня знаешь, крутишь ты с Мелроузом или нет, — заключила Чайна. — И хорошо, что он тебе не нравится. По-моему, он очень скользкий тип…

Лора отодвинула трубку от уха, чтобы Джонни слышал разговор.

— А как мерзко он обошелся с Дебби!

Лора снова прижала трубку к уху.

— В самом деле отвратительно! — поддакнула она, улыбаясь Джонни, который наклонился, чтобы куснуть ей шею. — А с кем ты едешь на вечеринку? — поинтересовалась Лора, зная, что Чайна едет одна.

— Еду я одна, зато там будет некто Морган Баллантайн. — Чайна произнесла имя на американский манер, но получилось неубедительно. — Вот он меня оч-чень интересует. Он только что унаследовал двести сорок миллионов долларов и уникальную оружейную коллекцию, — проговорила Чайна и, будто мимоходом, добавила: — Только суть не в этом. Морган — душка.

— Твой Морган, может, и стоит двести сорок миллионов долларов, но намерен ли он их тратить? — спросила Лора, которая по горькому опыту знала, сколь обманчивы порой такие цифры. — Вопрос именно в этом. — Она приподнялась на локте, без труда игнорируя ласки, которые минуты назад так заводили ее.

Джонни замер и наклонился к ней отчасти из любопытства, отчасти из желания замаскировать тот факт, что его сексуальность меркнет при упоминании огромной суммы.

— На днях Морган сказал нечто зловещее, — призналась Чайна.

— Что именно? — полюбопытствовала Лора.

— Ну, он сказал: «Я слишком богат, чтобы давать взаймы». У него друг обанкротился, или что-то в этом роде.

— Забудь о нем, — посоветовала Лора особым серьезным тоном. — Это очень в духе Ангуса. Рассчитываешь на частные самолеты, а он в ресторане просит упаковать недоеденное или намекает, что тебе нужно готовить самой. Полный кошмар!

— Кстати, на эту тему, — начала Чайна, раздосадованная, что выложила всю подноготную, — вчера после твоего ухода мы играли в интересную игру. Нужно было подобрать фразу, которую загаданный человек в жизни не скажет. Так вот для Ангуса кто-то придумал: «Ты точно не хочешь омаров?»

— Очень смешно, — сухо отозвалась Лора.

— Слушай, а ты у кого заночуешь? — спросила Чайна.

— У неких Боссингтон-Лейнов.

— Я тоже! — воскликнула Чайна. — Подвезешь меня?

— Конечно! Заезжай около половины первого, сходим пообедаем.

— Отлично! — сказала Чайна. — До встречи!

— Пока, дорогая! — прочирикала Лора и, повесив трубку, добавила: — Тупая корова.

Всю жизнь мужчины суетились вокруг Синди, как лилипуты с мотками веревки вокруг Гулливера, пытаясь связать ее, чтобы она не разрушила их маленькие жизни. А вот сейчас Синди намеревалась связать себя добровольно.

— Алло! Могу я поговорить с Дэвидом Уиндфоллом? — вкрадчиво произнесла она с мягким калифорнийским выговором.

— У аппарата, — отозвался Дэвид.

— Привет, я Синди Смит. Думаю, Сонни уже говорил с вами насчет сегодняшнего вечера?

— Да, конечно, — ответил Дэвид, покраснев гуще обычного.

— Надеюсь, у вас есть приглашение от Бриджит и Сонни, потому что я, естественно, не приглашена, — с обезоруживающей откровенностью проговорила Синди.

— Приглашение у меня в банке, — отозвался Дэвид, — а то мало ли чего.

— Да, понимаю, это большая ценность, — сказала Синди.

— А что мою жену должны изображать, понимаете? — поинтересовался Дэвид.

— Как далеко я должна зайти?

Дэвид одновременно дрожал, потел и заливался краской. В итоге его спасла грубоватая прямота, которой он славился.

— Проведу вас мимо охраны, и ни шагу больше.

— Как скажете, — кротко отозвалась Синди. — Вы же босс.

— Где мы встретимся? — спросил Дэвид.

— У меня номер люкс в отеле «Литтл-Соддингтон-Хаус». Это в Глостершире, верно?

— Очень надеюсь, что так. Если, конечно, его не перенесли, — ответил Дэвид надменнее, чем хотелось самому.

— Сонни не предупредил, что вы такой смешной, — захихикала Синди. — Если хотите, можем поужинать у меня в отеле.

— Чудесно! — отозвался Дэвид, уже планируя, как сбежит со званого ужина, который навязала ему Бриджит. — Тогда около восьми?

Чтобы поехать в провинцию, Том Чарльз вызвал машину. Расточительно, конечно, но Том был слишком стар, чтобы болтаться по поездам с чемоданами.

Остановился Том, как обычно, в «Кларидже», и одной из прелестей этого отеля был камин, в котором догорали дрова, пока Том расправлялся со скудным завтраком из грейпфрутового сока и чая.

Том собирался к Гарольду Грину, с которым дружил со времен МВФ. Гарольд велел привезти смокинг, потому что они поедут на день рождения к его соседу. О соседе Том слышал во всех подробностях, но запомнил только, что это типичный англичанин из тех, в чьем активе лишь благородное происхождение да сомнительные похождения. Если не восторгаться такими типами, назовут придирой. Впрочем, Том считал ниже своего достоинства придираться к тем, кто тратит жизнь на сплетни, выпивку и сексуальные интриги.

Гарольд совсем не такой. Он человек влиятельный. Благодарные президенты и благосклонные сенаторы поздравляют его с Рождеством, впрочем как и Тома. Но, подобно другим жителям дождливого острова, Гарольд слишком увлечен людьми с происхождением.

Том поднял телефонную трубку, чтобы позвонить Анне Айзен. Анна — его старая подруга, Том предвкушал, как поедет с ней к Гарольду, но хотел знать, в котором часу прислать за ней машину. У Анны было занято, поэтому Том дал отбой и снова взялся за английские и американские газеты, которые заказал вместе с завтраком.

3

Бриджит считала Тони Фаулза «абсолютным гением» по части тканей и колористики. Тони признался, что «в данный момент без ума от пепельного», и Бриджит согласилась сделать интерьер шатра серым. Столь смелая идея поначалу вызвала у Бриджит опасения, но Тони развеял их, обмолвившись, что Жаклин Далантур, жена французского посла, «корректна настолько, что почти никогда не бывает права».

Бриджит принялась гадать, какую некорректность можно себе позволить без риска оказаться неправой. Тони стал проводником Бриджит в этой «серой зоне», привязав к себе настолько, что без его помощи она и закурить не могла. Уже дошло до перепалки с Сонни, ведь Бриджит хотела, чтобы во время праздничного ужина Тони сидел рядом с ней.

— Мерзкому коротышке вообще присутствовать не следует, — заявил Сонни, — тем более сидеть рядом с тобой. Вряд ли стоит напоминать тебе, что на ужин приглашена принцесса Маргарет и что любой из гостей имеет больше прав сидеть рядом с тобой, чем этот… Чем этот попугай! — изрыгнул Сонни.

При чем тут попугай? В любом случае это очень несправедливо, ведь Тони — ее гуру и ее шут. Ценившие его за юмор — послушаешь, как во время хлебного бунта в Лиме Тони бежал по улицам с рулонами ткани, и от хохота умираешь — вряд ли осознавали, что он еще и мудр.

Но где же Тони? Они должны были встретиться в одиннадцать. Достоинств у него предостаточно, только пунктуальность не из их числа. Бриджит обвела глазами бескрайнее море серого бархата, и без Тони ее уверенность пошатнулась. Сбоку высилась жуткая белая эстрада, на которой ансамбль из сорока американских музыкантов сыграет «традиционный новоорлеанский джаз», так любимый Сонни. В каждом углу гудели промышленные обогреватели, но Бриджит все равно коченела от холода.

«Разумеется, я предпочел бы родиться в июне, а не в унылом феврале, но день рождения не выбирают», — любил говорить Сонни.

Собственное рождение Сонни спланировать не мог и от досады с маниакальным упорством пытался планировать все остальное. Бриджит пыталась не пускать его в шатер, мол, ему готовится сюрприз. Но для Сонни «сюрприз» — это почти «теракт», и у нее ничего не получилось. С другой стороны, Бриджит сохранила в тайне умопомрачительную стоимость бархата, услышанную от гнусавой слоуни{122}, смех которой напоминал предсмертный хрип, — сорок тысяч плюс добавка. Бриджит подумала, что добавка — декораторский термин, но Тони объяснил, что это НДС.

Еще Тони пообещал, что оранжевые лилии «создадут буйство цвета» на мягком сером фоне, но сейчас женщины в синих клетчатых комбинезонах расставляли вазы с цветами, и Бриджит невольно подумала, что лилии напоминают тлеющие угли на огромной горе пепла.

Едва эта нечестивая мысль отравила ее сознание, в шатер влетел Тони в мешковатом серо-буро-малиновом свитере, отглаженных джинсах, белых носках и коричневых мокасинах на удивительно толстой подошве. В горле у Тони першило, или ему показалось, что першило, и он обмотал шею белым шелковым кашне.

— Тони, ну наконец-то! — Бриджит решилась на легкий упрек.

— Извини! — прокаркал Тони, прижал ладонь к груди и сделал жалобное лицо. — Кажется, я заболеваю.

— Боже! — воскликнула Бриджит. — Надеюсь, ты сможешь присутствовать на торжестве.

— Не пропущу его ни за что, даже если меня привезут на реанимационном аппарате, — заверил Тони. — Знаю, художнику до́лжно стоять возле своего творения и чистить ногти. — Тони с фальшивым равнодушием глянул себе на ногти. — Но я не считаю свое творение завершенным, пока оно не наполнится живым материалом.

Тони замолчал и впился в Бриджит гипнотизирующим взглядом, словно Распутин, решивший поделиться свежей мыслью с царицей.

— Знаю, знаю, о чем ты думаешь! — заявил он. — Мало цвета!

Бриджит почувствовала, как луч прожектора ощупывает закоулки ее души.

— По-моему, цветы недостаточно оживили интерьер, — призналась она.

— Именно поэтому я кое-что тебе принес. — Тони кивнул на группу помощников, которые смиренно ждали, когда их позовут; стояли они в окружении больших картонных коробок.

— Что там? — с опаской спросила Бриджит.

Помощники принялись открывать коробки.

— Я подумал, шатры. Я подумал, столбы. Я подумал, ленты, — проговорил Тони, всегда готовый продемонстрировать полет своей творческой мысли. — Вот и сделал эксклюзивный заказ. Получится военная стилизация майского дерева, — объяснил он, не в силах скрыть радостное волнение. — На жемчужно-пепельном фоне будет выглядеть потрясающе.

Бриджит знала: эксклюзивный заказ — значит очень дорогой.

— Очень похоже на галстуки, — проговорила она, заглядывая в коробку.

— Совершенно верно! — торжествующе воскликнул Тони. — Я видел у Сонни интересный оранжево-зеленый галстук. Сонни сказал, что галстук полковой, и я подумал: «Эврика! Оранжевый поддержит яркие лилии и освежит интерьер». — Руки Тони взмыли вверх, потом разлетелись по сторонам. — Ленты мы натянем от вершины столба к краям шатра. — Руки разлетелись по сторонам, потом опустились.

По-балетному грациозные жесты убедили Бриджит, что выбора у нее нет.

— Звучит здорово, — сказала она. — Только натягивайте скорее, времени у нас немного.

— Положись на меня, — спокойно проговорил Тони.

К Бриджит подошла служанка и сказала, что ее просят к телефону. Бриджит помахала Тони рукой и быстро зашагала по устланному красным ковром туннелю, который вел в дом. Улыбающиеся флористы украшали венками из плюща зеленые обручи, на которых держался брезент.

На дворе февраль — устраивать вечеринку вне дома странновато, но Сонни свято верил, что его «имущество» подвергается опасности в присутствии тех, кого он называл лондонскими друзьями Бриджит. У него в сознании прочно засела жалоба деда на то, что бабушка наводнила дом «нахлебниками, педиками и жидами». Сонни понимал, что без представителей этих групп веселой вечеринки не получится, но доверять им свое «имущество» не собирался.

Бриджит пересекла опустевшую гостиную и взяла телефонную трубку:

— Алло!

— Привет, дорогая! Как дела?

— Аврора, слава богу, это ты! Я так боялась, что это снова кто-то малознакомый с горячей просьбой пригласить на вечеринку всю его семью.

— Люди ужасные, да? — спросила Аврора Донн со своей фирменной снисходительностью.

Влажные карие глаза и молочно-белая кожа делали Аврору похожей на корову породы шароле, а вот лающим смехом, сопровождающим только ее собственные фразы, она больше напоминала гиену. Она стала лучшей подругой Бриджит, наполняя ее мрачной, хрупкой уверенностью в обмен на щедрое гостеприимство.

— Кошмар какой-то! — пожаловалась Бриджит, опускаясь на хлипкий стул, которым кейтеринговая фирма заменила «имущество» Сонни. — Поражаюсь нахальству отдельных личностей.

— Можешь не объяснять, — проговорила Аврора. — Надеюсь, ты под надежной охраной.

— Да, — отозвалась Бриджит. — Сонни договорился с полицейскими, которые сегодня после обеда должны были патрулировать футбольный матч. Вместо этого они придут сюда и все проверят. Для них хоть какое-то разнообразие. Полицейские намерены оцепить дом. Плюс у дверей будет стоять наша обычная охрана, а сотрудник конторы под названием «Грешем секьюрити» забыл около телефона свою рацию.

— Столько суеты из-за королевской особы, — вставила Аврора.

— Не говори! — простонала Бриджит. — Целых две комнаты пришлось выделить для частного детектива и для фрейлины. И все зачем?..

Бриджит прервал крик из коридора.

— Ты маленькая грязнуля! Какая обуза для родителей! — вопила женщина с сильным шотландским акцентом. — Что скажет принцесса, если узнает про твое испачканное платье? Маленькая грязнуля!

— Господи! Ну почему няня вечно орет на Белинду? Это ужасно, но я ей слово сказать не решаюсь.

— Понимаю, — сочувственно отозвалась Аврора. — Я панически боюсь няню Люси. Наверное, дело в том, что няни дочерей напоминают нам своих нянь.

У Бриджит «настоящей» няни не было, но она не собиралась признаваться в этом, не соглашаясь с Авророй. В качестве компенсации она очень постаралась найти настоящую, старой закалки няню для семилетней Белинды. В агентстве очень обрадовались: удалось подобрать отличное место старой злыдне, которая висела у них в базе несколько лет.

— Еще я боюсь сегодняшнего приезда моей матери, — призналась Бриджит.

— Ну, матери порой слишком критичны, — сказала Аврора.

— Вот именно, — поддакнула Бриджит, хотя свою мать считала утомительно угодливой. — Наверное, мне нужно пойти утешить Белинду, — проговорила она, покорно вздохнув.

— Как мило! — проворковала Аврора.

— До встречи на вечеринке, дорогая!

Бриджит была рада отделаться от Авроры. Во-первых, дел было невпроворот, а во-вторых, вместо зарядов самоуверенности, которые нищую Аврору фактически наняли давать, в последнее время она потчевала Бриджит намеками, что вечеринку организовала бы куда лучше ее.

Белинду она утешать не собиралась, поэтому прикрываться дочерью для окончания разговора было некрасиво. Время для дочери Бриджит находила редко. Белинда родилась девочкой, и теперь Сонни боялся остаться без наследника — такое Бриджит простить ей не могла. Третий десяток ее жизни прошел под знаком абортов, следующее десятилетие — под знаком выкидышей. Роды получились сложными, да еще на свет появился ребенок не того пола. Доктор сразу предупредил ее: пробовать снова опасно, а к сорока двум годам Бриджит почти смирилась с тем, что больше не родит, особенно учитывая нежелание Сонни с ней спать.

За шестнадцать лет брака Бриджит определенно подурнела. Ясная голубизна глаз затуманилась, сияние кожи потухло и лишь частично восстанавливалось тональной основой. Фигуру, прежде сводившую мужчин с ума, облепил безжалостный жир. Не желая предавать Сонни и не в силах его привлечь, Бриджит запустила себя до безобразия и все чаще гадала, как еще угодить мужу, точнее, как не прогневить его, ведь Сонни воспринимал ее старания как должное и заострял внимание на малейших промахах.

Бриджит следовало готовиться к вечеринке, то есть в ее случае беспокоиться, ведь все дела она перепоручила помощникам. В первую очередь она решила побеспокоиться о рации, лежавшей рядом на столе. Ее однозначно забыл какой-то пустоголовый охранник. Бриджит взяла рацию и, поддавшись любопытству, включила. Сначала ненастроенная рация громко зашипела, потом завыла.

Вдруг из этой какофонии удастся выжать что-то вразумительное? Думая об этом, Бриджит встала и зашагала по гостиной. Звуки становились то громче, то тише, порой срывались на визг, но вот Бриджит подошла к окну, которое затемнял торец сырого белого навеса, тянущегося к унылому зимнему небу, и услышала — или подумала, что услышала, — голос. Она прижала рацию к уху, и среди треска уловила шепот.

«Дело в том, что мы с Бриджит довольно давно охладели друг к другу…» — объявил голос на другом конце и затих. Бриджит сильно тряхнула рацию и подошла ближе к окну. Она ничего не понимала. Неужели это Сонни? Кто же еще может утверждать, что довольно давно «охладел» к ней?

Голос послышался снова, и Бриджит прижала рацию к уху, сгорая от любопытства и страха.

«Бросать Бриджит на этом этапе… бес в ребро… но я должен выполнить свой долг…»

Голос утонул в помехах. Горячая колкая волна окатила Бриджит. Нужно услышать, о чем речь, нужно понять, что за чудовищный план они вынашивают. С кем разговаривает Сонни? Определенно с Питером. А вдруг нет? Вдруг он со всеми это обсуждает? Со всеми, кроме нее?

«Все у нас в доверительной собственности…» — послышалось из трубки, потом раздался другой голос: «На следующей неделе… ланч…» Да, это Питер. Опять раздался треск, а потом: «С днем рождения!»

Бриджит буквально рухнула на банкетку у окна. Она подняла руку, чтобы швырнуть рацией в стену, и бессильно опустила.

4

Джонни Холл посещал встречи «Анонимных наркоманов» уже больше года. В труднообъяснимом порыве энтузиазма и смирения он вызвался раздавать чай и кофе на субботней встрече, начинавшейся в три. Люди разбирали пластиковые стаканчики, в которые Джонни положил по пакетику чая или насы́пал несколько гранул растворимого кофе, — он узнавал многих, пытался вспомнить их имена, смущался, потому что многие помнили, как зовут его.

Закончив с чаем и кофе, Джонни, как обычно, занял место в заднем ряду, хотя понимал, что оттуда труднее говорить или «делиться опытом», как просят на встречах. Ему нравилось незаметно сидеть подальше от выступающего.

Вводную часть, во время которой читались отрывки из «литературы», раскрывающие сущность зависимости и «Анонимных наркоманов» как организации, Джонни пропустил мимо ушей. Он разглядывал девушку в первом ряду, гадал, хорошенькая она или нет, но в профиль ее толком не видел и определить не мог.

Секретарь попросил выступить женщину по имени Энджи. Ее короткие толстые ноги были обтянуты черными лосинами, две трети изможденного старушечьего лица завешивали волосы. Энджи пригласили из Килберна, чтобы «добавить перца» встречам в Челси, на которых слишком часто рассусоливают о том, как стыдно воровать у родителей или как трудно найти место для парковки.

Энджи поведала, что «употреблять», то есть принимать наркотики, начала в шестидесятые, потому что это было «круто». Задерживаться на «темном прошлом» Энджи не хотела, но считала нужным немного рассказать об истории своего употребления, чтобы обрисовать контекст. Полчаса спустя она все еще распространялась о своей бурной молодости и явно не спешила переходить к выводам, которые сделала за два года с «Анонимными наркоманами». Энджи завершила свое выступление самоуничижительным признанием в том, что до сих пор «пронизана пороком». Благодаря «Анонимным наркоманам» она поняла, что совершенно безумна и зависима от всего на свете. Еще она «патологически созависима» и срочно нуждается в индивидуальной психотерапии, чтобы разобраться с «детским грузом». «Отношения» (то есть с бойфрендом) выявили, что жизнь с наркоманом полна заморочек, и они вместе решили обратиться к «семейному психотерапевту». Это решение — новая веха для Энджи, прошедшей огонь, воду и медные трубы терапии, и она искренне надеялась на положительный эффект.

Секретарь горячо поблагодарил Энджи. Многое из того, чем она поделилась, имело отношение и к нему. Он «на сто процентов идентифицировался» не с ее пристрастием, потому что никогда не кололся и не употреблял героина или кокаина, а «с ее чувствами». Джонни не помнил, чтобы Энджи говорила о чувствах, но подавил скептицизм, так мешавший полноценно участвовать во встречах, даже после прорывного предложения раздавать напитки. Секретарь посетовал, что «детский груз» угнетает и его. Недавно он выяснил, что ничего неприятного в детстве с ним не происходило, но его душила доброта родителей, поэтому оторваться от их великодушия и понимания стало настоящей проблемой.

Таким громким заявлением секретарь объявил встречу открытой, и Джонни, как всегда, стало не по себе из-за необходимости «делиться». Мешали сильная застенчивость, неприятие лексикона «выздоравливающих», а еще то, что делиться значило идентифицироваться со словами выступавшего. Джонни редко запоминал выступления. Он обычно ждал, пока чья-нибудь идентификация не идентифицирует для него те или иные подробности. Что было не самой удачной методой, поскольку многие идентифицировались с тем, о чем докладчик даже не заикнулся.

Первый говоривший с места заявил, что работает над собой, «воспитывая своего внутреннего ребенка». Он надеялся, что с Божьей помощью — от таких слов Джонни всегда вздрагивал — и при поддержке Содружества ребенок вырастет в «безопасности». У него тоже возникли проблемы в отношениях, то есть с подругой, но он надеялся, что, если пройдет Третий шаг и перепоручит свою волю и свою жизнь Богу, все закончится хорошо. За результаты он не отвечает, он отвечает только за то, чтобы сделать шаг.

Второй говоривший на сто процентов идентифицировался с заявлением Энджи о том, что ее венам завидует весь Килберн, ведь его венам завидовал весь Уимблдон. Группа разом оживилась. Но говоривший посетовал, что, когда он теперь обращается к врачам по какой-нибудь обычной медицинской надобности, врачи не могут найти у него на теле ни одной вены. Сейчас он делал Четвертый шаг — «глубоко и бесстрашно оценивал свою жизнь с позиций нравственности». В процессе у него возникло много вопросов к себе, а еще он слышал, как кто-то из выступавших упоминал страх перед успехом, и он подозревает, что такая проблема есть и у него. В данный момент он сильно страдает, осознавая, что создал себе «проблемы в отношениях», потому что вырос в «неблагополучной семье». В заключение говоривший пожаловался, что чувствует себя нелюбимым, поэтому и сам не любит. Его сосед, ощутив глубину переживаний, утешающе похлопал его по спине.

Джонни разглядывал люминесцентные светильники на белом пенополистироловом потолке грязного церковного подвала. Рассказал бы кто о своих мытарствах нормальным языком, а не на этом дурацком сленге. Джонни дошел до той фазы, когда витать в облаках уже не мог и все больше хотел выступить. Он строил вводные предложения, сочинял элегантные способы переплести уже сказанное с тем, что хотел сказать сам. Сердце бешено билось, и Джонни все не успевал назвать свое имя, чтобы получить право высказаться. Перед Патриком он обычно изображал невозмутимость, но после сегодняшнего телефонного разговора совсем потерял покой. Общение с Патриком обострило неприятие глупого лексикона «Анонимных наркоманов» и усилило тягу к умиротворению, которое явно обретали другие члены группы, используя этот лексикон. Джонни уже начал жалеть, что согласился поужинать наедине с Патриком: вечные мелроузовские подколки, ностальгия по наркотикам и утрированное отчаяние тревожили Джонни и сбивали его с толку.

Мужчина, который взял слово, рассказывал о прочитанном: оказывается, между желанием и готовностью что-то сделать есть разница. Можно сидеть в кресле и желать выйти из дома, но готов будешь, лишь когда наденешь шляпу и пальто. Джонни чувствовал, что говоривший закругляется, потому что он скатился на традиционную для Содружества банальщину — старался завершить свою речь на позитивной ноте, как до́лжно смиренному выздоравливающему наркоману, который всегда помнит о новичках и их потребности в позитиве.

Нужно решиться, нужно вклиниться прямо сейчас и высказаться.

— Меня зовут Джонни, — выпалил он, едва закончил предыдущий оратор. — Я наркоман.

— Привет, Джонни! — хором произнесла группа.

— Я должен высказаться, — бесстрашно продолжал он, — потому что сегодня собираюсь на вечеринку и там наверняка будет много наркотиков. Вечеринка масштабная, и я чувствую опасность. Сюда я пришел, чтобы укрепиться в решимости устоять перед соблазном. Спасибо.

— Спасибо, Джонни! — эхом отозвалась группа.

Он справился, он рассказал о том, что беспокоит его по-настоящему. Ничего смешного, остроумного или интересного не получилось, но Джонни знал: участие в этих встречах, пусть даже скучных и нелепых, даст ему силу не принимать наркотики на сегодняшней вечеринке и получить от нее больше удовольствия.

Исполненный доброжелательности, Джонни слушал Пита, следующего оратора, куда сочувственнее, чем тех, кто выступал в начале встречи.

Пит слышал, как выздоровление сравнивают с галстуком, который завязываешь на шее, а не на руке. Группа негромко захихикала. Когда употреблял, Пит спокойно переходил улицу, потому что плевать хотел на то, собьют его или нет, а в начале выздоровления стал до чертиков бояться транспорта (негромкий смех) и наматывал мили в поисках «зебры». Еще в начале выздоровления он нарезáл дорожки из горчичного порошка «Коулманс» и гадал, не положил ли в ложечку слишком много (одинокий смешок). В данный момент Пит залечивал сердечные раны, потому что расстался с подругой. Она хотела, чтобы он стал рыбаком, а он хотел, чтобы она стала медсестрой в психушке. На прощание подруга назвала его «лучшим из двуногих», и Пит волновался, что ее новая пассия — боров (смех) или сороконожка (хохот). Вот пристыдила так пристыдила! На днях Пит участвовал в «Звонке в „Двенадцать шагов“» — так он назвал визит к активному наркоману, позвонившему в офис Содружества. Парень был в ужасном состоянии, но Пит честно признался, что завидовал ему больше, чем парень — ему. Вот оно, безумие наркомании! «Я приполз в эту программу на коленях, — в заключение проговорил Пит, неожиданно включив праведность, — и мне посоветовали с них не вставать» (понимающие «угу» и благодарные «спасибо, Пит!»).

После Пита выступила молодая американка по имени Салли. Когда она «только взялась за ум», «спать ночью, а не днем» было для нее «сверхзадачей». От участия в программе Салли ждала «бескрайней свободы» и знала, что может достичь ее с помощью «любви Высшей Силы». На Рождество она посетила праздничный утренник, чтобы «уважить своего внутреннего ребенка». С января Салли путешествует с другим членом Содружества, ибо, как говорят в Штатах, «с кем переболеешь, с тем по жизни пойдешь».

Когда группа поблагодарила Салли, секретарь объявил, что настало «время новичков», и попросил отнестись к этому с уважением. За таким объявлением всегда следовала пауза, потому что новичков либо не было, либо они слишком боялись говорить. В таком случае последние пять минут занимал кто-то из старичков, «залечивающих сердечную рану», либо просто «желающий ощутить себя частью встречи». На этот раз, впрочем, нашелся новичок, не побоявшийся открыть рот.

Дейв, как его звали, пришел на встречу впервые и не понял, как Содружество отвратит его от наркотиков. Он собирался уйти, но услышал, как говорят про горчицу, ложечку и нарезание дорожек. Дейв думал, что, кроме него, этим никто не занимается, и слышать такое от другого было странно. Денег у Дейва не было, он кругом задолжал и не мог никуда пойти. Не упоролся он по одной-единственной причине: воровать не хватало силы. Телевизор Дейв пока не продал и считал, что контролирует его, но вчера вечером испугался, что парень по телику злится оттого, как он на него глазеет. О чем еще говорить, Дейв не представлял.

Секретарь поблагодарил Дейва с особой теплотой, зарезервированной для новичков, бедственное положение которых давало ему духовную пищу, бесценный шанс «делиться с ближним» и «передавать знание». Он посоветовал Дейву задержаться после встречи и записать нужные телефоны. Дейв в ответ заявил, что у него телефон отключен. Секретарь испугался, что волшебный «обмен опытом» так может выродиться в простую беседу, поэтому невозмутимо улыбнулся Дейву и спросил, есть ли еще новички.

Джонни, как ни странно, взволновала история Дейва. Он искренне надеялся, что эти люди, очень похожие на него, беспросветно зависимые от наркотиков, одержимые ими, годами думающие только о них, выберутся из тупика. Если для спасения им необходим странный сленг Содружества, это досадная данность, а не причина желать им неудачи.

Секретарь предупредил, что время вышло, если только кому-то срочно не нужно чем-нибудь поделиться. Группа промолчала. Тогда секретарь встал и попросил Энджи помочь ему закрыть встречу. Члены группы тоже встали и взялись за руки.

— Давайте вместе помолимся о терпении. Слово «Бог» пусть каждый использует в своем понимании, — попросила Энджи и, когда все приготовились, начала: — Боже, дай мне терпения принять то, что я не в силах изменить; дай мне смелости изменить то, что по силам; дай мне мудрости почувствовать разницу.

Уже по традиции Джонни задумался о том, кому адресована молитва. Порой, болтая с «друзьями по группе», он признавался, что «застрял на Третьем шаге». Третий шаг смело предлагал «перепоручить свою жизнь и свою волю Богу, как ты его понимаешь».

После встречи к Джонни подошла Аманда Пратт, которую он до того момента не видел. Двадцатиоднолетняя Аманда была дочерью Николаса Пратта от самой разумной из его жен, генеральской дочери в синем джемпере, с одинокой ниткой жемчуга. Брак с этой женщиной представлялся Николасу в самых невеселых думах, когда он развлекался с Бриджит.

Аманду Джонни почти не знал, зато где-то слышал сплетни о ее родителях. Она была на восемь лет моложе Джонни и наркоманку ему совсем не напоминала, скорее юную невротичку, которой немного спида и кокаина помогает держать диету, а немного снотворного помогает заснуть. Самое горькое, что, когда эти жалкие пристрастия становятся неприятны, девушка с ними порывает. Джонни весь третий десяток лет наступал на одни и те же грабли, поэтому очень снисходительно относился к любому, кто сорвался с крючка быстрее его или по более-менее благовидной причине.

— Было так странно слушать, как ты делишься планами пойти сегодня на большую вечеринку, — начала Аманда, по мнению Джонни, слишком громко. — Мне-то известно, что речь о Читли.

— Ты тоже собираешься? — спросил Джонни, заранее зная ответ.

— Ага, — кивнула Аманда. — Бриджит мне почти мачеха. С ней ведь папа крутил перед тем, как жениться на маме.

Джонни посмотрел на нее и в который раз удивился тому, что миловидные девушки бывают несексуальными. Что-то пустое и навязчивое, отсутствие чего-то главного делало Аманду непривлекательной.

— Ну, сегодня увидимся, — сказал Джонни, надеясь закончить разговор.

— Ты ведь дружишь с Патриком Мелроузом? — спросила Аманда, не слыша намека на «все, пока!».

— Да, — ответил Джонни.

— Ну, похоже, он почем зря ругает наше Содружество! — негодующе проговорила Аманда.

— Разве упрекнешь его в этом? — со вздохом спросил Джонни и глянул Аманде через плечо, проверяя, вышел ли из зала Дейв.

— А вот я упрекаю! — отозвалась Аманда. — Патрик так жалок! А этим лишь подчеркивает, что сильно болен. Не будь он болен, Патрик не стал бы так ругать Содружество.

— Пожалуй, ты права, — сказал Джонни, прибегнув к знакомому клише «выздоравливающих». — Но сейчас мне пора, не то пропущу машину, которая подбросит меня в Читли.

— До встречи! — бодро проговорила Аманда. — Возможно, мне там понадобится твоя помощь как товарища по Содружеству.

— Хм, — отозвался Джонни. — Здорово, что ты там тоже будешь.

5

Сквозь очки с толстыми линзами, которые помогали отличить фальшивых Пуссенов от подлинных, но, увы, не делали надежным водителем, Робин Паркер с ужасом заметил, что старуха села в «его» купе, пока он мучился и нес из убогого буфетишки мини-порцию джина с тоником. В этом поезде Робина оскорбляло решительно все — пластиковое «стекло», бордово-бирюзовая обивка, запах омертвевшей кожи и вот теперь вторжение в его купе малопривлекательной особы в пальто, уродство которого простили бы лишь королеве. Робин поджал губы, протискиваясь мимо жуткого голубого — такой только няньке — чемодана, который старуха бросила на пол. Взяв номер «Спектейтора»{123}, щит Персея против современной Медузы, Робин, как нередко объяснял сам, погрузился в грезы, в которых на частном самолете летел в Глостершир из Цюриха или из Довиля с кем-то привлекательным. Пока за окном мелькали Чарлбери и Мортон-ин-Марш, Робин, делая вид, что читает, представлял, какие умные и тонкие вещи сказал бы о работах Бена Николсона{124} на стене салона.

Вирджиния Уотсон-Скотт нервно взглянула на свой чемодан, понимая, что он всем мешает. В прошлую ее железнодорожную поездку некий добрый юноша закинул его на багажную полку, не задумавшись о том, как она его снимет. Вежливая Вирджиния не сказала ни слова, но хорошо запомнила, как шаталась, стаскивая тяжелый чемодан, после того как поезд прибыл на Паддингтон. Тем не менее странноватый джентльмен напротив мог хотя бы предложить помощь.

В итоге Вирджиния решила не брать с собой бордовое бархатное платье, которое купила для вечеринки. Она сдрейфила, чего, будь жив Родди, точно не случилось бы, и вернулась к любимому старому, которое Сонни и Бриджит сто раз видели или увидели бы, если бы чаще приглашали ее в Читли.

Разумеется, Вирджиния понимала, в чем дело, — Бриджит ее стеснялась. Грубовато-галантный Сонни отличался старомодной обходительностью, которая, впрочем, не скрывала его высокомерия. Сонни Вирджинию не волновал, а вот то, что дочь ее чурается, — обижало. Старики часто говорят, что не хотят стать обузой, а Вирджиния, напротив, обузой стать хотела. Она ведь не последнюю свободную комнату заняла бы, а один из коттеджей Сонни. Он постоянно бахвалится тем, сколько у него коттеджей и сколько с ними хлопот.

Бриджит была чудесной малышкой. Изменил ее ужасный Николас Пратт. Словами не опишешь, но Бриджит начала критиковать домашние устои и свысока смотреть на тех, кого знала всю жизнь. К счастью, Вирджиния встречалась с Николасом только раз, когда он пригласил их с Родди в оперу. Потом Вирджиния сказала Родди, что Николас ей совершенно не понравился, но Родди ответил, мол, Бриджит — девушка разумная и достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения.

— Ну давай же! — проговорила Кэролайн Порлок. — Мы обещали приехать пораньше и оказать моральную поддержку.

«Моральная поддержка в Читли точно нужна», — беззвучно сказал себе Питер Порлок, до сих пор оглоушенный утренним разговором с Сонни.

Они ехали по подъездной аллее мимо безмятежных оленей и старых дубов. Питер подумал, что Сонни относится к тем англичанам, для которых «мой дом — моя крепость», только вот стоит ли поднимать эту тему в своем знаменитом телеэфире? «Пожалуй, нет», — поразмыслив, решил Питер, когда «субару», который вела Кэролайн, пролетел меж стойками ворот.

Николас Пратт раскинулся на заднем сиденье машины Далантуров. «На мир нужно смотреть именно так — из окна лимузина», — подумал он.

Каре ягненка было божественно, сыры, утром доставленные самолетом из Франции, — потрясающи, Шато О-Брион 1970 года — «très buvable»[41], как скромно отметил посол.

— Et la comtesse, est-elle bien née?[42] — спросила Жаклин, возвращая разговор к Бриджит, дабы попотчевать супруга интересными подробностями ее происхождения.

— Pas du tout[43], — ответил Николас с сильным английским акцентом.

— Из грязи да в князи! — воскликнул Жак Далантур, гордившийся, что владеет разговорным английским.

Николас подумал, что и о Жаклин можно сказать то же самое, оттого она так и восторгается высоким социальным положением. Ее мать была дочерью ливанского торговца оружием и выскочила за Филлипа дю Тана, невзрачного нищего барона, не способного ни баловать ее, как папаша, ни уберечь от баловства. Жаклин не столько на свет произвели, сколько открыли, как номерной счет где-нибудь в Союзе швейцарских банков. От матери ей достались землистый цвет лица и опущенные уголки рта — Жаклин обошлась бы и без большого отцовского носа. Впрочем, ее, с детства известную наследницу крупного состояния, большинство обывателей считали ожившей фотографией, громким именем во плоти, ходячим банковским счетом.

— Поэтому ты на ней не женился? — подначила Жаклин.

— Да я настолько bien né, что на двоих хватит, — важно ответил Николас. — Только, знаешь, я уже не такой сноб, как раньше.

Посол оценивающе поднял палец.

— Теперь ты лучший сноб, — заявил он с лукавым видом.

— Разновидностей снобизма много, — заметила Жаклин. — Всеми восхищаться нельзя.

— Снобизм — такая вещь, в которой нужна особая избирательность, — вставил Николас.

— Некоторые вещи, например нетерпимость к глупцам или к свиньям за столом, — никакой не снобизм, а здравый смысл, — проговорила Жаклин.

— Однако порой без свиней за столом никак, — возразил лукавый посол.

Николас подумал, что, вообще-то, дипломатов давно вытеснили телефоны, а они все гордятся собой так, словно решают проблемы государственной важности. Однажды он наблюдал, как Жак Далантур складывает свое пальто, вешает на перила и объявляет пафосным тоном человека, отказывающегося от мировой в Войне за испанское наследство{125}: «Пальто я повешу сюда». Потом он положил шляпу на соседний стул и, сама изощренность, добавил: «А вот шляпу я положу сюда. Иначе она упадет». Со стороны казалось, посол намекает, что при ином раскладе жесткий брачный контракт оставляет лазейки.

— Если свиньи сидят за столом, значит они уже не свиньи, — миролюбиво проговорила Жаклин.

Люди ненавидят тех, кого обидели. Словно вспомнив этот закон, Сонни после разговора с Питером Порлоком стал совершенно нетерпим к Бриджит. Он даже в детскую заглянул, только бы с ней не сталкиваться.

— Папа, что ты здесь делаешь? — спросила Белинда.

— Пришел проведать свою любимую малышку, — прогудел в ответ Сонни.

— Вот так счастливая девочка! — заворковала няня. — Твой отец, человек очень занятый, пришел к тебе в такой важный день!

— Не беспокойтесь, — сказал Сонни няньке. — Я с ней посижу.

— Да, сэр, — отозвалась та елейным голоском.

— Ну, чем вы занимались? — спросил Сонни, потирая руки.

— Книжку читали.

— А что за книжка? — поинтересовался Сонни.

— Про школьную экскурсию, — смущенно ответила Белинда.

— И куда поехали дети?

— В музей восковых фигур.

— В Музей мадам Тюссо?

— Да. Тим и Джейн — озорники. Они спрятались и остались в музее после закрытия. Ночью восковые фигуры ожили и давай танцевать друг с другом, прямо как люди. Они и с детьми подружились. Папа, прочитай мне эту сказку, пожалуйста!

— Но вы же только что ее читали! — удивился Сонни.

— Это моя любимая. Ты еще лучше ее прочитаешь. Ну пожалуйста! — взмолилась Белинда.

— Конечно прочитаю! С удовольствием.

Сонни поклонился, словно его попросили выступить на сельхозвыставке. Раз уж забрел в детскую, можно и хорошее впечатление произвести. Тем более Белинду он обожает и заострить на этом внимание незазорно. Нехорошо так думать, но ему нужно быть практичным, строить планы на будущее и заботиться о Читли. Если начнется грызня из-за опекунских прав, няня станет ценным свидетелем. Неожиданный визит Сонни в детскую наверняка отложится у нее в памяти. Сонни устроился в старом потрепанном кресле, а Белинда, не веря своему счастью, села ему на колени и прижала голову к мягкому кашемиру его ярко-красного свитера.

— «Все одноклассники Тима и Джейн ликовали, — загудел Сонни. — Они едут на экскурсию в Лондон…»

— Жаль, что ты не можешь поехать, — сказал Дэвид Уиндфолл жене, пряча во внутренний карман смокинга пару презервативов. На всякий случай.

— Развлекайся, дорогой, — прохрипела Джейн, мечтая, чтобы он скорее уехал.

— Как же я развлекусь без тебя? — спросил Дэвид, гадая, хватит ли ему двух презервативов.

— Не глупи, дорогой. Ты еще на трассе обо мне забудешь.

Истинность ее слов Дэвид опровергать не стал.

— Надеюсь, завтра тебе полегчает, — сказал он вместо этого. — Я прямо с утра позвоню.

— Ты ангел, — отозвалась его жена. — Осторожнее на дороге.

Джонни по телефону сказал, что таки сам возьмет машину, и Патрик отправился в Читли один, радуясь, что может выехать засветло. Он изумлялся тому, с каким бешеным энтузиазмом прежде ходил по вечеринкам. Основывался энтузиазм на надежде, так и не оправдавшейся, что тревоги и ощущение никчемности исчезнут, едва его жизнь покроется сверкающим напылением гламура. Для этого нужно отказаться от своего мировоззрения, нужно превратиться в чужака, листающего дневник Патрика Мелроуза, нужно поверить, что, купаясь в лучах чужой славы, можно не искать своей.

Снобистская лихорадка прошла, и Патрик остался под потолочным вентилятором собственного сознания. Он старался не дышать глубоко, чтобы поменьше кислорода поступало в мозг, не способный генерировать ничего, кроме страха и сожаления.

Патрик в третий раз перемотал к началу «Пассажира» Игги Попа. Машина рванула вниз по склону холма к виадуку, тянущемуся меж фабриками и домами Хай-Уикома. Сбросив транс музыки, Патрик вспомнил эпизод сна, совершенно забытого утром. Во сне жирная овчарка бросалась на ворота с амбарным замком, ворота гремели. Во сне Патрик шел по дорожке мимо сада, а собака лаяла на него из-за зеленой мелкоячеистой сетки, какой во Франции часто огораживают пригородные сады.

Машина понеслась вверх по склону с другой стороны виадука, а из колонок грянули первые аккорды «Пассажира». Патрик скорчил рожу, приготовившись петь вместе с Игги, и давай выкрикивать знакомые слова на полтакта раньше, чем нужно. Под такую разноголосицу полная сигаретного дыма машина покатила навстречу сгущающейся тьме.

У Лоры имелся один недостаток, периодически проявлявшийся, когда она выходила из квартиры. Она за дверь не могла ступить, а если ступала, то непременно возвращалась. Иначе никак. Стоило вернуться — забытое и потерянное материализовывалось в сумке. С тех пор как сдох ее кот, стало еще хуже. Прежде Лора проверяла, есть ли у кота вода, есть ли питье, не выбежал ли он за ней в коридор, и это очень помогало ей самой.

Лора только что отправила Чайну подогнать машину к подъезду, мол, сумки слишком тяжелые, чтобы долго их нести. Истинная причина заключалась в другом: зачем Чайне видеть успокаивающий ритуал, без которого Лора не в состоянии выбраться из квартиры? Вышла она, пятясь, — абсурд, Лора знала, что это абсурд, — и по дороге коснулась дверной рамы. Разумеется, любой из соседей мог увидеть, как она пятится из квартиры с вытянутыми вперед руками, поэтому Лора предварительно выглянула в коридор и убедилась, что путь свободен.

— В машине можно поиграть в игру, — чуть раньше предложила Чайна. — Назови того, с кем меньше всего хочешь сидеть на вечеринке.

— Уже играли, — посетовала Лора.

— Да, но можно играть с точки зрения других.

— Ой, об этом я не подумала, — отозвалась Лора, а теперь, запирая дверь, подумала, что Джонни — бывший бойфренд Чайны. По дороге можно развлечься — расспросить ее о его привычках и выяснить, скучает ли она по нему.

Пожалуй, ни один человек в Англии не вкладывал в слово «старина» такого сарказма, как Александр Полицки, англичанин до мозга костей с русскими корнями. Еще он прославился как обладатель лучшей в стране коллекции обуви. Пара жокейских краг от Джона Лобба, сшитая до Первой мировой и подаренная Александру «старым кутилой и китчевым педиком, отцовским приятелем», упоминалась только в особых случаях, когда в разговоре неожиданно всплывала тема сапог или туфель.

Александр вез Али Монтагю к Боссингтон-Лейнам, у которых оба собрались остановиться. Али знал Билла Боссингтон-Лейна уже сорок лет и описывал их с женой как «людей, каких в Лондоне не встретишь. Они просто не подлежат транспортировке».

Однажды Билла спросили, цел ли его прекрасный усадебный дом. «Прекрасный усадебный дом? — переспросил тот. — Свалка наша на месте, если вы о ней».

— Кстати, читал сегодня в колонке Демпстера?{126} После обычной болтовни о лучших охотничьих угодьях в Англии, десяти тысячах акров и принцессе Маргарет Бриджит заявила: «Ничего особенного, просто несколько человек приедут отметить день рождения моего мужа». Она неисправима, правда?

— Ух, терпеть не могу эту женщину! — простонал Александр. — То есть я почти не против снисходительного отношения принцессы Маргарет, и сегодня наверняка…

— Так радуйся! — перебил Али. — Мне, например, больше по душе вечеринки у тех, кого я не люблю.

— Нет! — отрезал Александр. — Я не потерплю снисходительности от Бриджит Грейвсенд, урожденной Уотсон-Спот, или как бишь ее?

— Уотсон-Спот! — засмеялся Али. — Как ни странно, в другой жизни я немного знал ее отца. Звали его Родди Уотсон-Скотт. Он был страшно глупый, веселый — как будто подержанными машинами торговал, — но славный. Сам знаешь, я не сноб, но, чтобы бросить его, и снобизма не требовалось.

— Ну вот, — кивнул Полицки. — Я не потерплю снисходительности от дочери торговца подержанными машинами. Мои предки ездили из Москвы в Киев, и все по своей земле.

— Иностранные названия мне говорить бесполезно, — предупредил Али. — Боюсь, я даже не знаю, где этот Киев находится.

— Скажу только, что он очень далеко от Москвы, — пробурчал Александр. — В любом случае Бриджит, похоже, ждет заслуженное наказание в лице Синди Смит.

— Никак не пойму, что Синди нашла в Сонни, — признался Али.

— Он ключ к миру, в который она хочет проникнуть.

— Или хочет, чтобы этот мир проник в нее, — подсказал Али.

Оба улыбнулись.

— Кстати, ты сегодня вечером наденешь бальные туфли? — мимоходом спросил Александр.

Анна Айзен протерла кулаком заднее окно «ягуара» и не добилась ничего — грязный туман с другой стороны не исчез.

Водитель неодобрительно глянул на нее в зеркало заднего обзора.

— Ты знаешь, где мы? — спросил Том.

— Конечно знаю. В полном неадеквате, вот мы где, — медленно и четко проговорила Анна. — Мы направляемся на встречу с музейными экспонатами, надменными снобами, пустоголовыми идиотами и феодалами-йети…

— Гарольд говорит, принцесса Маргарет приедет.

— И толстыми немцами. — Последних Анна добавила в список с особым удовольствием.

«Ягуар» повернул налево и пополз по длинной подъездной аллее туда, где сквозь туман светили окна елизаветинского дома. Они приехали к Гарольду Грину, у которого собирались провести выходные.

— Опа! — воскликнула Анна. — Ты только посмотри: пятьдесят комнат и в каждой небось по привидению.

Том, поднявший с пола потрепанный кожаный портфель, особо не впечатлился.

— Твоя правда, дом очень гарольдовский, — сказал он. — Точно такой же у него был в Арлингтоне много лет назад, когда мы, совсем молодые, спасали мир.

6

Бриджит велела матери взять такси на вокзале и не беспокоиться, потому что она заплатит, но по прибытии в Читли Вирджиния Уотсон-Скотт напомнить об этом постеснялась и заплатила сама, хотя семнадцать фунтов и фунт водителю — сумма немаленькая.

— Если бы орхидеи умели писать романы, они писали бы, как Исабель{127}, — проговорил Тони Фаулз, когда Вирджинию провели в маленький салон Бриджит.

— О, привет, мама! — вздохнула Бриджит, поднимаясь с дивана, на котором упивалась словами Тони.

Валиум смягчил последствия подслушанного телефонного разговора, и Бриджит немного удивилась, но обрадовалась тому, что удалось впасть в привычный транс и отвлечься на остроумные речи Тони. Тем не менее присутствие матери казалось дополнительной и несправедливой обузой.

— Я считала себя такой организованной, но не успела сделать целый миллион дел, — пожаловалась она матери. — Ты ведь знакома с Тони Фаулзом?

Тони встал и пожал Вирджинии руку.

— Рад встрече, — проговорил он.

— Приятно оказаться в настоящей провинции, — сказала Вирджиния, боясь тишины. — Вокруг меня теперь все застроено.

— Да, я знаю, — отозвался Тони. — Я вот люблю смотреть на коров, а вы? Они сама естественность.

— О да, коровы очень милые, — согласилась Вирджиния.

— Моя проблема в том, что я настоящий эстет, — признался Тони. — Мне хочется выбежать на поле и расставить коров как положено. Потом я приклеил бы их к месту, чтобы они идеально смотрелись из дома.

— Бедные коровки! — воскликнула Вирджиния. — Боюсь, им такое не понравится. Где Белинда? — спросила она Бриджит.

— В детской, наверное, — ответила та. — Еще рановато, но, может, ты чаю выпьешь?

— Сначала к Белинде загляну, — отозвалась Вирджиния, вспомнив, что Бриджит просила ее приехать к вечернему чаю.

— Хорошо, тогда устроим чаепитие в детской, — сказала Бриджит. — К сожалению, твоя комната на том же этаже. Из-за принцессы Маргарет и прочих места у нас в обрез. Так что я заодно покажу тебе твою комнату.

— Лады! — отозвалась Вирджиния. Эта фраза была любимой у Родди, а Бриджит бесила.

— Ой! — не сдержавшись, воскликнула Бриджит. — Пожалуйста, не используй это выражение.

— Я у Родди его переняла.

— Знаю, — отозвалась Бриджит.

Она живо представила, как отец в куртке и в кавалерийских брюках натягивает водительские перчатки. Отец всегда был к ней добр, но, однажды научившись его стесняться, Бриджит не смогла перестать даже после его смерти.

— Ну, пойдем наверх, — со вздохом проговорила Бриджит. — Тони, давай с нами, ну пожалуйста! — взмолилась она.

— Есть, мэм! — отозвался Тони. — Или так тоже говорить нельзя?

Бриджит повела их в детскую. Няня, отчитывавшая Белинду за «чрезмерное волнение», отправилась заваривать чай на кухню детской. «Оба родителя в один день!» — бормотала она с восхищением и недовольством одновременно.

— Бабушка! — воскликнула Белинда, обожавшая Вирджинию. — Я не знала, что ты приедешь!

— Тебя не предупредили? — спросила Вирджиния. Она слишком радовалась встрече с внучкой, чтобы размышлять о промахе дочери.

Тони и Бриджит устроились на старом потрепанном диванчике в дальнем конце комнаты.

— Розы, — с упреком проговорил Тони, усаживаясь на диван.

— Разве они не сладкая парочка? — спросила Бриджит, наблюдая, как Белинда сидит на коленях у бабушки и заглядывает к ней в сумку: вдруг там конфеты? На миг Бриджит вспомнила, как сама сидела на месте дочери и была счастлива.

— Да, сладкая, — подтвердил Тони. — Сласти же у них есть.

— Ты старый циник! — пожурила его Бриджит.

Тони изобразил оскорбленную невинность.

— Я не циник, — простонал он. — Разве я виноват, что большинство людей мотивированы жадностью и завистью?

— А чем мотивирован ты? — поинтересовалась Бриджит.

— Стилем, — смущенно ответил Тони. — И любовью к друзьям, — добавил он, легонько похлопав Бриджит по запястью.

— Не подмасливайся ко мне! — осадила его Бриджит.

— Вот кто из нас циник? — изумленно спросил Тони.

— Смотри, что привезла мне бабушка! — Белинда показала пакетик лимонных леденцов, своих любимых конфет. — Хочешь? — спросила она у матери.

— Не давай ей сладости! — сказала Бриджит Вирджинии. — Они очень вредны для ее зубов.

— Я купила только четверть фунта. Девочкой ты тоже их обожала, — оправдывалась та.

— Няня категорически против; правда, няня? — спросила Бриджит, пользуясь появлением няньки с чайным подносом.

— О да! — поддакнула няня, не слышавшая, о чем речь.

— От конфет у детей зубы гниют, — продолжала Бриджит.

— Конфеты! — вскричала няня, наконец сообразившая, что нужно критиковать. — Конфеты в детской разрешены только по воскресеньям! — загремела она.

Белинда выбежала из детской в коридор.

— А я уже не в детской! — пропела она.

Вирджиния демонстративно прикрыла рот рукой, пряча смешок.

— Не хочу создавать проблемы, — сказала она.

— Ой, девочка очень бойкая, — вставила хитрая няня, чувствуя, что Бриджит втайне восхищается непокорностью Белинды.

Вирджиния Уотсон-Скотт вышла в коридор вслед за внучкой. Тони критично оглядел ее старую твидовую юбку. Стилем там и не пахло. Чувствуя отношение Бриджит, он позволял себе презирать Вирджинию и не отказывал себе в удовольствии презирать саму Бриджит: она и мать любит маловато, и недостаточно стильная, чтобы подняться уровнем выше.

— Съезди с матерью в магазин за новой юбкой, — посоветовал Тони.

— Не груби! — осадила его Бриджит, но так неуверенно, что Тони решился продолжить:

— От лиловой клетки голова болит.

— Да, юбка ужасная, — вздохнула Бриджит.

Няня принесла две чашки чая и блюдце с яффским печеньем{128}.

— Бабушка подержит конфеты у себя, — объявила Белинда, возвращаясь в детскую. — Но как захочу, мне нужно просить у нее.

— Мы решили, что это разумный компромисс, — пояснила Вирджиния.

— А до ужина бабушка прочитает мне сказку, — добавила Белинда.

— Ой, чуть не забыла! — рассеянно воскликнула Бриджит. — Ты приглашена на ужин к Боссингтон-Лейнам. Они сильно переживали, что некем разбавить мужскую компанию, и отказать я не смогла. Здесь будет слишком людно из-за принцессы Маргарет. Боссингтон-Лейны — наши соседи, люди чертовски милые.

— Ну, если я там нужна, то, пожалуй… — начала Вирджиния.

— Ты ведь не против? — перебила ее Бриджит.

— Конечно нет, — отозвалась Вирджиния.

— Нет, я просто подумала, там тебе будет лучше и спокойнее.

— Да, конечно, там будет спокойнее, — согласилась Вирджиния.

— Нет, если тебе очень не хочется идти, я могу позвонить им и сообщить, только, наверное, на этом этапе они чертовски разозлятся.

— Нет-нет, не звони, я пойду с удовольствием, — проговорила Вирджиния. — Похоже, люди прекрасные. Извините, я отлучусь на минутку, — добавила она, поднялась и открыла дверь, ведущую в другие комнаты на «детском» этаже.

— Ну, справилась я? — спросила Бриджит у Тони.

— «Оскара» заслуживаешь.

— А не слишком некрасиво получилось? Просто боюсь, мне не вынести ПМ, свою мать и Сонни одновременно.

— Ты поступила правильно, — заверил Тони. — В конце концов, других двоих к Боссингтон-Лейнам точно не отправишь.

— Знаю, но ведь я и о ней думала.

— Уверен, у Боссингтон-Лейнов ей будет лучше, — заявил Тони. — Твоя мать — женщина прекрасная, просто не очень… — Тони замялся, подбирая подходящее слово. — Светская, да?

— Нет, она не светская, — согласилась Бриджит. — Ей будет очень не по себе от всей этой суеты вокруг принцессы Маргарет.

— Бабушка расстроилась? — спросила Белинда, усаживаясь рядом с матерью.

— Почему ты так думаешь?

— Она ушла очень грустная.

— Она просто кажется такой, когда ни о чем не беспокоится, — нашлась Бриджит.

В детскую вернулась Вирджиния, заталкивая носовой платок в рукав кардигана.

— Я на секунду заглянула в одну из комнат и увидела свой чемодан, — бодро проговорила она. — Я там буду спать?

— Хмм… — Бриджит взяла свой чай и пригубила. — Извини, у нас тесновато, но это ведь только на одну ночь.

— Только на одну ночь, — эхом отозвалась Вирджиния, надеявшаяся остаться на две-три ночи.

— В доме сейчас столько народа, — посетовала Бриджит. — Это настоящее испытание… Для всех. — Бриджит хотела сказать «для слуг», но в присутствии няни тактично изменила фразу. — В любом случае ты, наверное, хотела бы быть рядом с Белиндой.

— Да, конечно, — согласилась Вирджиния. — Устроим полуночный пир.

— Полуночный пир! — изрыгнула няня, больше не в силах сдерживаться. — Только не в моей детской!

— А я думал, это детская Белинды, — съязвил Тони.

— Главная здесь я. — Няня едва справлялась с эмоциями. — И я ночных пиров не потерплю.

Бриджит вспомнила полуночный пир, который устроила ей мама, чтобы подбодрить перед отъездом в школу-интернат. Мама сделала вид, что это секрет и папа не в курсе, но впоследствии Бриджит выяснила, что он в курсе и даже сам купил тортик. Бриджит со вздохом подавила сентиментальные воспоминания, услышав шум машин перед домом. Она выглянула в оконце в углу детской.

— Боже, это Далантуры! — воскликнула Бриджит. — Мне, наверное, нужно спуститься к ним и поздороваться. Тони, ты ведь будешь так добр и поможешь мне? — спросила она.

— При условии, что ты дашь мне время переодеться к встрече с принцессой Маргарет, — ответил Тони.

— Могу я чем-то помочь? — предложила Вирджиния.

— Нет, спасибо. Оставайся здесь и раскладывай вещи. Я вызову такси, которое отвезет тебя к Боссингтон-Лейнам. Около половины восьмого, — уточнила Бриджит, решив, что к этому времени принцесса Маргарет еще не спустится промочить горло. — За мой счет, разумеется, — добавила она.

«Господи! — подумала Вирджиния. — Опять деньги на ветер!»

7

Патрик забронировал номер поздно, и его разместили в пристройке отеля «Литтл-Соддингтон-Хаус». К письму, подтверждающему бронь, администрация приложила брошюру с фотографией большого номера, в котором имелись кровать с паланкином, большой мраморный камин и эркер с роскошным видом на бескрайние Котсуолдские холмы. Комната, в которую провели Патрика, могла похвастать сильно скошенным потолком, видом на кухонный двор и полным набором для заваривания чая. Еще имелись порционные пакетики с кофе и мини-порции ультрапастеризованного молока. Казалось, мелкие цветочки на мусорной корзине, занавесках, покрывале, диванных подушках и держателе бумажных полотенец мерцают и шевелятся.

Патрик распаковал смокинг, бросил его на кровать и следом рухнул сам. На ночном столике под стеклом лежала записка. «Во избежание разочарований просим гостей бронировать столики в ресторане заблаговременно». Патрик, всю жизнь избегавший разочарований, отчитал себя за то, что не узнал эту рекомендацию прежде.

Неужели нет других способов избегать разочарований? Как может он почувствовать под ногами твердую почву, если разложение составляет основу его личности и сопровождает ее на каждом этапе? Но вдруг сама модель личности понимается неправильно? Вдруг личность не здание, для которого нужно искать и закладывать фундамент, а галерея ипостасей, объединенных разумом, который хранит их историю и нивелирует разницу между действием и игрой?

«Вживаться в ипостаси, сэр, это привычка, которую я одобрить не могу, — проворчал Патрик, надул живот и заковылял в ванную, словно мишленовский Толстяк. — Она погубила месье Эскофье{129}…» — Он осекся.

Отвращение к себе, накатывающее на Патрика в последнее время, было застойным, как вода в малярийном болоте. Порой он скучал по глумливым образам, сопровождавшим самые драматичные этапы разложения его личности на третьем десятке лет. Отдельные образы еще всплывали в памяти Патрика, но потускнели, едва он перестал чувствовать себя куклой чревовещателя, а былую агонию сменила ностальгия по поре, когда сила ощущений компенсировала их ужасность.

«Готовься к смерти, а тогда и смерть и жизнь — что б ни было — приятней будет»{130} — странная фраза из «Меры за меру» вспомнилась, когда Патрик решил зубами вскрыть пакетик геля для душа. Может, есть что-то в наполовину полной, наполовину пустой теории о том, что лишь вкусившие отчаяние знают истинную цену жизни? Опять-таки, может, и нет. «А вот что такое объединяющий разум и насколько он разумен? — думал Патрик, выдавливая зеленую слизь из пакетика и пытаясь вернуться к прежним рассуждениям. — Это нить, которая удерживает пестрые бусины опыта, а порой и гнет осмысления. Жизнь имеет тот смысл, который удается запихнуть в узкую глотку разума».

Где великий философ Виктор Айзен, когда он так нужен? Патрик отчаянно корил себя за то, что оставил в Нью-Йорке несомненно замечательную книгу «Бытие, знание, суждение» (или она называлась «Мышление, знание, суждение»?), которую любезно подарила ему Анна Айзен, когда он приехал за телом отца.

Во время последней поездки в Нью-Йорк Патрик наведался в похоронное бюро, где много лет назад видел тело отца. Здание оказалось совсем не таким, как он запомнил, — не серым каменным, а бурым кирпичным и куда меньше, чем отложилось в памяти. Когда, поддавшись любопытству, он вошел, то не увидел ни черно-белого мраморного пола, ни стойки администратора там, где ожидал ее увидеть. Может, бюро просто отремонтировали, но в любом случае изменились размеры, как у домов, которые кажутся большими только в детстве.

Как ни странно, отредактировать воспоминания о похоронном бюро Патрик не пожелал. Образ, за годы сформировавшийся в сознании, нравился ему больше, чем факты, с которыми он столкнулся при недавнем визите. Случившемуся в том обманувшем надежды здании образ соответствовал куда лучше. Отказываться нельзя только от осмысления, от нити, на которую нанизываются пестрые бусины.

Даже непроизвольное воспоминание — лишь воскрешение старой истории, того, что когда-то было историей. Впечатления слишком мимолетные, чтобы считаться историями, не значат ничего. В тот же приезд в Нью-Йорк Патрик прошел мимо красно-белой вентиляционной трубы возле участка дорожных работ, изрыгающей пар в холодный воздух. В душе проснулась ностальгия, но смутная, связанная не то с образом из книги или фильма, не то из своей жизни. Во время той же прогулки Патрик заглянул в грязный отель, где когда-то останавливался, и обнаружил, что это уже не отель. Ме́ста, которое он вспоминал, уже не существовало, а Патрик видел не отремонтированное фойе, а итальянца с булавкой для галстука в виде ятагана, который обвинял его в том, что он склоняет свою подругу Наташу к проституции. Еще Патрик видел дикие обои с неровными красными полосами, напоминающими воспаленные сосуды в усталых глазах.

Оставалось лишь принять то, что пугающе большая часть воспоминаний — иллюзии, и надеяться, что иллюзии служат правде, скудно представленной исходными фактами.

Виллу в Лакосте, где Патрик провел бóльшую часть детства, от расширившегося унылого пригорода теперь отделяли только виноградники. Старую мебель продали, ненужный колодец засыпали и опечатали. Даже древесные лягушки, ярко-зеленые на фоне серой коры инжира, исчезли, отравленные или лишенные места размножения. Патрик стоял на потрескавшейся террасе, слушал рев нового шоссе и мысленно представлял зеленые рожицы, когда-то возникавшие на дымчатой гладкости известняковых скал, но лягушки упрямо прятались. С другой стороны, гекконы еще мелькали на потолке, под карнизом крыши, и дрожь безнаказанного насилия нарушала безмятежность каникул, как вибрация двигателя заставляет дрожать джин, налитый в стакан на дальней палубе. Воистину, некоторые вещи отличаются завидным постоянством.

Зазвонил телефон, и Патрик схватил трубку, радуясь, что его отвлекли. Это Джонни звонил сообщить, что приехал. Он предложил встретиться в баре в половине девятого. Патрик согласился и, вырвавшись из замкнутого круга своих мыслей, встал, чтобы закрыть кран в ванной.

Дэвид Уиндфолл, румяный после горячей ванны, втиснулся в черные брюки, обтянувшие ему бедра, как оболочка — сосиску. На лбу и над верхней губой то и дело появлялись капельки пота. Дэвид вытирал их, глядя на себя в зеркало. Больше всего он напоминал бегемота-гипертоника, но собой был вполне доволен.

Дэвид собирался на ужин с Синди Смит, звездой международного гламура и признанной секс-бомбой. Впрочем, Дэвид не робел: он ведь очаровательный, эрудированный и, самое главное, англичанин. Уиндфоллы стали влиятельной силой в Камбрии за несколько веков до того, как в природе появилась мисс Смит, — так подбадривал себя Дэвид, застегивая чересчур тесную рубашку на уже потной шее. Жена привыкла покупать ему рубашки с воротом семнадцать с половиной дюймов в надежде, что он похудеет. Разозлившись на мерзкий фокус, Дэвид решил, что жена заслужила и отсутствие на вечеринке, и болезнь, а если все сложится, то и измену.

Дэвид так и не сообщил миссис Боссингтон-Лейн, что не придет к ней на ужин. Задыхаясь в галстуке-бабочке, он решил, что разыщет ее на вечеринке и соврет, что у него сломалась машина. Только бы никто не разнюхал, что он ужинает в отеле. Надо припугнуть Синди нежелательными встречами, — может, тогда она и согласится поужинать у него в номере. Одышливые мысли оптимистично текли дальше.

Синди Смит занимала тот роскошный номер, что красовался на рекламной брошюре отеля. Администрация называла его люксом, но на деле это просто была довольно большая спальня без выгородки-гостиной. Старые английские дома такие неудобные! Читли Синди видела только с фасада и только на фотографии. Особняк казался огромным, но пусть уж в нем окажутся теплые полы и много уборных. В противном случае к черту амбициозный план стать богатой и независимой экс-графиней Грейвсенд.

План строился долгосрочный, на два-три года вперед. Красота блекнет, к религии Синди готова еще не была, поэтому деньги казались разумным компромиссом между косметикой и вечностью. Да и Сонни ей нравился, очень нравился. Он такой милый, конечно не на внешность — чего нет, того нет, — а по-старомодному, как аристократ, как герой кинофильма.

В прошлом году в Париже модели собрались у Синди в люксе отеля «Лотти» — вот это был настоящий люкс, — и каждая, кроме парочки трусих, изобразила оргазм. Липовый оргазм Синди признали лучшим. Статуэткой «Оскара» стала бутылка шампанского, и Синди произнесла благодарственную речь, поблагодарив всех мужчин, стараниями которых она добилась этой победы. Синди уже рассчитывала на брак с Сонни, поэтому ненароком поблагодарила и его. Упс!

Перебравшая Синди поблагодарила и своего отца, что, наверное, стало ошибкой, ведь девчонки притихли и после этого веселье пошло на убыль.

Патрик спустился в бар раньше Джонни и заказал стакан «Перрье». За ближним к нему столиком сидели две немолодые пары, а за стойкой, кроме него самого, только краснолицый мужчина в смокинге, наверняка приглашенный к Сонни. Краснолицый скрестил руки на груди и смотрел на дверь.

Патрик унес «Перрье» в маленькую, заставленную книгами нишу в углу зала. Разглядывая полки, он увидел книгу под названием «Дневник разочарованного человека»{131}, рядом стояли «Дальнейшие записки разочарованного человека» и «Наслаждение жизнью», третья книга того же автора{132}. Как после столь многообещающего литературного дебюта можно докатиться до «Наслаждения жизнью»?! Патрик снял оскорбительный том с полки, раскрыл и прочел первую попавшуюся фразу: «Воистину, полет чайки так же прекрасен, как Анды!»

— Воистину, — пробормотал Патрик.

— Привет!

— Здравствуй, Джонни! — отозвался Патрик, отрываясь от страницы. — Я тут обнаружил книгу под названием «Наслаждение жизнью».

— Интригующе, — проговорил Джонни, усаживаясь по другую сторону от ниши.

— Прихвачу ее к себе в номер и завтра прочту. Вдруг она жизнь мне спасет? Вообще-то, я не понимаю, почему люди так зациклены на неуловимом счастье, когда вокруг множество других тонизирующих чувств — гнев, ревность, отвращение и так далее.

— Разве ты не хочешь счастья? — спросил Джонни.

— Ну, если вопрос ставить так… — улыбнулся Патрик.

— Ясно, ты такой, как все.

— Эй, не зарывайся! — предупредил Патрик.

— Джентльмены, вы сегодня поужинаете у нас? — спросил официант.

— Да, — ответил Джонни, взял одно меню, а другое передал Патрику, который сидел слишком глубоко в нише — официанту не дотянуться.

— Мне почудилось, он сейчас спросит: «Вы сегодня умрете у нас?» — признался Патрик, которого все больше смущало свое решение поделиться с Джонни секретом, который он хранил тридцать лет.

— Может, он имел в виду именно это, — отозвался Джонни. — Меню мы еще не читали.

— Думаю, «молодежь» пойдет сегодня по наркоте, — вздохнул Патрик, бегло просматривая меню.

— Экстази: кайф без привыкания, — проговорил Джонни.

— Считай меня старомодным, но какой смысл в «наркотиках без привыкания»? — гневно заявил Патрик.

Джонни с досадой почувствовал, что его затягивает треп с Патриком в прежнем стиле. Это «связь с темным прошлым», которую ему надлежит оборвать, но как? Патрик — хороший друг, и Джонни хотелось облегчить его страдания.

— Как думаешь, почему мы вечно недовольны? — спросил Джонни, принимаясь за копченого лосося.

— Даже не знаю, — соврал Патрик. — Я не могу выбрать между луковым супом и традиционным английским салатом с козьим сыром. Однажды психоаналитик сказал, что у меня «одна депрессия поверх другой».

— Ну, зато ты добрался до верха одной из депрессий, — проговорил Джонни, закрывая меню.

— Вот именно, — с улыбкой ответил Патрик. — Только вряд ли мне удастся перещеголять страсбургского предателя, последней просьбой которого было лично отдать приказ расстрельной команде{133}. Боже, ты посмотри, какая девушка! — выпалил Патрик с мрачноватым энтузиазмом.

— Это же, как бишь ее, супермодель!

— О да! Теперь у меня есть повод для одержимости недоступным мне трахом, — заявил Патрик. — Одержимость разгоняет депрессию. Это третий закон психодинамики.

— А как звучат другие?

— Люди ненавидят тех, кого обидели. Люди презирают слабость и несчастье. А еще… О других подумаю за ужином.

— Я несчастье не презираю, — возразил Джонни. — У меня есть опасение, что несчастье прилипчиво, а тайной уверенности, что оно заслуженно, нет.

— Ты только посмотри на нее, — проговорил Патрик. — Расхаживает в клетке своего платья от Валентино, мечтая вырваться в естественную среду обитания.

— Успокойся, — осадил его Джонни. — Она наверняка фригидна.

— Если так, это даже к лучшему, — заявил Патрик. — Секса у меня не было так давно, что я не помню, как им занимаются. По-моему, там задействована далекая серая зона ниже подбородка.

— Она не серая.

— Вот видишь, я даже забыл, какая она. Однако порой мне хочется найти телу занятие, не связанное с болезнью или с пристрастием.

— Как насчет работы или романа?

— О работе меня спрашивать несправедливо, — упрекнул его Патрик. — А с романами у меня опыт такой: сперва ты радуешься, что кто-то залечит твое раненое сердце, а затем злишься потому, что кто-то сделать этого не может. На определенном этапе в процесс вмешивается экономия, и кинжалы с богатой инкрустацией, которые пронзали сердце, заменяются перочинными ножами со стремительно тупеющими лезвиями.

— Ты ждал, что Дебби залечит тебе сердечные раны?

— Разумеется, хотя мы перевязывали друг друга по очереди. Должен сказать, что ее хватало ненадолго. Я никого не виню — в основном, и вполне справедливо, я виню себя… — Патрик осекся. — Просто досадно проводить уйму времени, притираясь друг к другу, а потом понимать, что это время потрачено впустую.

— Ты предпочитаешь грусть горечи? — спросил Джонни.

— Да, в небольшой степени, — ответил Патрик. — Горечь появилась не сразу. Поначалу казалось, что я прозреваю только во время наших свиданий. Мне казалось, она — ходячий дурдом, и я ходячий дурдом, но я хотя бы знаю, чтó я за дурдом.

— Здорово! — отозвался Джонни.

— Да, — вздохнул Патрик. — Человек редко вовремя понимает, стоит ли свеч его упорство. Большинство людей жалеют либо о том, что потратили на человека слишком много времени, либо о том, что слишком быстро его потеряли. Я чувствую и то и другое по отношению к одному человеку.

— Поздравляю! — сказал Джонни.

Патрик поднял руки, словно пытаясь унять шквал аплодисментов.

— Но откуда у тебя сердечные раны? — спросил Джонни, изумленный откровенностью Патрика.

— Если повезет, женщины заглушают боль, — проговорил Патрик, игнорируя вопрос. — Ну, или ставят перед тобой зеркало, глядя в которое ты делаешь на себе неловкие надрезы, однако большинство занимается раздиранием старых ран. — Патрик глотнул своей минералки. — Слушай, я хочу кое-что тебе сказать.

— Джентльмены, ваш столик готов! — с пафосом объявил официант. — Прошу вас, пройдемте в обеденный зал.

Патрик и Джонни поднялись и проследовали за ним в зал, устланный коричневым ковром и украшенный портретами помещичьих жен в шляпках. На каждом столе мерцало по розовой свече.

Патрик ослабил галстук-бабочку и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Как ему поделиться с Джонни? Как ему хоть с кем-то поделиться? Но если не делиться ни с кем, он навсегда останется в одиночестве и в разладе с собой. Патрик понимал, что в высокой траве якобы неведомого будущего уже проложены рельсы страха и привычки. Но каждой клеточкой тела он вдруг воспротивился необходимости покориться судьбе, определенной прошлым, и безропотно скользить по рельсам, оплакивая все прочие дороги, которые предпочел бы избрать.

Но какие слова подобрать? Всю свою жизнь Патрик подбирал слова, чтобы отвлечь внимание от той глубинной непостижимости, от невыразимых чувств, которыми сейчас придется поделиться. Как не скатиться в шумную бестактность вроде хохота детей под окнами умирающего? Может, лучше поделиться с женщиной и утонуть в материнской заботе или сгореть от сексуального безумия? Да, да, да. Или с психиатром — с ним, считай, положено обсуждать подобное, хотя Патрику зачастую удавалось сопротивляться искушению. Или с матерью, эдакой миссис Джеллиби{134}, «телескопическому филантропу», которая спасала эфиопских сирот, пока собственные дочери страдали. И все же поделиться Патрику хотелось с некупленным свидетелем — без денег, без секса, без упрека, — просто с другим человеком. Может, стоит поделиться с официантом: его он, по крайней мере, больше не увидит.

— Я хочу кое-что тебе сказать, — повторил Патрик, когда они уселись и заказали еду.

Джонни опустил стакан с водой и застыл в ожидании, интуитивно чувствуя, что следующие несколько минут ему лучше не хлебать и не жевать.

— Дело не в том, что мне неловко, — пробормотал Патрик. — Скорее в нежелании взваливать на тебя проблемы, которые ты не сможешь решить.

— Рассказывай, — попросил Джонни.

— Знаю, что говорил тебе про развод своих родителей, про пьянство, насилие и безалаберность… Только все это не главное. Умолчал я о том, что, когда мне было пять…

— Ну вот, джентльмены! — объявил официант и эффектным жестом поставил на стол первые блюда.

— Спасибо, — сказал ему Джонни и кивнул Патрику: — Продолжай.

Патрик дождался ухода официанта. Говорить нужно максимально просто.

— Когда мне было пять лет, отец надругался надо мной — так ведь это сейчас называется?.. — Патрик осекся, не выдержав небрежного тона, к которому так стремился. Лезвия памяти, исполосовавшие ему всю жизнь, появились снова и заставили замолчать.

— В каком смысле надругался? — неуверенно спросил Джонни и тут же угадал ответ.

— Я…

Патрик не мог говорить. Мятое покрывало с синими фениксами, холодная слизь на пояснице, капающая на кафель, — говорить об этих воспоминаниях он готов не был. Патрик взял вилку и с большой силой, но осторожно вонзил зубцы в тыльную сторону запястья, пытаясь вернуться к настоящему, к обязанностям собеседника, которыми он пренебрегал.

— Получилось так, что… — Патрик осекся, оглоушенный воспоминаниями.

Прежде в любой критической ситуации Патрик болтал без умолку, а тут потерял дар речи, и в глазах у него заблестели слезы — Джонни смотрел на него с изумлением.

— Мне очень жаль, — пробормотал он.

— Так никому нельзя поступать и ни с кем, — сказал Патрик чуть ли не шепотом.

— Джентльмены, у вас все в порядке? — радостно спросил официант.

— Слушайте, может, оставите нас в покое минут на пять, чтобы мы поговорили? — огрызнулся Патрик.

— Простите, сэр, — насмешливо проговорил хитрый официант.

— Достала гребаная музыка! — рявкнул Патрик, в бешенстве оглядывая обеденный зал; знакомая мелодия Шопена маячила на грани слышимости. — Включили бы громче или совсем вырубили бы, — прорычал Патрик и раздраженно добавил: — В каком смысле надругался? Да в сексуальном!

— Боже, мне очень жаль, — проговорил Джонни. — А я-то гадал, за что ты так ненавидишь отца.

— Вот, теперь ты знаешь. Первый случай замаскировали под наказание. В какой-то мере чувствуется кафкианский шарм — преступление без названия, оттого многоликое и страшное.

— Так это продолжалось? — спросил Джонни.

— Да-да, — торопливо ответил Патрик.

— Вот ублюдок! — воскликнул Джонни.

— Я то же самое повторял годами, — отозвался Патрик. — Но я устал от ненависти и продолжать в таком же духе не могу. Ненависть привязывает меня к тем событиям, а я больше не хочу быть ребенком. Патрик снова вошел в струю: привычные анализ и рассуждения спасли его от молчания.

— Для тебя, наверное, мир сломался пополам, — сказал Джонни.

Меткость фразы потрясла Патрика.

— Да-да, случилось именно это. Как ты догадался?

— По-моему, это вполне очевидно.

— Странно слышать, как это называют очевидным. Мне те инциденты всегда казались запутанной тайной. — Патрик остановился. То, о чем он говорил, имело для него колоссальное значение, но целый пласт непостижимого так и остался неохваченным. Его разум и теперь мог лишь выдавать новые определения или уточнять имеющиеся. — Мне всегда казалось, что правда освободит меня, — начал Патрик, — но она лишь сводит с ума.

— Если расскажешь правду, то, может, и освободишься.

— Может быть, только самопознание в чистом виде бесполезно.

— Ну, оно поможет сделать страдания осознанными, — возразил Джонни.

— Ага. Шикарная перспектива!

— В итоге это, возможно, единственный способ облегчить боль и перенести центр внимания с себя на что-то другое, — сказал Джонни.

— Ты предлагаешь мне найти хобби? — засмеялся Патрик. — Плести корзины? Шить почтовые сумки?

— Вообще-то, я пытался придумать что-то помимо этих двух занятий, — вставил Джонни.

— Но если отбросить хандру и горечь, что мне останется? — спросил Патрик.

— Почти ничего, — признал Джонни, — но ведь вакуум можно заполнить.

— Не морочь мне голову… Как ни странно, вчера, наслушавшись о «милосердии» в «Мере за меру», я представил себе путь без лжи и горечи, вариант, с которым не поспоришь. Но если такой существует, постичь я его не в силах. Я знаю лишь, что устал от стальных щеток, жужжащих у меня в голове.

Пока официант убирал со стола тарелки, оба молчали. Патрика удивляло, как легко он поделился самой тайной и постыдной правдой своей жизни. Однако удовлетворения не чувствовалось, катарсиса от признания не случилось. Возможно, он говорил слишком абстрактно. «Отец» давно превратился в условное обозначение собственных психологических проблем. Патрик забыл его самого — мужчину с седыми кудрями, хриплым дыханием и гордым лицом, который на закате лет неловко искал расположения тех, кого предал.

Когда Элинор набралась смелости и подала на развод, Дэвид покатился под откос. Как опозоренный мучитель, жертва которого погибла, он корил себя за то, что мучил нерационально, вина и жалость к себе боролись в нем за первенство. Еще досаднее стало, когда восьмилетний Патрик, ободренный расставанием родителей, в один прекрасный день воспротивился его сексуальным домогательствам. Превращение игрушки в личность надломило Дэвида, сообразившего, что Патрик понимает, что с ним вытворяли.

В это сложное время Дэвид навестил Николаса Пратта в Королевском госпитале сестры Агнесс, где тот восстанавливался после тяжелой кишечно-полостной операции, последовавшей за крахом четвертого брака. Дэвид, оглоушенный перспективой собственного развода, застал Николаса на больничной койке распивающим шампанское, которое пронес один из верных друзей. Гребаных женщин, которым доверять нельзя, Николас обсудил с большой готовностью.

— Хочу, чтобы мне спроектировали замок, — объявил Дэвид, которому Элинор предлагала построить домик на удивление близко к своему дому в Лакосте. — Видеть больше не хочу гребаный мир!

— Прекрасно тебя понимаю, — пролепетал Николас, речь которого в постоперационном тумане стала глуше и отрывистее. — Единственная проблема гребаного мира — гребаные люди. Будь добр, дай мне лист бумаги.

Пока Дэвид расхаживал по палате и, вопреки больничным правилам, курил сигару, Николас, решивший удивить приятеля дилетантским чертежным мастерством, набросал дом, достойный мизантропического порыва Дэвида.

— И посылай всех подальше! — посоветовал Николас, когда закончил, и бросил листок через койку.

Дэвид поднял его и увидел пятиугольный дом без окон по переднему фасаду, расположенный вокруг дворика, в котором лирик Николас посадил кипарис, столбом черного пламени возвышавшийся над низкой крышей.

Архитектор, которому показали чертеж, пожалел Дэвида и разместил одно окно на наружной стене гостиной. Дэвид закрыл на нем ставни, а в щель набил мятые номера «Таймс», проклиная себя за то, что не уволил архитектора после первого же приезда к нему на жутко модернизированную виллу с замшелым бассейном возле Экс-ан-Прованса. Между створок окна Дэвид тоже натолкал газеты, а сверху наклеил толстую черную ленту, обожаемую любителями травиться газом. Последним штрихом стала занавеска, которой он затянул окно. Открывали его лишь редкие посетители, которые, столкнувшись с гневом Дэвида, быстро осознавали свою ошибку.

Кипарис так и не разросся, — с кривым стволом и серой облетающей корой, он превратился в унылую пародию величественного проекта Николаса. Сам Николас, спроектировав дом, так и не нашел времени принять приглашение Дэвида. «С Дэвидом Мелроузом сейчас невесело», — объяснял он лондонским знакомым. Так он вежливо называл психическое расстройство, которое развилось у Дэвида. Каждую ночь Дэвид с криком просыпался от кошмаров и фактически пролежал в постели семь лет кряду, не снимая бело-желтой фланелевой пижамы. Эту пижаму, теперь протертую на локтях, он унаследовал от отца благодаря матери, не отпустившей его с похорон без памятки. Пиком активности для него стало курение сигары: эту привычку Дэвид перенял у отца и вместе со многими другими недостатками передал Патрику, как эстафетную палочку от одного поколения хрипунов другому. Из дома Дэвид выбирался одетым как бродяга и бормотал себе под нос в гипермаркетах на окраинах Марселя. Зимой он, бывало, бродил по дому в темных очках и в длинном японском халате. Сжимая в руке стакан пастиса{135}, он проверял, отключено ли отопление, чтобы не тратить лишние деньги. Презрение, спасшее Дэвида от полного безумия, почти свело его с ума. Из депрессии он выбрался сущим призраком, не выздоровевшим, а ослабшим, и начал уговаривать близких пожить у него в доме, спроектированном, чтобы отразить маловероятное вторжение гостей.

Патрик жил в том доме в подростковом возрасте — сидел во дворе и перебрасывал оливковые косточки через крышу, чтобы хоть они обрели свободу. Его ссоры с отцом, точнее, одна бесконечная ссора достигла апогея, когда на оскорбление Дэвида Патрик ответил чем-то намного более оскорбительным. Дэвид, понимая, что становится слабее и медлительнее, а его сын — быстрее и острее, полез в карман за таблетками от сердца, вытряс несколько на искореженную ревматизмом руку и меланхолично прошептал:

— Со старым папой так разговаривать нельзя.

Ликование Патрика омрачила виноватая уверенность в том, что отец вот-вот умрет от сердечного приступа.

Однако после того случая отношения изменились, особенно когда Патрик смог выделить лишенному наследства отцу небольшой доход и унизить его своими деньгами, как раньше унизила того Элинор. В последние годы жизни Дэвида страх Патрика почти полностью вытеснили скука в компании «бедного старого папы» и жалость к нему. Порой Патрик мечтал о честном разговоре с отцом, но после минутного общения понимал, что это невозможно. Сейчас Патрик чувствовал, что чего-то не хватает, что он в чем-то не признался ни себе, ни тем более Джонни.

Джонни не решался прерывать молчание Патрика и, ожидая, когда приятель заговорит, съел почти всего выкормленного кукурузой цыпленка.

— Что можно сказать о человеке, который насилует своего ребенка?

— Думаю, тебе будет легче считать его не злодеем, а больным, — вяло предложил Джонни и добавил: — Твои слова из головы не идут. Это ужасно.

— Я пробовал то, что ты предлагаешь, — отозвался Патрик. — Но с другой стороны, что есть зло, если не болезнь, себя превозносящая? Пока у отца была власть, ни раскаяния, ни самообладания он не показывал, а когда стал бедным и брошенным, начал демонстрировать презрение и свою болезненность.

— Может, это его действия надо считать злом, а его самого — больным. Может, самих людей осуждать нельзя, только их действия… — Джонни замялся, не желая превращаться в защитника. — Может, он был не в силах удержаться, как ты не мог удержаться от наркотиков…

— Может, может, может, — передразнил Патрик. — Я своими наркотиками другим людям не навредил.

— Правда? А как же Дебби?

— Она человек взрослый и могла выбирать. Неприятности я ей точно устроил, — признал Патрик. — Я все пытаюсь договориться о перемирии, но потом сталкиваюсь с дикой непримиримой злостью. — Патрик оттолкнул тарелку и закурил. — Я пудинга не хочу, а ты?

— Тоже нет. Только кофе.

— Два кофе, пожалуйста, — попросил Патрик у официанта, который теперь демонстративно молчал. — Простите, что нагрубил вам. Я пытался рассказать приятелю о чем-то непростом.

— А я пытался сделать свою работу, — проговорил официант.

— Да, конечно, — кивнул Патрик.

— Ты когда-нибудь сможешь его простить? — поинтересовался Джонни.

— Разумеется, — ответил официант. — Ничего страшного.

— Да я не вам! — засмеялся Джонни.

— Извините, что вмешался, — сказал официант и ушел за кофе.

— Я о твоем отце.

— Ну, если уж этот вздорный официант способен меня простить, как тут не начаться цепной реакции отпущения грехов? — отозвался Патрик. — Только не месть, не прощение случившегося не изменят. Это дела второстепенные, из которых прощение менее привлекательно, потому что подразумевает сделку с обидчиком. Вряд ли прощение стояло во главе угла для тех, кого распинали на крестах, пока не появился Иисус — если не первый, то самый успешный человек с комплексом Христа. Садисты наверняка возликовали и давай пропагандировать иррациональную идею того, что их жертвы могут обрести душевный покой лишь через прощение.

— А ты не допускаешь, что это духовная истина? — спросил Джонни.

Патрик надул щеки.

— Может, и так, но, по-моему, духовные преимущества прощения очень смахивают на психологические преимущества веры в то, что ты сын Божий.

— Как же тебе освободиться? — спросил Джонни.

— Понятия не имею, — отозвался Патрик. — Наверное, это как-то связано с разговорами начистоту, иначе я не открылся бы тебе. Откровенничать я только начал, но думаю, на определенном этапе это надоедает и этот этап совпадает с твоей «свободой».

— Так вместо того чтобы простить, ты попробуешь выговориться?

— Да, пресыщение откровенностью — вот моя цель. Если словотерапия — наша современная религия, то пресыщение откровенностью — ее апофеоз, — вкрадчиво проговорил Патрик.

— Но ведь откровенность включает попытку понять отца.

— Я прекрасно его понимаю, но по-прежнему ненавижу то, что он сделал.

— Конечно ненавидишь. Кроме «вот ублюдок!», тут и сказать нечего. Я просто нащупываю альтернативу, ведь ты говорил, что устал от ненависти.

— Устал, но пока не представляю, как от нее освободиться. Если только через потенциальное безразличие.

— Или через отрешенность. Не думаю, что ты сможешь стать безразличным, — проговорил Джонни.

— Да, через отрешенность, — согласился Патрик, на сей раз не возражавший против корректировки своей лексики. — Просто «безразличие» звучнее.

Друзья пили кофе. Джонни чувствовал, что позволил увести себя слишком далеко от самого откровения Патрика, чтобы спрашивать: «Так что именно случилось?» Патрик, со своей стороны, чувствовал, что покинул берег своих воспоминаний, где осы до сих пор пировали над лопнувшим инжиром, а сам он в бешенстве смотрел сверху на пятилетнего себя, чтобы избежать неловкости, лежащей куда глубже неловкости признания. Истоки его фантазии тянулись на Языческий Юг, к непристойному раскрепощению, которое он породил в отце. А разговор с Джонни застрял на Котсуолдских холмах под сенью грубых английских вязов. Возможность сделать широкий жест и объявить: «А это порожденье тьмы — мой раб»{136} — незаметно выродилась в спор о морали.

— Спасибо, что поделился со мной тем, чем поделился, — сказал Джонни.

— Нечего включать калифорнийца. Это ведь чистой воды обуза.

— Нечего включать суперангличанина, — парировал Джонни. — Для меня это честь. Захочешь поговорить об этом — я к твоим услугам в любое время.

Обезоруженному Патрику на миг стало очень грустно.

— Ну что, поехали на дурацкую вечеринку? — спросил он.

Они вместе вышли из обеденного зала, прошагав мимо Дэвида Уиндфолла и Синди Смит.

— Произошли неожиданные колебания обменного курса, — пояснил Дэвид. — Бешено запаниковали все, кроме меня, по той причине, что мы с Сонни устроили долгий пьяный обед у него в клубе. В конце дня я заработал кучу денег, не делая абсолютно ничего, а все остальные прокололись. Мой босс жутко злился.

— Вы с боссом ладите? — спросила Синди, которую это не интересовало нисколечко.

— Разумеется, — ответил Дэвид. — Вы, американцы, называете такое внутренним нетворкингом, мы — просто хорошими манерами.

— Вот так так! — отозвалась Синди.

— Нам лучше поехать на разных машинах, — сказал Патрик, проходя с Джонни через бар. — Вдруг я уеду рано?

— Хорошо, — кивнул Джонни. — До встречи в Читли.

8

Близкое окружение Сонни, сорок гостей, ужинавших в Читли до начала вечеринки, слонялись по Желтому залу, не в состоянии сесть, пока не усядется принцесса Маргарет.

— Николас, ты веришь в Бога? — спросила Бриджит, подключая Николаса Пратта к разговору, который вела с принцессой Маргарет.

Николас закатил глаза, словно кто-то пытался раздуть старый скандал.

— Меня, дорогая моя, интересует, верит ли Он до сих пор в нас? Или мы довели всевышнего наставника до нервного срыва? По-моему, кто-то из Бибеску{137} сказал, что «для светского человека вселенная как предместье».

— Не нравятся мне слова этих ваших Бибеску, — заявила принцесса Маргарет, морща нос. — Как можно сравнить вселенную с предместьем? Это полная глупость.

— Мэм, по-моему, в виду имеется то, что порой самыми важными становятся самые банальные вопросы, потому что на них нет ответа, — сказал Николас. — А вот вопросы, кажущиеся банальными, например кто где сидит за ужином, — Николас глянул на Бриджит, подняв брови, — наиболее интересны.

— Люди очень странные, да? Мне вот совершенно неинтересно, кто где сидит, — соврала принцесса. — Кроме того, как вам известно, моя сестра — глава англиканской церкви, и мнение атеистов я слушать не желаю. — Заткнув рты Николасу и Бриджит своим неодобрением, принцесса хлебнула виски из стакана. — Очевидно, число случаев растет, — таинственно изрекла принцесса.

— Каких случаев, мэм? — уточнил Николас.

— Случаев насилия над детьми, — ответила принцесса. — В прошлые выходные я была на благотворительном концерте в пользу Национального общества предупреждения жестокого обращения с детьми, и мне сказали, что число случаев растет.

— Возможно, сейчас людям больше нравится выносить сор из избы, — предположил Николас. — Если честно, эта тенденция беспокоит меня больше шумихи вокруг насилия над детьми. Дети, вероятно, не подозревали бы, что стали жертвами насилия, если бы каждый вечер не видели его по телевизору. По-моему, в Штатах дети начали подавать в суд на родителей за плохое воспитание.

— Серьезно? — Принцесса захихикала. — Нужно рассказать маме. Ей такое понравится!

Николас расхохотался:

— Если честно, мэм, меня беспокоит не шумиха вокруг насилия, а то, как страшно родители нынче портят своих детей.

— Возмутительно! — воскликнула принцесса. — Мне попадается все больше детей, не имеющих понятия о дисциплине. Это пугает.

— Ужасает, — поддакнул Николас.

— Вряд ли представители Национального общества предупреждения жестокого обращения с детьми говорили о нашем мире, — сказала принцесса, великодушно озарив Николаса светом, который источала своим присутствием. — На самом деле их слова — развенчание мечты социалистов. Те уверены, что любую проблему можно решить деньгами, но это попросту неправда. Даже бедняки были счастливы, когда еще не утратили общности. Моя мать говорит, что в Ист-Энде во время войны ей попадалось больше достойных людей, чем в целом дипломатическом корпусе.

— Красивые женщины как автобусы, — сказал Питер Порлок Робину Паркеру, направляясь с ним в столовую. — Ждешь одну целую вечность, а потом появляются все сразу. Вообще-то, я в жизни не ждал автобус, если только на акции «Британского наследия» в Вашингтоне. Помните ее?

— Конечно помню, — отозвался Робин Паркер, расфокусированные глаза которого напоминали голубых рыбок, мечущихся за толстыми стеклами очков. — Для нас сняли лондонский даблдекер.

— Кто-то ворчал, мол, зачем в лес дрова привезли, — сказал Питер, — а я был рад увидеть то, чего мне столько лет не хватало.

Тони Фаулз — мастер болтать занимательную ерунду. Раз в опере есть ложи, с которых слышно музыку, но не видно сцену, он предлагал устроить звуконепроницаемые ложи, где не мешают ни музыка, ни актеры на сцене, — берешь мощный бинокль и рассматриваешь публику.

Принцесса весело смеялась. Расслабленная беззаботность Тони расслабляла и ее, но, увы, их скоро разлучили. Принцессу усадили за другой конец стола рядом с Сонни.

— В идеале на домашний ужин приглашают гостей числом больше, чем граций, но меньше, чем муз{138}, — заявил Жак Далантур, поднимая указательный палец. — А это… — Он развел руками и закрыл глаза, словно теряя дар речи. — Это что-то совершенно необыкновенное.

Немногие ужинали за столом, накрытым на сорок персон, чаще, чем посол. Бриджит лучезарно улыбнулась и попробовала вспомнить, сколько должно быть муз.

— Каковы ваши политические убеждения? — спросила принцесса Маргарет у Сонни.

— Консервативные, мэм, — гордо ответил Сонни.

— Так я и думала. А сам вы занимаетесь политикой? Мне вот не важно, кто именно входит в правительство, лишь бы правили хорошо. А все эти метания вправо-влево, как дворники на лобовом стекле, — вот это явно лишнее.

Сонни захохотал, представив себе политические дворники.

— Мэм, политикой я занимаюсь только на местном уровне, — ответил он. — То есть в пределах транспортной развязки Литтл-Соддингтона. Слежу, чтобы где попало тропы не протаптывали. Некоторые считают сельскую местность гигантским парком, где рабочим можно бросать фантики. Мы, здешние жители, считаем иначе.

— Ответственные люди необходимы, чтобы следить за делами на местном уровне, — ободряюще проговорила принцесса Маргарет. — Много достопримечательностей разрушается как раз в провинции, а замечаешь это, лишь когда красота исчезает. Едешь мимо и думаешь: «Как чудесно здесь когда-то было».

— Вы абсолютно правы, мэм, — согласился Сонни.

— Это оленина? — поинтересовалась принцесса. — А то под этим странным соусом не разберешь.

— Да, это оленина, — нервно подтвердил Сонни. — Пожалуйста, извините за соус. Вы совершенно правы: он просто отвратителен. — Сонни отчетливо помнил, как удостоверился у личного секретаря принцессы, что оленину она любит.

Принцесса Маргарет отодвинула тарелку и потянулась к зажигалке.

— Мне присылают ланей из Ричмонд-парка, — самодовольно заявила принцесса. — Для этого нужно значиться в особом списке. Королева так и сказала мне: «Запишись», и я записалась.

— Очень разумно, мэм, — отозвался Сонни, фальшиво улыбаясь.

— Оленина мне не нр-равится, — признался Жак Далантур Кэролайн Порлок. — Но дипломатический скандал я провоцировать не хочу, поэтому… — Он закинул кусок мяса в рот с наигранно страдальческим видом, который Кэролайн впоследствии называла «немного чересчур».

— Это же оленина. Любите ее? — спросила принцесса Маргарет, чуть наклонившись к месье Далантуру, который сидел справа от нее.

— Оленина пр-рекрасна, мэм, — заявил посол. — Я не пр-редставлял, что у вас в стране умеют так готовить. Соус — сама нежность. — Жак зажмурился, показывая, насколько нежен соус.

Принцесса решила поступиться своим мнением о соусе ради удовольствия слышать, как Англию называют «ее страной». Разве это не подтверждение ее собственных чувств, что страна если не по закону, то на каком-то более глубоком уровне принадлежит ее семье?

Страстно желая продемонстрировать любовь к оленине из старой доброй Англии, посол поднял вилку в жесте одобрения настолько вычурном, что стряхнул блестящие капли коричневого соуса прямо на синее тюлевое платье принцессы.

— Я ср-ражен ужасом! — воскликнул Жак, чувствуя, что вот-вот грянет дипломатический скандал.

Принцесса мрачно поджала губы, но не проронила ни слова. Отложив мундштук, в который вставляла сигарету, она кончиками пальцев взяла салфетку и протянула месье Далантуру.

— Вытирайте! — сказала она с пугающей простотой.

Посол отодвинул свой стул и покорно опустился на колени, для начала смочив салфетку в стакане воды. Пока он вытирал с платья капли соуса, принцесса закурила и повернулась к Сонни.

— А я-то думала, что окончательно разочаровалась в соусе, когда он лежал у меня на тарелке, — съязвила она.

— Соус — просто беда, — пролепетал Сонни, лицо которого стало темно-бордовым от прилива крови. — Мэм, я не знаю, как перед вами извиняться.

— Вам извиняться не за что, — процедила принцесса.

Жаклин Далантур, опасаясь, что действия супруга несовместимы с величием Франции, встала и обошла стол. Половина гостей притворялась, что ничего не заметила, другая половина не сочла нужным притворяться.

— Что меня восхищает в ПМ, так это ее умение создавать непринужденную обстановку, — сказал Николас Пратт, сидевший на другом конце стола слева от Бриджит.

Джордж Уотфорд, сидевший по другую сторону от Бриджит, решил проигнорировать вмешательство Пратта и продолжил объяснять ей цель Британского содружества.

— Боюсь, Содружество совершенно неэффективно, — посетовал Джордж. — Как дружить, если нас объединяет только бедность? Впрочем, оно радует королеву, — добавил он, глянув через стол на принцессу. — Это веская причина для его существования.

Жаклин, еще не разобравшаяся в ситуации, с изумлением обнаружила, что супруг заполз еще дальше под стол и лихорадочно трет платье принцессы.

— Mais tu es complètement cinglé![44] — прошипела Жаклин.

Посол, вспотевший, как конюх в авгиевых конюшнях, даже голову не поднял.

— Я совершил нечто непростительное! — объявил он. — Я забрызгал этим чудесным соусом платье ее высочества.

— Ах, мэм, он так неловок! — воскликнула Жаклин, изображая женскую солидарность. — Позвольте, я вам помогу.

— Я вполне довольна тем, как справляется ваш муж, — отозвалась принцесса. — Он пролил соус, ему и вытирать! Чувствуется, он мог сделать прекрасную карьеру в химчистке, если бы не сбился с пути истинного, — едко добавила она.

— Мэм, позвольте нам подарить вам новое платье! — проурчала Жаклин, чувствуя, как ногти превращаются в когти. — Allez, Жак, достаточно! — засмеялась она.

— Вон еще пятно, — командным тоном проговорила принцесса Маргарет, показывая на пятнышко на коленях.

Посол замялся.

— Ну, вытирайте!

Жак снова макнул край салфетки в стакан с водой и давай быстро-быстро тереть пятно.

— Ah, non, mais c’est vraiment insupportable[45], — не выдержала Жаклин.

— Insupportable, — повторила принцесса с гнусавым французским акцентом, — это когда тебя окатывают отвратительным соусом. Не стоит напоминать вам, что ваш супруг — посол при Сент-Джеймсском дворе, — изрекла она таким тоном, словно это автоматически делало Далантура ее личным слугой.

Жаклин, коротко кивнув, вернулась на свое место, но лишь для того, чтобы взять сумку и выйти из столовой.

За столом воцарилась тишина.

— Тишина, — проговорила принцесса Маргарет. — Не люблю тишину. Будь здесь Ноэль, мы катались бы по полу от смеха, — добавила она, поворачиваясь к Сонни.

— Ноль, мэм? — спросил Сонни, у которого от страха путались мысли.

— Ноэл Кауард{139}, глупец вы эдакий, — ответила принцесса. — Над его шутками смеялись часами. Острее всего не хватает тех, кто умел смешить, — с чувством добавила она, дымя сигаретой.

Сонни, и без того подавленный присутствием оленины на столе, окончательно расстроился из-за отсутствия Ноэля. То, что Ноэль давно умер, никак не смягчило ощущение провала — Сонни погрузился бы в мрачное уныние, не выручи его принцесса, которая вернула себе отличное настроение, после того как отстояла свое достоинство и столь эффектно напомнила, что самая важная персона здесь она.

— Сонни, у вас ведь есть дети? — непринужденно спросила принцесса.

— Да, мэм. У меня дочь.

— Сколько ей? — любезно поинтересовалась принцесса.

— Трудно поверить, но уже семь, — ответил Сонни. — Еще немного — и начнется джинсовый период, — зловеще добавил он с дурным предчувствием.

— О-о! — простонала принцесса и сделала неприятное лицо, что получилось без особого труда. — Разве джинсы не ужас? Они же как форма! И очень грубые… Не понимаю, почему люди хотят выглядеть как все. Просто не понимаю.

— Совершенно верно, мэм, — отозвался Сонни.

— Когда мои дети достигли такого возраста, я сказала: «Только, ради бога, не надевайте эти жуткие джинсы», — поделилась принцесса Маргарет. — Так они пошли и благоразумно накупили брюк цвета хаки.

— Очень благоразумно, мэм, — поддакнул Сонни, до истерики радуясь, что принцесса сменила гнев на милость.

Жаклин вернулась через пять минут, надеясь, что ее отсутствие объяснят тем, что, как выразилась одна специалистка по современному этикету, «естественные потребности лучше справлять без свидетелей». На деле она гневно мерила шагами свою комнату, пока с неохотой не признала, что показная несерьезность в данной ситуации менее унизительна, чем демонстративное негодование. Еще Жаклин чувствовала: дипломатические скандалы — то, чего ее супруг панически боится и ловко избегает на протяжении своей карьеры. Поэтому она спешно подкрасила губы и бегом обратно в столовую.

Заметив, что Жаклин вернулась, Сонни снова встревожился. Впрочем, принцесса Маргарет начисто ее проигнорировала и завела очередную байку о «простых англичанах», в которых «бесконечно верила», потому что ничего не знала об их жизни, но в их роялистских симпатиях не сомневалась.

— Однажды я ехала в такси, — начала принцесса с явным намеком на то, что нужно восхищаться ее отвагой; Сонни послушно вскинул брови, надеясь продемонстрировать корректное сочетание изумления и восхищения. — Тони сказал водителю: «Отвезите нас в „Роял-гарден-отель“». Он, как вы знаете, в конце нашей улицы. А водитель ему в ответ… — Принцесса подалась вперед и резко вскинула голову, чтобы произнести ключевую фразу, подражая не то кокни, не то китайцу: — «Я знаю, где она живет». — Она улыбнулась Сонни и закудахтала: — Разве не чудесные люди? Разве не замечательные?

Сонни запрокинул голову и расхохотался.

— Какая прекрасная история, мэм! Какие замечательные люди!

Принцесса с удовлетворением откинулась на спинку стула: она очаровала хозяина дома и придала вечеринке благородный блеск. Что касается неловкого француза по другую сторону от нее, просто так она его не извинит. Допускать промахи в присутствии сестры королевы — это не пустяки. Сама конституция зиждется на уважении к Короне, и ее долг (как же принцессе порой хотелось им пренебречь! как она порой пренебрегала, а потом еще строже отчитывала тех, кто поверил, что она пренебрегает) — поддерживать это уважение. Такую цену принцесса платит за то, что обыватели наивно считают огромными привилегиями.

Посол рядом с ней, казалось, пребывал в трансе, а сам, спрятавшись за безучастной маской, с беглостью профессионального составителя депеш сочинял доклад в Ке д’Орсе{140}. Он не опозорил Францию своей маленькой ошибкой — напротив, предотвратил развитие щекотливой ситуации, блестяще продемонстрировав ум и галантность. Посол запнулся, подыскивая меткую фразу, которую мог бы тогда использовать.

Пока Далантур размышлял, дверь столовой медленно открылась и из-за нее выглянула Белинда, босая, в белой ночной сорочке.

— Ой, смотрите, малышке не спится, — прогудел Николас.

Бриджит повернулась к двери и увидела дочь, просительно заглядывающую в столовую.

— Это еще кто? — спросила принцесса у Сонни.

— Боюсь, мэм, это моя дочь, — ответил Сонни, свирепо посмотрев на Бриджит.

— До сих пор не в постели? Ей спать пора! Кто-нибудь, уложите ее немедленно! — рявкнула принцесса.

«Уложить» она велела таким тоном, что Сонни тотчас забыл правила этикета и возжелал защитить дочь. Он снова попытался перехватить взгляд Бриджит, но Белинда уже скользнула за дверь и направилась к матери.

— Милая, ты почему не спишь? — спросила Бриджит.

— Не могу, — пожаловалась Белинда. — Вы все здесь, и мне одиноко.

— Это ужин для взрослых.

— А где принцесса Маргарет? — спросила Белинда, игнорируя объяснение матери.

— Так пусть твоя мать представит тебя ей, — вкрадчиво предложил Николас. — А потом ты, как хорошая девочка, пойдешь спать.

— Ладно, — согласилась Белинда. — Кто-нибудь мне сказку почитает?

— Не сегодня, милая, — ответила мать. — Но я представлю тебя принцессе Маргарет.

Бриджит встала, прошла к концу стола, где сидела принцесса Маргарет, и, чуть подавшись вперед, попросила разрешения представить ей дочь.

— Нет, не сейчас, так будет неправильно, — сказала принцесса. — Девочке пора спать, а она разволнуется.

— Разумеется, вы абсолютно правы, — поддакнул Сонни. — Если честно, дорогая, тебе следует отчитать няню за то, что позволила Белинде сбежать.

— Я сама отведу ее наверх, — холодно сказала Бриджит.

— Вот умница! — похвалил Сонни, страшно злой на няню. Она так дорого обходится и так подвела его при принцессе!

— Я очень рада, что на завтра вы пригласили сюда епископа Челтнемского, — сказала принцесса, улыбнувшись хозяину дома, едва закрылась дверь за его женой и дочерью.

— Да, по телефону он разговаривал очень мило, — отозвался Сонни.

— То есть вы с ним незнакомы? — спросила принцесса.

— Не так близко, как хотелось бы, — ответил Сонни, испугавшись перспективы снова навлечь на себя ее гнев.

— Он просто святой! — с чувством произнесла принцесса. — Я действительно думаю, что он святой. Еще епископ — чудесный ученый: я слышала, что он предпочитает говорить на греческом, а не на английском. Разве это не замечательно?

— Боюсь, моего греческого на такое не хватит, — признался Сонни.

— Не волнуйтесь, — успокоила принцесса. — Епископ — человек скромнейший. Заноситься не будет, вовсе нет. Просто временами он впадает в греческий транс. Видите ли, мысленно он не прекращает беседу с апостолами, поэтому не сразу замечает, кто вокруг него. Восхитительно, да?

— Невероятно, — пробормотал Сонни.

— Разумеется, гимны мы петь не будем, — сказала принцесса.

— Нет, если вы желаете, то можно, — запротестовал Сонни.

— Это же святое причастие, глупышка! Иначе вы все пели бы гимны, чтобы уяснить, какие мне особенно по душе. Людям нравится петь гимны — это отличное занятие для субботних вечеров.

— Так можно сегодня попеть, — предложил Сонни.

— Ну, не знаю, — отозвалась принцесса. — Мы могли бы пойти в библиотеку небольшой компанией. — Принцесса Маргарет лучезарно улыбнулась Сонни, понимая, какую честь оказывает ему, позвав в группу избранных. Сомнений не оставалось — при желании она может быть самой очаровательной на свете. — Мы так веселились, распевая гимны с Ноэлом. Он придумывал новые слова, и мы умирали со смеху. Да, в библиотеке, наверное, уютно. Ненавижу большие вечеринки!

9

Патрик захлопнул дверцу машины и посмотрел на звезды, сияющие в прорехе меж тучами, как свежие дорожки на темно-синих руках ночи. По сравнению с этим собственные проблемы сразу казались такими мелкими.

Ряды свечей по обеим сторонам подъездной аллеи обозначали дорогу от места парковки к большому гравиевому кругу перед домом. В свете прожекторов серый фасад с крытой галереей напоминал театральные декорации — мокрый картон, забрызганный мокрым снегом, выпавшим после обеда.

Гостиная казалась пустоватой, в камине потрескивала растопка. Раскрасневшийся бармен наполнял шампанским пирамиду бокалов. По туннелю из брезента, натянутого на обручи, Патрик направился в шатер. Вдруг послышались громкие голоса и смех, — казалось, ветер подхватил звуковую волну и несет по столовой. В той столовой, по мнению Патрика, собрались слабохарактерные идиоты, в надежде, что любовная интрижка или розыгрыш оживят их бесцельное существование. Патрик вошел в шатер. Справа от входа в кресле сидел Джордж Уотфорд.

— Джордж!

— Патрик, дорогой мой, какой приятный сюрприз! — воскликнул Джордж и, морщась, поднялся. — Я сижу здесь, потому что среди шума совсем плохо слышу.

— Я думал, жизнь следует проводить в тихом отчаянии{141}! — прокричал Патрик.

— Не в таком уж тихом! — прокричал в ответ Джордж, слабо улыбаясь.

— Ой, смотрите, Николас Пратт! — сказал Патрик, усаживаясь рядом с Джорджем.

— Да, это он, — проговорил Джордж. — С ним нужно быть готовым ко всему. Если честно, я никогда не разделял симпатии твоего отца к Николасу. Патрик, мне очень не хватает твоего отца. Он был прекрасным человеком, но, по-моему, несчастным.

— Я его сейчас почти не вспоминаю, — сказал Патрик.

— Ты нашел себе дело по душе? — спросил Джордж.

— Да, но карьеру на нем не построишь, — ответил Патрик.

— В жизни нужно сделать что-то полезное, — изрек Джордж. — Я вот с удовлетворением вспоминаю пару законодательных актов, которые помог провести через палату лордов. Еще я помог сберечь Ричфилд для следующего поколения. Такими вещами утешаешься, когда кончается все веселье. Люди не острова{142}, хотя мне знакомо на удивление много людей, владеющих островами, и не только в Шотландии. Нет, что-то полезное должен сделать каждый.

— Вы абсолютно правы, — сказал Патрик, слегка напуганный искренностью Джорджа. Вспомнилась одна неловкая ситуация, когда отец, явно без задней мысли, схватил Патрика за руку и сказал: «Если у тебя есть талант, используй его, не то будешь жалеть всю жизнь».

— Смотри, вон Том Чарльз берет напиток у официанта. У Тома чудесный остров в штате Мэн. Том! — позвал Джордж. — Интересно, он нас заметил? В свое время Том был главой МВФ и с тяжелейшей работой справлялся блестяще.

— Мы с ним виделись в Нью-Йорке. Вы познакомили нас в клубе, когда я приезжал сразу после смерти отца, — напомнил Патрик.

— Ах да! А мы тогда гадали, что на тебя нашло, — проговорил Джордж. — Ты бросил нас на произвол судьбы с этим занудой Баллантайном Морганом.

— Я с чувствами не справился, — сказал Патрик.

— Наверное, очередная байка от Баллантайна подкосила. Кстати, его сын сегодня здесь. Боюсь, он, как говорится, весь в отца. Том! — снова позвал Джордж.

Том Чарльз огляделся по сторонам, не понимая, откуда его зовут. Джордж снова помахал ему. Патрик тотчас узнал собачьи глаза с нависающими веками. Лица с такими чертами преждевременно стареют, зато потом не меняются. Лет через двадцать Том даже молодым покажется.

— Я слышал про ваш ужин, — сказал Том Джорджу. — По-моему, это что-то с чем-то.

— Да, — отозвался тот. — Думаю, это лишний раз демонстрирует, что младшие члены королевской семьи должны взяться за ум, а мы — молиться за королеву в эти трудные времена.

Патрик понял, что он не шутит.

— Как прошел ужин у Гарольда? — спросил Джордж. — Гарольд Грин родился в Германии, — объяснил он Патрику. — Мальчишкой он хотел вступить в гитлерюгенд — бить окна и носить ту чудесную форму. Это же мечта каждого мальчишки! Вот только отец сказал, что в гитлерюгенд нельзя, потому что он еврей. От этого разочарования Гарольд так и не оправился. Он настоящий антисемит с налетом сионизма.

— Ты к нему несправедлив, — заявил Том.

— Да, наверное, — отозвался Джордж. — Но какой смысл доживать до старческого маразма, если всегда поступать справедливо?

— За ужином много обсуждали заявление канцлера Коля о том, что его абсолютно шокировала война, разразившаяся в Персидском заливе.

— Думаю, бедных немцев шокировало то, что войну развязали не они, — вставил Джордж.

— За ужином Гарольд удивлялся, что ООН не переименуют в ОБН, Организацию бесполезных наций, мол, практической пользы от нее нет, — сказал Том.

— Лично меня интересует, — Джордж поднял подбородок, — какие шансы против японцев у страны, в которой «индустриальная акция» означает забастовку. Боюсь, я живу слишком долго. Я ведь помню времена, когда наша страна чего-то стоила. Я только что говорил Патрику, что каждому человеку необходимо сделать что-то важное. А тут слишком много пустых прожигателей жизни, которые ждут не дождутся смерти родственников, чтобы позволить себе отпуск подороже. И к моей снохе это, увы, тоже относится.

— Стервятники! — буркнул Том. — А в отпуск пусть едут поскорее. Если банковская система и выдержит, то лишь на какой-то религиозной основе.

— Валюта всегда держалась на слепой вере, — вставил Джордж.

— Такого, как сейчас, не было никогда, — возразил Том. — Никогда так много не принадлежало столь немногим.

— Я слишком стар, чтобы волноваться из-за такого, — сказал Джордж. — Знаете, что я думал? Если попаду на небеса, а я на это рассчитываю, то хотел бы встретить там Кинга, своего старого дворецкого.

— Чтобы багаж вам распаковал? — спросил Патрик.

— Нет-нет, — запротестовал Джордж. — Он и в этом мире распаковал достаточно багажа. Я вообще не думаю, что на небеса берут багаж. Вы согласны? Там, наверное, как прекрасный уик-энд налегке, без багажа.

Подобно скале посреди бухты, Сонни неподвижно стоял у входа в шатер, так что всем гостям приходилось его приветствовать.

— Это же просто чудесно! — доверительным тоном проговорил Жак Далантур и развел руками, охватывая весь шатер.

Словно в ответ на его жест, в дальнем конце шатра заиграл джаз-бэнд.

— Ну, мы очень старались, — самодовольно отозвался Сонни.

— По-моему, Генри Джеймс сказал… — начал посол, прекрасно зная, что это так: цитату, которую отыскал секретарь, он много раз повторял до отъезда из Парижа. — «В богатом на сложности английском мире настоящее всегда предстает в профиль, а прошлое — анфас»{143}.

— Французских авторов мне цитировать бесполезно, — заявил Сонни. — Они выше моего понимания. Нет, верно, английская жизнь сложная и богатая, хотя была и богаче, пока клятые налоги не начали сжирать последнее.

— Ах, — сочувственно вздохнул месье Далантур, — так сегодня вы «делаете вид, что все в порядке»?

— У нас были сложные моменты, — признался Сонни. — Бриджит вдруг взбрело в голову, что у нас мало знакомых, и мы кого только не пригласили. Например, вот тот индийский парень. Он пишет биографию Джонатана Кройдена. Я в глаза его не видел, пока он не приехал сюда взглянуть на письма, которые Кройден написал моему отцу, и — хоть стой, хоть падай — за ланчем Бриджит пригласила его на вечеринку. Боюсь, потом я устроил ей скандал, но это было уже слишком.

— Али, здравствуй дорогой! — поприветствовал Николас Али Монтагю. — Как прошел ужин?

— Очень по-провинциальному, — ответил Али.

— Надо же! У нас было tous ce qu’il y a de plus chic[46], вот только принцесса Маргарет устроила мне нагоняй за то, что я выразил «мнение атеистов».

— При таких обстоятельствах даже я поучаствовал бы в беседе о религии, — сказал Али. — Но получилось бы так лицемерно, что я мигом угодил бы в ад.

— Уверен я в одном: если бы Бога не было, никто не заметил бы разницы, — вкрадчиво проговорил Николас.

— Кстати, я вспоминал вас буквально минуту назад, — сказал Али. — Я случайно подслушал разговор двух стариков, выглядевших так, словно несколько раз упали с лошади. Один сказал: «Я собираюсь написать книгу». — «Прекрасная мысль», — ответил другой. «Говорят, что в каждом человеке есть книга»{144}, — сказал будущий автор. «Хмм, так, может, и мне стоит книгу написать?» — отозвался его приятель. «Ты крадешь мою идею!» — разозлился первый. Разумеется, мне стало интересно, как продвигается ваша книга. Наверняка уже завершена.

— Трудно закончить автобиографию, если жизнь так богата событиями, как моя, — саркастически заявил Николас. — Я то и дело нахожу перлы, которые не могу не добавить, как, например, разговор, пересказанный вами, дорогой Али.

— В инцесте всегда присутствует обоюдное согласие, — со знанием дела проговорила Китти Хэрроу. — Это считается страшным табу, но происходит раз за разом, порой даже в самых лучших семьях, — самодовольно добавила она, коснувшись башни пепельных волос, возвышавшейся над низким лбом. — Помню, как мой собственный отец стоял за дверью моей комнаты и шептал: «Ты безнадежна, никакого сексуального воображения».

— Боже милостивый! — воскликнул Робин Паркер.

— Мой отец был прекрасным человеком, невероятно обаятельным, — заявила Китти, передернув плечами. — Все его обожали. Видите, я знаю, о чем говорю. У детей сумасшедшая сексуальность, они соблазняют родителей. Это все по Фрейду, хотя сама я его книг не читала. Помню, мой сын демонстрировал мне свою детскую эрекцию. Думаю, родителям не следует использовать ситуацию, но понимаю, почему они поддаются соблазну, особенно в тесноте, когда члены семьи живут друг у друга на голове.

— Ваш сын здесь? — спросил Робин Паркер.

— Нет, он в Австралии, — грустно ответила Китти. — Я умоляла его купить ферму здесь, но он без ума от австралийских овец. Я дважды навещала его, хотя на самолете лететь мне тяжеловато. Да и сама Австралия не по мне — сплошной дым барбекю и занудные жены стригалей. Причем самих стригалей не видно. Однажды Фергюс привез меня на океан и заставил плавать с трубкой. Скажу одно — ничего вульгарнее Большого Барьерного рифа я в жизни не видела. Это же кошмар с кричащими цветами: переливчатый синий, жуткий оранжевый, да еще вперемешку, когда в маску попадает вода.

— Буквально на днях королева посетовала, что недвижимость в Лондоне слишком дорогая. Она не знает, что делала бы без Букингемского дворца, — объясняла принцесса Маргарет сочувственно кивающему Питеру Порлоку.

— Как твои дела? — спросил Николас у Патрика.

— Очень выпить хочется, — отозвался тот.

— Всей душой сочувствую, — зевая, проговорил Николас. — Героином я никогда не увлекался, а вот с сигаретами завязать пришлось, так я чуть не умер. Смотри, вон принцесса Маргарет. О нее лучше не спотыкаться. Ты ведь слышал, что стряслось за ужином.

— Дипломатический скандал.

— Верно.

— Какой ужас, — мрачно изрек Патрик.

— Признаюсь, я в восторге от ПМ, — заявил Николас, снисходительно глянув на принцессу. — Из минимального инцидента она сумела выжать максимум унижения для посла. Кому-то нужно поддерживать гражданскую гордость в годы, когда ее сразила болезнь Альцгеймера, и никто не делает это столь убедительно. Вообще-то, и строго entre nous[47], ведь я надеюсь, что Далантуры отвезут меня обратно в Лондон, — угрожающе зашептал Николас, — я не помню, чтобы Франция проявляла подобный героизм со времен режима Виши. Видел бы ты, как Далантур упал на колени!{145} Я в полном восторге от его супруги: напускному глянцу вопреки, она настоящая злыдня, с ней очень весело. А вот самого Жака я всегда считал глуповатым.

— Можете сказать ему об этом лично, — предложил Патрик, увидев, что сзади к ним приближается посол.

— Mon cher Jacques![48] — Николас плавно повернулся к нему. — Ты был просто восхитителен! Уступив требованиям этой надоедливой особы, ты показал, сколь они нелепы. А с молодым Патриком Мелроузом ты знаком? Его отец был моим близким другом.

— Рене Боллинже был просто чудо! — вздохнула принцесса. — Блестящий посол, мы все его просто обожали. Тем сложнее привыкнуть к заурядности этих двоих. — Принцесса показала мундштуком на Далантуров, с которыми прощался Патрик.

— Надеюсь, мы не пр-рогнали твоего молодого друга, — сказала Жаклин. — Он сильно нервничал.

— Мы обойдемся без него, хотя я двумя руками за разнообразие, — отозвался Николас.

— Ты? — засмеялась Жаклин.

— Разумеется, дорогая моя, — ответил Николас. — Я твердо уверен, что нужно иметь максимально широкий круг знакомых, от монархов до скромнейших баронетов. Сверкающие суперзвезды тоже нужны, — произнес он тоном шеф-повара, добавляющего в жаркое редкую пикантную пряность. — То есть нужны, пока не случилось неизбежное и они не превратились в черные дыры.

— Mais il est vraiment[49] чересчур, — проговорила Жаклин, очарованная речами Николаса.

— Титул лучше, чем просто имя, — продолжал Николас. — На эту тему, как вам наверняка известно, восхитительно пишет Пруст. Он говорит о том, что самого модного простолюдина скоро забудут, а вот обладателю высокого титула обеспечено бессмертие, по крайней мере в глазах потомков.

— Но ведь попадаются забавные люди без титулов, — вяловато возразила Жаклин.

— Дорогая моя, что бы мы без них делали? — спросил Николас, сжав ей руку.

Оба засмеялись невинным смехом снобов, отдыхающих от необходимости быть терпимыми и непредубежденными, которая омрачает «современную жизнь», как ее называл Николас, хотя никакой другой не знал.

— Присутствие королевской особы на нас давит, — нервно проговорил Жак. — Думаю, верным дипломатическим ходом будет исследовать глубины этой вечеринки.

— Дорогой мой, ты самое глубокое, что есть на этой вечеринке, — заявил Николас. — Но я соглашусь — провоцировать раздражительность этой вздорной особы явно не стоит.

— Au revoir, — прошептала Жаклин.

— A bientôt[50], — сказал Жак, и Далантуры синхронно разбрелись в стороны, забрав бремя своего гламура в разные части шатра.

Не успел Николас оправиться от расставания с Далантурами, к нему подошли Китти Хэрроу и принцесса Маргарет.

— С врагами якшаетесь? — хмуро спросила принцесса Маргарет.

— Они пришли ко мне за сочувствием, мэм, — негодующе сообщил Николас. — Но я сразу сказал, что они явились не по адресу. Посла я назвал неловким идиотом, а его супруге заявил, что на сегодня ее лимит дерзостей и капризов исчерпан.

— Неужели? — милостиво улыбнулась принцесса.

— Вот и правильно, — вставила Китти.

— Как вы сами видели, они уползли прочь, поджав хвосты, — бахвалился Николас. — «Мне пока лучше залечь на дно», — сказал мне посол. А я ему: «Ты и так на самом дне».

— Как чудесно! — похвалила принцесса. — Используйте свой острый язык по делу, мне это нравится.

— Наверное, этот инцидент войдет в твою книгу, — предположила Китти. — Мэм, мы все боимся того, что он напишет про нас в своей книге.

— А обо мне там написано? — спросила принцесса.

— О вас я писать и не мечтаю, — ответил Николас. — Я слишком деликатен.

— Разрешаю вам написать обо мне, при условии, что напишете только хорошее, — сказала принцесса.

— Я помню тебя пятилетним, — произнесла Бриджит. — Ты был очень милым, но немного замкнутым.

— Не представляю почему, — отозвался Патрик. — А я помню, как сразу по приезде ты опустилась на колени на террасе. Я наблюдал за тобой из-за деревьев.

— Боже! — взвизгнула Бриджит. — А я об этом забыла.

— Я не мог понять, чем ты занимаешься.

— Чем-то совершенно шокирующим.

— Меня шокировать невозможно, — заверил Патрик.

— Если так хочешь знать, Николас рассказал мне о том, что вытворяли твои родители, — твой отец заставлял твою мать есть инжир с земли. А я, озорница, решила инсценировать его рассказ. Николас здорово разозлился.

— Хорошо, что мои родители развлекались, — сказал Патрик.

— По-моему, там было скорее принуждение, — проговорила Бриджит, в дебри психологии никогда не погружавшаяся.

— Звучит правдоподобно, — отозвался Патрик.

— Господи, вон мама, и вид у нее потерянный, — сказала Бриджит. — Патрик, будь умницей, поговори с ней буквально секунду, пожалуйста!

— Да, конечно.

Бриджит оставила Патрика с Вирджинией, поздравив себя с тем, что так ловко отделалась от матери.

— Ну как поужинали? — спросил Патрик, желая начать разговор с безопасной темы. — По слухам, принцессу Маргарет окропили коричневым соусом. Зрелище наверняка получилось увлекательное.

— Мне бы это увлекательным не показалось, — парировала Вирджиния. — Я знаю, как неприятно, когда тебе платье пачкают.

— Так вы этого не видели? — спросил Патрик.

— Нет. Я ужинала с Боссингтон-Лейнами, — ответила Вирджиния.

— В самом деле? Я должен был там присутствовать. Как все прошло?

— По пути туда мы заблудились, — со вздохом проговорила Вирджиния. — Все здешние машины отправили забирать гостей с вокзала, и я поехала на такси. Мы остановились у коттеджа, как выяснилось — в конце нужной улицы, и спросили дорогу. Потом я объяснила мистеру Боссингтон-Лейну, что узнала дорогу у их соседа из коттеджа с синими окнами, а он в ответ: «Это не сосед, а арендатор, с ним одна морока!»

— Соседи — это те, кого можно пригласить на ужин, — сказал Патрик.

— Получается, я им соседка! — засмеялась Вирджиния. — А я живу в Кенте. Не знаю, почему моя дочь сказала, что у Боссингтон-Лейнов не хватает дам. Кроме дам, у них никого и не было. Миссис Боссингтон-Лейн сказала, что все четверо приглашенных джентльменов прислали извинения: они не приедут из-за аварии на дороге. Она так старалась с ужином и очень расстроилась. Я посоветовала ей не терять чувства юмора.

— Вот и мне показалось, что моя история про аварию не убедила миссис Боссингтон-Лейн, — проговорил Патрик.

— Ой! — воскликнула Вирджиния и зажала рот рукой. — Так ты один из той четверки. Совсем из головы вылетело, ты же сказал, что тебя там тоже ждали.

— Не переживайте! — улыбнулся Патрик. — Жаль только, наша четверка не сравнила байки, прежде чем рассказывать одну и ту же.

Вирджиния засмеялась.

— Да, нельзя терять чувство юмора, — повторила она.

— Дорогая, что с тобой? — спросила Аврора Донн. — Ты будто призрака увидела.

— Это как сказать, — вздохнула Бриджит. — Я только что видела Сонни с Синди Смит. Я хорошо помню, как говорила ему, что пригласить ее мы не можем, потому что незнакомы с ней. Я еще удивилась, что Сонни это волнует. Но вот она здесь — и с Сонни держится так по-свойски. Хотя, возможно, у меня паранойя.

Оказавшись перед выбором, сказать подруге горькую правду без выгоды для себя или утешить, Аврора без колебаний выбрала первое: ради «правды» и ради того, чтобы испортить Бриджит удовольствие от роскошной жизни, которую, как частенько думалось Авроре, сама она использовала бы лучше.

— Не знаю, стоит ли тебе говорить, — изрекла Аврора. — Наверное, не стоит… — Она хмуро посмотрела на Бриджит.

— Что именно? — умоляюще спросила Бриджит. — Ты должна мне сказать!

— Нет, — отрезала Аврора, — тебя это лишь расстроит. Зря я об этом заикнулась.

— Ты должна мне сказать, — в отчаянии повторила Бриджит.

— Разумеется, ты узнаешь последней — в подобных ситуациях иначе не бывает. Только ведь всем известно, — Аврора многозначительно выделила слово «всем», которое очень жаловала, — что Сонни и мисс Смит давно крутят роман.

— Боже, так вот кто это! — пролепетала Бриджит. — Я чувствовала: что-то происходит… — Усталость и грусть захлестнули Бриджит. Казалось, она сейчас заплачет.

— Не надо, милая, не надо! — проговорила Аврора и утешающе добавила: — Выше голову!

Бриджит, не в силах справиться с потрясением, увела Аврору к себе в комнату и пересказала ей телефонный разговор, подслушанный утром. Бриджит взяла с нее клятву хранить тайну. До конца вечера такую же клятву Аврора взяла еще с нескольких человек. Она посоветовала Бриджит «вступить на тропу войны», рассчитывая, что такая тактика породит наибольшее число забавных историй.

— Иди сюда и помоги нам! — позвала Чайна, сидевшая с Ангусом Брохли и Амандой Пратт. Присоединяться к этой компании Патрику совершенно не хотелось. — Мы составляем список людей, отцы которых на самом деле им не отцы, — пояснила Чайна.

— Хм, дорого я отдал бы, чтобы попасть в этот список, — простонал Патрик. — В любом случае список длинный. За один вечер его не составишь.

Фанатическое желание реабилитироваться за то, что привел Синди Смит и разозлил хозяйку, погнало Дэвида Уиндфолла к другим гостям объяснять, что идея не его, что он только выполнял приказы. Такие же объяснения он собрался дать Питеру Порлоку, но сообразил, что лучший друг Сонни может принять его порыв за малодушие, и вместо этого напомнил Питеру о «тех ужасных крестинах», на которых они встречались в последний раз.

— Да, крестины были ужасные, — подтвердил Питер. — Зачем нужна сакристия, если не для того, чтобы оставлять там младенцев вместе с зонтами и прочим? Но викарий, конечно, хотел собрать в церкви всех детей. Он, как дитя цветов, любит шумные службы, только задача англиканской церкви — быть англиканской церковью. Это сила социального единения. Если она станет евангелической, мы не хотим иметь с ней ничего общего.

— Точно-точно! — согласился Дэвид. — Похоже, Бриджит очень расстроена тем, что я привез Синди Смит, — добавил он, не в силах абстрагироваться от той темы.

— Она рвет и мечет! — засмеялся Питер. — Говорят, закатила Сонни скандал в библиотеке: похоже, воплей не заглушили ни шум, ни оркестр. Бедняга Сонни торчит там весь вечер, — ухмыльнулся Питер, кивая на дверь. — В библиотеку он наверняка шмыгнул, чтобы провести время лицом к лицу, точнее, нога к ноге с мисс Смит, а нарвался на скандал, а теперь застрял там с Робином Паркером и пытается взбодриться, устанавливая подлинность своего Пуссена. Ты, главное, в своей байке не путайся. Ты познакомился с Синди, жена заболела, и ты привез девушку. Ну сглупил, мол, не прозондировал почву. Мол, Сонни тут ни при чем. Что-нибудь в таком духе.

— Да, конечно, — отозвался Дэвид, уже рассказавший дюжине гостей совершенно другую историю.

— Бриджит их даже не застукала, а ты знаешь, как ведут себя женщины в таких ситуациях. Они верят в то, во что хотят верить.

— Хм, — выдавил из себя Дэвид, уже настучавший Бриджит, что он только приказы выполнял.

Из библиотеки вышел Сонни, и Дэвид вздрогнул. Неужели Сонни в курсе, что он сдал его Бриджит?

— Сонни! — взвизгнул Дэвид, сорвавшись на фальцет.

Сонни проигнорировал его и обратился к Питеру.

— Это Пуссен! — объявил он.

— Отличная работа! — похвалил Питер, словно Сонни написал картину сам. — Лучший подарок на день рождения — выяснить, что картина подлинная, а не просто «школа такого-то».

— Деревья не перепутать ни с чем, — проговорил Робин, на миг запустив руку под полу смокинга.

— Вы нас извините? — спросил Сонни у Робина, по-прежнему игнорируя Дэвида. — Нам с Питером нужно поговорить наедине. — Сонни и Питер вошли в библиотеку и закрыли за собой дверь.

— Я дурак набитый, — проговорил Сонни. — Особенно потому, что доверился Дэвиду Уиндфоллу. Ноги его в моем доме больше не будет. Теперь у меня серьезные проблемы с женой.

— Не будь слишком строг к себе, — сказал Питер чисто для проформы.

— Так меня довели до этого, — заявил Сонни, тотчас воспользовавшись предложением Питера. — То есть Бриджит не может родить сына, и все пугающе сложно. Но, положа руку на сердце, я не хотел бы жить здесь без чуткого руководства моей старушки. У Синди какие-то эксцентричные идеи. Какие именно, я не знаю, но чувствую, что эксцентричные.

— Беда в том, что все так запуталось, — проговорил Питер. — С женщинами сплошная неразбериха. Я читал рекомендации по вопросам брака, которые в шестнадцатом веке давали в России. Мужчине советуют бить жену ласково и нежно, чтобы слепой или глухой не оставить. Сейчас за такой совет повесят, но, если чуть смягчить его, он кажется вполне дельным. Очень похоже на старинное изречение о туземных носильщиках: «Бей их без повода, и они не дадут повода их бить».

Сонни ответил озадаченным взглядом. Потом он говорил приятелям: «Когда грянул скандал с Бриджит, Питер не сдюжил. Он порол чушь про русские справочники шестнадцатого века».

— И чудесный судья Мелфорд Стивенс сказал насильнику: «Я отправлю вас не в тюрьму, а обратно в центральные графства, — вещала Китти. — Для вас это лучшее наказание». Понимаю, ему так говорить не следовало, но разве это не замечательно? Раньше Англия была полна таких прекрасных эксцентриков, а сейчас сплошь правильные серости.

— Мне это дико не нравится, — заявил Сонни, с трудом изображая веселого хозяина дома. — Зачем бэнд-лидер представляет своих музыкантов? Кому интересны их имена? Сейчас даже гостей своих не представляют, так с какой радости этим ребятам так о себе заявлять?

— Полностью согласен с тобой, старина, — отозвался Александр Полицки. — В России благородные семьи держали собственные оркестры. Называть таких музыкантов по именам было все равно что представлять судомойку великому князю. Когда мы выезжали на охоту и путь наш лежал через холодную реку, загонщики живым мостом ложились в воду. Проезжая по головам загонщиков, никто даже не думал спрашивать их имена.

— По-моему, это немного чересчур, — заметил Сонни. — Хотя, наверное, поэтому у нас не случилось революции.

— Революции у вас, старина, не случилось потому, что их было целых две — Гражданская война и Славная революция{146}, — сказал Александр.

— Партию корнета исполняет Чилли Вилли Уотсон! — объявил бэнд-лидер Джо Мартин.

Патрик едва следил за представлением музыкантов, но знакомое имя заинтриговало. Вряд ли, конечно, это Чилли Вилли, с которым он общался в Нью-Йорке. Тот парень уже наверняка умер. На всякий случай Патрик глянул на музыканта в первом ряду, который встал, чтобы сыграть небольшую партию соло. Надутые щеки, смокинг — ничего общего с уличным наркоманом, у которого Патрик закупал героин в Алфавитном городе. Беззубый бомж со впалыми щеками, тот Чилли Вилли шатался на краю беспамятства, придерживая штаны, спадавшие с костлявых бедер. Этот джазмен был энергичным, талантливым и однозначно черным, а тот Чилли — тоже черным, но от бледности и гепатита казался желтым.

Патрик подошел к эстраде, чтобы присмотреться. На свете небось тысячи Чилли Вилли, поэтому нелепо надеяться, что это тот самый. Исполнив соло, Чилли сел на место, а Патрик с любопытством таращился на него, как ребенок в зоопарке, чувствуя, что заговорить с музыкантом — барьер, который ему не преодолеть.

— Привет! — сказал Чилли Вилли, когда заиграл трубач.

— Прекрасное соло! — похвалил Патрик.

— Спасибо.

— Ты ведь не… Я знал парня из Нью-Йорка по имени Чилли Вилли!

— Где он жил?

— На Восьмой улице.

— Угу, — кивнул Чилли, — а чем он занимался?

— Ну, он… барыжил… В буквальном смысле жил на улице… Поэтому я понял, что обознался. Тем более он постарше.

— Я тебя помню! — засмеялся Чилли. — Ты тот англичанин в пальто, да?

— Точно! — воскликнул Патрик. — Это ты! Боже, ты отлично выглядишь. Я едва тебя узнал. А играешь ты божественно.

— Спасибо. Вообще-то, я всегда играл, только вот… — Чилли резко разогнул руку и искоса посмотрел на других музыкантов.

— Как твоя жена?

— От передоза умерла, — грустно ответил Чилли.

— Ой, как жалко! — проговорил Патрик, вспомнив гигантский шприц, который, взяв с него двадцать долларов, жена Чилли аккуратно обернула туалетной бумагой. — Чудо, что ты жив, — добавил он.

— На свете все чудо, братан, — отозвался Чилли. — То, что мы не таем в ванне, как куски мыла, — гребаное чудо.

— Герберты всегда питали слабость к нищебродам, — сказала Китти Хэрроу. — Взять, например, Шекспира{147}.

— Да, опуститься до него — верх неразборчивости, — отозвался Николас. — Прежде общество состояло из нескольких сотен семей, и все друг друга знали. Сейчас осталась только одна семья — Гиннес. Не понимаю, почему никто не выпустит адресную книгу, в которой страниц на «джи» будет больше, чем на остальные буквы, вместе взятые. Так сказать, увеличенная «джи-точка».

Китти захихикала.

— Чувствуется, в вас умер предприниматель, — сказал Николасу Али.

— Ужин у Боссингтон-Лейнов был нечто запредельное, — рассказывал Али Монтагю Лоре и Чайне. — Я понял, что дело плохо, когда хозяин дома заявил: «Здорово иметь дочерей, потому что их можно заставить вкалывать». Тут подошла высоченная девица, ну просто кобыла, и говорит: «С папой спорить нельзя. В свое время он был вылитый Мохаммед Али, только на полтора фута ниже».

Лора и Чайна засмеялись: Али был прекрасным пародистом.

— Мать в полном ужасе, — сказала Лора. — Какая-то подруга Шарлотты сняла в столице квартиру вместе с парой других провинциалочек и в первую же неделю связалась с типом по прозвищу Злой Джон!

Все завыли от хохота.

— Больше всего мистера Боссингтон-Лейна пугает то, что Шарлотта получает образование, — вставил Али.

— Получает она, ну конечно! — съязвила Лора.

— Он жаловался на соседскую девочку, которая сдает «неслыханное число экзаменов базового уровня».

— Это сколько, три? — уточнила Чайна.

— По-моему, пять, и она еще собралась сдавать экзамен продвинутого уровня по истории искусства. Я спросил его, можно ли заработать на искусстве, ну, чисто чтобы разговорить.

— И что он ответил? — поинтересовалась Чайна.

Али поднял подбородок, сунул руку в карман смокинга, большим пальцем держась за край.

— «Деньги? — прогудел Али. — Нет, это мало кому удается. Но ведь попадаются люди, слишком озабоченные поиском смысла жизни, чтобы беспокоиться о деньгах. Я и сам таким поиском озабочен». Я сказал, что, по-моему, смысл жизни подразумевает большой доход. «И капитал», — добавил он.

— Шарлотта просто невозможна, — ухмыльнулась Лора. — Она рассказала мне историю настолько скучную, что я слушать не могла, а в конце спросила: «Представляете ситуацию ужаснее, чем когда у вас крадут сосиску-гриль?» Я сказала, что легко представляю. Она так отвратительно загудела и говорит: «Разумеется, я спрашивала не в буквальном смысле».

— Все равно очень мило с их стороны оставить нас с ночевкой, — провоцирующе сказала Чайна.

— Знаете, сколько жутких фарфоровых безделушек я насчитал в своей комнате? — спросил Али, сделав надменное лицо, чтобы усилить шок от своего ответа.

— Сколько же? — поинтересовалась Лора.

— Сто тридцать семь.

— Сто тридцать семь! — потрясенно повторила Чайна.

— Очевидно, если сдвинуть с места одну из них, хозяйка узнает, — сказал Али. — Однажды она велела обыскать багаж всех гостей, потому что какую-то безделушку перенесли из спальни в ванную или из ванной в спальню, а она решила, что украли.

— Теперь так и подмывает что-нибудь из дома вынести, — заявила Лора.

— Знаете, что занятно? — Али быстро переключился на другую свою догадку. — Та старуха с красивым лицом, но в жутком синем платье — мать Бриджит.

— О нет! — воскликнула Лора. — Почему она здесь не ужинала?

— Бриджит ее стесняется, — сказал Али.

— Какой кошмар! — ужаснулась Чайна.

— Вообще-то, я понимаю Бриджит, — сказал Али. — От ее матери за милю веет глухой провинцией.

— Я видел Дебби, — объявил Джонни.

— Правда? Как она выглядит? — спросил Патрик.

— Красотка.

— На больших вечеринках она всегда была красоткой, — отозвался Патрик. — В ближайшее время мне нужно с ней поговорить. Легко забыть, что Дебби — просто человек с лицом, телом и, почти гарантированно, с сигаретой в зубах и что, возможно, она уже не та девушка, которую я знал.

— Как ты себя чувствуешь после ужина? — спросил Джонни.

— Сначала было не по себе, но я рад, что мы поговорили.

— Вот и хорошо, — отозвался Джонни. Как неловко: он не представлял, что еще сказать о том разговоре, и не хотел делать вид, что его не было. — Кстати, я вспоминал тебя на встрече «Анонимных наркоманов», — с неестественной бравурностью заявил Джонни. — Там один парень рассказывал, что накануне ночью выключил телевизор, решив, что злит ведущих.

— Ох, со мной такое бывало, — проговорил Патрик. — Когда в Нью-Йорке умер мой отец, самые длинные беседы я — если «я» тут корректное местоимение — вел с телевизором.

— Да, помню, ты рассказывал, — кивнул Джонни.

Оба замолчали и уставились на толпу, которая пульсировала под необъятным пологом из серого бархата судорожными, но короткими рывками, точь-в-точь как бактерии, размножающиеся под микроскопом.

— Нужна сотня таких призраков, чтобы на миг испытать чувство идентичности и устыдиться, — сказал Патрик. — Подобные личности окружали меня в детстве — черствые, скучные люди, которые кажутся утонченными, а на деле эдакие невежды-лебеди.

— Они последние марксисты, — неожиданно выдал Джонни. — Последние люди, уверенные, что классовая принадлежность объясняет все. Москва и Пекин давно отказались от этого учения, зато оно процветает под крышами английских домов. У большинства тут смелость полусъеденного червя и интеллект дохлой овцы, — продолжал Джонни, оседлав любимого конька, — но они истинные наследники Маркса и Ленина.

— Пойди и скажи им об этом, — посоветовал Патрик. — Думаю, многие предпочтут унаследовать хоть часть Глостершира.

— У каждого человека своя цена, — едко проговорил Сонни. — Робин, вы согласны?

— О да, тут главное — не продешевить, — отозвался тот.

— Уверен, большинство людей об этом не забывают, — сказал Сонни, гадая, что случилось бы, вздумай Робин его шантажировать.

— Людей портят не только деньги, — возразила Жаклин Далантур. — У нас был чудесный водитель по имени Альберт. Очень милый, мягкий человек, он рассказывал щемящие душу истории о том, как прооперировали его золотую рыбку. Однажды Жак собрался на охоту, а у него заболел заряжающий. «Придется взять Альберта», — сказал Жак. «Не надо, это его убьет! Альберт обожает животных и не выносит вида крови». Но Жак настаивал. Человек он упрямый, и я ничего поделать не смогла. Когда подстрелили первых птичек, у Альберта началась агония. — Жаклин мелодраматично закрыла лицо руками. — Потом он заинтересовался. — Жаклин выглянула из-за растопыренных пальцев. — А сейчас, — Жаклин резко опустила руки, — он выписывает «Шутинг таймс»{148} и скупает все журналы о стрельбе. Ездить с ним стало опасно, потому что, завидев голубя, которые в Лондоне на каждом шагу, он говорит: «Этого месье Далантур подстрелил бы». Когда проезжаем Трафальгарскую площадь, Альберт совершенно не следит за дорогой — он смотрит в небо и кричит: «Пиф-паф!»

— По-моему, лондонских голубей есть не стоит, — скептически проговорил Сонни.

— Патрик Мелроуз? Ты, случайно, не сын Дэвида Мелроуза? — спросил Банни Уоррен.

В лицо Патрик его почти не помнил, а вот имя частенько слышал в детстве, когда родители, еще не разведенные, вращались в обществе.

— Да.

На морщинистом лице Банни, похожем на живую изюмину, промелькнуло полдюжины выражений удивления и восторга.

— Я помню тебя ребенком. Каждый раз, когда я приходил на Виктория-роуд пропустить стаканчик, ты с разбегу пинал меня по яйцам.

— Прошу прощения, — отозвался Патрик. — Как ни странно, сегодня утром на нечто подобное жаловался Николас Пратт.

— Ну, в его случае… — Банни разразился озорным смехом.

— Нужную скорость я набирал, стартуя со второго этажа и скатываясь по лестнице. Когда выбегал в коридор, пинок получался приличный.

— Мне можешь не объяснять, — проговорил Банни. — Скажу тебе удивительную вещь, — продолжал он уже серьезнее. — И дня не проходит, чтобы я не вспомнил твоего отца.

— Со мной то же самое, — сказал Патрик. — Но у меня есть хороший предлог.

— Вот и у меня есть, — отозвался Банни. — Он помог мне, когда я был в совершенно разобранном состоянии.

— А меня он довел до совершенно разобранного состояния, — проговорил Патрик.

— Знаю, многие считали его непростым, — продолжал Банни. — Возможно, детям с ним было особенно непросто, такое часто бывает, но я видел другую сторону его характера. После смерти Люси, в пору, когда я вообще не справлялся, он не позволил мне упиться до смерти. С огромным вниманием он часами выслушивал мои горькие бредни и никогда не использовал их против меня.

— Мог, но не использовал — то, что вы ставите это ему в заслугу, уже звучит зловеще.

— Говори что хочешь, — выпалил Банни, — но твой отец, наверное, спас мне жизнь. — Он пробормотал извинение, развернулся и ушел.

Патрик остался один средь шумной вечеринки и вдруг понял, что разговаривать ни с кем не хочет. Выбираясь из шатра, он думал о том, что Банни сказал о его отце. Он поспешил в гостиную, теперь полную людей, где его заметила Лора, стоявшая с Чайной и с мужчиной, которого Патрик не узнал.

— Привет, дорогой! — сказала Лора.

— Привет, — отозвался Патрик, не желавший останавливаться для болтовни.

— Ты знаком с Баллантайном Морганом?

— Привет! — сказал Патрик.

— Привет! — Баллантайн до неприятного крепко пожал Патрику руку. — Я как раз говорил, что мне повезло унаследовать, пожалуй, лучшую в мире оружейную коллекцию.

— А мне очень повезло, что твой отец показал мне книгу о той коллекции, — сказал Патрик.

— Так ты читал «Оружейную коллекцию Моргана»? — спросил Баллантайн.

— Ну, не от корки до корки, но достаточно, чтобы понять, как здорово владеть лучшей оружейной коллекцией в мире, быть отличным снайпером и написать книгу таким красивым языком.

— Еще мой отец был очень хорошим фотографом, — добавил Морган.

— О да, я чувствовал, что упустил что-то, — сказал Патрик.

— Он обладал самыми разнообразными талантами, — проговорил Баллантайн.

— Когда он умер? — спросил Патрик.

— В прошлом году от рака, — ответил Баллантайн. — Когда от рака умирает человек с состоянием моего отца, становится очевидно: болезнь неизлечима, — заявил Морган с оправданной гордостью.

— Ты так свято чтишь его память, это делает тебе честь, — устало проговорил Патрик.

— Почитай отца твоего и мать твою до конца дней твоих{149}, — изрек Баллантайн.

— Именно по такому правилу я и живу, — подтвердил Патрик.

Чайна испугалась, что дурацкое поведение Баллантайна затмит даже его гигантский доход, и предложила потанцевать.

— С удовольствием, — отозвался Баллантайн. — Извините нас, — сказал он Лоре и Патрику.

— Какой ужасный тип, — проговорила Лора.

— Жаль, ты его отца не видела, — сказал Патрик.

— Если вытащить ему изо рта серебряную ложку…

— Он станет еще никчемнее, чем сейчас, — закончил фразу Патрик.

— Дорогой, а сам ты как? — спросила Лора. — Я очень рада тебя видеть. Эта вечеринка меня бесит. Раньше мужчины рассказывали, как используют масло для секса, а сейчас рассказывают, как исключили его из диеты.

— Тут придется пнуть немало тел, прежде чем найдешь живое, — с улыбкой проговорил Патрик. — От хозяина дома глупостью веет так, словно открыли дверь в сауну. Лучший способ опровергнуть его — не перебивать, пусть себе болтает.

— Мы могли бы пойти наверх, — предложила Лора.

— Это еще зачем? — с улыбкой спросил Патрик.

— Можно просто трахнуться. Никаких обязательств.

— Отличное занятие! — проговорил Патрик.

— Ну спасибо, — отозвалась Лора.

— Нет-нет, я очень хочу, — заверил Патрик. — Только подозреваю, что мысль дурацкая. Мы не запутаемся?

— Никаких обязательств, забыл? — Лора повела его в коридор.

У основания лестницы караулил охранник.

— Извините, но на второй этаж нельзя, — объявил он.

— Мы останемся здесь, — парировала Лора с такой надменностью, что охранник отступил в сторону.

Патрик и Лора целовались, прижавшись к стене чердачной комнаты, которую нашли.

— Угадай, с кем у меня роман? — спросила Лора, отстраняясь от него.

— Даже подумать боюсь. Да и зачем говорить об этом сейчас? — пробормотал Патрик, покусывая ей шею.

— Это твой знакомый.

— Я сдаюсь! — вздохнул Патрик, чувствуя, как исчезает эрекция.

— С Джонни!

— Ну вот, теперь у меня нестоячка, — посетовал Патрик.

— Я думала, ты захочешь меня вернуть.

— Я лучше останусь другом Джонни. Еще больше напряженности и иронии мне не нужно. Ты никогда этого не понимала, да?

— В чем дело? Ты ведь обожаешь напряженность и иронию.

— А ты твердо веришь, что все на свете такие же, как ты.

— Да пошел ты! — ругнулась Лора. — Или, как говорит Лоренс Харви в фильме «Дорогая»{150}, «Убери своего „пингвиновского“ Фрейда».

— Слушай, давай прямо сейчас разбежимся? — предложил Патрик. — Пока не поругались?

— Ну ты и геморрой! — посетовала Лора.

— Вниз лучше спустимся по отдельности, — продолжал Патрик.

Дрожащий огонек его зажигалки неровно осветил комнату. Вот он погас, но Патрик нащупал медную дверную ручку, осторожно приоткрыл дверь, и на грязные половицы упал клин света.

— Иди первая! — шепнул Патрик, стряхивая Лоре пыль со спины.

— Пока! — бросила та.

10

Патрик с удовольствием закрыл дверь и закурил. После разговора с Банни времени подумать не было, но теперь будоражащие фразы Уоррена заняли его мысли и задержали на чердаке.

Даже когда отправился в Нью-Йорк забирать прах, Патрик твердо верил, что с его чувствами все просто: отца он ненавидит. Верность Банни старому другу Дэвиду заставила Патрика понять: самое трудное — признать, что и сам испытывает нечто подобное.

Что его восхищало в отце? Музыка, которую Дэвид так и не рискнул записать? А ведь порой, когда Патрик ее слушал, у него сердце разрывалось. Психологическая проницательность, которой Дэвид терзал родных и близких, но, по словам Банни, спас ему жизнь? Все добродетели Дэвида были палками о двух концах, но, пусть даже мерзавец, он в большинстве случаев оставался реалистом и стойко переносил заслуженные страдания.

С отцом Патрика не могли примирить ни восхищение, ни даже упрямая любовь к родителям, какая бывает у детей с судьбой страшнее, чем у него. Снова и снова воображение рисовало ему цепляющихся за край плота «Медузы» и зеленоватые лица тонущих{151}, причем несчастных он видел не только с плота, но также из воды, и они были куда ближе к плоту, чем он. Сколько человек утонуло с проклятиями? Сколько ушло под воду молча? Сколько протянуло чуть дольше, притапливая тонущих рядом?

Искать примирения заставляли практические причины. Силу, или то, что считал силой, Патрик черпал в противостоянии с отцом, и, лишь оторвавшись от ее грязного происхождения, он мог ею воспользоваться.

Только никогда Патрику не освободиться от злости на отца, укравшего у него душевное спокойствие. Он знал: как ни склеивай разбитую вазу, узорная поверхность которой кажется целой, но внутри не крашено и видны следы починки, — добиться можно лишь иллюзии целости.

Злость душила все потуги на благородство; с другой стороны, ненависть гасили удивительные моменты, мимолетные и всегда испорченные, когда отец казался влюбленным в жизнь и наслаждался любым проявлением свободы, блеском и весельем.

Наверное, придется успокоиться мыслью, что быть Дэвидом Мелроузом было еще хуже, чем тем, кого он пытался уничтожить.

Упрощать ситуацию чревато — еще неизвестно, как аукнется. Только если уравновесить ненависть и подавленную любовь; если вспоминать отца не с жалостью, не со страхом, а как человека, не справлявшегося со своим характером; если не прощать ему преступления, но сочувствовать бедам, их породившим и ими порожденным, можно наконец начать жить, а не существовать. Можно даже наслаждаться жизнью…

Патрик нервно закряхтел. Наслаждаться жизнью… Злоупотреблять оптимизмом не стоит. Глаза привыкли к темноте, и он разглядел коробки с ящиками, окружающие островок пола, который он мерил шагами. В узкое полуокно, выходящее на крышу и на водосточный желоб, падал коричневатый свет прожекторов перед домом. Прислонившись к подоконнику, Патрик выкурил еще одну сигарету. Как обычно, он запаниковал оттого, что нужно быть в другом месте, в данном случае — внизу, где, как ему представилось, пылесосят ковры и загружают фургоны кейтеринговой фирмы, хотя наверх они с Лорой ушли только в половине второго. Но Патрик остался на чердаке, заинтригованный крохотным шансом избавиться от депрессии, так долго терзавшей ему душу.

Патрик открыл окно, чтобы выбросить окурок на влажную крышу. Он сделал последнюю затяжку и улыбнулся при мысли, что отец, вероятно, одобрил бы его взгляд на их отношения. Этот трюк сделал отца коварным врагом, но вдруг сейчас он поможет закончить войну? Да, отец аплодировал бы непокорности Патрика и понял бы его стремление вырваться из лабиринта, в который сам сына и загнал. При мысли, что отец пожелал бы ему успеха, Патрику захотелось плакать.

К отчаянию и горечи примешивалось нечто жгучее; такое, что признать сложнее, чем жестокость отца; такое, чем Патрик не смог поделиться с Джонни. Дело в том, что в коротких перерывах между приступами депрессии отец хотел его любить, а Патрик хотел любить отца, но понимал, что никогда не сможет.

Раз уж начал копаться в душе, то зачем он продолжает мучить мать? Она ничего не сделала или, скорее, не смогла ничего сделать, а Патрик отдалился от нее, с подростковой бравадой прикидываясь, что эта женщина не имеет с ним ничего общего, что она только родила его, что их отношения — географическая случайность, как бывает с соседями. Она раздражала супруга, отказывая ему в близости, но Патрик последний стал бы ее в этом обвинять. Женщине, застрявшей в собственном детстве, пожалуй, не стоит заводить детей с женоненавистником, педофилом и гомосексуалистом в одном лице, но ничто не идеально под луной — так думал Патрик, с благоговением глядя на месяц. Его, как и все небо, заволокли серые тучи — для английской зимы явление совершенно обычное. Элинор — очень хороший человек, но в магнитном поле интимной близости у нее компас сбивается, как, впрочем, почти у каждого.

Пора спускаться. Одержимый пунктуальностью и паническим страхом опоздать, Патрик никак не мог обзавестись часами. Вдруг часы защитят от истерии и пессимизма? В понедельник нужно обязательно раздобыть часы. Прозревшим с чердака уйти не удастся, но будущие часы — пусть робкая, но надежда. Интересно, на немецкий «робкая надежда» переводится одним словом? Наверно, есть одно немецкое слово, обозначающее и «возрождение через пунктуальность, проблеск надежды и радость от чужих неудач». Знать бы еще это слово…

«А бывает прозрение замедленного действия? Такое, что случается незаметно для человека? Или сперва всегда трубят ангелы и наступает временная слепота?» — гадал Патрик, шагая коридором не туда, куда нужно.

Свернув за угол, он попал в часть дома, которую прежде не видел. Вытертый коричневый ковер устилал коридор и тонул во мраке.

— Бля, ну как выбраться из этого гребаного дома?!

— Вы не туда идете.

Справа от Патрика на коротком лестничном пролете сидела девочка в белой ночнушке.

— Я не хотел ругаться, — сказал Патрик. — Точнее, хотел, но не знал, что меня услышишь ты.

— Ничего страшного, — отозвалась девочка. — Папа все время ругается.

— Ты дочь Сонни и Бриджит?

— Да, меня зовут Белинда.

— Не можешь уснуть? — спросил Патрик, усаживаясь на ступеньку рядом с ней.

Девочка покачала головой.

— А почему?

— Из-за вечеринки. Няня обещала, что, если помолюсь как следует, я усну, а я не смогла.

— Ты веришь в Бога? — спросил Патрик.

— Не знаю, — ответила Белинда. — Но если Он есть, то плохо меня слушает.

Патрик засмеялся.

— Почему ты не на вечеринке? — спросил он.

— Нельзя. В девять часов я должна быть в постели.

— Вот беда! — воскликнул Патрик. — Хочешь, я проведу тебя вниз?

— Мама увидит. Да и принцесса Маргарет сказала, что мне нужно спать.

— В таком случае я обязан провести тебя вниз, — заявил Патрик. — Ну, или сказку тебе прочитать.

— Ой, сказка — это здорово! — обрадовалась Белинда, потом прижала палец к губам. — Тш-ш, сюда кто-то идет.

Бриджит свернула за угол и увидела на лестнице Патрика и Белинду.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Бриджит у Патрика.

— Я пытался вернуться на вечеринку и случайно встретил Белинду.

— Что ты вообще делаешь на втором этаже?

— Мама, привет! — вмешалась в разговор девочка.

— Привет, дорогая! — Бриджит протянула дочери руку.

— Я поднялся сюда с девушкой, — объяснил Патрик.

— Боже, с тобой я чувствую себя старухой! — посетовала Бриджит. — Ну и охрана у нас!

— Я собирался только прочесть Белинде сказку!

— Мило, — отозвалась Бриджит. — Мне следовало заняться этим много лет назад. — Она взяла Белинду на руки. — Какая ты стала тяжелая! — простонала Бриджит и улыбнулась Патрику — все, мол, иди.

— Спокойной ночи! — пожелал Патрик, поднимаясь со ступени.

— Спокойной ночи! — отозвалась Белинда и зевнула.

— Хочу кое-что тебе сказать, — начала Бриджит, неся дочь по коридору. — Я сегодня уезжаю к бабушке и хочу взять тебя с собой. Только комнаты для няни у бабушки нет.

— Вот и хорошо. Ненавижу няню!

— Знаю, милая, — отозвалась Бриджит.

— А зачем мы едем к бабушке?

Продолжения разговора Патрик не услышал: мать и дочь свернули за угол.

Джонни Холл с любопытством ждал встречи с Питером Порлоком после рассказа Лоры о том, что Питер оплатил ей аборт, хотя на самом деле был вовсе не обязан. Едва Лора познакомила их, Питер взял с Джонни слово не болтать о «жуткой интрижке Синди и Сонни».

— Я, конечно, знал давным-давно, — начал Питер.

— А вот я не догадывался, даже когда Сонни попросил меня привезти ее, — вставил Дэвид Уиндфолл.

— Странно, — проговорила Лора, — я думала, все знали.

— Многие подозревали, но подробностей не знал никто, — гордо заявил Питер.

— Никто, даже Синди и Сонни, — подначила Лора.

Дэвид, уже осведомленный об исключительных познаниях Питера, отошел в сторону, Лора — следом.

Наедине с Джонни Питер постарался сгладить впечатление легкомысленности, которое, возможно, произвел, рассказав, как тревожится о «больном папе», хотя за целый вечер не сказал ему ни слова.

— А твои предки живы? — спросил он.

— Ага, и здоровы, — ответил Джонни. — Моя мать была бы слегка разочарована, даже стань я самым молодым премьер-министром Англии. Можешь представить, как она относится к тому, что я относительно успешный журналист. В связи с ней вспоминается история о том, как Генри Миллер приехал навестить умирающую мать с другом-пилотом по имени Винсент. Старушка посмотрела на гостей и воскликнула: «Господи, ну почему у меня нет такого сына, как ты, Винсент!»

— Слушай, ты ведь не выдашь прессе то, что я тут наговорил? — заволновался Питер.

— Увы, редакционные полосы «Таймс» еще не отданы полностью скандалам в любовных гнездышках, — с презрением заверил Джонни.

— Ах «Таймс»… — пробормотал Питер. — Знаю, я безнадежно старомоден, но, думаю, сыновний долг исполнять нужно. Для меня это легче легкого: моя мать была святой, а отец — достойнейшим из живущих на свете.

Джонни растянул губы в улыбке, надеясь, что Лора содрала с Питера двойную таксу.

— Питер! — встревоженно позвала принцесса Маргарет.

— Да, мэм! Простите, что не увидел вас, — отозвался Питер, коротко поклонившись.

— Вам следует выйти в коридор. Боюсь, с вашим отцом плохо и его увозят на «скорой».

— Боже милостивый! — воскликнул Питер. — Пойду туда немедленно. Прошу прощения, мэм.

Принцесса еще в коридоре объявила, что лично сообщит Питеру известие, и заставила фрейлину перехватить других доброжелателей, возмечтавших о том же. Теперь она пришла в восторг от собственного великодушия.

— Ну а кто вы такой? — милостиво поинтересовалась принцесса у Джонни.

— Джонни Холл, — ответил тот, протягивая руку.

По-республикански пропущенное «мэм» и некорректное приглашение к рукопожатию убедили принцессу, что Джонни — человек не важный.

— Странно, наверное, делить имя со множеством других людей, — проговорила она, рассуждая вслух. — Думаю, в стране сотни Джонни Холлов.

— Такое имя учит не полагаться на случайность рождения и искать различия где-то еще, — без задней мысли отозвался Джонни.

— Вот где люди ошибаются, — заявила принцесса, поджимая губы. — В рождении нет случайности.

И принцесса Маргарет удалилась, не дав Джонни возможности ответить.

Патрик спускался на первый этаж. Шум вечеринки заметно усилился, когда Патрик поравнялся с портретами кисти Лели{152} и Лоуренса{153}. Главной достопримечательностью холла первого этажа был парный портрет работы Рейнольдса{154}. Гипертрофированное самодовольство, которое гены Грейвсендов несли от поколения к поколению, минуя типичные препятствия в виде безумия, скромности и аномалий, диссонировало с мастерством художников, и знаменитые полотна чуть ли не отталкивали нависшими веками и по-идиотски надменными лицами позирующих.

Думая о Белинде, Патрик полубессознательно начал подволакивать одну ногу, как делал в ее возрасте, когда нервничал. У самого коридора он почувствовал непреодолимое желание броситься на каменный пол, но замер и взялся за перила, заинтригованный странным порывом, который с ходу объяснить не мог.

Иветта часто рассказывала, как однажды Патрик упал на лестнице в Лакосте и порезал руку.

История про его крики, разбитый бокал и Иветтин страх, что он перерезал себе сухожилие, стала частью детских воспоминаний Патрика, как байка, основанная на фактах, но сейчас в памяти воскресли реальные события: маленький Патрик представил, как рамы от картин летят по коридору, вонзаются в грудь отцу и обезглавливают Николаса Пратта. Мальчишка чувствовал отчаянное желание спрыгнуть с лестницы, чтобы скрыть вину за то, что сломал ножку бокала, сжав ее слишком сильно.

Патрик стоял на ступеньках и вспоминал, как все было.

За Патриком с подозрением следил охранник. Он волновался с тех пор, как позволил им с Лорой подняться на второй этаж. Когда Лора спустилась одна и заявила, что Патрик остался наверху, подозрения охранника укрепились, а теперь Патрик вел себя престранно — спускался по лестнице, волоча ногу, и смотрел в пол. «Небось удолбанный», — зло подумал охранник. Будь его воля, он арестовал бы и Патрика, и других богатых мудаков, уверенных, что они выше закона.

Патрик, заметив враждебность в лице охранника, вернулся в настоящее, кротко улыбнулся и спустился к подножию лестницы. В окнах по обеим сторонам от открытой входной двери мигали голубые огоньки.

— Полиция приехала? — спросил Патрик.

— Нет, не полиция, — с досадой ответил охранник. — «Скорая».

— Что стряслось?

— У одного из гостей случился сердечный приступ.

— У кого именно, не знаете? — осведомился Патрик.

— У кого именно, не знаю. Седой джентльмен.

В открытую дверь влетел холодный воздух. На улице начался снегопад. Увидев в дверях Тома Чарльза, Патрик подошел к нему.

— Это Джордж, — сказал Том. — По-моему, у него инсульт. Он был очень слаб, но разговаривать мог, так что, надеюсь, выкарабкается.

— Я тоже надеюсь, — сказал Патрик.

Он знал Джорджа всю жизнь и вдруг понял, что расстроится, если старик умрет. Джордж всегда относился к нему по-дружески, и Патрику срочно захотелось его поблагодарить.

— Не знаете, куда его повезут? — спросил он.

— На ночь — в Челтнемский госпиталь, — ответил Том. — Сонни хочет отправить Джорджа в спецклинику, но «скорая» из больницы, и, по-моему, главное — довезти живым, а не разместить в палате подороже.

— Точно, — согласился Патрик. — Надеюсь, сегодня Кинг не будет распаковывать его багаж, — добавил он.

— Не забудь, Джордж путешествует налегке, — напомнил Том. — Небеса — идеальное место для уик-энда без багажа.

— Давайте навестим его завтра до ланча, — с улыбкой предложил Патрик.

— Хорошая мысль, — отозвался Том. — Где ты остановился?

— В отеле «Литтл-Соддингтон-Хаус», — ответил Патрик. — Записать вам название?

— Нет, — покачал головой Том, — такое название я вовек не забуду.

— По-моему, это слова Талейрана{155}, — предположил Жак Далантур и слегка надул губы, перед тем как озвучить свою любимую цитату: — «Бездействие и молчание — силы великие, но злоупотреблять ими не стоит».

— Ну, сегодня вечером никто не обвинит вас ни в бездействии, ни в молчании, — заверила Бриджит.

— Тем не менее я должен поговорить с принцессой об инциденте, который, надеюсь, не станет известен как «l’affaire Alantour»[51]. — Жак усмехнулся. — Надеюсь, удастся вывести слона из посудной лавки.

— Делайте что хотите, — проговорила Бриджит. — Мне уже все равно.

Месье Далантур, слишком довольный своим новым планом, чтобы заметить безразличие хозяйки дома, отвесил поклон и отвернулся.

— В отсутствие королевы я становлюсь регентом и возглавляю Тайный совет, — с удовольствием объясняла принцесса Маргарет Китти Хэрроу.

— Мэм! — позвал месье Далантур, который после долгих раздумий вывел идеальную формулу извинения.

— Ой, вы еще здесь, — проговорила принцесса.

— Как видите… — начал посол.

— Разве вам не пора выезжать? Путь-то неблизкий.

— Но я ночую в этом доме, — запротестовал посол.

— В таком случае мы не раз увидимся завтра и болтать весь сегодняшний вечер необязательно, — заявила принцесса, отворачиваясь от него. — Кто тот мужчина? — спросила она у Китти Хэрроу.

— Али Монтагю, мэм, — ответила Китти.

— Да, имя знакомое, можете мне его представить, — проговорила принцесса Маргарет, направляясь к Али.

Китти представляла Али Монтагю принцессе Маргарет, а посол стоял в немом оцепенении. «Это новый дипломатический инцидент или продолжение старого?» — гадал он.

— Ой, я обожаю французов, — бойко начал Али Монтагю. — Они коварны, хитры, лицемерны — среди них я как дома, даже напрягаться не нужно. А южнее, в Италии, люди к тому же и трусы — среди них мне еще уютнее.

Принцесса лукаво взглянула на него. К ней вернулось хорошее настроение, и она решила, что Али забавный.

Чуть позже Александр Полицки разыскал Али и поздравил «с блестящей обработкой ПМ».

— Ну, королевских особ на моем веку хватало, — вкрадчиво проговорил Али. — Кстати, с ужасной Амандой Пратт у меня получилось куда хуже. Знаешь ведь, какими невыносимыми становятся люди, когда «участвуют в программах» и ходят на встречи. Хотя там жизнь людям спасают.

Александр шмыгнул носом и уставился в пустоту.

— Я сам ходил на такие встречи, — признался он.

— Но ведь ты никогда не пил, — изумленно проговорил Али.

— Люблю кокаин, героин, красивые дома, хорошую мебель и симпатичных девушек, — сказал Александр. — Из этого списка я злоупотреблял абсолютно всем, но счастливым не стал.

— Ну и привереда же ты!

— Когда впервые поехал на такую встречу, то боялся, что буду там как джинсы на картине Гейнсборо{156}, но увидел больше любви и доброты, чем в модных салонах Лондона.

— Ну, это ни о чем особо не говорит, — заметил Али. — То же самое можно сказать о Биллингсгейтском рыбном рынке.

— На помощь к любому из них, начиная от мясника в татуировках, я в три утра помчался бы в Инвернесс. — Александр расправил плечи и закрыл глаза.

— В Инвернесс? — переспросил Али. — А откуда?

— Из Лондона.

— Боже милостивый!{157} — вырвалось у Али. — Может, и мне сходить на такую встречу, когда выдастся свободный вечерок? Но вот в чем вопрос: ты пригласил бы своего мясника на ужин?

— Конечно нет, — ответил Александр. — Но только потому, что ему званый ужин не понравится.

— Анна! — воскликнул Патрик. — Не ожидал вас тут увидеть!

— Знаю, — отозвалась Анна Айзен. — Я здесь не в своей тарелке. Такое ощущение, что в английской провинции только и говорят что об убийстве животных.

— Уверен, в мире Сонни таких разговоров не ведут, — сказал Патрик.

— Ты хочешь сказать, что в окрестностях не осталось ничего живого, — поправила Анна. — Я здесь, потому что отец Сонни был относительно цивилизованным человеком: он заметил, что в доме есть библиотека, а не только кладовая и винный погреб. Он немного дружил с Виктором, а на выходные порой приглашал нас в гости. Сонни тогда был еще ребенком, но уже чванливым уродцем. Боже! — вздохнула Анна, оглядываясь по сторонам. — Вот так жуткое сборище! Этих персонажей отдел подбора актеров держит в глубокой заморозке, а по особым случаям размораживает?

— Если бы только так! — отозвался Патрик. — Боюсь, они владеют страной.

— Они не многим лучше колонии муравьев, — продолжала Анна, — да еще ничего полезного не делают. Помнишь муравьев в Лакосте? Они целыми днями чистили вам террасу. Кстати, о полезных делах: чему ты намерен посвятить жизнь?

— Хм, — отозвался Патрик.

— Боже милостивый! — воскликнула Анна. — Ты виновен в ужаснейшем из грехов!

— В каком это?

— Ты понапрасну тратишь время, — ответила Анна.

— Да, точно, — сказал Патрик. — Я в ужас пришел, осознав, что уже слишком стар, чтобы умереть молодым.

Раздраженная, Анна сменила тему:

— Собираешься в Лакост в этом году?

— Даже не знаю. Чем дальше, тем меньше мне там нравится.

— Я всегда хотела перед тобой извиниться, — сказала Анна, — но ты вечно был удолбанный и вряд ли понял бы. Много лет я чувствовала себя виноватой за то, что ничего не сделала, когда ты сидел на лестнице во время той жуткой родительской вечеринки. Я обещала тебе позвать маму, но не смогла. Надо было вернуться к тебе или разобраться с Дэвидом, ну или еще что-нибудь. Я всегда чувствовала, что подвела тебя.

— Ничего подобного, — возразил Патрик. — Я помню вашу доброту. Встречи с добрыми людьми, пусть даже редкие, откладываются в детях. Казалось бы, каждодневный ужас все нивелирует, но нет, встречи с добром резко выделяются на его фоне.

— Ты простил отца? — спросила Анна.

— Удивительно, как удачно вы выбрали момент для такого вопроса. Неделю назад я соврал бы или сморозил бы что-то пренебрежительное, но только сегодня за ужином я подробно описывал, что именно должен простить отцу.

— И?

— За ужином я был против прощения и до сих пор считаю, что свободу обрету через отрешенность, а не через умиротворение, — начал Патрик. — Если бы прощение не связывали с «величайшей из когда-либо рассказанных историй»{158}, а считали чисто человеческим, я, возможно, решил бы, что отец имеет на него право, он ведь был так несчастен. Из религиозного пиетета я сделать так не могу. При смерти я был не раз и не два, но в конце туннеля никогда не видел фигуру в белом. Нет, разок видел, но это оказался затурканный врач-ассистент из больницы «Черинг-Кросс». Может, действительно нужно сломаться, чтобы начать жизнь заново, только обновление не должно состоять из липовых примирений.

— А как насчет настоящих? — спросила Анна.

— Сильнее мерзкого предрассудка о том, что я должен подставить другую щеку, меня потрясло то, что мой отец совершенно не знал счастья. Я наткнулся на дневник, который его мать вела в Первую мировую. После целых страниц сплетен и длиннющего рассказа о том, как чудесно они ведут хозяйство в большом провинциальном доме и назло кайзеру готовят восхитительные сандвичи с огурцом, попались два коротких предложения: «Джеффри снова ранен» (о ее муже на передовой) и «У Дэвида рахит» (о ее сыне в частной подготовительной школе). По-видимому, отец страдал не только от недоедания, но и от домогательств педофилов-учителей, и от побоев мальчишек постарше. Это вполне традиционное сочетание материнского равнодушия и учительской извращенности помогло отцу стать таким замечательным человеком. Но чтобы простить человека, нужно быть уверенным, что он пытался изменить кошмарную судьбу, предначертанную ему генами, социальным статусом или воспитанием.

— Если бы Дэвид изменил судьбу, то не нуждался бы в прощении, — заметила Анна. — В этом и фишка. Я не утверждаю, что не прощать неправильно. Только зацикливаться на своей ненависти нельзя.

— Зацикливаться бессмысленно, — согласился Патрик. — Но еще бессмысленнее притворяться свободным. Я чувствую, что сильно меняюсь, а на деле у меня могут просто появиться новые интересы.

— Что? — изумилась Анна. — Конец бичеванию отца? Конец наркотикам? Конец снобизму?

— Стоп! Стоп! — остановил ее Патрик. — Чтобы вы знали, сегодня вечером мне ненадолго почудилось, что мир настоящий.

— Почудилось, что мир настоящий, — да ты прямо Александр Поуп{159}.

— Настоящий, — продолжал Патрик, — а не набор эффектов — оранжевые огни на мокром асфальте; лист, прилипший к лобовому стеклу; шелест шин такси на залитой дождем улице.

— Эффекты очень зимние, — отметила Анна.

— Да, февраль на дворе, — кивнул Патрик. — В общем, на миг мир показался мне материальным, физически присутствующим, состоящим из вещей.

— Вот это прогресс, — похвалила Анна. — Раньше ты был с теми, кто считает мир чистой воды порнухой.

— От привычки отказываешься, когда она начинает тебя подводить. Так от наркотиков я отказался, когда кайф слился с болью и я мог с тем же успехом колоть себе ампулы собственных слез. Касательно наивной веры в то, что богатые интереснее бедных, а титулованные — нетитулованных, ее невозможно поддерживать без убеждения, что рядом с интересным человеком становишься интереснее сам. Предсмертная агония этой иллюзии чувствуется, когда бродишь по гостиной, полной звезд, и маешься от скуки.

— Ну, это твоя личная проблема.

— Что же до бичевания отца, — продолжал Патрик, игнорируя реплику Анны. — Сегодня вечером я вспоминал его не в связи с собой, а просто как усталого старика, который просрал свою жизнь, последние годы прохрипев в линялой голубой рубашке, которую носил летом. Я представлял его во дворе той жуткой виллы решающим кроссворд в «Таймс», и он казался мне все более жалким, заурядным и недостойным внимания.

— Примерно так же я отношусь к своей жуткой старушке-матери, — призналась Анна. — В годы депрессии, которая для некоторых так и не кончились, она подбирала бездомных кошек, кормила их, ухаживала за ними. В доме было полно кошек, и я, совсем маленькая, привязывалась к ним и играла с ними. Осенью моя безумная мать начинала бубнить: «Они не переживут зиму. Они не переживут зиму». Зиму кошки не переживали только потому, что она пропитывала полотенце эфиром, бросала его в старую стиралку, потом запихивала туда кошек, включала машину и топила бедняг. Наш сад превратился в кошачье кладбище, стоило вырыть ямку — показывался кошачий скелетик. Помню страшный скрежет, когда они царапались, пытаясь выбраться из стиралки. Еще помню, как мать засовывала кошек в стиралку, а я стояла у кухонного стола — в ту пору я была не выше кухонного стола — и умоляла: «Не надо, пожалуйста, не надо!» — «Они не переживут зиму!» — бухтела мать. Она была безумной мерзавкой, но, став старше, я поняла, что самое страшное наказание для нее — она сама, ничего другого мне сочинять не нужно.

— Неудивительно, что вы так нервничаете, когда английские провинциалы заводят разговор об истреблении животных. Наверное, в этом суть идентичности — вывести логику своего опыта и придерживаться ее. Как жаль, что с нами нет Виктора!

— Да-да, бедный Виктор! — кивнула Анна. — Хотя он ведь не рассматривал проблему идентичности с позиций психоанализа, — напомнила она Патрику, криво улыбаясь.

— Меня это всегда удивляло, — подтвердил Патрик. — По-моему, это похоже на настойчивые поиски сухопутного маршрута из Англии в Америку.

— Если ты философ, то увидишь сухопутный маршрут из Англии в Америку, — сказала Анна.

— Кстати, вы слышали, что у Джорджа Уотфорда сердечный приступ?

— Да. Мне очень жаль. Я помню, как встречалась с ним у твоих родителей.

— Это конец эпохи, — проговорил Патрик.

— И конец вечеринки, — добавила Анна. — Смотри, джаз-бэнд уезжает.

Когда Робин Паркер попросил «тет-а-тет в библиотеке», Сонни показалось, что он всю вечеринку провел за трудными разговорами в клятой комнате. Еще он почувствовал (и не смог не похвалить себя за прозорливость), что его подозрения оправдываются и Робин попробует выцыганить у него больше денег.

— Ну, в чем дело? — неприветливо начал Сонни, снова усаживаясь за стол в библиотеке.

— Это не Пуссен, — заявил Робин. — Я не хочу подтверждать его подлинность. Кто-то другой, включая экспертов, может подумать иначе, но я знаю, что это так. — Робин вздохнул. — Прошу вернуть мне документ, а я, разумеется, верну… гонорар, — сказал он, выкладывая на стол два пухлых конверта.

— Что вы болтаете?! — в замешательстве спросил Сонни.

— Я не болтаю, — парировал Робин. — Просто это несправедливо по отношению к Пуссену, — добавил он с неожиданным жаром.

— При чем тут Пуссен? — прогремел Сонни.

— Совершенно ни при чем, поэтому я попросил о разговоре.

— По-моему, вы хотите больше денег.

— Вы ошибаетесь, — сказал Робин. — Я хочу, чтобы часть моей жизни осталась нескомпрометированной. — Он протянул руку за сертификатом подлинности.

Взбешенный Сонни достал из кармана ключ, открыл верхний ящик стола и швырнул документ Робину. Тот поблагодарил его и вышел из библиотеки.

— Надоедливый человечишко! — пробормотал Сонни. Сегодня точно не его день. Он потерял и жену, и любовницу, и Пуссена. «Выше голову, парень!» — велел он себе, но не мог не признать, что твердой почвы под ногами не чувствовалось.

Вирджиния сидела возле салона на хлипком золотом стуле и с волнением ждала, когда ее дочь и внучка спустятся со второго этажа и вместе с ней отправятся в далекий путь. До Кента ехать и ехать, но Вирджиния прекрасно понимала желание Бриджит выбраться из плохой атмосферы Читли и посоветовала ей взять с собой Белинду. Вирджиния не скрывала от себя, хоть и чувствовала легкие угрызения совести, что ей нравится быть нужной, быть рядом с Бриджит, пусть даже ценой семейного кризиса дочери. Вирджиния уже взяла пальто и самое необходимое, а чемодан подождет, Бриджит сказала, что за ним можно послать позднее. Привлекать к себе внимание не хотелось, пальто уже выглядело достаточно подозрительно.

Гости разъезжались, поэтому Вирджинии хотелось выбраться из Читли, пока их не осталось слишком мало и Сонни не начал терроризировать жену. У Бриджит всегда нервы пошаливали, девочкой она многого боялась, например не хотела опускать голову под воду. Были и другие страхи, о которых ведомо только матери. Вот и сейчас, если Сонни заорет на нее, Бриджит может испугаться и потерять решимость. Только Вирджиния понимала: после истории с романом Сонни Бриджит нужно хорошо отдохнуть и поразмыслить. Она уже спросила у дочери, не хочет ли она занять свою комнату, — человеческий мозг совершенно непостижим, как любил говорить Родди, — но Бриджит разозлилась: «Честное слово, мама, я не знаю, давай решим это позднее». Впрочем, ту комнату лучше отдать Белинде, а Бриджит разместить в гостевой с отдельным санузлом. С тех пор как Вирджиния осталась одна, места хватало с избытком.

Порой кризисы укрепляют брак, но, разумеется, не всегда. У них с Родди такое разок было. Вирджиния ничего не сказала, но Родди знал, что она знает, а она знала, что он знает, что она знает, — этого хватило, чтобы история закончилась. Родди потом купил ей кольцо и сказал, что это второе помолвочное. Он был полнейшей нежнятиной. Господи, к ней идет мужчина! Кто это, Вирджиния не представляла, но он явно хотел с ней поговорить. Разговоры сейчас точно ни к чему.

Жак Далантур был слишком измучен, чтобы улечься спать, и, хоть Жаклин предупреждала, мол, на сегодня выпито достаточно, слишком подавлен, чтобы устоять перед еще одним бокалом шампанского.

Шарм — его фишка, это известно каждому, но, с тех пор как случилось l’affaire d’Alantour, как окрестил его Жак, он угодил в дипломатический лабиринт, где требовалось больше шарма и такта, чем можно ожидать от одного человека. Вирджиния, в конце концов, мать хозяйки дома, поэтому в кампании по возвращению благосклонности принцессы Маргарет, которую разворачивал Жак, ей отводилась совершенно четкая роль.

— Добрый вечер, дорогая леди, — начал Жак, низко кланяясь.

«Манеры иностранца, — подумала Вирджиния. — Как их называл Родди? „Ручку целует, мать родную продает“?»

— Прав ли я, предположив, что вы мать нашей очаровательной хозяйки?

— Да, — ответила Вирджиния.

— Я Жак Далантур.

— Ой, здравствуйте! — отозвалась Вирджиния.

— Могу я принести вам бокал шампанского? — спросил посол.

— Спасибо, не стоит. Больше двух бокалов за вечер я стараюсь не пить. Я на диете.

— На диете? — спросил месье Далантур, узрев шанс доказать миру, что его дипломатическое мастерство в полном порядке. — На диете? — повторил он с удивлением и недоверием. — Но по-че-му? — произнес он по слогам, чтобы подчеркнуть свое изумление.

— Наверное, по той же причине, что и все, — сухо ответила Вирджиния.

Месье Далантур уселся рядом с ней, с удовольствием давая отдых ногам. Жаклин права: он перепил шампанского. Но кампания должна продолжаться!

— Когда леди заявляет, что она на диете, — начал посол, галантность которого немного смазалась, а вот беглость речи, отточенная многолетним произнесением тех же слов (супруга немецкого посла в Париже была от них в восторге), не пострадала, — я сжимаю ей грудь, — сложенная чашей ладонь угрожающе приблизилась к бюсту встревоженной Вирджинии, — и говорю: «Вот теперь я уверен, что ваш вес оптимальный!» Но если я так сделаю с вами, то не шокирую, верно?

— Шок не самое подходящее слово. — Вирджиния нервно сглотнула. — Я бы…

— Вот видите! — перебил месье Далантур. — Это совершенно естественно!

— Боже, вон моя дочь! — воскликнула Вирджиния.

— Мама, пошли, — сказала Бриджит. — Белинда уже в машине. Я не хочу нарываться на Сонни.

— Знаю, милая. Уже иду. Не могу сказать, что мне было приятно, — холодно сказала Вирджиния послу и торопливо пошла за дочерью.

За спешащими женщинами месье Далантур не успел и застыл, бормоча:

— Словами не выразить… мои глубочайшие чувства… отличный вечер…

Бриджит шла намного быстрее гостей, не оставляя им времени ни сделать ей комплимент, ни перехватить ее для разговора. Кто-то подумал, что она спешит в больницу к Джорджу Уотфорду, кто-то — что у нее неотложное дело.

Когда Бриджит села в машину, полноприводной «субару», который купила по совету Кэролайн Порлок, увидела Белинду, пристегнутую ремнями безопасности и спящую на заднем сиденье, увидела рядом мать, улыбающуюся тепло и ободряюще, ее захлестнули стыд и облегчение.

— Порой я относилась к тебе ужасно, — неожиданно сказала Бриджит матери. — По-снобски.

— Ну, милая, я понимаю, — отозвалась Вирджиния, растроганная, но голову не потерявшая.

— Не знаю, о чем я думала, отправляя тебя на ужин к тем ужасным людям. Все перевернулось вверх дном. Я так старалась вписаться в глупую, напыщенную жизнь Сонни, что остальное вылетело из головы. Я очень рада, что сейчас мы втроем.

Вирджиния оглянулась на Белинду, удостоверяясь, что внучка спит.

— Мы от души наговоримся завтра, — сказала она, сжимая Бриджит руку. — А сейчас, наверное, нужно ехать. Путь-то неблизкий.

— Ты права, — отозвалась Бриджит, которой вдруг захотелось плакать. Вместо этого она завела «субару» и встала в очередь за машинами гостей, устроивших пробку на подъездной аллее.

Когда Патрик вышел из дома, снег еще шел, пар дыхания клубился над поднятым воротником пальто. Тропу пересекали следы ног, бурый и черный гравий влажно блестел среди ярких островков снега. В ушах у Патрика стоял шум вечеринки, глаза, покрасневшие от табачного дыма и усталости, слезились на холоде, но, когда он добрался до машины, ему захотелось пройтись еще немного. Патрик перелез через ближайшую калитку и спрыгнул в поле нетронутого снега.

За полем лежало декоративное озеро серебристо-серого цвета, дальний берег которого тонул в густом тумане.

По хрустящему снегу Патрик зашагал через поле. Тонкие туфли скоро промокли, ноги замерзли, но со смутной, неудержимой логикой сна озеро тянуло его на берег.

Патрик стоял у камышей, пронзавших мелководье, дрожал и гадал, не выкурить ли последнюю сигарету. Вдруг у дальнего берега захлопали крылья. Из тумана вылетела пара лебедей, — казалось, это его сгустки в форме птиц, — падающий снег приглушал хлопки крыльев, как белые перчатки на аплодирующих ладонях.

«Жестокие твари», — подумал Патрик.

Лебеди, равнодушные к мнению Патрика, полетели над полями — из-за снега хлопанье крыльев то пропадало, то слышалось снова, — повернули обратно к берегу и, расправив перепончатые лапы, уверенно сели на воду.

Туфли промокли насквозь, но Патрик стоял и курил последнюю сигарету. Усталости и полному безветрию вопреки, он чувствовал, что душа — душой Патрик считал часть разума, не подчиненную потребности говорить, — трепещет и бьется, как воздушный змей, рвущийся из рук. Совершенно бездумно он поднял с земли ветку и посильнее швырнул в тускло-серый глаз озера. Камыши чуть заметно всколыхнулись.

Завершив бесцельное путешествие, лебеди величаво поплыли обратно в туман. У берега с шумом закружили чайки, под их клекот вспоминались воды глубже и опаснее, с берегами шире и прекраснее.

Патрик бросил окурок в снег и, не до конца понимая, что произошло, направился к машине с непривычно хорошим настроением.

Примечания

Сноски

1

«Доброе утро, дорогая Иветта» (фр.).

2

«Нравится?» (фр.)

3

«Как дела?» (фр.)

4

«Да, спасибо» (фр.).

5

Эпатировать обывателей (фр.).

6

Букв.: неисправима (фр.). Здесь: с ней невозможно показаться на людях.

7

Ах, мадам Мелроуз, я вас не увидел (фр.).

8

Ах, как приятно вас видеть, Иветта (фр.).

9

Ох… ты так однажды нос себе разобьешь… Бедненький, где болит? (фр.)

10

Да ладно, ничего страшного (фр.).

11

Переломов нет, мадам… Он просто испугался, когда упал. / Спасибо, Иветта (фр.).

12

Частный особняк, резиденция (фр.).

13

Простите, мадам, я не знала, что вы еще здесь (фр.).

14

Нет-нет, я уже ухожу (фр.).

15

Настоящий кондитерская (искаж. фр.).

16

Настоящая кондитерская (фр.).

17

Более настоящая (фр.).

18

Булка с изюмом (фр.).

19

Это было совершенно омерзительно (фр.).

20

О, прекрасные деньки! (фр.)

21

Как дела? (фр.)

22

— Ты жалеешь, что он умер?

— Нет, абсолютно нет, я жалею, что он жил.

— Но без него… (фр.)

23

Полный контроль (фр.).

24

Чиновник (фр.).

25

Метро, работа, сон (фр.).

26

Служба в армии (фр.).

27

И господин министр мне сказал, вы правильно ничего не сказали (фр.).

28

Мое сознание не знало границ (фр.).

29

Абсолютно ничего (фр.).

30

Осторожней, он очень сильный (фр.).

31

Мидий под мятным соусом (фр.).

32

Зеленый кролик (фр.).

33

Замок погребения (фр.).

34

Мешок денег (фр.).

35

Королевская карта (фр.).

36

Деревне (фр.).

37

Хозяин (суахили).

38

Мой двойник (фр.).

39

Какая честь (фр.).

40

В самом деле, правда (фр.).

41

«Вполне годное для питья» (фр.).

42

Графиня благородного происхождения? (фр.)

43

Вовсе нет (фр.).

44

Ты совсем спятил! (фр.)

45

О нет, это впрямь невыносимо (фр.).

46

Все самое роскошное (фр.).

47

Между нами (фр.).

48

Мой дорогой Жак! (фр.)

49

Но это он уже… (фр.).

50

До скорого (фр.).

51

«Дело Далантура» (фр.).

Комментарии

1

…принимал позу с картинки из «Иллюстрированной истории Англии»… разгневанный Генрих V получает известие об оскорбительном даре короля Франции — теннисных мячиках. — Имеется в виду хрестоматийный труд «История Англии», опубликованный Джорджем Маколеем Тревельяном (1876–1962) в 1926 г. и неоднократно переиздававшийся; апокрифическая история о теннисных мячиках, из-за которых Генрих V объявил войну Франции и одержал знаменитую победу в битве при Азенкуре (1415), содержится, в частности, в исторической хронике У. Шекспира «Генрих V».

2

…картины кисти Гварди и Тьеполо, Пьяццетты и Новелли. — Итальянские художники, представители венецианской школы: Франческо Ладзаро Гварди (1712–1793), Джованни Баттиста Тьеполо 1696–1770), Джованни Баттиста Пьяццетта (1683–1754) и живописец эпохи барокко Пьетро Новелли (1603–1647).

3

…вспоминал Айвенго, героя своего любимого комикса. — Серия комиксов «Иллюстрированная классика» (Classics Illustrated) издавалась с 1941 по 1971 г.; в ней были представлены адаптированные версии знаменитых литературных произведений, таких как «Три мушкетера», «Айвенго», «Моби Дик», «Илиада» и пр.

4

Снупи — песик-бигль, персонаж серии комиксов «Мелочь пузатая» (Peanuts), рисовавшейся американским художником Чарльзом Шульцем с 1950 г.

5

…покинули Австрию… и поселились в Хэмпстеде… помогли… подыскать дом для Фрейда. — В 1938 г. Зигмунд Фрейд (1856–1939), известный австрийский психолог и основатель психоанализа, вместе с семьей эмигрировал из аннексированной нацистами Австрии в Великобританию и поселился в лондонском пригороде Хэмпстед; в 1986 г. его лондонский особняк стал мемориальным музеем.

6

…щеголь в ярком жилете, свидетельствующем о его членстве в клубе «Поп», куда Виктора так и не приняли. — «Поп» — эксклюзивный клуб Итонского колледжа, основанный в 1815 г. и носящий официальное название «Итонское общество», куда принимают лишь самых популярных учеников; члены клуба, так называемые «попперы», имеют право носить жилеты ярких расцветок и особые брюки (серые, в тонкую полоску) вместо традиционной фрачной пары; среди членов клуба — принц Уильям, экс-министр иностранных дел Великобритании Борис Джонсон, актер Эдди Редмейн.

7

«Ненавижу Калькутту… Там такие толпы, милочка, такой шум, просто ужас»….беспечное замечание, сделанное английским солдатом перед битвой на Сомме. — Высказывание обычно приписывают английскому актеру Эрнесту Фредерику Грэхему Тесигеру (1879–1961), который добровольцем принимал участие в сражениях Первой мировой войны, а в 1915 г., получив ранение, вернулся в Лондон и дал такой ответ на вопрос, как обстоят дела на фронте. Однако же первое упоминание фразы встречается в конце XIX в. в карикатуре Джорджа Дюморье для журнала «Панч», где кавалерийский офицер в джентльменском клубе отвечает на вопрос приятеля о битве при Ватерлоо.

8

…«Жизнь двенадцати цезарей». ‹…› Калигула грозил дознаться от жены, хотя бы под пыткой, почему он так ее любит. — Гай Светоний Транквилл, «Жизнь двенадцати цезарей», глава 4, «Гай Калигула», параграф 33 (перев. М. Гаспарова): «И не раз он грозился, что ужо дознается от своей милой Цезонии хотя бы под пыткой, почему он так ее любит».

9

…реплику леди Уишфорт: «Да я вся облезла — как есть облупленная стена!» — Реплика леди Уишфорт, персонажа пьесы английского драматурга Уильяма Конгрива (1670–1729) «Так поступают в свете» (1700), акт III, сцена 5 (перев. Р. Померанцевой).

10

…герцог де Германт так проголодался, что не нашел времени побеседовать с сомнительной дочерью умирающего Свана. — Аллюзия на заключительный эпизод романа французского писателя-модерниста Марселя Пруста (1871–1922) «У Германтов» (1920) из цикла «В поисках утраченного времени».

11

…уехал в Гластонбери… — Гластонбери — город в графстве Сомерсетшир, где с 1970 г. ежегодно, в последний уик-энд июня, проводится музыкальный фестиваль современных исполнителей. Хотя точная дата описываемых в романе событий нигде не указана, по ряду признаков это середина 1960-х гг. (в недавнем сериале «Патрик Мелроуз» указан 1967 г.), однако в тексте неоднократно встречаются анахроничные реалии и авторские допущения.

12

…как старый педик из «Смерти в Венеции»… — Имеется в виду Густав фон Ашенбах, персонаж новеллы Томаса Манна «Смерть в Венеции» (1912), который пытается омолодить свою внешность косметическими средствами. В 1971 г. Лукино Висконти выпустил одноименную экранизацию, главную роль в фильме исполнил Дирк Богард.

13

«Кантри лайф» (Country Life) — британский глянцевый журнал, издаваемый с 1897 г. и посвященный в основном событиям светской загородной жизни.

14

…пригласил его с женой… в Ковент-Гарден, на «Свадьбу Фигаро»… — В лондонском районе Ковент-Гарден расположен Королевский оперный театр; «Свадьба Фигаро» (1786) — опера-буфф Моцарта на сюжет пьесы Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро».

15

…«проходила „Эмму“»… — Роман Джейн Остен, опубликованный в 1815 г. и включенный в программу средней школы.

16

«ОЗ» и «Удивительные братья-придурки» — независимые издания альтернативной прессы. «ОЗ» (OZ) — первоначально австралийский сатирический журнал (1961–1967), впоследствии — британская публикация психоделического толка (1967–1973). «Удивительные братья-придурки» (The Fabulous Furry Freak Brothers) — серия комиксов о приключениях троицы наркоманов, созданная американским художником Гилбертом Шелтоном в 1971 г., последний выпуск издан в 2017-м.

17

«Аспрей» — фешенебельный лондонский ювелирный магазин, существующий с 1781 г.

18

Клуб «Праттс» — закрытый джентльменский клуб в центре Лондона, основанный в 1857 г. Уильямом Натаниэлем Праттом, стюардом герцога Бофорта.

19

«Аннабель» — эксклюзивный частный ночной клуб в лондонском районе Мэйфер, основанный в 1963 г.

20

Баллиол-колледж — один из старейших колледжей Оксфордского университета, основанный в 1263 г. Джоном де Баллиолом, епископом Даремским, отцом Иоанна I, короля Шотландии.

21

Додж-Сити — город в Канзасе, один из символов Дикого Запада.

22

Пастис — французская настойка на спирте, крепостью 38–45 %, в состав которой обязательно входят анис и лакрица.

23

Король Чака — Чака ка-Сензангакона (1787–1828), основатель и первый владыка державы зулусов.

24

Корреджо — Антонио да Корреджо (ок. 1489–1534), итальянский живописец периода Возрождения.

25

…покрывало работы Фортуни… — Мариано Фортуни (1879–1949), испано-итальянский модельер и дизайнер декоративных тканей.

26

…потрепанный томик Роберта Сертиза, «Диковины и дурачества Джоррокса»… — Первый из серии комических романов о Джорроксе, вульгарном лондонском бакалейщике и большом любителе охоты; серия была создана английским писателем Робертом Смитом Сертизом (1805–1864) и в свое время пользовалась огромным успехом. Чарльз Диккенс изначально задумал «Посмертные записки Пиквикского клуба» именно как подражание этим популярным книгам.

27

Амануэнсис — литературный секретарь, пишущий под диктовку; происходит от латинского термина «amanuensis», обозначавшего «подручного» раба для исполнения приказов хозяина.

28

…«Жизнь в контрастах» леди Мосли… — Изданная в 1972 г. автобиография британской писательницы Дианы Фримен-Митфорд, леди Мосли (1910–2003), третьей из шести скандально известных сестер Митфорд, жены сэра Освальда Мосли, основателя «Британского союза фашистов»; в числе гостей на их свадьбе в берлинской резиденции Йозефа Геббельса в 1936 г. присутствовал Адольф Гитлер.

29

«Долина кукол» — популярный роман американской писательницы Жаклин Сьюзанн, опубликованный в 1966 г. и экранизированный в 1967-м.

30

…размышлял над экстремальным аргументом, который выдвинул Столкин. — Автор анахронически приводит аргумент английского философа Дерека Парфита (1942–2017) из монографии «Причины и личности», опубликованной в 1984 г.

31

…признал справедливость замечания Уильяма Джеймса, что личность складывается по большей части из «определенных движений головы и горла»… — Цитата из основополагающего труда американского философа и психолога Уильяма Джеймса (Джемса) (1842–1910), старшего брата писателя Генри Джеймса, «Принципы психологии» (1890).

32

Витгенштейн сказал, что философ обращается с вопросом, как врач с заболеванием. — Цитата из работы австрийского философа Людвига Витгенштейна (1889–1951) «Философские исследования», часть 7, параграф 255.

33

…строки из «Мальтийского еврея»: «Ты совершил прелюбодеяние, но это было в другой стране. К тому же девка умерла». — Цитата из пьесы английского драматурга Кристофера Марло (1564–1593) «Мальтийский еврей», акт IV (перев. В. Рождественского).

34

Завтра уже будет другой день. — Заключительная фраза романа американской писательницы Маргарет Митчелл «Унесенные ветром» (перев. Т. Озерской).

35

Но ведь Нерон тоже наложил на себя руки, это не киношники выдумали? ‹… › «Какой великий артист погибает!» — Рассказ о самоубийстве Нерона приведен в 6-й главе «Жизни двенадцати цезарей» (перев. М. Гаспарова); в эпическом фильме-пеплуме «Камо грядеши» (Quo Vadis, 1951) Нерону помогает совершить самоубийство его любовница.

36

…говорящий мул Фрэнсис… — Персонаж романов Дэвида Стерна III «Фрэнсис» (1946) и «Фрэнсис отправляется в Вашингтон» (1948), герой семи кинокомедий, популярных в 1950-е гг.

37

«Прощай, Берлин!» — полуавтобиографический роман англо-американского писателя Кристофера Ишервуда (1904–1986), опубликованный в 1939 г. и взятый за основу сюжета фильма Боба Фосса «Кабаре» (1972).

38

Ф. Э. Смит — Фредерик Эдвин Смит, граф Биркенхед (1872–1930), британский юрист и политик, занимал пост лорд-канцлера в правительстве Ллойда Джорджа, а впоследствии ряд других высоких правительственных должностей.

39

…бледно-желтую рубашку, самую строгую из коллекции мистера Фиша. — Имеется в виду Майкл Фиш (р. 1940), британский модельер, один из отцов «павлиньей революции» середины 1960-х гг., создатель «мужского платья», широкого яркого галстука-«селедки» и рубашек с кричащим цветочным узором и оборками.

40

…в цирюльне Трампера… — Имеется в виду «G. F. Trumper», фешенебельная мужская парикмахерская в Лондоне и магазин дорогих туалетных принадлежностей для мужчин, основанные Джорджем Трампером в конце XIX в.

41

…Extraits de Plantes Marines… ее уже не достать. — Ароматическая эссенция «Экстракт морских водорослей», освежитель воздуха, выпускаемый фирмой «Герлен» до 1967 г.

42

…мсье и мадам де Келькешоз… — Французское словосочетание «quelque chose» означает «что-нибудь», «кое-что».

43

…избравший темой для диссертации «Абеляр, Ницше, де Сад и Беккет». Понятное дело, он не мог с ней справиться. — Имеются в виду Пьер Абеляр (1079–1149), средневековый французский схоласт, теолог и поэт; Фридрих Вильгельм Ницше (1844–1900), немецкий мыслитель, композитор и поэт; Донасьен Альфонс Франсуа, граф де Сад (1740–1814), французский аристократ, политик и философ; Сэмюэл Беккет (1906–1989), ирландский писатель, поэт и драматург.

44

Чаша наша преисполнена. — Парафраз строки из библейского псалма (Пс. 22: 5): «Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена».

45

…зачем «бабочку колесовать»… — Вошедшая в поговорку фраза из сатирической поэмы Александра Поупа «Послание к доктору Арбутноту» (1735); в июле 1967 г. с таким названием была опубликована редакционная статья в газете «Таймс» в защиту Мика Джаггера, арестованного по обвинению в хранении и распространении наркотиков.

46

Порок неплох, но кровосмешенье — лучшее развлеченье. — Сомнительная шутка Дэвида «Vice is nice, but incest is the best» пародирует форму известного двустишия американского поэта-сатирика Огдена Нэша (1902–1971) под названием «Reflections on Ice-Breaking» («Размышления о способах заводить знакомства»): «Candy is dandy, but liquor is quicker», то есть «Конфеты хороши, но с выпивкой дело идет быстрее».

47

В общем, да, лорд Коппер. — Вошедшая в поговорку фраза из романа Ивлина Во «Сенсация» (1938); именно так подобострастный мистер Солтер, редактор международного отдела, отвечает на любые, даже ошибочные замечания своего грозного начальника (перев. А. Бураковской).

48

…картин Моне и Боннара… — Имеются в виду французские художники-импрессионисты Клод Моне (1840–1926) и Пьер Боннар (1867–1947).

49

Локк действительно говорил, что нельзя наказывать того, кто не помнит своих преступлений? — Весьма вольное толкование аргумента о тождестве личности, выдвинутого английским философом Джоном Локком (1632–1704) в трактате «Опыт о человеческом разумении» (1689), глава 27, «О тождестве и различии»: «Хотя наказание связано с личностью, а личность с сознанием и пьяница, быть может, не сознает того, что он сделал, однако человеческое правосудие наказывает его справедливо, потому что проступок является доказательством против него, а отсутствие сознания не может быть доказательством в его пользу. Но мы, кажется, имеем основание думать, что в великий день, когда откроются тайны всех сердец, никто не будет призван к ответу за то, о чем он ничего не знает, но каждому будет вынесен его приговор сообразно тому, осуждает или снимает с него вину его совесть» (перев. А. Савина).

50

Тайберн — некогда деревушка близ Лондона (теперь часть округа Вестминстер), где с 1196 по 1783 г. проводились казни осужденных преступников.

51

…нанять… няню и послать в Итон. ‹…› …представляя себе няню во фраке. — Имеется в виду Итонский колледж, престижная частная школа для мальчиков, основанная в 1440 г.; традиционная школьная форма итонских учеников — фрачная пара.

52

…воображавший себя монстром из Черной лагуны… — Имеется в виду чудовищная амфибия, герой фильма Джека Арнольда «Тварь из черной лагуны» (1954).

53

Недавние торгаши и нувориши, вот как Сесилы, за какие-то триста или четыреста лет стали оплотом стабильности. — Сесилы — знатный английский род с валлийскими корнями, берущий начало от Дэвида Сесила, вельможи в правление Генриха VIII, для потомков которого впоследствии были созданы титулы маркиза Солсбери (XVIII в.) и маркиза Эксетера (начало XIX в.).

54

«Порги и Бесс» — опера американского композитора Джорджа Гершвина, основанная на джазовых и фольклорных мотивах; впервые поставлена в 1935 г.

55

…обои в стиле Уильяма Морриса… — Уильям Моррис (1834–1896) — английский писатель, поэт, художник и дизайнер из круга прерафаэлитов, лидер Движения искусств и ремесел, основатель фирмы «Моррис, Маршалл, Фолкнер и Ко», выпускавшей предметы декоративно-прикладного искусства. Его характерные растительные орнаменты (для ковров, обоев и т. п.) основывались на средневековых принципах построения.

56

«Умер, умер давно, ‹…› Всего в ярде под мостовой». — Из поэмы Альфреда Теннисона «Мод» (1855).

57

Ровный мис ван дер строй. Кто это сказал? — Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) — немецкий архитектор-модернист из школы «Баухауз», создатель прямоугольных стеклянных зданий, в частности чикагских небоскребов, во многом определивший облик городской архитектуры в XX в. Цитата принадлежит американскому журналисту и писателю Тому Вульфу (1931–2018), который в книге «От Баухауза до нашего дома» резко критиковал стиль Миса ван дер Роэ.

58

…перекати-поле… в первых кадрах «За гранью возможного». — «За гранью возможного» (The Outer Limits, 1963–1965) — американский фантастический телесериал, темами которого были чудовища, инопланетяне, пришельцы из иных измерений или иного времени, клоны и так далее. Зловещие перекати-поле преследуют героев в серии «Крик тишины» (1964).

59

…с жадностью, достойной Лоуренса Аравийского в исполнении Питера О’Тула, когда тот опрокидывает в себя стакан лимонада после многодневного перехода через пустыню. «Мы взяли Акабу». — Сцена в офицерском баре из фильма «Лоуренс Аравийский» (Lawrence of Arabia, 1962) — британской киноэпопеи режиссера Дэвида Лина с Питером О’Тулом в заглавной роли.

60

Сэр Сэмпсон Ледженд был единственным честным ухажером, когда-либо воспевавшим женскую красоту. «Дайте мне ручку! Можно я ее поцелую? Такая мягонькая и тепленькая, как что?.. Как другая ручка, черт возьми!..» — Сэр Сэмпсон Ледженд — персонаж пьесы Уильяма Конгрива «Любовь за любовь» (1695). Перев. Р. Померанцевой.

61

До «Мифа о Сизифе» он почти год носил с собой «Безымянного» и «Ночной лес», а в предшествующие два года — свою главную карманную книгу, «Сердце тьмы». ‹…› Тогда он брал у себя из шкафа «Семь разновидностей неоднозначного» или «Историю упадка и разрушения Римской империи»… — «Миф о Сизифе» (1942) — философское эссе Альбера Камю, программное произведение философии абсурдизма. «Безымянный» (1953) — роман ирландского писателя Сэмюэля Беккета, написанный им на французском языке. «Ночной лес» (1936) — лесбийский роман американской писательницы-модернистки Джуны Барнс (1892–1982). «Сердце тьмы» (1902) — повесть Джозефа Конрада. «Семь разновидностей неоднозначного» (1930) — книга английского поэта и теоретика литературы Уильяма Эмпсона (1906–1984). «История упадка и разрушения Римской империи» (1776–1789) — многотомный фундаментальный труд британского историка Эдварда Гиббона.

62

…не находя в себе сил даже пройти через комнату и взять «Джоррокс снова в седле»… — Серия комических романов о Джорроксе, вульгарном лондонском бакалейщике и большом любителе охоты; серия была создана английским писателем Робертом Смитом Сертизом (1805–1864) и в свое время пользовалась огромным успехом. Чарльз Диккенс изначально задумал «Посмертные записки Пиквикского клуба» именно как подражание этим популярным книгам.

63

Мчась из Верхнего Ист-Сайда в Нижний, от Le Veau Gras к дисконтной бакалее на Восьмой улице… — Здесь, как и в случае похоронного бюро чуть раньше, автор слегка меняет названия реальных нью-йоркских заведений. В Верхнем Ист-Сайде нет ресторана Le Veau Gras («Упитанный телец»), но есть роскошный французский ресторан Le Veau d’Or («Золотой телец»).

64

…влачил свою жизнь Чилли Вилли… — Чилли Вилли (Замерзший Вилли) — пингвин, герой мультфильмов анимационной студии Уолтера Ланца, выходивших с 1953 по 1972 г. и с 1999-го по 2002-й. Постоянно мерзнет и хочет есть, все время пытается согреться и добыть еды, обычно нелегальными способами.

65

Алфавитный город — название района в Нижнем Манхэттене, расположенного вдоль авеню A, B, C, D.

66

…этот доблестный рыцарь, этот, если мне позволено так выразиться, Джефферсон Найтингейл… — Флоренс Найтингейл (1820–1910) — англичанка, ставшая во время Крымской войны сестрой милосердия и совершившая переворот как в уходе за ранеными, так и в самом представлении о роли медсестры; ее имя стало синонимом бескорыстного человеколюбия.

67

Бронкс, конечно, немного пугал всякого, видевшего «Воинов Бронкса» — беспощадно мерзопакостный фильм, который не следует путать с прекрасной хореографической жестокостью другого кино, носящего более простое и более общее название «Воины». — «1990: Воины Бронкса» (1990: I guerrieri del Bronx, 1982) — итальянский фантастический фильм-антиутопия Энцо Кастеллари про войну между бандами в охваченных анархией США. «Воины» (The Warriors, 1979) — культовый американский кинофильм Уолтера Хилла о нью-йоркских бандах по роману Сола Юрика, который, в свою очередь, представляет собой осовремененный вариант «Анабасиса Кира» Ксенофонта.

68

…кто не умно любил, но сильно. — У. Шекспир. Отелло. Акт V, сц. 2. Перев. А. Радловой.

69

А когда кровожадные яномамо угощали меня человечиной… — Яномамо — группа индейских племен, живущих на севере Бразилии и юге Венесуэлы. Они постоянно воюют между собой и практикуют различные формы ритуального каннибализма.

70

А «Ховис» у вас есть?/ Да, мы хотим «Ховиса»./ Закадровый голос из рекламы «Ховиса». — «Ховис» — британская мукомольная и хлебопекарная фирма. Рекламный ролик «Ховиса», снятый в 1973 г. никому не известным в ту пору режиссером Ридли Скоттом, считается самым любимым в истории британской телерекламы. Ролик сделан как флэшбек: под симфонию «Из Нового Света» Дворжака мальчик толкает вверх по крутой деревенской улочке велосипед с корзиной хлеба, а немолодой закадровый голос вспоминает, как это было. Из-за популярности ролика слово «Ховис» прочно вошло в сленг, причем сразу в нескольких значениях. В частности, из-за девиза «Лучшее от обоих!» (то есть от белого и от серого хлеба) оно может означать метиса, бисексуала и, видимо, смесь наркотиков, как в данном случае.

71

…музыкальная тема из «Улицы Коронации»… — «Улица Коронации» (Coronation Street, 1960 — настоящее время) — британская мыльная опера. Музыка к заставке, написанная композитором Эриком Спиром, осталась в эти десятилетия практически неизменной.

72

Доктор Маккой: Это жизнь, Джим, но не такая, какой мы ее знаем. / Капитан Кирк (открывая коммуникатор): Поднимай нас, Скотти. — Две знаменитые цитаты из сериала «Звездный путь», причем, как это часто бывает со знаменитыми цитатами, ни одной из них именно в такой форме в сериале нет: первую сочинили пародисты, вторую — журналисты.

73

Это всего лишь черномазые фуззи-вуззи, сэр, дикие язычники, они в жизни не видели пулемета Гатлинга. — Словом «фуззи-вуззи» британские солдаты называли суданских воинов беджа; всемирную известность оно получило после одноименного стихотворения Киплинга, написанного в 1892 г.; пулемет (картечница) Гатлинга — орудие, применявшееся в США во время Войны Севера и Юга.

74

Олд-Бейли — центральный уголовный суд в лондонском Сити, разбирающий дела по тяжким уголовным преступлениям.

75

Грета Гарбо (истерически кричит): Я не хочу быть одна! Мне тошно быть одной! — Здесь вывернута наизнанку коронная фраза Греты Гарбо, как в жизни, так и в кино, особенно в фильме «Гранд-отель» (1933): «Я хочу побыть одной».

76

Вот голубые жилки моей руки. — У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт II, сц. 5. Перев. М. Донского.

77

Когда ей ставили пиявок, она с грубым саксонским смехом воскликнула: «Я всегда хотела быть в двух местах сразу!» — Цитата из «Ночного леса» Джуны Барнс (см. прим. к стр. 191); рассказ лекаря о том, как он ставил пиявок Екатерине Великой.

78

Удар, отчетливый удар. — У. Шекспир. Гамлет. Акт V, сц. 2. Перев. М. Лозинского.

79

Я не хочу сойти с ума! — У. Шекспир. Король Лир. Акт I, сц. 5. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

80

…но к последним двум словам превратился в голос Джона Гилгуда. — Сэр Артур Джон Гилгуд (1904–2000) — английский актер, один из величайших исполнителей шекспировских ролей, в том числе роли Лира.

81

Когда мы читаем книгу любимого автора, будь то Ричард Бах или Питер Мейл… действие происходит в очаровательное прованской campagne… — Питер Мейл (1939–2018) — английский писатель, известный серией бестселлеров о жизни в Провансе. Первый из них, «Год в Провансе», вышел в 1989 г., то есть налицо явный анахронизм (действие данного романа Сент-Обина происходит в 1983 г.).

82

Семейный хор фон Траппов. — Семейный хор, созданный Марией фон Трапп и описанный в ее автобиографической книге, лучше всего известный по киномюзиклу «Звуки музыки» (1965).

83

Не спрашивай… ‹…› …ничего, кроме как смотреть телевизор. — Переделанные цитаты из инаугурационной речи Дж. Ф. Кеннеди 20 января 1961 г. Ср.: «Не спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для своей страны… Пусть сейчас с этого места до друга и до врага долетит весть о том, что эстафета передана новому поколению американцев, рожденных в этом веке, закаленных войной, победивших трудности мирного времени, людям, которые гордятся своим древним наследием и не желают видеть и допускать уничтожение прав человека… Пусть каждое государство, желает ли оно нам добра или зла, знает, что мы заплатим любую цену, вынесем все трудности, преодолеем любые испытания, поддержим своих друзей и остановим врагов ради спасения и укрепления свободы».

84

«Дневник Дженнифер» (Jennifer’s Diary: The Diary of One Fat Lady, 1997) — кулинарно-автобиографическая книга Дженнифер Патерсон (1928–1999), британского шеф-повара и соведущей телепрограммы «Две толстые дамы».

85

…окончен праздник. — У. Шекспир. Буря. Акт III, сц. 2 (перев. М. Донского):

Мой милый сын, ты выглядишь смущенным

И опечаленным. Развеселись!

Окончен праздник. В этом представленье

Актерами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они.

86

За неимением выбора солнце сияло над миром, где ничто не ново. Еще одна первая фраза. — Первая фраза романа «Мерфи» (1938) Сэмюэла Беккета (перев. М. Кореневой), обыгрывающая фразу из Екклесиаста: «Нет ничего нового под солнцем».

87

…внимал вою и лязгу дальних джаггернаутов… — Джаггернаут — исполинская колесница со статуей Джаганнатхи (Кришна), участвующая в индийских религиозных процессиях, давящая всех на своем пути; в переносном значении — неумолимая сила.

88

Страдания происходят, когда кто-то другой ест. — Неточная цитата из стихотворения «В музее изобразительных искусств» У. Х. Одена:

На страданья у них был наметанный глаз.

Старые мастера, как точно они замечали,

Где у человека болит, как это в нас,

Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали.

(Перев. П. Грушко)

89

…Хитрый Койот верхом на ракете врезался в склон горы, а Дорожный Бегун исчез в туннеле… — Персонажи мультсериала «Хитрый койот и Дорожный бегун» (Wile E. Coyote and The Road Runner, 1949 — настоящее время).

90

…«Услада джентльмена»… хороший «Буллшот». — «Услада джентльмена» (Gentleman’s Relish, другое название — «Патум Пепериум») — чрезвычайно дорогое анчоусное масло с травами и специями, выпускаемое по старинному рецепту, известному лишь одному сотруднику фирмы. «Буллшот» — вариант коктейля «Кровавая Мэри» с говяжьим бульоном вместо томатного сока.

91

Смерть, где твое жало? — 1 Кор. 15: 55.

92

Епископ Тейлор в «Верных правилах святой смерти»… — Джереми Тейлор (1613–1667) — англиканский богослов, которого за великолепный слог, оказавший влияние на многих английских литераторов, называют «Шекспиром богословия». Самые известные его труды — «Правила и упражнения святой жизни» (1650) и «Правила и упражнения святой смерти» (1651).

93

…но преуспел не больше, чем король Канут пред лицом другой великой стихийной силы. — Король Канут (Кнут или Кнуд Великий, 994–1035) — король Англии, Дании и Норвегии, повелитель Шлезвига и Померании. По легенде, он устал от лести придворных и, когда один из них сказал, что королю покорно даже море, велел поставить трон на морском берегу и сел на него во время прилива. Король потребовал от волн повернуть вспять и сидел, пока прилив не намочил полы его одежды.

94

Журналисты понаписали всяких глупостей о тех, кого они называют «публикой из Счастливой долины». — «Счастливой долиной» в 1920–1940-х гг. называли берега озера Найваши в колониальной Кении, где в то время обосновалась гедонистская британская аристократия.

95

…цитатой из Дантова «Ада»: «Подумайте о том, чьи вы сыны: / Вы созданы не для животной доли, / Но к доблести и к знанью рождены». — Данте. Ад. Песня XXVI. Перев. М. Лозинского.

96

Не славить я его пришел, а хоронить. — Перефразированные строки из «Юлия Цезаря» Шекспира: «Не славить / Пришел я Цезаря, а хоронить». Акт III, сц. 2. Перев. И. Мандельштама.

97

Они задалбливают… Любя. ‹…› Филип Ларкин. — Строки из стихотворения Филипа Ларкина:

Задалбливают мать с отцом:

тебе суют они, «любя»,

свои огрехи, все, гуртом,

плюс кучку сверх — лишь для тебя.

(Перев. Г. Яропольского)

98

…чем эти люди занимаются дни напролет, пишут сценарии для «Семейки Брейди»? — «Семейка Брейди» (The Brady Bunch, 1969–1974) — американский комедийный телесериал о многодетном овдовевшем отце, который женился на вдове с тремя детьми.

99

Если соблазняет тебя голова твоя, отсеки ее. — Ср.: «И если соблазняет тебя рука твоя, отсеки ее» (Мк. 9: 43).

100

Черный шатер Тамерлана. — В пьесе Кристофера Марло «Тамерлан Великий. Часть II» при осаде города Тамерлан приказывает поставить себе белый шатер — это обещание пощады горожанам в случае сдачи. На второй день шатер красный — это значит, что те, кто сражался, будут убиты, но мирных жителей пощадят. На третий день шатер черный — то есть пощады не будет никому.

101

Тридцать девять. / Ступеней. — «Тридцать девять ступеней» — роман Джона Бакена, написанный в 1915 г., а также его многочисленные киноадаптации, начиная с хичкоковской 1935 г.

102

«Мадд» — контркультурный ночной клуб в Нью-Йорке, существовавший с 1978 по 1983 г., центр «новой волны» и экспериментальной музыки. Здесь выступали Аллен Гинзберг и Уильям Берроуз, устраивались выставки андерграундных модельеров.

103

Из каждого динамика звучали Talking Heads. «Нет сердцевины», — пел Дэвид Бирн… — «The center is missing» — слова из песни «The Overload» («Перегрузка») с пластинки «Remain in Light» («Оставайся на свету») — четвертого студийного альбома Talking Heads, выпущенного в октябре 1980 г.

104

…лета семьдесят седьмого, когда он… слушал «Белый бунт»… — «White Riot» — первый сингл британской панк-рок-группы The Clash, выпущенный весной 1977 г.

105

…возник пьяный Дэвид Боуи перед батареей телеэкранов и тут же сменился знаменитыми кадрами, где Орсон Уэллс идет через зеркальную комнату во флоридском дворце Чарльза Фостера Кейна. — Кадры из фильмов Николаса Роуга «Человек, упавший на Землю» (The Man Who Fell to Earth, 1976), экранизации одноименного романа У. Тевиса, с Дэвидом Боуи в роли спивающегося инопланетянина, и «Гражданин Кейн» (Citizen Kane, 1941) Орсона Уэллса, который сам же исполнил заглавную роль.

106

Любовь Уитмена драгоценнее золота. — Намек на последние строки «Песни открытой дороги» У. Уитмена:

Камерадо, я даю тебе руку!

Я даю тебе мою любовь, она драгоценнее золота,

Я даю тебе себя самого раньше всяких наставлений и заповедей;

Ну а ты отдаешь ли мне себя? Пойдешь ли вместе со мною в дорогу?

Будем ли мы с тобой неразлучны до последнего дня нашей жизни?

(Перев. К. Чуковского)

107

Тюльпаны красных барных табуретов на хромированных стеблях, окошко в кухню, старик, сгорбившийся над чашкой кофе и, конечно, Рейчел, как свинья мордой в корыте. Это напоминало ему знаменитую картину Как-его-там. ‹…› Хоппер. — Эдвард Хоппер (1882–1967) — американский художник-урбанист, которого называли «мрачным соцреалистом». Патрик вспоминает самую знаменитую его картину — «Полуночники» (1942).

108

Mon semblable. — Мой двойник (фр.). Из стихотворения Бодлера «Читателю»: «Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник…» (Перев. Эллиса).

109

«Мера за меру» — пьеса У. Шекспира, написанная в 1603 или 1604 г.

110

…сколько раз за один вечер повторили слово «милосердие». — В пьесе «Measure for Measure» слово «mercy» упомянуто 17 раз.

111

«Двенадцать разгневанных мужчин» (Twelve Angry Men) — драма режиссера Сидни Люмета, США, 1957 г.

112

«Понятие права» (The Concept of Law) — книгу Г. Л. А. Харта (H. L. A. Hart) часто называют главным произведением по философии права XX века. В книге дан глубокий анализ наиболее фундаментальных проблем философии права.

113

«Улица правонарушений» (Street on Torts) — учебное пособие Кристиана Уиттинга (Christian Witting).

114

«Чарльзуорт о неосторожности» (Charlesworth on Negligence) — учебное пособие Джона Чарльзуорта и Родни Олджернона Перси.

115

«Сумерки идолов» (Twilight of the Idols) — книга Фридриха Ницше.

116

…«ведь каждый, кто на свете жил, любимых убивал»… — О. Уайльд. «Баллада Редингской тюрьмы». Перевод С. Я. Маршака.

117

«Не суди, да не судим будешь» — Аллюзия на Мф. 7: 1–2 («Не судите, да не судимы будете»).

118

На все свой срок… — У. Шекспир. Король Лир. Действие V, сцена 2. Перевод Б. Пастернака.

119

…нарядив Старого Морехода свадебным гостем… — Отсылка к поэме С. Т. Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе» (1798).

120

Пуссен, Никола (1594–1665) — французский художник, один из основоположников живописи классицизма.

121

Принцесса Маргарет (Маргарет Роуз, 1930–2002) — младшая сестра королевы Елизаветы II, популярная героиня светских сплетен из-за ее романа с Питером Таунсендом, главным конюшим короля Георга VI.

122

Слоуни — обитатель престижного лондонского района Слоун-Сквер.

123

«Спектейтор» — британский еженедельник, издается с 1828 г.

124

Бен Николсон (1894–1982) — английский художник и скульптор-авангардист.

125

Война за испанское наследство (1701–1714) — крупный европейский конфликт, начавшийся после смерти Карла II, последнего испанского короля из династии Габсбургов.

126

…читал сегодня в колонке Демпстера? — Имеется в виду колонка Найджела Демпстера (1941–2007) — светская хроника, выходившая в газете «Дейли мейл» более 30 лет.

127

Если бы орхидеи умели писать романы, они писали бы, как Исабель… — Имеется в виду Исабель Альенде (р. 1942) — чилийская писательница, двоюродная племянница президента Сальвадора Альенде, мастер магического реализма, прославившаяся романами «Дом духов» (1982), «Любовь и тьма» (1984) и др.

128

Яффское печенье — бисквитное печенье с апельсиновым мармеладом и шоколадной глазурью.

129

Эскофье, Жорж Огюст (1846–1935) — французский ресторатор, критик, кулинарный писатель, популяризатор традиционной французской кухни.

130

«Готовься к смерти, а тогда и смерть и жизнь — что б ни было — приятней будет»… — У. Шекспир. Мера за меру. Акт III, сцена 1. Перев. Т. Щепкиной-Куперник.

131

«Дневник разочарованного человека» — книга Вильгельма Нерона Пилата Барбеллиона (Брюс Фредерик Каммингс, 1889–1919), выпущенная в 1919 г. с предисловием Герберта Уэллса. Документирует борьбу автора с рассеянным склерозом.

132

…«Наслаждение жизнью», третья книга того же автора. — На самом деле вторая: «Наслаждение жизнью и другие останки».

133

…страсбургского предателя, последней просьбой которого было лично отдать приказ расстрельной команде. — Речь о наполеоновском маршале Мишеле Нее, расстрелянном 7 декабря 1815 года близ Люксембургского сада.

134

Миссис Джеллиби — героиня романа Ч. Диккенса «Холодный дом».

135

Пастис — французская настойка на спирте, крепостью 38–45 %, в состав которой обязательно входят анис и лакрица.

136

«А это порожденье тьмы — мой раб». — У. Шекспир. Буря. Перев. М. Донского.

137

…кто-то из Бибеску… — Имеются в виду Марта Бибеску (Марта Лючия Лаховари, княжна Маврокордат, 1886–1973), румынско-французская писательница и общественный деятель, лауреат ряда французских литературных премий, и ее супруг, князь Георге Валентин Бибеску (1880–1941), первый румынский авиатор. Марта всю жизнь вела дневник, опубликованный в 65 томах.

138

В идеале на домашний ужин приглашают гостей числом больше, чем граций, но меньше, чем муз… — Почти дословная цитата из Марка Теренция Варрона: «Число гостей должно быть не меньше числа граций и не больше числа муз».

139

Ноэл Кауард (1899–1973) — английский драматург, актер, композитор и режиссер. Мастер «хорошо сделанной пьесы» с остроумными диалогами, полными иронии и юмора. Лауреат премии «Оскар».

140

Ке д’Орсе — набережная реки Сены в Париже, где находится здание французского МИДа. Выражение часто используется как синоним МИД Франции.

141

Я думал, жизнь следует проводить в тихом отчаянии… — Аллюзия на высказывание Генри Дэвида Торо из его книги «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854): «Большинство людей ведут свою жизнь в тихом отчаянии». В переводе З. Александровой: «Большинство людей ведут безнадежное существование. То, что зовется смирением, на самом деле есть убежденное отчаяние».

142

Люди не острова… — Аллюзия на крылатую фразу английского поэта-метафизика Джона Донна (1572–1631): «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе» («Молитвы по возникающим поводам», Размышление XVII).

143

Генри Джеймс сказал… «В богатом на сложности английском мире настоящее всегда предстает в профиль, а прошлое — анфас». — Цитируются «Путевые заметки» Генри Джеймса за 1905 г.

144

«Говорят, что в каждом человеке есть книга»… — «В каждом человеке есть книга» — высказывание Кристофера Хитченса, американского журналиста, публициста, писателя британского происхождения.

145

…не помню, чтобы Франция проявляла подобный героизм со времен режима Виши. Видел бы ты, как Далантур упал на колени! — В городе Виши в 1940–1944 гг. базировалось возглавляемое маршалом Петеном правительство лояльной нацистам, но формально независимой Южной Франции.

146

Славная революция — принятое в историографии название государственного переворота 1688 г. в Англии, в результате которого был свергнут король Яков II Стюарт.

147

Герберты всегда питали слабость к нищебродам… Взять, например, Шекспира. — Речь об Уильяме Герберте, третьем графе Пембруке, одном из прототипов Прекрасного друга, и его брате Филиппе, которые через семь лет после смерти Шекспира финансировали издание знаменитого собрания его сочинений — «Первого фолио» — и удостоились посвящения от издателей.

148

«Шутинг таймс» (Shooting Times) — журнал для любителей стрелкового спорта, охоты и рыболовства.

149

Почитай отца твоего и мать твою до конца дней твоих… — Парафраз пятой заповеди: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле…» (Исх. 20: 12).

150

«Дорогая» (Darling, 1965) — мелодрама режиссера Джона Шлезингера с Джули Кристи, Лоренсом Харви и Дирком Богардом в главных ролях.

151

…цепляющихся за край плота «Медузы» и зеленоватые лица тонущих… — Имеется в виду картина Теодора Жерико, посвященная морской катастрофе, происшедшей в июне 1816 г. с пассажирами и экипажем фрегата «Медуза», которые на плоту покинули севший на мель корабль.

152

Лели, Питер (1618–1680) — английский живописец голландского происхождения, ведущий английский портретист XVII столетия.

153

Лоуренс, Томас (1769–1830) — английский художник, получивший известность как фешенебельный портретист эпохи Регентства.

154

Рейнольдс, Джошуа (1723–1792) — выдающийся английский портретист, теоретик искусства, первый президент Королевской академии художеств.

155

Талейран — Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) — французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при нескольких режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа.

156

Гейнсборо, Томас (1727–1788) — английский живописец, график, портретист и пейзажист.

157

В Инвернесс? ‹…› А откуда? / Из Лондона. / Боже милостивый! — Лондон и Инвернесс (Шотландия) разделяет около 900 км.

158

Если бы прощение не связывали с «величайшей из когда-либо рассказанных историй»… — Аллюзия на фильм «Величайшая из когда-либо рассказанных историй» (1965) о жизни Иисуса Христа, снятый режиссером Джорджем Стивенсоном.

159

Александр Поуп (1688–1744) — английский поэт, один из ярчайших представителей британского классицизма.

Content

Эдвард Сент-Обин
Патрик Мелроуз. Книга 1
(сборник)

Ничего страшного

Плохая новость

Робкая надежда

Примечания