Мария Владимировна Воронова

Врачебная ошибка

© Воронова М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Врачебная ошибка

Лестница тяжело скрипнула под ногами Льва Абрамовича, и Зиганшин подумал, что теперь все стало тяжело и тускло.

Он посмотрел на деда. Тот отрицательно покачал головой.

Зиганшин открыл холодильник.

– Мама котлеты с пюрехой привезла, будешь?

– Давай, – вздохнул Лев Абрамович, сел за стол и начал кончиком ножа обводить узоры на клеенке.

Зиганшин включил газ под сковородкой, подождал, пока она раскалится, налил масла и положил две котлеты, в центр – горку белого картофельного пюре и стал перемешивать, чтобы не пригорело.

По кухне поплыл приятный аромат домашней пищи, но не вызвал ничего, кроме тоски и отвращения.

Зиганшин разложил еду по тарелкам, крупно порезал изумрудный кривой огурец и сел за стол.

Вкуса он не почувствовал, но это было уже дело привычное.

– Жаль, ты не пьешь, – сказал Лев Абрамович, заметив, как мало убывает у Зиганшина на тарелке, – тяжело такое на сухую переносить.

– Да ну ты что, Абрамыч!

– Может, и Фриде полегче было бы.

Зиганшин не ответил.

Лев Абрамович тоже ел без аппетита.

– Вообще ничего не поела? – спросил Зиганшин.

– Совершенно ничего. Я говорю: Фрида, как ты думаешь поправляться, если ничего не ешь? Молчит. Если б знать, как заставить…

– Да как? Я тоже через силу глотаю. Но я-то здоров.

Зиганшин выбросил остатки еды, быстро помыл посуду и поднялся в спальню.

Фрида лежала в постели, как показалось ему, в том же положении, в котором он ее оставил. Зиганшин прилег рядом и погладил ее по плечу, уже привычно расстроившись, какое оно стало тонкое и хрупкое. Фрида не ответила.

– Надо есть, – сказал он тихо, – хоть немножко. Что тебе принести? Может, сладенькое что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– А хочешь, закутаем тебя и в сад отнесем?

– И там оставим, – буркнула Фрида.

– Зачем ты так? Просто подышишь свежим воздухом, может, есть захочется, и уснешь получше.

– Не хочу.

– Фрида, но тебе сейчас надо делать всего две вещи: есть и спать. А ты не хочешь.

– Не хочу.

– Может, что-нибудь особенное? Селедки там или абрикосов?

– Ничего не нужно.

– Фрида, подумай. О! – Зиганшин вспомнил о разговоре с Львом Абрамовичем. – Давай вина тебе налью.

– Отвяжись от меня, Слава.

Она лежала спиной к нему, уткнувшись лицом в подушку, и приходилось напрягаться, чтобы понять, что она говорит.

Зиганшин лег под одеяло и обнял жену. Сквозь ткань ночной рубашки нащупал грубый шов на животе – смерть ударила своей когтистой лапой и навсегда оставила глубокий след.

– Скажи, что ты хочешь, все, что угодно, – прошептал он, – лишь бы только тебе стало полегче.

Она впервые повернулась к нему лицом:

– Слава, есть одно, что мне действительно хочется.

– Говори.

– Не тормоши меня, пожалуйста. Дай мне побыть самой с собой, хорошо?

Он нахмурился:

– Это неправильно, Фрида. Но если ты так хочешь, то хорошо.

Она снова легла лицом в подушку, по пути сбросив его руку.

Зиганшин лежал молча и пытался составить картинку из трещинок на потолке. Сколько можно еще ждать, прежде чем кормить ее насильно? Может, надо ставить капельницу с питательным раствором или показать психотерапевту, чтобы прописал какие-нибудь таблетки от депрессии? Давно, наверное, пора действовать, а он сидит…

– Ты сам-то как держишься? – вдруг спросила Фрида и взяла его за руку. Зиганшин осторожно сжал ее ладонь.

Как он держится? Он этого не знал. Негодование и отчаяние, наверное, разъедали его душу, но Зиганшин не давал им воли. Они у него были как пьяные хулиганы, надежно запертые в камере. Слышно на весь отдел, и даже можно заметить, как железная дверь сотрясается под их ударами, но ясно, что вреда они никому не причинят, и работа идет своим чередом.

– Я нормально, Фрида, – сказал Мстислав и поцеловал ей руку, – нормально.

После несчастья бессонница стала его верной спутницей, не подвела и сегодня. Он посчитал овец, пробовал дышать в такт со спящей Фридой, но все было бесполезно. Зиганшин покосился на тумбочку возле изголовья жены, увидел в холодном лунном свете контуры пузырька со снотворным и быстро сел. Искушение взять таблетку оказалось таким сильным, что он вышел из спальни, тихонько притворив за собой дверь. Сейчас он единственный остался на ногах после удара и не имеет права одурманивать себя. Никак нельзя этого делать.

Зиганшин спустился вниз. Дом спал, но он знал, куда ступать, чтобы половицы не скрипели.

Оказавшись в кухне, он выпил стакан воды и осторожно открыл форточку, вдохнул сырого осеннего воздуха и увидел, как на лес опускается пелена тумана. В окне был виден нижний край луны; огромная, близкая, она сияла белым беспощадным светом.

«Неудивительно, что я никак не усну», – вздохнул Зиганшин и резко задернул занавеску, но свет все равно проникал в кухню.

Он включил бра над столом и поискал глазами Найду. Собака спала на диване в гостиной, своем законном месте. Женившись, Зиганшин хотел отучить ее, но Фрида сказала, что не надо. Почувствовав взгляд хозяина, собака тяжело поднялась, подошла к хозяину и со вздохом положила голову ему на колени. Зиганшин погладил ее и подумал, не вывести ли на улицу, но стук входной двери мог всех разбудить и напугать.

– Подожди до утра, – сказал он и дал Найде сушку из вазочки.

На столе лежало забытое Светой вышивание, урок по труду. Что ж, он все равно не спит, да и взаимовыручка в семье прежде всего… Зиганшин притянул к себе пяльцы, разобрался со схемой и приступил к делу. Однообразный труд вызывает однообразные мысли, это лучше, чем пытаться отвлечь себя чтением или соцсетями.

Фрида после больницы так и не прикоснулась к своему телефону, даже с матерью не хочет говорить. Хорошо бы Мария Львовна приехала, но она не может оставить детей, и Фрида на нее, наверное, за это злится.

Кажется, первый раз в жизни Зиганшин не знал, что делать и как быть.

Он быстро работал иглой, и хоть не ошибался в крестиках, но сосредоточиться на вышивке не удавалось. Все думалось, что Света с Юрой скоро выучатся, и больше никогда не будет в его жизни школы и уроков, и дети попали к нему уже довольно взрослыми, так что некоторые вещи он не знал и теперь уже не узнает никогда. Не придется никого учить кататься на велосипеде, стоять на коньках и плавать, и в первый раз в первый класс он тоже никогда никого не поведет. Гладиолусы на клумбе растут без надобности… Тот, кто мог бы их понести первого сентября, лежит в земле, и ничего не будет.

У Фриды больше не может быть детей, а на внуков какая надежда… Света и Юра вроде бы любят его, и к Фриде сильно привязались, только это совсем другое чувство, чем любовь к родителям. Вырастут и уедут, а когда обзаведутся собственными семьями, там для будущих внуков найдутся настоящие бабушки и дедушки.

Страшная пустота образовалась на месте будущего, которое он уже почти считал настоящим, уже жил в нем. Но хватило нескольких минут, чтобы все осыпалось. Зиганшин запретил себе думать дальше и нарочно перешел к самому трудному участку, стараясь вышить глаз зайца так аккуратно и точно, словно от этого что-то зависело.

Всю беременность Фрида чувствовала себя прекрасно, и настроение у нее тоже было отличное. Она не изводила себя тревогами, не боялась родов, а когда обследование не выявило у ребеночка никаких отклонений, совершенно успокоилась и отдалась радости грядущего материнства. Зиганшин настоял, чтобы она перешла на легкий труд, раз уж не хочет увольняться, сам съездил к главврачу, поговорил с ним по душам, и Фриду на время беременности перевели в методический отдел, где она изнывала от скуки над разными бумажками.

Это было время счастья и спокойствия, и Зиганшин почти не думал о плохом. Надо, конечно, поволноваться для порядка, поизводить себя, чтобы потом еще сильнее обрадоваться благополучному разрешению, но всем понятно, что все будет хорошо. Они с Фридой здоровы, медицина теперь справляется с любыми проблемами, все вокруг рожают здоровых детей, и нет никаких причин думать, что у них будет иначе.

Ближе к родам у них возникло небольшое разногласие: Зиганшин хотел поместить жену в какую-нибудь элитную клинику, а она сказала, что хочет рожать у себя на работе. Все там ее знают, любят и отнесутся, соответственно, как к своей. Мстислав Юрьевич возразил, что за сумму, которую он готов заплатить в клинике, к Фриде отнесутся, как к своей в квадрате, но жена покачала головой и сказала, что деньги в медицине это еще далеко не все. Личные отношения тоже очень важны, а уж если медики будут знать, что муж готов вознаградить их по-царски, то будет такое внимание, которому позавидуют даже настоящие цари. И Зиганшин дал себя уговорить, настояв только на том, что хочет быть рядом с Фридой как можно больше, пока его присутствие не нарушит стерильности и покоя других рожениц. Что ж, это ему обещали. Фрида показала ему роддом, познакомила с докторами и акушерками, и Мстислав Юрьевич остался доволен, убедившись, что в коллективе Фриду любят по-настоящему и хотят ей добра.

Он успокоился, тем более что мама с Львом Абрамовичем встали на сторону Фриды. Оказывается, если нет никаких патологий, в маленьких сельских роддомах лучше, чем в больших. Поток меньше, стало быть, у персонала есть время на пациентов, да и с точки зрения санитарии тоже лучше.

Был только один минус – Зиганшин всегда, проезжая по делам мимо этого здания серого кирпича, весной живописно утопающего в кустах сирени, томился каким-то тягостным предчувствием. Не нравилось ему это место, да и все, хотя ничего плохого с ним тут никогда не случалось, и до женитьбы он вообще не знал, что это роддом.

Только Зиганшин не верил в приметы и предзнаменования и был убежден, что этой внезапной тоске, как и вещим снам, найдется, если подумать, вполне разумное объяснение. Наверное, он когда-то, глядя на этот дом, вспомнил о чем-то очень плохом или грустном, а подсознание зафиксировало, вот и все. И он не стал пугать Фриду своими предчувствиями, тем более что жена очень гордилась, что провела всю беременность на свежем воздухе, а не в загазованном Питере, и не хотела перед самыми родами знакомить ребенка с выхлопными газами. Потом, сказала она, чтобы лечь заранее, нужны медицинские показания, а она здорова, значит, ехать придется, когда роды уже начнутся. Здесь она доберется за двадцать минут, или муж ее отвезет или дедушка, а в Питере совсем не то. Там есть вполне реальный шанс родить в пробке в машине «Скорой помощи».

Эти доводы показались Зиганшину разумными, и он подавил свое внутреннее сопротивление. Тем более он пошел в отпуск перед самыми родами и каждую секунду готов был стартовать в роддом, два раза в день проверяя, на ходу ли джип, а сумка с вещами, документами и обменной картой стояла собранная у дверей.

Фрида почувствовала приближение родов в воскресенье утром. День выдался очень хороший, солнечный, прощальный взмах уходящего лета, и по дороге они говорили, как здорово, что ребенок появится на свет в такую прекрасную погоду. До первого сентября осталось совсем чуть-чуть, и хоть формально день рождения летом, но в это время ребята уже возвращаются с каникул, так что праздновать можно со всеми друзьями.

Схватки приходили редко, гнать было незачем, и Зиганшин вел машину аккуратно, объезжая каждую яму на разбитой дороге. Он смотрел на бездонное синее небо с уже по-осеннему бледным солнцем, видел вдали кромку леса, на которую надвигающаяся осень уже накинула золотую вуаль, слушал Фридины идеи насчет имени для ребенка и не знал, что судьба отсчитывает ему последние часы безмятежного счастья.

Он думал о погоде – чтобы простояла до дня, когда он будет забирать жену и сына из роддома.

Врач в приемном покое была Зиганшину незнакома, и Фрида тоже едва ее знала. Мстислав Юрьевич не был склонен к поспешным суждениям, но почему-то сразу почувствовал неприязнь к этой красивой и холеной молодой женщине. Она показалась ему высокомерной, грубой и к Фриде отнеслась с презрением. Когда жена попыталась наладить контакт, врач тут же ее оборвала: «Сейчас вы не работаете, а рожаете», и Фрида замолчала.

Зиганшина она хотела сразу выгнать, сказала: «Нечего ему здесь делать», супруги растерянно переглянулись, но положение спасла акушерка, уговорила строгую докторшу оставить мужа при роженице за ее немалые заслуги перед больницей.

Мстислав Юрьевич покорно переоделся в одноразовый бумажный костюм и вместе с Фридой оказался в маленькой комнатке с двумя клеенчатыми топчанами. Акушерка предупредила его, что придется уйти, если вдруг место понадобится для еще одной роженицы.

Но пока было тихо, они с Фридой медленно ходили по комнатке, читали плакаты санитарного просвещения. Врач предупредила, что роды начнутся еще не скоро, Фрида волновалась, как он будет голодный, и гнала его пообедать, но Зиганшин знал – если он сейчас выйдет, то обратно его уже никто не пустит, поэтому терпел.

Врач сказала, что все в порядке, Фрида чувствовала себя настолько хорошо, насколько это возможно для рожающей женщины, но Зиганшина вдруг охватила непонятная тревога.

– Давай уедем, – предложил он, – время еще есть, а я за сорок минут домчу тебя до нормальной клиники, где хорошие врачи, а не эта хамка.

– Мне от нее не вежливость нужна, – фыркнула Фрида. – Как говорится, наша работа спасать ваши задницы, а не целовать их. А специалист она хороший, уж ты мне поверь.

Зиганшин постыдился признаться, что он, как истеричка, готов позволить предчувствиям управлять собой, и не стал настаивать.

Они еще походили, потом Фрида прилегла. Акушерка запретила Зиганшину садиться на кушетку, поэтому он устроился рядом на корточках, как матерый зэк, держал жену за руку, и пытался если не унять свое беспокойство, то хотя бы не дать ему прорваться наружу.

Последний раз он так явно, всей кожей, чувствовал опасность много лет назад, будучи на войне. Инстинкт кричал, что срочно надо спасаться, бежать или наступать, но Зиганшин решил, что это обычная реакция человека в преддверии отцовства. Если бы он сам рожал, то не волновался бы, а тревога за жену вылилась в такую странную форму, вот и все.

Схватки не учащались, и Фрида сказала, что, может, сегодня еще и не родит. Зиганшин хотел снова предложить другую клинику, но осекся. Зачем баламутить человека своими иррациональными страхами? Условия тут, конечно, ужасные по сравнению с частной клиникой, и врач после приемного ни разу не подошла, хотя они тут уже три часа, но раз Фрида спокойна, то все хорошо. Мстислав Юрьевич только попросил жену сообщить главврачу или начмеду, что она рожает, чтобы тот позвонил высокомерной докторше и заставил ее быть внимательной к сотруднице-пациентке. Фрида ответила, что так будет только хуже, подобные вещи наоборот вызывают неприязнь. Попал к ним в реанимацию один пациент, милейший дядька, но с кучей родственников. Пока врачи тихо-мирно вытаскивали дядечку с того света, родственники выжимали административный ресурс, и разные высокопоставленные лица звонили в реанимацию с интервалом в четверть часа, спрашивали, как там чувствует себя больной такой-то и просили позаботиться о нем как следует. В результате пациента, конечно, спасли, как и планировали, но возненавидели.

– Все будет в порядке, не волнуйся, – улыбнулась жена.

Наконец заглянула врач, быстро посмотрела Фриду и, бросив, что все в порядке, ушла, но спокойней Зиганшину не стало.

Фрида поднялась с кушетки и, бодрясь, стала наставлять его, куда ехать и сколько чего купить для малыша. Зиганшин слушал, хотя подробный список уже две недели лежал у него в бумажнике.

Вдруг она вскрикнула, согнулась и схватилась за живот. Лицо резко побледнело.

– Что? – вскочил Зиганшин.

– Очень больно, – простонала Фрида, – будто пополам разрывает.

Она пошатнулась, он подхватил ее и уложил на кушетку.

– Что-то мне нехорошо, – прошептала Фрида.

Он выбежал в коридор, показавшийся очень длинным и пустым, и стал бестолково тыкаться в белые одинаковые двери. Наконец обнаружил акушерку, та пила кофе, аромат которого почему-то показался Зиганшину омерзительным. Она обещала вызвать врача. Вернувшись, он нашел Фриду повеселевшей, она сказала, что чувствует себя хорошо и, наверное, это просто была минута слабости.

Доктор появилась только через четверть часа, с очень недовольным лицом, тоже пахнущая кофе, быстро посмотрела Фриду и процедила, что все идет по плану.

– А кто вам сказал, что рожать не больно? – фыркнула она.

На лице врача ясно можно было прочесть, как же ей надоели эти тупые и капризные тетки, не умеющие нисколько терпеть боль и дергающие медперсонал по любому поводу.

Зиганшин с Фридой снова остались одни.

Она пыталась шутить, успокаивала его, но через полчаса снова вскрикнула от боли, и ее вырвало, так внезапно, что Зиганшин едва успел подать полотенце.

– Слушай, так, кажется, не должно быть, – сказал он, – я ж изучал роды в школе милиции…

– Ты в школе милиции, а я в медицинском институте, – прошептала Фрида, а Зиганшин с ужасом увидел, как стремительно меняется ее лицо, бледнеет, покрывается испариной и вокруг глаз ложатся темные тени.

– Фридочка, что с тобой?

– Что-то мне нехорошо. – Она через силу улыбнулась, попыталась подняться и потеряла сознание.

Он схватил ее на руки, выбежал в коридор и закричал.

Акушерка вышла не торопясь, но, увидев Фриду, повисшую у него на руках, стремительно бросилась к телефону.

Вызвав доктора, она побежала в конец коридора, Зиганшин побежал за нею.

Через секунду они оказались в операционной, он опустил жену на стол, хотел растормошить ее, но акушерка вытолкала его вон.

Прошло очень много времени, а может быть, всего несколько секунд, и появилась врач.

Потом подъехала «Скорая», стукнула внизу тяжелая входная дверь, и мимо Зиганшина быстро прошли хирург и анестезиолог – Фридины коллеги, которых он неплохо знал. Анестезиолог сразу скрылся за дверью операционной, а хирург на секунду задержался возле него:

– Иди на улицу, Слава, ради бога, не путайся под ногами.

Зиганшин молча кивнул.

Он будто завис во времени, как муха в янтаре. Что-то делал, кажется, переоделся в свое и вышел в садик. Ходил вокруг роддома, смотрел на клумбы с яркими осенними цветами, лишь бы не видеть окно, горящее мертвенно-белым светом. Окно операционной, где сейчас что-то делают с Фридой и с их сыном.

Вдали, за березовой рощей, виднелся золотой купол церкви, и Зиганшин подумал, что надо помолиться. «Пожалуйста, сделай так, чтобы они остались живы», – шептал он, понимая, что этого не будет.

Он не знал, сколько прошло часов или минут, прежде чем к дверям роддома снова подъехала «Скорая». Выскочили санитары, с грохотом раскрыли задние двери и выкатили носилки. «Значит, жива», – подумал Зиганшин и подошел ближе.

Фрида лежала на каталке бледная, как восковая. Анестезиолог шел рядом и дышал за нее мешком, сестра несла капельницу. Зиганшин понял, что она еще под наркозом, и остановился. Нельзя сейчас мешать врачам.

Фриду погрузили в машину, и «Скорая» уехала, завывая сиреной. Мстислав Юрьевич поймал себя на мысли, что жена проснется от громкого звука и ей станет больно.

На крыльцо вышел хирург и закурил. Зиганшин дал ему сделать несколько затяжек и только после этого подошел.

– Ну что, – сказал хирург отрывисто, – кровопотеря колоссальная, поэтому побудет у нас в реанимации два-три дня как минимум.

Зиганшин кивнул.

Хирург глубоко затянулся, выдохнул и нахмурился:

– А ребенка не спасли, – сказал он.

– Слава богу, Фрида осталась жива.

– Если бы взяли хоть на пятнадцать минут раньше, может, живым бы достали, – вздохнул хирург.

– Главное, она жива, – повторил Зиганшин.

Следующая неделя помнилась ему смутно. Он ездил в больницу, сидел возле Фриды, держал за руку и ждал, когда жена очнется. Но ее состояние оставалось таким тяжелым, что врачи целую неделю продержали ее в наркозе.

Он старался быть полезным, помогал сестрам ворочать больных, но все равно долго ему не разрешали находиться в реанимации и выгоняли.

Сначала Зиганшин хотел оттянуть похороны сына, чтобы Фрида могла с ним проститься, но потом решил, что для нее это будет слишком тяжело, и сделал все сам.

Ее выписали только через месяц, худую, слабую и раздавленную горем.

Мстислав Юрьевич закрепил нитку и оглядел свою работу, держа в вытянутой руке. Что ж, Свете краснеть не придется.

Вышивка готова, а сон все не идет. Он встал, потянулся и остановился возле окна. Луна светила все ярче, и, кажется, подул ветер, потому что верхушки деревьев стали сильно раскачиваться. Летом кто-то из дачников упустил полиэтиленовый пакет, тот зацепился за ветку клена, да так и остался, так что теперь на ветру казалось, будто это какое-то живое существо трепещет, не находит покоя…

Зиганшин резко отвернулся.

К концу его отпуска жена еще не окрепла настолько, чтобы встать с постели. Она почти ничего не ела, лежала безучастно, глядя в одну точку. Это было так не похоже на его Фриду, активную и любопытную, что у Зиганшина болело сердце. До больницы она читала запоем, книги были везде, и даже в кровати, желая обнять жену, он непременно натыкался на какой-нибудь том.

Забрав Фриду из больницы, он набрал в «Буквоеде» кучу новинок, но стопка книг лежала на подоконнике нетронутой. Тогда Зиганшин купил ей последний айпад, чтобы жена смотрела сериалы онлайн, или слушала аудиокниги, или хотя бы просто общалась с матерью на большом экране. Но Фрида даже не открыла коробку, только вяло сказала: «Мы теперь бездетные и можем тратить кучу денег на себя», и Зиганшин испугался, что оскорбил ее этим подарком.

Безучастность жены и то, что он ни разу после больницы не видел ее слез, тревожили его больше, чем физическая слабость и полное отсутствие аппетита.

Если бы только мог, он бы остался дома, но надо идти служить.

К счастью, Лев Абрамович не оставляет внучку и помогает с детьми, и мама приезжает через день, так что Фрида редко бывает одна, но все равно боязно уезжать на целый день.

А еще Зиганшину было очень стыдно, что ему хочется на службу. Стремясь вернуться к работе, он предает Фриду, отмежевывается от их общего горя, и Мстислав Юрьевич уговаривал себя, что просто подчиняется необходимости. Он – единственный кормилец и не имеет права раскисать.

Субботним вечером он спохватился, что надо постирать форму, о которой он совсем забыл, и обнаружил, что порошок закончился.

Пришлось ехать в супермаркет. С тех пор как забрал Фриду из больницы, Зиганшин не бывал в райцентре. Он специально выбрал магазин, на пути к которому не нужно было проезжать мимо роддома, но все равно тоска охватила его с удвоенной силой.

Он быстро взял с полки первый попавшийся порошок и направился к кассе, как вдруг увидел ту самую докторшу, к которой, на свою беду, попала Фрида.

Накатила такая мощная волна ярости, что Зиганшин вынужден был остановиться.

Врач тоже заметила его и подошла. Обычная молодая женщина, красивая, даже милая. Видно, высокомерное и презрительное выражение у нее припасено только для работы.

– Добрый вечер, – сказала она. – Как себя чувствует Фрида?

– Вашими молитвами…

Она пожала плечами:

– Зачем вы так? Я действительно за нее волнуюсь.

– Поздновато начали, – процедил Зиганшин, чувствуя, что теряет самообладание. – Ну да что мы все о моей жене! Вы-то как? Кофе удалось вам попить? Никто не помешал?

– Ну, знаете, продолжать разговор в таком тоне я не вижу смысла, – врач поджала губы. – У вашей жены случилось редкое осложнение…

– Довольно! Вы убили моего ребенка и чуть не угробили жену, и не надо ничего мне объяснять.

– Вы ошибаетесь…

– Нет, это вы ошиблись. До свидания.

Он развернулся и пошел к выходу.

Работала только одна касса, перед которой скопилась небольшая очередь. Докторша встала через одного человека после Зиганшина, он чувствовал спиной ее взгляд, и от этого было неловко и тягостно. Как назло, девочка за кассой работала медленно, и Мстислав Юрьевич сильно пожалел, что вообще поехал за этим чертовым стиральным порошком.

Когда подошла его очередь, юная кассирша совсем запуталась. Зиганшин протянул ей карточку, но она попросила наличные.

Он раскрыл пустой бумажник.

– Пожалуйста, снимите в банкомате, – на девочку было жалко смотреть, – я вам комиссию верну.

– Ну такой расход я могу себе позволить, – улыбнулся Зиганшин. – А в чем дело-то?

– Я случайно нажала вам оплату наличными. Простите, пожалуйста… – Девочка готова была заплакать, и Зиганшин снова растянул рот в улыбке:

– Да ничего страшного.

– Целый день сегодня касса глючит, – пролепетала она.

– Пусть это будет вашим самым большим огорчением на сегодня.

Он быстро вставил карточку в банкомат, расположенный в трех шагах от кассы, получил деньги и расплатился.

– И комиссию не взяли, так что все в порядке, – сказал он, пока кассовый аппарат печатал чек, – а на будущее мой вам совет: когда что-то идет наперекосяк, сосредоточьтесь на текущей задаче.

Он подмигнул кассирше, потому что ему действительно стало жалко эту растерянную девочку, и вышел.

Возле небольшого ларька со сладостями Зиганшин ненадолго задержался, купил Свете с Юрой по фигурной шоколадке, а Фриде – ее любимое желе, хотя и знал, что она не станет есть.

Протирая зеркала от дорожной пыли, он снова увидел докторшу. Она толкала к своей машине тележку, и Зиганшин заметил среди ее покупок много фруктов и бутылки дорогой минералки. «Не бедствует, живет в свое удовольствие», – в бешенстве подумал он и отвернулся, но женщина оставила свою тележку и подошла к нему:

– Простите, но я видела, как ласковы вы были с этой недотепой на кассе. Вы разумный, благородный человек, так что, пожалуйста, поймите, что виновата не я, а грозное акушерское осложнение.

– Одна чашка кофе.

– Что, простите?

– Одна не выпитая вами чашка кофе, и мой сын был бы сейчас жив. Вы могли успеть!

Она покачала головой.

– Могли, – повторил Зиганшин, – если бы внимательнее отнеслись к моей жене и сразу поставили диагноз. Но вы пили кофе.

Врач вдруг усмехнулась.

– Вам весело?

– Ну что вы, нет, конечно. Да, мы могли бы успеть, и ваш сын был бы жив, но скорее всего остался бы глубоким инвалидом. И сколько времени вы продержались бы рядом с ним, прежде чем начать все заново с другой женщиной?

Зиганшин отступил. Врач вдруг заговорила так страстно, что ему показалось, будто она сумасшедшая:

– Да что я говорю, вы и так от жены уйдете, потому что она у вас не может больше иметь детей, а вы ж мужчина, у вас должны же быть дети. И самое забавное, что меня вы с дерьмом мешаете, а зато себе найдете оправдание очень быстро. Оглянуться не успеете, как уговорите себя, что все вокруг виноваты: я, Фрида, кто угодно, а вы один в белом пальто.

– Никуда я не уйду!

– Это вы сейчас так думаете.

Зиганшина замутило.

– Не уйду, – повторил он, сам не понимая, зачем оправдывается перед этой бабой.

– Уйдете. Те, кто обвиняет, всегда потом уходят.

Он вернулся как больной. Болела голова, знобило, и, засунув форму в стиральную машину, Зиганшин с трудом сообразил, какие кнопки надо нажимать.

Он поднялся в спальню, хотел обнять жену, но она уже приняла снотворное и спала.

– Никогда не уйду, – шепнул Зиганшин.

Мысль, что можно бросить жену и попытать счастья с другой, была как грипп или отрава.

Зиганшин лежал и представлял себе, как оно будет. Объяснение с Фридой, проникновенное «ты должна меня понять», и ее быстрое согласие: да, должна. Сбор чемодана с минимумом вещей, потому что он же благородный человек и, естественно, оставит жене все до последней нитки. Небольшая неловкость, легкий укус совести (совсем легенький, потому что он так нагоревал, настрадался), и вперед, под бочок к какой-нибудь веселой теплой бабехе.

Первое время будет скучать по славной Фриде, а когда родятся дети, перестанет и очень быстро убедит себя, что все было сделано ради них, а значит – правильно. В конце концов, цель жизни как продолжение рода еще никто не отменял.

Можно даже не бросать Фриду окончательно, а видеться с нею, принимать участие в ее делах, вешать всякие там полочки и переставлять шкафы, и походя проворачивать нож в ее ране, повторяя, какая она хорошая и любимая, и если бы только могла подарить ему сына…

Он вдруг вспомнил, как в самом начале службы выезжал на самоубийство. Тоже у женщины в родах возникли осложнения, ребенок погиб, и больше она не могла иметь детей. Муж не нашел ничего лучше, как прямо в больнице сообщить ей, что разводится, и женщина в отчаянии выбросилась из окна. Вид тела, лежащего на снегу в одной больничной рубашке, долго преследовал его, а потом как-то забылось, отошло под потоком новых впечатлений…

Вдруг эта женщина предстала перед ним так ярко, что Зиганшин еле успел добежать до ванной, где его долго и мучительно рвало.

Когда спазмы прошли, он умылся холодной водой и посмотрел в зеркало. Лицо как лицо, ничего особенного. Фрида не испугается, если вдруг проснется.

И сразу вспомнил другое лицо, красивое и высокомерное. Интересно, что делает сейчас эта женщина, перечеркнувшая всю их с Фридой жизнь? Наверное, у нее муж, дети и способность родить еще в любую минуту, как только захочется. Она счастлива, безмятежно пьет чаек в окружении домочадцев и не думает о молодой женщине, которую лишила радости материнства, а о муже этой женщины не думает тем более. Возможно, она знает, что совершила ошибку, и когда-нибудь, передавая опыт, расскажет, что был в ее практике случай, когда она чуть-чуть промедлила, но совесть не поднимет голову, потому что это жизнь и ошибки неизбежны. Наоборот, она будет гордиться своей самокритичностью.

В конце концов, она спасла жизнь Фриде, Зиганшин руки ей должен за это целовать, а он, тварь неблагодарная, что-то еще хочет!

Но и об этом она долго не станет думать. Сидит сейчас, наслаждается своим семейным счастьем, которого по ее вине никогда не будет у них с Фридой, и не вспоминает о пациентах, потому что работу надо оставлять на работе.

Зиганшин почувствовал такую острую ненависть, что его снова стошнило.

«Сука, – простонал он между спазмами, – какая же ты сука!»

На службе ему были, кажется, не рады, и совсем не потому, что вернулась твердая рука. Люди не знали, как с ним теперь общаться, и эта неловкость очень чувствовалась. В большинстве сотрудники старались избегать с ним прямого контакта, от этого выполняли распоряжения так быстро и точно, как никогда раньше.

Зиганшин всегда сохранял дистанцию с подчиненными, а теперь оказался прямо-таки в изоляции, но все равно эта отстраненность была лучше, чем попытка начальницы паспортного стола его утешить и приголубить. Мстислав Юрьевич передернулся от сладкой заботы, в ответ на «бедненькие, как же вы теперь с Фридой будете» буркнул: «Как-нибудь без вас» – и выпроводил сердобольную даму из своего кабинета. Больше никто к нему не лез, только Вася Шаларь неловко сунул конверт с деньгами.

– Зачем? – пожал плечами Зиганшин. – Ребенок умер, так что раздай обратно.

– Лишними не будут, – буркнул Вася и быстро выскочил из кабинета.

Зиганшин убрал конверт в стол, неожиданно подумал, что вместо денег лучше поговорил бы с Васей, и сам удивился, откуда у него такие мысли.

За время отпуска накопилось много нерешенных вопросов, и Мстислав Юрьевич погрузился в дела. На службе он не думал о том, что сын умер и у него больше никогда не будет детей, а вечером, по дороге домой, терзался угрызениями совести за эту восьмичасовую передышку. Он может отвлечься, а Фрида лежит, погрузившись в горе, и никто не может дать ей хоть секунду отдыха. Мама приезжает почти каждый день, Лев Абрамович тоже не отходит от внучки, но это все не то.

Позвонил полковник Шляхов. Они вместе служили в армии, поступили в школу милиции, а потом Шляхова распределили на Дальний Восток, где его карьера сложилась как нельзя лучше.

– Я тебе с оказией посылочку передал, – сказал Шляхов, – икры для жены и разных вкусных штучек. Чистый белок, для восстановления после операции незаменимая вещь.

– Спасибо. – Зиганшин удивился, как на другом конце страны стало известно об его несчастье, но уточнять не стал.

– Только можешь в аэропорту человека встретить? А то это целый полковник, да еще из старших братьев, не по чину за тобой гоняться.

– Хорошо.

– А потом еще одному кексу пакетик завезешь?

– Ну началось, – вздохнул Мстислав Юрьевич, – нашли себе слугу.

– Товарищ подполковник, – по голосу чувствовалось, что Шляхов сильно навеселе, – вы должны быть готовы умереть за своего командира!

– Я и умираю, – согласился Зиганшин, – только очень медленно. Как тельце-то узнать?

– Просто напишешь на бумажке «полковник Альтман», оно само к тебе подойдет.

Сказав это, Шляхов почему-то захихикал.

В положенное время Зиганшин стоял в зале прилета «Пулково» и думал, как по-идиотски выглядит его приветственная табличка. Шляхов над ним по пьяни подшутил, а он не понял. Конечно, надо было имя писать, а не звание.

Наконец в воротах стали появляться первые пассажиры. Зиганшин вглядывался в крепких дородных мужиков, которых среди прибывших оказалось довольно много, гадая, кто из них Альтман, и махал своей табличкой как дурак. Вдруг к нему подошла сухопарая женщина и энергично кивнула, привлекая его внимание.

– Слушаю вас, – сказал Зиганшин и активнее замахал табличкой.

– Это я.

Мстислав Юрьевич нахмурился и внимательнее посмотрел на назойливую даму. Миловидная, свежая, на лице – ни грамма косметики. Рыжеватые волосы убраны в балетную кичку. Она вообще похожа на балерину, только одета совсем не по-балетному. Джинсы, кроссовки, под распахнутой ветровкой из брезента – майка с дурацким рисунком. «Хипстерша какая-то, сейчас будет проситься в машину», – подумал он с неудовольствием.

– Вы меня встречаете, – сказала женщина и ткнула пальцем в табличку.

– Полковник Альтман – это вы?

Она кивнула.

– И вы женщина? – вырвалось у него.

– Да. Человек. Женщина. Полковник Альтман. – Женщина протянула руку, и он пожал – ладонь оказалась узкой, сухой и теплой.

Зиганшин подхватил дорожную сумку и повел Альтман к машине.

Полковник Альтман села спереди, положив на колени сумку из грубой кожи, похожую на колчан Робин Гуда. Почему-то всплыло в голове, что такие сумки называются «ягдташ» и что когда-то он получил трояк за диктант, написав то ли «ягташ», то ли «якдаш», и с тех пор это коварное слово ни разу ему не понадобилось.

Вырулив на проспект, он уловил аромат приятных и явно очень дорогих духов, совсем не вязавшихся с ее сиротским прикидом. На светофоре он осторожно поглядел на свою пассажирку. Может, она специально надела эти лохмотья в самолет, чтобы легче перенести дорогу? Но в гардеробе полковника ФСБ такой дурацкой майки в принципе не должно быть.

Интересно, какую должность она занимает? Но после слишком непосредственной реакции на ее пол неудобно спрашивать.

Альтман резким движением открыла портфель, достала пачку сигарет и зажигалку.

– Для вас оказалось неожиданностью, что я женщина?

– Приятной неожиданностью.

– Да?

– Да.

– Странно. Обычно мужчинам такое неприятно. Больше скажу: я сама терпеть не могу работать с женщинами.

– Не знаю, мне нравится. Пол, национальность, возраст – все это ничего не значит перед деловыми качествами и заслугами.

– Вы еще забыли ориентацию.

– Не забыл. Вы уж меня простите, что позволил себе такое шовинистское высказывание, но это от удивления, ни от чего больше.

– Конечно, и я прекрасно вас понимаю, – кивнула полковник Альтман. – Все же не женское это дело – погоны носить.

– Вы серьезно?

– Безусловно. Женщина должна заниматься семьей, детьми, а не вот это вот все, – Альтман ткнула в себя пальцем. – С делами мужчина справляется гораздо лучше. Можете это проверить на любом примере. Бухгалтер-мужчина всегда быстрее сведет баланс, а парикмахер пострижет лучше, чем парикмахерша.

«Тебе-то откуда знать?» – подумал Мстислав Юрьевич, покосившись на ее кичку.

– Что вы говорите? – вежливо поддакнул он, когда сообразил, что пауза затянулась.

– Да, это так. По себе сужу. Я часто работала лучше идиотов, но всегда хуже дельного и компетентного мужика. Специалист моего уровня, только мужского пола, всегда справлялся лучше моего.

Зиганшин усмехнулся и заметил, что, по последним научным данным, женщина – тоже человек.

– Вы напрасно иронизируете. Мой карьерный взлет обусловлен только тем, что дельных и компетентных мужиков катастрофически мало. Можно сказать, их и вовсе не осталось. И лучше ситуация с этим не станет, – вздохнула Альтман. – Как ни воспитывай детей, а наследственность никто не отменял. Настоящие мужики родятся у настоящих мужиков, а их почти всех перебило в войну.

Зиганшин стиснул зубы.

– И еще такой момент, – кажется, Альтман развивала давно волнующую ее идею, – раньше риски делились поровну между полами. Война холодным оружием была не такой опасной, как теперь, и мирное население при ней страдало минимально. Мужчина шел махать мечом, зная, что в принципе, конечно, если зазевается, может быть убит, но в то же время в случае успеха его ждали чужие женщины и богатые трофеи. Но шанс выжить был намного выше, чем сейчас. У женщин же совсем наоборот. В Средние века забеременеть и родить, в смысле угрозы жизни, было все равно что сходить на войну, даже опаснее…

– Товарищ полковник, простите, мы можем поговорить о чем-нибудь другом? – перебил Зиганшин, чувствуя, что еще секунда, и он потеряет над собой контроль.

– О! Безусловно! – Альтман достала новую сигарету, закурила и закашлялась. – Простите мою бестактность.

– Ну что вы, вы же не знаете…

– Я знаю. И я действительно бестактна, – холодно продолжала она, – существует стереотип, что люди с математическим складом ума не умеют коммуницировать, и я, к сожалению, укладываюсь в этот стереотип. Мой долг был развлечь вас светской беседой, только, не учтя ваших личных обстоятельств, тему я выбрала крайне неудачно. Простите.

– Ничего. А откуда вы знаете о моих обстоятельствах?

– Мы с полковником Шляховым много об этом говорили. Вам очень сочувствуют.

– Спасибо.

– Мстислав, раз уж мы коснулись вашего несчастья, то я могу помочь с усыновлением.

– Простите? – вскинулся Зиганшин.

– Исключительно в порядке информации сообщаю, что я могу помочь с усыновлением ребенка, – отчеканила полковник Альтман.

Зиганшин выехал на Московский проспект. Слава богу, до гостиницы осталось минут двадцать, и скоро он избавится от этой любительницы ковыряться в чужих ранах, если она, конечно, не захочет ехать с ним вручать остальные посылки.

Альтман достала из сумки визитку и воткнула ее в щель бардачка.

– Надумаете, позвоните мне. Есть связи. Кроме того, могу поспособствовать вашему делу.

– Какому делу? – Зиганшин подумал, уж не пьяна ли она. Иначе чем объяснить такую странную откровенность и бесцеремонность?

– Вы же подали в суд на врача? Или хотя бы в прокуратуру написали?

Он отрицательно покачал головой. По левую руку в плотной осенней тьме сиял огнями большой торговый центр, и Зиганшин вспомнил, как они всей семьей ездили сюда на школьный базар и никак не могли подобрать Свете туфельки, девочка не понимала, подходит ей или не подходит; тогда Фрида, несмотря на живот, опустилась на колени и стала проверять, где находится большой палец, а потом не смогла сама встать, так что Зиганшину пришлось ее поднимать.

Потом дети носились по канцелярскому отделу, выбирая тетради, а Зиганшин сидел с Фридой на скамеечке, держал руку на ее животе, чувствовал, как ворочается его сын, и был счастлив.

Черт возьми, разве справедливо, если тот, кто это разрушил, ничем не поплатится?

– Мы никуда не подавали, – сказал он, – все-таки врач – женщина, а я с женщинами не воюю.

– Неправильно, – бросила Альтман. – Это она дома женщина или в бане. А на работе – врач, и точка. Раз взялась за дело, так и делай! Прекрасно знаю эту манеру – ах, я не хуже мужика, дайте мне должность мужика и оклад мужика, а как обделается, сразу – ой, я же женщина, меня нельзя наказывать.

– Думаете, надо писать?

– Я ничего не думаю и никогда никому ничего не советую.

– Неужели?

– Да. Мое мнение такое, что от советов до репрессий один шаг. Сначала ты лучше знаешь, как человеку жить, а потом – а жить ли ему вообще. Так что от меня никаких советов. Просто примите к сведению, что я могу поспособствовать с усыновлением – раз, восстановить справедливость и примерно наказать врача – два. А больше я не знаю, чем вам помочь. Сочувствовать не умею, утешать тоже. Если у вас есть какие-то соображения, озвучьте, я рассмотрю.

Зиганшин усмехнулся.

– Я говорю серьезно, – продолжала Альтман, – вы превосходный специалист, ветеран боевых действий, попали в такую трагическую ситуацию, и наш долг помочь минимизировать ущерб.

– Что случилось, то случилось. Ничего не поделаешь.

– Мстислав, я доложила вам свои возможности и оставила координаты. Думайте, звоните.

– Спасибо.

Зиганшин проводил свою пассажирку до фойе гостиницы. Прощаясь, Альтман энергично, по-мужски пожала ему руку:

– Не знаю, что сказать вам. Крепитесь? Держитесь? В общем, визитка моя у вас.

– Простите, что вам достался такой проблемный водитель. – Зиганшин растянул губы в улыбке и быстро ушел.

Когда он вернулся домой, Фрида еще не спала.

– Прости, что задержался, – сказал Зиганшин, – встречал в аэропорту одну сумасшедшую.

Жена пожала плечами.

– Зато привез тебе икры и еще какой-то морской гадости. – Быстро переодевшись в домашнее, он сел на край постели, взял Фриду за руку и вдруг заметил, что обручальное кольцо совсем не держится на ее пальце. – Ты опять ничего не ела?

– Ела.

– Надо еще. Давай принесу тебе чаю и бутерброд с икрой?

– Не надо. Пусть дети поедят, им важнее.

– Там такой пакетище, что всем хватит.

– Слава, а ты можешь отвезти меня на кладбище? – вдруг спросила Фрида.

Он покачал головой:

– Тебе надо сначала немного окрепнуть. Там на машине не подъехать, метров двести, а то и больше, надо пешком. Фрида, не волнуйся, я все сделал как надо. Место хорошее выбрал, на яру такой мысочек. Внизу речка, корабельные сосны растут кругом, будто и не кладбище.

– Но ты меня отвезешь?

– Конечно, как только поправишься.

Фрида вздохнула:

– Не знаю, я что-то не хочу поправляться. Тебе, наверное, противно на меня смотреть, что я лежу, как квашня, но если вставать, то придется жить и что-то делать, а я боюсь. Слабая я, Слава, малодушная стала.

– Ты начни хотя бы есть.

– Никак. Кстати, скажи, пожалуйста, Ксении Алексеевне, чтобы она больше специально для меня не готовила. Если смогу, то и простой еды поем, а из-за ее кулинарных изысков я крайне неловко себя чувствую.

Зиганшин кивнул.

– Слушай, – сказал он, вытягиваясь рядом с ней, – мне тут предложили заявление в прокуратуру написать на эту гадину. Давай?

– О чем ты вообще?

– На врачиху твою.

Фрида резко приподнялась на локте:

– Ты с ума сошел?

– Нет. Эта тварь должна ответить за то, что сделала с нами!

– Слава, опомнись!

Он хотел обнять Фриду, но она оттолкнула его с неожиданной силой.

Зиганшин встал с кровати и поправил жене подушки.

– Фридочка, ты почувствуешь себя спокойнее, если ее накажут.

– Вообще не вижу связи. С какой стати мне станет хорошо, если ей будет плохо?

– Фрида, возмездие важно. Это не смягчает боль утраты, но дает силы жить, иначе зачем нужна вся правоохранительная система, сама подумай.

– Зиганшин, оставь эту идею! Вот просто сейчас забудь о ней, и все.

– Слушай, но я же не замышляю постыдный самосуд, а просто хочу, чтобы человек, разрушивший нашу жизнь, был наказан по закону. Подумай сама, разве справедливо, что наш ребенок мертв, ты едва выжила, а эта стерва гуляет как ни в чем не бывало.

Фрида нахмурилась:

– Подойди ко мне, Слава. Сядь.

Он повиновался.

– Виновата не врач, а осложнение, – сказала Фрида. – Да, она проглядела это осложнение и упустила время, но такое бывает со всеми, даже с самыми опытными врачами. Тебе сказали, что не хватило каких-то пятнадцати минут, чтобы достать нашего сына живым, и ты больше всего мучаешься от этого, что был шанс, а его не сумели использовать. Только, Слава, ничего уже не изменишь. Даже если мы расстреляем всех людей на земле, все равно не сможем вернуть эти пятнадцать минут.

– Но сможем восстановить справедливость, – буркнул он. – Если рассуждать, как ты, то вообще не надо преступников ни ловить, ни наказывать. Пусть гуляют, людей-то все равно не оживить.

– Ты передергиваешь.

Мстислав Юрьевич нахмурился, подыскивая слова. Первый раз он не мог объяснить жене то, что представлялось ему очевидным.

– Нет, Фрида, я прав.

Она опустилась в подушки и перевела дыхание.

– Но и я права и прошу тебя, давай никуда ни на кого подавать не станем. Мне там работать еще, на минуточку.

– При чем тут это?

– Как я буду людям в глаза смотреть?

– Ну, знаешь, эта занюханная больничка с неграмотными врачами далеко не предел мечтаний. Фрида, я хоть сейчас позвоню Руслану или Яну Александровичу, и они в три секунды найдут тебе достойную работу, и сделают это с удовольствием, потому что знают, какой ты прекрасный специалист.

Фрида покачала головой:

– И на этой достойной работе сразу узнают, что я подвела коллегу под монастырь.

– И станут на твою сторону, если нормальные люди.

– Я не могу так рисковать, в конце концов, работа – это все, что у меня осталось.

Зиганшин сжал ее ладонь:

– Не все, Фрида, совсем не все.

– А если моя карьера для тебя не аргумент, напомню тебе известную максиму, что душевный покой дает прощение, а не возмездие.

– Если виновный раскаялся. Но эта сука живет припеваючи и о нас даже не вспоминает! – Зиганшин почувствовал, что сейчас сорвется на крик, и больно ущипнул себя за ногу, чтобы успокоиться. – И плевать ей, что она переехала всю нашу жизнь! Ты дышать не можешь от боли, а она в ус не дует, просто случай из практики у нее такой! Добавление в копилку врачебного опыта! Ай!

Он вскочил и заходил по комнате, а потом выбежал на улицу и вдохнул сырой осенний воздух.

Холод немного отрезвил, и Зиганшин сделал круг по участку, кстати, захватил брошенный Светой велосипед, откатил в гараж и вдруг сообразил, что ни разу не говорил с ребятами о произошедшем, не спрашивал, горюют ли они по маленькому братику. Как-то априори все посчитали, что скорбь детей не может быть глубокой.

Фрида слишком слабая, чтобы заниматься с детьми, он в отпуске был поглощен горем и заботами, а теперь целыми днями пропадает на службе. Нет, он следит, чтобы Света с Юрой были сыты, одеты и ходили в школу, но на этом все.

Только если Лев Абрамович с ними говорит, но на это слабая надежда. Когда страдает родная внучка, тут уж не до чужих ребятишек.

Зиганшин вернулся в дом и с раскаянием подумал, что раньше дети до ночи торчали в гостиной, а теперь сразу после школы скрываются у себя наверху.

Он поднялся, постоял под дверью детской и вернулся к себе в спальню. Он не знал, что сказать Свете и Юре.

Быстро раздевшись, он лег под одеяло. Вдруг Фрида обнимет его, скажет, что передумала и сделает, как он хочет, но жена лежала безучастно, глядя в стену.

Зиганшин погладил ее по плечу, она не ответила.

– Слушай, Фрида, а почему ты так сопротивляешься именно тому, что реально может тебе помочь?

Он поцеловал жену в затылок, смягчая резкость своих слов, но она не шелохнулась.

– Ну да, – продолжал Зиганшин, – мы стараемся, все делаем для тебя, лишь бы ты окрепла, а ты сводишь на нет все наши усилия. Тебе надо есть – мы готовим, мама изобретает такие блюда, которые тебе было бы легко проглотить и усвоить, а ты говоришь – не надо тебе. Сказано было – двигаться и дышать свежим воздухом, пожалуйста, давай! Я весь отпуск возле тебя просидел, чтобы поднимать тебя, выносить на улицу, если ты сама еще не можешь, а ты не пошевелилась. Так мало надо от тебя – немножко есть и немножко двигаться…

– Ты реально не понимаешь, почему я так себя веду? – вяло спросила Фрида, не оборачиваясь.

– Нет, не понимаю.

– Ну так нечего и объяснять.

– Фрида, но мы никогда не играли с тобой в эти игры, зачем сейчас-то начинать? Я только одного хочу – чтобы ты поправилась, все делаю, а ты… Ладно, что говорить, действительно… Я знаю, что тебя ничем не утешить, но хоть чуть-чуть помочь… Если эту тварь накажут, тебе правда станет легче, Фридочка. Это не я придумал, это так и есть. Справедливость исцеляет, а ты как ребенок, который отказывается пить лекарство, потому что оно горькое.

Фрида легла на спину и тяжело вздохнула:

– Знаешь, Слава, если тебе обязательно надо кого-то обвинить и наказать, вини меня.

– Фрида, ну что ты…

Он потянулся обнять жену, но она сбросила его руку:

– Да, это я виновата в том, что не смогла родить. В том, что храбрилась, хотела выглядеть терпеливой роженицей и не сказала доктору, какая страшная была боль, и что она совсем не похожа на боль от схваток. Я ж отличница, Слава, я стремилась родить на «отлично», за что и поплатилась. Так что вини меня.

– Выкинь эти мысли из головы немедленно. Ты доверилась этой врачихе, и вся ответственность лежит на ней. Это она должна была тебя спросить, похожа боль на схватки или не похожа. Да, в конце концов, я без медицинского образования и то сразу понял, что с тобой что-то не то, а она сказала – все в порядке. Бывают такие ситуации, когда действительно заболевание протекает так коварно, что пасуют даже опытные профессора, но это не наш с тобой случай. Наша врачиха просто наплевала на тебя. Она видела, что мы спокойные, адекватные люди и раз вызвали ее, значит, действительно что-то не так. Кто мешал ей провести дополнительное обследование, УЗИ сделать или еще что-нибудь? Клянусь, если бы она добросовестно все проверила, я бы слова не сказал. Человек сделал все, что мог, а ни с кого не спросишь больше этого. Но тут, Фрида, преступная халатность в чистом виде.

– Ну хорошо, вини меня за то, что я настояла на этом роддоме и не послушалась тебя, когда ты предлагал хорошие клиники. Помнишь, ты предложил уехать сразу, как только ее увидел? Я бы могла согласиться…

– Слава богу, что осталась! – быстро перебил он. – Мы бы не успели.

– И тогда все уже кончилось бы.

У Зиганшина заболело сердце, так равнодушно она это произнесла.

– В конце концов, она спасла мне жизнь, – продолжила Фрида. – Или ты за это хочешь на нее в суд подать?

– Ляг ко мне на плечо, как раньше, – попросил он.

Она покачала головой и отвернулась.

Зиганшин гладил ее по голове, по плечам, не зная, что сказать. Он всегда с трудом говорил о любви и не умел найти слов, все казались ему фальшивыми и выспренными. Раньше, до болезни, они ложились в постель, и все становилось ясно, а теперь Фриде нельзя, да он и сам стыдился думать о сексе. Просто хотел держать жену в объятиях, обнимать, целовать, казалось, так будет легче, но Фрида не отвечала на его ласки и старалась уклониться от них.

– Хорошо, зайчик, не буду на тебя давить, – вздохнул он. – Только ты подумай, ладно?

– Нет.

– Просто подумай.

Фрида молча протянула руку к тумбочке и взяла пузырек со снотворным. Медленно открутила крышечку, вытряхнула на ладонь таблетку и проглотила, не запивая. Зиганшин внезапно подумал, вдруг однажды она возьмет и выпьет сразу все таблетки, а его не будет дома.

От ужаса перехватило дыхание.

– Все будет, как ты скажешь, зайчик, не волнуйся.

Фрида притулилась к нему, положила голову на грудь, как раз там, где у него был рубец после ранения.

– Прости меня, Слава.

– Не за что прощать. Только обещай, что завтра поешь.

– Обязательно. Ты не волнуйся за меня, я выздоровею.

– Да уж пожалуйста.

Он неподвижно лежал, пока Фрида засыпала у него на плече, и потом, когда ее дыхание стало ровным, долго еще не шевелился. Думал, что с бессонницей надо что-то делать, иначе недалек день, когда он перестанет нормально соображать и допустит на службе ошибку не хуже той, что совершила докторша.

Зиганшин осторожно высвободил руку и сел в кровати. Взял Фридин планшет, наушники и включил первую попавшуюся аудиокнигу. Было все равно что слушать, убаюкивал сам голос чтеца.

А если бы сын остался жив, то Зиганшин сам читал бы ему сказки на ночь и пел колыбельные. Фрида бы не смогла, потому что у нее ни голоса, ни слуха, а он поет не как Шаляпин, но нормально. Серенького волчка бы исполнял, что там еще? Из «Долгой дороги в дюнах» отличная колыбельная «За печкою поет сверчок», потом «Спи моя радость, усни».

Спит сейчас сын. Вечным сном.

Зиганшин изо всех сил стиснул кулаки, чтобы не заорать.

Понял, что сегодня не уснет, и тихонько спустился вниз.

В дни, когда отчим был занят, мама оставалась ночевать, чтобы утром ехать в город вместе с Зиганшиным. Он чувствовал себя лучше, когда она рядом, вместе с Ксенией Алексеевной в дом возвращалась не жизнь, конечно, но хотя бы тень прежней жизни.

В такие дни в кухне на плите кипел фирменный мамин борщ, шипели на сковородке котлеты, а в духовке покрывалась золотистой корочкой картошка, и Зиганшин вспоминал, как раньше радовался этим простым человеческим радостям. А главное, Света с Юрой сидели тут же, разложив тетрадки на кухонном столе, мама одним глазом посматривала в задачи и, быстро нарезая салат на крохотном островке свободного от школьных дел пространства, подсказывала детям правильные ответы.

Он соскучился по радостной и уютной жизни, и приятно было видеть, что для кого-то она еще не кончилась.

Дети хотели освободить ему стол, но Зиганшин положил ладони им на плечи. Заглянул в Светину тетрадку, ничего не понял и подумал, что на службе совсем отупел. Теорема Пифагора – его максимум, и то доказать ее он теперь бы ни за что не смог. Другие родители следят за успехами детей, помогают им делать уроки, а заодно и развивают собственный мозг, а он как дурак ходит.

Внезапно став отцом двух школьников, он сразу не подумал, что должен участвовать в их образовании, и Света с Юрой привыкли полагаться исключительно на самих себя.

Плохо это, только исправить ошибку или хотя бы повторить ему не суждено…

Зиганшин устроился на табуретке возле плиты, и мама налила ему полную тарелку супа. Он не чувствовал вкуса, механически ел, чтобы не огорчать мать. Потом, на полный желудок лучше спится, вдруг сработает?

– А Фрида ела что-нибудь?

– Не знаю, Митя. Сейчас с ней Лев Абрамович, может, и уговорит.

– А ты сама ее не кормила?

Мама не ответила. Только когда дети ушли наверх, а он пересел к столу пить чай, потрепала ему волосы и мягко сказала:

– Мне кажется, Митюша, она не очень рада меня видеть.

– Ты выдумываешь.

Мама покачала головой:

– Нет, это правда. Девочка чувствует себя виноватой, что не смогла подарить мне внука.

Зиганшин молча размешивал сахар в чае. Ложечка противно звенела о стенки кружки, но он никак не мог остановиться, пока мама не придержала его руку.

– Сам посуди. Да, она твоя жена и официально мне родственница, но мы с ней не близкие люди, не подруги. Мы просто не так давно знакомы.

– Ну я тоже ее не с детства знаю, – буркнул Зиганшин.

– Так ты с ней живешь, слава богу! А мы виделись – по пальцам можно пересчитать. У меня своя жизнь, у вас – своя. Так и надо, это гораздо лучше, чем сосаться в десны, но факт в том, что сродниться нам с твоей женой пока не удалось. И тут она еще так меня разочаровала!

– Ты к чему это ведешь?

– К тому, что она думает, что я буду подзуживать тебя с ней развестись. Естественное заключение, я бы на ее месте именно так считала бы. Родные внуки главнее чужой тетки. Я сейчас для нее враг, а кто берет пищу из рук врага?

– А ты будешь подзуживать?

Мама подошла к лестнице и прислушалась, не спускается ли Лев Абрамович. Все было тихо, она вернулась и села за стол напротив него.

– Давай, друг мой, раз и навсегда проясним этот момент.

– Давай, – вяло сказал он.

– Если ты с ней разведешься или заделаешь ребенка от какой-нибудь шмары и попытаешься это обнародовать, то я тебе больше не мать.

– Да?

– Да. Я, конечно, не в восторге, что наш древний царский род прервется, но что делать, раз такие обстоятельства. Придется смириться.

– Ты же не любишь смиряться с обстоятельствами.

– Ну, милый мой, смирение это не когда ты не можешь ничего сделать, а когда можешь, но не будешь. Когда ты рванул на свою дурацкую войну, думаешь, я не могла тебя отмазать? Да в три секунды, но не стала, потому что таково было твое решение. Помнишь, что ты тогда сказал?

Зиганшин покачал головой.

– А я вот помню. Я что-то вякнула в том духе, что Родина без тебя обойдется, а ты мне ответил: Родина без меня обойдется, а я без нее – нет. И я заткнулась. То же самое и сейчас. Потеряешь Фриду – потеряешь себя, вот и все.

– Мама, не надо сыпать афоризмами. Я это и без тебя прекрасно знаю.

– Ладно тогда. А внуки – что ж? Я бы все равно не стала с ними сидеть. У нас на работе одна женщина вдруг резко захотела внуков и стала с этим бизнес-планом доматываться до своих дочек. Серьезно так на них давила, такие-сякие, замуж выйти не можете, родить не можете, за что мне такое наказание. В итоге девки все-таки произвели на свет долгожданных внуков, и что ты думаешь? Она с ними занималась? Ни фига подобного! Ни разу не посидела, только долбала доченек ценными указаниями в форме приказов, а потом контролировала выполнение. Ну, девчонки смекнули, что помощи от бабки ноль, а геморрою – выше крыши, да и послали ее подальше. Просто общаться – с дорогой душой, а диктовать нам ты больше не будешь. К сожалению, моя знакомая не умела просто общаться, и двери домов дочек для нее захлопнулись. Результат – полное одиночество.

– К чему ты это? Типа, бойся своих желаний?

– Типа того. Знаешь, что тебе нужно делать?

– Что?

– Стать донором.

– Давно уже. Сдаю кровь каждые четыре месяца.

– Не таким донором.

Зиганшин почувствовал, что краснеет.

– Мама, ты понимаешь, чем предлагаешь мне заняться на старости лет?

– Ничего, не ослепнешь. Зато будешь знать, что где-то там бегает плоть от плоти твоей. Большинству мужиков для счастья этого достаточно.

Он отмахнулся, но мама продолжала:

– Сынок, у тебя хорошая генетика, так почему бы не помогать нуждающимся женщинам? Лучше пусть они от тебя беременеют, чем от какого-нибудь алкаша!

– Может, хватит говорить глупости?

– Не хватит! – отрезала мама. – Произошло то, что произошло, и надо думать, что можно сделать, чтобы смягчить удар. А если ты станешь предаваться отчаянию, то оглянуться не успеешь, как окажешься на какой-нибудь шалаве, о которой будешь знать только одно – что она способна зачать от тебя ребенка.

Он поморщился.

– И не кривись мне тут. Я дело предлагаю.

– Ага. Навязываешь мне мировоззрение мужского цветка щавеля.

– Вот именно. Производи пыльцу, а остальное предоставь трудолюбивым пчелам.

Зиганшин засмеялся, и вдруг накатила страшная боль оттого, что ему может быть весело. Такая боль бывает, когда в тепле начинают отходить замерзшие пальцы. Но так нельзя, нельзя! Нельзя возвращаться к жизни!

Он вскочил, извинился перед мамой и вылетел на улицу. Сел в машину и поехал без цели. Когда в свете фар показался поворот на старую лесную дорогу, Зиганшин крутанул руль, преодолел метров двести и остановился, зная, что ехать дальше нельзя. Дорогу давно размыло дождями и завалило старыми деревьями, упавшими от сильных ветров.

Он вышел. Темный осенний лес стоял тихо, теряясь в ночи. Только свет фар выхватывал седую кору старой ели, огромный расколотый валун и кусок земли с пожухлой, давно мертвой травой.

Зиганшин приблизился к старому дереву и со всей силы саданул по нему кулаком.

– Господи! – закричал он, зная, что никто его не слышит. – Господи, за что ты меня наказываешь? Я же хотел быть хорошим! Хотел семью! Жить так, как хочешь ты, чтобы люди жили! Зачем ты отбираешь все, к чему я потянусь? Что ты хочешь? Чтобы я тебя ненавидел?

Он снова ударил по дереву и опустился на колени. Стоять на старых, вылезших из земли корнях было очень больно, но Зиганшин не поднимался, потому что надеялся, что заплачет и это принесет ему облегчение. Но слезы так и не пролились.

Он смотрел на серый мох, покрывающий кору, заметил потек смолы, давно застывший и тусклый от лесной пыли, и вспомнил, как в детстве с пацанами отколупывал такую смолу и жевал, даже ощутил на языке горьковатый вкус. Мама говорила, что так деревья залечивают свои раны.

А его раны никогда не затянутся, потому что, если они заживут, будет еще хуже.

– Ладно, Господи, – сказал Зиганшин, проведя рукой по сухому шершавому мху, – знаю, за что. Я не был хорошим. Наверное, потому, что ты не дал мне то, что я хотел, сразу. Ты отобрал у меня все, когда я был еще ни в чем не виноват, и понеслось. Только Фрида почему должна мучиться? Она-то уж точно хорошая! Почему ты так устраиваешь, что для возмездия плохим страдают невинные? Не хочу я больше тебе верить и утешения в тебе тоже не найду. Ты даже слез мне послать не можешь…

Он поднялся, отряхнул колени и поехал домой.

Мама и Лев Абрамович встретили его с встревоженными лицами.

– Ты куда это сорвался? – спросила мать, пристально вглядываясь в него.

Зиганшин отвел глаза.

– Письмо надо было срочно отправить, – пробормотал он.

– А уезжать-то зачем?

– Большой файл, дома Интернет не берет.

Он не принял совет матери всерьез, понимая, что просто ей хотелось предложить ему хоть какой-то выход из безвыходного положения. Что с того, что какая-то неизвестная женщина родит ребенка именно от него? Он ведь не сможет забрать у нее малыша и воспитывать его вместе с Фридой.

Зиганшин теперь обращал внимание на малышей, и ему казалось, что их очень много на улице. Каждая вторая женщина шла с коляской или вела за руку ребенка, везде мелькали яркие маленькие курточки и слышался детский смех. Как-то он, не зная, чем пробудить аппетит жены, заехал в любимую кондитерскую Фриды и встал в очередь за дамой с девочкой лет четырех. Зиганшин не понял, что случилось, но малышка вдруг горько заплакала. То ли духота оказалась виноватой, то ли недосып, но Зиганшин вдруг почувствовал, что от звуков детских рыданий теряет сознание, еле успел выйти на улицу и привалиться к стене, ну а там уж отдышался.

Он все время думал о пятнадцати минутах, которых не хватило его сыну, и ненависть к докторше становилась сильнее с каждым днем. Нельзя ничего вернуть и исправить, но почему ошибку совершила она, а страдают Зиганшин с женой? Почему она не должна разделить с ними последствия своей ошибки?

Вдруг, если докторшу справедливо накажут, мысль о безнадежно упущенном времени перестанет его терзать и он найдет в себе силы примириться с потерей?

Но Фрида запретила…

Вдруг он начал думать о Лене, своей первой любви, на которой мечтал жениться, только она не дождалась его из армии. А если бы дождалась? Сейчас их дети уже поступали бы в институт, а может, и внуки уже проклюнулись… Если бы он только не так сильно любил Лену, если бы ее предательство не стало таким ударом, то он женился бы гораздо раньше, не ждал бы до тридцати семи лет. На третьем курсе уже носил бы обручальное кольцо, а на четвертом нянчил первенца. Ну и жена была бы ничего такая. Нашел бы хорошую девушку. Может, она была бы хозяйственная, может, наоборот, какая разница. Может, даже такая социопатка, как полковник Альтман, а может, она сама бы и была. Ужились бы как-нибудь.

Тогда он бы с Фридой не познакомился. Или просто она стала бы чудаковатой соседкой, и он, верный муж и заботливый отец, естественно, не влюбился бы, потому что на фиг человеку лишние проблемы? Или влюбился бы, только виду не показал.

Сколько у него родилось бы детей? Наверное, много. Он – мужик крепкий, добытчик, мог бы прокормить целую футбольную команду. Ну, вместо джипа ездил бы на «Жигулях» или даже на маршрутке и дом выстроил бы не в два этажа… Хотя нет, детям нужно место. Ну, в другом поджался бы, завел не породистую овчарку, а дворнягу, а вместо второй собаки – кошку.

Фантазии об альтернативных жизнях подполковника Зиганшина преследовали его, но не приносили облегчения, только хуже мучили, но выкинуть их из головы он почему-то не мог. Видения были яркими, как сны.

Вдруг позвонила Лена. Он не хранил в памяти телефона ее номер и, увидев на дисплее незнакомый набор цифр, решил, что это какой-нибудь банк хочет предложить кредит, поколебался, отвечать – не отвечать, но потом все-таки принял звонок и чуть не задохнулся от удивления, услышав голос бывшей возлюбленной. Она сказала, что знает об его несчастье через адвоката, которого он ей посоветовал, чтобы навести порядок в делах после смерти мужа, что приносит соболезнования и хочет предложить свою помощь.

– Пошла вон, – ответил Зиганшин.

– Митя, я просто хочу помочь.

– Извини, ничего личного. Это я просто для краткости сказал, чтобы не объяснять, как моей жене будет неприятно, если она узнает, что мы общаемся. Помочь ты ничем не можешь, а что сочувствуешь, я и без твоего звонка догадался.

– Может, денег…

– Не заставляй повторять!

Закончив разговор, он поскорее удалил звонок и против собственной воли подумал, что Лена теперь вдова. Разойтись с Фридой и жениться на ней, завести общих детей, как и мечталось двадцать лет назад. Мечты должны сбываться…

Зиганшин сильно потер лоб, будто хотел вычистить из головы эти подлые мысли. Нельзя так думать.

…Зиганшин вдруг задремал возле Фриды и увидел сон, будто им звонят из больницы и говорят, что ошиблись, перепутали и сын жив. Его можно забрать домой. Сон оказался ярким, и Зиганшин был уверен, что все происходит наяву, даже приснилось, как он думает, уж не сон ли это, и понимает, что точно не сон.

Как он был счастлив в этом сне, пока не пробудился, будто от толчка, и все равно первые несколько секунд счастье еще держалось, пока он понимал, что лежит в спальне и никто ему не звонил.

Почему-то он понадеялся, что теперь сможет заплакать, поэтому быстро спустился вниз, чтобы не расстраивать Фриду.

Была суббота, дети с Львом Абрамовичем еще не вернулись из школы. Зиганшин сел в пустой кухне, обхватил голову руками, но слезы так и не прорвались наружу.

Он открыл холодильник: мама всего наготовила на три дня вперед. Кашеварить не надо, и в саду делами тоже не займешься – на улице идет дождь, шумит по крыше, наверное, от этого уютного шума он и уснул и увидел такой сон.

Зиганшин отворил дверь: да, серый осенний дождь, косой и мелкий, будто пеленой застилает небо и лес вдали, и лужи не кипят пузырями, как летом. Рано в этом году все отошло, облетела листва, пожухла трава, и они с Фридой так и не видели золотой осени. А если снег выпадет поздно, так и будет все стоять унылое и печальное, и Фриде не захочется на улицу. Никому не хочется высовывать нос в такую промозглую погоду, разве что собакам. Да и те выходят больше для того, чтобы потом наследить в гостиной.

Но сейчас псы чинно лежали на полу и не собирались снабжать его работой. Что же делать? Тут Зиганшин посмотрел на подоконник и сообразил, как вырваться из плена праздности. С тех пор как въехал, на окне кухни стоял горшок с какой-то, может быть, пальмой, а может, каким-то другим комнатным растением. Как оно попало в дом, Зиганшин не знал, скорее всего, кто-нибудь подарил на новоселье. Не сам же горшок прикатился, в самом деле.

Став деревенским жителем, Зиганшин завел огород и клумбы, но больше для моциона, чем для урожая. Ему нравился труд, а не результат, а поскольку для роста домашней пальмы не надо было прилагать усилий, он периодически про нее забывал. Она жила на окне за занавеской, однажды Зиганшин эту занаваску отдернул и обнаружил, что от пальмы остался один сухой ствол.

Он хотел выкинуть растение вместе с горшком, но дал ему последний шанс и полил остатками своего чая.

«Завтра выброшу», – решил Зиганшин, но утром увидел, что пальма выглядит все еще плачевно, но явно пободрее, чем вчера. Он снова полил ее, теперь уже не пожалев нормальной воды из бочки, дал чуть-чуть подкормки, и пальма воспряла. «Стойкий боец», – подумал Зиганшин с уважением и больше так надолго ее не забывал.

С тех пор растение сильно вымахало, ему стало тесно в горшке, да плюс еще Света, когда ела апельсины, запихивала в землю косточки, и они исправно всходили.

Зиганшин расстелил на полу кухни газеты, принес из сарая маленькие горшочки для рассады, накопал ведро земли и задумался, куда пересадить пальму. Наконец нашел пластиковое ведро. То, что надо. Он пробил в днище дыру для дренажа и приступил к работе. Конечно, новый горшок не поражает красотой, зато просторный, и Света потом сможет его декорировать.

Садовые работы всегда успокаивают, земля будто вытягивает горе и тревогу, когда опускаешь в нее руки, и Зиганшин сам не заметил, как увлекся и стал напевать себе под нос.

– А я молодой, – выводил он, – просто седой, снег упал на плечи…

– Да, ты молодой, – вдруг услышал он и выронил из рук ведро. Оно покатилось по полу, оставляя за собой черный земляной след.

– Фридочка, – Зиганшин протянул к ней перепачканные руки, – как хорошо, что ты спустилась вниз!

Она слабо улыбнулась и села на табуретку.

– Да, ты молодой, – повторила она.

– Так и ты молодая.

– А толку-то? Родить все равно больше не смогу.

Фрида усмехнулась. Он хотел сказать что-то утешительное, но боялся, что сделает только хуже. Это от чужих людей можно слушать всякие глупые банальности типа «ничего страшного», а в устах родных они звучат предательством.

– А я тут занялся… – Зиганшин неловко вытер руки о штаны. – Ну ничего, сейчас быстренько уберу и сделаю тебе что-нибудь покушать.

Фрида покачала головой:

– Работай спокойно. Я просто спустилась, потому что надо с чего-то начинать. Больше нельзя тянуть.

– Тебе есть сейчас важнее, чем ходить. Начнешь питаться, тогда появятся силы и двигаться.

– Я не хочу, чтобы у меня появлялись силы, – вздохнула Фрида. – Я слабая и малодушная и не хочу выздоравливать.

– Фрида, ну что ты говоришь…

– Как нерешительный самоубийца. Потому что, как только я начну ходить, мне надо будет от тебя уйти. А я боюсь и оттягиваю. Ты уж меня не торопи, пожалуйста.

– Зайчик, что ты выдумываешь?

Фрида вздохнула. На табуретке ей было тяжело сидеть, и она перешла на диван в гостиную. Раньше она была такая быстрая, стремительная, Зиганшин любовался ее легкой походкой, а теперь двигалась неуверенно, будто на ощупь.

Он вымыл руки и сел рядом с нею.

– Ты же знаешь, что я больше не могу иметь детей, – сказала Фрида, – а тебе нужно стать отцом. Почему ты должен отказываться от этого счастья ради меня, ты ж меня и не любил никогда особо.

– Любил. И люблю. Я твой, Фрида, и все здесь вокруг твое, поэтому уходить никуда не надо.

– И ты таки скажешь мне то же самое через десять лет?

– Конечно.

– Ой, сомневаюсь. Сам представь, что нас ждет: я не могу тебе дать того, что тебе нужно. Единственного, что тебе по-настоящему от меня нужно, я не могу тебе дать. И как ты видишь, чем я это тебе компенсирую?

– Фрида…

– Не перебивай, я долго думала об этом.

– А надо было не думать, а вставать и есть.

– Я стану искупать свою вину перед тобой…

– Нет никакой вины!

– Ну свой изъян, не важно, я сказала тебе не перебивать. Буду готовить тебе разные деликатесы, один вкуснее другого, охотиться за каждой пылинкой, настирывать-наглаживать твои вещи, делать тебе массаж.

– Ну массажистка ты так себе.

– Ну видишь. И этого не могу. Короче, ты понял, что я создам тебе райские условия, но это будет все не то.

– Все то, – вздохнул Зиганшин и притянул Фриду к себе. – Короче, не надо мне ничего, лишь бы ты поправилась скорее. Мы повенчались с тобой, значит, ты моя, я твой, души наши навсегда вместе, а плоть немощна, в любую секунду может преподнести сюрприз. Я тоже могу заболеть, так что ж теперь, не жить, не любить?

Фрида вздохнула:

– Ты прав в теории. А на практике я каждый день буду провожать тебя на работу и думать, что сегодня ты уже не вернешься, останешься у другой женщины. Буду вздрагивать от каждого телефонного звонка и бояться, что услышу голос, который сообщит мне, что у тебя есть ребенок на стороне, которому нужен отец, и ты давно хочешь меня бросить, только не решаешься, потому что хороший человек. А возвращаясь в пустой дом, я первым делом буду искать записку, где сказано, что ты ушел навсегда. Ты станешь обнимать меня, а я буду думать, что ты делаешь это из жалости, а сам давно видишь во мне только препятствие к своему счастью и мечтаешь, чтобы я куда-нибудь исчезла.

– Я думал, ты мне веришь.

– Верю, Слава. Но я помню, как ты хотел сына. Я не могу дать тебе ребенка, и рано или поздно ты найдешь мне замену.

– Нет.

– Но ты уже нашел.

– В смысле? – Зиганшин отшатнулся, с ужасом подумав, что Фриде каким-то образом стало известно о звонке Елены.

– В смысле, что я не могу готовить и вести хозяйство, и ты сразу вызвал мать.

– Так а что делать-то было?

– Не знаю, но когда ты говоришь «мы справимся», это должно означать «мы с тобой», а не твоя мама.

– Слушай, ты сейчас глупость какую-то говоришь. Мама просто хочет помочь.

– Так и какая-нибудь одинокая женщина тоже просто захочет помочь тебе стать отцом.

Зиганшин посмотрел ей в лицо и увидел, что жена побледнела, глаза будто ввалились, а над верхней губой выступили капельки пота.

– Ты устала, – сказал он, – слишком резко поднялась и давно голодаешь, поэтому тебе и представляется какая-то чушь. Мозгу просто не хватает глюкозы.

Фрида начала потихоньку вставать и есть, но давалось ей это очень тяжело. Пища вызывала отвращение, и если жена заставляла себя проглотить несколько ложек, то потом ее тошнило. Зиганшин кутал ее в одеяло и выносил на крыльцо, надеясь, что свежий воздух возбудит аппетит, покупал острые приправы, но от их запаха Фриду тошнило еще до еды.

На следующий день после разговора с женой он в обед поехал к матери и попросил больше пока не приезжать.

– Сам додумался?

Он кивнул.

– Молодец, взрослеешь.

– Я вообще-то думал, что ты обидишься.

– Митя, это ваша жизнь и ваш дом, и так должно оставаться. Думаешь, я не смогла бы сама заботиться о Свете с Юрой?

– Думаю, ты просто не хотела.

– Да нет, они чудесные дети и скрасили бы нашу с Виктором Тимофеевичем старость. Но Наташа была твоя сестра, а не моя.

– Ну да, – вздохнул Зиганшин, – каждый должен нести свой крест.

– Вот вроде взрослый ты человек, Мстислав, а такой дурак, – усмехнулась мама. – Только благодаря Свете с Юрой ты справился с потерей сестры. Крест при чем тут?

– За крест тоже можно уцепиться…

– Оставь свои поповские штучки! – отрезала мама. – Тут все очень просто: вы – семья, и если хотите и дальше оставаться ею, должны сами выкарабкиваться, все вместе. Нельзя изолировать ребят от вашего горя только потому, что они маленькие, им от этого только хуже. Может, я их накормлю повкуснее, чем ты, и со мной веселее, но они чувствуют себя изгоями. Вы с Фридой купаетесь в своем горе, оплакиваете мертвого ребенка и не видите живых детей, которым очень нужны вы оба, молодые, полнокровные, а не старая бабка. Ну Фрида – ладно, с нее грех спрашивать, а ты-то? Ходишь с каменной физиономией мимо ребят, думаешь, им не страшно?

– Мама, я стараюсь, чтобы они жили, как раньше.

– А не надо как раньше! – отрезала мама. – Все изменилось, и они это видят. Наступила другая жизнь, в которую их почему-то не берут. Сынок, скажи, можно ли меня назвать токсичным родителем?

– Что?

– В соцсетях надо зависать, а не ерундой всякой заниматься, – фыркнула мама. – Знал бы тогда свою горькую долю! Ладно, перевожу для необразованных: можешь ли ты сказать, что я когда-нибудь заедала твою жизнь?

– Вот уж чего нет, того нет.

– Но сейчас, пожалуйста, сделай так, как я прошу: поговори с детьми, Митюша, просто поговори.

Зиганшин нахмурился:

– И что я должен им сказать?

– Просто объясни как есть. Съезди с ними на могилку. Позволь им горевать вместе с тобой.

– А тебе не кажется, что они свое нагоревали, когда потеряли мать? Зачем им снова через это проходить? Братик умер, так он для них, считай, что и не родился, а что у нас с Фридой больше не будет детей, их вообще никак не касается. Для них ничего не изменилось, с какой стати я буду их вовлекать? Это непорядочно просто.

– Митя, поговори!

Он покачал головой:

– И что я им скажу?

– Не знаю. Может, и ничего. Может, это они тебе что-то скажут. Родные люди должны разговаривать, Митюша.

– Раз так, может, ты сама с Фридой поговоришь?

Мама нахмурилась:

– Сынок, к сожалению, что бы я ей ни сказала, какие бы доводы ни привела, все они разобьются о тот факт, что у меня есть живой и вполне здоровый сын. Сейчас кто угодно для нее советчик и утешитель, только не я.

– Да почему ты так решила?

– Потому что она даже с собственной матерью не хочет общаться.

Зиганшин молча смотрел в окно. Кажется, он сидел на этом же месте, когда понял, что Фрида ждет ребенка, только тогда было утро, а не вечер, но за окном все равно было сумрачно. Лежал и чуть искрился снег на деревьях, новогоднее настроение, предвкушение счастья, а теперь ветер машет за стеклом голыми ветками и ничего не будет.

До сего часа Зиганшин верил, что Мария Львовна действительно не может оставить семью и прилететь, хотя он сто раз предлагал оплатить дорогу, а теперь выясняется, что Фрида не хочет видеть мать. Припомнилось, как они разговаривали по скайпу, и вдруг Зиганшин услышал, как Фрида довольно резко произнесла: «Ты мне уже насоветовала, мама. Учись, учись, первым делом образование получи, а потом уж рожай, это от тебя никуда не денется. Как видишь, делось!»

Наверное, зря он тогда вышел, надо было вмешаться в разговор. Ну, получил бы и от той и от другой, подумаешь… Зато женщины объединились бы.

Люди должны говорить, это верно. Нельзя решать за другого, что он думает и чувствует, даже если это – твоя собственная жена. Он уже совершил эту ошибку, решив, что Фрида не хочет видеть Свету с Юрой, потому что возненавидела их за то, что они – не ее дети. Он не осуждал, не злился, наоборот, понимал, что у жены сейчас в сердце правят древние инстинкты, такие мощные, что против них все ничто. Зиганшин просто не пускал детей к ней, хотя они рвались, Света говорила, что уже большая и может сама ухаживать за Фридой после школы, а Юра обещал читать ей вслух.

Мстислав Юрьевич что-то врал детям, изворачивался, а потом поговорил с женой откровенно, и выяснилось, что нисколько она не ненавидит ребят, наоборот, скучает по ним, просто не хочет пугать их видом своей слабости и горя.

А если бы Фрида не призналась, что не доверяет ему, сам бы он догадался или нет? Понял бы, в каком аду она живет?

Очнувшись от раздумий, Зиганшин увидел, как мама переливает суп в трехлитровую банку. На столе уже громоздилась целая пирамида из кулечков и контейнеров.

– А вы с Виктором Тимофеевичем чем будете ужинать?

– Сходим в ресторан.

– Тоже дело, – согласился Зиганшин, думая, что забрать всю пищу из материнского дома – это не самый лучший способ справляться самому.

Доверие такая хрупкая вещь, сберечь его труднее, чем любовь. И так горько понимать, что ты утратил доверие, ничего еще не сделав. Просто потому, что ноша кажется слишком тяжелой твоему спутнику, и он думает, что ты не выдержишь, сбросишь.

Не верит, что дойдешь до конца.

И придется не только тащить, но и убеждать, что не так-то и тяжело и ты сильнее, чем есть на самом деле.

Ну а если отбросить метафоры, то жизнь, конечно, предстоит нелегкая. Каждое движение придется обдумывать на предмет – вызовет ли это у Фриды тревогу или нет. Сейчас он спокойно сажает полковника Альтман к себе в машину, а потом уже не сможет, потому что Фрида услышит запах чужих духов и ничего не скажет, но расстроится.

Или работать допоздна – до того, как они потеряли ребенка, Фрида позволяла ему торчать на службе сколько влезет, только чтобы периодически сообщал, что жив-здоров, а как теперь? Наведет семейную дисциплину? Нет, скорее всего, ничего не скажет, но будет мысленно прощаться с ним навсегда каждый одинокий вечер.

Раньше Зиганшин охотно выходил на службу в субботу или воскресенье, особенно зимой, когда нет работы в саду, а теперь придется с этим по возможности завязать, потому что Фрида будет думать, что он поехал к любовнице. И разговоры по телефону тоже придется свернуть, потому что настанет момент, когда они покажутся Фриде подозрительными.

Вместо прежней свободы наступит скованность, он не сможет пальцем шевельнуть, не подумав прежде, не вызовет ли это у Фриды плохих мыслей, и главная ирония в том, что сама эта скованность будет возбуждать самые лютые подозрения.

Зиганшин вдруг вспомнил сказку про Русалочку, которую с детства ненавидел. Русалочка стала человеком, чтобы быть рядом с возлюбленным, но за это при каждом шаге ей приходилось испытывать невыносимую боль.

Теперь они с Фридой будут как две Русалочки. Ну что ж, придется терпеть, раз иначе нельзя.

Зажмурившись, он представил себе совсем другую жизнь: здоровая и счастливая Фрида ждет его дома с сыном на руках. Немножко сонная, немножко растрепанная, может, подурневшая от новых забот, но главное – она не думает, где он был и почему задержался.

Пятнадцать минут отделяют его от этой жизни. Так мало…

Невежество и невнимательность врача убили их ребенка, о котором нельзя даже сказать «новорожденный». Он не рождался, не сделал ни одного вдоха, не закричал, а утонул в материнской крови.

И они с Фридой живы теперь гораздо меньше, чем раньше, и все будет не так, как мечталось. Не потому, что они делали что-то дурное, нет, просто доверились не тому человеку.

Если бы только жена разрешила ему подать жалобу на врачиху… Нет, полковнику Альтман он звонить не станет и пользоваться другими своими коррупционными связями тоже. Любая протекция придаст всему оттенок личной мести, а он чувствовал, что успокоится, только если эту сволочь накажут строго по закону. Есть прокуратура, есть суд, пусть они и решают, в конце концов, могут согласиться с Фридой, что докторша ни в чем не виновата.

Надо еще раз поговорить с женой.

Фриде не становилось легче, хоть она и пыталась теперь вставать и есть. Запах теперь уже любой еды вызывал у нее позывы на рвоту, и Зиганшин после работы заехал к Максу Голлербаху посоветоваться.

Тот, по обыкновению, коротал вечер на кафедре, в своем кабинете, от пола до потолка уставленном стеллажами с книгами. На немногих свободных местах висели портреты профессоров с такими проницательными глазами, что стразу становилось ясно – обдурить этих корифеев не удавалось никому.

Из современного в кабинете были только сиротские жалюзи на окнах.

Друг-психиатр был очень аккуратным, даже щеголеватым мужчиной, одевался тщательно, как английский аристократ, и только с близкими людьми позволял себе оставаться без галстука и пиджака. Расстегнутый воротник сорочки и закатанные рукава открывали мощную шею и жилистые руки, и Зиганшин невольно подумал, что Макс, хоть на лицо и некрасив, все же выдающийся экземпляр мужской породы, а до сих пор почему-то одинок и детей у него нет. Страдает ли он от этого или живет, как нравится?

Когда все случилось, Макс очень помог, в сущности, взяв на себя все организационные вопросы. Зиганшин тогда пребывал в какой-то прострации и соображал плоховато, просто послушно ходил вслед за Максом и подписывал там, где ему велели.

И потом, после похорон, звонил, предлагал помощь, но Зиганшин с Львом Абрамовичем всякий раз отвечали, что все нормально и помощь не нужна.

– Я очень рад, что вы пришли, – сказал Макс, – очень.

Сдвинув в угол клавиатуру от почти устаревшего компьютера, Макс накрыл чай прямо на рабочем столе. Постелил явно старинную салфетку с монограммой в уголке, поставил вазочку с сухарями, чашки тонкого фарфора и круглый чайничек с узором из незабудок. Потому, наверное, молодой профессор и одинок, что очень уж старомоден…

Присев на краешек стула, истершаяся кожаная обивка которого была приделана к дереву гвоздиками с круглыми медными шляпками, Зиганшин залпом осушил свою чашку и сказал, что заскочил на минутку: посоветоваться насчет Фридиной анорексии.

Макс нахмурился, хотел что-то спросить, но быстро сам себя перебил:

– Да что гадать, в самом деле! Давайте я поеду с вами и посмотрю вашу супругу.

Зиганшин обрадовался, на такую любезность он не рассчитывал, все-таки живет за сто километров, и завтра рабочий день.

Из вежливости пытался что-то возразить, но Макс отмахнулся, быстро сполоснул чашки и потянулся за курткой. Договорились, что поедут на машине Зиганшина, Макс заночует, а утром Мстислав Юрьевич привезет его на работу.

Дорогой Зиганшин рассказал про свой сон.

Макс только вздохнул:

– Это теперь всегда будет сниться. Не избавитесь.

– А может, это знак, что надо усыновить поскорее ребенка?

– Не знаю, но в таком ответственном деле не стоит полагаться на сны. Наяву вы как считаете?

– Я предлагал Фриде, – признался Зиганшин. – Говорю, ты сейчас еще слабая, но как только поправишься, давай возьмем малыша. Так за хлопотами о горе и забудем.

– А она?

– Сказала, что я эгоист, а ребенок – не игрушка. Нельзя за его счет решать собственные проблемы. Наверное, она права.

Макс пожал плечами:

– Может, да, а может, и нет. Большинство родителей решают собственные проблемы за счет своих детей, откуда, собственно, у меня столько работы. А вы – хорошие люди и просто подарили бы ребенку счастье жить в семье, вот и все.

– Ну в любом случае сейчас нечего обсуждать, пока Фрида не поправится.

Внезапно Зиганшин подумал, что жена целых две недели не знала о смерти сына. А вдруг надо было не сидеть и горевать, а найти подходящего младенца? Ей-богу, связей у него достаточно, чтобы провернуть такую комбинацию. Может, удалось бы даже Льва Абрамовича надуть, и о том, что сын умер, знал бы только он один, а остальные жили бы счастливо. И он тоже стал бы счастлив, глядя на них, и очень скоро забыл о своем обмане.

Эта идея внезапно показалась Зиганшину прекрасной, и он чуть не слетел в кювет от досады, что она вовремя не пришла ему в голову.

Когда приехали, Макс сразу поднялся к Фриде и оставался у нее очень долго. Зиганшин попытался помочь детям с уроками, но думал только о том, как идет разговор наверху, от этого был невнимателен и отвечал невпопад.

Только когда настало время рисовать контурную карту по истории, смог сосредоточиться и изобразить стрелочками ход какого-то древнего сражения.

И все же ему казалось, что дети чувствуют его рассеянность и, наверное, принимают ее за равнодушие. Только мама права: не следует гадать, а нужно просто с ними поговорить.

– Ребята… – начал он, и тут спустился Макс с таким странным выражением лица, что Зиганшин обо всем забыл.

– Ну что? – вскочил он.

– По моей части ничего нет, – сказав это, Макс замялся и взглянул на детей.

– Вы курить хотите? – нашелся Зиганшин. – Пойдемте на крыльцо.

Некурящий Макс кивнул, и они вышли в темноту под моросящий дождик.

– Не хочу вас пугать, – вздохнул Макс, – но Фриду надо показать хирургу, и как можно скорее.

– Как?

– Я вижу у нее клинику перитонита.

– Да господи…

– Я уже позвонил Руслану, нас ждут. Дай бог, чтобы я ошибся, но проверить необходимо.

– И сейчас?

Макс кивнул:

– Кроме всего прочего, я с огромным трудом уговорил Фриду ехать. До завтра она откажется.

Зиганшину показалось, что он сходит с ума. Все расплывалось перед глазами, он что-то делал и тут же забывал. Вдруг увидел в гостиной Льва Абрамовича, удивился, как он сюда попал, и тут же сообразил, что пять минут назад сам привел его. Сначала решили, что Зиганшин с дедом повезут Фриду, а Макс останется с детьми, но Мстислав Юрьевич понял, что не сможет сесть за руль, и Лев Абрамович тоже слишком сильно разволновался.

В итоге деда оставили сидеть с детьми, Макс сел на водительское место, а Зиганшин устроился сзади с Фридой на руках. Он боялся, что Фрида с трудом перенесет дорогу, но Макс оказался таким аккуратным водителем, что жене удалось даже подремать.

Руслан сам встретил их в приемном отделении. Время позднее, не рабочее, и он не стал надевать протез, к которому до сих пор не привык, был на костылях, и Зиганшин вдруг испытал к нему острую зависть. Да, без ноги, но зато у него прекрасный здоровый ребенок, и Лиза ждет второго, потому что Руслан, на минуточку, доктор медицинских наук, был убежден, что, когда кормишь грудью, ни за что не забеременеешь. А ведь когда-то он с ужасом думал о горькой судьбе Руслана: ах, как это он живет, и что может быть хуже, чем молодому мужику остаться инвалидом. Вот судьба и показала ему, что именно может быть хуже этого. Если бы можно было выбирать, он бы две ноги дал себе отрезать, лишь бы не то, что сейчас!

Макс предлагал подогнать каталку, но Зиганшин так и донес Фриду на руках до смотровой.

На кушетке Фрида завернулась в одеяло и закрыла глаза. Кажется, ей было все равно, что с нею будет, она только пробормотала, что незачем было тащиться в такую даль, если уж Максу что-то там померещилось. Ее любимая больничка гораздо ближе.

– Нет, Фрида, извини, в этот гадюшник мы обращаться не будем. Там уже для нас сделали все, что могли, – сказал Зиганшин и сразу пожалел, но Фрида, кажется, его вовсе не слушала.

Она снова задремала, наверное, приняла снотворное перед дорогой. Мстислав Юрьевич подал на пост ее документы, достал коротенькую выписку из больницы и приготовился ждать, но хирург появился очень быстро. Молодой парень, он, кажется, робел пациентов, о которых хлопотал сам ректор, поэтому вел себя очень скованно, но все же попросил Зиганшина выйти в коридор.

С тяжелым сердцем он оставил Фриду одну и сел под дверью, тупо глядя в белую кафельную стену. Подошел Макс, опустился рядом на скамейку, кажется, хотел что-то сказать, но осекся. Через минуту в смотровую быстро прошел Ян Александрович Колдунов. Профессор узнал его, но не поздоровался, и Зиганшину стало страшно.

Он взмолился, чтобы у Фриды не нашли ничего плохого. Макс – психиатр и наверняка ошибся в своем предположении, просто жена давно голодает, и все. Она столько уже натерпелась, что новая болезнь будет настоящим издевательством.

Колдунов долго не появлялся, и Мстислав Юрьевич видел в этом хороший знак, наверное, добросовестный Ян Александрович внимательно исключает все грозные хирургические диагнозы. Если бы у Фриды действительно был перитонит, такой корифей понял бы это за три минуты.

Наконец Колдунов вышел, хмурый и злой.

– Надо оперировать, – сказал он отрывисто, когда Зиганшин вскочил ему навстречу.

– Что там?

– Что? Перитонит! Ты-то куда смотрел, балбес?

– Так что…

– Долго ты еще собирался наблюдать, как жена загибается?

– Так нас когда выписали, сказали, что все нормально, – зачем-то принялся оправдываться Зиганшин, – а потом я думал, что у нее от горя аппетита нет…

– Думал он! Сначала три дня думают неизвестно о чем, а потом врачи виноваты, – бросил Колдунов, но тут Макс сильно дернул его за рукав халата, и профессор замолчал.

Тишина показалась Зиганшину еще страшнее.

Колдунов вздохнул и неуклюже приобнял Зиганшина за плечи:

– Ладно, сынок, извини. Положение просто серьезное, а супруга твоя еще и отказывается от операции. Я уж и так и эдак, ни в какую! Ну, это за нее сейчас болезнь говорит, все же затянули вы маленько…

– Она ни на что не жаловалась, наоборот. – Зиганшин снова начал оправдываться, хотя сейчас это было совершенно не важно.

– Короче, убеди ее.

– А это действительно необходимо? Без операции никак?

– Без операции она погибнет.

Зиганшин кивнул и вошел в смотровую. Фрида лежала на кушетке, закутавшись в одеяло. Когда он сел рядом, она закрыла глаза.

– Ты ж не спишь. – Мстислав Юрьевич подоткнул одеяло и, заметив, что Фриду познабливает, снял куртку и положил сверху.

– Не уговаривай, не хочу. Хватит уже меня мучить.

– Фрида, ну что ты говоришь! Ты просто поспишь, а проснешься – будешь уже здоровая, вот и все.

– Я врач и прекрасно знаю, как после перитонита такие здоровые просыпаются, что прямо космонавты.

– Ну надо, зайчик.

Она покачала головой:

– Я вообще жалею, что позволила Максу себя уговорить. Долежала бы уж спокойно дома.

– А потом что?

– Сам знаешь что.

– Фрида! Ну да, все не так, как мы хотели, совсем не так! Другая жизнь, но надо ее жить!

– Не хочется.

– Господи, если бы я мог вместо тебя лечь под нож, то лег бы, но, Фрида… – Он убрал с ее лба выбившуюся из косы прядь. – Я тебя провожу, сколько можно, потом ты поспишь, а когда проснешься, я буду рядом. За свой счет возьму и стану с тобой сидеть.

– Не надо. Я не стою таких жертв.

– Да какая жертва, все равно работать не смогу нормально, пока ты не поправишься.

– Однако ж работал.

– Прости. Только давай ты меня отругаешь потом, когда выздоровеешь, а сейчас поехали на операцию.

Она покачала головой. Зиганшин растерялся. Если бы на месте Колдунова был какой-то другой врач, может быть, он согласился бы с женой, но Яну Александровичу он доверял безоговорочно. Если профессор сказал, что операция необходима, значит, так и есть.

Еще Колдунов сказал, что потеряно много времени, значит, нельзя тратить драгоценные минуты на пустые разговоры, которые только истощают Фриду.

– Ты хочешь, чтобы я деду позвонил? – спросил он.

– Зачем?

– Скажу, что ты отказываешься. И что он, по-твоему, сделает? Может, пари заключим? Два к одному, что запихнет детей в машину и рванет сюда, но не доедет, потому что ночь, дорогу не видно, а он в отчаянии. Ты хочешь его с собой на тот свет забрать и детей заодно?

– Так ты не звони.

– Не волнуйся, он сам позвонит. Фрида, ты достаточно уже себе навредила.

Она молча посмотрела на него, и Зиганшину стало не по себе.

– Зачем ты скрывала, что у тебя болит живот?

– Потому что он не болел.

– Ладно, прости. Сейчас нечего рассуждать, отчего да почему, надо просто делать то, что необходимо, вот и все. Ты же понимаешь, что я не буду сидеть и смотреть, как ты губишь себя.

– А, так ты об этом? – усмехнулась Фрида. – Не волнуйся, это мое личное официальное решение.

– Знаешь, ты просто сейчас ничего не соображаешь, вот и все. Ты не способна принимать такие решения, и Макс сейчас официально это подтвердит. Я за тебя подпишу согласие, или врачи оформят консилиум, неважно как, но будет сделано то, что необходимо для спасения твоей жизни. Ты понимаешь это, Фрида?

Она отвернулась.

– Ты можешь сейчас собраться, как разумный человек, и подписать это чертово согласие? Или будешь капризничать, чтобы врачи думали не только как тебе помочь, но и как убедить тебя принять помощь? Зачем так делать, Фрида?

Вошел Ян Александрович:

– Ну что, надумали?

Зиганшин с Фридой промолчали.

– Время уходит. – Колдунов наклонился к Фриде: – Девочка моя, я все понимаю. Хуже нет пациента, чем «я сама медик», но, ей-богу, некогда сейчас. Уходит времечко.

– Я уже сказала, что отказываюсь.

– Ты можешь отказаться от операции, но не от болезни.

– Я знаю. Слава, пожалуйста, отвези меня домой. Пожалуйста, я тебя прошу.

Он покачал головой:

– Давай Макса позовем. Как-то у него получилось уговорить тебя сюда приехать.

– Надо не разговоры разговаривать, а ставить капельницу и готовиться к операции! – вспылил Колдунов. – Фрида, вот бумага, подписывай быстро, или мы тебе сейчас острый психоз оформим, и поедешь в операционную на вязках. Ты так хочешь?

Она высвободила руку из складок одеяла, взяла ручку, которую ей нетерпеливо протягивал Ян Александрович, и поставила какую-то закорючку в форме согласия на операцию.

– Ну вот и умница!

Колдунов быстро вышел, на ходу отдавая сестрам распоряжения: срочно ЭКГ, терапевта и в операционную.

Больше Зиганшину с Фридой не удалось побыть вдвоем. Почти мгновенно появилась девушка с аппаратом ЭКГ, потом подошла пожилая дама-терапевт, и Зиганшин смог поговорить с женой только под самыми дверями операционной.

– Я тут тебя подожду, – сказал он, целуя ее, – не бойся ничего, пожалуйста.

– Тебе-то зачем это нужно? – вдруг спросила Фрида. – Так бы похоронил меня, и все, красота. И новая жена, и дети, и чистая совесть. Зачем ты хлопочешь?

Зиганшин оторопел, хотел сказать, как любит Фриду, но тут двери открылись и каталка поехала по белому мраморному полу. Ему дальше было нельзя.

Вернувшись в приемный покой, он увидел, что Макс не уехал, а ждет его.

Зиганшин сел рядом.

– Руслан хотел оставить нам ключи от кабинета, но я не взял, – сказал Макс. – Зачем, правда?

Мстислав Юрьевич кивнул.

– Кофе хотите? – Макс подошел к автомату возле стойки охранника, достал бумажник и извлек оттуда сторублевку.

Зиганшин внимательно наблюдал, как он разглаживает купюру между ладоней, потом гадал, выплюнет ее автомат или нет, будто это имело какое-то значение.

Когда Фриде делали первую операцию, он был как безумный, сам будто под наркозом, а сейчас так не получалось.

Он думал, как там Фрида одна, слабая и беззащитная, а он не может даже держать ее за руку. Хирурги будут делать с ней все, что захотят, а он не в силах ни помочь, ни предостеречь. Остается только ждать.

Зиганшин хлебнул горячего и горького кофе. А вдруг не получится? Вдруг врачи ошибутся снова? Или сделают все правильно, но все равно не смогут помочь, потому что он слишком поздно сообразил, что с женой нехорошо.

Он сам будет виноват, если Фрида не поправится. Зиганшин забыл, что держит бумажный стаканчик, разжал руку, и кофе некрасивой коричневой лужей разлился по светлому кафелю и оставил на его джинсах брызги.

– Ой, простите! – сказал Мстислав Юрьевич полной женщине с золотыми зубами, очевидно санитарке, поднял стаканчик и приготовился услышать хамство, но она молча принесла тряпку и вытерла лужу.

В этой уступчивости ему почудилось что-то тревожное, будто санитарка знает, что все будет плохо, и поэтому жалеет его.

Теперь казалось диким, что столько времени он не замечал болезни жены и списывал все на отчаяние и боль утраты. Фрида таяла на глазах, и если еще как-то спускалась по лестнице, то обратно он нес ее на руках. Она бледнела, зеленела, глаза ввалились, а он все думал, что она просто горюет. Как можно было быть таким идиотом! Он же знал ее, знал, что она сильная и смелая женщина и очень ответственная. Если бы Фрида была здорова физически, то заставила бы себя вести дом. Она ни за что не бросила бы детей, если бы могла смотреть за ними, и какой же он был тупоголовый придурок, что этого не понимал!

Зиганшин скрипнул зубами. А вдруг время упущено? Вдруг Колдунов ничего не сможет сделать? Как жить тогда?

Неужели он сам, своими руками свел жену в могилу? Мстислав Юрьевич быстро три раза постучал по лавке, на которой сидел, и плюнул через левое плечо.

Нет, Господи, пожалуйста, пусть она только выживет!

Рассуждал о высоком, огорчался, что жена ему не доверяет, а сам не увидел очевидного! Хлопал крыльями: «Ах, Фридочка, надо кушать, надо двигаться», и ни разу не спросил: «Что с тобой? Почему ты не встаешь?»

Зиганшин встал и вышел на крыльцо. Макс последовал за ним. Ночь, совсем по-ноябрьски темная, только высоко мерцает неясное и тусклое пятно света. Это в тучах прячется луна. В такую мрачную пору кого просить, кому молиться?

Тут к пандусу подъехала «Скорая», а вслед за ней – вторая. По тому, как быстро и слаженно двигались сотрудники, Зиганшин понял, что случилось что-то серьезное. Тоже у кого-то все внезапно пошло совсем не так, как он хотел.

Он почувствовал холод и только сейчас понял, что стоит в одной футболке. Куртка осталась где-то по пути в операционную и теперь вряд ли найдется. Не до нее.

Зиганшин загадал, что если куртка пропадет, то с Фридой все будет хорошо. Сунул руку в карман брюк и потрогал обручальное кольцо жены. Ей не разрешили его оставить, а Зиганшину оно не налезло даже на мизинец. Вот его потерять ни в коем случае нельзя.

Тут на крыльцо выскочил Колдунов, сунул сигарету в зубы и глубоко и быстро затянулся.

– Ну, вроде все нормально, – сказал он отрывисто. – Мужики зашивают, и в реанимацию. Я бы сам доделал, но на тройное ДТП вызвали, вы уж простите.

– Спасибо.

– Если хочешь, можешь подняться, но она в наркозе. – Колдунов жадно, в три затяжки выкурил сигарету. – Побегу, ребята, пациенты ждут.

Он побежал к смотровым, а Макс повел Зиганшина в реанимацию.

– Ну видите, все нормально, – повторял он, – если Колдунов сказал, то так оно и будет, он не разбрасывается пустыми обещаниями, это я точно знаю.

– Спасибо.

– Все будет хорошо, Мстислав. Знаете, я ведь тоже побывал в этих самых коридорах, когда Руслан попал в аварию, и потом, когда ему пришлось ногу отнять. Тоже места себе не находил и думал, что это ожидание никогда не кончится. А оно кончилось, и даже как-то забылось.

– Я знаю, что вечно ничто не длится, если вы об этом.

Макс не ответил. Они как раз подошли к дверям реанимации, и он соображал, как бы попасть внутрь, не будоража всех звонком.

Пока думал, дверь открылась сама, и появился тот доктор, что смотрел Фриду в приемном покое.

– Как она? – спросил Зиганшин.

– Стабильная, но тяжелая, – ответил хирург. – Сильная интоксикация, поэтому побудет пока на искусственной вентиляции легких.

– А из-за чего это случилось?

Врач усмехнулся:

– Коллеги забыли у нее в животе два тампона, так что ничего удивительного. Поэтому и клиника была такая смазанная.

У Зиганшина даже голова закружилась от бешенства:

– Как это так?

– Такое бывает при сложных операциях. Главное, что мы исправили ошибку коллег, и теперь ваша супруга будет поправляться, потому что другой патологии мы не нашли. Хотите ее увидеть?

Зиганшин послушно накинул бумажный халат и прошел вслед за доктором в реанимацию. Мерно шумели дыхательные аппараты, и он, глядя на койки, не узнал свою жену, потому что волосы ее были убраны под шапочку, а изо рта торчала интубационная трубка. Маленькое восковое личико казалось совсем чужим, Зиганшин просто не мог поверить, что это – Фрида. Он хотел пожать руку, лежащую поверх одеяла, но испугался, такая она была бледная и тонкая.

Зиганшин спросил, можно ли чем-то помочь, но подошедший реаниматолог сказал, что самое лучшее – это сейчас пойти домой. Фридой занимаются специалисты, делают все необходимое, а он тут будет только путаться под ногами. Если бы Фрида была в сознании – другое дело, а так никакого смысла возле нее сидеть.

– Экономьте силы, они вам еще понадобятся, когда она будет поправляться, – сказал реаниматолог.

Зиганшин понял намек и вышел в коридор. Макс маялся возле кадки с раскидистым деревом, на котором среди темно-зеленых листьев цвела одинокая лиловая роза.

– Все будет хорошо, – повторил Макс, как заклинание, и зачем-то взял Зиганшина под руку, будто боялся, что тот начнет буянить.

Возвращаться домой не было большого смысла, и Макс повез приятеля к себе. Выходя из приемного покоя, Зиганшин вспомнил про куртку, но специально сделал вид, будто забыл. Куртка должна пропасть, и тогда Фрида поправится.

Когда подъехали к красивой новостройке, расположенной на берегу Невы, Зиганшин вспомнил, что Макс взял ипотеку, очень этим гордился и звал на новоселье аккурат накануне Фридиных родов.

Тот телефонный разговор вдруг очень ясно всплыл в памяти, как он поздравлял приятеля и обещал обязательно «прибыть в полном составе», как только сыну исполнится месяц.

Тогда он представил в своем воображении картинку, как они едут все вместе к Максу, Фрида – рядом с ним, держа на коленях какой-нибудь чайник или цветочный горшок для подарка новоселу, сзади сидят Света и Юра, а между ними – люлька с сыном. И день ему представлялся солнечным и теплым, голубое небо отражалось в Неве, и солнце рассыпалось миллионами искр в ее волнах. Так он себе тогда представил, а получилось, что пришел один.

Фрида лежит в реанимации, среди чужих людей, и неизвестно, выживет ли. Макс сказал, что Колдунову можно верить, и то, что он был с ними злой и резкий, – очень хорошо. Если бы Ян Александрович думал, что Фрида умрет, разговаривал бы совсем иначе.

Зиганшин кивнул. Он хотел поговорить с Колдуновым перед уходом, но в приемном сказали, что профессор уже ушел в операционную, вытаскивать с того света пострадавшего в ДТП. Придется ждать до завтра.

Макс был за рулем, и в дороге Зиганшин позвонил Льву Абрамовичу, как мог обтекаемо и оптимистично доложил, что Фриде сделали операцию и теперь она будет поправляться.

Дед то ли поверил, то ли решил не грузить зятя своей паникой, но говорил спокойно и обещал позаботиться о Свете с Юрой, пока Зиганшин в городе.

Квартира Макса была большая и, наверное, удобная. Добросовестно исполняя обязанности гостя, Зиганшин восхищенно цокал языком, хвалил высокие потолки и большие окна, но все это не запечатлевалось в его сознании.

Макс быстро прервал его излияния, куда-то исчез, но вскоре появился с охапкой постельных принадлежностей.

– Я сам постелю, – сказал он, взмахнув простыней, – вы отдыхайте.

Зиганшин сходил в душ и, только встав под теплую воду, понял, что без куртки основательно замерз.

Фрида, наверное, тоже мерзнет под легким казенным одеялом. Он снова, как наяву, увидел бледное неподвижное лицо жены с трубкой во рту. Вся опутана какими-то проводами, бедная. Хорошо, что она в наркозе и не чувствует, что с нею происходит.

А ведь заехать к Максу на работу было спонтанным решением! Будто кто-то толкнул его под локоть. А если бы он не прислушался, отмахнулся? Или Макс оказался бы не таким внимательным врачом? Так бы Фрида и лежала, пока не умерла от интоксикации, а он бы все уговаривал ее поесть!

Зиганшина затрясло в ознобе.

– Сволочь, баран! – прошипел он и до боли сжал кулаки, чтобы перенести волну ледяного ужаса, окатившую его.

Завернувшись в махровый халат Макса, он вышел в коридор и огляделся. В открытую дверь гостиной была видна расстеленная для него на диване постель, а хозяин возился на кухне, там что-то шипело и тянуло приятным ароматом жареного мяса.

Макс еще не обустроился на новом месте, в кухне не было мебели, пришлось умоститься на табуретке возле широкого подоконника.

Не спрашивая, Макс поставил перед ним тарелку, полную гречневой каши с мясом.

– Три часа ночи, конечно, – улыбнулся он, – не самое подходящее время, но сытый лучше уснете. А поспать надо.

Зиганшин кивнул и быстро заработал вилкой.

– Может, мы зря ушли? – спросил он, когда тарелка опустела. – Надо было остаться, наверное. А вдруг с Фридой что-то случится?

– Тогда нам сразу позвонят. Сразу.

Зиганшин схватил телефон и проверил – слава богу, входящих нет.

– Надо поспать хотя бы пару часов, – мягко сказал Макс, сгружая тарелки в раковину.

– Боюсь, не получится. Вы идите, Макс, отдыхайте. Я и так уже у вас отнял кучу времени.

– Нет-нет, я должен проследить, чтобы вы уснули. Давайте-ка вот что: я накапаю вам валокордина.

Не слушая возражений, Макс принес из ванной пузырек с бело-голубой этикеткой и стал трясти над стаканом. По кухне разлился резкий запах несчастья и тревоги.

– Вам сколько лет? Тридцать семь?

– Тридцать восемь. Нет, тридцать девять уже.

Мстислав Юрьевич сообразил, что две недели назад у него был день рождения, и вроде как домашние его даже поздравляли.

– Значит, сорок капель, – вытряхнув нужное количество, Макс долил в стакан воды и подал Зиганшину. – Выпейте залпом.

Запах лекарства заставил отшатнуться, но Макс был неумолим:

– Пейте!

– А вдруг я пропущу звонок?

– Значит, мне перезвонят. Вот, смотрите, я ставлю телефон на максимальную громкость.

Зиганшин выпил лекарство, ощутил во рту невероятно противный горький холодок и вздрогнул.

– Вот и ладно. – Макс отвел его, как маленького, в комнату, уложил на диван и накрыл одеялом. Прикосновение чистых прохладных простыней оказалось приятным, и Зиганшин тут же почувствовал себя виноватым, что радуется таким мелочам, пока жена борется со смертью.

– Мы нехорошо простились, – неожиданно для себя самого выпалил он, – очень нехорошо.

Макс присел на спинку дивана:

– Почему?

– Она сказала, что я хочу, чтобы она умерла, а я не успел ничего ей ответить.

– Мстислав, у нее была сильная интоксикация. Когда она придет в себя, то будет уже мыслить здраво, а может, вообще не вспомнит о своих словах.

– А если не придет?

– Придет.

Зиганшин приподнялся на локте:

– Нет, Макс, это у нее давно такая идея, что нам надо разойтись, раз она не может больше забеременеть.

– А вы?

– Что я?

– Вы так не считаете? Вы сами готовы жить в бездетном браке? Нужно честно ответить самому себе, прежде чем обещать что-то Фриде.

Зиганшин сел на диване и энергично потер лоб.

– Странный вы, Макс. Сначала поите меня всяким говном, чтобы я заснул, а потом убиваете такими вопросами. Как это разойтись, когда мы поклялись быть вместе?

– Ну, если только это вас держит…

– А это не мало!

– Год, два… Ну, на десять лет пусть вас хватит, а потом? Возненавидите и жену, и себя, и собственную порядочность, и глупо думать, что Фрида этого не заметит. Я говорю это не к тому, чтобы вы бежали разводиться, но поверьте, Мстислав, у вашей жены есть веские основания думать так, как она думает, даже если вы не давали ни малейшего повода. Нельзя на нее за это сердиться.

– Да не сержусь я! – Зиганшин с досадой махнул рукой. – Но, с другой стороны, у меня племянники, считай, как дети. Почти до сорока дожил сам-перст и не страдал особо. Вот серьезно! И с Фридой, когда мы стали вместе, я о ребенке не думал, пока она не забеременела. Потом, конечно, начал мечтать, как я с сыном то, как я с сыном это. Не случилось, так что ж теперь? А я бы если оказался бесплодным, тоже по этой логике, Фрида должна была со мной развестись? Ну а что, очень спокойно на задержании каком-нибудь мне яйца отстрелили, так жена сразу чемоданы собирать? Вы, Макс, тоже живете один, не плодитесь, так не выбрасываетесь же из окна от горя!

Макс усмехнулся:

– Откровенно говоря, я развелся именно потому, что жена не хотела иметь детей.

– Так не хотела, а не не могла.

– Ну да. Это важно.

– Если подумать, странно это, – продолжал Мстислав Юрьевич, – вот я родился, рос. Учился в школе, потом воевал. Не геройский герой, но долг исполнил честно. Потом служил, и тоже неплохо. Нет, ну не безгрешен, конечно, что скрывать, так куда сейчас без этого? В целом я свой труд оцениваю положительно, ну а Фрида так вообще святая. Мы с ней не зря живем, не напрасно, но получается, все наши дела ничего не значат, если мы не можем продолжить свой род? Жизнь впустую, что ли? Выходит, я – никто и непонятно зачем вообще родился? Вся суть существования состоит в том, чтобы дать потомство? Какой тогда смысл вообще в этой эстафете?

Макс улыбнулся:

– На этот вопрос знают ответ только самые продвинутые мои пациенты. Вы ложитесь, Мстислав, и постарайтесь все-таки уснуть…

Он встал, положил руку Зиганшину на плечо и с неожиданной силой надавил, так что пришлось лечь.

– Вот так, – Макс укрыл его одеялом, – спите. Все будет хорошо, Фрида обязательно поправится, а потом мы что-нибудь придумаем. Горе тоже не длится вечно, и жизнь меняется не только к худшему. Я разбужу вас в шесть.

Зиганшин вытянулся на чистых простынях, еле слышно пахнущих лавандой, и приготовился к бессонной ночи. Волна липкого ледяного ужаса снова окатила его, а когда отхлынула, вдруг пришел сон.

Утром Зиганшина в реанимацию не пустили. Реаниматолог вышел к нему сам и сказал, что состояние Фриды остается тяжелым, но за ночь не ухудшилось, и это очень мощный положительный момент. Но интоксикация сильная, поэтому еще минимум сутки планируется искусственная вентиляция легких и медикаментозный сон. Мужу в палате делать абсолютно нечего, и препараты тоже никакие не нужны. Пациентка на контроле у ректора, и для нее делается все возможное.

Зиганшин вдруг подумал, что это несправедливо и неправильно, когда лекарства и силы медиков распределяются по принципу кумовства, хотя момент для подобных размышлений был очень неподходящий.

Заверив врача, что готов купить все необходимое для Фриды, он поднялся в кабинет к Яну Александровичу. Профессор встретил его в одних хирургических брюках и с намыленной щекой.

Приказав Зиганшину заварить кофе, да покрепче, он продолжил бриться.

Мстислав Юрьевич включил чайник, насыпал в чашки порошка из банки и в ожидании, когда вода закипит, наблюдал за четкими движениями Колдунова. Счастливый человек, все у него есть: и любимая работа, и жена, и дети. Все родились здоровыми, и супруга не пострадала от некомпетентности врачей… Почему одним судьба отсыпает полной горстью, а другим не дает ничего, и даже отнимает то немногое, что было?

Закончив бриться, Ян Александрович похлопал себя по щекам и с удовольствием шумно и коротко выдохнул.

– Ну, где мой кофе? – спросил, обернувшись.

Зиганшин молча показал на краешек письменного стола, где дымились две чашки.

– Спасибо. Ты извини, сынок, что вчера на тебя наехал.

– Ничего.

Колдунов рывком откатил дверцу узкого шкафа-купе и уставился на висящие там вещи. Наконец выбрал костюм и стал переодеваться. Зиганшин деликатно отвернулся.

– Лекцию сегодня читаю, – пояснил Ян Александрович, поправляя узел галстука, – и надо импозантными одеждами замаскировать помятый после дежурства образ. Или, как нынче говорят, лук. Правда, Мить, что-то я на тебя не по делу полкана спустил. Просто вчера народ как с цепи сорвался, с утра несли свои трехдневные аппендициты, а смена у меня слабая была, ибо нормальные люди дежурить не желают. Я до вашего приезда выполнил семь экстренных операций, так что мог что-то одно: или хорошо работать, или вежливо разговаривать.

– Да понятно, Ян Александрович.

– В реанимации был?

Зиганшин кивнул.

– Я тоже заходил. Вроде все… – Колдунов замялся, – чтоб не сглазить, скажем, не хуже, чем я думал.

– Ян Александрович, а я сильно прощелкал?

– Не терзай себя. Послеоперационные дела сложнее всего выявить, тут и опытные врачи иногда пасуют, не то что…

Тут Зиганшин сообразил, что Колдунов не сказал ему про тампоны, которые оставили в животе у Фриды.

– А почему так случилось? – спросил он как мог спокойно. – В чем причина перитонита? Ведь нас когда выписывали из больницы, сказали, что все нормально, рана зажила.

Колдунов отвел глаза:

– Ну бывает такое. Большая кровопотеря, организм ослаблен, стресс…

– Ага, понятно. То есть с забытыми тампонами это никак не связано?

– Черт! Кто тебе сказал?

– Какая разница?

– Как нехорошо!

– Нет, Ян Александрович, нехорошо, что вы хотели это от меня утаить! – Зиганшин резко встал, отчего кофе расплескался по столешнице.

– Во-первых, не ори на меня.

– А во-вторых? Вы хотели, чтобы мы с Фридой так и мучились, не зная, в чем причина перитонита? Терзались, что плохо выполняли рекомендации тех врачей, если их можно, конечно, так назвать?

– Успокойся, пожалуйста.

– Да я спокоен, что вы, – усмехнулся Мстислав Юрьевич, – вы не видели, как я волнуюсь. Вы меня отругали, что я поздно спохватился, ладно, признаю. Виноват. Но мне сказали, что забытые тампоны никогда не дают яркой клиники, люди порой годами с ними ходят.

– Так и есть.

– А вы солгали! Решили, пусть я лучше буду грызть себя виной, которой нет, лишь бы только не сдать своих коллег.

– Что делать, так уж я воспитан, – развел руками Ян Александрович. – В мое время информация о забытых инородных телах не выходила за пределы операционной.

– Надеюсь, в этот раз будет иначе! Эти твари убили моего сына, чуть не убили жену, но этого им показалось мало. Они еще оставили у нее в животе два тампона! Вам не кажется, что это уже слишком?

Колдунов взглянул на часы:

– Сядь и успокойся, я сейчас все тебе объясню.

– Не надо. Лучше позаботьтесь о том, чтобы информация о тампонах никуда не ушла из протокола, потому что я это не спущу.

Колдунов подошел ближе, внимательно посмотрел ему в глаза и внезапно отвесил пощечину, такую сильную, что у Зиганшина в ухе зазвенело. Рука автоматически поднялась дать сдачи, но в последнюю секунду он смог остановиться.

Сцепив ладони в замок, Зиганшин молча смотрел на Колдунова.

– А как ты хотел? – спокойно спросил тот. – Прости, но в чайнике вода еще горячая, не тот эффект. Хорошо, я лгун, доктора, что лечили Фриду – жопорукие козлы, и мы все должны быть наказаны. Но ты хоть обожди, пока жена поправится, ладно? Сейчас надо молиться, а не проклинать.

Колдунов спокойно вытер столешницу полотенцем, насильно усадил оторопевшего Зиганшина на диван, подал ему чашку с остатками кофе и устроился рядом.

– Сынок, Фрида может к вечеру проснуться, и тебя пустят с нею посидеть. Куда ты такой пойдешь, сгусток злости? Чем ей поможешь? Скажешь: Фрида, я такой молодец, утром на хирурга твоего наехал, вывел негодяя на чистую воду. Что ж, действительно, в нынешнее время спасти человеку жизнь и не огрести люлей как-то даже перед товарищами неудобно.

Зиганшин молча пил горький, остывший кофе. Следовало извиниться перед Колдуновым, но все силы уходили на то, чтобы сдержать охватившую его ярость. Вчера он был поглощен мыслью о собственной вине, терзался, хотя дело не в его недогадливости, а в двух кусках марли, которые невнимательная врачиха забыла в животе у Фриды. Он все делал правильно, заботился о жене, выполнял предписания докторов и не бил тревогу, потому что при выписке ему определенно сказали, что по хирургической части у Фриды все в порядке.

Снова вопрос нескольких минут. Сколько надо было потратить времени этой горе-врачихе и операционной сестре, чтобы сверить количество тампонов? Минуту, две, пусть десять…

Фрида иногда рассказывала ему разные интересные случаи из своей практики, в том числе те, когда ищут салфетку или инструмент и не зашивают рану, пока не найдется. Почему такое не было сделано? Почему не потратили лишних пяти минут, которые для жены обернулись долгими днями страданий? Если бы не гнойная интоксикация, она бы так не терзала себя, отвлекалась бы с детьми, ездила бы на кладбище… Да чем бы ни занималась, все было бы ей легче!

А теперь впереди очень долгий период восстановления, и всю жизнь придется жить под дамокловым мечом новой операции – пока Макс вез его утром, Зиганшин посмотрел в телефоне, что после таких дел развивается спаечная болезнь. Хурму нельзя будет есть, а Фрида так ее любит!

И всего этого ужаса можно было легко избежать, потратив несколько минут на сверку тампонов!

А Ян Александрович из ложной корпоративной этики выгораживает эту сволочь, перекладывая вину с больной головы на здоровую!

– Хорошо, – процедил Мстислав Юрьевич, – не стану сейчас гнать волну. Уверен, когда Фрида узнает, в чем дело, она сама попросит меня разобраться как можно жестче. Любому терпению и всепрощению, знаете ли, есть предел.

– Ну в принципе да, – кисло сказал Колдунов, – есть, конечно, всему пределы, кроме идиотизма. Я вчера на ДТП побежал, оставил своих молодых помощников протокол операции писать и не предупредил, что про тампоны упоминать не нужно. А раз ты в курсе дела, то заново уже не перепишешь.

– Не пытайтесь даже.

– Что ж, не стану. Ты мент опытный, со связями, куда мне против тебя… Да и правда на твоей стороне, если рассуждать по-честному. Давай в суд, в прокуратуру, гражданский иск не забудь, кстати, вчинить. Миллионов восемь спокойно можешь стрясти с больнички, а то и все двенадцать. Лишними не будут.

Зиганшин покачал головой:

– Вот уж нет.

– Что нет?

– Денег не возьму ни в коем случае. Я хорошо зарабатываю.

– Ну и зря. Это как раз нормальная практика – не наказывать врача, а получить компенсацию за причиненный ущерб. Так что я тебе советую подать денежный иск и на этом успокоиться.

– Нет.

– Да почему?

– Да неужели не ясно, что я бы сам заплатил все, что у меня есть, лишь бы только ничего этого не было! – сорвался Зиганшин. – Компенсация, ага! Вы сами себя слышите?

– Слышу.

– Ну так и что можно купить на эти восемь миллионов? Вот что? – Зиганшин резко встал. – Что такое можно купить на восемь миллионов, что заменит нам погибшего сына? Что нас утешит из того, что можно купить за деньги?

– Ты успокойся, пожалуйста. – Колдунов, кажется, хотел обнять его, но Зиганшин отскочил.

Случайно бросив взгляд в зеркало, он не узнал себя: выпученные белые глаза, оскал, как у шакала. Нет, так нельзя.

Он резко выдохнул, потер лоб:

– Простите, Ян Александрович.

– Да я привык давно, ты что. – Колдунов улыбнулся. – Если меня за рабочий день ни разу не обхаяли, даже как-то неловко себя чувствую, будто зря хлеб народный ем. Только одно обещай мне, ладно?

– Что?

– Ничего не предпринимай, пока жена не поправится.

Зиганшин кивнул.

Колдунов дал ему две таблетки валерьянки, и Мстислав Юрьевич поехал на службу.

Он с трудом сосредотачивался на рабочих делах, заставлял людей повторять сказанное, чего раньше за ним никогда не водилось. Обычно он схватывал информацию еще до того, как собеседник закроет рот, а сейчас понимал с трудом, будто ему говорили не по-русски. Каждые несколько минут Зиганшин проверял телефон и вздрагивал от каждого звонка, и сердце замирало от ужаса, если он видел на экране незнакомый номер – вдруг это из больницы, сказать, что Фрида умерла?

Зиганшин не знал, что тогда будет делать, и на всякий случай сдал пистолет в оружейную комнату.

Чем больше он боялся за жену, тем сильнее становилась жажда мести. Перед мысленным взором все время всплывало красивое высокомерное лицо врачихи из роддома, и у Зиганшина тряслись руки от ярости. И про хирурга он тоже не мог спокойно думать. Любимый коллега Фриды, приятель, практически друг семьи – и не проконтролировал какие-то несчастные салфетки! Не выполнил простейшей, рутинной задачи!

Если бы не эта ошибка, Фрида сейчас, может, вернулась бы уже на работу. Она – отличный специалист и любит свое дело, отвлекалась бы на службе, как отвлекается он. Или не вернулась бы, а, наоборот, усыновили бы они малыша, да мало ли как можно справиться с отчаянием, когда человек здоров, но врачиха не дала им ни малейшего шанса!

После обеда Мстислав Юрьевич вызвал к себе Шаларя, попросил его негласно порулить, а сам заперся в кабинете, составил четыре стула, лег на них, закрыл глаза и неожиданно крепко уснул.

И снова ему приснилось, как звонят из больницы и говорят, что сын жив, можно приехать его забрать. В этот раз Зиганшин понимал, что это сон, и отчаянно не хотел просыпаться.

Так прошло три дня. Мстислав Юрьевич утром и вечером приезжал в реанимацию и всякий раз слышал от дежурного врача: состояние тяжелое, но стабильное. Иногда его пускали внутрь на несколько минут. Зиганшин смотрел на неподвижное лицо жены, и было стыдно, что он сильный и здоровый, а не может ничего сделать, чтобы Фрида скорее поправилась.

Ночевал он у Макса и был благодарен судьбе за эту передышку, что можно, вернувшись в дом, сразу лечь лицом к стене, поджав под себя ноги, а не бодриться перед семьей.

Он звонил деду два раза в день, после каждого визита в больницу, и успокаивал, стараясь, чтобы голос звучал безмятежно и убедительно. Когда Лев Абрамович сказал, что хочет приехать вместе с ребятами, Зиганшин вдруг страшно испугался.

Еле удалось убедить деда, что нужно быть дома и ждать новостей, которые вскоре будут, и обязательно хорошие. Где-то на краю сознания Зиганшин понимал: нужно поговорить со Светой и с Юрой, но сил на это у него недоставало. Он лишь трусливо просил Льва Абрамовича передать им привет и гнал от себя простые и логичные соображения, что дети его погибшей сестры – абсолютно никто Фридиному деду, тот не обязан их воспитывать, пока родной дядя и официальный опекун предается отчаянию.

У Макса Зиганшин вдруг стал спать, так крепко и много, что даже заподозрил хозяина – вдруг тот подмешивает ему свои психиатрические лекарства.

Макс с улыбкой отверг эти обвинения, сказал, просто время пришло.

Только, проспав десять часов кряду, Зиганшин все равно вставал с тяжелой головой и чувствовал себя хуже, чем раньше. Это было не восстановление сил, как думал Макс, а просто трусливое бегство от реальности, от ожидания рокового звонка из больницы, от уверенности, что Фрида не выживет…

Зиганшин не верил, что она поправится, несмотря на все обещания врачей. Точнее, пока они в коридоре говорили, что все будет хорошо, он соглашался с ними, а когда его пускали в палату и он видел безжизненное восковое лицо с трубкой во рту и худые, как веточки, исколотые руки, слышал мерный механический шум аппарата вместо легкого дыхания Фриды, то не понимал, как можно вернуть жизнь в это истерзанное тело.

Накануне вечером дежурила добрая смена, его пустили посидеть возле жены, и Зиганшину вдруг показалось, что жена его уже мертва, просто врачи специально не отключают ее от аппаратов, потому что не знают, как убедить его не подавать в суд.

Его снова накрыла волна ужаса и страха, Зиганшин чуть не закричал, сжал неподвижную руку Фриды и почувствовал кончиками пальцев слабое биение ее пульса.

И долго сидел с колотящимся сердцем, дыша как после стометровки.

Он понял, что родственникам не зря запрещают ходить в реанимацию, и на следующий день утром заехал, а вечером ограничился телефонным звонком. Врач сухо произнес привычную фразу про тяжелое, но стабильное состояние, и Зиганшин лег спать, хотя не минуло еще десяти вечера. Сквозь дрему он слышал, как Макс зовет его ужинать, но не ответил.

Утром ему сказали, что Фриду перевели в отделение.

– Как это? – оторопел Зиганшин.

– Вчера экстубировали, состояние стабильное, – развел руками дежурный врач, – а тут еще массовое поступление, мест не хватало, вот ваша супруга в палату и попросилась.

– А мне почему не сообщили?

– Поздно уже было, вас бы все равно не пропустили к ней.

Врач улыбнулся. Он думал, что сообщает мужу хорошие вести, а Зиганшин еле сдерживался, чтобы не стукнуть его головой о стенку. Он же обещал, что будет рядом, когда Фрида проснется, и не сдержал слова из-за этого хлыща! Тот мог сообщить вчера по телефону, что Фрида пришла в сознание, и он сразу приехал бы! А теперь она всю ночь была одна!

Он быстро поднялся в отделение. Медсестра показала ему палату, и Зиганшин снова расстроился, увидев, что она общая, а не отдельная. Если бы он был рядом, то позаботился бы о нормальных условиях для жены.

Мстислав Юрьевич постучался и вошел. Фрида лежала у самой двери, разговаривала с Русланом, неловко примостившимся на краешке ее кровати, и улыбалась. Она улыбалась чужому человеку…

«Меня не было рядом, когда она проснулась». От этой мысли стало горько во рту, и Зиганшин еле выдавил из себя улыбку.

Руслан тяжело поднялся на костылях и, смеясь, сказал, что, как только пришел на работу и узнал, что Фрида уже в отделении, сразу помчался к ней, даже протез не надел. Сейчас убедился, что все в порядке, пациентка чувствует себя хорошо, муж на штатном месте, значит, можно принимать ректорский вид и заниматься ректорскими делами. Зиганшин спросил про отдельную палату, но Фрида перебила его. Она хотела остаться здесь, потому что с соседками веселее.

Руслан пожал плечами, нарочито бодрым голосом обещал Фриде быстрое выздоровление и выписку, так что она ни в отдельной палате не успеет соскучиться, ни в общей сильно развеселиться. Главное сейчас – побольше двигаться и потихоньку начинать есть.

Когда Руслан ушел, Зиганшин хотел обнять жену, но она вдруг отпрянула и попросила как можно скорее принести какую-нибудь ночнушку и халатик.

Зиганшин нахмурился. Он представления не имел, где Фридины вещи. Когда они собирались в больницу, что-то он, кажется, в сумку покидал. Полотенце, смену белья, носки, возможно, зубную щетку. А потом, в волнении и суете, он запомнил только, как ему отдали обручальное кольцо жены. Сейчас оно у Макса дома. А где все остальное – большая загадка. По идее, на больничном складе, только там все равно джинсы и свитер, сейчас они Фриде не нужны.

Телефон Фриды остался дома, Зиганшин дал ей свой, чтобы позвонила деду, а сам пошел в магазин.

Все было еще закрыто, и Мстислав Юрьевич бесцельно бродил по улице, дышал темным и сырым питерским утром и думал, что совсем иначе представлял Фридино пробуждение. Он так хотел быть первым, кого она увидит, открыв глаза, так хотел сказать, что все позади и теперь она будет поправляться… Думал, если станет ухаживать за женой, она поймет, как сильно он ее любит, и страхи ее отступят.

А вместо этого встретились как чужие люди! Даже хуже, потому что с Русланом она была ласковее, чем с ним. И отказу жены перейти в отдельную палату он находил только одно объяснение – она не хочет, чтобы он был рядом. Надо соблюдать больничный режим и уважать покой соседок по палате, так что он сможет проводить у Фриды только впускные часы.

Первый раз в жизни он не сдержал данное жене обещание, и как раз когда она нуждалась в нем больше всего. Как она провела эту ночь одна, как прошли первые часы после того, как она поняла, что не умерла и надо жить дальше? Лежала в темноте, слушая дыхание незнакомых женщин, шаги медсестры в коридоре, и какие мысли одолевали Фриду в этой тишине?

Зиганшин вспомнил, как сам болел корью и сестра Наташа ухаживала за ним, как он сначала капризничал, а потом доверился ей целиком и полностью, будто вошел в теплую тихую реку. Если бы Фрида так же отдалась его заботе, то все ее опасения перед будущим исчезли бы, но его не оказалось рядом. Чужие руки помогли ей лечь на кровать, дали воды… Не он.

Мстислав вошел в первый открывшийся магазин и попросил дать ему ночнушку и халат из натурального хлопка. Продавщица оказалась бойкой и инициативной дамой и, выяснив, что это жене в больницу, тут же собрала ему еще кучу разных женских вещичек, так что в палату Зиганшин вернулся с огромным пакетом.

Достав ночнушку, он хотел одеть Фриду, но она вдруг сказала, что потом попросит медсестру.

– Я хорошо себя чувствую, Слава, так что иди спокойно на работу.

– Не выдумывай, я сам тебе помогу.

Он распаковал сорочку, собрал ее у выреза, как когда-то учили на курсах первой медицинской помощи, и стал одевать жену.

– Осторожно! – вдруг вскрикнула Фрида.

Он случайно задел трубки, которые торчали у нее из живота.

– Прости!

– Я же сказала, что сестра поможет.

– Я просто не знал, извини, зайчик.

Фрида села на кровати и спустила ноги.

– А эти трубки надолго останутся?

– Это называется дренажи. А если навсегда? Что ты скажешь?

Он через силу улыбнулся:

– Что тут скажешь? Надо – значит, надо.

Фрида усмехнулась.

Он помог ей встать и сделать несколько шагов возле койки. Так странно – вчера она еще лежала без сознания, а сегодня уже ходит. Как быстро все меняется…

Он хотел что-нибудь еще сделать для жены, но Фрида прогнала его на работу. Сказала, что с ней все в порядке, и единственное, о чем она просит, – чтобы он завтра привез ей телефон.

Зиганшин уехал с тяжелым сердцем, вернее, с чувством, что между ним и Фридой возникает какая-то непонятная стена, нарастает скорлупа, а он никак не может это остановить.

Жена жива и скоро будет здорова – господи, он молился только об этом, и надо благодарить Господа, что услышал его мольбы, а злиться и просто думать о чем-то другом нельзя.

Вечером он вернулся в больницу с пакетом разной полезной еды. Спохватившись в последний момент, купил в ларьке цветочную композицию. За рабочий день Зиганшин поостыл и почти убедил себя в том, что Фридина холодность ему просто померещилась.

Жена лежала поверх заправленной постели под капельницей. Поздоровавшись, Зиганшин сел на табуретку так, чтобы по возможности оказаться спиной к остальным пациенткам.

– Тебе идет этот халатик, – сказал он, – я угадал с расцветкой.

– Спасибо.

Он поставил цветы на тумбочку и огляделся, ища, что бы сделать полезного. Женщина на соседней койке окликнула его и попросила сказать медсестре, что капельница закончилась.

Зиганшин отправился на поиски. Широкий коридор был пуст, двери служебных помещений заперты, и только когда Мстислав Юрьевич начал злиться, грохнула тяжелая дверь лифта и две тщедушные девчонки в медицинской форме с трудом выкатили носилки с довольно корпулентным пациентом.

Зиганшин помог им переложить больного на кровать и задумался, как две малявки собирались сделать это без его помощи. Допустим, в приемные часы всегда можно отловить среди посетителей тягловую силу, а когда ночь?

Похоже, в представлении чиновников лежачие пациенты сами перемещаются с койки в операционную и обратно силой левитации и телекинеза. Две соплячки, в лучшем случае им в помощь чахлая санитарка с трясущимися от алкоголизма руками, и как хочешь, так и транспортируй. Умри, но сделай, ибо ты ж медсестра. В самом деле, зачем выделять дополнительные мощности, когда можно подключить героизм?

Не надо ни санитаров, ни удобных каталок, ни удобных ровных полов и широких дверей. Зачем все это, если русская медсестра поднимет любой вес, преодолеет все пороги, проедет в самые узкие двери даже на каталке с отваливающимися колесами!

Он сказал про капельницу, а сам зашел в туалет помыть руки.

Фрида встретила его с совершенно опрокинутым лицом. Ей тоже сняли систему, и она сидела на кровати, сильно согнув руку в локте.

– Ты издеваешься, что ли, надо мной? – спросила она хрипло.

– В смысле? – оторопел Зиганшин.

– Ты зачем мне это принес?

– Да что, Фрида?

– Сам знаешь! Специально?

Зиганшин в недоумении заглянул в пакет и только теперь понял, как сильно ошибся.

– Зайчик, прости! Ну не подумал, правда! Спросил у теток на службе, что лучше всего подходит после операции, они в один голос сказали – детское питание. Ну я и купил, дурак! Сейчас унесу.

Злясь на свою недогадливость, он отдал пакет сестрам. Может, какого-нибудь бомжа покормят или сами съедят. В магазине он заботился только о том, чтобы взять Фриде лучшей еды для восстановления сил, с витаминами и питательными веществами, которые легко усваиваются. Что маленькие баночки с изображением довольного щекастого младенца напомнят жене об умершем сыне и навек утраченном счастье материнства, он не подумал. Даже тень этой мысли не промелькнула в голове, хотя должна была.

Он вернулся к Фриде, хотел обнять, но вспомнил про трубки и, опасаясь снова по неосторожности сделать жене больно, сел на табуретку.

– Прости меня.

– Ты меня прости, – она вдруг улыбнулась, – конечно, ты хотел как лучше, это я неадекватная.

– Адекватная.

– Нет, Слава. Ты устоял на ногах, а у меня крыша капитально поехала. И я совсем не уверена, что когда-нибудь смогу восстановиться.

– А помнишь, мы познакомились, как раз когда я вам крышу чинил? – сказал Зиганшин, чтобы разрядить обстановку.

– Да все равно протекает. Ты просто не бываешь, а мы не говорим, чтобы не расстраивать тебя и не нарушать твою самоидентификацию крепкого хозяина.

– Ну и зря. Я бы снова залатал или перекрыл вообще. Конечно, там заплата на заплате! Весной шифер положим, да и все.

– Смысл вкладываться в эту развалюху, когда дешевле ее снести и поставить новый дом?

– Слушай, Фрида, если это Эзопов язык, то я в нем не силен. Крыша у Абрамыча течет – ок, деньги посчитаем и решим, то ли перекрыть, то ли заново строиться. Ты плохо себя чувствуешь – давай обратимся к Максу. Поможет – хорошо, нет – привыкнем жить как есть. Абрамыч вон в дождь тазики подставляет и доволен.

Фрида покачала головой. Зиганшин понял, что она устала, и помог лечь.

– Ты не геройствуй, – сказал он и дал жене воды. – Главное, что дело сделано, процесс повернул на выздоровление, и дальше тебе будет лучше день за днем. Забегать вперед тоже не надо.

Фрида вздохнула:

– Если бы ты только знал, как мне надоело лежать, как бессилие это меня измотало! Я ж видела, как тебе противно смотреть, как я валяюсь бревном…

– Не было мне противно.

– Ну да. Ты такой герой, устоял, а меня размазало.

– Зайчик, если бы эти скоты забыли тампоны у меня в животе, меня б еще не так размазало.

– О чем ты? – нахмурилась жена.

– А, так тебе не сказали, из-за чего ты принимаешь эти страдания?

– Слава, не кричи!

– Извините, – сказал Зиганшин соседкам, приподнявшись на табуретке, наклонился к Фриде и зашептал. – Никто не упомянул про два тампона, оставленные у тебя в животе прекрасными врачами из твоей любимой больнички?

– А, так вот в чем дело, – Фрида вдруг улыбнулась.

Зиганшин обомлел. Он ждал совсем другой реакции.

– Ты будто рада!

– Ну да, так и есть. Понимаешь, перитонита на ровном месте не бывает. Всегда есть какая-то причина – ослабленный иммунитет, или нарушения свертывания, или хроническая инфекция. Ну а раз дело в тампонах, стало быть, со мной все в порядке. Я здорова.

– Это, конечно, хорошо, только ничего этого могло бы не быть, окажись твои коллеги хоть немножко внимательнее.

– Да, Слава, могло бы вообще ничего не быть. Я бы истекла кровью, если бы не эти тампоны.

– Не выдумывай оправданий! Этого я им уже точно не спущу!

– К счастью, это не тебе решать. – Фрида натянула одеяло до подбородка.

– Почему это?

– Потому что пострадала я, а не ты. Послушай меня, пожалуйста! Ты хоть раз присутствовал на операции?

Зиганшин отрицательно покачал головой.

– Ну вот! А берешься судить… У меня была такая ситуация, что не до тампонов, жизнь бы сохранить. Да что там жизнь, снять бы со стола! И я не просто пациентка, а коллега и товарищ, и это сознание не помогало операционной бригаде мыслить здраво, уж ты мне поверь. Потом, Слава, живот – это не ящик стола. Потерять салфетку между петлями кишок – ничего нет проще. Она же не остается белой, а пропитывается кровью и совершенно сливается с тканями, поэтому забытый тампон – не такая вопиющая халатность, как тебе кажется.

– Ну как-то большинство операций обходится без этого.

– А у меня не обошлось. Из-за мощной кровопотери у меня уже начинался ДВС…

– Кто начинался? – нахмурился Зиганшин.

– Пошло нарушение свертывания, когда начинает литься изо всех ран, и хирургическим путем уже не остановишь. Лучшее средство тут – как можно скорее снять со стола, но, с другой стороны, как ты закончишь операцию, когда отовсюду течет? Если бы эти тампоны не потерялись у меня в животе и не заткнули рану, очень может быть, что ребята останавливали кровотечение до тех пор, пока я бы не умерла. А я жива, спасибо тряпкам.

– Это твои домыслы, – буркнул Зиганшин.

Фрида пожала плечами:

– Можно позвонить ребятам, уточнить, как оно было.

– Не надо. Я все-таки надеюсь уговорить тебя подать в суд. Эта тварь должна быть наказана!

– За то, что спасла мне жизнь?

– Зачем ты так?

– Затем, что ты, кажется, не рад этому обстоятельству.

– Господи, Фрида! – Зиганшин нашел под одеялом ее коленку и пожал. – Конечно, я очень рад. Если бы с тобой что-то случилось, я бы сам, наверное, не выжил.

– Ну тогда забудь про суд и вообще откажись от всякой мести.

– Но…

– Обещай мне, – с нажимом сказала Фрида.

Пришлось кивнуть.

Зиганшин хотел ночевать у Макса, но пришлось ехать домой, за Фридиным телефоном. Да и куртку надо взять взамен пропавшей, а то он все эти дни проходил в ветровке Макса.

Дорога была хорошо знакома и пуста, поэтому Зиганшин глубоко погрузился в размышления. Почему Фрида не хочет наказать докторшу? Как можно спокойно думать о том, что человек, разрушивший твою жизнь, счастлив, прекрасно себя чувствует и ничем не поплатится за твои страдания? Почему Фрида не понимает его жажды справедливости? А главное, почему она так холодна с ним?

Зиганшин не хотел, но против своей воли представлял, как она открыто и ласково улыбалась Руслану, совсем как раньше. Сам он не удостаивался такой улыбки с того дня, как отвез ее в роддом.

«Что я сделал не так? Ну да, был неосторожен, когда надевал на нее рубашку, задел дренажи, но я ж не нарочно. В следующий раз не допустил бы такой ошибки. И, видит бог, не давал я повода думать, будто жду Фридиной смерти! Ничего не сделал, ничем не заслужил тех слов, которые она мне сказала перед операцией… Все делал как она хочет, даже маму прогнал, когда Фрида попросила. В результате дети сидят с Абрамычем на дошираке, ну да ладно. Питание это, конечно, я зря принес… Но, с другой стороны, нельзя прожить так, будто раз у нас не может быть детей, то их вообще не существует. Нет, мне себя не в чем упрекнуть! Фрида не жаловалась на физическое недомогание, а при выписке врачи заверили меня, что все в порядке. Сказали бы обратить внимание на то или на это, я бы обратил. Нет, я делал все, что мог, но этого оказалось недостаточно!»

Он приехал домой поздно, надеясь, что все уже спят, но собаки выскочили. Найда чуть не сбила его с ног и залаяла от радости, а там и дети выбежали к нему.

– Привет, – сказал Зиганшин и быстро прошел на кухню.

– А мы прибрались к возвращению Фриды, посмотри! – Света гордо обвела кухню рукой. – Хорошо, чисто?

– Чисто.

– Мы даже почистили стыки между плитками зубной щеткой!

– Надеюсь, не моей, – хмыкнул Зиганшин, залпом выпил стакан кефира и ушел к себе.

Фрида поправлялась быстро. Через два дня она уже свободно ходила по отделению и ухаживала за соседками по палате, в общем, не сильно нуждалась в его заботе. Зиганшин приезжал теперь один раз в день после работы и сидел только до конца впускных часов. Получалось совсем недолго, но и этот совместно проведенный час, казалось, тяготит Фриду.

Внешне все было в порядке, но у Зиганшина появилось стойкое чувство, будто они обходят мину, заложенную в центре их дома, и так боятся взрыва, что старательно делают вид, будто никакой мины нет.

Он не знал, о чем говорить с женой, и молчание, раньше бывшее таким уютным, вдруг сгустилось и стало тяготить.

Как поживает Лев Абрамович, как дети, – разговор о семье занимал слишком мало времени. Да Зиганшин и не знал толком, как дети, а Фрида не спрашивала, будто их и не было и они не ждали ее домой с таким нетерпением, что почистили кафель зубной щеткой.

В воскресенье Зиганшин остался дома, отпустил деда повидаться с внучкой и внезапно понял, что рад этой передышке. Он встал поздно, позавтракал с детьми и отправился с ними в лес. Грибы уже совсем отошли, но клюква кое-где еще лежала по кочкам рубиновой россыпью, а под ногами хлюпала черная болотная вода. День выдался на удивление ясным, вороны летали в верхушках, тяжело хлопая крыльями и каркая, в лицо летела паутина.

Трава и мох под ногами пожухли, словно заржавели, прижались к земле, и голые деревья замерли в ожидании мороза. Ничего не поделаешь, надо пережить зиму, чтобы потом воспрянуть под лучами весеннего солнца. Так и им с Фридой, наверное, надо просто переждать лютую пору. Просто потерпеть.

Он заметил, как ловко Света собирает клюкву обеими руками, будто доит кочку – именно так, как его учил когда-то отец. А Юра, наоборот, еле-еле клюет по ягодке, в точности как он сам в детстве, потому что долго не мог поймать движение и бесился от этого. Но папа был с ним терпелив и в итоге научил. Много чего хорошего передал ему отец…

– Юра, поди сюда, – позвал Зиганшин. – Давай покажу, как правильно ягоду брать.

Мальчик приблизился и послушно стал повторять за ним. Получалось у него плохо, но Юра не сдавался.

– Вот так, – повторял Зиганшин.

Случайно взглянув Юре в лицо, он увидел, что у ребенка от напряжения глаза на мокром месте.

– Отлично у тебя получается. Просто клюква уже отошла, перезрела, много все равно не возьмешь.

Стало так стыдно перед детьми, что у самого подступили слезы. Впервые после смерти сына он был готов заплакать, но нельзя пугать Свету с Юрой. И так уж он срывал на них свою злость! В лучших традициях человеческой натуры отыгрывался на самых слабых и беззащитных.

– Ну, на кисель для Фриды мы собрали, – сказал Зиганшин и поморщился, потому что услышал в собственном голосе фальшивую бодрость пионервожатых из советских фильмов.

Увидев невдалеке старое поваленное дерево, он подошел, проверил, не сгнил ли под корой ствол, сел на него и позвал детей отдохнуть перед обратной дорогой.

Света с Юрой сели рядышком, и Зиганшин притянул их к себе, обнял крепко-крепко.

– Все наладится, ребятки, – сказал он, – все наладится.

Дело шло к выписке, и Зиганшин подумывал взять неделю за свой счет, чтобы ухаживать за Фридой дома, пока она наберется сил, но Руслан вдруг подал ему идею отправить жену в санаторий.

Сначала Мстислав Юрьевич отнесся к этому скептически. Зачем, если дома свежий воздух и прекрасные условия? Фрида не нуждается в лечебных процедурах, а хорошее питание и прогулки он как-нибудь обеспечит, но Руслан отрицательно покачал головой.

– Послушай инвалида! – сказал он невесело. – Моя жизнь тоже резко изменилась после ампутации, вдруг появились такие штуки, которые я никогда не смогу сделать ни при каких обстоятельствах. Как бы ни хотелось, все! Путь закрыт. Я был не один, Лиза и мама всецело меня поддерживали, облегчали мне жизнь, как могли, да и вообще я был окружен заботой близких и друзей, что сильно смягчило удар. Но все равно наступило такое время, что я будто провалился в пустоту. Знаешь, как бывает, поднимаешься по лестнице, заносишь ногу над ступенькой, а ее нет. Лестница кончилась. Вот я жил, будто шагал по несуществующим ступенькам. Вроде все образовалось как раз: получил шикарную должность, женился на любимой женщине, мама нас любит и здорова, чего еще надо? Ради такого дела в принципе и ноги не жалко, тем более я быстро приучился к костылям. Все вошло в норму, только радуйся да наслаждайся, а я болтаюсь, как Незнайка на Луне! И тогда Макс взял мне путевку на неделю в какой-то зачуханный пансионат, где даже вай-фая не было, одна библиотека! Братец буквально силой меня туда законопатил и запретил Лизе с мамой навещать. Сначала я взбесился, а потом понял, что это как раз то, что мне необходимо: в отчаянной скуке встретиться лицом к лицу с собой. В семье ты то бодришься перед мамой, то внушаешь жене надежды на лучшее будущее, на работе тоже изображаешь… В общем, все, кто тебя любит, хотят видеть тебя счастливым и здоровым, и ты оправдываешь их ожидания, потому что тоже любишь и не хочешь расстраивать. Делаешь вид, что увечья нет. А оно есть, и требует свое. Нужно его понять и принять, хотя бы для того, чтобы с ним бороться, и тут, к сожалению, никто другой тебе не помощник. Дай Фриде эту передышку.

Зиганшин купил жене путевку в санаторий на Карельском перешейке. Фриде действительно нужно отдохнуть и окрепнуть. Дома она сразу начнет крутиться по хозяйству через «не могу» и доведет себя до истощения. Может быть, Руслан прав и ей надо побыть одной, а может, ошибается, потому что женщины устроены совсем иначе и одиночество только изматывает их, но отдых нужен.

Накануне выписки в палату заглянул Колдунов и пригласил их к себе в кабинет выпить чайку, «пока в приемнике затишье».

Фрида с удовольствием пошла, и Зиганшин послушно поплелся за нею, хотя чувствовал себя рядом с профессором немного не в своей тарелке. Было стыдно, что Колдунов спас Фриде жизнь, а он не только не отблагодарил, но еще и вылил на него свое негодование. И что теперь делать? Деньги совать неудобно, они с Яном Александровичем считаются друзьями, дорогой алкоголь тоже. Колдунов – многодетный отец и дед, скажет: «Зиганшин, ты в уме? У меня детям есть нечего, а я буду коньяк за двенадцать тысяч хлебать, очень мудрый бизнес-план!» Надо Фриду спросить, как правильно поблагодарить профессора, женщины лучше понимают такие вещи.

Он молча сидел на диванчике, пил чай и слушал, как Колдунов с Фридой спорят на какую-то медицинскую тему. Ничего не понимал, но наблюдать за ними было приятно: оба вошли в азарт, Фрида даже раскраснелась, глаза заблестели. Надо ей быстрее выходить на работу, только так она заставит отчаяние отступить. Может, поймет, что раз для нее есть в жизни что-то важное, кроме детей, то и он тоже найдет, чем заполнить пустоту, и никогда не оставит жену ради того, чтобы размножаться с другой бабой.

Поймав взгляд жены, Зиганшин улыбнулся.

– Попустило тебя, сынок? – вдруг спросил Колдунов. – Не хочешь больше мстить?

– Что?

– В суд подавать не станешь?

– Я бы подал, – буркнул Зиганшин, – только Фрида не разрешает.

– Слушай, не гневи бога! Тьфу-тьфу, послеоперационный период у твоей жены прошел, как нельзя пожелать лучше. Надеюсь, она вернется из санатория совсем здоровая. Все опасности остались позади, так что надо жить дальше.

– Причем такие опасности, которых ты не можешь себе даже вообразить! – улыбнулась Фрида. – Абдоминальный сепсис, например, или абсцесс брюшной полости. Или эвентрация, тоже не подарок.

– Да я и слов-то таких не знаю.

– Вот именно! А что вы скажете за аррозионное кровотечение?

– Многое о нем можно сказать, – подхватил Ян Александрович, – но давайте просто поблагодарим Господа, что его не случилось. Ты, сына, просто не знаешь всех возможностей человеческого организма, тебе неведом широкий спектр подлянок, которые он способен подложить своему владельцу, вот и злишься на врачей. То не так, это не эдак, а на самом деле все хорошо, что хорошо кончается.

Зиганшин встал и подошел к окну. Ночь, темень, в стекле отражается уютный свет настольной лампы, и почти не разглядеть, что снаружи. Так хорошо они сидят, душевно, и Фрида в добром настроении… Надо поблагодарить Яна Александровича за то, что спас жену, и жить дальше. Счастья, о каком мечтали, уже не случится, но в семью вернется мир и спокойствие.

– Хорошо кончается, – сказал Зиганшин, почти физически чувствуя, как какой-то неугомонный черт толкает его под руку, – и по вашему замыслу я должен от радости забыть, что врачи убили моего сына, искалечили жену и чуть не свели ее в могилу! Действительно, что такого, она же выжила!

– Я вот никак не пойму, ты таким исходом доволен или нет? – усмехнулась Фрида.

– Зайчик, ну конечно, я счастлив, что ты жива, но и вы меня поймите. Вот смотрите: я мент, допустим, выезжаю на происшествие и успеваю отбить девушку у насильника до того, как он ее убил.

– Ну молодец ты.

– А потом говорю ей: слушай, но ты ж жива! Ну изнасиловали тебя, но ты же не погибла! Так давай злодея простим и отпустим. Зачем мы станем наказывать человека, который тебя даже не убил. Он, может, неплохой в целом гражданин. Простим его и будем жить дальше. Ну что, понравится вам такая логика?

Ян Александрович нахмурился:

– Неверная аналогия ведет к неверным выводам. У тех докторов не было главного – злого умысла. Они хотели помочь, но не вышло, по каким причинам, я не вникал, да это и не важно, потому что намерения у них были самые хорошие. Тут подходит совсем другой пример: тебя вызвали на происшествие, но ты не успел. Пробка, или машина сломалась, или ты мчался со всех ног, но преступник действовал еще быстрее. Не суть, главное, что ты опоздал. Жертва мертва, преступник скрылся. А родственники жертвы говорят: ладно, мужики, злодея ловить и задерживать не надо, убежал так убежал, давайте-ка мы с вами лучше посадим в тюрьму товарища Зиганшина, потому что не подоспел вовремя, стало быть, он и виноват. Какая разница, что поздно вызвали, что у преступника все дело заняло полминуты, это мелочи. Нам главное жажду мести поскорее удовлетворить. Такая логика тебе нравится?

Зиганшин покачал головой.

– Тоже неверная аналогия, – буркнул он.

Фрида встала:

– Спасибо за чай, Ян Александрович! Мы пойдем.

– Да посидите еще, пока меня в приемник не дернули!

Зиганшин тоже хотел бы остаться и поспорить, но Фрида сказала, что устала. Завтра ехать в санаторий, и она хочет как следует отдохнуть и выспаться перед дорогой.

В палате Фрида сразу погнала его домой. Сказала, не для того она выздоравливала от перитонита, чтобы попасть в ДТП, которое неминуемо случится, если Слава не отдохнет.

Она обняла его, ласково поцеловала, но Зиганшин чувствовал, что никогда еще они не были дальше друг от друга, чем сейчас.

Снова позвонил Шляхов и попросил доставить полковника Альтман в аэропорт. Зиганшин согласился, чувствуя, что будет рад снова повидать эту странную женщину.

Альтман ждала его в холле гостиницы. Держа на коленях ноутбук, она что-то печатала со страшной скоростью и не заметила, как он подошел.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – гаркнул Зиганшин.

Альтман посмотрела на него так, будто только проснулась и не понимает, кто она и где находится. Наконец кивнула, захлопнула крышку компьютера и запихнула его в свою сумку, похожую на ягдташ.

Полковник оделась в дорогу простенько: линялые джинсы и ковбойка, на ногах – кеды. Ноль косметики, волосы собраны в тот же самый пучок, взгляд безумный. И все же смотреть на нее было приятно.

Когда Альтман встала, оказалось, что из верхней одежды у нее только ветровка. Зиганшин дал ей свой свитер, чтобы не замерзла в дороге. Альтман спросила только, достаточно ли теплая у него куртка, а что она выглядит как пугало, ее совершенно не озаботило.

Рукава свисают, как у Пьеро, подол до колена – все это мелочи жизни.

Зиганшин вдруг вспомнил, что Фрида до замужества тоже одевалась черт знает как. В другом стиле, но тоже как сумасшедшая. Всякие рюшечки, дерзкий пэчворк, идиотические узоры… А потом стала выглядеть как все, а он и не замечал, что из гардероба жены исчезли яркие необычные вещи, уступив место стандартной одежде.

Тут Альтман выкатила рюкзак устрашающих размеров, и Зиганшин невольно отвлекся от воспоминаний.

– Передачи, – сказала Альтман, – обычное дело, когда летишь. Дети – родителям, родители – детям. Всегда набирается.

– Я понял, – прокряхтел Зиганшин, взваливая на плечи рюкзак. – Вы бы предупредили, что будет багаж, я бы попробовал ближе припарковаться.

– Прошу прощения. Сейчас хоть нормальный груз, а бывает, подсунут варенье в незакрытых банках или щенка. А один раз пришлось везти даже человеческого младенца. Это был самый ужасный перелет в моей жизни.

Зиганшин промолчал.

– Извините. Опять я бестактна. То есть я всегда бестактна, но с вами почему-то особенно.

– Не стесняйтесь.

Подойдя к машине, Зиганшин с трудом утрамбовал рюкзак в багажнике и помог Альтман сесть.

– Не знаю, как быть, – продолжала она, когда он завел джип и тронулся, – спрашивать, как ваши дела или лучше деликатно промолчать? Как правильнее?

Он пожал плечами:

– А как вы хотите?

– Я хотела бы спросить.

Зиганшин думал отделаться общими фразами, но вдруг выложил все этой странной женщине.

– Не знаю, что сказать. – Альтман закурила и медленно выпустила дым. – Чем могу помочь, я уже озвучила, а утешать не умею. Надеюсь, что ваша жена поправится без последствий, хотя от меня это не зависит.

– Вы тоже считаете, что не надо никуда подавать?

Альтман пожала плечами:

– Не могу знать. Я никогда не была на вашем месте и на месте вашей жены, так что понятия не имею, как повела бы себя в подобной ситуации.

– И все же? – настаивал Зиганшин. Ему очень важно было найти хоть одного человека, который согласился бы с ним, назвал его стремление наказать врачиху не тупой жаждой мести, а чувством справедливости.

– Тут нет правильного и неправильного решения, да, собственно, в жизни очень редко встречаются такие ситуации, когда ясно, кто прав, а кто виноват. – Альтман задумчиво затянулась сигаретой и выдохнула в приоткрытое окошко. – Вроде как да, злого умысла у докторов не было, они хотели помочь, но не смогли, не успели. И забытые тампоны можно оправдать экстремальной ситуацией. Кажется, надо простить, но, с другой стороны, у виновника ДТП тоже нет дурных намерений. Он не хочет никого убивать, однако ж мы его сажаем. Мы не говорим: ну ничего, подумаешь, ты же всего-навсего выпил чуть-чуть вина и совсем немножко превысил скорость. Ты не думал, что все так обернется и человек лишится жизни. Ты не желал ему смерти, поэтому просто заплати штраф и гуляй! Нет, мы его наказываем по всей строгости. Так же и врачи. Знаете пословицу «не умеешь – не берись»? Если доктор не обладает нужной компетентностью, он не должен брать на себя ответственность за пациента, точно так же как выпивший не имеет права садиться за руль. Согласны?

– Более чем, – кивнул Зиганшин.

Вывод был им сделан, и всю оставшуюся дорогу они с Альтман промолчали.

На выходных он отвез детей к маме, а сам поехал навестить Фриду в санаторий.

Зиганшин соскучился по жене. Всю неделю она писала ему ласковые сообщения, и он пытался поверить, что в этом богом забытом месте встретится с прежней Фридой. Но нет, чудес не бывает, прошлое не вернется, жена не станет снова радостной и веселой молодой женщиной, но он надеялся, что неловкость, возникшая между ними в больнице, растаяла без следа.

У Фриды был отдельный номер, и Мстислав Юрьевич с самого утра думал, как они останутся ночью одни. Лягут, обнимутся, и вернется та нежность, которую не передать никакими словами. Господи, как давно он не был с женой…

Зиганшин улыбнулся, вспоминая, как они были вместе первый раз. Тогда он словно умер и заново родился, будто побывал на той стороне. И потом каждый раз было совсем иначе, чем с другими.

Он вдруг будто провалился в юность, почувствовал себя неопытным и нетерпеливым юнцом, полным надежд на счастье.

Зиганшин купил букет из чайных роз и какой-то зелени, но этого ему показалось мало. Хотелось порадовать жену, и он заехал в любимый Фридин бутик, где торговали разными жуткими одеждами, которые раньше так ей нравились.

После долгой дискуссии с продавщицей Зиганшин выбрал пальто, дерзкое сочетание вышивок, лоскутиков, аппликаций и рюшечек в котором сражало наповал. «Если уж этот кошмар Фриде не понравится, то я вообще ничего не понимаю!» – усмехнулся он и попросил красиво упаковать покупку.

Фрида встретила его возле парковки, и даже сквозь темные осенние сумерки Зиганшин разглядел, как она поздоровела за несколько дней, что он ее не видел.

Когда он вышел из машины, жена крепко обняла его, и Зиганшин подхватил ее, поднял на руках, совсем как раньше.

И поцеловала она его совсем как раньше.

От парковки до корпуса идти оказалось довольно далеко, и Зиганшин с гордостью подумал, что Фрида ради него преодолела такое большое расстояние. Обнявшись, они шли среди высоких и прямых корабельных сосен, и Зиганшин думал, как странно выглядят поздней осенью пустые клумбы. Мертвая земля, которую непонятно зачем украсили бордюрами из кирпичей и камушков.

Чуть дальше располагалась детская площадка с качелями и статуями животных. Слон из серого камня был выполнен почти в натуральную величину, сбоку приварена стальная лестница, по которой старательно взбирался малыш в красной курточке.

Зиганшин вдруг вспомнил, как маленьким читал про Гавроша, который жил в знаменитом монументе «Слон Бастилии». Вся история Гавроша была его первым столкновением со смертью, вызывала страшное недоумение – как это, Гаврош, почти друг, почти он сам, и вдруг убит? Разве так можно?

Зиганшин так переживал тогда, что мама подумала, будто он заболел.

Мстислав Юрьевич заметил, что Фрида, проходя мимо детской площадки, отвернулась, и сильнее обнял ее за плечи.

Едва войдя в номер, они снова долго целовались, но надо было раздеться, и Зиганшин нехотя выпустил Фриду из рук. Она поставила цветы на подоконник, распаковала пальто и сразу примерила.

– Тебе идет, – сказал Зиганшин, снимая куртку.

Фрида улыбнулась:

– Ты прости меня, Слава, что я забыла, какой ты хороший.

Он сел на край кровати и притянул Фриду к себе.

Она уткнулась лицом ему в шею, как любила, Зиганшин стал снимать с нее пальто, но вдруг она напряглась и отпрянула:

– Пусти меня.

– Да что?

– Пусти!

Он, не понимая ничего, разжал руки, и Фрида вскочила, стряхнула с себя пальто и бросила на кровать.

– Я не буду заниматься с тобой сексом, – сказала она и сложила руки на груди.

– Ну давай просто полежим, – промямлил Зиганшин.

– Тем более не хочу.

– А что ты хочешь, зайчик?

Она покачала головой:

– Ничего.

– И все-таки? Скажи, я все сделаю.

Фрида промолчала. Зиганшин, уже растянувшийся на постели и раскинувший руки, чтобы принять жену в свои объятия, снова сел. Он чувствовал, что сейчас им просто необходимо быть вместе, и не мог понять, почему Фрида вдруг отступила.

– Ну, зайчик, если ты боишься, то я обещаю, что буду осторожен.

Фрида вдруг сухо и коротко рассмеялась:

– Ты не забыл, что мне теперь осторожность ни к чему?

– Не в этом смысле, Фрида. А как Маяковский: хотите – буду безукоризненно нежный, не мужчина, а – облако в штанах.

– Никак я не хочу, отвяжись.

– Зайчик, давай хоть попробуем! Пожалуйста! Просто давай ляжем под одеяло хотя бы, а там видно будет.

– Нет.

– Фридочка, ты, может, волнуешься, что после операции будет иначе у тебя? Не бойся, это не влияет, я узнавал.

Она вдруг посмотрела на него совершенно белыми от ненависти глазами:

– Ты, прости, что делал? – спросила тихо.

– Что?

– Узнавал, значит? Интересовался? У кого, позволь спросить!

– Какая разница…

– У кого?

– Ну у Макса спрашивал, – буркнул Зиганшин, внимательно глядя на носки своих ботинок.

– Итак, Зиганшин, давай уточним. После всего, что свалилось на нас, ты первым делом побежал выяснять за свои ближайшие сексуальные перспективы? Устроил брифинг с другом семьи, не будет ли тебе суховато, так?

Он почувствовал, что краснеет. Действительно, со стороны он кажется каким-то извращенцем, по меньшей мере непорядочным человеком, обсуждающим интимные дела своей жены с посторонними. Но ведь он только хотел, чтобы Фриде было хорошо, ничего больше.

– Или, может, ты хотел услышать, что эта сторона жизни больше не будет иметь для меня значения? А, Зиганшин? Чтобы продолжить логическую цепочку: раз секс не нужен, то и муж не нужен, и с чистой совестью со мною развестись?

– Фрида, остановись, пожалуйста.

– Господи! – воскликнула она и вдруг со всей силы ударила кулачком в стену. – Господи, какая сволочь! Ты смотришь на меня как на калеку, ладно, я это переварила.

– Что ты несешь!

– А кто сказал «мою жену искалечили»? – Фрида вдруг выпучила глаза, очевидно передразнивая его изумление: – Сказал, не отпирайся! Будто ведро говна вылил мне на голову и дальше пошел как ни в чем не бывало. Ну ничего, я такая посидела, подумала, вспомнила, как ты обо мне заботился, и решила на тебя не злиться. Тем более что по существу тебе не возразишь. Но ты обещал остаться со мной, ты – мой муж, и я обязана тебе верить.

– Вот именно, зайчик, – Зиганшин шагнул к ней.

Фрида отпрянула:

– Не приближайся! Как верить тебе, если ты открываешь наши тайны чужим людям? Обсуждаешь, как трахать калеку, с человеком, который вхож в наш дом! Может, я не хочу, чтобы Макс знал, что у меня была за операция!

– Прости, пожалуйста…

– Ты не подумал, как мне будет противно, когда я буду наливать Максу чай и знать, что он в это время думает, какая я бедная инвалидка?

– Хорошо, зайчик, не будем больше его приглашать. Хочешь, вообще уедем?

– В смысле?

– Попрошу перевод в другой город, где нас никто не будет знать. Пусть думают, что Света с Юрой наши родные дети…

Зиганшин улыбнулся, такой здравой вдруг показалась ему эта идея.

– Ну да, – продолжал он, – поговорю с нужными людьми, объясню ситуацию, и, уверен, мне пойдут навстречу. Может, даже с повышением переведут. Дом продадим, на новом месте купим новый и заживем. Абрамыча можно с собой взять, если захочет, а нет, попрошу маму за ним приглядеть.

– Как у тебя все просто, – фыркнула Фрида.

– А что сложного-то? – бодро пожал плечами Зиганшин. – В понедельник прямо и займусь, а заодно и про усыновление выясню. Даст бог, переедем вместе с малышом, и никто никогда не узнает, что он у нас приемный. Ну что, как тебе план? По-моему, гениальный!

Фрида промолчала. Зиганшин подумал, что ругаться тоже иногда бывает полезно. Если бы жена не обиделась, черта с два ему в голову пришел бы такой простой выход. Действительно, уехать куда угодно, в провинцию, глухомань, главное, подальше от фальшивого сочувствия. Продать дом, который весь пропитался горем и безысходностью, и начать заново на новом месте. Это лучшее, что можно сейчас сделать. Конечно, надо у детей спросить, но они ребята крепкие, с авантюрной жилкой, должны подхватить эту идею.

Приободрившись, Мстислав Юрьевич взял Фридино новое пальто, комом валяющееся на кровати, расправил, повесил на плечики и убрал в шкаф. Номер у Фриды был стандартным, как во всех гостиницах средней руки, но кровать хороша: большая, широкая, с мягкими простынями и легким пуховым одеялом, будто специально созданная для того, чтобы люди на ней любили друг друга.

– Ну что, зайчик? Прости меня и обними, – Зиганшин потянулся к жене.

Но она вдруг резко отвела его руки.

– Фрида, ну пожалуйста! – взмолился он.

– Тебе незнакомо слово «нет»?

Чувствуя, как начинает кружиться голова, Зиганшин налил себе воды из графина и залпом выпил.

– Послушай, Фрида, – заговорил он как мог спокойно, – мы много сказали не того, что нужно. Я зря советовался с Максом, зря сказал, что тебя искалечили, но и ты тоже напрасно упрекала меня, будто я хочу, чтобы ты умерла. Мне, знаешь, тяжело было это слышать, но я не сержусь, потому что понимаю: это за тебя говорили болезнь и горе. Ты была немножко не в себе…

– Ты у нас зато сама адекватность, – огрызнулась Фрида.

– Нет, Фрида, я тоже подорванный, но не в этом сейчас суть. Словами мы делаем только хуже, поэтому прошу тебя, давай ляжем и полюбим друг друга.

Фрида покачала головой. Зиганшин взял ее за руку, притянул к себе, обнял покрепче и поцеловал в макушку.

– Зайчик, пожалуйста, доверься мне…

– Вот все бы хорошо, – сухо усмехнулась Фрида, с усилием высвобождаясь из его рук, – только вот запах чужих духов и табака не очень вписывается в эту концепцию.

– Ты это о чем?

– У тебя от свитера разит дорогим парфюмом и сигаретами.

– Да? Ах да, точно! Я и забыл совсем!

Зиганшин рассказал Фриде, что давал свитер полковнику Альтман, чтобы не замерзла по дороге в аэропорт.

Жена вроде бы поверила, но обнимать его не торопилась. Зиганшин рывком стянул свитер, скомкал и бросил в угол.

– Ну иди ко мне!

– Ты весь пропах. Слушай, ну неужели ты не подумал, что я начну тебя подозревать в измене, когда услышу эту вонь?

Он покачал головой.

– Несет ведь за три версты!

– Да я принюхался, что ли… И вообще, Фрида, другие вопросы стояли на повестке дня! Я волновался за тебя, и поскольку совесть моя чиста, то не рассматривал вонючий свитер, как улику, уж ты меня прости!

– А может, это тест-драйв такой просто? Проглочу я или нет? Сделаю вид, что ничего не заметила, или подниму хай? Соглашусь ли игнорировать следы твоих потенциальных баб?

– Знаешь что, дорогая, мне кажется, у тебя паранойя началась. Да, я, конечно, дурак такой, что не могу изменить без того, чтобы по уши измазаться в помаде, провонять парфюмерией и набить свои карманы чужими трусами. Без этого прямо вот никуда. Поэтому я заранее тренирую жену на учебных материалах…

– Да, Слава! Ты приучаешь жену-калеку знать свое место. Родить не можешь, дать толком не можешь, так сиди и не чирикай, иначе живо вылетишь!

Зиганшин почувствовал, что сходит с ума.

– Давай срочно заткнемся оба и ляжем, – сказал он, уже ничего не желая.

– Срочно? Откуда вдруг такой пыл?

– Ну я мужик вообще-то!

– Да? А что ж ты меня столько времени не трогал? Или в отпуск отправлял свое мужское естество?

Зиганшин только руками развел. Какой смысл напоминать Фриде, как тяжело она была больна?

– Два месяца без Фриды обходился, но стоило отвезти в аэропорт какую-то кобылу, сразу разобрало!

– Вообще-то не сразу, – буркнул Зиганшин, – я ее три дня назад возил.

– А почему сразу не рассказал?

– Не придал значения.

– Ясно.

Он сильно потер лоб:

– Слушай, Фрида, у меня такое чувство, будто нас заколдовали. Несем какой-то бред…

Жена молча вышла в ванную. Зиганшин посидел немного и поплелся вслед за ней, сам удивляясь, с каким усилием ему дается каждое движение.

Дверь была не заперта, и он вошел. Фрида стояла перед зеркалом и расчесывала косу, сосредоточенно глядя в свое отражение.

Зиганшин встал рядом с нею и невольно заметил, сколько волос остается на щетке. Прекрасная рыжая грива, в которую он так любил зарыться лицом, посеклась, поредела, исчез легкий золотистый ореол вокруг Фридиного лба. И лицо изменилось не только от худобы. Глаза потускнели, возле губ залегли глубокие скорбные складки… Зиганшин вдруг с пронзительной ясностью понял, что рядом с ним чужая, посторонняя женщина. Та Фрида, которую он любил, куда-то исчезла, а может, и вовсе существовала только в его воображении.

Когда пришла беда, он не смог опереться на жену, да что там, ему не позволено просто быть самим собой рядом с нею. Ему запрещено негодовать и требовать возмездия, Фриде важнее быть всепрощающей матерью Терезой для своих коллег, чем понять, как необходима справедливость ее родному мужу. У него умер ребенок и никогда не будет детей, он с ума чуть не сошел, пока жена балансировала между жизнью и смертью, но кого волнуют его чувства? Даже в самых простых радостях ему отказывают, не уступают…

Но ничего не поделаешь, придется терпеть.

Фрида положила щетку возле раковины:

– Извини, Слава, я действительно ахинею какую-то тебе наговорила.

– Ничего, зайчик, это я виноват.

Она вернулась в комнату, включила маленький электрочайник и открыла холодильник:

– Хочешь чего-нибудь?

Зиганшин покачал головой.

– Прости, – повторила Фрида, – но этот свитер совершенно меня убил.

– Я выброшу его.

Наверное, Фрида ждала, что он снова позовет ее в постель, и Зиганшин понимал, что это необходимо сделать, но сидел, как истукан, и молча пил кислый растворимый кофе из казенной чашки и чувствовал себя как Алиса в Зазеркалье: чем больше старался сблизиться с женой, тем быстрее росла между ними непонятная, но непреодолимая преграда.

Фрида натянуто улыбнулась и неестественно бодрым голосом сказала, что сейчас не лучший момент ложиться в постель после долгого перерыва. Они оба еще не остыли после ссоры, и лучше, если Слава поедет домой, а в следующие выходные они уж свое возьмут.

Это было, конечно, ни черта не лучше, но Зиганшин не стал спорить. Отставил чашку и поднялся. Надо выдвигаться, если он не хочет заявиться среди ночи и напугать детей.

Прощаясь, Мстислав обнял жену с надеждой: хоть какой-то знак, одно движение, и все могло еще вернуться и случиться. Но Фрида была как ледышка в его руках – холодная и безучастная.

Она проводила его до лифта. Тот долго не ехал, и Зиганшин до последней секунды ждал, что она передумает и попросит его остаться. Но Фрида молчала и на прощание даже не поцеловала его в губы, а обняла как мать или сестра.

Проходя мимо опустевшей детской площадки, Зиганшин притормозил. Подошел к статуе черепахи с длинной вытянутой шеей и большими грустными глазами, провел рукой по шершавым шашечкам каменного панциря. Никогда ему больше не придется вернуться в этот мир, ни с детьми, ни с внуками. Никого не придется страховать, когда он полезет на слона, и раскачивать на качелях тоже никого не придется, и никто не прибежит к нему в слезах, потому что только что прочитал про смерть Гавроша. Ничего не будет.

Только чужая женщина со скорбным ртом и пустыми глазами останется рядом.

Зиганшин пожалел, что не курит.

Вдруг он почувствовал, что замерз. Уходя от Фриды, он надел только куртку, а несчастный свитер понес в руке, чтобы выбросить в ближайшую урну.

«Да пофиг! – Зиганшин быстро натянул свитер, и сразу стало теплее. – Сколько можно вешать на меня все косяки! Духами провонял, питание не то принес, перитонит проворонил… Исчадие ада прямо, а не муж! За каждый чих меня наказывает, а суку, которая реально во всем виновата, почему-то прощает! Действительно, подумаешь, убила ребенка, ерунда какая… Она ж не со зла! Простим чужую бабу, у нас же муж есть, на котором можно все выместить. И сейчас я по замыслу Фриды должен ехать домой и терзаться, как все могло бы быть хорошо, если бы не этот сраный свитер. А я не стану. Надоело. Если бы то, если бы это… Давно все ясно – если бы не халатность врачихи, мы сейчас были бы счастливы, и надо донести до Фриды эту мысль, чтобы наконец увидела истинного виновника и перестала отыгрываться на собственном муже!»

Следующая неделя оказалась богата на работу, и Зиганшину не удавалось вырваться к Фриде в санаторий, зато они много общались по скайпу, вели злые и напряженные разговоры. Он настаивал, что нужно подать в суд и обратиться в прокуратуру, и угрожал, что сам напишет во все инстанции без согласия жены. Он пытался объяснить, что возмездие необходимо ему для душевного равновесия, а в конечном счете это нужно им обоим, но Фрида даже не пыталась его понять. На все увещевания отвечала только, что, если Славе непонятны такие простые вещи, как прощение, пусть удовлетворится практическими соображениями, что никакое, даже самое суровое наказание доктора не способно изменить хоть что-нибудь в их собственной жизни.

– Если даже всех врачей расстреляют, а больницу сожгут, я все равно останусь калекой, – грустно улыбнулась она.

– А мои потребности, значит, по фигу? – вспылил Зиганшин.

– Жажда мести – это плохая потребность.

– Ну что делать! Знаешь, не только я должен принимать тебя такой, какая ты есть, но и ты тоже.

– Что ты имеешь в виду?

– Уступи мне, Фрида! Пожалуйста, давай сделаем так, как я прошу, и ты убедишься, что я был прав!

– До свиданья!

Так продолжалось каждый вечер. Он чувствовал, будто бьется головой в стену, но почему-то не оставлял своих попыток. Наверное, у Фриды было точно такое же чувство – оба они не могли понять того, что само собой разумелось для другого.

Может быть, ее смущает, что придется заявить на товарища по работе? Да, действительно, немножко смахивает на донос, но этот неловкий момент легко исправить.

Зиганшин позвонил Руслану, спросил, не найдется ли местечко для жены. Тот сначала отнесся с энтузиазмом, но, узнав, почему Фриде нужна новая работа, как-то сразу охладел и кисло сказал, что иск на коллег не скажется хорошо ни на дальнейшей карьере, ни на отношениях в новом коллективе. Зная, что Фрида – мстительная склочница, товарищи будут держаться от нее подальше и подставят при первой же возможности.

– Слушай, я сам мог подать в суд, когда мне ногу отрезали, – усмехнулся Руслан, – но сдержался и очень рад этому обстоятельству.

– А я – нет! Фрида тоже не хочет никуда обращаться, ну ничего, я сам выведу этих свиней на чистую воду.

– Дурак, – сказал Руслан равнодушно.

В бесплодных разговорах на грани ссор прошла неделя и наступила пятница. Зиганшин собрался к жене в добром расположении духа, готовый все забыть и простить, как только им с Фридой снова станет хорошо вместе. Черт его знает, вдруг он действительно неправ со своей жаждой мести, которую сам предпочитал называть чувством справедливости?

Злясь на Фриду, он невольно перебирал в памяти историю их любви и дошел до самого начала, как интеллигентная питерская девушка вдруг оказалась в деревне. Она продала квартиру, чтобы оплатить лечение отца, а когда это не помогло, выяснилось, что все имущество записано на вторую жену, которая, естественно, не пожелала ничем делиться с дочерью от первого брака. Тогда же у Фриды был жених, сбежавший, как только невеста осталась без жилья… Ничего удивительного, что, получив такие удары, она перестала доверять людям, а он, вместо того чтобы понять жену, сам стал злиться. Да, господи, он сам, после того как Лена его бросила, почти двадцать лет ни с кем не связывался!

Надо просто лечь в постель и заняться делом, вот и все. Тела скажут то, что не выразить словами.

Зиганшин зажмурился, представляя долгожданное соединение с женой, но тут позвонил по местному начальник отдела и объявил об усилении. То есть подполковнику Зиганшину придется все выходные провести на рабочем месте. Ночевать можно дома, но в шаговой доступности.

Приняв информацию, Зиганшин выругался. Надо ж так, ни раньше, ни позже, а именно теперь! Судьба, что ли?

Когда он сообщил Фриде, что не приедет, жена, кажется, совсем не огорчилась.

Усиление свелось к скучному сидению на рабочем месте. Зиганшин подбил все долги, которых почти и не было, потому что он не любил оставлять работу «на потом», поговорил с детьми и Львом Абрамовичем, потом набрал Фриду в видеорежиме, показать, что действительно сидит на работе, а не развлекается черт знает с кем. Хотел поболтать подольше, но разговор не клеился, и оба сочли за лучшее распрощаться.

Зиганшин вышел к операм, но быстро понял, что те рады ему примерно как зачумленному. Неловкость, возникшую при попытке наладить неформальный контакт, можно было резать ножом. Он решил не смущать мужиков и вернулся к себе.

Внезапно ожил телефон. Зиганшин нахмурился, увидев незнакомый номер, – страх перед такими звонками был еще жив после Фридиной болезни.

– Это Альтман.

– Товарищ полковник, добрый день! Вечер? Или что там у вас?

– Раннее утро. Скажите, пожалуйста, не нарушила ли я ваших личных границ своим звонком?

– Ну что вы, товарищ полковник!

– «Ну что вы» – нет или «ну что вы» – да?

– Не нарушили.

– Спасибо. У меня совсем мало опыта социальных коммуникаций, но я подумала, что мы, наверное, теперь с вами хорошие знакомые?

– Так точно, товарищ полковник, – улыбнулся Зиганшин.

– И я, вероятно, должна справиться, как у вас дела?

– И я тоже. Как у вас дела, товарищ полковник?

– Спасибо, хорошо.

– И у меня тоже.

– Это правда? Потому что я сказала, что у меня все хорошо не из вежливости, а у меня действительно все хорошо.

– И у меня настолько, насколько возможно в данных обстоятельствах. Спасибо.

– Помните, я предлагала помощь, потому что имею некий блат в органах опеки? Все еще в силе.

Зиганшин горячо поблагодарил, заверил, что товарищ полковник тоже всегда может на него рассчитывать, и, закончив разговор, пришел почему-то в спокойное расположение духа.

Через секунду позвонила Фрида:

– Где мое обручальное кольцо?

Зиганшин поморщился, потому что кольцо лежало в квартире Макса, о чем он совершенно забыл. В первые часы, как Фриду увезли на операцию, только и думал, как важно сохранить кольцо, а потом положил в шкатулку с Максовыми запонками, и мысли о нем напрочь вылетели из головы, потесненные более важными заботами.

– Сегодня же поеду, заберу и привезу тебе при первой же возможности! Как только усиление снимут, немедленно к тебе.

– Вот видишь, – усмехнулась Фрида, – про кольцо забыл, и меня забудешь.

Зиганшин попытался что-то возразить, но жена быстро разъединилась.

Зиганшин с горечью подумал, что равноправие все-таки сильно переоценивают. Вроде бы женщины ничем не хуже мужчин в принципе, а в частностях – мрак кромешный. Одна не в состоянии одеться по погоде, но не забывает при этом вылить на себя флакон стойких духов, другая придает несчастной крупинке золота какое-то сакральное значение и делает глобальные выводы из ничтожных мелочей… Обычный человек увидит в потере кольца просто расходы на новое, а женщина – симптом ушедшей любви, и переубедить ее невозможно.

Как только стало можно покинуть расположение части, он отправился к Максу. Тот был дома не один, а вместе с Русланом занимался какой-то научной работой, потому что компьютер был, как снегом, засыпан листами бумаги, рядом высился бастион кружек, а волосы обоих братьев торчали в разные стороны. Зиганшин немного позавидовал их азарту, хотел забрать кольцо и уйти, но Макс усадил его пить чай, а узнав, что товарищ не может покинуть городские пределы, тут же оставил ночевать.

Зиганшин сбегал в магазин и, пока братья собачились, включать какое-то исследование в сборник или нет, нажарил полную сковородку картошки с мясом.

Фридино кольцо он повесил на цепочку, решив, что рядом с нательным крестиком жене будет приятно его увидеть, а главное, так он точно не потеряет и не забудет нигде символ их вечной любви. Хотя Зиганшин не верил, что золото может что-то означать.

Разложив дымящееся жаркое по тарелкам, он позвал к столу.

– О! Крутой подгон, – улыбнулся Руслан, садясь, и Зиганшин невольно восхитился ловкости, с которой он приспособился к своему состоянию. И снова царапнула зависть к тому, что Руслан – счастливый отец семейства. «У него дети, а у тебя две ноги. Что ж теперь, вам не общаться, что ли?» – цыкнул Зиганшин на свою зависть и подложил Руслану еще картошечки.

– Слушай, ты вроде как зуб точишь на врачей? – спросил Руслан, подув на свою тарелку. – Мой тебе совет: оставь ты это дело.

– С чего вдруг?

– Нехорошо это. Судиться да склочничать вообще плохо, а на врачей баллон катить – особенно.

Зиганшин отпихнул от себя тарелку:

– Интересный ты какой! Они все промухали, убили моего ребенка, чуть не вогнали в гроб жену, а мне так и оставить предлагаешь?

– Угу, – спокойно сказал Руслан и подцепил на вилку кусок мяса.

Зиганшин почувствовал, как мирное расположение духа покидает его.

– А вы, Макс, что думаете?

– Вы – мой гость, – улыбнулся хозяин, – поэтому я лучше промолчу.

– То есть вы согласны с предыдущим оратором. Ясно-понятно. Наверное, я прослушал какую-то лекцию в своей ничтожной школе милиции, где доказывалось, что наказывать виновных – это плохо. А может, и не было у нас такой лекции, все же ранг заведения не тот…

– Прекрати ерничать, – перебил Руслан, – тебе не идет.

– Да я просто хочу понять эту тайную доктрину, которая для вас всех как дважды два, а мне никак не дается.

– Если действительно хочешь, то мы попробуем объяснить ее тебе. Вот смотри, все с придыханием говорят об ошибке врача. Как она ужасна, трагична, фатальна и вообще недопустима. Особо продвинутые гуманисты так вообще выдвигают слоган, что врач не имеет на нее права. То есть даже саперу позволено один раз в жизни ошибиться, а врачу – ни разу. Между тем ошибки представителей других специальностей, в праве на которые им никто никогда не отказывает, гораздо… – Руслан замялся, – не будем говорить, трагичнее, потому что нельзя сравнивать человеческие жизни, но уж масштабнее-то точно. От ошибки врача погибает один человек, если, конечно, врач не эпидемиолог и не инфекционист, а от ошибки пилота – двести. Ошибка архитектора может стоить жизни сотням, а ошибка строителя, который решил, что можно заменить дорогую марку цемента на дешевую в сейсмоопасной зоне и никто этого не заметит, – тысячам. Но, как заметил в свое время товарищ Сталин, когда гибнет один человек – это трагедия, а когда миллионы – уже статистика, поэтому ошибка врача воспринимается ближе всего к сердцу.

Зиганшин пожал плечами. Сто раз он прокручивал в своей голове этот набор банальностей.

– Так близко к сердцу, – продолжал Руслан, – что забывается очень важный фактор: строители, архитекторы, да кто угодно имеют в своем распоряжении два главных ресурса – информацию и время, а врачи зачастую лишены этой роскоши. Архитектор строит мост, а мы ловим ускользающие шансы. Да что я тут распинаюсь, лучше Гиппократа не скажу все равно: жизнь коротка, искусство вечно, наука обширна, случай шаток, опыт обманчив, суждение затруднительно.

– А если бы у него врачи убили единственного сына, как бы тогда твой Гиппократ заговорил?

Руслан вздохнул и отвел глаза:

– Не знаю… Действительно, мне легко рассуждать.

– Тут вот что, – мягко заметил Макс, – я боюсь встревать со своим мнением великим, потому что, во-первых, хозяин, а во-вторых – психотерапевт. Вы можете подумать, будто я вам вкручиваю что-нибудь, но нет. Как каратисты и боксеры дают подписку не использовать свои навыки в обычных драках, так и я оставлю всякие известные мне приемчики, просто немного помучаю вас рассуждениями в стиле Иудушки Головлева.

– Извольте, – буркнул Зиганшин. – Только если вы рассчитываете измотать меня словоблудием так, что я со всем соглашусь, лишь бы вы замолчали, оставьте эти мысли. Я выносливый.

Макс улыбнулся:

– Тогда слушайте. Возьмем для примера аппендицит. Несерьезное заболевание, и все же летальность при нем составляет четырнадцать сотых процента. Маленькая, смешная цифра, и все же она не равна нулю. Мы не боимся такого малюсенького показателя, но горькая ирония состоит в том, что летальность ноль и четырнадцать сотых означает не то, что каждый, перенесший аппендэктомию, становится мертв всего на четырнадцать сотых. Нет. Это значит, что девять тысяч девятьсот восемьдесят шесть человек остаются на сто процентов живы, а четырнадцать – так же стопроцентно мертвы. Такова, к сожалению, жизнь. Кто-то проскакивает, а кто-то расплачивается за все, и требуется огромное мужество, чтобы принять этот удар. Почему именно я? Чем я хуже любого из девяти тысяч девятисот восьмидесяти шести выживших?

– После смерти вряд ли я стану задаваться подобными вопросами, – усмехнулся Зиганшин.

– Вы нет, а ваши родные будут. Врачи попытаются объяснить про множество сопутствующих заболеваний, позднее обращение и так далее, но это все трудноуловимая теория, а на практике сосед Петя Иванов через две недели после операции уже пил водку как новенький, двоюродный брат Вася вернулся к работе, а сестра Ира вышла замуж. А вы вот умерли, как так-то? За какие грехи? Все задают себе этот вопрос, но отвечают на него по-разному. Кто-то понимает, за какие именно грехи, кто-то смиренно склоняет голову перед промыслом Божьим, а большинство мыслит ясно и логично – ни я не плох, ни бог не зол, а врачи во всем виноваты. Не увидели, недосмотрели, недодумали.

Зиганшин вскочил из-за стола, но быстро опомнился и, чтобы замаскировать истеричность своего поведения, налил воды в чайник и включил газ.

– Но так и было! – сказал он. – Я же присутствовал там и все видел! Иначе, господи, ну конечно, я поверил бы во все ваше словоблудие, что опыт шаток и врачи хотят только добра, но болезни оказываются сильнее и хитрее. Вот ей-богу, не хотела нам добра эта кобыла! Плевала она на нас! Я, мент, уже понял, что беда, а она сказала – все в порядке! На фиг опыт шаткий нужен, когда с помощью УЗИ правильный диагноз ставится в шесть секунд. Чего б его было не сделать, скажите мне, пожалуйста! И тампоны посчитать после операции большого ума не надо. Я тоже не такой дурак, как вы думаете…

– Мы не думаем, – быстро перебил Руслан.

– Я понимаю, что человеческое тело подчиняется определенным законам, а не просто с потолка с ним творятся разные чудеса. Мы на земле, а бог – на небе, и есть ему чем заняться, кроме как вмешиваться в лечебный процесс. Логично, что если девять тысяч девятьсот восемьдесят шесть солдат срочной службы, космонавтов и молодых ментов выживают после аппендицита, а девять тысяч девятьсот восемьдесят седьмым оказывается глубокий старик с маразмом и сердечной недостаточностью, то гибель его закономерна, а если это точно такой же космонавт? Болезнь та же, материал тот же, остается только ошибка исполнителя, как вы тут ни натягивайте божественное провидение.

– Ты сначала поработай с наше в медицине, а потом уже указывай, что нам натягивать, а что нет! – буркнул Руслан.

Макс примирительно улыбнулся:

– Мстислав, давайте оставим доморощенное богословие и вообще теорию, обратимся к самой низкой практике. Помнится, вы говорили, что были тяжело ранены и остались в живых только благодаря мастерству Галины Ивановны…

– Да, это так, и буду благодарен ей до гробовой доски. Но к чему вы ведете? Не надо наказывать плохих врачей, потому что существуют хорошие? Странная логика.

– Нет, я о другом. Галина Ивановна в сложных полевых условиях провела операцию, не только спасла вам жизнь, но и сохранила руку…

– И не мне одному, – быстро сказал Зиганшин.

– Разумеется. Но неужели вы думаете, что она ни разу не ошиблась за всю свою многолетнюю практику? У каждого врача образуется свое кладбище, к сожалению, эта пословица до сих пор верна. Ваша спасительница – прекрасный специалист, но если мы сейчас позвоним ей и спросим, не было ли у нее такого случая, когда существовал шанс, а она его не разглядела, готов на что угодно спорить, что она ответит утвердительно.

– Да что гадать, давайте позвоним.

Руслан потянулся к телефону, но Зиганшин остановил его.

– Действительно, зачем тревожить человека, когда тут сидит живой пример, – Руслан развел руками. – Клянусь, что далеко не всех спас, кого мог. Иногда объективно сложная картина, а другой раз смотрел и не видел очевидного. А иногда после моей работы возникали послеоперационные осложнения. Анастомозы разваливались, хоть я всякий раз старался, а они все равно… В общем, что каяться, было и было! И у Гали было, и у любого серьезного специалиста есть отчего проснуться среди ночи в холодном поту. Совесть чиста только у тех, кто не принимает самостоятельных решений. Ну а теперь представь, что Галю на заре карьеры прихватили за какой-нибудь косяк. Нашлись особо бдительные родственники с неуемной жаждой справедливости и добились своего. В тюрьму посадить вряд ли бы у них, конечно, получилось, но лишить диплома – запросто. Да Галя – мудрая женщина, она бы и сама ушла из профессии, как делали многие прекрасные врачи, когда их незаслуженно мешали с грязью и вынуждали оправдываться перед разными идиотами, которые не понимали половины того, что они говорят. В общем, вместо Гали на вашем жизненном пути оказался бы инфантильный питомец кафедры, который всю жизнь находился в тени профессоров, не принял ни одного решения, не выполнил самостоятельно ни одной операции и, следовательно, официально без греха. Сумел бы он спасти вам жизнь, как думаете?

– Я не знаю.

– Во-от! – Руслан наставительно поднял палец, будто объяснял двоечнику очевидные вещи. – Мы справедливо возмущаемся, если кто-то умрет от аппендицита, нас бесят эти четырнадцать сотых процента настолько, что мы забываем: раньше же было не ноль, а сто! Еще двести лет назад умирали почти все заболевшие, а выздоровления считались казуистикой, демонстрирующей уникальные возможности человеческого организма в борьбе за живучесть.

– К чему эта демагогия? – буркнул Зиганшин. – Я привез жену в роддом не двести лет назад.

– Ну в некоторых населенных пунктах условия в больницах и, главное, дороги до сих пор, как двести лет назад, но ладно, не суть. Вот смотри: первая успешная резекция желудка была выполнена Теодором Бильротом в тысяча восемьсот восемьдесят первом году. Не прошло еще ста пятидесяти лет, а сколько жизней было спасено во всем мире благодаря внедрению этой операции! Так что ты думаешь, первый выживший был его первым пациентом? Уверяю тебя, нет. И Бильрот пробовал, и другие великие хирурги, но больные погибали. Ну и представь, что было бы, если бы их родственники писали жалобы? Корифеи пошли бы улицы подметать, а люди так и умирали бы от рака желудка. Пойми, развитие медицины в целом и развитие каждого врача в отдельности идет трудной дорогой ошибок и поражений, которых всегда больше, чем побед. Сегодня доктор проворонила осложнение родов у твоей жены, но завтра этот опыт заставит ее быть внимательнее, и больше она уже не допустит подобной ошибки.

– Да мне как-то плевать!

– Ой, правда? А кто орал, что мечтает вывести эту кобылу на чистую воду, чтобы она не сломала жизнь другим людям, как сломала вам? Стало быть, не плевать тебе на людей-то?

Зиганшин вскинулся, но понял, что возразить, по существу, нечего.

– Вы столько уже перенесли, что надо подумать о себе, а не о людях, – вдруг вмешался Макс, не следивший, как казалось Зиганшину, за разговором. – Может, и действительно этому доктору не место в профессии, но пусть решают компетентные специалисты, а вас, Мстислав, жажда справедливости окончательно добьет.

– Пока мы тут спорили, все остыло, – сказал Зиганшин.

– Ничего, я подогрею. Будет прекрасно.

Проводив Руслана, гость и хозяин разошлись на покой. Зиганшин вытянулся на уже знакомом диване, закинув руки под голову, и стал думать.

Филиппика Руслана не впечатлила его, Зиганшин не собирался постигать эту демагогию, и даже не хотел напрягаться, чтобы уловить, в чем именно заключалась подмена смыслов в страстной речи друга. Одно дело – развитие науки, а халтура и небрежное отношение – совсем другое. И Руслан сам прекрасно это понимает, просто ему надо убедить Зиганшина не заявлять на врачей.

Другое зацепило его и заставило лежать без сна, глядя в идеально ровный белый потолок новой квартиры друга.

Макс сказал, что месть – ложная цель, хотя бы потому, что после ее достижения в собственной жизни Зиганшина не изменится абсолютно ничего. Но, потратив кучу времени, сил и средств, он уже не сможет просто так расстаться со своими надеждами и вместо того, чтобы сосредоточиться на других задачах, станет считать, что просто эта цель еще не поражена. Душевный покой не снизошел не потому, что в принципе не мог снизойти от того, что врач наказан, а только лишь потому, что наказан мало. Просто надо начать по второму кругу, обращаться в новые инстанции, требовать более сурового приговора. «Вот дадут реальный срок, тогда уж я успокоюсь и заживу!»

К сожалению, этот сценарий выглядел вполне правдоподобно. Зиганшин знавал таких кверулянтов, десятилетиями бомбардировавших суды и прокуратуру разными кляузами, и ни разу не видел, чтобы кто-то из них остановился на достигнутом. Один такой экземпляр даже работал у него в отделе. Это был очень глупый человек, хорошо знавший только свои права, половина его высказываний начиналась со слов: «Федеральный закон такой-то гласит…», и в конце диалога создавалось впечатление, что все законы Российской Федерации написаны с одной только целью – оградить гражданина Ващенко от лишней работы.

Зиганшин сторонился глупцов и скучных людей, поэтому в суть тяжбы Ващенко не вникал, но недавно обратил внимание, что тот стал похож на мнимого больного, полностью сосредоточившегося на своей хвори. Он ничего не делает, никуда не ходит, потому что сквозняки для него губительны, а грубая пища – смерть. Разговоры только о болезни, о том, как двадцать лет назад его смотрел профессор такой-то и сказал то-то, а десять – профессор сякой-то и вынес совершенно противоположный вердикт, и вот кому верить? Лучше всего никому, я столько лет болею, что понимаю в своем диагнозе лучше любого медицинского светила.

Так и Ващенко – в тисках своей тяжбы не видел жизни, полностью поглощенный процессом, и воодушевлялся только разговорами о нем, и, наверное, мечтал, что вот выиграет дело, и все изменится, будто сбросят серое покрывало, и мир вокруг заиграет, засияет яркими красками и огнями.

Неужели ему самому предстоит стать как Ващенко? Суд – дело небыстрое, пока проведут все необходимые экспертизы, пока то да се, может и год пройти, и даже больше. Потом, врачиху могут оправдать, а Зиганшин чувствовал, что не сможет с этим примириться. Значит, придется начинать все заново, нанимать хорошего адвоката, проводить независимую экспертизу… Времени, денег и сил уйдет вагон… Допустим, он победит, и что?

Что? Зиганшин резко сел и уставился в темное окно. Там верхушки деревьев изо всех сил размахивали голыми ветками. Сильный ветер. Интересно, какую погоду он принесет? Хорошо бы наконец выпал снег, присыпал черную тоску голой земли.

Макс говорит, возмездие ничего не изменит. Может быть, так, а вдруг нет? Неужели жертва изнасилования не испытывает облегчения, когда виновный наказан? Просто так, что ли, родные обивают пороги следователей с требованием изобличить убийц? Зачем тогда вообще нужно правосудие? Проще и дешевле поставить церкви вместо отделов полиции. Чтобы пострадавший гражданин помолился, простил, да и отправился восвояси с просветленной душой.

Нет, потерпевшие добиваются справедливости не зря. И он добьется.

Зиганшин улыбнулся в темноте.

Остался только один маленький момент. Уходя, Руслан спросил, насколько безгрешен сам Зиганшин, почти два десятка лет простоявший на страже закона. Неужели ни разу не совершил ошибки, за которую кому-то пришлось дорого заплатить? Неужели за двадцать лет никто не пострадал от его действий?

Вопрос показался Зиганшину справедливым, и он серьезно над ним задумался, принялся честно и беспристрастно разматывать клубок, в который скрутилось прошлое.

Вся ночь прошла за этим, он то ходил в одних носках по комнате, то садился на диван, потом ложился и сразу снова вскакивал.

Много за что ему теперь было стыдно, и он дорого бы дал за возможность вернуться в прошлое и решить иначе, но, заставляя себя быть максимально строгим, он все же не признавал, что когда-либо разрушил чью-то жизнь так, как врачиха разрушила его.

В том, что касается денег, он действительно трактовал закон, наверное, несколько гибче, чем позволено порядочному человеку, но в преступлениях против личности работал на совесть. Став начальником, никогда не кидал подчиненных, не подвергал их неоправданному риску, и это действительно так хотя бы потому, что никто ни разу не мстил ему. Да, со стороны может показаться, что его ненавидят, но никто и никогда ни разу не подставил, хотя возможностей для этого – вагон.

И он тоже никого не подставлял.

Нет, ни разу он ничего такого не сделал, что перепахало бы чью-то жизнь. Ни разу. Никогда. Он имеет право на справедливость.

Вырваться к Фриде удалось только в среду. По дороге он чего-то ждал, надеялся, что любовь вернулась, но снова увидел только чужую женщину с холодными глазами, которой ничего от него не было нужно.

Он лег с ней, потому что надо исполнить супружеский долг, и знал, что она с ним тоже не потому, что хочет. Столько было у него надежд на физическую близость, а оказалось, что секс ничего не меняет и делает только хуже.

Зиганшин хотел быть нежным и ласковым, чтобы Фрида поняла, как сильно он ее любит, и доверилась ему, и думал, что это получится, стоит только приступить к делу.

Он сильно ошибся. Чем больше он старался, тем яснее становилась его неискренность, и Фрида замыкалась.

Вместо нежности в постели царили неловкость и скованность, хорошо только, что после долгого перерыва все быстро закончилось.

«Раньше мы всегда смеялись вместе, – зло думал Зиганшин, с неприязнью чувствуя тяжесть Фридиной головы на своем плече, – а теперь веселиться нельзя, и нам ухватиться не за что. Как много уходит вместе с юмором, оказывается. Не только хорошее настроение, но и взаимопонимание, а вслед за ним и любовь».

Наверное, надо было откровенно поговорить об этом с женой, но Зиганшин испугался, что она поймет его чувства и расстроится, и зачем-то начал снова требовать, чтобы Фрида подала в суд. Может, хотел злостью и негодованием замаскировать неприязнь, или просто очередной черт толкал под руку, но он давил и давил, пока Фрида не выставила его за дверь.

Оказавшись на улице, он быстро направился к парковке, потому что хотел только одного – поскорее уехать, но быстрая ходьба и холодный воздух немного отрезвили Зиганшина.

Надо вернуться. Проглотить все и вернуться к жене, потому что ей плохо без него. Он сильный и сможет заставить себя снова любить ее… Да, ради жены он сможет все: отказаться от детей, вывернуться наизнанку, понять и простить врачиху, а Фрида не способна ради него поступиться даже жалкой крошечкой!

Зиганшин достал телефон, стараясь не замечать, что рука трясется от злости, и набрал номер жены. Она ответила сразу.

– Слушай, Фрида, а тебе не кажется, что ты хоть в чем-то могла бы мне уступить?

– Так я уступаю…

– Нет, дорогая, пока что только я уступаю! Причем в очень важных вещах!

– Слава, тебе потом будет стыдно за свои слова.

– А тебе ни за что не будет?

Фрида не ответила.

– Просто скажи, что хочешь, чтобы я вернулся. Только это, и все.

– Поезжай домой, Слава.

Он уже отпросился у Льва Абрамовича на ночь, поэтому появляться дома неудобно. Дед сразу поймет, что у них с Фридой нелады, расстроится, зачем это надо?

Зиганшин вернулся на службу, наврал дежурному что-то крайне неубедительное про неработающую печку и скоротал ночь в кабинете.

На душе было горько и как-то смрадно, что ли. Он оскорбил Фриду. Первый раз упрекнул ее в бесплодности, иносказательно, но она все прекрасно поняла. Да еще и себя возвысил, ткнул ей в нос своим великим благородством: ах, какой я молодец, смирился, простил тебе то, в чем ты не виновата!

И попробуй теперь объясни, что он совсем не то имел в виду.

Он звонил жене, но каждый раз слышал холодное: «Думаю, Слава, мы с тобой сказали друг другу все, что хотели», а потом в трубке раздавались короткие гудки.

Надо было ехать к ней, но стоило только подумать о встрече, какая-то сила будто пригибала его к земле. Воздух, словно в сказке, становился густым и вязким.

Зиганшин старался сам вести хозяйство и заниматься детьми, но тут Лев Абрамович, почему-то пряча глаза, сказал, что до конца недели будет занят в городе и не сможет забирать их из школы. Пришлось позвать маму, хотя он и обещал Фриде, что этого не будет.

Вдруг в той просьбе Фриды ему увиделся прямо-таки запредельный эгоизм. Да, ей было неприятно, что в доме хозяйничает другая женщина, ну и что? А что он тоже страдает и с большим трудом справляется с бытом, это, значит, не важно? Он должен отказаться от утешения и ласки родной матери, лишь бы Фрида была довольна?

Конечно, она пострадала больше, потому что перенесла тяжелую болезнь, но он, черт возьми, тоже потерял единственного сына! Однако его чувства и потребности никого не интересуют.

Он бегал, ублажал, прогибался, глотал обиды и все равно оказался кругом виноват, как только позволил себе господи, даже не сделать, а всего лишь попросить о том, что ему необходимо!

Зиганшин злился и злился, крутил в голове колесо одних и тех же обид и все никак не мог остановиться, хотя обычно быстро остывал. С другой стороны, он обычно и женат не был, прорву лет жил один и мог только на себя самого сердиться.

Сейчас ему совсем не хочется, чтобы Фрида возвращалась домой, но кончится ее санаторный срок, и все наладится. Она потихоньку займется делами, и на пустые выяснения отношений не останется ни сил, ни времени. Света с Юрой ждут ее, рядом с ними Фрида оттает, придет в себя.

Лев Абрамович целый день где-то ездил, вернулся позже Зиганшина и попросил того зайти к себе. Мстислав Юрьевич удивился, потому что обычно дед проводил вечера у них, иногда даже оставался ночевать, если днем не топил.

Войдя, Зиганшин поежился от холода.

– Пошли к нам, Абрамыч! Спать скоро, с печкой заводиться смысла нет.

Тот отрицательно покачал головой, вышел и вернулся с охапкой дров.

– Да брось! Не дай бог, угоришь или уснешь раньше времени и спалишь на фиг всю деревню!

Лев Абрамович с преувеличенной тщательностью уложил дрова в печи, взял из висящей на стене авоськи старую, пожелтевшую газету, скомкал, сунул под дрова и поджег. Быстро закрыл железную дверцу, и стало слышно, как пламя занялось, зашумело, сквозь щели потянуло дымком, но воздух быстро устремился наверх, в трубу.

Лев Абрамович включил чайник и, пока тот грелся, принес еще дров.

– Тут такое дело, Слава, что я бы не хотел тебе говорить, но не знаю, как иначе, – сказал Лев Абрамович, не глядя ему в глаза. – Я уж и так и эдак, говорю, Фрида, или муж с женой не должны сами разбираться? Но она такое перенесла…

– Не томи, пожалуйста.

– Получается, я девочку из санатория забрал.

– И где она?

Лев Абрамович нахмурился и долго дул на свой чай, прежде чем признался, что отвез Фриду в райцентр. Оказывается, администрация выделила ей служебное жилье как лучшему реаниматологу.

– Угу, – хмыкнул Зиганшин, – а взамен лучший реаниматолог не станет иски подавать. Ты это жилье видел? Что оно собой представляет?

– Однокомнатная квартирка обычная.

– Ясно. А по суду могли двенадцать миллионов получить. Так что прогадали вы маленько.

– Слава, я тут ни сном ни духом! Вообще я за тебя, но я таки дед и должен делать, что она хочет, даже если я с нею и не согласен. А я реально не согласен! Только она не захотела меня слушать. Сказала, что ей нужно побыть одной, и точка.

Зиганшин молчал. Кажется, ему стало легче оттого, что Фрида не вернется.

Стылая комната быстро прогревалась. Он расстегнулся, прикрыл глаза, откинулся на спинку венского стула и, чувствуя, как гнется и поскрипывает под ним старое дерево, через щелку между веками стал наблюдать, как Лев Абрамович достает круглый фарфоровый чайник с незабудкой на белом боку.

– Евреи, не жалейте заварки, – сказал хозяин и высыпал полпачки.

Мстислав Юрьевич покачал головой:

– Спать не будем.

– Все наладится, Слава.

Зиганшин с удовольствием обхватил обеими ладонями горячую кружку.

– Слушай, Абрамыч, ну как так-то? Я старался, все делал…

– Если бы я этого не видел, мы бы сейчас с тобой иначе разговаривали.

– Знаешь, я читал повесть, как супруги расстаются из-за общего горя, и очень удивлялся, – вздохнул Зиганшин. – А когда мы с Фридой поженились, мне как раз опять попалась в руки книга на эту тему, и я подумал, что у нас-то точно будет не так, если, тьфу-тьфу, не дай бог что-то случится. Нас горе только сплотит и сблизит. Я так был в этом убежден, что даже книгу ту не стал дочитывать.

– Ну, мой дорогой, на берегу не то что в море.

– Это верно, – кивнул Зиганшин. – Никогда нельзя говорить «я не такой», пока не проверишь. Потому что обычно оказывается, что такой, да еще какой!

Однако сам он старался, как мог, и делал все, чтобы Фриде было легче. Его совесть чиста, а если она не хочет больше его видеть, что ж… Это ее выбор.

– Знаешь, что сказал мне отец, когда я женился? Он сказал: Лева, главное, чтобы вы оба были готовы идти вместе до конца. Остальное не важно.

– Я готов.

– И Фрида тоже. Она просто не верит, что ты готов. И я тебе открою еще один секрет, который отец передал мне уже позже, потому что сразу не хотел меня пугать.

– Я заинтригован.

– Женщине важно вывернуть своего мужа наизнанку и заставить его делать то, что он совсем не хочет делать, а лучше всего, если это еще противоречит здравому смыслу и законам природы. Вот она заставляет, и знает, как тебе это делать не хочется, и сама прекрасно понимает, что требует какую-то чушь, и в итоге всем будет хуже, а ей – в первую очередь, и все равно ты должен делать, потому что она так сказала, а ты ее любишь.

Зиганшин пожал плечами и глотнул чая, горького и черного, как деготь. Надо ехать к Фриде, и, наверное, дед ждет, чтобы он немедленно сорвался к жене, умолял ее вернуться и соглашался со всеми ее условиями, чтобы доказать, что пройдет с нею весь свой земной путь.

И он обязательно это сделает, но потом. Сегодня ему нужна передышка.

Зиганшин поехал в райцентр только в субботу. Он врал Льву Абрамовичу про аврал на службе и действительно торчал в кабинете до последнего, но вместо полезных занятий, которые всегда можно найти, тупо сидел в Интернете, черпая оттуда самую разную и большей частью бесполезную информацию. Найдя блог с психологическим уклоном, он заинтересовался: вдруг там найдется полезный совет для выхода из их с Фридой ситуации, перелопатил кучу статей, но выяснил только следующие простенькие истины: все беды оттого, что вас недолюбили родители, поэтому любите себя сами, примите себя и наплюйте на всех остальных. Углубляясь в тему, Зиганшин вдруг наткнулся на портрет психолога с таким проницательным взглядом, что вздрогнул и свернул окно.

Нет, в науке ему, кажется, не найти поддержки и утешения.

Лев Абрамович проводил дни у Фриды, смотреть за детьми приехала мама со своим супругом Виктором Тимофеевичем, и, возвращаясь домой ближе к полуночи, Зиганшин с аппетитом ел мамин ужин и с непонятным даже для себя злорадством думал, что больше Фрида не сможет указывать ему, кого звать, а кого нет. Он снова сам себе хозяин.

Но наступил выходной день, и от поездки к жене было уже никак не отвертеться.

Зиганшин специально встал поздно, долго умывался, брился, завтракал, пил кофе, оттягивая момент встречи с Фридой, а потом подумал, что она пошлет его подальше или вообще не откроет дверь. Дело будет сделано, а совесть чиста.

Фриде дали квартиру в обычной блочной пятиэтажке, расположенной неподалеку от больничного городка. Райончик оказался так себе: серые унылые дома, грязные дворы, возле помойки пасутся подозрительные личности. Грустно жить здесь, тем более в одиночестве.

В подъезде на него пахнуло сырым теплом подвала, Зиганшин поморщился и по обшарпанной лестнице поднялся к Фриде.

Жена нехотя впустила его, и сразу отпрянула, как только он вошел в тесный коридорчик.

Сказала не разуваться, и, оглядевшись, он действительно не стал этого делать. Жилье Фриде дали, что называется, убитое. Заметно было, что жена старалась навести порядок, но тут явно требовался основательный ремонт.

Зиганшин вошел в комнату. Она была пуста, если не считать раскладушки, и от этого казалась совсем запущенной. На старых бумажных обоях с тоскливым рисунком проступали очертания шкафов, бывших тут раньше, и голое окно с облупившейся рамой наводило безнадежную тоску.

– Ну и на фига ты торчишь в этом гадюшнике? – спросил он и перевел взгляд на жену.

Фрида была в халатике, который он купил ей в больницу. Она сильно изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз, и Зиганшин долго не мог сообразить, в чем дело.

– Ты подстриглась?

Фрида кивнула.

– Зачем, зайчик?

Она пожала плечами:

– От антибиотиков волосы стали выпадать, если тебе интересно.

– Ну ничего, отрастут.

– Наверное.

– Ты смешная так.

– Посмейся.

Зиганшин поискал глазами, где сесть, и не нашел.

– Фрида, поехали домой! Прошу тебя, давай просто поедем, и все. Не будем выяснять отношения, кто кому что сказал да кто в чем виноват. Я не хочу просить прощения.

– И не надо.

– Я знаю, что обидел тебя, но, пожалуйста, не заставляй извиняться, – продолжал он, – просто поехали домой и начнем потихоньку жить.

Фрида вдруг улыбнулась и взяла его за руку:

– Слава, ну что ты! Господи, ты был такой хороший муж, что нельзя мечтать лучше! Это я во всем виновата…

– Я тебя прощаю, – быстро сказал Зиганшин.

– Я просто отрезала хвост по частям, вот и все, – продолжала Фрида. – Знаешь, когда я пришла в себя после операции и узнала, что не смогу больше иметь детей, мне сразу стало ясно, что нам нужно расстаться, и я честно хотела немедленно тебе об этом объявить. Был даже такой план, чтобы вообще домой не ехать, но я струсила. Все уговаривала себя – еще денечек, еще, вроде как я слабая, значит, алиби у меня есть потянуть… Ну а потом уговорила себя, что, может, у нас с тобой и выйдет остаться вместе.

– Так правильно, Фридочка. Все у нас получится.

Фрида улыбнулась:

– Нет, как бы ни хотелось в это верить. Ты любишь детей и хорошо с ними ладишь, и с моей стороны было бы очень жестоко лишать тебя возможности завести потомство.

Зиганшин нахмурился:

– Кстати, о детях, с которыми я лажу. Ты тоже вроде как их любила, а взяла да и бросила. Даже не спросила, как я с ними справляюсь. А то, что они предоставлены сами себе, пока я на службе, – по фигу? Света вон взрослеет, скоро месячные придут, что ей, со мной, что ли, об этом говорить? Юра тоже нуждается в женской заботе. Есть у нас потомство, Фрида, а ты его бросила ради каких-то моих грядущих перспектив.

Фрида прошлась по пустой комнате, зачем-то открыла форточку.

– Я думала об этом. Если хочешь знать, именно из-за детей я решила поверить тебе и остаться. Пока я им нужна, а когда отцовский инстинкт тобой совсем овладеет, ребята уже вырастут. Я правда хотела остаться с тобой!

– А почему передумала?

– Потому что ты заставляешь меня подать в суд, разве не ясно? Тебе нужно обязательно наказать кого-то. Сейчас это доктор, а потом буду я.

– Да ну!

– Ну да, – передразнила она, – раз ты ее не прощаешь, то и меня тоже не сможешь. Злость на доктора рано или поздно пройдет, а я буду рядом, и ты станешь ненавидеть за каждую секунду, что живу с тобой, а не освобождаю место здоровой женщине. И не упрекай меня за то, что бросила детей! – Фрида повысила голос, не давая ему возра-зить. – Они твои племянники, так что при разводе никто мне их не отдаст. И тебе придется им объяснять, в чем дело, а так, как сейчас, ничего не нужно. Положили в больницу, и все. И нет меня.

– Поехали домой, – повторил Зиганшин. – Вот я, вот моя рука, я тебе клянусь, что буду с тобой до конца, что бы ни случилось.

Фрида подошла к нему и провела кончиками пальцев по щеке:

– Ты ж не хочешь… Зовешь, а сам надеешься, что я останусь здесь.

– Глупости!

– А то я тебя не знаю.

– Ну и не хочу, ну и что? Сейчас я злой на тебя, а завтра все изменится…

– Слава, прошу тебя, если ты хочешь мириться, лишь бы не мучиться угрызениями совести, то не надо. Ты вел себя безупречно, даже слишком.

– В каком это смысле?

– Слишком хорошо, чтобы тебя хватило надолго.

Зиганшин хотел возразить, но не находил слов, а Фрида уже открыла дверь.

Выйдя на улицу, Зиганшин растерялся. Бездумно смотрел на замерзшую грязь под ногами, в которой застыли следы чьих-то ног и велосипедных шин, тонкий ледок, схвативший отпечатки подошв, и на покрытые инеем старые качели из стальных труб, покрашенных теперь уже непонятно какого цвета краской.

Можно ехать домой, в уют и тепло, к детям, а Фрида останется здесь одна. Что-то он Свете и Юре наврет, потом еще наврет, а вскоре они перестанут спрашивать: горе заставляет быстро взрослеть и становиться чуткими к чужому настроению. Возможно, они решат, что Фрида умерла, и тайком станут ее оплакивать, пока не столкнутся с нею случайно в торговом центре. Нет, пожалуй, этого не произойдет, потому что он умный человек и не повезет их в райцентр за покупками. Дорога в этот городок будет закрыта.

Лучше всего продать дом, потому что видеться каждый день с Львом Абрамовичем тоже станет неловко, и переехать туда, где никто не знает, что произошло в его семье. Попроситься к Шляхову под крыло, и кто знает, вдруг полковник Альтман не такая уж социопатка, как себя позиционирует…

Зиганшин поймал себя на том, что улыбается, вспомнив эту сумасшедшую.

Новая земля, новая история. В ворохе новых впечатлений дети быстрее забудут Фриду и все, что было, и придут в новую школу обычными ребятами, а не сиротками, только что потерявшими мать. А он сам быстро найдет хорошую женщину, которую вряд ли полюбит, но будет обеспечивать и хорошо относиться, а потом она родит здорового сына, и начнется настоящая счастливая семейная жизнь.

Или не будет он никого себе подыскивать, останется один, а потом вдруг позвонит Елене и скажет – прилетай прямо сейчас, и так много времени потеряно.

Все теперь может произойти, когда Фрида ушла.

И это ее выбор, как пишут в разных психологических статьях, а значит, прочь угрызения совести. Значит, не надо думать, как она тут одна, в грязище и запустении, а лучше просто сделать хороший ремонт в этой халупе и закрыть тему раз и навсегда.

Если верить разным психологическим статьям, Фрида молодец, разорвала «созависимые отношения», которые он по недомыслию считал любовью, и теперь они оба могут жить яркой и полноценной жизнью, не качая друг у друга энергию. Ну, с ним понятно, как он это сможет сделать, а жене сложнее, но и для нее кое-какие пути открыты. В профессии раскроется, например. Бог ее знает, какой там она ученый, но Руслан точно даст ей защитить кандидатскую хотя бы из чистой жалости, а может, потом и на кафедру возьмет.

И ради бога, конечно, она составит счастье какому-нибудь многократно размножавшемуся мужику, который настолько измотан алиментами, что бесплодная супруга станет для него подарком судьбы.

Фрида права. Порознь они действительно оба могут стать счастливыми, а вместе их ждет только горе и несбывшиеся надежды.

Ну а что они – муж и жена, родные люди и все такое… Не аргумент по нынешним временам. Сегодня родные, а завтра – просто хорошие знакомые. Мы изменились под воздействием обстоятельств и больше не подходим друг другу, как раньше, так к чему все эти страдания? Давай разбежимся!

Зиганшин прошелся по двору, слушая, как под ногами хрупает тонкий ледок ноябрьских луж. Он прикинул, что Фридины окна выходят на эту сторону, значит, есть надежда, что она увидит его и позовет.

И было ужасно, что он никак не мог понять, хочет этого или боится.

Он оделся слишком легко для прогулок поздней осенью, когда холод уже наступил, а снег еще не выпал. Минут через сорок бдения под окнами жены Зиганшин понял, что его пробирает дрожь отнюдь не от нервов, и залез в машину погреться.

Включив двигатель, он энергично потер замерзшие ладони и вспомнил, как Фрида любила погреть руки у него под свитером, самый острый момент, когда его теплого живота только касались ледяные пальцы, и важно было не вскрикнуть и вообще никак не выдать своих чувств.

Неужели этого больше никогда не будет?

Он посмотрел на Фридино окно, выделявшееся среди других старой, рассохшейся рамой и отсутствием занавески. Со стороны можно подумать, что тут алкаш живет, а не превосходный врач-реаниматолог.

Как там говорили Руслан и Макс, когда увещевали его не подавать в суд? Что нельзя умереть на ноль целых четырнадцать сотых процента.

А с противоположной стороны получается несколько другая математика. Допустим, те же четырнадцать сотых совершают врачебные ошибки, но наказание за них распыляется на всех врачей. Только надев белый халат, уже начинают расплачиваться – низкой зарплатой, бытовой неустроенностью, адским графиком работы, чудовищной организацией этой самой работы, не поддающейся никакой логике и здравому смыслу.

Так-то оно так, тут же возразил себе Зиганшин, и поэтому тем более важно, чтобы врач, совершивший ошибку, понес заслуженное и адресное наказание. А то эта кобыла уничтожила нас и живет припеваючи, а Фриду селят в какой-то клоповник, дай бог, чтобы не в буквальном смысле этого слова…

Ведь если она вернется все-таки домой, ее сначала надо будет в баню отправить, а вещи на всякий случай сжечь.

Зиганшин уставился на подъезд, надеясь, что дверь сейчас распахнется и появится тонкая фигурка жены. Но нет, все было тихо. Куст шиповника, уже почти без листьев, но полный ярко-красных ягод, тронутых инеем, стоял, не шелохнувшись.

«Три раза, – подумал Зиганшин, – я должен три раза попросить ее вернуться. Это необходимо сделать. Зато когда она третий раз ответит «нет», я буду считать себя свободным, а свою совесть – чистой. Один раз уже было, осталось два. Сейчас доеду до этой сраной больнички… Выходной, конечно, но, может, найду кого из администрации и поинтересуюсь, глядя в глаза, не офигели ли они, откупившись от справедливого возмездия этой жуткой конурой? Фрида – святая, но в моем лице они не на лоха напали. Господи, да нельзя принимать такие подачки, это унижает человеческое достоинство, и как же Фрида меня ненавидит, если на это пошла… В общем, поговорю, а вечером вернусь к ней и спрошу второй раз».

Зиганшин вошел в холл. Кабинеты главного врача и начмеда оказались закрыты, как он и думал. Неизвестно зачем подергав ручки запертых дверей, он через улицу отправился в приемный покой.

Там, как обычно по выходным дням, царило оживление. Два фельдшера в синих формах «Скорой помощи» с грохотом провезли мимо Зиганшина носилки. На лавках вдоль стены сидела пестрая очередь, вперемешку мужики в спецовках, бабушки в платочках и вязаных кофтах, дети… Была одна молодая женщина, одетая стильно и со вкусом, причесанная, на высоченных каблуках, и Зиганшин расстроился, что такие красавицы тоже болеют.

Знакомый врач быстро поприветствовал его и, узнав, что Зиганшин не заболел и пришел не за медицинской помощью, не стал дальше слушать и куда-то сорвался.

Медсестры тоже все оказались заняты.

Он знал, что на столе у них под стеклом лежит список телефонов администрации, но подойти и без спросу посмотреть крайне неприлично. Придется ждать, когда кто-нибудь освободится, а произойдет это, кажется, не скоро.

Зиганшин прошелся по коридору. Хотелось бросить свою затею и уйти, но нельзя. Вдруг Фрида возьмет и разведется? Он оглянуться не успеет, как станет ей никем и не сможет никак отстаивать ее интересы. Только заикнется про врачебную ошибку, ему сразу скажут: «Мужчина, а вы кто? На каком основании лезете в чужие дела?»

Он увидел дежурного врача, стремительно летящего по коридору, хотел перехватить, но тот уже нырнул в дверь, за которой, как Зиганшину было известно, скрывалась курилка. Впрочем, об этом можно было догадаться по густому запаху табака, который выплескивался в коридор, как только дверь чуть-чуть открывалась.

Только Зиганшин хотел войти следом, как увидел внутри своего главного врага. Врачиха стояла возле открытого окна и глубоко затягивалась. Мстислав Юрьевич отступил в коридор, надеясь, что она его не узнала. Все же время уже прошло, и одет он сейчас совсем иначе.

Выругав себя за боязливость, он остался возле курилки. Ломиться в служебное помещение некрасиво, но никто не запрещает ему поймать доктора на выходе, как раз подобревшего после сигаретки и, значит, расположенного к разговору. И с этой скотиной он поздоровается, взглянет ей в глаза. Ничего страшного, это она виновата, а не он, пусть она и боится встречи!

С его места оказалось прекрасно слышно, о чем говорят врачи, и Зиганшин не стал отходить, пусть это и было непорядочно.

– Сука, – энергично воскликнул доктор, – сука-травматолог отказался на ассистенцию идти, потому что больной спидозный! И чего делать? Вдвоем с сестрой опять? Задолбало уже!

– Давай я с тобой схожу. Только если в роддом вызовут, придется все бросить и бежать. Но пока вроде все спокойно.

– Че, правда сходишь?

– Схожу.

Зиганшин отошел и сел в другом конце коридора рядом со старушкой в цветастом халате и высоких войлочных ботах.

– Бог в помощь, – вдруг сказала ему бабка.

Зиганшин неловко ответил «И вам!», откинулся к стене, прикрыл глаза и вдруг провалился в сон, будто умер.

В черноту еще прорывались то голоса медсестер, то стук колес по коридору, то шаги, но вскоре исчезли и они.

Он успел подумать, может, и вправду умирает, и исчез сам.

Почувствовав чье-то прикосновение, Зиганшин открыл глаза и увидел прямо перед собой лицо врачихи.

– Вы пришли со мной поговорить? – спросила она.

Зиганшин вскочил на ноги и потряс головой, чтобы окончательно проснуться. Взглянув на большой казенный циферблат, вмурованный в стену еще с советских времен, он обнаружил, что проспал целых три часа.

– Нет, я по другому поводу, но давайте поговорим. – Голос со сна звучал хрипло.

Врачиха провела его в курилку. Достала сигареты, предложила ему. Зиганшин отказался, но взял зажигалку и вежливо поднес огоньку.

– Как прошло? – спросил он. – Вы не порезались, не укололись?

Врачиха усмехнулась:

– К сожалению, нет. Порадовать вас нечем.

– Ну что вы! – вдруг неожиданно для самого себя воскликнул Зиганшин. – Я вам этого ни в коем случае не желаю и никогда не желал.

– Правда?

Зиганшин кивнул.

– Врете, наверное, но все равно приятно.

– Но в суд на вас я все еще хочу подать.

– Ваше право. Тампоны – это железный косяк. Если отсудите компенсацию, как раз хватит на ЭКО и суррогатную мать.

Зиганшин промолчал.

– Я бы попросила у вас прощения и сказала бы, как мне ужасно жаль, только это вам нисколько не поможет, так ведь?

– Так.

– А то, что ваш случай, – единственный в моей практике, тоже, наверное, не аргумент?

– Я видел сегодня, как вы пошли на риск, чтобы помочь товарищу, – сказал Зиганшин тихо, – вот и все. Фрида с самого начала не хотела ничего делать, она вообще ни в чем вас не винит, ну и я не буду. Походу, у вас работа такая, что наказание в нее уже включено.

Врачиха фыркнула:

– Что правда, то правда.

– Может, нам с Фридой будет легче оттого, что благодаря нашей истории вы больше никогда так не ошибетесь.

– В медицине и в любви не бывает никогда и навсегда. Понимаете, – вздохнула врачиха и глубоко затянулась, – очень редко катастрофа происходит из-за одного какого-то фактора. Необходимо фатальное стечение обстоятельств. Да, у вашей супруги развилось опасное осложнение родов, но, попади она к другому врачу, все закончилось бы благополучно, скорее всего. Или ко мне, но в другой день – тоже обошлось бы. Но накануне у меня умер отец, а замену мне не нашли.

– Как это?

– Вот так, – она развела руками. – Врачей мало, поэтому ты можешь не выйти на сутки, только если сам умер, да и то, наверное, не всегда. А больной – святое дело. С температурой, с давлением, с кровотечением, по фигу. Встань и иди.

Зиганшин кивнул, вспомнив собственные скандалы с Фридой, когда он хватал ее в охапку, не пуская на службу, а она вырывалась и шла, потому что работать некому.

Ну а тут всего лишь смерть родного человека. Да, грустно, да, тяжело, но руки-ноги действуют, стало быть, ты способен трудиться и выполнять свои обязанности. А горе – что ж, отложи на потом. Успеешь еще наплакаться! Работа прежде всего, так что соберись и действуй, ты же врач и обязан ставить интересы пациентов на первое место, а свои собственные – на тысячное.

Ну а что смерть отца – это страшный стресс, известие, сокрушающее душу, и человек какое-то время не способен мыслить здраво… Боже, ну ты же врач, сколько можно повторять! Соберись, тряпка! Засунь поглубже свои переживания и работай, спасайся трудом! И попробуй только ошибиться!

Зиганшин вспомнил, как сам переживал смерть отца и долго был как в тумане. Но он был с мамой и с Наташей, и они, как могли, утешали друг друга. А бедная женщина оставила семью дома.

– И мне вдвойне тяжело, потому что папа был очень добрый и хороший человек, никому не причинял зла, а получилось, что из-за того, что я о нем горевала, погиб ваш ребенок.

– Слушайте, я не буду врать, что простил вас прямо вот по-христиански, но обещаю, что постараюсь это сделать, – буркнул Зиганшин. – Когда-нибудь.

– Я устрою вам с женой консультацию у одного крутого репродуктолога. Приходите, мы обязательно что-нибудь подберем.

– Да что можно теперь сделать!

– Так вы приходите и узнаете, – усмехнулась врачиха. – Варианты есть, просто вам они пока неведомы.

Выйдя из больницы, Зиганшин чувствовал себя так странно, что поостерегся сесть за руль.

Он поднял воротник куртки, сунул руки поглубже в карманы и быстро зашагал к Фриде.

Вероятно, намного быстрее было бы пройти дворами, но Зиганшин боялся заблудиться и пешим повторил свой автомобильный маршрут.

Он не верил в «варианты», но нужно сообщить Фриде: вдруг призрачная надежда на ребенка заставит ее вернуться?

Только вряд ли это произойдет: жена – отличный врач, следит за передовыми веяниями науки и прекрасно знает, чего стоят все эти обещания.

Да и вообще это как-то унизительно…

Фрида открыла быстро, будто ждала его звонка в коридоре.

– Слава, что с тобой? – ахнула она, впустив его. – Ты совсем синий! Замерз? Дать тебе чаю?

Зиганшин покачал головой, прошел в комнату и сел на пол, привалившись к стене.

Кажется, его трясло в ознобе.

– Сейчас чайник закипит, – сказала Фрида и хотела пройти на кухню, но Мстислав поймал ее руку и потянул к себе так, что она оказалась сидящей у него на колене.

– Что, Слава, что?

– Слушай, все будет как ты хочешь, только сейчас, пожалуйста, пожалей меня.

– Что?

– У меня умер сын. Пожалей меня, Фрида.

… – Скорее бы у тебя коса отросла, – сказал Зиганшин, лежа в постели, – а то так и хочется спросить: «Мальчик, ты потерялся?»

Фрида отмахнулась. Нахмурив брови, она стояла в пижаме посреди комнаты и что-то соображала:

– Ты деньги снял?

– Снял. А ты все документы собрала?

Фрида кивнула, взяла с трюмо скоросшиватель и быстро пролистала.

– Все на месте. Только я боюсь, что это очень дорого.

– Не дороже денег. Я просто сомневаюсь, смогут ли нам предложить что-то реалистичное.

Фрида пожала плечами:

– Почему нет? Суррогатное материнство вполне обыденная вещь, только дорого. Мне кажется, Слава, мы это финансово не потянем.

– За спрос не дают в нос. Чего гадать-то?

– Ага, а когда Свете с Юрой надо будет поступать в институт, мы скажем – пробивайтесь своим умом, детки, потому что мы спустили все сбережения на суррогатную мать, которая в последний момент отказалась отдавать нам ребенка! Ну ничего, вы у нас такие способные, что подготовитесь к ЕГЭ самостоятельно!

– Ой, все, про это не надо, – отмахнулся Зиганшин, – уж как-нибудь заработаем.

– Да уж лучше ты бесплатно сделай ребенка на стороне без помощи науки.

Он засмеялся:

– Зайчик, сходим и узнаем.

Он откинул одеяло, и Фрида легла с ним рядом.

– Должно хватить, – сказал он, – в чем-то подожмемся, конечно. Машину, может, поменяю на более дешевую. Служебный твой свинарник давай сдадим по-тихому…

– Я могу еще полставки взять, – сказала Фрида сонным голосом.

Сквозь сон Зиганшин понял, что звонит телефон, и долго не хотел просыпаться, убеждая себя, что звуки эти совершенно ничего не значат, надо просто немного подождать, и они прекратятся сами собой.

Действительно, через какое-то время все стихло, но стоило только Зиганшину вздохнуть с облегчением, как телефон ожил снова.

Он открыл глаза. Фрида смотрела на него, приподнявшись на локте.

– Понятия не имею, зайчик, кто это может быть такой наглый, – пробормотал он, потянулся за сотовым и нахмурился, увидев, что настырный абонент не кто иной, как полковник Альтман.

На всякий случай Зиганшин включил громкую связь. Все прозрачно. Никаких секретов.

– Слушаю, товарищ полковник! – сказал он максимально официальным голосом.

– Я вас разбудила?

– Ничего страшного.

– Да, я тоже так думаю, потому что дело не терпит отлагательств. Вы уже приняли решение насчет усыновления?

– А в чем дело?

– Опять я нарушаю ваше личное пространство! Мне следовало совсем иначе построить разговор и сначала доложить вам о ситуации, а потом уже задавать вопросы, но вы уже знаете, что я бестактная, поэтому не стану извиняться.

Фрида посмотрела на мужа с недоумением. Зиганшин сначала приложил палец к губам, а потом покрутил им у виска.

– Слушаю вас, – повторил он.

– Помните, я предлагала вам содействие в усыновлении? Так вот ирония состоит в том, что теперь я нуждаюсь в вашей помощи. Дело в том, что одна наша сотрудница скончалась в родах. Это печальное событие печально вдвойне, потому что у нее совершенно нет родных и взять на себя заботы о детях некому.

– О детях?

– Мстислав, я не оговорилась. Она разрешилась двойней, а кроме того, у нее есть еще и старшая дочь, девочка пяти лет.

– Ого!

– Да. Мы сейчас заняты тем, что подыскиваем варианты, но в первую очередь я подумала о вас. Наша сотрудница была очень хороший человек, и не хотелось бы доверять ее детей неизвестно кому.

– Разве для сотрудников вашего ведомства существует такое понятие, как неизвестно кто? – усмехнулся Зиганшин.

– Мстислав, я плохо понимаю юмор, а эмпатия у меня практически на нуле. Тем не менее я думаю, что в вашей семье детям было бы очень хорошо, и Шляхов тоже так считает.

– Спасибо. А муж?

Альтман помолчала.

– Я имею в виду отца детей.

– Это очень сложный вопрос, Мстислав. Моей гарантии, что его нет и он никогда не заявит о себе, будет достаточно для вас?

– Вполне.

– Я понимаю, что вам нужно подумать и посоветоваться с женой, прежде чем принять столь важное решение. Вы знаете мой принцип не давать советов, но сейчас, мне кажется, есть смысл вам обоим прилететь сюда и сориентироваться на местности. Берите билеты, с вашим руководством я все решу, как только у вас наступит утро.

Зиганшин вяло поблагодарил.

– Я, естественно, атеистка, – продолжала Альтман назидательным тоном, – но когда видишь такие совпадения, невольно хочется назвать происходящее красивым словом «судьба».

– Угу, – буркнул Зиганшин. – Только если начинаешь об этом размышлять, волосы дыбом встают от ужаса.

– Вот именно. Поэтому я предлагаю не думать, а действовать. Кстати, а почему вы не спросили, какого пола близнецы?

– Я за равноправие, товарищ полковник, вы же знаете. И не говорите, пусть сюрприз будет.

Разъединившись, Зиганшин хмуро уставился на Фриду. Трое детей, большая ответственность… Трое чужих детей… Что за дети, здоровы ли? И что это была у них за мать, так бодро наплодившая безотцовщину? Наверное, тоже любила женатого, как его сестра Наташа.

Зиганшин встал и прошелся по комнате. Когда Наташа погибла, отец ее детей тоже отмежевался от всего и потом ни разу не пытался узнать, как живут Света с Юрой, не говоря уже о том, чтобы предложить помощь.

Так же, наверное, и этот папаша. Затаил дыхание, скрестил пальцы да молится, лишь бы о его отцовстве никто не узнал, и от страха даже не горюет о смерти женщины, которую много раз называл любимой. А судьба собственных детей ему вообще по барабану.

«Интересно, – подумал Зиганшин, – что было бы со Светой и Юрой, если бы я не забрал их к себе? Распихали бы по разным детским домам? Юра еще маленький, его могли усыновить, и Света осталась бы совсем одна… А что ждет этих детишек? Тоже, наверное, старшую девочку в одну семью, малявок – в другую. Или в другие, очередной сюжет о разлученных близнецах».

– Ну что, Фрида? – обернулся он к жене, которая слышала его разговор с Альтман.

– Что-что? – Она расправила плечи и почесала голову, отчего короткие волосы встали дыбом. – Билеты давай заказывай. Чтокает он мне тут! Сейчас паспорта принесу.

…Сон не шел, но следовало хорошо отдохнуть перед завтрашним перелетом, поэтому Зиганшин закрыл глаза и стал считать овец. Где-то на сотой Фрида вдруг завозилась у него под боком.

– Слушай, Слава, а мы же утром успеем на консультацию!

– Ну какое теперь суррогатное материнство, – пробормотал он, не открывая глаз, – этих бы поднять.

– И все-таки давай сходим, разведаем обстановку. Может, со временем соберем деньжат… – Жена вздохнула: – Никто ж нас не заставит начинать прямо завтра.

– Может, и соберем, – кивнул Зиганшин. – Где пятеро, там и шестому место найдется.

Николай Иванович

Когда выяснилось, что занятия в нашей группе будет вести Николай Иванович, мы расстроились и испугались. Слава об этой преподавательнице шла очень нехорошая. Прозвищем из мужского имени-отчества она была обязана не своему оголтелому феминизму, а всего лишь привычке к месту и не к месту упоминать русского титана хирургии Пирогова, причем каждый раз произнося имя полностью: «Как сказал Николай Иванович Пирогов», «Николай Иванович Пирогов впервые в мире» и прочее в том же духе. Впрочем, это была не единственная ее странность, и, будучи «белой вороной» в метафорическом смысле, она и чисто внешне тоже очень напоминала эту редкую птицу. Маленькая, сутулая и белобрысая, она даже ходила, по-птичьи подпрыгивая, а длинный нос так и просился, чтобы его назвали клювом. В птичьих круглых глазах читалась странная смесь удивления и мудрости. Необычное лицо, но далекое от идеала женской красоты. «Страшная, как моя жизнь», – припечатали безжалостные сокурсницы, и жизни каждой из них еще только предстояло как следует их напугать.

Видимо, сознавая всю безнадежность ситуации, Николай Иванович не тратил времени и сил, чтобы как-то ее спасти. Она не пользовалась косметикой, ходила в джинсах, растянутых свитерах и кедах, а волосы убирала в хвост. А может быть, ей, страстно увлеченной профессией, просто было не до всяких женских глупостей.

Нельзя сказать, что она была очень жестокой и безжалостной преподавательницей. Не всегда отмечала отсутствующих и не проводила допросов с пристрастием, чтобы выбить у студентов признание «не учил». Нет, на это Николаю Ивановичу жаль было тратить время.

Приходя на занятия, мы переодевались и сразу шли в операционную. Кому-то из группы выпадал шанс подержать крючки, остальные наблюдали за работой Николая Ивановича.

Смешно вспомнить, какие мы тогда были глупые и самодовольные! Я только через много лет сообразила, что тогда мы присутствовали при уникальных операциях, которые наша преподавательница, несмотря на свою молодость, делала первой в стране и которые, будучи внедрены в практику благодаря ей, спасут потом жизнь тысячам людей.

Но мы ничего этого не хотели знать, а завидовали параллельной группе, которую не водили в операционную и в половине двенадцатого уже отпускали.

После операции мы возвращались в аудиторию, и начиналось занятие. Николай Иванович рассказывала с увлечением, и чаще всего приходилось напоминать ей, что время вышло и пора заканчивать, если мы хотим успеть на следующую лекцию. Тогда она быстро нас отпускала. Лишь много позже я поняла ее страстное желание поделиться с нами своим опытом, дать информацию, которая в один прекрасный день поможет нам принять правильное решение.

Все мы судим о людях по себе. Преподаватели, отпускавшие своих студентов пораньше, были в душе такими же ленивыми и нелюбопытными, а нашей просто в голову не приходило, что нам надоело и мы хотим уйти, чтобы оставить изучение интереснейшей в мире науки ради бессмысленного сидения в кафе.

Не знаю, почему она выделила меня среди других студентов. Я неплохо соображала, была дисциплинированной студенткой, но и только. Такого вот горения, страсти к науке у меня не было никогда.

И все же Николай Иванович как-то разглядела, что я прирожденный анестезиолог-реаниматолог, и, прежде чем я успела что-то возразить, засунула меня в научный кружок по этой специальности.

«Главное – не пролюби свой талант!» – напутствовала она меня, а я невесело засмеялась. Мне было двадцать лет, и единственное, что мне действительно хотелось сделать со своим талантом, – это именно пролюбить его.

«Я не такая страшная, как она, – думала я печально, – и у меня есть еще шанс создать семью, а не посвятить себя работе, как приходится делать ей». В годы моей юности на женское счастье смотрели немного иначе, чем сейчас.

Цикл по хирургии закончился, оставив нам усталость, приятные воспоминания и довольно приличный запас знаний.

Я занималась в научном обществе без особого энтузиазма, тратя на это в десять раз меньше сил, чем могла бы, всю энергию посвящая любовным переживаниям.

Вышла замуж, родила и растворилась в житейских заботах, втайне надеясь, что диплом врача больше никогда не понадобится мне. Когда сыну исполнилось два года, я задумалась о втором ребенке, но прежде, чем поняла, хочу я этого сейчас или лучше немного подождать, муж сообщил, что уходит от меня.

Не буду останавливаться на том, как я была сокрушена и растоптана, скажу только, что жизнь моя надолго превратилась в обряд самобичевания, в попытки найти в прошлом «тот самый момент» и перевести стрелку, в мучительный анализ собственных промахов и недостатков.

Спасло меня только то, что ребенка надо кормить. Все же гуманные у нас законы, слава Кларе Цеткин и прочим дамочкам. Безжалостное законодательство всяких чуждых нам стран предписывает инициатору развода обеспечивать свою больше не нужную вторую половину, чтобы она не пострадала хотя бы финансово. В результате брошенная жена может с комфортом предаваться унынию и депрессии. Слава богу, у нас не то. Захотел – женился, захотел – ушел, а как там будет бывшая с ребенком, ее дело. Она такой же человек, как и ты, руки-ноги есть, прокормится как-нибудь.

Вот и приходится крутиться, и на страдание остается совсем немного времени и сил.

Выйдя замуж и забеременев, я упустила возможность остаться на кафедре, но впечатление по себе вроде бы оставила хорошее, и теперь меня приняли в штат врачом-анестезиологом с перспективой заочной аспирантуры. Перспектива эта мне сто лет не была нужна. Жизнь кончена и разбита, осталось только поднять сына, и можно спокойно помирать.

Поэтому я равнодушно выслушивала похвалы своей светлой голове и аналитическому уму. Во-первых, я готова была в любую секунду променять все свои мозги на простое женское счастье, а во-вторых, было немножко странно, как маститые профессора умудрились все это во мне разглядеть, ибо я особенно не утруждалась, делая не больше десяти процентов от того, что реально могла бы.

Выйдя на службу, я снова встретила Николая Ивановича. За эти годы она сделала неплохую карьеру, стала завкафедрой хирургии, что для молодой женщины было тогда фантастично.

Такая же тощая и сутулая, она носилась по всей больнице и успевала за день переделать тысячу дел. Несмотря на то что она была для сотрудников доступна и очень демократична, Николай Иванович ни с кем не дружила и держалась особняком ровно настолько, чтобы не прослыть заносчивой.

Ни разу не было такого, чтобы она участвовала в женских разговорах, а приходя пить чай, брала с собой два куска хлеба. Ни разу я не видела, чтобы она ела что-то другое.

Новая должность мало изменила ее привычки, она по-прежнему выглядела так, будто сбежала с фестиваля бардовской песни. Впрочем, на официальные мероприятия Николай Иванович надевала черный костюм, сидевший на ней ужасно и вызывающий ассоциации с деревенской почтальоншей.

Я не думала, что она вспомнит бывшую студентку, но Николай Иванович меня признала. Мы не подружились, но через какое-то время я стала ее постоянным анестезиологом. Что-то, наверное, было у нас общее, раз мы на операциях без слов понимали друг друга.

Стыдно сказать, но я тоже оставалась одинока в коллективе. Мужчины-доктора, наверное, подсознательно чувствовали мое отчаяние и боевую готовность создать семью и сторонились меня, а с женщинами мне самой было скучно.

Это был тяжелый год, мне казалось, что молодость уходит, то, что я считала смыслом и центром жизни, безвозвратно рухнуло, а работа – весьма неполноценный заменитель счастливого брака. Выходя на работу, я надеялась «найти кого-нибудь», даже похудела на пять килограммов, чтобы повысить свою привлекательность, но мужчины будто сговорились считать меня пустым местом.

Как-то, глядя на Николая Ивановича, я вспомнила ее фразу: «Не пролюби свой талант», и мне вдруг показалось, что это было не пожелание, а проклятие.

Злость вскипела в моей душе, хотя момент для этого был неподходящий – мы как раз находились на сложной операции.

Я знала, что женская часть коллектива не любит Николая Ивановича за то, что она никогда не сплетничает со всеми вместе, не ест тортов и конфет и торчит на работе, сколько душа пожелает.

Ну и за то, что добилась в жизни много больше, чем мы, как без этого. Ну и что, что мировая величина, и монографию напечатали в пяти странах, и приглашают на конференции, подумаешь! Зато страшная, ходит как лахудра и пропадает на службе все дни напролет, значит, никакой личной жизни!

Достоверно мы ничего не знали о семейной ситуации Николая Ивановича, но понятно же, что женщина, обремененная мужем и детьми, не станет пропадать на работе и интересы ее сосредоточатся не только в науке, но и в более интересных сферах – таких, как воспитание детей, кулинария и сериалы.

Просто она рано поняла, что на нее никто не позарится, ни один нормальный мужик, вот и пришлось стать трудоголиком.

«А мне теперь даже трудоголиком не стать, – подумала я горько, – ребенок не даст пропасть в работе».

То ли Николай Иванович поймала мой полный ненависти взгляд, то ли просто так совпало, но после операции она позвала меня выпить чаю. Никто не удостаивался такого приглашения раньше, я даже не думала, что у нее есть чайник в кабинете, поэтому согласилась, хоть пора было бежать за ребенком в сад.

Я думала, мы обсудим какой-нибудь профессиональный вопрос, ибо остальные аспекты жизни мало интересуют Николая Ивановича, но неожиданно увидела в ее глазах настоящее сочувствие. Не ту женскую фальшивую жалость, настоянную на самодовольстве и радости, что молния ударила не в тебя, а настоящее участие.

– Мне показалось, вы очень устали, – мягко сказала Николай Иванович.

Злость моя тут же прошла. Я вообще очень чувствительна к заботе о себе, потому что не часто это бывает. Еле сдерживая слезы, я рассказала про развод, про свои бесконечные самобичевания и чувство вины.

– Знаете, есть два глагола, которые нельзя употреблять в семейной жизни, – улыбнулась она. – Это удержать и увести. Ваш муж просто оказался слабый и скучный человек. Как говорил Николай Иванович Пирогов: «Жить на белом свете – значит постоянно бороться и постоянно побеждать». Ваш муж этого не захотел, так что ж теперь поделать?

Я невольно улыбнулась в ответ, подумав, что даже в обсуждении таких лирических дел начальница не изменяет своей отрывистой манере.

– Вы только не…

– Пролюбите свой талант? – перебила я раздраженно.

– Нет, просто не отвергайте его. Не надо думать: «Сгорел сарай, гори и хата». Не отбрасывайте то, что дал вам бог. Боюсь оказаться занудной, но лучше, чем Николай Иванович, все равно не скажу: «Без вдохновения нет воли, без воли нет борьбы, а без борьбы – ничтожество и произвол!»

Может быть, я послушалась ее наставлений, или просто исчерпался ресурс горя, но поступила в аспирантуру, и как-то на все стало хватать времени.

Читать литературу по специальности оказалось гораздо интереснее, чем гладить мужу рубашки, и когда я это поняла, все встало на свои места.

Я защитилась на год раньше срока, опубликовала несколько действительно новаторских статей и на одной конференции встретила такого же увлеченного доктора.

Через полгода мы поженились, и это оказалось совсем другое дело, чем мой первый брак.

Тогда я играла роль жены и была одна на сцене, потому что мой муж не играл роль мужа, а вольготно расположился в зрительном зале, наблюдая и оценивая, а когда зрелище ему прискучило, встал и ушел. Теперь же…

Впрочем, рассказ не обо мне.

Я проработала уже года четыре, прежде чем сделать удивительное открытие. Как и большинство великих открытий, оно было обязано случайности. Мы с Николаем Ивановичем написали небольшую монографию и хотели получить отзыв одного академика, который в силу преклонных лет не пользовался компьютером. Вдруг возникла железная оказия, благодаря которой наш труд был бы сунут отсталому академику прямо под нос, а не пылился бы в кипах других бумаг, ожидая, когда корифей до него доберется.

Терять шанс было нельзя, и мы договорились, что я зайду к Николаю Ивановичу домой, возьму рукопись, а вечером отвезу ее к московскому поезду.

Сама она не могла этого сделать, потому что дежурила. Да, несмотря на высокое положение, Николай Иванович не отказывалась от ночных дежурств, говоря, что они ее взбадривают.

С детским чувством любопытства я поднялась по лестнице старого питерского дома и позвонила.

Открыл симпатичный дядька с бородой, в джинсах и свитере. Наверное, это у них форма такая, подумала я, пытаясь понять, кем приходится Николаю Ивановичу мой собеседник. Отец? Брат?

Начала объяснять, кто я, но хозяин быстро перебил:

– Да-да, Тусечка сказала, что вы придете.

Повинуясь его приглашающему жесту, я вошла, не сразу сообразив, кто такая Тусечка, настолько привыкла в своих мыслях называть начальницу Николаем Ивановичем.

Огляделась, ища вокруг признаки разорения и упадка, ибо понятно, что человек, сутками пропадающий на работе, не может держать дом в порядке, но, против ожидания, вокруг оказалось довольно мило.

Без лишней роскоши, но уютно, и хотелось посидеть подольше, а не уйти скорее под любым предлогом, как бывает в некоторых домах.

Насколько Николай Иванович была замкнута, настолько же бородатый дядька оказался радушен.

К моменту, как вскипел чайник, я уже знала, что зовут его Федор, он иллюстратор детских книг и живет с Тусечкой в любви и согласии уже двадцать лет.

Оказывается, Тусечка много обо мне рассказывала, и он на всякий случай приготовил книги для моего сына, не потому что хвастается своими работами, а просто книги хорошие. Конечно, сумка с книгами тяжеловата, но он меня проводит до метро.

Вообще, он очень рад познакомиться с кем-то из сотрудников жены, так-то она человек необщительный, для семейной жизни это скорее хорошо, но все же иногда интересно узнать, с кем супруга проводит время.

К чаю Федор подал орешки и какую-то странную штуку, пояснив, что они с Тусечкой вегетарианцы.

Ого, подумала я, сколько всего выясняется, и прониклась еще большим уважением к Николаю Ивановичу. Обычно приверженцы здорового питания все мозги проедают непросвещенным, восполняя, наверное, таким способом недостаток белков, а начальница никому ничего не навязывает.

Пакет с книгами оказался действительно очень увесист, но помучиться с ним стоило. Иллюстрации Федора оказались прекрасны.

Прощаясь возле метро, он спросил, не рисует ли мой сын, и предложил как-нибудь привести его на экскурсию в настоящую мастерскую художника.

Все-таки я не утерпела и спросила, каково это – жить с трудоголиком.

Задумчиво почесав бороду, Федор ответил, что семья – островок свободы. Сохраняя семью, сохраняешь и свободу, а разрушая – впадаешь в беспросветное рабство.

Хорошо, что к тому времени я уже снова была замужем и поняла, что он имел в виду.

Мы несколько раз ходили в мастерскую Федора, в редкие дни, когда Николай Иванович была свободна. Супруги приглашали нас приходить чаще, запросто, тем более что у сына появился явный интерес к живописи, но я считала неудобным посещать чужого мужа в отсутствие жены, только надеялась, что, если между нами всеми сохранятся хорошие отношения, сын сможет приходить в мастерскую сам, когда подрастет. А покамест Федор записал его в кружок к своему приятелю, развивавшему дарования у маленьких детей.

Своих детей у супругов не было, но, кажется, они не очень страдали по этому поводу. Федор очень нравился мне, поэтому порой возникали мысли, что такой милый и домовитый человек заслуживает лучшей доли и жаль, что не пришлось ему встретить хорошую женщину, считающую брак и материнство приоритетным направлением своей жизни.

Со временем информация о том, что у завкафедрой есть муж, все же просочилась в наш дружный трудовой коллектив. Готовя к печати монографию, Николай Иванович попросила Федора сделать несколько иллюстраций, он приходил к нам в поисках вдохновения и натуры, тут-то все и открылось.

Некоторое время новость обсуждалась довольно бурно, в ключе: «Что она себе думает, он станет сидеть и ждать, пока она на работе пропадает?», «Мужика только заботой можно при себе удержать», «Что это за женщина такая, которая о муже не думает вообще?», «Он потерпит-потерпит, да и найдет ту, которая ему родит, и только его и видели». Николай Иванович была руководителем не деспотичным, но требовательным, строго спрашивала с подчиненных, поэтому ее не очень любили и с удовольствием объявили нерадивой женой. Я слушала эти шедевры бабьей мудрости и думала, что была на волоске от того, чтобы жить по этим постулатам. Какое счастье, что Николай Иванович в свое время со мной поговорила!

Тем временем научные успехи начальницы сопровождались стремительным карьерным ростом. Ее назначили проректором по науке, а через год – ректором, но, несмотря на это, она не бросила практической работы, и мы по-прежнему встречались в операционной до того момента, как я забеременела вторым ребенком и ушла в декрет.

Через год мы всей семьей перебрались в Красноярск, куда муж получил назначение.

Перед отъездом я навестила Николая Ивановича и застала семейство в радостном предвкушении нового витка карьеры. Ей предложили должность заместителя министра здравоохранения, а там как знать… Федор сиял, и видно было, что он действительно счастлив, что талант и трудолюбие жены получили наконец достойную оценку.

Я обрадовалась не только за наставницу, но и за медицину в целом. На посту ректора она проявила себя прекрасным и мудрым руководителем, наше косное учреждение прямо расцвело, так вдруг и здравоохранение изменится к лучшему, когда она встанет у руля.

В Петербург я вернулась только через несколько лет. Муж был родом из Феодосии, а у меня в Питере никого не осталось, так что в отпуск мы ездили к нему, и, стыдно сказать, я почти не скучала по родному городу.

Но пришло время мне подтверждать сертификат, и, оставив детей на мужа, я отправилась в Питер.

Про Николая Ивановича я почти не вспоминала, иногда только мимоходом удивлялась, почему она еще не заняла пост министра и вообще ничего о ней не слышно в СМИ, а потом думала, наверно, просто я не слежу за новостями.

Если бы она дала о себе знать, я бы откликнулась, но навязываться первой казалось мне неприличным. Но, нагулявшись вдоволь по родным местам, я заглянула на старую работу и навела справки о Николае Ивановиче.

Мне тут же злорадно рассказали, что она больше никакой не ректор, и не министр, и вообще никто, а работает хирургом в поликлинике и страшно довольна, что хоть так удалось устроиться.

«Проворовалась и заигралась!», «Нечего было лезть, куда не знаешь» – все эти песни были мне знакомы, поэтому, не дослушав, я отправилась по знакомому адресу.

Увидев меня на пороге, Николай Иванович ничуть не удивилась. С тревогой вглядываясь в ее лицо, я думала разглядеть в нем следы пережитого разочарования, но круглые глаза смотрели все с тем же непередаваемым выражением удивления и мудрости, только, кажется, стали мягче.

В доме что-то неуловимо изменилось, не к лучшему и не к худшему, а просто стало немножко иначе.

– Федя спит, – сказала она тихо, – поэтому на кухне посидим, ладно?

Мне было немного неловко начинать разговор, но Николай Иванович сама сказала, что вынуждена была уйти с работы из-за Федора. Вскоре после моего отъезда он попал под машину и остался инвалидом.

– Но как же так? – растерялась я, зная, что работа всегда была для Николая Ивановича важнее всего, важнее самой жизни.

– Знаешь, в поликлинике тоже интересно. Главное, график удобный.

– Но вы же так потеряли в деньгах! – выпалила я. – Могли бы нанять сиделку…

– Наверное, Федору приятнее, чтобы за ним ухаживала я, а не сиделка, – сказала она строго. – Пока мы были здоровы, могли делать что хотели, а теперь иначе. Все меняется, лето проходит, наступает осень, потом зима, и надо одеваться в соответствии с погодой. Пока я могла быть раздолбайской женой, я ею была, спасибо Федьке. Теперь же, как говорил Николай Иванович Пирогов, «движимая милосердием своей женской натуры…»

Она негромко засмеялась, и вдруг я заметила, как от улыбки хорошеет ее лицо.

Я недолго пробыла у нее в гостях. Кажется, Николаю Ивановичу не терпелось приняться за домашние хлопоты, и она не знала, будет ли Федор рад меня видеть, когда проснется, поэтому я соврала, что у меня назначена встреча.

Николай Иванович сказала, что ей приятно было меня видеть и она рада знать, что я все же не пролюбила свой талант, а стала заведующей реанимацией в краевой больнице и не забываю писать статьи. Но номер телефона она у меня не попросила и не поинтересовалась, долго ли я пробуду в Петербурге.

Подруги ей так и не стали нужны.

На обратном пути я думала о странных капризах судьбы, которая иногда не дает нам ничего решить, а потом ставит перед труднейшим выбором. Никто бы не осудил мою начальницу, если бы она наняла сиделку и продолжила свою карьеру. Наоборот, все только похвалили бы ее, что, превратившись в единственного кормильца семьи, она заботится о процветании, зарабатывает деньги. Самая скверная жена современности вдруг вспомнила о своих обязанностях, надо же! Ладно, если бы она была обычной карьеристкой, но ее вело призвание, а вовсе не желание добиться успеха любой ценой. И все принести в жертву…

Но тут я поняла, что между Федором и нею нет такого понятия, как жертва и долг.

Было очень жаль, что Николай Иванович не станет никогда министром, но приходится мириться со многими вещами, на которые никак не можешь повлиять.

Тут мне вспомнилась еще одна цитата Пирогова: «Без нравственного смысла все правила нравственности ненадежны».

Перед отъездом я еще раз навещу бывшую начальницу, возможно, это будет наша последняя встреча. Как же сказать, что я никогда не стала бы счастливой без ее помощи?

Происки счастья

Каждое утро Константин Алексеевич занимался в зале, который открывали на час раньше специально для него. Его любимая беговая дорожка стояла так, что он не мог видеть себя в зеркало, но Константин Алексеевич знал, как выглядит со стороны: пятидесятилетний сухощавый мужик с железными икрами и суровым профилем бежит размашисто, но технично.

Этот ежедневный час бега был необходим ему так же, как дедовским часам с широким кожаным ремешком на его руке каждое утро была необходима подзаводка.

На дорожке Константин Алексеевич обдумывал предстоящие дневные хлопоты и заботы, коих у него, как у губернатора сурового северного края, было предостаточно.

Но часто мысль отвлекалась, съезжала в какие-то бесплодные умствования, и сияние сбывшейся мечты подергивалось пеплом разочарования.

Парень из простой семьи честно прошел все ступени карьерной лестницы и достиг больше, чем представлялось ему возможным на заре жизни, но…

За ночь дух разгоряченного тела не успевал полностью выветриться из зала и, смешавшись с запахами влажной уборки, наводил почему-то на мысли о белке в колесе.

А тут еще дедовские часы, поглядывая на которые Константин Алексеевич вспоминал своего предка, как тот вздыхал: «Погубит вас суета сует». Юному Косте эта максима казалась совершенно бессмысленной, так что странно было слышать ее из уст такого мудрого в других отношениях человека, он вскидывался, потому что в шестнадцать лет было важно и интересно жить, а теперь горько понимал, как дед был прав. Вероятно, он гордился бы внуком, что тот суетится не так мелко, как другие, а может быть, и нет. Теперь не узнать.

Отбегав положенный час, Константин Алексеевич набросил прямо на спортивную форму старый кардиган и нырнул в машину. Хлебнув в жизни всякого, он умел ценить комфорт и душ предпочитал принимать в собственной ванной.

Выйдя в столовую в халате и с мокрыми волосами, Константин Алексеевич нашел там завтракающего сына.

Алексей встал, приветствуя отца, и отец подумал, как это Ирине удалось воспитать детей так, что быть вежливыми для них было так же естественно, как дышать.

Скользнул взглядом по высокой фигуре сына. Порода, костяк, безусловно, его, но мягкое лицо с мечтательными глазами – от матери.

Константин Алексеевич положил себе овсянки и круто посолил. Сын, видя это, нахмурился, но ничего не сказал. Обычно он ругал отца, что ест много соли, подвергая себя риску гипертонии.

– Леша, я тебе нашел место прекрасное. Даже в соседнем регионе, чтобы ты не терзался, что по блату. Завтра для формальности собеседование по скайпу пройдешь, и можно ехать оформляться.

Опустив глаза, Алексей тихо сказал, что никуда не поедет.

– Это почему это?

– Потому что мне нравится моя работа, и я хочу заниматься любимым делом, а не строить карьеру тебе на радость.

– Ясно… Так и будешь до старости у отца нахлебничать.

Сын как бы в пространство заметил, он не виноват в том, что общество так низко ценит его труд, но Константин Алексеевич не любил пустой болтовни.

«Этот лентяй даже не спросил, что за должность, – подумал он с раздражением. – Господи, да если бы для меня кто так старался…»

– Вика приехала, – вдруг сказал Алексей, и Константин Алексеевич вздрогнул. К этой новости он оказался не готов.

Вика появилась в столовой через десять минут, тоже в халате и с влажными волосами, поздоровалась как ни в чем не бывало и налила себе кофе.

Константин Алексеевич молча смотрел на нее, приподняв бровь и пытаясь выдержать мхатовскую паузу, а сам думал, с какой изобретательностью и любовью природа соединила в Вике сдобное личико жены и его собственный медальный профиль, наделив дочь редкостной, проникающей в душу красотой.

– Папа, я привезла тебе Варвару, – сказала Вика без лишних экивоков. – Посидишь с ней три недели, а то у меня форс-мажор.

– Ни в коем случае! – отрезал Константин Алексеевич. – Ни при каких обстоятельствах! Я терпеть не могу детей! То есть не конкретно вас, а вообще всех детей. Ничего личного. И вообще, я, знаешь ли, губернатор, а не нянька.

– Няньку я подберу и даже оплачу. Пап, ну реально… В Париж надо лететь на натуру, а с Варькой куда?

– Дома сиди.

– Ага, весь съемочный процесс встанет из-за того, что мне ребенка не с кем оставить. Так мило!

Еще в школе дочь сделала ставку на свою ослепительную внешность – и не проиграла. Сейчас она являлась одной из ведущих актрис страны, звездой популярного сериала, и все это без всякой поддержки отца, который считал актерскую карьеру делом несерьезным и бестолковым.

– Слушай, ты два года со мной не разговариваешь, а как тебе хвост прижало, являешься: папа, помоги!

Вика, как обычно, положила слишком много джема на хлеб и подхватила языком готовую сорваться каплю.

– Да, папа, я такая. А ты нам совсем, что ли, не рад?

Алексей встал из-за стола и, пробормотав что-то себе под нос, вышел. Вот хорошая нянька как раз, подумал Константин Алексеевич.

– В общем, это судьба, – весело сказала Вика. – Ты увидишь внучку, я – Париж. Все в плюсе.

– Вика, твою мать! – не выдержал Константин Алексеевич. – А кстати, почему ты не попросила посидеть с ребенком твою мать?

Увлеченно жуя тост, Вика сказала, что мама написала кандидатскую диссертацию и как раз защищается, так что ей никак не до внучки сейчас.

Константин Алексеевич присвистнул. В его понимании Ира и наука были так же далеки друг от друга, как огурец и Юпитер, но сомневаться в словах дочери не приходилось.

– А нельзя было сначала спросить разрешения?

– Если бы я спросила, ты б не разрешил, – редким умением бесхитростного плутовства дочь владела с детства, – а так я тебя поставила перед фактом, и все.

– Что ж, я тебя тоже поставлю перед фактом. Уедешь, я вызову органы опеки, они оформят ребенка в детдом, а тебя лишат родительских прав.

Тут в приоткрытой двери блеснул, как бриллиант, чей-то глаз, и через несколько секунд в коридоре послышался горький плач.

Вика шикнула на него, сделав большие глаза, покрутила пальцем у виска и выскочила в коридор, чтобы через секунду вернуться с Варей на руках.

Так Константин Алексеевич увидел внучку: на руках у мамы, в пижамке с котятами, копна вьющихся каштановых (его порода!) волос и круглая красная щека с дорожками слез.

Варя прятала лицо на груди матери и горько плакала.

– Ну все, тихо, тихо, – баюкала Вика дочь, – никто тебя никуда не отдаст. Дедушка так шутит… Глупо.

Константин Алексеевич гордо молчал, и Вика спросила с нажимом:

– Ведь шутит?

– А ты поезжай в Париж и увидишь, шучу я или нет, – буркнул он, понимая, что этот раунд проиграл.

Прямо с Варей на руках дочь подскочила к нему, расцеловала в обе щеки так уверенно, будто не было двух лет бойкота, заявила, что совершенно не выносит, когда он начинает изображать из себя злого старого хрыча, и пусть уже папа скорее свяжет ее с экономкой или как там это у него называется, чтобы найти хорошую няню, и умчалась, не дав ему даже обнять внучку.

Константин Алексеевич грустно посмотрел на стол, где на белоснежной скатерти остывали остатки завтрака.

Вылил себе в чашку остатки кофе из изящного фарфорового кофейника, бухнул сахару и долил молока так, чтобы стало похоже на пойло, которым его потчевали в пионерском лагере. Задумчиво сжевал кусок сыра.

– Сын – дебил, дочь – стерва. Что ж, обычные королевские заботы, – со вздохом сказал он в пространство.

По воскресеньям Константин Алексеевич работал дома. Теперь не то что раньше, в поисках информации достаточно поводить пальцем по экрану планшета и совсем не нужно окружать себя горами бумаг, как во времена его юности, но Константин Алексеевич все равно предпочитал не валяться с айпадом на диване, а сесть в кабинете по старинке за письменный стол. Отдав губернаторскую квартиру на откуп Ире и дизайнерам, кабинет он обставлял сам, и в результате получилось что-то из романов Диккенса: темное, мрачное и скрипучее.

Для полного сходства Константин Алексеевич подумывал заказать себе конторку, некое приспособление, позволявшее писцам девятнадцатого века работать стоя, но потом рассудил, что это будет расценено жителями города и края как несусветная блажь.

Открыв материалы по строительству нового порта, Константин Алексеевич обнаружил, что никак не может сосредоточиться. Варя, несчастный кукушонок, подброшенный в чужое гнездо, играла в гостиной, и ее звонкий голосок звенел на весь дом.

Губернатор нахмурился, почему никто не приструнит внучку, но вспомнил, что Алексей на дежурстве, у няни выходной, и рассудительная четырехлетняя Варвара сама присматривает за собой.

Ира бы все устроила, с неожиданной тоской подумал Константин Алексеевич.

Женился он, как большинство однокашников, на третьем курсе военного училища, может быть, не по сильной страсти, но по большой симпатии.

А почему Ира за него вышла, он так никогда, не узнал. Спокойная и веселая девушка, она превратилась в надежную спутницу жизни, настоящую боевую подругу, и когда до него ветром сплетен доносило мусор чужих семейных отношений, Костя искренне недоумевал – неужели такое бывает на самом деле? Неужели возможны еще какие-то формы семейной жизни, кроме мирного доброжелательного сосуществования?

Думая о жене, он непроизвольно вспоминал расхожую фразу «крепкий тыл», и, несмотря на банальность, точнее про нее сказать было нельзя.

Костя был занят сначала учебой, потом карьерой и, возвращаясь домой, пусть даже это была крохотная комнатка в общежитии, всегда находил сияющий чистотой интерьер, вкусную еду и ухоженных воспитанных детей. Когда его отправили служить в Чечню в самое горячее время, жена провожала и ждала его именно так, как нужно, и Константин Алексеевич знал, что, если погибнет, Ира поднимет детей сама и выведет их в люди. Наверное, поэтому, сильный ее любовью и верностью, он не боялся смерти.

Они мало говорили, почти никогда не обсуждали его службу, ее работу рентгенолога, короткие беседы за ужином касались в основном успехов детей, причем Константин Алексеевич начинал клевать носом где-то посередине рассказа.

Но был у Иры удивительный дар: чувствовать его настроение и в нужный момент одной короткой фразой перечеркнуть все напрасные тревоги и заботы. Он помнил ярко, выпукло, как сидел за столом в узкой кухне их старой квартиры, смеялся над шуткой жены и был совершенно счастлив. Ощущение счастья помнил, но ни одной шутки вспомнить не мог.

Потом карьера, двигавшаяся вперед уверенно, но умеренно, неожиданно дала стремительный взлет, и Константин Алексеевич сел в губернаторское кресло.

Ира обрадовалась, но так, что ясно было: останься муж простым полковником в отставке, она уважала бы его не меньше.

После сорока лет жена очень располнела, кажется, переживала из-за этого, хотя для Константина Алексеевича это ничего не изменило. Ира была его жена, родной человек, и в постели лишние килограммы ему совсем не мешали.

Он считал жену такой же неотъемлемой частью своей жизни, как он сам, поэтому, когда закрутил роман с ослепительно красивой девушкой-референтом, даже не предполагал, что это способно изменить его жизненный уклад. В общем, и роман-то был не роман, а непонятно что. Ни влюбленности, ни упоительного секса, ни даже кризиса среднего возраста, просто мутное понимание, что губернатор должен иметь красивую юную любовницу. Почему-то он, всегда придерживающийся собственных суждений, в этом вопросе повел себя как ребенок, по принципу «раз все так делают, то и мне надо».

Эти отношения так мало значили для Константина Алексеевича, что он даже не особенно заботился их скрывать, уверенный, что в случае «провала» Ира снисходительно отнесется к его интрижке. Она действительно узнала об измене, но вместо слез, упреков и прощения в три дня собрала вещи и улетела в Петербург, в их старую квартиру.

Уже два года они жили врозь, официально не разводились, но и не разговаривали. Дети отнеслись к разрыву родителей по-разному. Дочь объявила отцу бойкот, а сын остался в доме губернатора, хотя в глубине души Константину Алексеевичу хотелось, чтобы было наоборот. Наверное, такова доля многих отцов – узнавать, что то ли Бог распорядился, то ли они сами что-то напутали и сыновья у них родились как девушки, а дочери – с сердцем воина.

Константин Алексеевич поймал себя на том, что вместо изучения документации по порту вслушивается в голосок Вари. «Девочка, ты кто? – Я девочка, а ты? – А я Карлсон, пришел с тобой играть!»

Варя говорила за обоих собеседников, и Константин Алексеевич вдруг подумал, что дети не умеют скучать. Вспомнилось, как дед порой ставил его в угол, он несколько минут грустил, а потом находил какой-нибудь интересный рисунок на обоях, начинал фантазировать и так увлекался, что деду приходилось несколько раз уведомлять «залипшего» внука об окончании наказания.

Он вышел из кабинета, сказать внучке, чтобы вела себя потише.

– Варвара!

Девочка посмотрела на него внимательно и строго. Видно, она не была такой доверчивой, как ее мамаша, и угрозу отправить ее в детский дом не отвергала как невероятную.

«Не шуми, пожалуйста, дедушка работает», – хотел сказать Константин Алексеевич, но, встретив ясный взгляд ребенка, только сглотнул.

Он опустился на корточки и осторожно поправил Варе прядку волос, выбившуюся из косы. Ира всегда заплетала Вике такую косу, у нее было, кажется, специальное название, которое Константин Алексеевич, естественно, не вспомнил.

– Хочешь, поедем в торговый центр? – спросил он нерешительно. – Купим тебе принцессу или что-то еще.

– Можно, – сказала Варя с достоинством.

Константин Алексеевич хотел было сам вести машину, но, будучи невысокого мнения о своих шоферских талантах, позвонил шоферу: «Василий Андреевич, простите, что беспокою, но я с внучкой. Сами понимаете, ценный груз…»

Варя сразу прикипела к кукле такой страшной, что Константин Алексеевич не хотел бы видеть ее в своих ночных кошмарах. Вздрогнул от ужаса, но безропотно купил. Для баланса сил добра и зла обратил Варино внимание на плюшевого медведя, но внучка с достоинством заявила, что у нее уже есть и другой не нужен.

Потом с помощью юной продавщицы, которая, кажется, не признала в нем губернатора, выбрали Варе костюм настоящей принцессы и замечательный пуховичок, потому что Вика, торопясь сбагрить дочь, немного не рассчитала с погодой.

Заметив, с каким немым восхищением Варя взирает на пронзительно-розовые резиновые сапожки, Константин Алексеевич купил и их.

Ира всегда умела баловать детей, даже в самые трудные времена, с теплотой подумал он.

Секунду поколебавшись, Константин Алексеевич взял еще одну страшную куклу и медведя, для внучки шофера.

Пока они болтались по торговому центру, пока ели мороженое в кафе, погода испортилась. Налетел сильнейший ветер, небо затянуло асфальтно-серыми тучами, так что день померк и зарядил дождь.

Прохожие, подняв воротники и борясь с зонтами, которые ветер выворачивал наизнанку, добегали до вестибюля торгового центра совершенно мокрые.

Слегка конфузясь своего привилегированного положения, Константин Алексеевич взял Варю на руки, укрыв, как крылом, полой куртки, и нырнул в машину, которую Василий Андреевич подал к самому входу.

На улице стремительно темнело, ветер пригибал деревья к земле, громыхал рекламными щитами, где-то послышался звон стекла, наверное, разбилась витрина или автобусная остановка.

В свете фар было видно, что капли дождя не падают вниз, как положено, а, подхваченные ветром, несутся вместе с ним над землей. Через десять минут лестницы с сопок превратились в настоящие водопады, дождевая вода с шумом неслась вниз по ступеням.

– Не бойся, – сказал Константин Алексеевич Варе, прижимая ее к себе. «Дворники» не справлялись с потоком воды, машину заливало, и губернатор подумал, что безопаснее где-нибудь остановиться и переждать этот кошмар.

– Я и не боюсь. – Безмятежно улыбаясь, Варя немножко посмотрела в окно, а потом робко потянулась к новой кукле.

Константин Алексеевич хотел сказать внучке, что она умница, но тут ему позвонили и сообщили, что на строительстве порта опять несчастный случай. Он скрипнул зубами. Этот чертов порт был его головной болью, строительство велось не самым прозрачным образом, процветал нелегальный труд, и, соответственно, никто особенно не заморачивался техникой безопасности. Постоянно происходили падения с высоты и другие травмы, смертность от которых была слишком высока для мирного времени.

Константин Алексеевич прикинул, где они сейчас едут, сквозь струи дождя еле опознав пейзаж.

От порта несколько минут, ближе, чем до дома, значит, нужно туда поехать и застать ситуацию как она есть, пока администрация еще не навела лоск, задним числом не купила пострадавшему удостоверение верхолаза или, наоборот, не оформила его как случайного прохожего, неведомыми путями забредшего на стройку.

А Варя с Василием Андреевичем подождут в машине на парковке, это будет безопаснее, кстати, чем маячить на дороге посреди урагана.

Он боялся, что Варя испугается, заплачет, но девочка совершенно спокойно осталась с водителем и поцеловала его на прощание.

Константин Алексеевич вышел из машины. Ветер дул такой силы, что даже на огороженной со всех сторон парковке его едва не сбило с ног, и пришлось повернуться спиной, чтобы вдохнуть, или, вернее, оторвать у ветра маленький кусок воздуха. Собираясь в торговый центр, Константин Алексеевич надел джинсы и любимую водонепроницаемую куртку, но тут даже она дала слабину.

Представитель администрации встречал его в дверях старого здания, выглядящего особенно дряхлым и немощным на фоне возводимых современных конструкций.

Константин Алексеевич вбежал, и дверь с грохотом захлопнулась за ним. Губернатора пригласили в дирекцию, но он приказал вести себя на место происшествия.

Рабочий сорвался с лесов и упал на довольно хлипкий стальной козырек, расположенный на уровне примерно третьего этажа. Константин Алексеевич не стал вникать в архитектурные тонкости, просто отметил, что козырек весьма ненадежен, ничем не огражден и лезть по нему за пострадавшим во время урагана – чистейшее самоубийство.

Непонятно было, жив рабочий или умер, он лежал неподвижно, а больше через стену воды ничего нельзя было разглядеть, так же как невозможно что-то услышать в завывании ветра.

– Что ж они у вас в штормовое предупреждение на верхолазные работы выходят? Да еще без поясов, поди? – спросил Константин Алексеевич, думая о том, как вытащить пострадавшего. Впрочем, сейчас должны подъехать «Скорая» и МЧС, и спасатели займутся своим делом.

Расталкивая небольшую толпу рабочих и администрации, к месту происшествия спешил человек в синей форме «Скорой помощи», за ним семенила фельдшерица, такая маленькая, что Константин Алексеевич сначала принял ее за ребенка.

А в человеке он с удивлением узнал собственного сына.

– Алеша, что ты тут делаешь? Ты же в больнице работаешь.

– И тут, как видишь, – буркнул сын.

Оценив обстановку, он достал рацию и после коротких переговоров обернулся к своей напарнице:

– МЧС не приедет пока, у них все бригады на объектах, – сказал Алексей отрывисто, и Константин Алексеевич вдруг подумал, что раньше не замечал за ним такого тона. – Придется самому. Леля, давай мне вакуумный матрас.

Сын подошел к краю козырька и стал снимать насквозь промокшую тяжелую форменную куртку. Девочка-фельдшер протянула ему конструкцию тревожного оранжевого цвета. Константин Алексеевич хотел напомнить, что Алексей не обязан это делать, имеет полное право ждать, когда прибудет МЧС со специальным оборудованием и доставит пострадавшего в безопасное место. Но знал он и то, что, если несчастный работяга еще жив, его шансы тают с каждой минутой.

– Ладно, поползем, – он положил сыну руку на плечо, – посмотрим, если он труп, оставляем на месте, а если жив, тащим потихоньку.

Алексей покачал головой.

– Один ты не дотянешь. Потом, как-то его надо в эту хрень упаковать. Не спорь. – Константин Алексеевич снял куртку и с сожалением подумал, что сейчас навсегда испортит любимый свитер, подарок Иры на день ВДВ. – Слушай, Леш… если я начну вдруг падать, не хватай меня. Не удержишь точно, а если мы свалимся вместе, наша масса удвоится и шансов выжить ноль.

– А ты? – усмехнулся сын. – Тоже не будешь меня держать, если что?

– Не понял, у тебя еще какие-то сомнения остались на этот счет? – засмеялся Константин Алексеевич и, пропустив сына вперед, по-пластунски полез за ним.

Над козырьком ветер бушевал, казалось, сильнее всего. Дождь немного утих, но сейчас это было не важно. Стальной лист, по которому полз Константин Алексеевич, гудел и волновался от ветра, по ощущениям это напоминало, будто он залез на спину горячей лошади и безуспешно пытается укротить ее, только железо было мокрым и ужасно холодным.

– Живой! – проорал сын и протянул руку, в которую Константин Алексеевич молча вложил край матраса.

Вставать на ноги было очень опасно, и Константин Алексеевич все время покрикивал на сына, который в стремлении помочь забывал об осторожности.

«Поскользнется, упадет, зацепиться будет не за что», – с ужасом думал Константин Алексеевич.

Двинулись в обратный путь, и губернатор с некоторым опозданием подумал, что, может быть, конструкция козырька и не рассчитана на вес троих человек и сейчас тупо провалится в лучших традициях жанра, когда они окажутся почти у цели.

– Ползи быстрее! – прикрикнул он на сына.

– Пап, а где Варя? – вдруг заорал Алеша в ответ.

– В машине! Ползи давай!

– Если мы сейчас упадем, Вика нас убьет! Оставили ребенка одного!

– С нее взяли пример! Закрой рот и шевелись!

Наконец к ним потянулись руки, сначала вытащили пострадавшего. Алексей чуть ли не пинком пропустил вперед отца, а сам вылез последним. Мужики взялись за ручки по бокам матраса и побежали к машине «Скорой помощи», настолько быстро, насколько позволял встречный ветер. Константин Алексеевич хотел было остаться, дать нагоняй представителям администрации, но, вспомнив о своем внешнем виде, махнул рукой и помчался вслед за сыном.

– Помогай! – скомандовал Алексей, и губернатор не заметил, как оказался в салоне «Скорой» и стал выполнять распоряжения своего отпрыска.

Малютка-фельдшерица набирала лекарства в шприцы, Константин Алексеевич держал то руку, то бутылку с раствором, а сын интубировал, поставил подключичный катетер, выдворил старика-отца из теплого и светлого нутра машины и, завывая сиреной, умчался.

Улыбаясь, Константин Алексеевич нашел свой автомобиль и упал на переднее сиденье, решив, что таким мокрым и грязным рядом с внучкой лучше не садиться.

– Дедушка, что с тобой? – спросила Варя скорее с интересом, чем испуганно.

– В лужу упал. – Он подмигнул внучке и вдруг чрезвычайно ясно подумал, что этой минуты могло бы уже не быть. Одно неверное движение на козырьке, и прошедшие полчаса уже не принадлежали бы ему. – Главное, Варь, ты знай, что твой дядя – настоящий добрый волшебник!

Вернувшись домой, он первым делом заставил Варю надеть пижамку и лечь под одеяло, разрешив взять с собой в кровать все, что душа пожелает.

Потом принял очень горячий душ и, тщательно растершись полотенцем, надел спортивный костюм и шерстяные носки, которые вязала ему Ира, и он ни разу не доставал их после ее ухода, чтобы не расстраиваться.

Чувствуя себя замороженной курицей, которую хозяйка только что достала оттаивать, Константин Алексеевич потянулся к роскошному до безвкусия глобусу, внутри которого хранилась бутылка виски, огненного и тягучего, как ядро земли, но быстро передумал и отправился в кухню кипятить молоко. Набрал номер Алексея:

– Как ты, сынок?

Сынок фыркнул и сказал:

– Кончай прикалываться! Сынок… Спасибо, что отправил мне сухие вещи с Василием Андреевичем. Наш пока жив.

– Хорошо… Слушай, Леш, а почему ты меня не бросил, когда мама ушла? – спросил Константин Алексеевич, помешивая молоко. – Ты же знал, что я виноват.

– Она просила меня остаться, чтобы я о тебе заботился. Говорит, ты и так перекати-поле, а если окажешься один, вообще попадешь хрен знает куда.

– Так и сказала?

– Нет, не так, но смысл точный.

– Спасибо, Леша.

Принеся чашку теплого молока в Варину комнату, он устроился в ногах ее дивана, слишком большого для ребенка.

Внучка играла с новой куклой, послушно укрывшись одеялом.

– Пей молочко.

Девочка оглушительно подула на чашку и сделала глоток, от чего на ее личике сразу выросли белые усы.

Константин Алексеевич засмеялся и, взяв с тумбочки кукольное зеркало, протянул ей.

Это у нее тоже от бабушки, подумал он, глядя, как Варя «обжила» свое новое обиталище, расставив нехитрый детский скарб разумно и с уютом, в то же время не потревожив хозяйского барахла.

– Я как дедушка, – Варя облизнулась. – А у тебя был дедушка?

– Да, и еще какой! Он был фронтовик, летчик и жил в деревне. Родители меня, маленького, на все лето отправляли к нему жить.

Константин Алексеевич вспомнил рыжие от табака усы деда, его узловатые руки и настоящие «военные» брюки-галифе, в которых дед копал картошку.

– Мы с ним были друзья… Правда, один раз мы с пацанами сделали подкоп, – неожиданно сказал Константин Алексеевич, удивляясь, из каких глубин вдруг взялось это яркое воспоминание, – настоящий тоннель прорыли под забором, и наши коты стали лазать к соседям в курятник. Никто сначала ничего не понимал, а когда дознались, такое началось!

Он засмеялся, а Варя смотрела во все глаза, ожидая продолжения.

– В общем, дед гонял меня по всей деревне, а когда не смог догнать, применил военную хитрость. Притворился, будто ушел домой, а сам как выскочит из-за поленницы, как меня крапивой стреканет! Ой, ужас вообще! Самое главное, что я через полчаса забыл про это, а дед терзался, что на ребенка напал. Утром рано ушел куда-то, я испугался, что он решил бросить меня одного, как безнадежного бандита, а потом смотрю, мчится, весь прямо светится от радости, несет мне щенка!

Услышав про щенка, Варя вся подалась к нему, затаив дыхание.

– Настоящего?

– Ага, такая черненькая дворняжечка, Лайкой звали. Родители мне ее не разрешили в город взять, да, строго говоря, ей у деда было лучше, но лето мы всегда вместе проводили. Я поищу альбомы и завтра покажу тебе фотографии, если хочешь.

Варя энергично кивнула.

Константин Алексеевич подумал, что сейчас рассказывает ей про своего деда, а потом Варя сама станет бабушкой и расскажет своим внукам про него. Такими крупными стежками скрепляется прошлое и будущее.

– А про собачку Лайку еще расскажешь?

Константин Алексеевич кивнул и, слегка привирая, повел историю, как ходил с Лайкой за грибами.

Когда Варя уснула, он тихонько вышел и набрал номер жены.

– Ира… – сказал Константин Алексеевич и замолчал, зная, что жена поняла: больше всего на свете он хочет снова быть вместе с ней.

Сократите меня, Владимир Семенович!

– Что ж вас мужики поставили дежурить на Восьмое марта? – с сочувствием спрашивает Наталья Тимофеевна, подавая мне заряженный иглодержатель. Я молчу, потому что накладываю ключевой шов, требующий полной сосредоточенности. Да и что я могу ответить – что сама попросилась дежурить Восьмого марта, якобы от жадности, польстившись на двойную оплату, положенную за работу в праздничный день?

Затягиваю свой ключевой шов, вроде получилось неплохо, даже ассистент, давно равнодушный ко всему старый травматолог, довольно фыркает.

Нет, не ради оплаты я дежурю Восьмого марта. Я одинокий человек, а праздники – настоящее испытание для таких людей, особенно Международный женский день, когда тебя никто не поздравляет, и 23 февраля, когда тебе некого поздравить, и Валентинов день… И Новый год я тоже не люблю. Пожалуй, его я больше всех прочих радостных дат не люблю – за почти физическое ощущение уходящей жизни, за печальное признание того факта, что позади остался очередной одинокий год, несмотря на загаданные прошлой новогодней ночью под елочкой желания найти спутника жизни и на контрольный бокал шампанского, выпитый под звон курантов. Правда, в этом году я наконец не стала ничего загадывать. Безжалостная статистика в совокупности с личным опытом свидетельствует, что никакому Деду Морозу не под силу найти хорошего мужа для тридцативосьмилетней женщины.

– Что слышно по сокращению? – спрашиваю я Наталью Тимофеевну, чтобы отвлечь ее от обсуждения моей нелегкой судьбы. Будучи обычной операционной сестрой, Наталья Тимофеевна почему-то знает обо всем происходящем в больнице лучше главврача, и информация у нее всегда точная, касается ли дело интрижки между коллегами, кадровых перестановок, суммы, украденной заместителем по АХЧ на текущем ремонте, или любой другой сферы деятельности нашей клиники.

– Позавчера было совещание, – говорит она, отработанным движением кладя инструмент в мою протянутую ладонь, – долго обсуждали, кого сократить, но вашей кандидатуры не поднимали, не беспокойтесь.

– Нет? То есть точно нет?

– Точно! Вас не сократят ни при каких обстоятельствах!

Я тяжело вздыхаю. Словам Тимофеевны можно верить.

Для меня это сюрприз. Как только зашла речь о сокращении, я сразу подумала о своей кандидатуре. Это – грамотное управленческое решение, я относительно молода, здорова, не имею малолетних детей, то есть ныть и христарадничать в суде по поводу несправедливого увольнения не буду – аргументов нет. А работодатель, в свою очередь, не станет терзаться угрызениями совести, мол, выставил сиротку на мороз. Работу я найду, если захочу, конечно.

Ну а самый главный аргумент: работодатель меня терпеть не может и горизонт его станет чище без меня.

Главный врач сел в кресло слишком недавно, чтобы мы его раскусили. Демократичные манеры ни о чем не говорят, это симптом скорее тревожный, чем обнадеживающий. Мы склонны думать, что, несмотря на вежливость, славное боевое прошлое и чистые помыслы, которые он периодически демонстрирует, бедный главный скоро запутается в тенетах бухгалтерии. Сам не заметит, как впишется в коррупционные схемы, а потом уже поздно будет дёргаться. Обидно, но жизнь есть жизнь.

Впрочем, я никогда не претендовала на близкое с ним знакомство. Пару месяцев назад мне понадобился ассистент. Травматолог, обычно исполняющий эту роль в часы работы экстренной службы, захлебывался от потока больных, я пыталась вызвать кого-то из коллег – безуспешно, они не отвечали на звонки. На аппендицит можно пойти вдвоем с сестрой, та же Наталья Тимофеевна ассистирует лучше иного хирурга, но при перитоните без второго хирурга никак. Полным яда голосом я доложилась главврачу и только собиралась развить тему, как он пришел и встал к операционному столу.

Ассистент из него вышел прекрасный, следовало похвалить Владимира Семеновича (так зовут главврача) или хотя бы спросить, где он так хорошо научился хирургии.

Но в меня словно бес вселился! Я человек обычно вежливый и довольно скромный, и психика у меня слишком гибкая, чтобы стать лидером оппозиции, хотя подхалимством я тоже не страдаю. Если в чем-то твердо убеждена, то свою позицию отстаиваю. Но без хамства и истерики!

А тут… После операции я заявила уставшему с непривычки Владимиру Семеновичу, что он должен организовать работу так, чтобы дежурной смене не приходилось с фонарями разыскивать ассистента. В этом состоит организаторская работа, а вовсе не в том, чтобы устраивать тут клуб веселого хирурга. В конце концов, добавила я на случай, если Владимир Семенович не понял мою мысль, капитан корабля не затыкает течь в трюме собственным телом, а принимает эффективные комплексные меры, чтобы судно следовало верным курсом. Главврач посмотрел на меня с легким ужасом и быстро ретировался.

… – Черт, как жаль! – Взяв ножницы, я срезаю нитки с линии швов, оставляя строго три миллиметра: один для врача, один для больного и один для прокурора.

– Почему жаль-то? Наоборот, здорово! Нам нравится с вами работать.

– Мне с вами тоже, но я хочу сократиться! Быстро и эффективно, как поперечно-полосатая мышца! Я выжата до предела, все! Караул устал…

Сейчас я говорю правду. Интерес к профессии давно утрачен, помогать людям тоже не хочется, но самой выбраться из этого болота у меня никогда не хватит силы духа. А сокращение – прекрасная возможность хоть что-то изменить в монотонном укладе жизни, добавить чуточку риска и непредсказуемости.

– Получу выходное пособие, встану на биржу, осмотрюсь, – начинаю я делиться творческими планами и мечтами, – учитывая неистовую оптимизацию здравоохранения, очень сомнительно, что мне сразу найдут место по специальности, стало быть, предложат курсы какие-нибудь. При грамотном подходе можно полгода дурака валять.

Ассистент молчит, но чувствую, мои слова заставили его задуматься. Наталья Тимофеевна вздыхает под маской и говорит, что мне нельзя уходить из медицины.

– У меня утрачивается чувство реальности, – жалуюсь я, – во всех средствах массовой информации бравурные отчеты о модернизации здравоохранения, прогресс буквально шагает по планете! Куда ни посмотри, везде достижение на достижении, а я между тем остаюсь нищим отсталым врачом в нищей отсталой больнице. Мистика, да и только.

– Интересно, – Наталья Тимофеевна дает мне шить кожу, – в свое время правительство решило, что для того, чтобы чиновники и депутаты работали хорошо и не брали взятки, надо им платить очень большие зарплаты. Почему они считают, что эта схема не сработает на медиках?

– Очевидно, потому, что она не сработала на них самих, – бурчит ассистент, и добавить тут нечего. – Так скажите, что вы хотите сократиться.

– Тогда меня станут увольнять по собственному желанию, а потом уберут свободную ставку, и все. Нет такой подлости, которую больничная администрация не провернет с рядовым врачом.

– Это верно…

Сейчас я говорю неправду. С тех пор как Владимир Семенович вступил в должность, никто из докторов обижен не был. Конечно, бухгалтерия пытается обсчитать, но уже не так нагло, как прежде. Все ходят в отпуска, ездят на учебу, получают за платные услуги, а остальное – это гримасы оптимизации здравоохранения, тут главврач такая же страдающая сторона, как и мы. Но то ли по привычке, то ли из зависти к чужой успешной карьере мы продолжаем считать его врагом.

Нечего лукавить, я нагрубила Владимиру Семеновичу только потому, что испугалась приглашения на чай, последовавшего после той операции. Я решила, что, если начну чаевничать с главным, коллеги сочтут меня подхалимкой и выкинут из своих дружных рядов. Или не только поэтому? – приходит в голову тоскливая мысль, но я ее гоню.

Увидев, что на рану лег последний шов, Наталья Тимофеевна подает наклейку. Я обрабатываю линию швов антисептиком, ассистент нетерпеливо кладет повязку, и от его торопливого движения она ложится криво и сминается. Я пытаюсь расправить клейкий край, но поздно, все уже схватилось.

– Черт, некрасиво получилось.

– Да бог с ним. На ходовые качества не влияет.

– Если можно, дайте новую, Наталья Тимофеевна, – прошу я, – а то родственники сейчас увидят и подумают: господи, если они так повязку наляпали, то что же тогда внутри творится? Хотя нет! Стоп! – Меня осеняет, как Архимеда. – Оставим так. Авось завтра родственники побегут жаловаться главврачу, что у хирурга неизвестно откуда руки растут, наклейку даже не может толком сделать. А главный скажет: спасибо, товарищи, за сигнал, и сократит меня.

– А если не побегут?

– Я верю в людей. Особенно в их идиотизм. Но вы правы, лучше перестраховаться.

План кажется мне безупречным. Я работаю не лучше и не хуже коллег, но почему-то при фатальном невезении в любви на службе мне неизменно сопутствует удача. Масштабы моего профессионального везения таковы, что за все годы работы на меня не написано ни одной жалобы, случай беспрецедентный по нынешним временам. На коллег гораздо больше компромата, но он старый, уже остывший и переработанный, искупленный если не кровью, то потом. А если на меня сейчас поступит свеженький донос, руководство адекватно отреагирует сокращением, как лягушачья лапка на электрический разряд.

Мне даже жаль Владимира Семеновича. Держать человека, которого терпеть не можешь, каждую секунду ждать если не подвоха, так грубости, и не иметь формального повода уволить! Бррр…

Гм, чем бы таким провиниться? К сожалению, гуманистические принципы намертво въелись в мою подкорку, поэтому умышленно дать человеку достойный повод для жалобы я не могу, но вот нарушить этику и деонтологию – это с превеликим удовольствием! Тут я вспоминаю, что этика и деонтология касаются не только общения врача с пациентом, но и отношений между коллегами, и направляюсь в отделение реанимации. Во-первых, мне надо посмотреть находящихся там хирургических больных, а главное, сегодня дежурит Михаил Георгиевич, ужасающий сноб, хам и склочник. Он преисполнен раздражающей уверенности, что весь интеллектуальный потенциал дежурной смены располагается под сводом его собственного черепа, и убеждён, что все остальные разделяют это мнение. А кто не разделяет, те долго и нудно объясняются у начмеда. Достаточно сейчас прилюдно сказать Мише, что он не гений, и можно не переживать за свою дальнейшую судьбу. Завтра на столе главврача окажется эпический донос на все дефекты моей работы за последний месяц.

Я деликатно стучусь в открытую дверь ординаторской, и Миша поворачивает ко мне свое худое лицо, такое же бледное, как истории болезней, которые он заполняет. Вдруг он улыбается открыто и хорошо, встает навстречу и, коротко приобняв меня костлявыми руками, сердечно поздравляет с Восьмым марта.

От удивления я не нахожу, что ответить, и, схватив свои истории, перехожу к тактике ведения больных.

– Мне с вами всегда очень хорошо работается, – говорит Миша, – я спокоен за хирургических пациентов.

– Что ж, приятно слышать, – отвечаю кисло, понимая, что, кажется, сегодня с мечтами о скандале придется проститься, но все же пробиваю шар. – Особенно от вас, человека, не сказавшего ни о ком доброго слова.

– Почему? Вы профессионал, и я давно это говорю, потому что это правда. А если человек ничего не соображает, почему я должен молчать? Это же тоже правда.

Логика безупречна… Вспоминая Мишкины склоки, я вдруг понимаю, что он действительно воевал с людьми крайне низкого профессионального уровня и, по сути, всегда был прав. Меня саму раздражали глупость и нерешительность его оппонентов, но образ пассионария, принимаемый Михаилом Георгиевичем, бесил куда больше.

– Вы все же будьте помягче, – говорю я без особой надежды, – надо находить с людьми общий язык.

– Но это же мракобесие какое-то! – вскидывается он. – Вот…

– Кадровая политика не наше с вами дело. Если руководство считает возможным терпеть на службе дураков, значит, придется общаться с дураками. И учтите, что в благожелательной и спокойной обстановке разумные решения принимаются чаще, чем в атмосфере скандала. Как говорил Мелвилл в «Моби Дике»: «Не оставаясь глухим к добру, я тонко чувствую зло и могу в то же время вполне ужиться с ним – если только мне дозволено будет, – поскольку надо ведь жить в дружбе со всеми теми, с кем приходится делить кров».

– Вы правы…

Михаил Георгиевич произносит эти слова первый раз на моей памяти, и я понимаю, что поссориться с ним сегодня никак не удастся.

Прощаюсь, еще раз принимаю поздравления с Международным женским днем и иду в приемное отделение.

Вот что бы мне вспомнить мою любимую цитату раньше, до того, как я завела привычку дерзить Владимиру Семеновичу! Странно, мне стало стыдно после первой же выходки, но на следующей планерке я продолжила гнуть эту линию. Зачем я выступила с речью об отсутствии шокового зала? Дело было совсем не в этом, а в том, что некоторые доктора просто не хотят работать, им хоть шоковый зал, хоть бальный, пока выговор не влепишь, не пошевелятся. Потом притащила на планерку тупые ножницы из операционной и буквально бросила их в лицо Владимиру Семеновичу. Хорошо хоть отмыла от крови предварительно…

Неужели мне так важно было доказать, что я не заискиваю перед начальством и не ищу лучшей доли? Самое интересное, что мои коллеги, в глазах которых я так хотела сохранить репутацию порядочного человека, установили с главврачом прекрасные отношения, в меру официальные, в меру дружеские, без панибратства, и в то же время с легкой ноткой враждебности, словом, комфортные для всех сторон, а я превратилась в несносную «большевсехнадо», эдакий слегка неадекватный персонаж, воспетый в свое время советскими кинематографистами непонятно зачем.

Приемный покой встречает меня тишиной, пациентов нет, и дежурные сестры приглашают меня на праздничный чай с тортом. Обычно они любят со мной дежурить, но не сегодня. Восьмого марта им бы хотелось, чтобы на моем месте оказался кто-то из хирургов мужского пола и символически поухаживал за ними. Простите, девчонки, но мне так грустно сидеть дома одной, уставившись на мертво молчащий телефон, и получить единственную поздравительную эсэмэску, начинающуюся словами «Уважаемый абонент!». А ребята пусть побудут с семьями, хирургам редко это удается…

– Главнюк заходил, – говорит медсестра Таня, – поздравлял всех и вас спрашивал.

– Правда?

– Мы сказали, вы на операции, так он расстроился вроде. Просил персонально передать, – Таня кивает на изящную цветочную композицию, поставленную в банку из-под огурцов, – и открытку еще.

Огромная открытка не помещается в карман халата. С трудом разбирая убористый почерк главврача, читаю неожиданно теплое поздравление и ставлю открытку рядом с букетом так, чтобы она закрывала ободранную этикетку «огурцы маринованные». Что ж, теперь у меня Восьмое марта, почти как у настоящей женщины.

Не хватает только поцелуя, которым главный меня непременно одарил бы ради протокола, если бы застал в приемнике.

Подхожу к зеркалу. Свежее лицо, несмотря на ранний подъем и проведенную операцию, никакой косметики. Короткие рыжеватые волосы кое-где торчат, а кое-где примяты шапочкой. Симпатичная женщина, только совсем не в праздничном виде. Хорошо, что главный не застал.

Почему-то не хочется, чтобы он видел меня некрасивой, хотя какая разница, если ему в принципе противно на меня смотреть?

После выходки с ножницами Владимир Семенович предложил мне составить список инструментов, которые нужно заказать. Я подошла к проблеме добросовестно и в первую очередь наметила встречу со старшей сестрой оперблока, любимым литературным героем которой является, судя по всему, крот из «Дюймовочки». Очень возможно, что у нее с незапамятных времен спрятаны где-то целые хирургические наборы, еще в масле, а она их или бережет на самый крайний случай, или просто забыла за давностью лет. С расходным материалом вечно такая ситуация. Хороших ниток не допросишься, но наступает день икс, когда подходит срок годности, и мы обычные аппендициты шьем роскошными нитками.

Пока мы изучали запасы в закромах, составляли список имеющегося и прикидывали, что нам надо, позвонил главный и ехидно осведомился, готово ли требование. Услышав, что нет, засмеялся и сказал, что так и знал. Что одного возмущения недостаточно, надо не только кидаться инструментами в главного врача, но и дело делать. Пришлось сидеть до ночи, чтобы подать ему список на утренней пятиминутке.

Несколько раз Владимир Семенович предлагал подвезти меня до дома. Я шла, понурясь, еле живая после операционного дня, а он притормаживал возле меня, нахально жал на клаксон и, изящно высунув голову из приоткрытой дверцы своего шикарного автомобиля, спрашивал, не соблаговолю ли я сесть к нему в машину. Какой бы уставшей я ни была, всегда отвечала, что не соблаговолю. Я всегда чувствовала себя неловко в его обществе, а оставшись с ним наедине в замкнутом пространстве, совсем бы растерялась. Да это и неправильно – садиться в машину к главврачу на глазах у всего коллектива! Любая сотрудница может подумать, а почему это он ее подвозит, а меня нет, и будет права, так что не стоит Владимиру Семеновичу приглашать меня, если он не хочет превратить свой автомобиль в бесплатную маршрутку.

Вероятно, главный хотел в неформальной обстановке свести на нет нашу конфронтацию, но потом плюнул и прекратил меня замечать. На планерках всегда смотрел в сторону, молча выслушивал мой доклад, почти не задавая вопросов. Обычно на пятиминутках у нас деловая атмосфера, каждый может высказать свое мнение или внести предложение, и информация будет принята к сведению, но стоило мне заикнуться о необходимости экстренного УЗИ, Владимир Семенович осадил меня: «Если у вас есть замечание, пишите рапорт».

Я не стала писать.

А когда главврач зашел к нам в отделение, чтобы посмотреть, как мы работаем, то очень мило общался со всеми докторами, а в мою сторону даже головы не повернул. Все сидели и смеялись, а я высокомерно писала истории в своем углу. Что ж, сама виновата! Одно дело, мудрый оппозиционер, который нет-нет да и подкинет хорошую идейку, и совсем другое – истеричка, протестующая ради протеста!

По-настоящему я совсем не такая, но Владимиру Семеновичу этого уже не докажешь.

Странно только, что он не подвел меня под сокращение! И цветы эти персонально для меня, и открытка…

Зачем? Пытаюсь найти объяснение и не могу. Не нравлюсь же я Владимиру Семеновичу как женщина… Это исключено!

Чтобы разбавить женский коллектив, зовем травматолога. Он с энтузиазмом принимается за торт, но, почуяв напряжение с нашей стороны, спохватывается и сквозь зубы цедит поздравление.

Мы с сестрами переглядываемся и вздыхаем. Интересно, какой женоненавистник придумал этот день, в который каждая одинокая женщина чувствует себя одинокой вдвойне, а счастливая – такой же счастливой, как остальные триста шестьдесят четыре дня в году, не больше и не меньше.

Все собравшиеся за столом – медики, а значит, разговор быстро переходит на профессиональные темы. Начинается нытье о том, что врачи – единственная категория людей, работающая в условиях презумпции виновности, и как это тяжело.

Это возвращает меня к мысли, что профессию пора менять, пока не посадили или не вчинили миллионный иск.

Обычно схлопотать жалобу на себя ничего не стоит. Для этого достаточно нарваться на психопата с манией сутяжничества, всю остальную работу сделает он сам.

Но сегодня, как назло, идут только милые люди, настолько вежливые и доброжелательные, что меня это пугает. Может быть, я в параллельной вселенной?

Дежурные врачи часто сталкиваются с категорией людей, считающих себя умнее всех. Вместо того чтобы идти со своими хворями в поликлинику, они предпочитают являться в экстренную службу, выбирая для этого время в районе двух-трех часов ночи, когда, по их расчетам, в приемнике меньше всего народу. Когда врач предлагает им обратиться в поликлинику, начинается зловонная риторика: «Вы отказываете мне в помощи?», «А если я умирать буду?», «Мы на вас налоги платим» и прочее в том же духе. К сожалению, понять, насколько серьезно состояние гражданина, возможно только после полноценного осмотра, а раз уж он проведен, то мне лично проще назначить лечение, чем тратить нервы, доказывая, что жизни человека ничего не угрожает и ему следует обращаться в поликлинику.

Ну а сегодня подобный любитель быстрого обслуживания пусть только сунется! Я его в такую поликлинику отправлю!

А когда он заведет свою оригинальную песнь шантажа, лично дам ручку и бумагу и покажу, где у нас висит «ящик доверия» – выдержанный в светло-голубых тонах опечатанный железный короб с прорезью, куда граждане могут опускать свои анонимные и не очень доносы, – разработка средневековой инквизиции и НКВД.

Вдруг приходит в голову, что целителям прежних времен приходилось еще круче. Их вообще по жалобам граждан жгли на костре, так что нам, в общем, жаловаться грех.

После пациента с почечной коликой возникает вполне подходящий клинический случай. Плотный мужчина средних лет с номенклатурными щечками и властным взглядом наверняка не привык к отказам.

– Завтра обратитесь в поликлинику, – говорю я хмуро, глядя на суточную рану предплечья, и инстинктивно пригибаю голову, готовясь к буре негодования. Формально я совершенно права, швы на рану накладываются только в первые шесть часов, а то, что он не мог выехать с дачи, это, ей-богу, не моя проблема.

– Спасибо, доктор. – Голос пациента звучит неожиданно мирно.

Да что ж за день сегодня такой?

– Вы поняли? – уточняю я на всякий случай. – Сейчас я не буду оказывать вам помощь.

– Да, понял, извините, что побеспокоил.

Как тут выдержать характер? Беру страдальца в перевязочную, есть у меня свои секреты, чтобы рана зажила без грубого рубца.

Итак, отказ в помощи не прокатил. Остается постыдное вымогательство. Это должно сработать, люди не любят платить за то, что можно получить даром.

Смотрю на часы: треть праздничного дня Восьмого марта позади. Непонятно, как будет дальше, но пока дежурство смело можно назвать идеальным. Ни одного скандалиста, все пациенты с клиникой, словно из учебника, и утренняя ущемленная грыжа тоже тьфу-тьфу. То, что в хирургии называется «удобный пациент». Поступил через довольно длительное время после ущемления, но кишка осталась жизнеспособной, и резекцию делать не пришлось. Странная закономерность: одних женщин на Восьмое марта судьба одаривает романтикой, а меня – только профессиональными удачами. Почему так? Возможно, я создана для того, чтобы лечить людей, не отвлекаясь на личную жизнь…

А вдруг мне все же удастся переломить судьбу? Если я сменю профессию, может быть, мне достанется хоть немного счастья.

Я перестану быть машиной для спасения жизней, судьба потеряет ко мне интерес и позволит немного пожить для себя.

Или наоборот, космос дает мне таким образом понять, что сопротивление бесполезно и я должна идти предназначенным мне путем, никуда не сворачивая.

Все это пустые предположения; если мы что-то знаем о своей судьбе, так это то, что нам не предсказать следующего ее хода.

Ну да, кисло думаю я, не предсказать… Так и будешь всю жизнь молотить в этом чертовом приемнике, возвращаясь в пустую квартиру только поспать, если не примешь срочных мер. Чтобы вписаться в поворот судьбы, надо крутить руль!

Сосредоточенно хмурясь, придумываю грандиозный «косяк», который точно поставит меня под сокращение.

Есть неплохой вариант: не положить в больницу какую-нибудь заслуженную бабку. Если она обременена родственниками, которых от желанной свободы отделяет только упрямство дежурного врача, жалоба практически гарантирована.

Обычно я жалею таких старушек, их трудно назвать здоровыми, а при несовершенстве амбулаторной помощи госпитализация часто бывает единственным шансом улучшить им качество жизни, но сейчас накручиваю себя и торжественно обещаю – если нет прямых показаний, не положу!

Но «Скорая помощь» никого не везет.

Заполняю истории, делаю текущий обход и только сажусь на диван с книжкой, звонок из приемного.

Аппендицит у молодого человека. Сам парень кажется вполне адекватным, но мама внушает надежды. Вымогательство ей точно не понравится.

Открываю рот и понимаю, что физически не могу попросить денег за операцию. Издав несколько пробных звуков, замолкаю. Напряженное лицо мамы расслабляется, ирония, кажется, в том, что она ждала, что я буду клянчить деньги, и готовилась дать достойный отпор.

Предпринимаю вторую попытку, столь же безуспешную. Мама с поджатыми морковными губами мне совсем не нравится, и я думаю, как здорово было бы сейчас обломать ее уверенность в том, что в груди каждого врача пылает огонь бескорыстной любви к человечеству, но есть вещи, через которые я не могу переступить.

Выйдя из операционной, без особой надежды проверяю телефон. Удивительное дело, но обнаруживается один пропущенный звонок с неизвестного номера. Что ж, если это был тайный поклонник, то он очень точно выбрал время, чтобы признаться в своих чувствах. Позвонил именно в те полчаса, когда я была в операционной и ответить не могла.

Решаю не перезванивать.

Наступает вечер, тихий и ясный, длинные тени ложатся на ноздреватые мартовские сугробы. Скоро снег совсем сойдет. Я не курю, но выхожу на крыльцо вместе с травматологом и с удовольствием вдыхаю теплый мокрый ветерок наступающей весны, приправленный сигаретным дымом.

Сегодня мне не удалось заработать отрицательные баллы, что же делать? Остается единственный способ: завтра на планерке обозвать главврача дураком или вором. А для гарантии тем и другим.

Но он не дурак и не вор, грустно думаю я, совсем наоборот. Перед глазами возникает суховатое лицо Владимира Семеновича, с резкими морщинами и прозрачными волчьими глазами.

Кажется, я влюблена в нашего главврача, хотя предпочитаю думать, что он меня бесит. Наверное, поэтому и хочу уйти, пока еще есть силы для самообмана.

Снова пьем чай с остатками торта, выжимая последние дивиденды из Международного женского дня. Включаем праздничный концерт, какой-то мужчина с внешностью раскормленного идальго поет о своей готовности поступить в рабство к даме сердца. Выглядит он так невыносимо пошло, что мы с травматологом снова идем на крыльцо. Подлетает «Скорая», разрывая ночь синими всполохами фонаря и сиреной. Водитель с фельдшером вытаскивают каталку, а знакомый врач зовет нас. Бежим встречать пациента, по пути я успеваю посмотреть на часы. Полночь миновала пять минут назад, кончился Женский день, а вместе с ним и профессиональные удачи.

Что ж, картина ясная. ДТП, шок. Закрытая травма живота наверняка, а еще рёбра, голова… Уточнять диагноз будем в операционной.

Быстро везем больного, я на ходу заполняю историю. Давление падает, времени ждать УЗИ нет, быстро делаю лапароцентез, в животе – кровь.

Михаил Георгиевич дает наркоз параллельно с противошоковыми мероприятиями. Мимолетно отмечаю, что он на удивление сдержан и вежлив, неужели принял к сведению наш утренний разговор?

В животе обнаруживается больше двух литров крови, источник кровотечения – разорванная селезенка и брыжейка тонкой кишки. Могло быть хуже. Делаем спленэктомию и резекцию кишки.

Кровотечение остановлено, теперь все зависит от Миши. Мне видна часть экрана монитора, и я периодически поглядываю туда, чтобы не отвлекать анестезиолога. Давление еще низкое, но не падает, и пульс приличный, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Миша – молодец!

Только я успеваю это подумать, как слышу его крик:

– Плазма нужна нам немедленно! Вы обязаны знать такие вещи! – и понимаю, что человек остается самим собой, несмотря ни на какие воспитательные меры.

Вдруг слышу голос Владимира Семеновича. Галлюцинации, что ли, от недосыпа и усталости? Нет, он действительно стоит в дверях, не решаясь войти внутрь. Помнит, что ли, мои слова про клуб веселого хирурга? По заведенному распорядку ему докладывают обо всех случаях тяжелых ДТП, и с некоторым опозданием вспоминаю, что это должна была сделать я. Ура! Наконец-то провинилась! Не повод для увольнения, конечно, но при грамотном подходе…

– Все в порядке у вас? Помощь нужна? Мне помыться? – отрывисто спрашивает Владимир Семенович.

Я качаю головой, а Миша налетает, как вихрь, мол, плазму надо капать срочно для профилактики ДВС, а где специальный аппарат для быстрого размораживания? Куда смотрит администрация? О чем, в принципе, думает главврач, не оснащая нашу заштатную больничку последними достижениями науки и техники?

Я улыбаюсь под маской. Самое время и мне высказать главврачу какую-нибудь нелепую претензию, но куда там! – разве могу я пробиться сквозь Мишкин напор?

Последний шов, повязка, и я оставляю Михаила Георгиевича готовить больного к транспортировке в палату интенсивной терапии. Иду писать протокол операции в ординаторскую.

Там сидит Владимир Семенович, положив подбородок на сплетенные ладони, и пристально смотрит на меня своими прозрачными глазами.

Мне стыдно, что я уставшая, в ветхой хирургической робе и дурацком бумажном беретике, но я не снимаю его, зная, что наэлектризованные волосы будут топорщиться, как венок у статуи Свободы.

– Разрешите доложить, что я сегодня работала очень плохо, – обхожу его и сажусь за компьютер, – не доложила вам и вообще плохо оперировала. Медленно.

– Михаил Георгиевич сказал, что звонит по вашему поручению, так что не наговаривайте на себя.

Я молча открываю папку с протоколами операций, надеясь найти что-нибудь похожее, чтобы не набирать заново текст, а просто изменить паспортные данные и некоторые детали.

Повисает тягостная пауза, и Владимир Семенович достает сигареты, нарушая свой собственный строжайший запрет на курение в стенах больницы.

Я разрешаю ему курить и с наслаждением вдыхаю горьковатый дым.

– Есть смысл рассмотреть мою кандидатуру на сокращение, – сейчас, в неформальной обстановке, можно быть искренней.

Владимир Семенович качает головой:

– После того, как вы спасли человеку жизнь?

– О, я не смотрю на свою работу так пафосно. Знаете, как говорят летчики: если ты идешь в полет как на подвиг, то ты к полету не готов. Я просто делаю дело и, господи, даже не знаю, как его зовут и сколько лет этому несчастному. И в лицо не узнаю его завтра. Видите, крайняя степень выгорания. Вы обязаны принять меры как руководитель.

– Какие?

– Уволить меня по сокращению штатов.

– Тогда… – говорит Владимир Семенович и надолго замолкает.

– Что?

– Тогда у меня больше не будет причины торопиться на утренние планерки и гадать, увижу я вас или нет. Услышу какую-нибудь бодрящую гадость в свой адрес, или вы высокомерно промолчите.

Я молчу. Наверное, теперь точно слуховая галлюцинация, или просто я уснула от усталости…

Пока я раздумываю, сон это или не сон, моя рука оказывается в большой ладони Владимира Семеновича.

– Я думал, вы замечаете, что я в вас влюблен. Женщины вроде должны видеть подобные вещи.

Я качаю головой:

– Мне это в голову не приходило.

– Правда? Ничего не замечали?

– Я думала, вы просто считаете меня психопаткой.

Владимир Семенович неопределенно улыбается и крепче сжимает мою ладонь.

– Видно, мы просто не поняли друг друга, – говорит он тихо, а я снимаю бумажную шапочку. Прическа «противотанковый еж», ну и наплевать!

– Я приходил утром, потом звонил, но все никак не мог застать вас. Сейчас не самое подходящее время признаваться в любви…

– Почему? Хорошее время…

Я не знаю, что сказать еще, но тут Владимир Семенович приближает свои губы к моим, и, кажется, начинается мой Женский день…

Осталось поделить кота

Игорь ловкими скупыми движениями закрыл «молнию» и приподнял набитый до отказа чемодан, пробуя на вес.

– Вот и все, – сказал он, усмехнувшись. – Думаю, тебе не придется доплачивать в аэропорту за перегруз.

Жена фыркнула:

– Что ж, приятно сознавать, что двадцать лет нашего брака уместились в одном чемодане.

– Не начинай, я и так знаю, что ты скажешь. Жить со мной – все равно что умножать на ноль…

– Нет, милый, жить с тобой – это все равно что делить на ноль. То есть нельзя! Невозможно! Говорю тебе как женщина-математик, которая подавала большие надежды, пока не связалась с тобой.

Пожав плечами, муж поставил чемодан возле двери, а сам устроился в кресле возле телевизора и начал бездумно переключать каналы.

Кресло, как и все другие предметы обстановки, явно приобреталось по случаю, и от этого комната имела вид временного жилья, несмотря на чистоту и робкие покушения на уют в виде кружевной салфетки на подголовнике и нескольких довольно безвкусных ваз.

Шелковые занавеси на окне со сдержанным восточным рисунком были красивы, но не гармонировали с шерстяными накидками на креслах и диване, серенькие обои в полоску совсем истрепались, и, если приглядеться, было видно, что кое-где они прихвачены скотчем, а одну из ножек дивана заменяла стопка книг.

Из коридора вошел кот, серый, в серую полоску с желтыми подпалинами, очень розовым носом, круглыми зелеными глазами и белым пятном на шее в виде галстучка. Кот был не очень пушист, но от всей его плотной фигуры с густой лоснящейся шерстью так и веяло здоровьем. Держа хвост трубой, он деловито прошелся к окну и обратно, обнюхал чемодан, поскреб его лапой и вопросительно взглянул на хозяев.

Обоим супругам в этом взгляде кошачьих глаз показалась изрядная доля укоризны.

– Ах ты, Масечка, – сказала жена, наклоняясь и нежно почесывая белый галстучек кота, – чувствуешь, что завтра полетишь…

– Это куда это он завтра полетит? Что за новости?

– Куда я, туда и он. Да, Масечка?

– Он останется здесь! И, во-первых, не Масечка, а Марс!

– Не слушай его, Масечка, ты мой хороший!

Взяв кота на руки, жена обратилась к нему с такой материнской улыбкой, что муж невольно залюбовался ею.

– Это боевой кот! Кот-моряк, а ты хочешь сделать из него диванную подушку. Еще кастрируешь, чего доброго, как ты это проделала со мной.

Жена фыркнула:

– А ты вспомни, к чему привела боевого кота военная служба!

Муж посмотрел на нее и засмеялся:

– Да уж… Марс, иди ко мне, – он похлопал себя по колену, и кот с тяжеловесной грацией запрыгнул в кресло. Мурча, он несколько раз потерся лбом о руку хозяина. – Скажи-ка, Марс, разве ты виноват, что гоблины-матросы украли у доктора табельную валерьянку и методично тебя спаивали? Ничего удивительного, что ты пристрастился…

– Абсолютно ничего, – заметила жена ядовито.

– Помню, иду к себе на мостик, вдруг навстречу Марс движется шаткой походкой. А я ж не знал, что он конкретно подшофе… Взял его на ручки: Марсик, Марсик, что с тобой, хороший мой, и тут беднягу на меня как стошнит! Тут уж я понял, что надо спасать человека!

– А как ты явился весь чумазый под руку с пьяным вдрабадан котом! – Жена засмеялась, и ее красивое, немного суровое лицо словно озарилось светом. – А помнишь, сколько его еще потом колбасило?

– Я помню, что у нас как раз гостила твоя мама, ненавидевшая и кошек, и меня. Как она требовала, чтобы я унес Марса обратно на лодку? Странная ирония судьбы, насчет кота ты не уступила, а выкинуть меня ей в конце концов удалось тебя уговорить.

– Не начинай! Мама тут совершенно ни при чем. – Жена резко встала и, подойдя к окну, раздернула занавеси. Валил такой густой снег, что едва можно было различить сопку с голыми верхушками деревьев. «Как бы завтра не отменили рейс», – подумала жена и не поняла, хочет она или боится этого. – Просто вся жизнь прошла в ожидании, Игорь. Целых двадцать лет… Я всегда была одна, так пусть хоть на старости лет у меня будет не только одиночество, но и свобода.

– Свобода – это хорошо… А ты уже сходила в ЗАГС с решением суда?

Жена покачала головой:

– Нет, там, уже на месте, схожу. А ты?

– Только после вас. О, кстати! – Муж ободряюще похлопал кота по спинке, мол, не бойся, а кот стал перебирать передними лапами, топтаться на коленях Игоря, деловито и сосредоточенно урча. Казалось, он что-то объяснял, какие-то важные вещи, но муж с женой не могли понять его. – Если ты хочешь забрать Марса, ничего у тебя не получится! Его не посадят в самолет без справки от ветеринара…

– Есть такая.

– Блин, когда ты успела…

– А как я все остальное успевала? Воспитывать наших детей, ходить на родительские собрания, праздновать дни рождения и Новый год, заболевать и выздоравливать… Пока ты там сидел в своем бидоне. «А где ваш муж, Танечка?» – передразнила она кого-то. «Он в бидоне!» – «Игорь, ты куда?» – «Я в бидон». Такое впечатление, что я была замужем за джинном, только жил он не в бутылке, а в бидоне и никогда не выполнял моих желаний.

– Знаешь ли, дорогая…

– Стоп, ладно! Все решено-подписано, и скандалить нет никакого смысла. Осталось поделить кота. Мы взрослые люди и в первую очередь должны исходить из интересов Масечки…

– Марса.

– Ладно. Я буду о нем заботиться и кормить нормальной едой, а не сухим кормом… Кстати, я тебе наготовила там всего. Суп сварила на три дня и морозильник забила голубцами, котлетами, ну и много еще чего, сам увидишь. Не забывай только открывать и недели две еще продержишься. Как говорится, свет ушедшей звезды все еще свет.

– Спасибо. Но кота ты не получишь все равно.

– Хорошо, допустим, он остается с тобой. А ты подумал, куда его денешь, когда пойдешь в автономку? С собой возьмешь? Но он уже слишком стар для подобных штучек.

Муж снова погладил кота, который теперь лежал в кресле рядом с ним, положив на бедро хозяина свою лобастую голову и передние лапы. Глаза его были закрыты, казалось, он сладко спит, нимало не интересуясь разговором.

– С другой стороны, что я спрашиваю! – фыркнула жена. – Наверное, не успею я приземлиться в Москве, как уже найдется дама, готовая побаловать нашего кота.

Муж отрицательно покачал головой и ничего не сказал.

– В общем, решено! Масик летит со мной! Я не отдам его на растерзание всяким лахудрам! Ты можешь тусоваться с кем там хочешь, а у кота психика тонкая.

Муж снова промолчал, только продолжал осторожно гладить спящего кота, примиряясь со скорой разлукой. Он немного полистал каналы в телевизоре, кажется, не слушая и не понимая ничего, и оставил какую-то футбольную программу, хотя к спорту всегда был равнодушен.

Стало смеркаться и очень быстро совсем стемнело. Зажглись фонари, и падающие снежинки заискрились в их свете, а сопка совсем скрылась в низком ночном небе.

Жена сварила коту кусок минтая, и Марс принялся есть, аккуратно, но жадно, так что миска постукивала по плиткам кухонного пола.

Быстро и красиво, как она умела, жена настрогала салат из помидоров, пожарила две котлеты и растолкла в пюре только что сваренную картошку.

– Иди ужинать, – сказала она сухо.

Супруги ели молча, думая о том, что это последняя совместная трапеза в их жизни. Завтра перед выходом в аэропорт они что-то поедят на ходу, но это будет совсем не то. Оба чувствовали, что вести себя надо как-то особенно, но не знали как.

Воцарилось неловкое молчание, но тут, покончив со своим минтаем, пришел Марс и вдруг прыгнул на обеденный стол. С тех пор как избавился от пристрастия к валерьянке, кот не позволял себе подобного хулиганства.

Когда муж стал снимать его, кот зацепился когтем о скатерть и опрокинул миску с салатом.

Пришлось убирать, потом супруги стыдили кота, потом обсуждали, с чего вдруг он забыл о хороших манерах, и незаметно для себя закончили ужин, последнюю совместную трапезу.

С тех пор как они решили разводиться, Игорь спал в маленькой комнате, которую и комнатой-то назвать было нельзя, скорее сараем или подсобкой. Когда дети выросли и уехали учиться в Москву, кое-что из мебели раздали по знакомым, остался только узкий диван, на котором сейчас спал Игорь, и большой стенной шкаф. Жена держала тут гладильную доску, которую ленилась убирать и на которую он все время натыкался, пылесос и старый холодильник, набитый банками с вареньем. В свое время сын повесил над диваном большой плакат с любимой рок-группой, и теперь, ложась в постель, Игорь встречался с пронзительным взглядом довольно противного нечесаного мужика. Не то, что хотелось бы видеть на сон грядущий, но сын приделал постер так, что снять его можно было только вместе с куском стены.

– И тебе спокойной ночи, придурок, – сказал Игорь плакату и укрылся с головой.

Завтра все кончится, жена улетит навсегда, и ему придется начинать новую одинокую жизнь. Психовать сейчас нет никакого смысла, как и ловить последние часы, которые они проводят под одной крышей, но уже не вместе. Если что-то должно произойти, пусть происходит, и маяться бессонницей никакого смысла нет. Тем более ему завтра везти жену в аэропорт, а для этого нужна светлая голова.

В конце концов, он командир подводной лодки и умеет держать себя в руках!

Игорь только стал засыпать, как почувствовал, что жена трясет его за плечо.

– А? Что случилось? – Он рывком приподнялся, злорадно думая, как хорошо, что жена видит его спящим, а не страдающим от предчувствия скорой разлуки. – Что?

Она покачала головой, такая милая и родная в своем любимом фланелевом халате с розами.

– Ничего, Игорь, прости, что побеспокоила. Я просто подумала, что действительно надо оставить Масечку тебе.

– О!

– Да, я-то буду жить рядом с детьми, с мамой, с твоими родителями… А ты останешься совсем один. То есть не в этом смысле, что один, но всю нашу прошлую жизнь я забираю себе, получается так. А Марсик тебя любит и своим положительным примером не даст тебе спиться.

– Будем надеяться.

– Я верю в него. Кроме того, он поможет тебе с выбором женщины…

– Танюша, я не собираюсь никаких женщин приводить в наш дом. Если Марс останется здесь, то на время автономки за ним присмотрит комендантша. Не волнуйся, ты быстрее найдешь себе нового мужа, чем я только на кого-нибудь посмотрю.

Жена покачала головой:

– Вот уж нет! Вырваться с одной каторги, чтобы сразу угодить в другую? Благодарю покорно. Если бы я хотела быть при мужике, то не стала бы с тобой разводиться.

Муж приподнял бровь, давая понять, что не слишком верит этой декларации. Жена была очень хорошенькая, теплая, родная, и он потянулся обнять ее.

– Нет! Мы так хорошо разводились, давай не будем ничего портить!

Она встала, собираясь уходить, но муж удержал ее руку:

– Ты уверена, что хочешь оставить кота? Ты же так его любишь, и он тоже будет тосковать по тебе.

– Коты привязываются к месту, а не к людям…

Всю ночь дул сильный ветер, гудя и завывая, но к утру совершенно стих, и снегопад прекратился. В высоком небе не было ни облачка, только сияло высоко белое зимнее солнце.

Дорогу в аэропорт замело, Игорь вел машину медленно в колонне других, а жена сидела сзади и молча смотрела в окно, будто впитывая удивительную красоту мест, куда никогда больше не вернется.

За весь путь супруги не произнесли ни слова.

Игорь припарковался возле аэропорта, невысокого широкого здания со стеклянной башней-фонарем посередине.

В тесном зале, не слишком удачно перегороженном рядами скамеек, змеилась длинная очередь на регистрацию московского рейса.

– Что ж, спасибо, что подвез, – улыбнулась Таня. – Ты иди, Игорь, не жди меня.

Он покачал головой.

– Мне кажется, Марс понял, что ты уезжаешь насовсем, – сказал он. – Никогда такого не было, чтобы он все утро терся об наши ноги и мурлыкал. Если бы ты его не покормила, можно было бы решить, что он так намекает, что хочет есть.

– Игорь, он никогда не трется об ноги, когда голодный. Если ему надо выпросить еду, то он наскакивает и обнимает за ногу лапами.

– Все-таки надо было отдать его тебе…

– Что уж теперь… Но ты обещай присылать мне фотки Масика, ладно?

Очередь двигалась, и когда перед Таней осталось три человека, Игорь обнял ее. Жена отстранилась с грустной улыбкой:

– Мы больше не обязаны целоваться.

Он снова обнял жену и, положив ладонь на ее темя, пригнул ее голову к себе на грудь. Так и стояли, пока не подошла очередь Татьяны.

Подавая девушке паспорт, Татьяна отвернулась от Игоря.

Он постоял, посмотрел, как она, не оглядываясь, идет на предполетный досмотр, и вышел из здания аэропорта.

Увидел знакомого капитана и стрельнул сигаретку, несмотря на то что не курил уже очень давно.

Было такое чувство, словно ему ввели новокаин перед тем, как удалить зуб. Десна онемела, и хоть ясно, что сейчас будет больно, а потом еще больнее, но изменить уже ничего нельзя.

В три глубокие затяжки покончив с сигаретой, он пошел к решетке, ограничивающей летное поле. На площадке рядами стояли самолеты, два огромных аэробуса, несколько маленьких машин местных авиалиний и вертолет с покосившимся винтом. За ними уходила вдаль взлетно-посадочная полоса, и казалось, что она упирается прямо в белоснежную, словно сахарную, горную гряду, хотя Игорь знал, что горы гораздо дальше, чем кажется. По правую руку Игоря располагалась маленькая часовня, со стенами такими же белыми, как горный снег, а золотой купол ее сиял под лучами солнца, и Игорь подумал, как несправедливо, что сегодня выдался такой погожий денек.

Он приблизил лицо к прутьям решетки и напряг зрение, надеясь увидеть, как жена идет к самолету. Но солнце било в глаза, и нельзя было разобрать, какая из далеких фигурок принадлежит ей. Злой женский голос что-то выкрикивал по радио, но Игорь не слушал.

Ему надо было понять, как жить, когда никто не ждет.

– Игорь, – Жена подошла и нерешительно тронула его за локоть. – Хорошо, что ты еще не уехал.

– Ты как здесь…

– Я сбежала, так что скорее вези меня домой…

– А, да-да, поехали.

Они быстрым шагом двинулись к машине.

– Я просто подумала, – сказала жена, пока Игорь заводил мотор, – что не могу оставить Масика на произвол судьбы. Не то чтобы я тебе не доверяла, но просто как я без него?

– Вот именно, – мрачно сказал Игорь, выруливая со стоянки.

Он крепко стиснул зубы и вздохнул облегченно, только когда миновали шлагбаум. Пока они на территории аэропорта, жену могут отобрать у него и посадить в самолет насильно, казалось ему.

– Он привык к определенному образу жизни, и я просто не имею права его этого лишать.

– Не имеешь. Господи, Танюха! Я так рад!

Теперь жена села рядом с ним, и Игорь с чувством сжал ее коленку.

На глаза навернулись слезы, но, наверное, это от того, что он долго простоял на морозе.

– Чемодан улетел, – заметила жена в пространство.

– Ну и ладно. Начнем все с чистого листа.

Жена улыбнулась:

– Ничего не изменится, Игорь. Никакого чистого листа нам никто не даст. Но мы можем не ставить точку посреди предложения.

Обезьянки

Гром, как всегда, грянул неожиданно, и сначала мы с Мишкой не осознали масштабов катастрофы. Мишкина мама, правда, нас ругает, когда мы умничаем, а нам нравятся красивые и непонятные слова, с ними кажется, что все не по-настоящему, и от этого не так страшно.

В общем, мы сначала не поняли, куда вляпались, когда Ольга Павловна задержала нас после уроков и объявила, что мы избраны для участия в олимпиаде по труду, потому что сделали мягкие игрушки лучше всех ребят.

– Готовьтесь, – сказала она.

Мы переглянулись.

– Да почему мы должны… – отважно пискнул Мишка и сразу заткнулся под ее ледяным взглядом.

– Да потому, Михаил, что иначе я выставлю вам те оценки, которых вы заслуживаете, и вы оба останетесь на второй год. И я лично прослежу, чтобы вы попали в разные классы. Так что поработайте руками, если не можете работать головой. Еще вопросы будут?

Мы только обреченно покачали своими нерабочими головами.

Моя мама называет Ольгу Павловну «старорежимной». Я не знаю, что значит это слово, но что она очень старая, это да. Наверное, она даже старше моей прабабушки и сильно на нее похожа. У них даже одинаковые красивые платки, пушистые и белые, как их волосы, и брошки с женским профилем. Моя прабабушка очень добрая, и когда я в первом классе увидел Ольгу Павловну, то сначала страшно обрадовался. Думал, она тоже добрая, но нет. Совсем наоборот. В жизни не видел человека строже, а мой папа, между прочим, преподает в медицинском институте, считается самым суровым преподавателем и ставит двойки всем подряд, потому что «невежество врача смертоносно». Он очень гордится, что никакие слезы и мольбы не могут его разжалобить, но до Ольги Павловны ему еще далеко. Когда-то мы с Мишкой соврали ей, что у нас страх аудитории, поэтому мы так плохо отвечаем у доски. Думали, такие взрослые слова ее проймут, но ничего подобного. Ольга Павловна сняла свои огромные очки, протерла их кружевным платочком, уголок которого всегда выглядывал у нее из-за ремешка часов, и сочувственно покачала головой: «Молодцы, ребята, что признались. Теперь я буду вызывать вас к доске как можно чаше, чтобы вы смогли побороть свой страх». И будьте уверены, слово свое она сдержала.

Мы с Мишкой оба троечники, но родители считают, что мне просто не хватает усидчивости, а Мишка реально тупой и плохо на меня влияет, и я учился бы гораздо лучше, если бы дружил с кем-то другим. Но я не поддаюсь. Даже Ольге Павловне не удалось нас рассадить, хотя и приходится быть на уроках тише воды ниже травы. «Один звук, Прусаков и Ларионов, один звук, и вы окажетесь в разных углах класса!» И мы молчим, но не только из-за этого. Все-таки Ольга Павловна очень-очень старенькая, и мы боимся, что вдруг, когда будет стучать указкой по столу, она не рассчитает сил и у нее заболит сердце. У моей прабабушки так бывает, но я уже знаю, какую ей надо дать тогда таблетку. А тут непонятно, что делать.

Сейчас мы уже в четвертом классе, и нам разрешают самим приходить из школы домой. Обычно мы идем к Мишке, и его мама, тетя Роза, кормит нас обедом, если не «на сутках». Она у него веселая и совсем не расстраивается из-за плохих оценок сына. Оказывается, все главврачи в молодости были троечниками.

Мы с Мишкой приосаниваемся, а его мама тут же замечает, что трояки и пары еще не гарантируют нам карьеру главврачей, но все равно любит она нас такими, какие мы есть. От нас она только требует, чтобы мы каждое утро делали зарядку и обливались холодной водой. «Кем бы вы ни стали, а здоровье лишним не будет», – все время повторяет она.

Сегодня тетя Роза «на сутках», нам придется самим разогревать обед, и Мишка будет ночевать сам, потому что папы у него нет. Я всегда ему завидую, что он спит один в квартире, как взрослый, и прошу маму отпустить меня к нему, но она не разрешает.

Мишка сказал, что сегодня мама приготовила мясную запеканку. Мы голодные, но домой не торопимся, потому что все важные вопросы всегда решаем на качелях – длинной деревянной доске.

Мишка мелкий, а я «жиртрест», поэтому для равновесия я катаюсь налегке, а он – с обоими нашими рюкзаками. Когда меня дразнят (бывает такое иногда), Мишка огрызается, мол, сам жиртрест, а я не обижаюсь. Мы с Мишкой занимаемся айкидо, и я просто мускулистый, а в жирные попал, потому что в классе не нашлось никого толще, а вакансия жирдяя обязательно должна быть занята. Ну, выпала мне такая доля, так что ж теперь.

Мишка сильно отталкивается ногами, так что моя сторона качелей стукается об землю.

– Так что делать-то с этой олимпиадой? – спрашивает он.

Я стараюсь оттолкнуться еще сильнее.

– Придется идти.

– А может, скажем, что мы мужики и не собираемся с девчонками позориться?

Мысль богатая, но только если не знаешь Ольгу Павловну. Нет, она любой разумный довод так перевернет, что побежишь на олимпиаду впереди всех, радуясь, что жив остался. Я прямо слышу ее голос: «Прусаков, неужели ты считаешь труд позорным? Неужели думаешь, что женщины обязаны тебя всю жизнь кормить-поить да обстирывать? А если ты станешь космонавтом? Или летчиком? Или моряком? Думаешь, мама прилетит к тебе на орбиту заштопать носочки?»

– Не прокатит, – говорю я, и Мишка обреченно кивает.

От тяжелых раздумий мы почти перестаем раскачиваться, зеленая доска едва колеблется под нами.

– Ну ладно, сходим, если ей так надо. Пошьем там, как умеем.

– А мы никак не умеем.

– Ну и что? Последнее место кто-то должен занять, почему не мы?

Мишка фыркает. Он ненавидит проигрывать, а во мне нет спортивной злости. Тренер так и говорит: «Нет в тебе, Ларионов, спортивной злости». Мне просто нравится заниматься.

– Еще и неизвестно, кто там еще будет, – пытаюсь я утешить Мишку. – Может, они еще хуже нашего.

– А может, признаемся? Ну, поорет она на нас да и пошлет Бородянскую, у нее обезьянка третья по красоте.

– Потому что ей мама сшила. Мы не одни такие умные.

Ольга Павловна беспощадна к тому, что называет «плагиатом». Не дай бог заметит, что делать уроки помогали родители, тут хорошего не жди. Такую двойку выведет, что страшно смотреть, да еще и маму вызовет на беседу!

«Как ваши родители работают на своей работе, так и вы работаете учениками четвертого класса, – говорит Ольга Павловна. – И должны справляться со своей работой самостоятельно!»

Так что признаться, кто сшил нам обезьянок, не вариант, ни нам, ни Бородянской. Это сразу двойки и второй год, а с олимпиадой еще есть шанс.

Решаем идти, но что-то давит, какая-то тяжелая мысль не дает встать с качелей.

– Слушай, но нас же Ольга Павловна выбрала, – вздыхает Мишка, – типа, доверилась нам.

– Ага. Ну, на первое место она, конечно, не замахивается, но хоть пятое.

– А чего это пятое?

– А того, что она нас знает.

Мишка хмурится. Я знаю, что, когда он так сдвигает брови, это у него в голове зреет план. Часто эти планы заканчиваются разбитыми коленками и порванными куртками, но они всегда работают. Всегда.

– Надо идти к Наташке, – произносит он сквозь зубы, – пусть научит нас шить и всякое такое.

Мне не хочется соглашаться, но, кажется, это единственный выход. Больше обратиться не к кому.

Все началось три недели назад, когда мы стали проходить по труду мягкие игрушки.

Ольга Павловна показывала на уроке, как шить обезьянок, всякие стежки и еще какие-то штучки, но мы с Мишкой не вникали, дело-то женское. Играли себе спокойненько, а в конце урока она вдруг раз – и задала на дом каждому сшить по целой обезьяне.

Мы рванули к мамам, но помощи не дождались. Тетя Роза сказала, что на работе так много шьет разных кишок, что дома никакая сила не заставит ее взять иголку в руки, а моя достала нам старую шубу и пожелала успехов в труде.

Поскольку в запасе у нас было две недели, мы решили, что все успеем, и откладывали шитье до последнего. Моя мама распустила швы на шубе и отпорола подкладку, осталось только вырезать кусочки по лекалам, которые раздала Ольга Павловна, и сшить. И мы бы смогли это сделать, если бы слушали на уроке, а не резались в морской бой.

Сначала откладывали, потом забыли и спохватились в самый последний день. Мишкина мама была на сутках, и мы остались с проблемой один на один. Единственное, что нам удалось, – это вдеть нитку в иголку. Тут мы не оплошали, а через несколько секунд эта самая нитка предательски завязалась на несколько узелков, которые становились тем туже, чем больше мы старались их распутать. С кройкой тоже вышло не ахти. Как только мы начинали вырезать деталь, она тут же сваливалась с меха. Тогда Мишка предложил обрисовать контур. «Как в кино вокруг трупа», – сказал он зловещим голосом. Только ничего у нас не вышло, потому что ручка не хотела рисовать по изнанке шубы. Мы сообразили, что трупы обрисовывают вроде бы мелом, и я вспомнил, как сто лет назад прабабушка шила мне штаны из старых папиных брюк и тоже отмечала все маленьким шариком мела. Поискали. У тети Розы ничего похожего в хозяйстве не нашлось.

Мы подумали, не рвануть ли к прабабушке, как к единственному известному нам специалисту, но она жила далеко, одних нас не отпустили бы, а от такой ответственной задачи она могла сильно разволноваться и заболеть.

Ситуация казалась безвыходной, и мы вышли на балкон. Просто мой папа всегда выходит на балкон в критические минуты и через некоторое время возвращается если не спокойным, то с каким-нибудь конкретным предложением. Мы подумали, что нас тоже озарит, но нет. Мы стояли, смотрели на вечерний город и ругали Ольгу Павловну, как только могли. Досталось от нас и меху, и выкройкам, и шариковым ручкам, и обезьянам, и много чему еще.

– Да просто руки у вас растут не из того места, – вдруг услышали мы с соседнего балкона.

Когда я вижу Наташку, мне всегда становится жутковато и я стараюсь поскорее уйти. Правда, она редко выходит из дому. Наташа не может ходить сама и ездит в коляске. Лифт в Мишкином доме такой маленький, что коляска туда не влезает, и пандусов нет, поэтому папа выносит Наташу на руках, а тетя Роза спускает коляску. В общем, «целая войсковая операция». Поэтому Наташка учится дома, Ольга Павловна сама приходит к ней. В эти дни мы с Мишкой сидим у него тихо, как мышки, чтобы не попасться на глаза учительнице. Просто на всякий случай.

Наташа живет вдвоем с папой, мама у нее погибла в той же аварии, из-за которой она не может ходить. Папа у Наташи «хирург от бога», так все говорят, и раньше целыми сутками пропадал на работе, а теперь не может, потому что ухаживает за дочерью. Он все время хмурый и, когда мы с ним здороваемся, быстро отвечает и отводит взгляд. Наверное, ему неприятно, что мы здоровые, а Наташка – нет. Нам самим кажется, будто мы у нее что-то украли, поэтому мы не хотим с ней играть.

Иногда Наташиного папу вызывают в больницу. Когда такое плохое дело, что справится может только он. Тогда тетя Роза будит Мишку, целует и уходит ночевать к Наташе. Мишка понимает, что дело серьезное, речь идет о спасении жизни, а он – настоящий мужчина, но все-таки немножко боится, что мама когда-нибудь уйдет к Наташе и не вернется. Наташа – отличница, хорошая девочка и нуждается в заботе, а он кто? Троечник, хулиган, и, как говорят мои родители, гопник, так что не пропадет. На наш взгляд, выбор очевиден, но тетя Роза пока не уходит.

Один раз мы все-таки пошли в гости к Наташке, но ничего хорошего из этого не вышло. Мы с Мишкой сидели как две статуи, боялись шевельнуться. Нам казалось, что нельзя хвастаться перед ней, что мы можем ходить и все такое. Она пыталась поговорить с нами о книжках, но мы не увлекались чтением, да и вообще, она девчонка, мы парни – о чем разговаривать?

В общем, целый час просидели и еле дождались тетю Розу, чтобы уйти. Больше Наташка нас не приглашала, и Мишкина мама не говорила, что мы должны быть добрыми и проявлять участие. Наверное, мы Наташке не понравились.

Но в тот вечер она сидела на балконе и слушала наши отчаянные вопли. Когда она сказала про руки, мы развернулись и только в самый последний момент вспомнили, что слабых обижать нельзя.

– А… – начал Мишка по инерции и захлопнул рот.

Наташка улыбнулась и помахала нам.

– Не кручинься, старче, – сказала она сурово.

В общем, кончились переговоры тем, что мы бросили ей на балкон шубу и выкройку.

– Завтра утром заберете готовую продукцию, – пообещала Наташка.

Мы сначала не особенно ей поверили – как можно за один вечер сшить двух обезьян, а потом вспомнили, что ее комната полна мягких игрушек и всяких таких девчачьих штучек. Наверное, Наташка – ас шитья, да и выхода у нас особо не было.

Утром Мишка предъявил таких обезьян, что я аж покачнулся. Будто из магазина, только мех маминой шубы доказывал, что Наташка сама сшила их за один вечер. Она еще приделала обезьянам глаза из черных круглых пуговиц и рты из красной тряпочки. Эти рты очень здорово натягивались обезьянам на уши, придавая им загадочное выражение, и мы с Мишкой всю дорогу в школу ржали как ненормальные.

Ольга Павловна три раза переспросила, сами ли мы сделали этих обезьян, и все три раза мы кивнули, хоть это далось нам и непросто. Но перед уроком мы посовещались и решили, что Наташка – это почти что сами. Мы тоже совершим для нее что-нибудь хорошее, и совесть наша будет совсем чиста.

Ольга Павловна поставила нам по пятерке с плюсом, хотя нам вполне хватило бы и трояка, а вознаградить Наташку нам пока было нечем.

И вот теперь эта олимпиада!

Еще вопрос, захочет ли Наташка нас учить!

– Интересно, там будет только шитье? – спрашивает Мишка тоскливо.

Мы сидим у Наташки уже второй вечер подряд, и пока ничего не получается. Ни он, ни я не можем положить двух ровных стежков, не запутавшись в нитке. А Наташка как строгая учительница – понахваталась разных приемчиков у Ольги Павловны. Главное, в ее руках иголка так и порхает, и когда смотришь на нее, кажется, что нет ничего легче, чем шитье. Вроде плевое дело, каждый дурак сможет так, а я так еще лучше. Но стоит только самому взять иглу в руки – тут конец. Сразу будто деревянный.

– Ну это же не по шитью олимпиада, а по труду, – говорит Наташка, – значит, еще аппликация будет, и вышивание, и папье-маше.

Я вздыхаю, а Мишка, услышав про аппликацию, слегка приободряется. Когда он был маленький, то ходил с мамой на работу, помогал ей клеить истории болезни и так набил руку в этом деле, что стал буквально нарасхват. Стоило ему появиться в ординаторской, как доктора заваливали его кипами бумаг, и Мишка клеил с важным видом, а потом хвастался мне, что он «уникальный специалист». Я сильно завидовал.

В общем, он может не глядя сделать любую аппликацию, не то что я. Глядя на мои работы, Ольга Павловна говорит, что я приверженец абстрактного искусства.

Вот папье-маше мне нравилось, хорошо бы оно попалось на олимпиаде, а не это дурацкое шитье! Чувствуя, что готов швырнуть его в стенку, я медленно выдыхаю и озираюсь по сторонам. Сколько же Наташка всего сотворила! Вот вышитый букет цветов – нам с Мишкой над таким корпеть двадцать лет, и то ничего не получится. А вот медвежонок Тедди, тоже Наташка сама сделала. И абажур тоже сама… Вдруг мне становится так пусто, что даже больно. Последний раз я чувствовал такое, когда мы с папой смотрели научную программу, и там сказали, что через миллион лет земля остынет, а солнце взорвется (точно не помню, но тоска меня тогда охватила страшная). Вот и теперь. Я думаю, как бы я сидел дома совсем один, чем бы занимался. Выдержал бы? Наверное, нет.

– Наташ, – говорю я вдруг.

Она смотрит на меня, а я не знаю, что дальше.

Тут слышится лязг замков, и вскоре на пороге комнаты появляется Наташин папа. Он смотрит на нас, пока мы не соображаем встать и поздороваться.

– Привет, придурки, – отвечает папа дружелюбно, – ужинать будете?

Я наступаю Мишке на ногу и соглашаюсь. Папа зовет нас в кухню – помогать. Дома он совсем другой, веселый и растрепанный. Он называет Мишку «мелкий», а меня – «пухлый». Так и говорит:

– Давай, пухлый, чисть картошку!

Я пытаюсь возразить, что не пухлый, а мускулистый, папа фыркает: «Видали мы таких мускулистых», и я принимаюсь за работу. Мишке вообще не повезло – он режет лук и плачет.

Наташе досталось делать салат из помидоров. В маленькой кухне тесно, но мы друг другу не мешаем. Наташин папа жарит курицу и рассказывает, как в детстве мастерил лодки на резиновом ходу, и потом обязательно нас научит.

– А то что это вы девчачьим делом занялись?

Мы сообщаем, что нас выдвинули на олимпиаду по труду.

– А, ну тогда конечно, – кивает Наташин папа. – Раз школа доверила вам такую важную миссию, провалить ее нельзя. Давай, дочка, научи их как следует.

Наташа молча улыбается и показывает рукой «о’кей».

И снова мне становится не по себе. Если бы Наташа могла сама поехать на олимпиаду, то победила бы там всех, а ей приходится натаскивать двух придурков – мелкого и пухлого.

Когда все готово, Наташин папа берет в руки телефон, долго смотрит на него и откладывает, так и не позвонив.

– Давайте есть, – приглашает папа, и мне почему-то кажется, что ему стало грустно.

Мы ходим к Наташке три раза в неделю, когда у нас нет тренировок по айкидо. Нитки так и путаются, иголка вместо ткани колет прямиком в палец, но это не страшно. Страшно, что скоро олимпиада пройдет и уроки прекратятся. Наташин папа снова станет хмурым незнакомцем и не скажет мне: «Я бы на твоем месте на картофан не налегал», и мы с Мишкой будем знать, что Наташка сидит одна, шьет или читает.

Через неделю у нас начинает получаться. Сначала Мишка проложил ровный стежок, а вслед за ним и я. Наташка говорит, что мы «поймали движение» и дальше дело пойдет гораздо проще.

Потом к нам присоединяется тетя Роза. Теперь мы ужинаем впятером, и снова никому не тесно. Тетя Роза приносит пирожки, такие вкусные, что меня не останавливает даже строгий взгляд Наташиного папы: «Вижу-вижу, как ты мускулы наращиваешь».

После ужина мы идем гулять. Папа несет Наташу по лестнице на руках, я тащу коляску. Они провожают меня, а назад коляску затаскивает Мишка.

В один прекрасный день Мишка шепотом сообщает мне по секрету, что у его мамы с Наташиным папой, кажется, роман. Значит, в любую секунду Наташка может стать его сестрой, но теперь это его уже не так пугает. «Я понял, Наташка такая же, как мы, просто ей надо помогать», – вздыхает он, а я вдруг понимаю, что давно уже не боюсь Наташу. И думаю, хорошо бы тетя Роза поскорее поженилась, тогда я смогу навещать Наташку как сестру лучшего друга.

Еще неделя, и мы умеем шить! Не так, как наша учительница, но школу точно не опозорим. Только гордость наша быстро сдувается, и мы идем качаться на качелях.

– Что-то не то. – Мишка сидит и пружинит ногами, обхватив наши рюкзаки.

Я киваю. Не то.

– Надо признаться.

Я снова киваю. Мы возвращаемся в школу.

Ольга Павловна еще не ушла, она сидит в классе и проверяет тетради.

Сурово смотрит на нас поверх очков так, что мы почти готовы убежать. Если бы я был один, точно бы убежал, или, как говорит мой папа, ретировался.

– Это не мы сшили обезьян, – выпаливает Мишка.

– Но мы научились и теперь можем их сшить, – быстро добавляю я.

– Да неужели? – ахает Ольга Павловна.

– Да, это Наташа нам сшила. Но мы как узнали про олимпиаду, сразу пошли к ней учиться и теперь умеем так же.

– Почти так же, – вставляю я, – сильно почти.

– Что вы говорите! – Ольга Павловна качает головой и начинает протирать свои очки. – Вот уж никогда бы не подумала.

– Мы готовы ехать на олимпиаду, но это несправедливо, – продолжает Мишка, – Наташа должна сама участвовать. Мы все продумали. Моя мама с Ларионовым отнесут Наташу, я – коляску. Потом обратно. Ничего сложного. Зато она точно завоюет первый приз. Вы же видели, как она умеет.

Ольга Павловна все протирает и протирает очки, так что нам становится страшно. Сейчас наденет их, наставит нам двоек, и все. Второй год!

Нам очень страшно, а Ольга Павловна все медлит. Наконец водружает очки на нос и смотрит на нас очень странно. Раньше я у нее такого взгляда никогда не видел.

– Что же делать, ребятки? Нет никакой олимпиады.

– Как нет?

– Я ее выдумала в надежде, что у вас проснется совесть и вы признаетесь, что не сами сшили этих обезьян. Кто же знал, что вы догадаетесь пойти другим путем, чуть менее порядочным, но более, как бы это сказать, практичным… А вы уже Наташе что-то обещали?

Мы отрицательно качаем головами.

– Так что же делать? – хмурится Ольга Павловна. – Мы можем провести олимпиаду среди всех младших школьников, годится?

Я киваю, а Мишка вдруг отворачивается.

– Только это будет не по-настоящему, – буркает он себе под нос. – Все не по-настоящему, и олимпиада липовая, и на следующий день все пойдут в школу, а Наташа – нет. А она такая же, как мы, только ходить не может, и все.

– Что ты хочешь этим сказать, Прусаков?

– Что Наташа должна ходить в школу вместе с нами.

– Согласна с тобой, – кивает Ольга Павловна, – я сама давно этого хочу. И девочке полезно, и мне уже тяжело становится ее навещать. Только…

Она хочет что-то нам сказать, но вместо этого вдруг кладет руки нам на плечи и улыбается:

– Вот как мы поступим, ребята. Мы всем классом будем шить игрушки, а потом устроим ярмарку или даже аукцион для родителей.

– А если они не купят?

– Пусть только попробуют! – фыркает Ольга Павловна. – А на вырученные деньги мы устроим пандус, подъемник и все необходимое, чтобы Наташа могла посещать школу. Правда, нам всем придется для этого как следует постараться.

– Мы постараемся, – говорю я.

– А вдруг не получится? – Мишка заглядывает в глаза Ольге Павловне. – Вдруг деньги не соберем или директор не разрешит?

– А ты за других не думай, Прусаков. Просто делай, что можешь, и этого довольно. Научился шить – так шей.

И мы стали шить.

Неотложное состояние

Романов приехал в приемный покой, когда товарища уже увезли в операционную. Он понимал, что ничем не может помочь, но возвращаться домой и спокойно лечь спать казалось ему стыдно и неправильно. Дежурная сестра разрешила ему посидеть в пустом коридоре, в полумраке которого, казалось, притаились смерть и отчаяние.

Поежившись от внезапно нахлынувшей тоски, он нахмурился и сжал кулаки, думая, как бы уговорить судьбу оставить Лешку в живых.

Вдруг сестра, разговаривавшая по телефону, положила трубку и подошла к нему:

– Вы на машине?

– Да…

– А можете привезти нашего доктора из дома? Ее срочно требуют в операционную, а все «Скорые» на вызовах.

– Да, конечно! – Он вскочил, не дослушав.

Романов родился и вырос в этом городке, поэтому адрес нашел без труда. Остановившись у подъезда, он не глушил мотор и ждал.

Белая ночь была на исходе, и вдалеке за крышами уже показывался бледный краешек солнца. Возле подъезда на клумбе бестолково росли какие-то цветы, но разглядеть их Романову не удалось. Хлопнула дверь, и появилась невысокая женщина в спортивных брюках и футболке, с щеткой в спутанных волосах.

Не здороваясь, она села в машину и продолжила расчесываться.

Не тратя время на церемонии, Романов тронулся.

– Кто он вам? – спросила женщина хмуро.

– Друг детства.

– А! Что ж у вас такие друзья, ночью пьяные за руль садятся?

– Он трезвый был.

– Да? Ну все равно, спать надо по ночам, а не приключения искать. Тошнит уже от вашей удали!

– Послушайте, – не выдержал Романов, – зачем вы так? Я понимаю, три часа ночи, но все же…

Женщина презрительно фыркнула:

– Молодой человек, в радиусе ста километров я сейчас единственный специалист, который может спасти вашего друга. Поверьте, мне это обстоятельство нравится еще меньше, чем вам, но такова реальность. Поэтому просто закройте рот и быстрее везите меня в больницу.

Что ж, его, палубного летчика, не надо было два раза просить ехать быстрее.

Через несколько минут он затормозил у приемного, но не дождался похвалы своему водительскому мастерству. Пассажирка молча вышла из машины и быстро скрылась в дверях больницы.

Романов немножко полюбовался на восход, а потом вошел в знакомый коридор и занял свое место на скамеечке.

Дежурная сестра, миловидная женщина средних лет, проходя мимо, улыбнулась ему и сказала, мол, теперь, когда приехала Тамара Викторовна, точно все будет хорошо.

– Что-то Тамара Викторовна больно суровая у вас, – вздохнул Романов.

– Ну а как ты хотел, парень? Чтобы она вас, обормотов, каждую ночь почти с того света вытаскивала и еще в десны за это целовала? «Спасибо, – говорила бы, – ребята, что не даете отдыхать?»

Романов ничего не ответил, не в силах разобраться в собственных чувствах. Он так и не разглядел лица женщины, но решил, что она должна быть очень противной, но на душе стало гораздо спокойнее, когда он узнал, что Лехина жизнь теперь в руках этой мрачной бабы.

Чтобы немного отвлечься, Романов попытался читать книгу в телефоне, но буквы никак не складывались в слова. В полете он умел взять волнение под контроль, но сейчас была совсем другая ситуация. Романову казалось, если он станет психовать, переживать и тревожиться, то все обойдется, а если сразу начнет надеяться на лучшее, то лучшее как раз и не случится.

Они не виделись с Лешей двенадцать лет, с тех пор как закончили школу. Романов поступил в военное училище, а Леша остался работать на градообразующем предприятии и заочно выучился на инженера. Когда Романов приехал в отпуск, они с другом детства созвонились, договорились встретиться, и, видимо, его номер остался последним в Лешином телефоне, поэтому фельдшер «Скорой» набрал именно его.

Романов взял у отца машину и помчался в больницу. Сидя в приемном, он думал, что надо сообщить родным, но не знал, кому звонить. Его мама, болезненная женщина, ради которой Леша остался в городке, умерла несколько лет назад, с женой друг развелся, а кто у него сейчас, Романов не знал. «Ладно, – решил он, – будем надеяться, Леша скоро придет в себя и сам всех известит».

Время тянулось мучительно медленно, но все же прошел час, а потом и полтора. Устав сидеть, Романов прошелся по коридору, подошел к дежурной сестре и спросил, не надо ли съездить за лекарствами или куда-нибудь еще. Та покачала головой.

Наступало утро, и больница потихоньку оживлялась. Лампы дневного света включили во всю силу, мимо Романова стали ходить люди в медицинской одежде, и ему сделалось неловко за свое бестолковое сидение. Он вдруг сообразил, что операция длится уже почти три часа, и разволновался.

Тут появилась девушка, так экстравагантно одетая, что Романов невольно отвлекся от своих тревог.

Он неважно разбирался в моде, но тут, завороженно глядя на грубые черные готические ботинки, короткую юбку странного переливчатого цвета, открывающую длинные стройные ноги, сложную прическу с розовыми прядями и яркий макияж, вынужден был признать, что это все по отдельности, может быть, вульгарно и ужасно, но вместе создает цельный и весьма притягательный образ.

– На какой еще операции? – воскликнула девушка громко. – Она что, забыла, что выходит сегодня замуж?

Романов навострил уши.

– Нет, это ж ни фига себе поворот! – продолжала девушка. – Прихожу утром ее причесать, так дома никого! Я бегом на работу, и пожалуйста, подтверждаются мои худшие опасения! Что, нельзя было хоть в ночь накануне свадьбы не дергать человека?

– Мы честно всем звонили, но только Тамара Викторовна взяла трубку, – сказала сестра.

– Ну и что теперь делать? Регистрация в одиннадцать!

– Так еще времени полно…

– В Питере!

– Я отвезу, – вмешался Романов. – Сейчас половина восьмого, должны успеть.

Смерив его острым взглядом, девушка накинула халат и побежала успокоить доктора-невесту, что все продумано и решено, чтобы она спокойно заканчивала операцию.

– Это наш лучший терапевт, – улыбнулась медсестра в ответ на вопросительный взгляд Романова.

Прошло еще не меньше сорока минут, прежде чем девушка появилась в коридоре вместе с Тамарой Викторовной. За это время Романов успел испереживаться не только за друга, но и за хирурга, который теперь опоздает на собственную свадьбу. Он не мог уже сидеть спокойно, мерил шагами коридор, прокладывал в голове наиболее удобный маршрут и мысленно проводил ревизию своего транспортного средства. Слава богу, вчера съездил на заправку, как знал прямо.

Молодые женщины неслись почти бегом, но, увидав Романова, Тамара Викторовна притормозила.

– За мной, – крикнул ей Романов и побежал на улицу, – все расскажете по дороге, время дорого.

– Домой сначала, – экстравагантная девушка прыгнула на переднее сиденье, – не в трениках же ей замуж выходить.

– Все нормально с вашим другом, тьфу-тьфу, – сказала Тамара совсем другим, теплым голосом. – Денек побудет в реанимации, а завтра сможете уже навестить его.

– Спасибо…

Не успел Романов затормозить, как девушки выскочили из машины и скрылись в подъезде. Немножко зная женскую натуру, Романов решил, что успеет вздремнуть, но то ли бессонная ночь дала о себе знать и он уснул мгновенно, то ли девушки оказались собранными и стремительными, только не успел он закрыть глаза, как сразу очнулся от стука входной двери.

Тамара Викторовна бежала, высоко подобрав подол свадебного платья, в туфлях на немыслимо высоком каблуке, а следом за ней, топая своими гриндерсами и высоко вскидывая тощие коленки, неслась лучший терапевт города.

Как только они залезли в машину, Романов тронулся.

– Паспорт не забыли? – строго спросил он и вырулил на трассу.

На часы он не смотрел принципиально. Все делается максимально быстро и так, и незачем себя изводить мыслью, что время уходит.

Девчонки завозились сзади, терапевт наводила на невесте красоту, и Романов не удержался, кинул взгляд в зеркало заднего вида так, чтобы увидеть лицо Тамары. Во всей ночной суматохе он так и не успел ее разглядеть.

Спасительница Лехи оказалась совсем молодой женщиной, наверное, его ровесницей или даже моложе, с лучистыми, почти прозрачными серыми глазами в обрамлении густых черных ресниц. «Ого!» – подумал Романов с завистью к жениху.

– Должны успеть, – сказал он как мог убедительно и пошел на обгон.

– Ну вы все же это… Помните, что мы торопимся в загс, а не на кладбище, – фыркнула терапевт немного неразборчиво, потому что держала зубами шпильки.

– Спокойно!

Вскоре стало ясно, что они все же опоздают.

Романов вздохнул, почему-то чувствуя себя кругом виноватым. Он сам еще никогда не женился, но надеялся, что в этом деле тоже царит непунктуальность и задержка в полчаса не станет критической, а может быть, еще и ждать придется.

– Много народу вы пригласили? – спросил он.

– Нет, церемония скромная, слава богу. Родители жениха, пара его друзей, Наташа, вот и все. Вас тоже приглашаю.

– Спасибо. А почему скромная?

– Ну не знаю… – вздохнула Тамара, а Наташа довольно резко прикрикнула, чтобы Романов следил за дорогой, не отвлекаясь на всякие подробности, и тут же сама и выболтала ему, что подруга встречалась со своим женихом целых три года, прежде чем он созрел для предложения, и что семейка там в принципе хорошая, но слишком уж практичная, а Тамарка просто молодой врач, поэтому денег хватило только на кольца да на платье, а пьянки и свадебные путешествия нормальным людям ни к чему.

– Так и надо, – сказал Романов, не потому, что действительно так думал, а просто поддержать Тамару.

Пока они проталкивались через небольшой заторчик, Наташа успела причесать и накрасить подругу.

Пользуясь короткой остановкой, Романов обернулся на секунду: Тамара выглядела такой обворожительной, что у него захватило дух, и он не сразу вспомнил, куда торопится.

Улыбнувшись ему, Тамара взяла телефон, чтобы предупредить жениха об опоздании:

– Да, дорогой, я еду… – говорила она спокойно, но хмурилась, – попробуй уговорить регистратора перенести на час… Послушай, но что мне было делать? Можно подумать, я хотела прямо идти на эту операцию… Да, специально столкнула две машины, чтобы опоздать в загс… Ну форс-мажор, что ты хочешь… Да, ты прав, не нужно было вообще брать трубку, но лучше опоздать на полчаса, чем себя грызть, что не взяла ее и человек помер. Ладно, не злись…

Кажется, в ответ Тамара не услышала ничего ободряющего, потому что отложила телефон с тяжелым вздохом.

– Ничего, я договорюсь, – пообещал Романов, – тетки меня обычно любят.

Наконец он затормозил у дверей загса, несколько более резко, чем требовалось, чтобы показать, как они торопились.

От стоящей возле дверей небольшой группки людей веяло холодом, и Романову захотелось заслонить Тамару от их высокомерных взглядов, пронизывающих, как лучи смерти.

– Тамара, что ты себе позволяешь? – спросила, выступив вперед, мощная матрона с бетонной от лака прической. Легкий шелковый костюм сидел на ней, как броня.

– Это я виноват! – вскричал Романов. – И сейчас же все исправлю! Буквально две минуты, и все будет!

Он бросился внутрь и довольно быстро нашел сотрудницу, которая должна была проводить бракосочетание, и сбивчиво объяснил причину опоздания.

Сотрудница, маленькая черноволосая женщина, поджала губы:

– Хорошо, но что я могу сделать? Вы пропустили назначенное время.

– Так я ж и объясняю, – стал горячиться Романов, – что пропустили не просто так, а по уважительной причине!

– Да? А может, вы все придумали?

– Слушайте, давайте позвоним в больницу, и там подтвердят мои слова! Невеста же доктор, давайте сделаем для нее исключение!

– Она доктор, а я ведущий специалист загса, и я свою работу выполняю! Не мешайте, молодой человек, у меня сейчас регистрация пары, которая соизволила прийти в назначенное время.

– Но послушайте!!! – взревел Романов. – Она тоже могла сегодня ночью сказать «нет», и что? Приехала бы вовремя, но человек бы умер!

– Кто вам что по ночам говорит, это ваше личное дело. Все, идите, не заставляйте меня охрану вызывать.

В отчаянии он выбежал на улицу, лихорадочно думая, что можно предпринять. Позвонить отцу, чтобы быстренько договорился в местном загсе, и рвануть туда? Четверых он возьмет на борт, а остальным закажет такси…

На улице не оказалось никого, кроме Тамары и Наташи. Девушки сидели на низкой скамейке.

– А все, уже не надо, – сказала Тамара скучным голосом, – спасибо вам за все.

– Жених свалил, – ответила Наташа на его изумленный взгляд, – сказал, что так даже лучше. Что женщина, опоздавшая на собственную свадьбу ради какой-то вонючей операции, никогда не сможет стать хорошей женой. Раз так любит работать, пусть Гиппократу дает!

– Господи, простите ради бога! – с болью воскликнул Романов.

– Наоборот, – усмехнулась Тамара, – так действительно лучше.

– И что будем делать?

– Домой поедем, что ж еще?

Романов огляделся. Нельзя просто взять и отвезти домой брошенную по твоей вине невесту. Надо что-то сделать. Тут он заметил, что на крыльцо вышла статная дама и машет ему рукой.

– Молодой человек, – сказала дама царственным тоном, когда он подошел, – я слышала ваш разговор.

Он хотел сказать, что вопрос разрешился самым прискорбным образом, но дама жестом заставила его замолчать.

– Врач – святая профессия, – неторопливо продолжала она, – и мы должны делать для этих подвижников все, что возможно. Так что я вас зарегистрирую.

И тут Романов понял, что ему необходимо сейчас сделать.

Он бесцеремонно взял женщину за локоть:

– Слушайте, тут вообще такая ситуация…

Через час молодожены и Наташа сели в машину.

– Здорово, что так получилось, – сказал Романов, – сейчас позвоню родителям, они будут в восторге.

– А они не обидятся, что так внезапно? – спросила Тамара.

– Слушай, ты хирург, я – летчик, папа – спасатель, а мама – следователь. Если бы мы заранее назначили дату, кого-нибудь из нас обязательно вызвали бы на службу в этот день.

– Логично.

Романов вел машину не спеша, наслаждаясь новым статусом женатого человека и поглядывая на новенькое обручальное кольцо. К счастью, ювелирный магазин располагался в соседнем доме, и они успели туда сбегать, пока в загсе готовили бумаги.

Тамара с Наташей притихли на заднем сиденье, разглядывая фотографии скромнейшей из всех церемоний, которые подружка невесты сделала на свой айфон.

Романов был счастлив и спокоен. Только что Тамара позвонила в больницу, и ей сказали, что Леша в полном сознании и прекрасно себя чувствует. За родителей Романов тоже не волновался – они познакомились в трамвае и, выйдя из него, сразу понесли заявление в загс. «Говорят, надо узнать человека, прежде чем жениться, – ворчал отец. – Господи, какая чушь! Если ты влюблен, то объективно судить о человеке невозможно, а если не влюблен, то и судить нечего. А вот ты когда ничего не знаешь, но абсолютно уверен, это как раз то самое состояние!»

– Ты же совсем меня не знаешь, вдруг я окажусь жуткой стервой? – спросила Тамара, и Романов почему-то не удивился, что она так попала в его мысли.

– Что ж, легкой жизни я никогда не искал и от трудностей не бегал, – улыбнулся он.

Content

Мария Владимировна Воронова
Врачебная ошибка

Врачебная ошибка

Николай Иванович

Происки счастья

Сократите меня, Владимир Семенович!

Осталось поделить кота

Обезьянки

Неотложное состояние